Мушкетёр 2

Глава 1

Де Брэ и Жан выехали из лагеря остатков старого обоза Ли Шаня утром, совсем рано. Жан сходил за своей лошадью, оставленной им вчера с вещами на стоянке соседнего обоза -- тамошние конюхи обиходили лошадку за обычную плату. Да и в чужих вещах рыться было не принято: приняли вьюки на хранение, в снятую пустую телегу, ничего не пропало.

Уезжающих провожал Тохтар, с которым де Брэ договорился: если он не вернётся до вечера, десятник захватит с собою оставшихся трёх лошадок ментата и его вещи во вьюках, на лошадях, -- ментат выплатил ойратам премию за уход, те охотно сами загрузят готовые вьюки на лошадок. Если же де Брэ не вернётся и к утру, на стоянку уже нового обоза Ли Шаня, уходящего домой, на восток, Тохтар примет лошадок и вещи де Брэ в собственность. Как подарок.

-- Лучше вернись и владей своими вещами сам! -- пожелал десятник ментату.

-- Постараюсь, -- пообещал ментат, и они с Жаном уехали.

Тохтар проводил странного молодого человека долгим взглядом, мысленно желая ему удачи и успеха, в чём бы ни состоял его план. За короткое время, проведённое рядом с де Брэ, монгол так много узнал и сумел нового, и, что ни говори, столь полезного, как это не происходило с отрочества, когда он жадно учился трудной науке степной жизни у деда, -- просто чтобы пережить детство и остаться живым дальше. Новые знания и навыки давали Тохтару немыслимые ранее возможности. Создавали развилку его дальнейшей жизни -- на что их использовать: лезть во власть над другими людьми или просто жить счастливо самому. Собственно, развилка эта была теоретической: Тохтара не манила власть над другими, ему хотелось обычной, счастливой жизни. Когда де Брэ это понял, он и наделил своего охранника-конвоира своими дарами, потому что не слишком верил, что без них счастье десятника обозной охраны продлится сколь-нибудь долго, если вообще успеет наступить.

Вот купца Ли Шаня ментат наделил только молодостью и здоровьем. Потому что не был уверен, как использует купец даже единственную возможность слышать чужие мысли во время заключения своих сделок: только ли избежит чужого обмана, или захочет использовать свои знания "по максимуму", чтобы "выжать досуха" своих контрагентов? Люди не идиоты. И для Ли Шаня это быстро и плохо закончится: вместо контрагентов, иногда проигрывающих, немного, иногда выигрывающих, немного, купца вскоре начнут окружать только всегда крупно ему проигрывающие, то есть, его враги. В окружении врагов нельзя жить счастливо. Хуже того, не получится жить долго. А де Брэ не хотел Ли Шаню зла, не для ранней глупой смерти (от того же яда) возвращал ему здоровье и молодость.

Дар ментата красавице Сан Лю был для неё возможностью "уйти из профессии": за время путешествия на родину превратиться из "женщины для утех" во врача. Пусть, поначалу, не слишком умелого, способного не лечить других, а немного подлечивать. Вот только другие доктора часто не способны были и на это, несмотря на дипломы и дутую популярность. Дальше всё зависело от самой Сан Лю: захочет учиться, разбираться глубже и в устройствах человеков, и в том, как они живут изнутри своих организмов, -- будет быстро развиваться как врач, имея возможность, фактически, видеть невидимое другим, убирать ненужное, добавлять нужное, без вскрытий и анализов. В любом случае, без куска хлеба не останется. И стыдиться этого хлеба ей не придётся. Наоборот, это будет хлеб куда более достойный, чем у многих прочих людей: хлеб Спасителя.

Дары ментата были даны, исходя из внутренней сути одариваемых: ментат не хотел горя и смерти хорошим людям, которым пытался помочь. Он хотел, чтобы им жилось лучше, чем прежде, до получения даров.

* * *

После въезда в Лимож их вёл Жан -- он вывел пару ментатов "на задний двор" монастыря, где свила своё логово Тайная Стража. Но когда Жан попытался направиться к известной (как он ошибочно считал) только ему "дырке в заборе", де Брэ остановил его:

-- Стоп! -- сказал он Жану на втором (скрытом) уровне сознания: теперь де Брэ им тоже обзавелся. -- Нас там ждут. Много людей. Все с ментальной защитой. Десятка три. Я пока взломать их защиту не могу. Похоже, накрылась наша зачистка, даже не начавшись...

-- Это я виноват, -- сокрушенно сказал Жан. -- Вот я идиот, не подумал: я же отправил с голубиной почтой брату Флориану извещение, что привезу тебя! Они нас и ждут. Только не припомню, чтобы нового одарённого встречал спецназ Тайной Стражи. Это отборные волки, матёрые. Если вцепятся, не выпустят.

-- Тихо уходим, -- сказал де Брэ. -- Только сначала я тебя кое-чему научу, чтобы обойтись, случись что, без пошлого звона шпаг, рукоприкладства и громкого мата, а можно было избавиться от супостата тихо, по-ментатски. Чтобы от врага только деньги и оружие остались. Деньги нам и самим пригодятся, а вот оружие, если нам не пригодится, здесь на улицах и так долго не пролежит -- подберут добрые люди. В общем-то, уже всё, вроде бы, записалось, пока я тут мысью (*) по древу растекался. Я тебе скрипт записал на второй уровень памяти. Есть у тебя редкое слово, на которое пуск скрипта можно повесить, не сказав его случайно?

-- Сен-Гу, -- ответил Жан. -- Деревня в горах. Там меня тяжело ранили в первый раз.

-- Привязал, -- сообщил де Брэ. -- Давай попробуем в деле. Да и уйти нам проще будет, если у этих суматоха начнется и станет им не до нас. А метод простой: есть у тебя среди обитателей монастыря, особенно любимый персонаж? Из тех, что сдохнуть должен был ещё позавчера, но Господь попустил, и он всё ещё незаслуженно дышит. По явной ошибке Творца.

-- Брат Аристарх, -- без промедления ответил Жан. -- Он в моём списке первый, на пять строчек выше брата Флориана. Нелюдь конченная. Когда других мучает, от наслаждения по нескольку раз, как от любви, кончает: впереди на рясе всегда после пыток пятно мокрое, ниже пояса. Особенно любит истязать детей, чем младше, тем для него слаще.

-- Есть он здесь и сейчас? -- поинтересовался де Брэ.

-- Да, вон он, за кустами прячется, рядом с командиром спецназовцев, де Фуа.

-- Сосредоточься на нем и скажи ключевое слово, -- предложил де Брэ.

Как только Жан это сделал, всё внутри монастырского двора вдруг ожило: сидевшие в засаде бросились врассыпную, в разные стороны, не скрываясь, как тараканы.

-- А теперь уходим отсюда, -- сказал де Брэ. -- Аккуратно, но как можно быстрее.

Что они и сделали. К счастью за ними никто не увязался и оба благополучно оказались за городскими воротами спустя полчаса. Здесь до стоянки старого обоза купца Ли Шаня было довольно далеко -- ворота были другими: возвращаться через те же самые, где зашли в город, де Брэ посчитал за ненужный риск.

Они неторопливо доехали до "платной парковки": коновязи, где за два денье можно было оставить на сутки лошадь, ещё за денье -- отдать на хранение лошадиные вьюки, а за три денье -- лошадь накормят овсом, вычистят и выгуляют. Заведовали "парковкой" бандитского вида личности, среди которых де Брэ внезапно увидел одного из парней-вышибал, доехавших с обозом де Брэ из своей деревни до Лиможа. Заглянув ему в голову, ментат понял, что парни сюда и ехали, к вызвавшему их родственнику, расширявшему дело, а "бандиты" действительно просто "гардеробщики" для коняшек, держащие попутно и "камеру хранения" с "конским сервисом".

Весело улыбнувшись узнавшему его бывшему возчику, и получив широкую улыбку в ответ, Жан сдал Премьера на сутки, оплатив кормёжку овсом, а из своих вьюков вынул тубус с письмом отца и второй, с письменными принадлежностями, сдав остальное в "камеру храния": череду телег, разгороженных на клетушки, под водонепроницаемым навесом. Отдав 6 денье, получил два медных жетона (на груз и на лошадь), подождал, пока рядом закончит "оформление" своей лошадки и тюков Жан (тот вынул из тюка запасную одежду и взял с собой).

Де Брэ и Жан неторопливо прошли в высокий, двухэтажный деревянный павильон напротив "лошадиной парковки" -- оба нуждались в еде и отдыхе, собираясь поесть, а потом выспаться в павильоне после бессонной ночи, где трактир на первом этаже был совмещён с гостиничными номерами на втором, снимаемыми и в почасовом режиме, что устраивало клиентов с девицами (левая половина этажа), и посуточно -- чтобы просто поспать (правая половина этажа).

Свернул сюда де Брэ не случайно: просканировал народ в трактире и сверху, убедился, что к заведению претензий нет -- кормили вкусно и недорого, всё было прямо с рынка, свежее, а охи-ахи девиц пониженной социальной ответственности из левой половины гостиницы не беспокоили через лестничный пролёт тех, что спокойно отсыпался на правой половине этажа.

Поели быстро и молча: к обоим пришёл "откат" от адреналина после утреннего облома с "зачисткой", когда оба могли погибнуть, -- никакой ментат не остановит никакими скриптами свинцовую пулю из мушкета, прилетевшую ему в лоб. Говорить не хотелось, тем более, что жаркое было хорошо пропечено, из свежего мяса, горячий хлеб был необыкновенно мягок, душист и вкусен, а вино -- приятное и не разбавленное. Оба занялись едой. Еда не обманула ожиданий. Потом поднялись на второй этаж и сняли себе двухместный номер на сутки в "спальной" части гостиницы, справа.

Жан, оказавшись в номере, быстро переоделся, и сходил вниз, отнёс свою грязную одежду прачкам, работавшим на первом этаже. Пока Жан сдавал вещи в стирку, де Брэ выполнил дезинсекцию насекомых во всей гостинице: их номер был у лестничного пролёта, так что ментату щедро "притекало" из левой половины полезное от тамошней бурной ментально-эмоциональной активности, и экономить силы было совершенно ни к чему. Заодно, быстро "набравшись", де Брэ вернул часть полученной энергии её "первоисточникам" в виде полной "лечебной волны" на левую половину этажа. Ментату показалось, что на мгновение там раздалось дружное: "Ааах!" -- и всё затихло, но потом поток энергии хлынул с удвоенной силой. Хмыкнув, ментат одарил неожиданным лечением и правую половину гостиницы. После чего, по заветам Жана, аккуратно подчистил следы своего ментального фона. Типа, оно само так получилось. А-но-ма-ли-я. Бывает.

После возвращения Жана, заперев дверь, оба улеглись на соседних кроватях, закрыли глаза и мгновенно уснули.

Когда де Брэ проснулся, проспав четыре отведённых себе часа, Жан ещё спал: похоже, и освобождение из рабства Тайной Стражи, и утренние "приключения", и почти бессонные предшествующие сутки погони, здорово вымотали его организм. Пока Жан спал, де Брэ, пользуясь моментом, поработал с его организмом, рассудив, что иммунитет от чумы, холеры и сифилиса, в любом случае, не будет лишним. А возможностью записать без помех в долговременную память Жана передаваемые ему де Брэ ментальные скрипты пренебрегать не следует. Де Брэ и не пренебрёг.

Спустя час, Жан проснулся. Сначала он с недоумением смотрел на де Брэ, очевидно, не понимая, кого и где видит. Но потом сразу (ментально, на всё том же "скрытом" уровне сознания) задал вопрос, похоже, "застрявший" у него на языке с утра:

-- Что это было там, в монастырском саду? Почему брат Аристарх исчез? Что с ним случилось?

-- Готов ли ты слушать длинную и нудную лекцию? -- тоже ментально поинтересовался де Брэ.

-- Охотно, если она ответит на вопросы, -- сказал бывший следователь Тайной Стражи. -- А вопросов у меня много!

-- Тогда слушай, -- сказал де Брэ. -- Не стесняйся перебивать и спрашивать, если непонятно, сразу: вещи я буду рассказывать совсем непривычные для нынешних времён и наук. Ты потом, когда поймёшь основы, сам убедишься, что так оно и есть в реальности. А пока что просто прими на веру: смысла тебя обманывать мне никакого нет. Если я что-то не скажу, так это потому, что нельзя уместить курс университета в недолгий разговор. Так что это -- лишь азы!

И де Брэ стал рассказывать про основы ментальной биомеханики и физиологии. Про память кратковременную и долговременную. Про то, что часть ментального кода есть у человека от рождения, как часть головного мозга (постоянная память). Пусть и с блокированным "внешним доступом" к этим возможностям, но у многих, почти у каждого, есть ментальная связь, самодиагностика и регенерация тканей, органов и частей тела. Поэтому, например, можно "разбудить" ментата, записав ему во временную память коротенький ментальный скрипт и запустив его однократно. Особенно, если собственный уровень ментальной активности мозга у такого "спящего" ментата высок и новые связи он способен формировать достаточно быстро, пока скрипт работает.

Ментальный скрипт построит в мозге цепочку активизации к заблокированной части "постоянной памяти", где записаны от рождения ментальные алгоритмы связи, специфические для данного мозга по устройству (мозг у всех разный), но одинаковые для всех людей по принципу действия и конечным результатам: с поправкой на "мощность" -- у кого-то всё будет слабенько, едва слышно, если голову держать вблизи чужой головы, а у кого-то будет работать на сотни и тысячи метров. Есть мастера, для которых расстояний вообще не существует, как для учителя Фёдора, но сам де Брэ пока от возможностей учителя далёк.

Активация ментальной связи, обычно, автоматически "вешается" скриптом на желание слышать, что кто-то думает. Очень сильное желание, при почти готовой цепочке активации (повезло от рождения), приводит к самопроизвольной активации этой цепочки, как случилось у Жана, и тогда ментат "просыпается". Но и "крепко спящего" скрипт "разбудит" практически всегда, принудительно выстроив в голове связи, которых ранее не было.

Так что и полноценно слышать друг друга, и лечить самого себя, люди могут сами, -- стоит их "разбудить".

То, что лежит в мозгах от рождения, называется ментальным кодом. Его можно, зная как, читать. Но, что интереснее, его можно и записать: как в свою память, так и в чужую. Приём и передача ментального кода -- основа деятельности "настоящих" ментатов. То, что отличает их даже от "проснувшихся", не все из которых умеют это делать.

Главная проблема здесь в том, что нет двух людей с совпадающей механикой работы долговременной памяти: эти механизмы формируются в результате личного развития, и у всех людей -- совершенно разные. Поэтому ничего нельзя "записать" сразу в долговременную память -- это может разрушить личность "принимающего" запись: он, например, забудет как ходить, или как разговаривать.

Безопасный способ записи в память -- через память кратковременную: её механизм обмена очень схож у всех людей, а небольшие дефекты и "промахи" записи, связанные с индивидуальными отличиями от общих правил, человека не искалечат, -- он лишь забудет, например, что делал с утра сегодня. Или вчера. Неприятно, но не фатально.

Поэтому ментаты пишут всё сначала в кратковременную память реципиента. В так называемые, буферные зоны. Ограниченные по объёму, но достаточно большие, чтобы не превращать передачу и приём в обмен одиночными сигналами, обмениваясь приличными блоками данных разом.

Кроме буферных зон, в кратковременной памяти есть область "адресных регистров", определяющих, откуда прочитаны данные, или куда их нужно записать. Структура области "адресных регистров" у людей почти всегда одинакова. Поэтому, чтобы записать что-то в долговременную память, пишем в "регистр" "адрес" буфера временной памяти, откуда нужно взять данные, и, в другой "регистр", "адрес" границы завершения данных, а затем активируем запись, установив состояние ещё одного "регистра" временной памяти -- "триггера записи". Мозг начнёт сам переносить из временной памяти и размещать в постоянной (личной для каждого, уникальной по структуре) памяти содержимое заданного временного буфера. По завершении записи, в "регистре" с бывшим "адресом" начала данных во временной памяти, появится другое содержимое -- "длинный" идентификатор начала данных уже в постоянной памяти.

Если такой идентификатор "привязать" (в постоянной памяти) к какому-то слову, которое человек ассоциирует с сохраненными данными, то произнесение этого слова вновь восстановит в "регистре" адрес ранее записанных данных в долговременной памяти. Теперь, если активировать не "триггер записи", а другой "регистр" временной памяти, называемый "триггер запуска", по адресу из "регистра адреса" будет "передано управление". И если там действительно находится правильный ментальный код, он будет выполнен точно так же, как "врождённый" ментальный код (записанный в постоянную память от рождения).

Это и есть механика ментального воздействия: запись ментального кода в свою и чужую память и его активация по месту записи там.

Чем больше кодовых скриптов различного назначения и содержания имеет ментат в своей памяти для передачи в память другим и активации в памяти у себя самого или других, тем он сильнее.

Вот только не всякий код бывает одинаково полезен. Код, что по ключевому слову "Сен-Гу" передал брату Аристарху во временную память и запустил на исполнение в его голове Жан, -- это программа-эксплойт: биологический приказ всем клеткам организма одновременно перейти в состояние смеси двух кислот: серной и азотной. Поэтому брат Аристарх просто стал кислотой и пролился кислотной лужей на землю, испепелив свою одежду.

(*) Мысь (старославянское) -- белка.

Глава 2

-- И так можно любого превратить в кислоту? -- поразился Жан.

-- Да, -- подтвердил де Брэ. -- Но только при условии, что ты сможешь записать эксплойт в чужую память и запустить его там. Если у человека стоит ментальная защита, сделать это не получится, пока ты не сможешь защиту преодолеть. Поэтому связываться со спецназом, имевшим неизвестную мне ментальную защиту, я утром и не стал, а мы, откровенно говоря, просто убежали, воспользовавшись тем, что у брата Аристарха не было ментальной защиты. Кстати, и у меня стоит теперь ментальная защита. Моя собственная. Так что мне в голову никто ничего здесь не запишет.

-- Вообще-то, и у Аристарха защита была, -- сказал Жан. -- Но я давно разобрался, как она устроена. И теперь умею читать ментальные потоки всех монахов из этой обители. Ну и, получается, писать в их головы -- тоже. Беда в том, что у спецназа Тайной Стражи защита другая, гораздо более сильная. Я с нею справиться так и не сумел, хотя и пытался.

-- Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики (*), -- в задумчивости повторил фразу своего учителя де Брэ. -- Ой, -- спохватился он, глядя на округлившиеся глаза Жана, -- выброси это из головы! Это просто идиома, призказка, означающая, что мы с тобою вместе обязательно все эти шифры взломаем, и скоро, но потом. А сейчас у нас есть более важные дела: пока ты спал я записал тебе в долговременную память несколько полезных скриптов. В частности, скрипт пробуждения ментата в другом человеке. Если бы здесь такой знали, то вся верхушка здешнего общества состояла бы из ментатов. Однако это не так: ментаты здесь, фактически, рабы, которых держит на болезни-"поводке" Тайная Стража. И, как я понял, ментатов немного, появляются редко. Поэтому ты и рванул по моим следам -- добывать нового редкого раба. Иначе вы бы их сами штамповали столько, сколько нужно, и из тех, из кого требуется.

-- Всё так, -- подтвердил Жан. -- И что, я теперь могу из любого человека сделать ментата?

-- Почти из любого, -- подтвердил де Брэ. -- Если у человека, из-за генетической поломки или травмы, не уничтожен в мозге "встроенный узел ментальной связи". Можно и такого тоже сделать ментатом, но это уже другой уровень: регенерация и реконструкция мозга, генетическая реабилитация, в общем, не грузись, -- это пока не наша с тобою тема: знать тебе нужно слишком много, чтобы в этом разобраться и научиться пользоваться.

-- Университет закончить? -- с горечью спросил Жан. -- Я бы и закончил. Но брат Флориан был против. Сказал: работать надо. А университет -- это никчемное баловство.

-- Не огорчайся, какие твои годы? Закончишь ещё, -- утешил де Брэ несостоявшегося студента. -- Правда, я говорил не о здешнем университете. Здесь такие появятся лет через 500.

Но Жан, почему-то не утешился, а вновь посмотрел на де Брэ круглыми от изумления глазами.

-- Ладно, -- свернул тему ментат. -- Довольно риторики! Давай-ка делом займёмся. Я буду тебе описывать записанные скрипты и объяснять, что они делают, а ты -- придумывать редкое слово для их активации. Потом мы тебе его запишем. А как весь десяток скриптов "привяжем" у тебя на "пусковые" слова, займёмся взломом ментальных защит: ты расскажешь, как сломал защиту монахов, а я поищу универсальные методы взлома, разберу парочку и добавлю их тебе -- чтобы и на спецназ Тайной Стражи у тебя нашлась управа, случись с ними столкнуться на кривой дорожке.

И ментат с бывшим следователем принялись работать вместе по намеченному плану.

* * *

Брат Флориан был взбешён.

Операция, которую он, с большими усилиями, "тащил" последние две недели, провалилась. Хуже того: исчез лучший следователь подначального ему подразделения Тайной Стражи, шевалье д'Эрмон. Вероятно, Жан погиб: ментальный поиск не приносил результатов. А утром был демонстративно и публично уничтожен самый опытный палач подразделения, брат Аристарх, в лапах которого мечтали о смерти все, даже мёртвые. Само имя которого принуждало к послушанию непокорных, усмиряло буйных и утишало склочных. Да, брат Аристарх не был милосерден, как велел устав ордена. Но он был эффективен, выполняя ту часть требуемого, которая, будучи выполнена, позволяла брату Флориану оставлять роль милосердия, понимания и добра себе. Теперь у брата Флориана не было его привычного пугала (инструмента страха) и лучшего следователя (инструмента знания). А ведь без этих двух инструментов начинал бледнеть и уменьшаться самый главный инструмент -- инструмент незримой, но абсолютной власти. Сам брат Флориан.

И это понимал не только глава отделения Тайной Стражи, но и все окружающие. Когда, проводив безуспешно прождавший в засаде всю ночь спецназ, и его командира, маркиза де Фуа, брат Флориан возвращался к себе, в келью, мимо прошел настоятель монастыря, гвардиан Ангелус, и не стал здороваться с братом Флорианом, -- вроде как спешил по важным делам, да не заметил скромного брата, слившегося с каменной стеной коридора.

Это был знак. Не звонок. Грохот монастырского колокола. Незримая власть, не подкреплённая формальными должностями и званиями, остаётся властью ровно до момента, пока она знает и может. А брат Флориан отныне и знал, и мог на порядок меньше прежнего.

Да, можно было заменить брата Аристарха на его подручного, брата Варсонофия. Но у брата Варсонофия не было той ужасающей славы, которой обладал погибший мастер пыточного дела. А когда такая слава появится (и появится ли вообще?) было под вопросом. Если и появится, то явно не сегодня и не завтра, что бы ни творил с пытуемыми прямо сейчас брат Варсонофий.

Да, можно было заменить шевалье д'Эрмона парой других следователей. Но равных ему не было, а его заместители были ленивы и нелюбопытны, работали из принуждённой необходимости, без инициативы и постоянного приложения недюжинного ума. Вдобавок, не умели и десятой части того, что с лёгкостью, казалось, без усилий, делал Жан. Подслушать чьи-то мысли и написать отчёт об услышанном заместители могли. А вот разыскать другого Одарённого, если таковой вдруг появится, захватить и доставить к брату Флориану, -- исключено. Монах, лишь потеряв Жана, вдруг осознал, какую же невероятную по объёму и сложности часть работы тот выполнял. Теперь о прежних возможностях следовало просто забыть.

Иногда брата Флориана просто бесила чудовищная медлительность и неповоротливость социальной механики: часто требовались месяцы и годы для достижения результата, если работаешь не сам, а через других людей. Но брат Флориан понимал, что, возможно, он теперь не располагает даже парой недель.

От накатившего ощущения собственного бессилия хотелось сквернословить и кого-то избить в кровь, до полусмерти (с этого, когда-то, карьера брата Флориана в Тайной Страже и началась -- он был подручным палача, как брат Варсонофий). Но брат Флориан усмирил свои страсти, спокойно прошёл в свою келью мимо вставшего у стола при входе нового секретаря, однорукого брата Анастасия, и лишь попросил принести ему бутыль выпаренного вина.

Через полчаса, заглянув в келью брата Флориана из-за странных звуков, брат Анастасий обнаружил начальника мертвецки пьяным, лежащего лицом на столе, на недописанных бумагах, и громко храпевшего. Пустая бутыль из под выпаренного вина (крепостью выше 75 градусов) валялась на полу, разбитая, скатившись со стола.

Брат Анастасий сложил бумаги в стопочку, на краю стола, подложил под голову брата Флориана небольшую подушку, взятую с его ложа, убрал с пола керамические осколки разбитой бутылки и покинул келью, плотно закрыв за собою дверь. Теперь в коридоре храпа брата Флориане слышно не было.

Всем приходящим к брату Флориану брат Анастасий говорил одно и то же:

-- Брат Флориан работает с документами. Настоятельно просил не беспокоить себя без чрезвычайных причин. Освободится к вечеру.

Подозвав пробегавшего мимо служку, брат Анастасий попросил того принести бутыль капустного рассола с монастырской кухни, -- якобы, брату Анастасию недужится с утра животом. Служка принёс, а брат Анастасий одарил его парой денье, поставив бутыль на углу стола брата Флориана, когда служка убежал, довольно сжимая в ладони монеты.

Брат Анастасий так никого и не пустил к брату Флориану до вечера. Домогающиеся брата Флориана даже шептались между собой, что новый секретарь, брат Анастасий, куда хуже старого: у прежнего секретаря "доступ к телу" можно было хотя бы купить, а вот теперь это не получалось. И сделать ничего было нельзя. Беда!

* * *

Занятия де Брэ и Жана закончились ближе к вечеру. Они "разобрали теорию" и Жан стал куда яснее, чем раньше, понимать механизм своего собственного ментального "колдовства".

Обучение ментатов в тюрьме Тайной Стражи проходило совсем иначе: там они учили странные "молитвы", имевшие, как бы, две части -- нужно было молиться за себя и за другого человека, представляя себе, что ты -- это он. Каждой части молитвы соответствовали свои тексты в, фактически, диалоге: часть ментата и часть реципиента. Ментат настаивал. Реципиент соглашался. Работало это на практике довольно плохо: мало кому удавалось полноценное "перевоплощение в другого", отчего воздействие ментата на других было нестойким, часто "срывалось" без результата.

Теперь Жан понимал, чего хотели авторы, сочинившие "молитвы"-скрипты для ментатов. Понимал и почему "молитвы" плохо работали: вместо явного выполнения простых действий с чужим "аппаратным интерфейсом" мозга, работать пытались сложно, неявно, косвенно, наощупь, вслепую. Кто был из ментатов усерден, упорно тренировался, имел многогранные способности, в том числе, к перевоплощению в другого (как сам Жан), тот постепенно вырабатывал у себя (каждый -- свою!) интуитивную систему приёмов для работы с чужой памятью, загрузкой и запуском ментального кода: по образу и подобию того, что делал с самим собой. Получилось что-то с самим собой -- научился переносить это на другого! А если это "боевой" скрипт, смертоносный? Его "на себе" не разучишь (погибнешь в процессе разучивания)! Поэтому ментальные возможности ограничивались, фактически, шпионско-лечебными функциями: ровно тем, что можно было разучить на себе, а потом "намолить" (перенести) на другого.

Ведь как, например, ставили ментальную защиту? Какой-то ментат долго, на себе, "выращивал" механизм блокировки ментального доступа к себе извне. Перебором бесконечных проб. С помощью других, "нападавших" на него. Очень медленно, годами. Потом, ментат-создатель защиты, тоже долго, учился "переносить" выращенную часть себя через "молитвы" на другого. Когда получалось и найти устойчивую защиту, и обеспечить её перенос силами автора, -- удачу тиражировали на других. Но бывало такое нечасто. Поэтому защиты были разными и не повторялись в точности почти ни у кого. И это считалось успехом: раз нельзя больше слышать мысли данного человека "с наскока", то задача решена!

Но де Брэ быстро показал Жану несколько методов быстро подбирать "обходы" таких простых защит и записал ему даже пару скриптов, способных "вскрывать" такие защиты за мгновения, как будто бы их нет! Де Брэ даже посмеялся над местными защитами, когда понял, как они делаются, назвав их "защитой кода фиксированным сдвигом", сообщив, что это самый простой вид защиты.

Методики де Брэ "взрывали" "тёмный чулан" возможностей ментатов Тайной Стражи, открывая широчайший спектр методов ментального воздействия, невиданных здесь доныне, строившихся, прежде всего, на опытах и пробах на других, подопытных существах, людях и животных! И только удачные опыты на других ментат переносил на себя. Радикальная разница подходов!

Поразмыслив немного, Жан пришёл в ужас, представив себе, что методы и знания де Брэ стали доступны особям, вроде брата Аристарха! Итог выглядел как чистый дистиллят зла, его развитие и совершенствование в методах изуверства и мучений, пусть и без использования ножей, пил или раскаленных кусков металла, а чисто ментально! Леденея от ужаса, Жан представил себе бесконечный поток подопытных людей и животных в лапах изуверов и палачей, ищущих всё новые и новые способы обретения абсолютной власти и рабского контроля над другими. Воображаемый вид и его кошмарность привели Жана к мысли немедленно убить де Брэ, тут же, просто чтобы эти знания не распространились по миру, погрузив его в следующий слой кровавого безумия.

На что де Брэ лишь посмеялся и задал простой вопрос:

-- Я передал эти знания и умения тебе, Жан! Ты сам станешь использовать их, как брат Аристарх? Ты сам будешь передавать их случайным людям, один из которых может оказаться личинкой брата Аристарха?

-- Конечно же нет! -- с негодованием ответил Жан. -- Ни за что! И никогда!

-- Скажи, ты сам, своими методами, сумел бы уничтожить брата Аристарха, как сделал это моими методами сегодня утром? -- спросил де Брэ.

-- Конечно, нет! -- честно сказал Жан. -- Такие ментальные действия у нас невозможны! Ну, раньше были невозможны, -- поправился он.

-- Тогда почему ты хочешь "обрезать" средства борьбы со злом в руках тех, кто сам никогда не станет творить зла, до ограниченных размеров и возможностей, которые имеет само зло? -- спросил де Брэ.

-- Если вдруг это станет доступно злым людям... -- начал говорить Жан.

А потом остановился сам. Задумался. И продолжил вопросом самому себе:

-- Но как они узнают, если я им не расскажу? И не научу?

И сам себе ответил:

-- Никак. И никогда.

-- Вот ты сам себе и ответил, что нужно делать дальше с этими знаниями, -- усмехнулся де Брэ. -- Их нельзя никому передавать. Возможно, даже Лилиан. Но тут -- тебе виднее. Нет опасности в том, чтобы мочь и уметь больше врага! В этом ключ к победе над ним. Просто не следует учить врага тому, чем его победили, -- после победы. Никогда. Знание -- сила. Отдать свою силу врагу, чтобы он убил тебя, и уничтожил всё, что тебе дорого, -- идиотизм. Даже хуже: предательство. Предлагающие раздавать опасные знания всем подряд, -- и есть идиоты или предатели. Но мы с тобою пока что с ума не сошли. И ты вряд ли захочешь страшной смерти Лилиан и детям. Поэтому умрешь, но никому наши сегодняшние штудии раскрывать не будешь. Как и я сам. Понятно, почему?

-- Более чем! -- выдохнул вдруг пересохшим горлом Жан.

-- Предлагаю сходить вниз, промочить горло и закусить, -- предложил де Брэ. -- А потом навестить опять монастырь, от которого нам пришлось бежать утром. Тебе нужно практиковаться в том, что мы с тобою сегодня тут разучили. Вот на Тайной Страже и попрактикуешься. Сдается мне, что спецназ оттуда уже свалил. Но даже если не так, ты просто опробуешь, кроме скриптов атаки, ещё и скрипты взлома. А я в сторонке постою, подстрахую. Это твоя месть за 12 украденных лет твоей жизни. За неоконченный университет. За людей, которых тебя вынудили привести к мучениям и смерти. Вот и расквитаешься.

Если бы брат Флориан увидел улыбку предвкушения, мелькнувшую на лице своего бывшего лучшего следователя, он бы мгновенно протрезвел даже после литра выпаренного вина.

-- А дальше, -- продолжил де Брэ, -- ты поедешь к Лилиан. И вы, наконец-то, будете вместе. Ведь и любимой, и твоих детей тебя лишала эти 12 лет тоже Тайная Стража! Я же пойду дальше, по своему здешнему пути. Не знаю, куда он меня приведёт в итоге. Но думаю, что не вправе его избегать, -- после всего, что со мною случилось, и что я понял теперь.

Они "сдали номер" в гостинице, не собираясь в него возвращаться. Основательно перекусили внизу, в трактире. Забрали свои вещи и лошадей с "лошадиной парковки". Спокойно доехали до ограды монастыря. А потом Жан Третьен принялся за работу.

Она заняла не так много времени: полтора десятка братьев из Тайной Стражи перешли в жидкое агрегатное состояние по всему монастырю, где сейчас были, во главе со своим руководителем, братом Флорианом, так и не очнувшимся от алкогольного забытья. Прочный тубус сохранил уникальный свиток Конфуция -- это всё, что нашел вместо брата Флориана вечером обеспокоившийся долгим сном начальства брат Анастасий. Ещё пятеро братьев рухнули на пол и замерли, а затем стали биться в конвульсиях, извергая из себя черную слизь. Не прошло и часа, как они пришли в сознание. И первое, что почувствовал каждый из них -- полное отсутствие жажды антидота.

Два всадника неспешно покинули окрестности монастыря задолго до этого. Они дружески обнялись за стенами города и разъехались в разные стороны.

Жан направился на юг, к горам, в замок д'Артуа, к сгоравшей от нетерпения Лилиан.

Де Брэ проехал вдоль стены города Лиможа до старой стоянки обоза купца Ли Шаня и успел вовремя: забрал тройку своих лошадок с вьюками на них, дружески распрощался с Тохтаром, монголами и ойратами-обозниками, пожелав всем доброго пути и благополучного возвращения на родину.

После чего вновь вернулся к знакомой "парковке лошадей", понравившемуся трактиру и вполне приличной гостинице, теперь -- без насекомых.

У него ещё были дела в городе, которые ментат собирался завершить до того, как, согласно уговору, он присоединится к обозу Ли Яна в качестве проводника.

(*) "Нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять" -- Сталин, известная цитата из работы "Кратчайшая история Советского Союза".

Глава 3

Настоятель монастыря францисканцев, гвардиан Ангелус, пребывал в сложном душевном состоянии.

С одной стороны, на территории монастыря необъяснимо исчезли (скорее всего, умерли) полтора десятка "братьев" во главе с небезызвестным региональным куратором Тайной Стражи, "братом" Флорианом. Это не должно было радовать гвардиана Ангелуса, но как человек, посвятивший всю свою жизнь ордену францисканцев, верящий в идеалы смиренной бедности, благочестия, помощи ближним и добра, гвардиан Ангелус многократно ходатайствовал перед Его Высокопреосвященством Кардиналом Ришельё о том, чтобы кровавый рассадник Сатаны, во главе с лжебратом Флорианом, был удалён из монастыря.

Настоятель ни разу не получил ответа Его Высокопреосвященства на свои просьбы.

Нет, Кардинал Ришельё не оправдывал явно деятельность "брата" Флориана и его Стражи. Но неявно, молча, фактически, использовал монастырь как прикрытие для бандитов, не имевших ни к матери нашей Церкви, ни к идеалам ордена францисканцев, никакого отношения.

Нужно ли говорить, какое разлагающее влияние оказывало соседство с Тайной Стражей на обычных насельников монастыря? Дело было даже не во всё более частых нарушениях монастырского устава, ползучем сребролюбии и стяжательстве, проявлениях звериной жестокости и похоти, охвативших часть братьев после того, как лжемонахи Тайной Стражи стали привлекть некоторых настоящих монахов к своим делам.

Паршивые овцы встречались в монастырях всегда, но их, обычно, опознав, просто немедленно изгоняли. А здесь гвардиан Ангелус не сумел изгнать падших монахов -- ему "запретил" это делать "брат" Флориан, объявив пятерых отступников, притащивших в монастырь двух непотребных девок, и сдававших их всем желающим из братии за деньги, "кадровым резервом" Стражи. Помня о страшной кончине в лапах чудовищного "брата" Аристарха предыдущего настоятеля, гвардиана Валентина, обвинённого "братом" Флорианом в государственной измене, гвардиан Ангелус отступился, сделав вид, что испугался.

Нет, им двигал не страх: проживший долгую жизнь по правилам ордена, монах не боялся смерти, а, тем более, мученичества, гарантировавшего жизнь вечную в Чертогах Творца. Но гвардиан Ангелус помнил, что ему вверены души и жизни настоящих монахов, составлявших в монастыре 2/3 его насельников. И отдать их просто так бесам, захватившим часть обители, гвардиан Ангелус счёл себя не в праве: его не для того сделали настоятелем, чтобы он предал свою службу ордену и братьям, отступив перед бесовщиной.

Вчера все убедились, что Господь -- не Тимошка, видит немножко. Терпение Творца явно закончилось: кровавая банда исчезла, точнее, была почти поголовно истреблена невероятным и неслыханным ранее способом. Пусть и не каноническим, но чудом. Остались в живых лишь пять бывших лжемонахов, которые утром, придя в себя окончательно, и, осознав случившееся с ними, покинули обитель, вернувшись, как сказал один из них гвардиану Ангелусу, к любимым близким, домой.

Теперь перед гвардианом стояла непростая задача: разделить монахов монастыря на настоящих и ложных, фактически, ставших под сводами монастыря не просто мирянами, а худшими видами мирян: лживыми, изворотливыми, коварными.

С утра гвардиана Ангелуса навестил брат Гипатий, секретарь монастыря, принимавший у братьев письменные прошения в различные внешние инстанции. Брат Гипатий положил перед гвардианом стопку бумаг, оказавшихся доносами братьев друг на друга. Все доносы, написанные разным почерком и с различной степенью грамотности на "кухонной" латыни, не имели подписей, а их содержимое было чудовищно: братья обвиняли друг друга во всех смертных грехах -- от убийства до скотоложества, от группового разврата до тайного служения Сатане! Причём, в различных ужасных провинностях обвинялись абсолютно все, а большинство -- неоднократно!

Что с этим делать, гвардиан не знал. Даже не представлял себе, как подступиться к решению -- скорому (обстоятельства того требовали, медлить было нельзя) и справедливому (поспешно погубить невинную душу вместо виноватой -- большой грех).

В расстройстве и задумчивости гвардиан даже позавидовал ментальному дару части лжемонахов Тайной Стражи: те могли слышать чужие (истинные!) мысли, а с таким Даром Господним гвардиану было бы легко отделить овец от козлищ -- козлищ изгнать, а овец сберечь, помочь восстановить для них истинную монастырскую жизнь, тем самым дав душам истинных монахов то, ради чего они и пришли в монастырь.

И тогда гвардиан Ангелус, как во всех трудных случаях своей жизни, обратился за помощью к Творцу, попросив его в своей молитве, искренне и горячо:

-- Господи, дай мне средство спасти тех, кого ещё можно спасти, и избавиться от тех, кто сам отказался от своего спасения!

На секунду гвардиан Ангелус почувствовал, что у него закружилась голова.

Но потом слабость прошла и гвардиан услышал стук в дверь своей кельи: служка сообщил, что у ворот монастыря ждёт курьер, Гвардеец Кардинала, приехавший из Парижа к "брату" Флориану. Что ему говорить, да и вообще, что теперь с ним делать, никто не знает.

-- Я сам напишу Его Высокопреосвященству письмо о произошедшем, -- сказал гвардиан служке. -- А слугу Его Высокопреосвященства следует обиходить обычным образом: дать возможность вымыться после дороги, поесть и отдохнуть, напоить, накормить и вычистить его лошадь. Гвардеец совершил долгий и непростой путь на своей службе Его Высокопреосвященству, главе матери нашей Церкви во Франции. Будем же и мы участливы к его неотложным нуждам.

Получив приказ, служка исчез. А гвардиан Ангелус вышел в коридор из кельи, решив пройти в монастырский сад, где вчера утром, первым, нашёл свой конец лжебрат Аристарх. Всё же, необходимо было захоронить (пусть и оставшийся в виде ничтожного следа) прах лжебрата и помолиться за его душу, чего так никто и не сделал в суматохе случившегося. Гвардиан Ангелус решил исправить оплошность лично, дабы обрести душевное равновесие перед написанием письма Его Высокопреосвященству.

Оказавшись в саду, гвардиан Ангелус обнаружил, что он вовсе не один решил навестить место внезапного упокоения исчезнувшего палача: возле кустов крутился служка, ранее бывший "секретарём" лжебрата Флориана, но недавно отставленный с этого места, как говорили, за мздоимство, излишнее любопытство и глупые амбиции.

Служка что-то напряженно искал в кустах на том месте, где трава и кусты обратились черным выжженным пятном под растворившимся телом лжебрата Аристарха. Тело служки напряженно наклонилось и изогнулось, протискиваясь через терновый куст, а сам служка шипел от боли, причиняемой терзающими его тело шипами тёрна, но вдруг радостно вскрикнул и вырвался наружу из куста, сжимая в исцарапанной руке тугой кожаный кошелёк с монограммой лжебрата Аристарха. Лицо служки выражало ликование, которое сменилось горестным недоумением, когда он увидел перед собой протянутую ладонь гвардиана Ангелуса, сказавшего ему очевидное:

-- Отдай, это не твоё! На монастырской земле всё принадлежит монастырю!

Казалось, бывший секретарь сейчас бросится на настоятеля и убьёт его, но расчётливый мелкий крысёныш вовремя соразмерил тщедушного себя и внушительного настоятеля, а также появившегося вслед за настоятелем массивного брата Феокла с лопатой и тележкой, дабы выкопать следы праха лжебрата Аристарха и захоронить их на монастырском кладбище, как подобает.

С искаженным мукой лицом, воришка грубо сунул тяжелый кошелёк в ладонь гвардиана Ангелуса, отвернулся и уныло побрёл прочь по садовой дорожке.

Но при этом в голове настоятеля зазвучали слова бывшего секретаря, Малиция, злые, отчаянные и страстные:

-- Подавись моими деньгами, жирная сволочь! Недолго тебе всё равно осталось властвовать тут! Письмо я уже написал, суну потихоньку с денежкой Гвардейцу, как поедет обратно, -- пусть Кардинал узнает, как погубили здешние святоши его верных людей! Вы все сдохнете, мрази, сдохнете страшно! А я возрадуюсь! Ибо сказано: блаженны нищие духом, кои унаследуют всё! (*)

Тут Малиция остановил голос гвардиана Ангелуса:

-- Отдай мне свой донос, слуга Малиций! Все равно Гвардеец не повезёт его в Париж, уж я позабочусь об этом.

Забрав у трясущегося от ненависти и страха служки, сейчас ещё более похожего лицом на крысу, его донос, настоятель попросил пришедшего с ним могильщика:

-- Брат Феокл, проводи слугу Малиция в пустую келью и запри его там, снаружи, на засов! Я накладываю на слугу Малиция епитимью: он должен молиться, на хлебе и воде, пока не очистится от скверны. А если не очистится, будет изгнан из обители!

Широкий и сильный брат Феокл положил свою тяжелую, лопатообразную ладонь на плечо Малиция, отчего тщедушный служка Малиций слегка присел, и повёл наказанного в монастырь -- отбывать наказание.

А гвардиан Ангелус, держа в одной руке свиток с доносом, а в другой -- тяжелый кошелёк с монетами, горячо возблагодарил молитвою Господа за его Великий Дар, позволивший отвести большую беду и от монастыря, и от самого настоятеля. Потому что, просмотрев донос Малиция, изобиловавший точными подробностями, говорившими о том, что написавший хорошо знает суть дела, жизнь и деяния Тайной Стражи и монастыря, гвардиан Ангелус почувствовал на своем горле удавку палача так же отчетливо, как если бы она уже там сейчас была, затягиваясь навсегда.

Обретя Дар Господний, настоятель монастыря, гвардиан Ангелус действовал без суеты, но быстро и методично. Вскоре все, порченные скверной, густым черным потоком пятнавшей их мысли, сидели по кельям, на хлебе и воде, запертые снаружи засовами на дверях, -- в ожидании окончательного решения гвардиана Ангелуса, намеренного каждый случай каждого провинившегося рассмотреть отдельно и гласно, вместе с оставшимися верными монастырскому уставу братьями, дабы исключить последующие кривотолки. Среди сохранивших чистоту помыслов монахов были ещё совсем молодые люди, вроде брата Анастасия, с большим будущим, которым происходящее послужит полезным уроком верного действия в таких случаях -- на всю жизнь.

Писателей доносов оказалось пятеро, а именно -- те самые братья, что привели в монастырь публичных девок и торговали ими, -- "кадровый резерв" Тайной Стражи. Этих настоятель изгнал немедленно, своей властью, просто выполнив уже давно вынесенное в их отношении решение.

Оказавшись за воротами монастыря, бывшие монахи повели себя гнусно: принялись орать похабные песенки, сквернословить, а один из них попытался помочиться на монастырские ворота, но огрёб удар лопатой по срамным местам от брата Феокла и удалился, завывая от боли и грязня воздух плохими словами.

Имея теперь твердое и спокойное состояние духа, настоятель, гвардиан Ангелус, написал Его Высокопреосвяществу Кардиналу Ришельё письмо, содержащее сухой перечень произошедших событий. Без малейших оттенков собственной их оценки, лишь факты. Настоятель в конце письма указал, что более не примет в монастыре никаких людей Его Высокопреосвящества и просит их никогда сюда не присылать.

Это был почти бунт, но, в рамках прав настоятеля, совершенно корректное требование: гвардиан Ангелус отказывался, как настоятель монастыря, от мирских (тем более, предельно порочных!) дел и поручений, исходящих от кого угодно, включая Его Высокопреосвященство Кардинала Франции. Любой суд матери нашей Церкви встанет на сторону настоятеля, а Его Высокопреосвященство, пожалуй, вздумай он оспаривать требование гвардиана Ангелуса оставить монастырь в покое, рискует лишиться и своей должности, и своего сана. Так что свой монастырь от будущих вторжений тлетворной Тайной Стражи, гвардиан Ангелус оградил.

Отмытый, отдохнувший и накормленный Гвардеец Кардинала, получив запечатанный личной печатью настоятеля тубус с письмом Его Высокопреосвященству, убыл в Париж на ухоженной, сытой лошади, оставив при себе редкую монету-пароль, которую никто не востребовал в Лиможе, а, следовательно, подлежащую сдаче обратно, по месту её получения, в столице.

* * *

На другом конце Лиможа располагалась база Специальных Сил Тайной Стражи.

Небольшая территория компактного монастыря францисканцев не располагала площадями и помещениями для размещения казарм, конюшни, арсенала и тренировочных площадок силовых подразделений (спецназа) Тайной Стражи.

Покойному брату Флориану удалось отжать у монастыря францисканцев лишь одно крыло здания монастыря с двумя десятками келий. Для чего пришлось обвинить и казнить предыдущего гвардиана монастыря, Валентина. Эти действия брата Флориана, мягко говоря, не добавили ему популярности среди гражданской и церковной администрации Лиможа, -- брат Флориан пережил два покушения на свою особу, когда злоумышленники пытались его зарезать, приблизившись, но были остановлены личной охраной из ментатов.

После третьего покушения, когда стрела из арбалета пробила руку ментата-охранника брата Флориана, чудом не поразив брата Флориана в лоб, тот оставил, наконец, попытки захватить весь монастырь францисканцев, удовлетворившись участком со старыми казармами городской гвардии, предоставленный ему городской администрацией для размещения Специальных Сил Тайной Стражи. Участок с казармами был удалён от монастыря, где брат Флориан организовал свой штаб, и был не слишком удобен, требуя серьёзного ремонта, восстановления зданий и сооружений, но брат Флориан почувствовал, что следующий "нажим" на руководство города и матери нашей Церкви закончится для него уже не арбалетным болтом, а мушкетной пулей, которую рукой не остановишь.

И отступил. Временно (как он считал). Как оказалось -- навсегда.

На базе Специальных Сил было царство маркиза де Фуа, их командира.

Маркиз не был ни садистом, ни злодеем. Он был служакой, который плащу сержанта Королевских Мушкетёров в Париже предпочёл должность командира спецназа Тайной Стражи в Лиможе. На его решении сказалось годовое жалование почти в 1500 ливров (что было вдвое больше прежнего жалованья) и возможность реализовать давние задумки по созданию и обучению войск нового типа, сочетавших в тактике и вооружении высокую мобильность передвижения на любой местности и полную скрытность по месту применения с высочайшей огневой мощью меткого залпа, способного разом уничтожить кратно большего по численности противника, обеспечив победу компактному отряду спецназа.

В общем, маркиз де Фуа был военным-новатором, со всеми присущими этой породе людей достоинствами и недостатками. В частности, маркизу было совершенно наплевать на этически-правовую сторону дела, которому он в данный момент служил: он просто быстро, точно и эффективно старался выполнять полученные приказы. А что их отдаёт брат Флориан ("кровавое чудовище", как шептались, пугливо оглядываясь, в местных салонах аристократы), это неважно: деньги брат Флориан платил вовремя, разрушенный военный городок для подразделения маркиза де Фуа, при содействии упомянутого брата, был восстановлен быстро и качественно, -- потолки в казарме не текли, а доски и брусья на сооруженных по чертежам маркиза военных тренажерах оказались прочными, не гнилыми, и под его подчиненными во время тренировок не разламывались, пытаясь пропороть острыми обломками животы солдатам, как это случалось под Парижем, в аналогичном лагере Королевских Мушкетёров.

Так что маркиз де Фуа начальником своим был вполне доволен, но узнав, что тот умер, совершенно не огорчился, зная по опыту, что вскоре назначат другого, и не обязательно хуже прежнего.

Никакой "чертовщины" в своей части маркиз не терпел в принципе, утверждая, что выучка и умение владеть своим оружием победят любую нечисть. Не выполнявших приказы и нарушавших дисциплину в казарме сначала штрафовал жалованьем, а затем просто выгонял. В бою или на операции он таких не расстреливал, -- убивал собственноручно, быстро и бесшумно, отлично поставленным молниеносным ударом шпаги в сердце, -- как и за мародёрство или насилие над гражданскими, -- чтобы не выдавать противнику стрельбой своё присутствие.

В подразделении маркиза де Фуа царили поэтому образцовый порядок и железная дисциплина, а его солдаты могли бы служить эталоном военнослужащего не только текущей эпохи, но и большинства последующих, для многих армий мира.

Разобравшись в ситуации со спецназом, де Брэ тихо покинул окресности базы никого там и пальцем не тронув: здесь, в отличие от монастыря францисканцев и его мучаемого ранее неразрешимыми проблемами настоятеля, и кары, и дары ментата были совершенно не нужны, даже, пожалуй, повредили бы, -- здесь со всеми проблемами люди отлично справлялись и сами, чрезвычайно просто:

-- Огонь! Коли! Руби! Уррраааа!

Враг повержен. Наши победили. Всё остальное -- наплевать и забыть!

В том, что отделение Тайной Стражи будет восстановлено в ближайшем будущем в Лиможе, де Брэ сильно сомневался. Сначала пришлют следователя, вроде Жана, но из Парижа, -- понять, что произошло. Это займёт время: следы, включая ментальные, теперь де Брэ зачистил наглухо. Так что произошедшее окажется для следователя загадкой.

С вполне очевидной для всех остальных отгадкой: гнев Господень поразил нечестивцев! Эту версию особенно усердно будут продвигать бывшие агенты, завербованные братом Флорианом из местной "верхушки", правящей городом и провинцией. Почувствовав, что удавка, накинутая на их шеи многознающим братом, исчезла, большинство не захочет её возвращения -- любой ценой. И будет подавать на этот счёт такие отчётливые сигналы в столицу, что вряд ли Кардинал и Король захотят, чтобы рядом с пылающей язвой провинции Перигор внезапно, "на пустом месте", образовалась вторая бунташная область -- провинция Лимузен. Скорее, отделение Тайной Стражи создадут как раз в Перигоре: там оно будет и к месту, и ко времени. Но уже после завершения военной операции, не сейчас.

Всё это время отлично подготовленная специальная часть маркиза де Фуа должна будет получать жалованье. Очень сомнительно, чтобы Кардинал не знал, что за жемчужину вырастил маркиз де Фуа в Лиможе. Ни потерять такую военную часть, ни, тем более, отдать её на сторону кому бы то ни было, Кардинал Ришельё определённо не захочет -- такая корова нужна самому! Поэтому ждёт здешний спецназ дорога дальняя. А куда -- к столице, или в тот же Перигор, -- это как начальство в Париже решит. Ему, из Парижа-то, всяко виднее.

День завершался. Де Брэ вернулся в облюбованную им гостиницу за стенами Лиможа, где можно было дышать чистым воздухом, а не миазмами канализации, густо стоящими смрадным столбом над улицами и площадями Лиможа в это жаркое лето.

Левое крыло гостиницы, с девицами и их квалерами, исправно "заливало" ментата "под завязку" энергий, достаточной для освоения ранее недоступных из-за нехватки энергии мантапрограмм. В свою очередь, ментат, периодически "сливал передозы" набиравшейся энергии, систематически, квадрат за квадратом, обходя своими "неизбирательными пролечиваниями" как стоянку обозов и торжище под городскими стенами, так и ближайшие городские кварталы. Кажется, люди в округе даже стали что-то подозревать.

До четверга, когда следовало явиться в китайскую факторию, чтобы готовить проводку обоза Ли Яна, де Брэ был совершенно свободен. Целых два дня условного отпуска! Много можно будет попробовать интересного, полезного и нужного.

Правда, предстояло ещё изучить маршрут от Лиможа до Парижа. Но в гостинице, где отсыпались как раз купцы и обозники с севера, сделать это было, вероятно, лучше всего, чем где бы то ни было ещё в Лиможе.

(*) Блаженны нищие духом... -- первая заповедь из Нагорной проповеди Спасителя (Евангелие от Матфея 5:3). Она означает не душевную пустоту, ощущаемую в себе служкой Малицием, и почитаемую им за основание для собственной награды и возвышения себя над другими, а абсолютное духовное смирение, осознание своей греховности и неспособности спастись без Бога. «Нищий духом» не тот, кто слаб, безволен или пуст душою, а тот, кто не гордится своими «заслугами», не превозносит себя над другими, полностью открыт для Божьей благодати и Воли Его, ставит Царство Божие, безграничный Храм Любви и Справедливости, выше всех земных богатств.

Глава 4

Последние лье перед замком д'Артуа Жан Третьен не просто спешил -- он выжимал из лошади всё, на что та была способна: слишком тревожные известия поступали от Лилиан, Жан боялся опоздать.

К сожалению, так и случилось: он опоздал на какие-то полчаса -- старый граф д'Артуа умер. Душа ушла из его тела ещё 12 лет назад. Теперь из сохраняемого усилиями двух ментатов тела старика-графа окончательно ушла жизнь.

Когда "управляющий", "вызванный" хозяйкой (обычная личина Жана при посещении замка), поднялся на второй этаж, в зал, где жила Лилиан и лежал на ложе старик-граф, Лилиан велела слугам не беспокоить их, закрыла за Жаном двери на засов, бросилась на грудь ментату и разрыдалась.

Как можно утешить, если умер близкий человек? За 12 лет старик д'Артуа стал частью их семьи: его фамилию носили их дети, его титул и положение в обществе надёжно защищали Лилиан от навязчивого и нежелательного внимания многочисленных гиен в человеческом обличье, постоянно круживших вокруг и лишь ждавших момента, когда можно будет наброситься на "слабую женщину" -- ради поживы и/или "забавы". Сильно выросшее за 12 лет состояние графа д'Артуа манило человеческие отбросы ничуть не слабее, чем редкая красота и обаяние его, кажется, вечно юной, несмотря на многочисленные роды, жены.

Теперь защита исчезла.

Так думала Лилиан. Но Жан, глядя на неподвижное, застывшее тело старого графа, думал иначе. Эта смерть, как часто бывает, открывала дорогу другой жизни -- новой жизни самого Жана Третьена.

Дав Лилиан выплакаться, Жан уложил её на кровать, отдохнуть, подождал, пока жена задремлет, и подошел к телу старика.

Роста они с графом были почти одинакового -- Жан был чуть выше, на пару сантиметров. Фигуры старика и молодого ментата, конечно, различались, но оба имели сухие, жилистые тела. У графа было другое лицо, с более выразительными чертами, "породистое" (в отличие от неприметного облика следователя, "приросшего" к лицу самого Жана за эти годы), седые волосы. Это не составляло теперь проблемы для Жана: де Брэ передал ему такие способности по управлению телом, которые позволяли "превратиться" телесно в графа д'Артуа более, чем полностью. Просто стать им. Не временно, забавы ради, как мог Жан сделать это и ранее, в рамках способностей, даваемых их с Лилиан "общей личностью", а полностью, когда личина графа станет его основной формой тела. И не "слетит" нечаянно ни во сне или беспамятстве, ни во время тяжелого опьянения, ни даже во время пыток палача.

Жан Третьен, шевалье д'Эрмон, должен был навсегда исчезнуть, чтобы, случайно опознанный слишком многими людьми, видевшими его за 12 лет, хорошо знакомыми и отлично знающими следователя Тайной Стражи, ныне беглого, Жан не мог нечаянно погубить Лилиан и их детей.

Тщательно вглядываясь в заострившиеся черты лица умершего, в мелкие подробности устройства его фигуры и конечностей, быстро извлекая из погибающего мозга старика-графа важные детали индивидуальной моторики, речи и мимики, снимая слепок памяти, Жан Третьен на глазах превращался в графа Артура д'Артуа.

Хорошо, что Лилиан не видела этого процесса в деталях -- зрелище было не для слабонервных: молодой мужчина, слегка за 30, превратился в бодрого, выглядящего здоровым, но старика за 70. Контраст был ужасен и разителен.

Правда, биологически тело Жана осталось во всё том же состоянии "слегка за 30": ментат искусственно состарил лишь кожу и волосы. Ничего, он потерпит пару месяцев. Потом, окончательно вставший на ноги старик-граф "накатает" в бесконечных делах и заботах, требующих его регулярного присутствия в разных концах разбросанных по нескольким провинциям владений, крепкий загар под южным солнцем, морщины слегка разгладятся, но видно этого особо под загаром не будет. А седые волосы можно и потерпеть -- тем более, что терпеть недолго: красить и завивать волосы становится понемногу модным и для мужчин-аристократов! Женщины делают это уже давным-давно.

Жан не видел другого разумного способа жить теперь постоянно рядом с Лилиан, видеться с детьми, считающими старого графа отцом. В наступающие непростые времена нельзя было допустить, чтобы с Лилиан и детей "слетела" защита графа, оставив жену в положении пусть и законного, но мезальянса, а детей, до возмужания и начала их самостоятельной жизни, без полной поддержки обоих родителей.

Граф д'Артуа умер. Да здравствует граф д'Артуа!

Для Жана это всего-лишь необходимая, вынуждаемая обстоятельствами, постоянная (на долгие годы, или на всю жизнь!) личина. Но Лилиан, -- ментат был уверен! -- будет видеть прежнего Жана и сквозь эту оболочку.

Имея арсенал новых умений и средств, подаренных де Брэ, закончив собственную модификацию, Жан превратил тело умершего старика не в кислоту, а в густое горючее "желе", жировую смесь, вроде застывшего как холодец мазута, пропитанную которой часть постели старика, разложенной на каменном полу, под телом, снятым с кровати, он также сжег по завершении процесса в камине, тщательно проветривая в процессе горения зал от специфического запаха сгоревшей органики и одежды. Благо и тяга в большом, на половину стены, замковом камине была отменной: Лилиан следила за домашним хозяйством очень хорошо.

Превращение тела умершего в жировую смесь заняло много времени. Процесс отнял у ментата куда больше сил, чем простой "кислотный" эксплойт, но результат того стоил: тела настоящего графа д'Артуа теперь физически не существовало, оно превратилось в результате сгорания в газ, вылетевший в каминную трубу. Никто не мог, -- ни намеренно, ни случайно, -- обнаружить даже мельчайшие останки умершего, что-то заподозрить или в чём-то обвинить Жана, занявшего место графа. Отныне, даже для Лилиан, он уже не Жан, а только Артур.

Следователь Тайной Стражи, Жан Третьен, шевалье д'Эрмон, окончательно исчез из этого мира. Навсегда ли -- покажет время.

Жан, предварительно, снял с тела графа всю одежду и надел её на себя, сбросив всю собственную одежду в камин, где сжег её вместе с пропитанной горючим жиром частью постели умершего. За годы работы полевым следователем Тайной Стражи, ментату приходилось носить одежду, снятую с трупов в куда более худшем состоянии. Так что необходимость надеть и носить вещи чистого, ухоженного старика, хотя и не доставила ментату удовольствия, но и не вызвала особенного дискомфорта. Заодно Жан убедился, что совершенно точно скопировал чужое тело: одежда сидела на нём "как своя", нигде не жала, не кривилась и не топорщилась. Благополучно дело обстояло и с обувью.

Пора было завешать легализацию и вселение в новую жизнь.

Ментат аккуратно разбудил Лилиан, некоторое время не давая ей открыть глаза, чтобы она не увидела его новый облик неожиданно для себя и не испугалась. В это время он объяснял ей ментально, что сделал и зачем, почему это для них обоих и их детей сейчас наилучший выход.

Наконец, Лилиан открыла глаза, посмотрела на Жана и заплакала. Потом крепко обняла его, снова закрыла глаза и принялась жадно целовать.

-- Ты остался тем же, кем был, -- тихо шептала Лилиан ментату. -- И целуешься так же, хотя у тебя другое лицо. Интересно, а твой прибор тоже такой же, как раньше, или ты изменил его "по образцу"?

Жан мягко убедил Лилиан немного отложить проверку: ему нужно было "выпроводить" приехавшего к ней "управляющего", а потом незаметно вернуться назад. Вот тогда можно будет устраивать любые проверки его новому телу -- хоть до самого утра.

-- Хорошо, -- покладисто согласилась Лилиан. -- Прервёмся ненадолго для завершения дел. Но потом мы вернёмся к отложенному -- за тобой небольшой должок накопился по этой части: ты 12 лет исполнял супружеские обязанности наездами и урывками. Предупреждаю: ныне -- взыщу! Начну, по крайней мере, прямо с этого вечера!

Иллюзия расставания с "управляющим", его "отъезда" из замка, возвращение на конюшню, якобы, выздоровевшей лошади из карантина (так внушил Жан конюху), тихое "просачивание" назад, к Лилиан заняли более полутора часов. Тем временем Лилиан укладывала спать младших детей (точнее, участвовала в этом процессе, выполняемом няньками), проверяла дела и учёбу старших, традиционно выслушивала их просьбы и пожелания перед новым днём, спорила, соглашалась, иногда даже сердилась и ругалась (при необходимости), но постоянно ловила себя на мысли, что внутри она чувствует себя очень непривычно.

Прислушавшись к себе, Лилиан осознала, что впервые за 12 лет чувствует себя обычной замужней женщиной, которую в спальне наверху ждет не бездушное тело живого трупа, а живой, нормальный, любимый и любящий её муж. Который никуда не исчезнет ни сегодня, ни завтра, ни через год. В этом простом совместном бытие рядом с любимым Лилиан вдруг ощутила себя готовой раствориться немедленно и без остатка: желание, которого она не испытывала до этого никогда.

Наконец, все вечерние хлопоты Лилиан завершились. Приказав подать наверх ужин и вино, Лилиан поднялась к мужу сама, встретила слуг с едой и питьем, указала, как накрыть стол на двоих, велела зажечь на столе свечи, выпроводила всех, прикрыла дверь -- и оказалась в сильных руках мужа, который легко отнес свою совсем не миниатюрную жену в кровать, где немедленно освободил её от одежды, разделся полностью сам, и приступил к возмещению накопившихся за 12 лет постельных недоимок.

Влюбленные друг в друга муж и жена с упоением и нежностью друг к другу занимались возмещением понесенных прежде потерь до первых признаков наступающего утра, -- с недолгими перерывами на еду и питьё, -- уснув только на рассвете, обнявшись, слившись телами, незаметно для себя заснув прямо в процессе очередного шага "возмещения".

Осторожно заглянувшая утром в дверь служанка, пришедшая, чтобы унести на кухню грязную посуду со стола, увидела фрагмент откровенной картины супружеской близости хозяев замка. Молодая девушка сначала густо покраснела и хотела быстро уйти, но потом, как привороженная, застыла у тонкой щели, через которую вдруг рассмотрела не срамную наготу слившихся в приступе страсти тел, а настоящую любовь двух людей, для которой не препятствие ни разница в возрасте, ни социальное положение, ни состояние здоровья.

О чём ясно говорили счастливые лица обоих безмятежно спящих в объятиях друг друга супругов.

На кухне служанка рассказала об уведенном подруге, та -- другой женщине-служанке, потребовавшей ночью от своего любовника-конюха, чтобы он любил её "как граф графиню". А вскоре все в замке знали, что "Граф-то наш, ещё ого-го!".

Поэтому никого не удивило, что пролежавший более десяти лет старик стал всё чаще вставать со своего (как поспешно считали многие, предсмертного) ложа, самостоятельно, без жены, спускаться в столовую, а потом -- и во двор замка. Беседовать со слугами, -- немногими, ещё живыми, старыми, и, нанятыми уже женой, вместо умерших, новыми. Граф стал давать распоряжения, которые слуги поначалу пытались "сверять" с хозяйкой, Лилиан, но получили от неё категорический ответ:

-- Граф Артур -- абсолютный хозяин своего феода и глава семьи! Недопустимо ослушаться его воли любому -- от меня самой до последнего арендатора в самом дальнем углу его владений! Что уж говорить о родовом замке графа! Исполнять всё в точности, что велит хозяин!

Вскоре граф стал выезжать на конные прогулки по окрестностям в сопровождении хорошей охраны. Затем -- посетил арендаторов своих земель в провинции Лимузен, где, кроме разрешения обычных судебных споров о межевании участков и выплачиваемой доле налогов, отдал несколько распоряжений управляющему, -- дельному молодому венецианцу, нанятому Лилиан. Управляющий попытался возражать, но граф не прикрикнул на него "голыми понтами", а спокойно, понятно и подробно объяснил, почему следует делать так, а не иначе. Осенью управляющий сам себе (и не только себе) откровенно признался, что распоряжение графа сберегло четверть и так не слишком обильного урожая засушливого лета этого года. Что было, мягко говоря, совсем немало: и по объёмам, и по деньгам.

Слава о "воскрешении" графа Артура д'Артуа дошла и до города. Где регулярно навещавший графа все эти годы, уже сам совсем немолодой его духовник, отец Бенедикт, немного подвыпив, сказал, что чудесное преображение графа целиком и полностью относит к воле Господней и молодой жене графа, Лилиан: красавица "из народа" не только выходила безнадёжно больного старика, но и дала ему "вторую жизнь", которую граф живёт теперь с женой в полной любви и согласии.

Разошедшийся об отзыве святого отца слух разом погасил надежды целого ряда неприятных личностей из местной городской "верхушки", уже начавших всерьёз строить планы на случай кончины графа и вдовства Лилиан. Планы отнюдь не матримональные, но судебные -- по искам для отъёма имущества за несуществующие "долги", якобы, сделанные графом в далёком прошлом. Давно забытые грехи молодости, хе-хе.

Технология обоснования ложного иска была испытана и отработана: в судебном архиве, доступ к которому имела "верхушка" городской власти, разыскивалось старое долговое обязательство, погашенное когда-то по суду и поэтому попавшее в архив. Такие обязательства часто делали в прошлом на пергаменте, имевшем чудесную возможность "потерять" в результате искусного соскабливания текста такие его части, как дату займа, сумму, срок, имена заимодавца и должника. И "обрести", в соответствующих местах документа, новые фрагменты, означавшие, что граф д'Артуа (точнее, его вдова) должен отдать за долги и свои земли, и даже замок достойным горожанам-заимодавцам, терпеливо ждавшим возврата долга и не беспокоившим умерающего старика суетными денежными делами до самой его смерти. Пергамент по части удобства подделок, конечно, уступал современным электронным документам, но, для опытных людей, не намного.

Теперь, при наличии живого, здорового и дееспособного "должника" приходилось признать тщательно подготовленную аферу делом совершенно бесперспективным и отложить её до неведомых ныне будущих времён. Скорее всего, навсегда.

Граф д'Артуа не отличался христианским смирением к мошенникам и крючкотворам, а, будучи хорошо известен крутым нравом, вполне мог нанять достаточно войск, чтобы с налёта взять почти беззащитный город, повесить на остатках его стен вконец обнаглевшую "власть", добиться от соучастников мошенничества письменно оформленных по закону показаний, после чего сдать весь вертеп прибывшим на разбор королевским чиновникам, что гарантировало семьям и соучастникам преступников каторгу или рабство!

Всё это произойдёт неизбежно, несмотря на полное отсутствие симпатий к графу д'Артуа у Его Величества Людовика XIII. Поскольку, в случае потворства мошенникам, дни самого Короля во Франции будут сочтены -- зачем высшей аристократии страны Государь, неспособный их защитить от произвола потерявших границы от безнаказанности чиновников?

Про защиту народа от такого же произвола того же самого "крапивного семени", беззастенчиво грабившего и истязавшего страну десятилетиями, и речи не шло, ибо не было пока даже такого понятия -- "народ". А были просто "податные сословия". Или, как сказали бы сейчас, "налогоплательщики". Это у них были обязанности перед государством. У государства перед ними обязанностей не было. Никаких. Совсем.

* * *

Два дня пролетели для де Брэ как один миг: ментат вкусно ел, вволю выспался, загрузил в свою голову несколько вариантов подробно разработанных маршрутов движения от Лиможа до Парижа.

А ещё, пользуясь круглосуточным полноводным потоком энергии от непрерывного "секс-марафона" по соседству, де Брэ освоил несколько энергоёмких, но мощных ментопрограмм из архива. Ментат догадывался, что скрипты "Кругом одни враги!" или "Всех убью, один останусь!", не принесут долгой жизни и благополучия никакому встреченному им неприятелю -- вне зависимости от его численности. Но увидеть их в деле ему было бы всё же любопытно. Поэтому де Брэ ждал утра четверга с некоторым даже нетерпением.

Наконец, это утро наступило.

Глава 5

Когда де Брэ подъехал к воротам китайской фактории утром в четверг, к часу после завтрака, его встретил не конюх, а охранник-китаец, который провёл ментата внутрь, за ограду, но не к жилым помещениям, а вдоль забора, в обход, на "задний двор".

Там уже кипела суета сборов: выстраивали цепочку из двух с лишним десятков разномастных возков и телег непривычного вида, с крупными колёсами и тяжелыми, коваными осями. Над телегами работали мастера-китайцы, "подшаманивая" то сломанные доски бортов, то выбитые брусья дна, то треснувшие рёбра высокого ограждения, к которым, обычно, привязывали тюки с товарами.

Лошадей пока не было, они, похоже, где-то пребывали на внешнем выпасе перед дальней дорогой. Охранник подвёл де Брэ к высоким стеллажам под навесом. Там ментат освободил от груза своих лошадей, сложив седло, потники и вьюки в "ячейки" стеллажа, забирая себе медные "бляхи" с иероглифами, лежавшие в пустых ячейках, а прибежавший конюх увёл его лошадок, уже обихоженных и накормленных с раннего утра.

Ментату не спалось перед началом пути, поэтому, освободив комнату в гостинице и расплатившись, он более часа возился со своими лошадьми на "стоянке", проверяя, всё ли у них в порядке. В том числе, подлечил немного Сиэль, у которой от местного сена с "плохими" травами слегка расстроился желудок.

У телег, наблюдая за суетой подготовки транспортных средств, стоял сбоку купец, Ли Ян, уже одетый по-походному: в "уличные" брюки, сапоги и куртку. Увидев де Брэ, Ли Ян вежливо улыбнулся ментату, они обменялись приветствиями и купец жестом предложил де Брэ пройти в крытую беседку, где очередная "женщина для утех" уже расставляла на столике чайные принадлежности.

За столик, -- высокий, на европейский манер, -- на обычные табуретки с рынка, они и присели, отхлебнув каждый по глотку хорошо заваренного зелёного чая..

-- Как вы представляете себе наш маршрут? -- спросил Ли Ян сразу же после первого, "обязательного", глотка чая.

Де Брэ был готов к вопросу. Он достал из тубуса на боку справа лист бумаги, перо, деревянную чернильницу-непроливайку. Выложив бумагу на ровную поверхность стола, ментат принялся рисовать эскиз маршрута, подписывая границы провинций и названия ключевых населенных пунктов.

-- Предлагаю обычный купеческий маршрут, -- пояснил ментат. -- Мы сейчас здесь, в Лиможе. К северу от нас лежит провинция Марш. В её столицу, Гере, мы не пойдём, -- слишком далеко в сторону от нашего пути. Просто пересечём провинцию Марш, чтобы попасть в следующую провинцию, Берри. По пути в провинции Марш нас ожидают каменные холмы, заросшие лесами, и плохая дорога: ямы, камни, опасные склоны. Большого населения здесь нет, встретим мелкие попутные деревни. Опасность бандитизма -- невысокая, но из-за сложного рельефа местности охране придётся попотеть. Время в пути: 5-6 суток.

Отхлебнув из чашки маленький глоток чая, де Брэ продолжил:

-- В провинции Берри мы пройдём через город Аржантон. Местность: вначале -- холмы и леса, потом -- начнётся равнина. Здесь течёт река Шер и нас ждёт паромная переправа через неё. Дороги будут качеством немного лучше, особенно, на равнине. А вот опасность нападений возрастёт, достигнув пика на переправе через Шер: там много прибрежных деревень и удобных мест для нападений. Причём, напасть могут и ночью, на стоянке. Время в пути: 7-8 суток.

Ли Ян с интересом смотрел на появляющийся на бумаге план похода и внимательно слушал ментата, не прерывая.

-- Следующая провинция -- Турень, -- продолжил де Брэ. -- Сначала мы пройдём город Роморантен. А затем есть возможная развилка пути: можно либо сразу пойти в Орлеан, либо пойти к Блуа, выйдя на берег крупной реки, Луары. А уже по берегу Луары добраться до Орлеана. Прямой путь из Роморантена в Орлеан займёт 5-6 дней. Но будет опасен: много деревень, много бандитов, частые нападения. Сейчас сбор урожая, крестьяне больше заняты этим, а не разбоем, но может случиться по-всякому: лето засушливое, небольшой урожай могут собрать быстро, и пойти "добирать" -- на дорогу. Более длинный путь, через Блуа, займёт 7-8 суток. Он хорош тем, что здесь активно работает жандармерия и вдоль Луары часто удаётся пройти спокойнее, чем по дорогам внутри провинции: могут даже ни разу не напасть разбойники. Хотя особенно расслабляться здесь не стоит.

Ещё по глотку чая и продолжения:

-- В провинции Орлеане, куда мы попадём, переправившись через Луару в городе Орлеан, нас, в трёх днях пути, ждёт город Этамп, через более чем сутки пути от которого начинается столичный регион Иль-де-Франс. Всего через провинцию Орлеане нам идти около 5-6 суток. Всё те же равины. Приличные, но опасные нападениями дороги. Много жандармов. Поэтому нападения, если случаются, то короткие по времени: бандиты боятся задерживаться у дороги из страха перед частыми патрулями конных правоохранителей.

-- В столичном регионе Иль-де-Франс, густонаселённом, на равнине, с хорошими дорогами, нам лучше пройти через города Немур и Фонтенбло -- и мы в Париже. Время в пути -- те же 5-6 суток. Дороги почти безопасны.

-- Общее время в пути: от 24 до 30 суток, -- подвёл итог де Брэ. -- Лучше рассчитывать на месяц дороги и путевые запасы, и деньги. Цены на продукты и корм для лошадей будут быстро расти с юга на север. Разница между Лиможем и Парижем по ценам на еду для людей и лошадей составит 2-3 раза. У меня всё. Вопросы?

-- Сколько охраны советуете брать на 25 телег и возков? -- спросил Ли Ян, задумчиво глядя на листок де Брэ с нарисованным маршрутом.

-- Из обычного расчёта один конный охранник на телегу, плюс вооруженный пеший охранник рядом с возницей, на передке, получается порядка 50 человек: 25 конные, лучники или арбалетчики с пистолетами как оружием огневого боя, и ещё 25 -- пешие, в хороших доспехах, с огнестрелом, лучше -- мушкетами, ну и холодное оружие обязательно. Плюс -- копья-алебарды и пистолеты у возчиков, -- здесь банды, большей частью, конные: если дорвутся до обозных телег, ручным холодняком не отмашешься. В общем, вооружать обоз необходимо очень хорошо, иначе будет сложно дойти: после Турени до Парижа население всё больше. На 2/3 пути окрестные крестьяне активно "подрабатывают" разбоем.

-- Ясно, -- сказал Ли Ян. -- Я и сам примерно так думал. Но вот Ли Шань обходился на почти вдвое больший обоз полутора десятком конных монголов.

-- Ли Шаню очень повезло, -- улыбнулся де Брэ. -- С его охраной он пройти по дорогам юга смог, потому что удачно попал по времени летом -- во время полевых работ, уборки урожая. Как я понял, весной, в сторону стоянки обозов, Ли Шань шёл не сам, а в составе ещё двух обозов. Там было много охраны. Ли Шань доплатил другим купцам за их охрану. А летом мы шли назад прячась от всех, вне обычных дорог. И всё равно на нас часто нападали. Повезло отбиться.

-- Ли Шань говорил, что повезло с проводником, с вами, -- усмехнулся Ли Ян.

-- И это тоже, -- не стал скромничать де Брэ. -- Но на вашем маршруте, через густо населённую часть страны, я бы полагался не на везение и проводника, а на мощность огневого залпа и мастерство владения клинками достаточного числа солдат. Так больше шансов дойти.

-- Согласен, -- кивнул Ли Ян.

Де Брэ попросил своего участия в процессе найма сторонних охранников и возчиков, если таковой найм потребуется. Объяснил, что имеет навык опознания сомнительных людей, возможно, связанных с бандитами. Ли Ян согласился, но сказал, что чужих, незнакомых людей нанимать здесь, в фактории, не потребуется, -- достаточно вполне знакомых, проверенных, "своих". Но в дороге, при случае, он вспомнить о полезном навыке проводника.

На том и расстались. Ли Ян вызвал своего приказчика Чжан Цишаня и поручил тому устроить де Брэ на территории фактории до завтрашнего утра, до выхода обоза. Приказчик оказался человеком в годах, не слишком разговорчивым. Правда, ментальная защита в его голове отсутствовала. Из содержимого ментального потока приказчика де Брэ стало ясно, что Чжан Цишань -- настоящий купеческий приказчик. Ни к какому шпионству он не причастен. А сердит на купца Ли Яна за то, что слишком многое в его обозе "не так", как должно быть в купеческом: не те люди в качестве возниц (ну какой из судейского чиновника-тинши возница? он же с лошадьми ничего не сумеет сделать!). Да и в охрану взяты не опытные рубаки, а, скорее, писцы и каллиграфы, едва держащие в руках меч! В лучшем случае, это придворные охранники-лан: выписывать кренделя на парадах они умеют отлично, а вот драться насмерть -- вряд ли!

Слушая грустные мысли приказчика, де Брэ понял, что опять "залетел" в тяжелую ситуацию: с этим обозом легко в пути точно не будет! Похоже, китайский сановник Ли Ян собрался протащить в Париж, под видом купеческого обоза, чуть ли не личинку настоящего посольства. Но обозники и их охрана -- это совсем не то же самое, что писцы, юристы, шпионы и "бойцы" парадной придворной части для исполнения церемониалов!

В общем, следующий месяц обещал выдаться "весёлым" во всех смыслах. Хотя, с другой стороны, в этом есть и полезная часть: фальшивые "обозники" мало что понимают в том, как всё должно быть на самом деле. Похоже, приказчик Цишань -- единственный, кто в курсе. Но с ним можно будет договориться на той основе, что он совершенно не хочет неприятностей в пути, а Де Брэ может довольно легко это обеспечить: после нескольких дней пребывания в гостинице, половина из которой представляла из себя круглосуточный бордель, буквально заливавший ментата энергией, де Брэ изрядно "подрос" в собственных возможностях и теперь, пожалуй, никакой охраны обозу, который он вёл, вообще не требовалось.

Вот с уходом за лошадьми была реальная беда -- здесь имитацией не обойдёшься: и мыть, и поить, и кормить хвостатые "двигатели" необходимо ежедневно и правильно. Конечно, ментат мог лечить обозных лошадок хоть каждый день, после того, как их будут ежедневно же "гробить" неопытные лжевозчики. Но это было бы и негуманно (по отношению к лошадям, мучения которых будут самыми настоящими), и "неспортивно" (неужели ментат не в состоянии решить такую мелкую проблему, не привлекая внимания санитаров, то есть, не оставляя без конца ментальные следы своего вмешательства по дороге, по которым его легко опознают агенты Тайной Стражи). Так что де Брэ решил выполнить модификацию личного состава лжеобозников на основе ментограммы "А руки-то помнят!" прямо здесь, в расположении обоза, до его выхода за ворота.

Поэтому, когда приказчик Чжан Цишань привёл его в павильон (точнее, казарму) размещения личного состава обоза, -- тех самых лжевозчиков и лжеохранников, -- и указал на свободное спальное место, отделённое от остального зала хлипкой деревянной перегородкой, сообщив, что обед всем принесут прямо сюда, а чай можно заваривать самому, когда хочется, пользуясь общим баком с чистой горячей водой в казарме, -- де Брэ поблагодарил Чжан Цишаня и сказал, что, пожалуй, вздремнёт немного: встал сегодня слишком рано.

Поймав в ответ очередной ментальный выплекс недовольства приказчика: вот и проводник в обозе дефективный! -- ментат, тем не менее, прилёг на деревянный топчан, застеленный тонким матрасом, прикрыл глаза и занялся тем, чем ранее, в таком объёме, не занимался.

Ещё совсем недавно он жил в круглосуточном "ментально-сросшемся состоянии" с двумя видами отличных специалистов своего дела: возчиков-ойратов и охранников-монголов. Для ментата не было загадкой, как именно думали возчики, что они делали, в каком порядке и почему. В частности, при уходе за лошадьми и управлении повозкой в пути. Выбрав трёх возчиков-ойратов как "образцы", де Брэ принялся фильтровать их опыт, выделяя на его основе ментальный код типовых сценариев действий возчика, пребывающего в обозе. Включал сюда всё: от момента пробуждения до момента засыпания и даже ночного сна. Получалось немного нудно и громоздко, но вполне обозримо и совсем несложно. После некоторой "фильтрации" от повторов кода (заменой физических повторов на ссылки к однажды включенному фрагменту, оформленные как "вызов подпрограмм"), через два часа трудов ментат получил ту самую ментопрограмму "А руки-то помнят!" -- для возчиков.

После некоторых размышлений, он решил, что изготовит аналогичную ментопрограму для охранников позже, уже в пути, и только если потребуется: там был существенно больший объём кода, да и число вариантов действия стремилось к бесконечности. Так что и охранников де Брэ решил "угостить" всё той же ментопрограммой для возчиков. Чтобы управлять возком и ухаживать за лошадью умели в обозе все. Кроме Ли Яна и Чжан Цишаня -- это начальники, им не обязательно. Да и в казарме их не будет. К тому же, Ли Яну так просто в голову ничего не закачаешь -- там нужно сначала аккуратно и незаметно разобраться с ментальной защитой китайского чиновника высокого ранга.

Немного подумав, де Брэ добавил в "обязательную" программу для возчиков навыки обозной жизни: копку и использование поганой канавы, основы водной гигиены в походе, выбор материалов для костра и его разведение в разных ситуациях, приготовление десятка простых ходовых блюд, -- чай да каша пища наша! -- мытьё и чистка посуды в холодной воде, постройка шалашей и навесов от дождя (ну и пусть дождей на юге не видели давно, ближе к северу они вполне возможны!).

А ещё ментат включил в свой код жёсткие предубеждения против половых контактов с местными жителями, сомостоятельной покупки у них горячительных составов и сомнительного качества еды, самовольного ухода из обоза по их приглашению. В общем-то, азы безопасного поведения на не слишком дружественной к чужеземцам территории, традиционно рассматривающей чужеземцев как источник наживы и поживы, а вовсе не как людей, да ещё и равных самим местным жителям (придёт же в голову потом кому-то такая глупость -- равнять первородного галла с примитивным азиатом! неужели не видна очевидная разница между ними! колониализм -- политика, вытекающая из массового менталитета стран-колонизаторов).

Прошёл обед. В хлипкую дверь его каморки робко постучали, а когда де Брэ ответил, дверь открылась и в неё зашла очередная молодая женщина, несущая стопку деревянных подносов с едой и чаем. Она поклонилась ментату, сняла верхний поднос со стопки, вручила ему и удалилась, продолжая разносить еду.

Неплохо жили лжеобозники в фактории! Пять блюд, включая два супа, два "вторых", сладкий десерт из фруктов и, конечно, чай -- в этот раз, крепко заваренный, чёрный. Де Брэ плотно наелся, десерт был отличным, а чай -- просто выше всяких похвал!

Отдав вернувшейся девушке поднос с пустой посудой, де Брэ искренне поблагодарил её, вызвав ответную улыбку, а, в качестве алаверды, отсканировал организм девушки, подлечил потёртость на левой ступне от слишком жесткой новой обуви, убрал досаждавшие ей крупные бородавки на скрытых одеждой частях тела. Большего не требовалось: юная женщина была молода и здорова.

На обед в казарме собрался весь личный состав обоза, приём пищи никто не пропустил. Что было неудивительно: люди были в основном, довольно молодые, до 30 лет возраста, ели много и охотно. "Старичков", "кому за 30", было всего пять человек: шифровальщик, два личных секретаря Ли Яна, и пара его "камердинеров", в которых де Брэ распознал специалиста по ядам и опытного следователя. Все пятеро были, формально, возчиками, хотя имели очень смутное понятие, что им предстояло делать завтра. Нет, они проводили тренировки с настоящими возчиками-ойратами, здесь, в фактории. Целых три раза. Но потом нашлись более важные дела и к тренировкам их больше не привлекали.

Детский сад какой-то! Де Брэ не стал бы связываться с этой аферой, просто вернул деньги и уехал, если бы не имел уже готового к применению "лекарства" от "болезни" под названием "начальственный идиотизм", подкреплённый беспросветной дуростью подчинённых, глубоко уверенных, что "начальству виднее, оно лучше нас всё знает".

В оправдание здешних китайцев следовало сказать, что болели они этой болезнью не одни в истории. Бывали и куда более страшные, трагические формы недуга, стоившие не сотню жизней, как здесь, а миллионы и миллионы -- как, увы, случалось в другое время, -- и гораздо раньше, и гораздо позднее, -- в других местах. Целые страны, даже цивилизации исчезали (и ещё будут исчезать!), руководимые идиотами, обнаружившими в себе большие способности и желание руководить другими, не встретившие должного разумного отпора окружающих, не рвущихся маршировать с песнями в братскую могилу во главе с очередным недалёким властолюбцем.

Люди сильно льстят себе самоназванием "человек разумный", им бы больше подошло обратное определение (*) -- не чтобы оскорбить, а чтобы предостеречь напоминанием: мы склонны к лекомысленной глупости куда чаще, чем к чему-то умному. Мы вовсе не разумны "по природе", совсем наоборот!

По простой причине: вверх подниматься сложно и трудно, а катиться вниз -- легко и весело. Вот мы и катимся -- при первой же возможности "не напрягаться".

Похоже, в истории Франции XVII века, припоминаемой де Брэ по памяти своего учителя Фёдора, совсем не случайно не значилось "китайское посольство". Глядя на происходящее, ментат хорошо понимал, почему оно не доехало до Парижа.

(*) homo stupidus (латынь) -- человек глупый, недалёкий

Глава 6

У де Брэ было искушение запустить свой скрипт "А руки-то помнят!" ещё во время послеобеденного сна, который, как выяснилось, практиковали в казарме. Ментат удержался от этого, и правильно сделал: всех разбудили через пять минут и погнали вместо сна на очередной инструктаж в общем зале соседнего здания, где (вместе с другим начальством) жили Ли Ян и приказчик Чжан Цишань.

Ли Ян толкнул речь, коротенькую, минут на сорок, где пересказал (на китайском) то, что с утра услышал от де Брэ (на французском). При этом на большом бумажном плакате была вывешена схема-набросок маршрута, предложенного де Брэ, выполненная с большой аккуратностью, соблюдением реальных картографических пропорций, ну и надписями иероглифами. Чувствовалась школа военной топографии. Что нельзя было отнять у Ли Яна, так это фотографическую память -- на схему были нанесены все детали, которые де Брэ упоминал устно, в частности, степень опасности нападений бандитов.

Прослушав начальство, лжеобозники явно загрустили. Что же касается лжеохранников, то многие из них впали в настоящую панику: до этих людей только сейчас дошло, что завтра они выйдут на маршрут, где их, в течение следующего месяца, будут упорно пытаться убить, чтобы поживиться имуществом неумело охраняемого ими обоза.

Самого де Брэ продолжала поражать легкомысленность поведения Ли Яна. Хорошо, что лжекупцу достался такой нетипичный проводник, который может прикрыть его явные косяки. Но как вообще получилось, что человек, не имеющий опыта руководства обозами, очевидно, не представляющий себе той же картины с бандитизмом "на земле", вдоль дорог, сумел сформировать обоз из несведущих и неспособных людей, подготовить его к выходу, а ему никто всерьёз не воспротивился?!

И де Брэ устроил поиск ответов по головам настоящих купцов, находящихся в соседних помещениях того же дома. Правда открылась неприятная, но вполне ожидаемая, пусть и в виде слухов -- достоверно купцы правду знать не могли, просто, как сказали бы сейчас, "не имели допуска".

Даже в светлом будущем, чаще, чем хотелось бы, но случается, когда серьёзные назначения, способные массово отравить остальным жизнь, получают не по способностям и квалификации, а по родственным (и прочим) связям. Вот и Ли Ян оказался родственником одного из сановников, из ближнего круга Императора. До этого Ли Ян нигде, кроме Китая, не работал. К проводке обозов не имел никакого отношения. Занимался сбором налогов. Где тоже был не на первых ролях, но очень хотел на них оказаться.

И вдруг открылась замечательная возможность: в соседней с Испанией стране, Франции, было сочтено очень полезным открыть посольство. Испания активно осваивала Америку -- восточный сосед Китая. В самой Испании посольство Китая открыть было невозможно по целому ряду причин. А вот во Франции, занятой пока не столько колонизацией Нового Света, сколько вопросом выживания как государство, проходящее через череду внутренних смут и потрясений, с перспективами открытия посольства все обстояло совсем неплохо: Король Людовик XIII и первый министр Кардинал де Ришельё неофициально дали понять, что примут миссию из далекой страны благосклонно.

Правда, руководители Франции поставили условие: миссия должна оказаться в Париже негласно, своим появлением как бы поставив Короля и Кардинала перед фактом -- вот мы уже тут и предлагаем дружить. И руководство Франции (не само, а как бы вынужденно) дружбу принимает. Все эти сложные и не слишком внятные пируэты были связаны с плохими отношениями Испании и Франции. Ни Король, ни Кардинал не хотели их ухудшения до состояния войны -- было просто не до того, в стране шла, фактически, гражданская война с частью феодалов и еретиками-протестантами. Но и терять такой ресурс, как дружба с Китаем, во Франции не хотели.

Вот тут в интригу и влез приближенный к Императору чиновник, протолкнув мужа своей племянницы как руководителя нового посольства. Этим мужем и был Ли Ян -- человек очень способный (достаточно сказать, что за полгода пребывания в фактории, в Лиможе, прекрасно освоивший французский язык!), но, увы, не всезнающий и не всеведущий. Зато крайне амбициозный, самолюбивый, злопамятный, не терпящий чужих точек зрения, игнорирующий советы людей опытных и знающих, методом "внутреннего пересказа" их советов в рамках своего скудного личного опыта. Надо ли говорить, что итогом такого пересказа всегда была нелепая карикатура на оригинал, явная глупость которой опять же убеждала Ли Яна держаться своего собственного мнения. Из этого дефекта мышления никакого выхода не было, даже теоретически.

Упомянутые личные качества как раз и заблокировали Ли Яну карьеру на родине -- там ему противостояло множество фигур, не менее "приближенных к Императору", чем его дядя, только более грамотных и разумных в делах, способных усваивать и применять чужой опыт, как свой собственный. А здесь, в Лиможе, оказавшись в фактории прошлой зимой, будучи привезённым внутри обоза с большой купеческой охраной, со всем возможным бережением в пути, вместе со всем штатом будущих сотрудников посольства, Ли Ян, среди безродных купцов, оказался самой влиятельной по близости к власти фигурой.

Не китайцу трудно понять, что в такой ситуации начальнику никто всерьез возражать просто не станет. Постараются разбежаться сами. Подальше. Как сделал Ли Шань.

Нет, конечно, опытные купцы пытались объяснить Ли Яну, что его "гениальная" идея сформировать из посольских служащих имитацию обоза, а потом приехать с этим обозом в Париж, организовав тем самым требуемый Королю и Кардиналу китайский "рояль в кустах", мягко говоря, трудно реализуема -- в связи с разбойниками на дорогах, "шалостями" тех же провинциальных налоговиков с обозами, да много еще с чем.

Но объясняли купцы всё это "лицу, приближенному к Императору", мягко, ненавязчиво, в форме добрых советов и опасений "как бы чего не вышло". А лицо слушало, примеривало, как всегда, на свой скудный опыт (не понимая, в частности, что разбойник в Китае и разбойник во Франции сильно различаются "убойной силой" -- как деревянная дубина и мушкет, примерно) и коснело в убеждении своей правоты.

Пока не закоснело окончательно, до состояния: завтра выходим на большую дорогу. Понятно, что исключительно в роли жертвы. Всем понятно, кроме самого вождя жертвенных баранов. Да вот сейчас ещё и до баранов, слушающих вождя, стало доходить, что на них на всех уже повисла незримая, но имеющая характер судьбы бирка: баран жертвенный, 75 штук.

К сожалению, так происходит всегда, когда люди пропускают в вожди над собою идиотов. У которых в голове ровно одна "гениальная" идея: что они лучше всех всё всегда понимают методом пересказа учебника матанализа на собственном внутреннем жаргоне базарного продавца жареных семечек. Пересказчику от итога пересказа очень смешно, и он, убедившись опять в собственном превосходстве над другими, лишь презирает учебники и тех, кто их написал.

Не смешно становится позже, когда вместо точного расчёта при решении задач начинают использоваться авось, небось да кажись. В этом месте общество, обычно, и умывается кровью. На пять поколений вперёд. Если противник умеет читать учебники и понимать, что в них написано. А, затем, использует чужое знание, как собственное своё. Даже если учебники написали лютые враги. (*)

По итогам посиделок у начальства все вернулись в казарму невесёлыми. Однако, никакого свободного обсуждения услышанного среди лжеобозников не возникло: все знали, что горластых критиканов немедленно "сольют" Ли Яну доносами коллеги. Несколько провокаторов, пытавшихся затеять дискуссию, получили короткий, "идеологически правильный" окорот в стиле "верим кормчему больше, чем себе", на чём дискуссии и заглохли, толком не начавшись.

Ужин прошел в мрачной атмосфере откровенного страха перед завтрашним днём. Ели почти все без аппетита. Кроме де Брэ: ментат, зная, что впереди месяц на кашах переменного качества, но с дымком, захомячил свою порцию вкусной еды с большим удовольствием.

Улеглись рано из-за предстоящего раннего подъёма. Но сон большинству не шёл, народ вздыхал и ворочался.

Наконец, де Брэ это надоело и он отправил в казарму "сонную волну". Когда все заснули, последовал скрипт "А руки-то помнят!". Убедившись через час, что всё у всех сработало штатно, ментат тоже уснул. Во сне к нему приходил учитель, Фёдор, но разговоров особых не вёл, только посмотрел в глаза и сказал:

-- Возмужал и поумнел! Умней дальше!

После чего исчез и до самого утра, начавшегося звоном от ударов по металлическому "барабану", ментат спал без сновидений. Все вскочили, началась суматоха утренней оправки (благо, в казарме была вполне приличная канализация), умывания (с небольшой очередью), одевания, легкого завтрака и выхода во двор.

Во дворе ойраты выводили пригнанных вечером с загородного пастбища обозных коняшек -- для запрягания в возки и снаряжения под сёдла.

К изумлению профессиональных возчиков, хорошо знавших, что из себя представляют лжеобозники как возчики и всадники, во дворе происходило настоящее чудо: заспанные лжевозчики сноровисто хватали коняшек под уздцы, заводили их в возки, запрягали в оглобли, правильно используя мудреную кожаную снасть, помогавшую лошадкам тянуть немалую тяжесть, не калеча себя и не надрываясь. Поклажа на телегах и в возках была уложена ещё вчера днём: ойраты всё правильно разложили и увязали сами, а приказчик Чжан Цишань сделал тщательную потележную опись груза. Так что, проверив состояние груза в своём средстве передвижения, лжевозчики (а лже-ли теперь?) усаживались на передки телег и сообщали о готовности к движению. Почти одновременно к движению оказался готов весь обоз. Ойраты откровенно распахнули рты от изумления: никому не пришлось ничего поправлять в сделанном новичками.

Одновременно, аналогичное чудо происходило с охраной обоза: истинные каллиграфы и легисты сноровисто расхватали своих лошадей, грамотно набросили на них потники, уложили и отрегулировали под себя сёдла, затянули подпруги и вскочили на коняшек, сидя там не как собаки на заборе, а вполне уверенно, как будто родились в седле.

Ментат, имея активные навыки, и получив своих коняшек чуть ли не первым, забрал со стеллажей свои вещи, вернул на место медные жетоны, быстро снарядился в путь, обнаружив, что не слишком опередил остальных, выехав в голову обоза.

Наконец, из "начальственного" павильона вышел Ли Ян, молодецки оглядел строй готового к движению обоза, сел в свой крытый возок, где уже ждал его приказчик, и махнул из окна рукой:

-- Поехали!

Де Брэ слегка толкнул каблуками сапог бока Премьера и цепочка телег обоза неторопливо поползла к открытым воротам, после которых наступил временный жидкий ад смердящих городских улочек, к счастью, недолгий, -- через полчаса обоз миновал городские ворота Лиможа и покатил по дороге на северо-восток, к границе провинции Марш.

Ментат регулярно сканировал состояние обоза и лошадей: всё было более-менее. Обозников он отсмотрел ещё вчера днём, -- и возчиков, и охрану. Поправил мелкие болячки у десятка человек: люди были почти все молодые и пока ещё здоровые.

Повозиться пришлось со следователем, сидевшим теперь на лошади в роли охранника: тот получил в прошлом тяжелое ранение, рана периодически сильно болела. Причиной был, как всегда, осколок металла, -- то ли обломок ножа, то ли наконечник стрелы, -- сидевший в левом бедре человека. Ментат "выгнал" осколок и заставил рану затянуться окончательно, хорошо срастив ткани. Всё это время он держал сидящего на лошади всадника "под местным наркозом": тот вдруг почувствовал огромное облегчение, когда кусочек металла упал в городскую грязь под ноги его лошадки.

Вторым "пациентом" ментата ожидаемо оказался специалист по ядам. Этот энтузиаст пробовал свои снадобья на себе. Но, по счастью, не яды, а противоядия. Не все снадобья оказались безопасны. Поэтому с печенью, почками и прочим "ливером" в организме "биохимика" была беда. Детокс беду поправил. Но запуск полного очищения де Брэ отложил до привала, когда страдальцу станет доступна дружно выкопанная возчиками поганая канава.

Тем временем, городские предместья остались позади. Днёвку обоз должен был встретить уже в провинции Марш, у безымянной местной речки, питаемой подземными ключами и потому не пересохшей этим летом.

Ментат настроил и включил у себя "автомат" сканирования местности вокруг обоза. Теперь его "ментальный радар" достигал радиуса более чем в два лье. Причём позволял читать ментальные потоки людей, если попадались люди.

Раз в пять минут происходило самое беглое сканирование на предмет, а если ли кто-то вокруг. Люди периодически попадались. Тогда ментат выборочно уточнял, кто это. Пока что мимо них прошли два встречных обоза, спешащих с утра к Лиможу: крупных, с хорошей охраной.

По команде де Брэ его обоз сворачивал на обочину и пережидал прохождение чужих по дороге: там люди устали в пути, были больные и раненные. Кому-то из страждущих ментат успевал помочь, кому-то нет. Но их обоз не мешал другим быстрее добраться до города по извилистой и узкой дороге среди каменных холмов. Это встречало понимание и одобрение у чужих обозников: они улыбались нарядно и чисто (пока что!) одетым чужеземцам, искренне желали им доброго пути, приветственно махали руками. Попутчики де Брэ неумело, но искренне, отвечали и улыбками, и ответными взмахами ладоней.

За какие-то пару часов душевное состояние людей в обозе ментата сильно переменилось.

Утром, выполняя как бы привычные для себя, не вызывавшие никаких вопросов действия с лошадьми и амуницией, все лжеобозники пребывали в странном полушоковом состоянии: они не верили, что это делают сами (вообще-то, правильно не верили), но, в то же время понимали, что делают всё хорошо! Особенно их изумляло молчание "инструкторов", -- ойратов и охранников в фактории, -- которые их пытались обучать ранее: те, пораженные не меньше лжеобозников происходящим, тем не менее, не находили к чему придраться и никаких советов не высказывали, -- за ненадобностью.

Затем обоз тронулся и покатил, сначала по городу, потом по узкой каменистой дороге, с выбоинами и каменными "ловушками"-колеями для тележных колёс. Всё внимание возчиков уходило на дорогу: они старались помочь лошадям выбрать наиболее "гладкую" колею движения, постоянно "подруливая" поводьями, чтобы колёса не напоролись на коварные камни и не сломались в начале пути. Наверное, возчики ощущали себя так, как ощущают себя игроки в какую-нибудь компьютерную "ездульку", долго не игравшие, а потом вернувшиеся к игре, быстро восстанавливая навыки управления машиной. Здесь управлялась парная конная упряжка, но разница была не принципиальна. К концу второго часа пути по дороге за городом, пропустив мимо себя пару встречных обозов, возчики втянулись и даже стали изредка бросать взгляды по сторонам, продолжая поражаться происходящему не вокруг, а с собой. Но поражались тихо, без истерик: де Брэ ещё во вреся завтрака "вколол" всем лошадиную дозу антистрессового препарата.

Аналогичная, но более драматичная ломка внутреннего мира происходила с охранниками: как конными, так и сидящими на передках возов, рядом с возчиками. Конным охранникам де Брэ вслух велел, ещё когда ждали выхода Ли Яна, выполнять единственное действие: защищать закреплённый за ним возок! Ровно ту же задачу он дал сидящим на возах охранникам.

Охранники, несмотря на "выданный" им ментатом "транквилизатор", чувствовали себя так, как будто всё вокруг наполнено врагами, которые вот-вот на них бросятся. Из-за этого поворота. Или из-за кустов. Из-за большого камня. С нависающего склона. Опасность грозила отовсюду. Адреналин "заливал" охранников по самые брови. Поэтому даже не умевшие ездить на лошадях охранники, пока не обращали внимания на то, как легко и естественно они чувствуют себя в седле, как послушна под ними лошадь, откликаясь на привычные команды (ещё вчера половине этих людей, в общем-то, неизвестные). Де Брэ даже вынужден был отправить на охранников вторую волну "успокоительного", чтобы люди сами себя не "выжгли" в начале дня -- ведь путь предстоял ещё очень долгий! После этого страсти понемногу улеглись. Нет, охрана по-прежнему крутила головами вокруг на 360 градусов, но уже без прежней паники. Всё вливалось, встраивалось в рутинную, рабочую колею.

Между прочим, командира охраны Ли Ян так и не назначил, фактически, взвалив эту работу на де Брэ. Де Брэ пока не возражал, но решил постараться "воспитать Бабу-Ягу в своём коллективе": найти самого способного из охранников и понемногу передать ему командирские функции -- с параллельным обучением оным.

Так оно и шло, когда, в середине третьего часа пути, обоз пересёк границу провинции Марш. Ретивые таможенники провинции Марш с придорожного поста скрупулезно проверили бумаги у приказчика Чжан Цишаня, пересчитали тюки в возах и даже придумали тюки выборочно вскрыть, но ментат шуганул их на место, заставив позабыть о желании обобрать непонятных чужеземцев, к тому же, давших в самом начале слишком маленькую взятку перед досмотром.

Обоз, после разрешающего взмаха руки начальника поста, спрашивающего самого себя, почему он отпускает добычу, покатил дальше, а приказчику Чжан Цишаню ментат мысленно "подбросил" идею о том, что взятку нужно давать больше. И даже передал текущую общепринятую сумму, извлечённую из головы начальника таможенного поста. Приказчик осознал и выругал сам себя за то, что ещё вчера не навёл справки по текущим суммам "донатов".

Наконец, впереди показалась местность, "знакомая" ментату как хорошее место днёвки из чужой памяти. Вот только место это не было свободным -- там находились люди. И не чужие обозники, потому что с взведёнными арбалетами и готовым к стрельбе огнестрелом на опушке поляны обозники в кустах прятаться не станут.

-- Опять начались убийства, -- грустно подумал ментат, превращая шесть десятков тел на расстоянии в 500 метров от себя в жидкие кислотные лужицы и ощущая могучий приток энергии, вместо её расхода. -- Как же хорошо было "заряжаться" в борделе без этого вот всего! Почему счастье не бывает вечным?

(*) Способность понимать других без искажения и использовать понятое чужое как собственное -- основа образования. Если этой способности в развитом виде не возникает в процессе обучения, время учёбы было потрачено зря, а любой диплом ничего не значит, прикрывая глупца. Увы, Китай в начале Нового времени, начал быстро штамповать для своей элиты именно таких псевдоспециалистов, как Ли Ян: способных, много знающих, но почти ничего не умеющих. Поэтому страна, производившая руками трудолюбивого и талантливого населения более половины тогдашнего "мирового ВВП", была завоевана и поделена вскоре дальними и ближними бандитами, имевшими на вооружение не "жареные семечки" цитат Конфуция, а корабли, пушки, ружья и обученные их использовать армии. Настоящее возрождение и освобождение Китая началось в 1980-х, когда его молодые люди потоком отправились постигать чужие смыслы не как кому-то хочется, а как они есть. Это и вернуло миру тысячелетнюю "историческую справедливость" 21-го века, когда Китай вновь производит более половины "мирового ВВП". Но это -- совсем другая история.

Глава 7

После уничтожения засады, обозу ничего не грозило: на два лье вокруг людей просто не было. Де Брэ решил начать обучение охранников типовым действиям при организации стоянок обоза.

Ментат "припарковал" обоз к обочине дороги и отправил охранникам короткий скрипт, заготовленный ещё вчера вечером, когда ожидал, что все заснут. Скрипт содержал простой сценарий действий. Сценарий начинался с того, что обоз стоит у обочины, сидящие на передках охранники сходят на землю и готовятся к обороне своей телеги копьём, секирой, мушкетом или пистолетами, -- всех вооружили хорошо, правда умения владеть оружием, фактически, не дали, но этим ментат собирался заняться вечером, перед ночёвкой. Пятёрка конных охранников растягивается по дороге вдоль обоза, образуя мобильную группу с задачей: приходить на помощь тем, кого атаковали. Остальные два десятка конных охранников отправляются к месту стоянки и выполняют прочесывание места стоянки и его округи в радиусе пары сотен метров, действуя пятёрками в четырёх направлениях от центра стоянки. Если всё в порядке, охранники дают сигнал обозу, и тот переходит на стоянку. При обнаружении засады или просто факта того, что место занято, все немедленно возвращаются к обозу: задача охраны -- не молодецкие потасовки с бандитами или конкурентами за "жизненное пространство", а обеспечение сохранности обозных телег и их экипажей.

Активировав записанный скрипт, ментат с удовольствием наблюдал за слаженными действия вновь сильно удивившихся своему поведению людей, действующих по заданному сценарию. Делалось всё правильно, даже красиво, похоже, все это и сами почувствовали, когда охрана с возков соскочила на землю и ощетинилась оружием в линию вдоль повозок, приготовившись к бою. Четыре пятёрки конных охранников рванули к месту стоянки, грамотно рассыпаясь в стороны и обходя место стоянки со всех сторон, чтобы разом не попасть под ружейный или арбалетный залп. Пять "хвостовых" конников рассредоточились по дороге вдоль строя телег, бдительно озирая окрестности во все стороны с высоты лошадиных спин, готовые помочь отразить нападение. Но всё вокруг было спокойно.

Прочесывание стоянки заняло минут десять, после чего один из охранников выехал от стоянки к дороге и помахал рукой, давая знак разрешения движения на стоянку обозу. Пешие охранники вернулись на свои места рядом с возницами. Обоз тронулся. Де Брэ завёл цепочку повозок на поляну днёвки полукругом, чтобы телеги давали, в случае чего, укрытие людям от внешней атаки. Когда обоз встал, пешие охранники соскочили на землю и вновь образовали цепочку-периметр вокруг телег, пока возницы выпрягали из телег лошадей, снимали с них упряжь и выводили копытных к указанной проводником лесной опушке со свежей травой и кустами. Речка, превратившаяся в ручей, текла дальше, по краю поляны. Всадники охраны продолжали "держать периметр", широко охватив редкой цепочкой стоянку со всех сторон. Пятёрка "приобозных" всадников теперь охраняла привязанных к кустам и деревьям на поводу лошадей, с удовольствием пощипывающих травку и ветки кустарника.

Для опытных обозников происходившее сейчас на поляне было рутиной, привычной и скучной. Но для бывших лже-обозников каждый эпизод их собственных действий выглядел откровением, хотя действовали все правильно, без понуканий, быстро и чётко.

Вскоре в центре поляны были разведены из сушняка четыре костра, "по линейке", рядом. На металлических треногах над кострами были навешены большие котлы. Из ручья в котлы залита чистая проточная вода, а самоназначенные кашевары приступили к засыпке крупы и других ингридиентов для приготовления каши в пару котлов, и ожиданию, пока закипит вода для приготовления чая, -- в паре других. Оставшиеся обозники стали по-очереди выводить коней к ручью и выпаивать их, а напившимся лошадям, отведенным назад, к опушке, на привязь, вешали на морды торбы с небольшой порцией овса -- для подкормки.

Ментат и сам занимался со своими лошадками тем же самым: сгрузил с них вьюки под большой куст, расседлал, выводил, давая "остыть", напоил в ручье мутноватой от действий других пьющих лошадей, но вполне пригодной для питья водой, отвёл в общий табун у леса, привязал за длинные уздечки отдыхать пару часов, навесил торбы с овсом.

Везде он ловил удивлённые взгляды деловито и быстро работавших людей. Но удивлялись они не проходившему мимо ментату, а самим себе. Правда, эмоции не мешали им действовать.

Тем временем прошёл час. Чужих людей вокруг не было. Разве что вдали показался караван телег, но они останавливаться не собирались, просто прошли мимо, по дороге, даже не увидев стоянки обоза де Брэ.

Дело было в том, что де Брэ изменил положение стоянки по-сравнению с "рекомендованным": он провёл обоз на сотню метров дальше, вдоль речушки, чтобы не останавливаться на месте рядом с бывшей засадой и не вызывать ненужных вопросов возможными находками чужих денег, оружия и вещей в близких кустах. Здесь же, чуть дальше, была широкая поляна вдоль поймы реки, сейчас сухая и покрытая довольно свежей травой. Да и от дороги в этом месте стоянку прикрывала рощица, выросшая на холмистом берегу речушки, как раз делавшей петлю, отворачивая от дороги, упёршись в густо заросший деревьями и кустами каменный холм. Место было хорошее. А засада ждала обоз как раз по пути к этому месту, готовая расстрелять возчиков и охрану с двух сторон, когда они будут цепочкой выезжать мимо к пойме реки.

Поспела каша. Возчики стали по-очереди подходить со своими мисками и кубками к кострам, получать кашу и чай, возвращаться под телеги и там с удовольствием обедать. Ничто так не поднимает аппетит, как несбывшиеся страхи, напряженная работа и понимание, что впереди -- спокойный отдых.

Ментат установил свою палатку, получил и съел порцию каши (на удивление, вполне приличной, рисовой, с мелко нарезанным сушеным мясом и приправами), запил её хорошо заваренным чаем, подозвал одного из охранявших табун конника, и отправил его объехать конных дозорных, велев оставить в дозоре только одного из каждой пятёрки охранников, а остальным, 16-ти, возвращаться в лагерь, обихаживать своих лошадок, обедать и отдыхать. Трём охранникам табуна, кроме одного, он велел также выполнить обслуживание лошадок, есть и отдыхать, чтобы через час сменить оставшуюся четвёрку дозорных -- обозные лошади, привязанные на длинных поводьях к кустам и деревьям на опушке никуда не уйдут, а отдохнуть, хотя бы немного, должны все, -- как и все коняшки пройти "сервисное обслуживание".

На удивление, и с людьми, и с лошадьми, всё было неплохо. Ментат подлечил пару потёртых лошадиных спин и одно сбитое о камень копыто. Наконец-то выдал полную очистку организма специалисту по ядам, оказавшемуся в роли пешего охранника: мужчина стремительно рванул к дальнему концу поляны, где обозники, не занятые приготовлением обеда, выкопали канаву для оправки.

В общем, всё было вполне хорошо. На удивление хорошо. Пока де Брэ ходил к ручью, мыл и чистил во вновь ставшей прозрачной воде свою посуду, обозный лагерь затих. Сканирование показало, что испереживавшиеся и наработавшиеся с непривычки люди крепко спят после хорошей еды под телегами, за исключением пятёрки пеших дозорных и пары кашеваров, мывших котлы после выдачи последних порций каши сменившейся четвёрке конников. Для отдыха конников на шестах растянули тент, накосили травы, поверх те бросили потники и заснули на них все, разом.

Кашевары сходили в лес, принесли дрова, подбросили в костры и стали готовить воду на чай перед выходом обоза в дорогу, после днёвки.

Де Брэ неторопливо прошёлся вдоль кустов, где была засада, и осмотрел почву. Следов от кислоты уже почти не осталось: жаркое солнце всё выпарило за прошедшее время. Были тёмные пятна, но поди узнай, от чего. Ментальные следы своих действий де Брэ теперь убирал немедленно -- Жан научил, как это делать, чтобы местные не видели. В засаде сидела явная голытьба: на земле валялись дрянные "деревенские" арбалеты-самоделки, огнестрела было пять сволов, и пару пистолетов ментат себе даже подобрал, побросав остальное оружие в центр колючих зарослей. Денег у бандитов практически не было: в кошельках, опавших с исчезнувших тел, набралось медной мелочи и немного серебра на три ливра. Ни о чём.

* * *

Его Высокопреосвященство Кардинал де Ришельё был очень сердит. Эмоции Кардинала не выдавало привычно бесстрастное (для окружающих) лицо, но губы были сжаты чуть сильнее обычного.

Кардиналу только что принесли доставленное голубиной почтой из Лиможа донесение об уничтожении базы Тайной Стражи. Поголовном. Физически из двух десятков пять братьев выжили, но покинули монастырь, где располагалась база, и дальнейшие их следы терялись. Близкие бывших сотрудников Тайной Стражи тоже исчезли с мест бывшего жительства. Так что можно было считать, что личного состава Тайной Стражи в Лиможе больше нет.

Единственной хорошей новостью было известие о полной сохранности и боеготовности специальной воинской части Тайной Стражи (спецназа) в Лиможе, под командованием маркиза де Фуа. Кардинал отлично понимал достоинства этого уникального подразделения и высоко ценил профессионализм его командира. Так что в ответ уже было послано распоряжение местным властям о продолжении регулярных положенных выплат денег отряду де Фуа, а также обычных поставках продовольствия и необходимых для работы материалов.

Его Высокопреосвященство видел местом нового базирования Тайной Стражи город Гизе провинции Перигор, как ключевую точку, фактически, "запирающую" (при полноводных реках) путь из Перигора в соседние провинции, что для наблюдения за проезжавшими вглубь страны от испанской границы было очень удобно. Как и для перехвата и фильтрации нежелательных проезжавших. Так что самое место отряду силовиков де Фуа было в Гизе, рядом с новой базой Тайной Стражи.

Беда была в том, что короткая и победоносная военная операция, длительностью в две недели, обещанная до её начала генералами, внезапно пошла совсем не по плану, и теперь было вообще неизвестно, когда бои в провинции Перигор закончатся. Так что пусть пока де Фуа со своим отрядом продолжает пребывать в Лиможе: Кардинал был уверен, что скучать своим бойцам командир-новатор точно не даст, и время они потратят с пользой, -- без пьянства и разложения от безделья, что случилось бы с любой другой воинской частью в этой ситуации.

Что же касается деталей уничтожения Тайной Стражи в Лиможе, то отчёт гвардиана Ангелуса Его Высокопреосвященство тоже читал, но ему не понравился сухой тон письма и жесткое требование гвардиана оставить монастырь францисканцев в Лиможе в покое. Очевидно, было необходимо собственное расследование случившегося. Человек, способный его выполнить должным образом у Кардинала был.

Де Ришельё позвонил в колокольчик и велел появившемуся в кабинете секретарю:

-- Вызовите ко мне немедленно виконта де Моо. Проведите его ко мне, как только виконт появится.

Секретарь поклонился и молча исчез: Его Высокопреосвященство не любил пустых слов и церемоний -- если слугам и подчинённым было всё ясно, они просто отправлялись и делали требуемое. Молча. Без всяких этих "Есть!", "Слушаюсь!", "Будет исполнено!".

Меньше слов, больше дела! Но дела всесторонне продуманного, разумного, осмысленного! Эти правила Его Высокопреосвященство свято соблюдал с детства и юности, когда ещё не был никаким Его Высокопреосвященством, а был Арманом Жаном дю Плесси де Ришельё, младшим сыном главного парижского прево (*), служившего при королях Генрихе III и Генрихе IV (**).

Арман родился 9 сентября 1585 года. Слабое здоровье не обещало ему карьеры военного, но мальчик очень любил читать. В 10 лет Арман поступил в Наваррский колледж в Париже, где блестяще учился: к окончанию колледжа в совершенстве владел латынью, хорошо знал итальянский и испанский языки, увлёкся античной историей. После окончания колледжа, несмотря на физическую немощь, Арман, по решению всех членов семьи, поступил в военную академию Плювинеля.

Но учиться в ней и стать военным у юного Армана не получилось. Его отец умер, когда Арману было всего пять лет, оставив семье (по традиции многих тогдашних аристократов) большие долги. Король ранее пожаловал семье де Ришельё должность епископа Люсонского, доходом от которой другие дети, мать Армана, сам Арман и жили все годы после смерти отца. Чтобы доход за семьёй сохранился, кто-то из мужчин семьи должен был принять духовный сан. На эту роль готовили старшего брата, но тот внезапно ушёл в монастырь. Арман остался в семье единственным мужчиной, кто мог теперь стать священником.

Для получения разрешения на сан от Папы, Арман в 1606 году отправился в Рим. Проблема была в том, что для получения сана Арману должно было исполниться 23 года, а фактически было в тот момент 21. Тогда, не испытывая никаких колебаний, будущий Кардинал обманул Папу, приписав себе возраст, но сразу после принятия сана, покаялся в обмане. Почему-то Папа простил обман (возможно, рассмотрев в хорошо образованном молодом человеке, говорящем на четырёх языках, не путающем Сенеку с Симплицием, большой потенциал), и, вместо лишения сана, распорядился посвятить свежеиспечённого священника сразу в сан епископа Люсонского. Нужно заметить, что это был очень большой "шаг через ступеньку" церковной иерархии, совершенно недостижимый для других священников, не имевших жалованной Королём наследственной должности епископа. Так что Папа лишь следовал решению Короля.

После очередного этапа религиозных войн и эпидемий во Франции, Люсонская епархия (объединяющая большое число местных приходов) находилась в жалком состоянии: приходы возглавляли "священники", не знавшие латыни, и не понимавшие текстов произносимых молитв, более того, произносившие их с искажением и ошибками, не говоря уже о точном соблюдении церковных канонов и обрядов. Случайные люди, ставшие "священниками", не только не выполняли своих обязанностей: они пьянствовали, имели связи с женщинами, участвовали в торговых операциях (особенно вдоль дорог, где постоянно ходили обозы), играли в азартные игры, проигрывая не только личные средства, но и церковную утварь, церковные деньги.

Юный епископ взялся за дело всерьёз: стал регулярно объезжать все приходы, подробно беседовал с каждым священником, немедленно заменял их в наиболее вопиющих случаях, например, при открытом сожительстве с женщинами и наличии детей, проживающих совместно со "святым отцом" прямо на территории храма.

Всё равно, с образованием кадров была настоящая беда. Поэтому в 1611 году молодой епископ открыл семинарию, окончания которой потребовал от всех священников, не имевших "должной квалификации" -- под угрозой отлучения от сана.

Произошедшие благие изменения, ликвидация откровенного проявления пороков, возмущавших прихожан, явное для всякого качественное улучшение церковных дел и кадров, быстро принесли Ришельё известность в масштабах всего епископства, среди всех слоёв населения -- и аристократии, и простонародья. Поэтому в 1614 году он был избран депутатом в тогдашний парламент, Генеральные Штаты, яркими выступлениями в которых привлёк внимание королевы, Марии Медичи, взявшей способного молодого человека под личное покровительство. Королева-мать организовала назначение де Ришелье духовником Анны Австрийской (жены своего сына, Людовика XIII) (***), а затем ввела в Королевский совет и назначила государственным секретарём по военным и иностранным делам.

После того, как юный Людовик XIII в 1617 году лично (письменным приказом) приказал капитану своих мушкетёров убить фаворита Марии Медичи, Кончино Кончини, взяв в свои руки всю полноту власти в королевстве и отстранив от власти мать с её окружением, де Ришельё, вместе с королевой-матерью, подвергся опале и последовал за ней в ссылку. Находясь в ссылке, де Ришельё предпринимал активные шаги к прекращению конфликта королевы-матери с королём-сыном, и в 1620-м году организовал их примирение.

Возвращение в Париж и роль в прекращении конфликта короля с матерью восстановили позиции де Ришельё в Церкви, и в 1622 году де Ришельё возвели в сан Кардинала Франции. Так он и стал Его Высокопреосвященством.

В 1624 году Людовик XIII, по личным впечатлениям и рекомендациям почти всех значащих фигур своего окружения, назначил Кардинала де Ришельё первым министром -- главой правительства Франции. Так де Ришельё получил в свои руки, практически, неограниченную власть, поставив перед собою цель построить в рыхлой, политически нестабильной стране, с регулярными "замятнями" на вершине государства, крепкую абсолютную монархию во главе с Королём. И отдавал теперь достижению этой цели все свои силы.

Став первым министром, Кардинал де Ришельё столкнулся с деятельностью Тайной Стражи, приобрёл ментальную защиту, и, в результате подробного знакомства с возможностями Тайной Стражи, быстро понял, какие огромные перспективы она имеет -- будучи использованной на благо страны.

(*) Главный прево -- высший судебный чиновник Франции.

(**) Благодарю читателя Kor23 ( https://author.today/u/kato231 ), заметившего, что изначально де Ришельё не обладал титулом герцога и получил его позднее, "за особые заслуги". Да, я в курсе, что реальные обстоятельства получения Кардиналом титула 1-го герцога де Ришельё были иными. Более того, Кардинал был "дважды герцогом": получил позднее титул герцог де Фронсак, а также был губернатором Бретани. Сам Арман де Ришельё никогда не был герцогом дю Плесси, а стал именно первым в роду герцогом де Ришельё: Король "не желал умаления славного рода дю Плесси" из-за одного случившегося в роду мятежника, герцога дю Плесси, но, тем не менее, герцогом стал не Арман дю Плесси, а Арман де Ришельё. В переводе на язык родных осин, это означало бы, что условный дворянин Петров-Свечкин получил титул граф Свечкин, но не граф Петров.

(***) На давнем и близком знакомстве Анны и де Ришельё строятся намёки к/ф "Д'Артаньян и три мушкетёра" на влюблённость Ришельё в Анну, вообще-то, не имевшие серьёзных оснований: король Людовик XIII был чрезвычайно ревнивым мужем и просто не потерпел бы рядом со своей женой никакого мужчину, даже священника, в подобной ситуации. А де Ришельё был, как никак, центральной фигурой царствования Людовика XIII, лично вознесённой им на высший государственный пост -- первого министра!

Глава 8

Отдохнувший, попивший чаю, народ в обозе повеселел. Молодецки запрягли довольных лошадок в телеги, оседлали для верховых, свернули лагерь и неторопливо выкатились вновь, на дорогу.

Люди уже не удивлялись чудесно обнаруженным у себя умениям и навыкам -- привычка тот самый механизм, что гасит удивление. А ещё усталость: как можно удивляться умению управлять повозкой, если использовал его по полной половину дня и здорово от этого устал? Как можно удивляться внезапному умению ездить на лошади, если скакал на ней много часов, выполняя с естественностью рутины всё, что требовалось по ходу дел, но всё же притомил ноги и задницу с непривычки?

Скорее, сейчас в обозе удивились бы исчезновению необходимых умений или их не появлению в готовом виде, когда потребовалось бы сделать что-то новое. Люди очень быстро привыкают к хорошему. Исчезновение этого хорошего вызывает у них удивление, а потом гнев: кто посмел отнять? Ведь было так хорошо!

В прекрасном будущем это основа технологий "раскачки" общества, приведения его в состояние "перед бунтом". Но в отдельно взятом теперешнем обозе ментат де Брэ не собирался ни у кого ничего отнимать -- только давать людям ещё больше "плюшек". Поскольку вместо пустых и бесполезных обличений чужого рукожопства, бесталанности или даже идиотизма, де Брэ желал совсем другого -- добраться до Парижа! Вот с этим, что дали ему судьба и обстоятельства. Желательно, без жертв. А ещё хотелось бы доехать вовремя, как спланировано. Поскольку ментат немного утомился дорогами и их сомнительной романтикой в виде среднего качества еды и небом как крышей над головой. Жить в гостинице с хорошей кухней и борделем по соседству как источником энергии ему понравилось куда больше -- пара дней отдыха под Лиможем показали это со всей очевидностью.

Но судьба сдала вот такие карты. Придется играть тем, что есть, до конца. А нытьё -- занятие бесполезное: от него вкус каши "с дымком" лучше не становится, лишь портится аппетит.

Конечно, можно бросить обоз и доскакать до Парижа в одиночку не за месяц, а дней за десять: теперь де Брэ отлично знает, как это сделать безопасно для себя, заодно почистив от нечисти (пусть и ненадолго) вокруг своей дороги. Но что будет со всеми этими людьми из обоза? Де Брэ уже "влился" в их ментальный поток. Обозники уже щедро поделились с ним своими самыми сокровенными мечтами, хотя он их об этом и не просил.

Ментат уже знал, что обеденный "засранец", балующийся с ядами и противоядиями, десять лет пытается найти лекарство от паралича, изувечившего и уложившего медленно умирать девушку, которую он полюбил с юности. А приказчика Чжан Цишаня ждет дома старенькая мать, дороже которой у него нет никого на свете. И даже недалёкий карьерист и себялюбец Ли Ян, защита которого "сдалась" ментату, пока лжекупец спал послеобеденным сном, хочет, в сущности, одного: чтобы им гордилась его семья, но, прежде всего, любимая жена, дочь того самого дяди, приближенного к Императору.

Простые и понятные желания окружающих уже "утопили" в себе де Брэ. Он не разглядел в них ничего особенно плохого -- разве что мелкие взаимные обиды, возникшие из-за недопонимания и ошибок. Пустые конфликты из-за недоразумений. Откровенных злодеев, таивших недоброе, в обозе не было. Даже пятерка доносчиков, работавших на Ли Яна, далеко не всё и не всегда из услышанного доносила хозяину: доносчики всего-лишь хотели денег, но не умели их зарабатывать иным, более правильным способом. Губить других людей до смерти даже доносчики не хотели, хотя, безусловно, симпатий ментата не вызывали.

Перед послеобеденным пробуждением обоза ментат запустил полную "волну оздоровления": людям ни к чему боли в натруженных и растянутых (с непривычки) мышцах -- впереди ещё половина дня такой же работы, в седле или с вожжами возчика в руках. Благо шесть десятков грабителей, умерших сегодня в своей засаде, дали достаточно энергии, чтобы вылечить от чего угодно избежавших ловушки обозников.

Пока обоз по дороге к месту ночёвки двигался привычным уже порядком, ментат, сканируя местность в фоновом режиме (ничего опасного не встречалось), разрабатывал обучающие скрипты по "холодняку" и огнестрелу. Здесь одним, общим ментоблоком, обойтись никак не получалось: алебарда и мушкет оружие очень разное, правильная работа с ним различается чуть ли не диаметрально. Поэтому де Брэ решил сделать отдельные "курсы молодого бойца" по бою на копьях, с помощью алебарды, холодным оружием (плоский меч-палаш и кинжал), стрельбе из короткоствола (пистолет) и длинноствольного огнестрела (мушкет). Всего получалось пять скриптов. Ими он теперь и занимался, планируя устроиться на ночёвку пораньше, чтобы после ужина "залить" всем ментопрограммы, а затем потренировать материал -- на предмет проверки усвоения и закрепление. Подправить замеченные огрехи и спать: день и так получился "перенасыщенным". Такой был план.

Жизнь, как всегда, внесла в него неожиданные коррективы.

Что едущий впереди конный отряд нападет на обоз, де Брэ понял сразу: это были не бандиты -- наёмники из Германии, которым их наниматель, не вовремя отдавший Богу душу при неудачном штурме замка своего врага, так и не выплатил полное жалованье. Аванс наемники растратили почти сразу после получения. Денег ни у кого не было. И почти сотня головорезов ехала по дороге, мечтая встретить приличную добычу -- чтобы доехать до Перигора: по слухам, там сейчас легко нанимают отряды, вроде этого, обе стороны -- и Король, и мятежники. Кто больше заплатит, к тому и наймутся. А как долго станут служить -- отдельный вопрос: в ад никто из них не спешил, потому что в рай, после всего уже совершённого, дороги ни одному точно не было, и все это понимали.

Впереди (глядя глазами наёмников) был извилистый участок дороги, естественно "разбивающий" обоз на три "сегмента". Едущие навстречу и (вроде как) мимо наемники этим воспользуются, попытавшись неожиданно перебить обозников по-частям.

-- Такой хоккей нам не нужен! -- пробормотал де Брэ фразу-идиому своего учителя Фёдора, подходящую для данного случая. Что такое хоккей ментат (теоретически) себе представлял, но смутно.

Зато что дальше делать, было совершенно ясно.

Обоз (сейчас, пока ещё!) двигался по ровному участку дороги -- встречались на местных каменистых серпантинах и такие участки, изредка. Более того, здесь был широкий и покатый склон холма: свободные и ровные обочины вдоль дороги широко "разбегались" по сторонам, давая место сойти с дороги, причём, с хорошим разрывом от неё, метров на двадцать. Вот на обочину, прочь с дороги, де Брэ немедленно и свернул, "прижав" цепочку телег к отвесной скале справа, чтобы напасть на обоз можно было лишь со стороны свободной теперь дороги, слева.

Как только обоз встал, "выстроившись" вдоль стены, де Брэ "залил" 75-ти обозникам последовательно по пять "оружейных" ментопрограмм. Уж какие на этот момент были, -- всё одно лучше, чем ничего. Люди оцепенели, принимая изрядную порцию кода. Лошади с недоумением косились на внезапно "одеревеневших" седоков и возчиков. Наконец, запись закончилась и все "отмерли", недоуменно хлопая глазами.

Долго переживать неожиданность де Брэ обозникам не дал: последовали команды (теперь -- понятные им!) и обозники совершили множество согласованных движений.

Конники соскочили с лошадей и привязали их к телегам. Спрыгнувшие с сидений охранники вышли и встали в один ряд со спешившимися конниками. Все 50 охранников образовали вдоль телег ровную линию, состоящую из 25-ти мушкетов пеших охранников, установленных на специальные рогатки и приготовленных для стрельбы картечью, разбавленных 25-ю спешенными конниками, держащими в обеих руках по двухствольному рейтарскому пистолету, тоже сноровисто заряженному и готовому к стрельбе. Позади пешей шеренги 25-ть возчиков, сидя на передках телег, приготовили ещё по паре двухствольных пистолетов, чтобы либо передать оружие, готовое к стрельбе, стрелкам, занявшись перезарядкой их разряженных стволов, либо стрелять самим -- по ситуации.

Обоз замер. Люди, казалось, не дышали, а просто слились со своим оружием, став либо "приставкой к мушкету", либо "опорой для пистолетов". Даже лошади затихли, почуяв напряжение людей. Но именно напряжение перед важным, необходимым делом. Совсем не панику. И не страх.

Когда цепочка заранее растянувшихся наемников с изготовленным для стрельбы оружием приблизилась к обозу, командир наёмников всё рассмотрел правильно: и чёткий строй солдат противника, стоявших без малейших признаков паники, и калибр мушкетов, и многоствольность пистолетов, и готовность "второй линии". В голове опытного вояки немедленно сложился сценарий боя: командир противника отдаёт приказ, следует уничтожающий залп первой линии, а затем "на добивание" срабатывает вторая линия -- и его отряда нет. И его самого нет.

Поэтому, злобно ощерившись, он убрал свой пистолет в кобуру и заорал громко, как мог, на немецком, команду своим:

-- Отставить!

А затем, обливаясь ледяным потом под жарким солнцем, заставил себя повернуться к чужому строю, глядевшему ему прямо в лоб развёрстыми стволами оружия, замахал пустой рукой над головой и попытался доброжелательно улыбнуться. Получилось плохо. Но всё же разошлись без выстрелов: немецкая сотня, криво ухмыляясь, бормоча грязные ругательства, проехала мимо обоза, жадно пожирая его глазами, -- и стала быстро удаляться по дороге.

Только когда немцы полностью скрылись из вида, ментат, в свою очередь, скомандовал обозникам:

-- Отставить!

Строй людей перед телегами, готовых убивать и умирать, разом распался с облечённым общим выдохом. Послышались первые смешки и обычные для ситуации шуточки начёт сухости чужих штанов. Но никто не обижался на неуклюжие подначки, лишь улыбались друг другу в ответ, видя наглядно, как с лиц соседей сходит серая пелена близкой смерти, и догадываясь, что такая же смертная тень сходит сейчас с собственного лица, на которое медленно возвращаются краски жизни.

В окне возка виднелось лицо лжекупца Ли Яна. Только не серое, а абсолютно белое. И глаза его теперь были не прищуренными, "китайскими", а круглыми от ужаса осознания близкой и страшной смерти, только что минувшей его с тихими злыми немецкими ругательствами. Похоже, самонадеянный индюк начал что-то подозревать насчёт причин глупого упрямства настоящих купцов, упорно отказывающихся срочно отвезти его с 75-ю людьми такого же "полного балласта" через половину страны в Париж.

Обоз должен был погибнуть сегодня же, в первый день пути. Если бы проводник не отдал вовремя свои команды. А обозники -- не исполнили их, быстро и правильно. Почему-то. Хотя никто из бывших писцов и юристов в нынешних боевых навыках замечен ранее никогда не был.

Эта мысль-наблюдение просочилась в сознание Ли Яна, но не нашла там понимания и одобрения. А поэтому тихо опустилась на дно сознания и осела там. Занозой. На будущее. Если вдруг носитель сознания поумнеет.

Ментат был готов уничтожить отряд наёмников самостоятельно. Это было в его силах. При этом рисковал разоблачить себя. Например, картина валяющихся на дороге доспехов, снаряжения, оружия и кошельков с почти сотни тел людей и лошадей ("кислотное" уничтожение) озадачит кого угодно. Создать её -- всё равно, что написать на самого себя донос в Тайную Стражу: вот он я, на дороге! На север иду. Ждите. Готовьтесь. Ловите. Как и когда будет удобно.

Конечно, теперь ментат не боялся быть опознанным и пойманным внезапно: он мог изменить свою внешность полностью и отправляться на все четыре строны -- да хотя бы в ту же тихую провинцию у моря, где, забрав свои деньги у венецианцев, -- сразу или постепенно, полностью или частично, -- сможет купить хороший дом на приличном куске земли, или в городе, напротив борделя, спокойно жить, саморазвиваясь, следующие десятилетия, пока не дойдёт в своих занятиях до состояния, исключающего какую-либо серьёзную опасность как для него лично, так и для близких ему людей.

Но что тогда станет с людьми из этого обоза, которых он взялся довести до столицы? Ответ очевиден: они не дойдут, погибнут по дороге. Как едва не погибли только что.

-- Ну и что? -- спросит множество людей. -- Они сами выбрали свою судьбу: нечего лезть в воду, не зная броду. То есть, не имея жизненно необходимых навыков и умений, голяком, под руководством дурака-"мандарина", соваться в страну, где человеческая жизнь ничего не стоит, а Кардинал де Ришельё пока ещё даже не запретил выкашивающие местное дворянство непрерывные дуэли!

Но ментат не привык нарушать свои обещания, тем более, обязательства, связанные с жизнью 77-ми людей. Если его разоблачат его же действия, останется два варианта: просто бросить обоз, либо "стереть" из головы 77-ми людей этот эпизод их жизни, предварительно заставив собрать вещи немецких наёмников и выбросить ненужное подальше, оставив нужное. Забрать себе, например, деньги и провизию. Хотя и того, и другого у наёмников -- кот наплакал. А возня со "стиранием" остановит обоз на непригодном для стоянки месте надолго. Вызовет вопросы других, проходящих мимо путников. Эти вопросы перейдут в действия. И тех, кто полезет выяснять, в чём дело, тоже убивать? Нет, эта кривая дорожка ведёт уже куда-то совсем не туда!

Де Брэ был очень благодарен благоразумному командиру немецкой сотни, быстро и правильно оценившему ситуацию, что сделали бы отнюдь не все на его месте. Поэтому он сделал ему подарок. Своеобразный.

* * *

В отряде наёмников давно зрел заговор против командира: два члена отряда ждали удобного случая, чтобы втихую пришибить слишком осторожного (на их взгляд) и не слишком удачливого (по общему мнению) барона Людвига фон Притвица, командовавшего отрядом. Вот два этих кадра сейчас и сползли бездыханными со своих лошадей под ноги товарищам.

-- Огорчились слишком! -- было общее мнение смешавшихся в кучу возле тел наёмников. -- Хорошая добыча ушла!

-- А много ли денег нужно покойнику? -- спокойно спросил подъехавший фон Притвиц своих жадных подчиненных. -- Если бы мы не проехали мимо, то уже умерли бы! Понимаете ли вы это?

Подчиненные опустили головы. Вообще-то, они понимали, что командир прав. Но признавать этого не хотели: демоны жадности, давно свившие гнёзда в опустевших обиталищах их потерянных душ шептали другое:

-- Кто не рискует, тот не выигрывает!

Своим подарком ментат лишь отсрочил неизбежное. Но не предотвратил.

* * *

Подумав немного, де Брэ обругал себя ослом: если наёмники (в варианте "Всех убью, один останусь!") бросятся друг на друга и порубят/постреляют сами себя, ещё до того, как их увидит обоз де Брэ, то картина свары и грызни между наёмниками на дороге, закончившаяся их взаимным уничтожением, вполне обычна и никак на ментата не "наведёт", при подчистке следов ментального действия, -- а он их подчистит.

-- Ментат не значит умный, -- вздохнул де Брэ. -- Есть и глупые ментаты. Я, например.

Ментат огорчённо покрутил головой, переживая свою ошибку: проблему с наемниками можно было решить иначе, гораздо безопаснее и надежнее, чем получилось. Но он в моменте занимался созданием "оружейных" ментопрограмм. И лучшую возможность элементарно "зевнул", пропустил. Повёлся на адреналин и внезапность. А напрасно! Хороший урок на будущее.

Через пять минут, вновь прийдя в походное положение, обоз, ведомый де Брэ, устремился по дороге к плановому месту ночёвки -- небольшому безымянному озеру, не пересохшему, опять же, из-за питающих его подземных ключей.

Запаса по времени на тренировки навыков работы с оружием теперь не было.

Но зато появилось время прожить до следующего дня, когда требуемый запас, возможно, появится. Вместе с полной версией "оружейных" ментопрограмм.

* * *

Виконт де Моо вошел в кабинет его Высокопреосвященства лишь под вечер: виконт жил в пригороде, он не переносил канализационной вони и жуткой грязи, заливавшей улицы столицы. Поэтому и вызов его, и дорога сюда потребовали времени.

Молча поклонившись, виконт, хорошо знакомый с привычками начальства, стал ожидать постановки очередной непростой задачи -- для душевных бесед Его Высокопреосвященство виконта почему-то никогда не звал. Да и вообще о чём-либо подобном, исходящем от Кардинала, де Моо не слышал.

Дело, только дело. В делах и проходила жизнь первого министра королевства.

Наконец, закончив писать, Кардинал посыпал бумагу песком, просмотрел документ ещё раз и протянул его виконту. Тот с поклоном принял бумагу и прочитал короткий текст, написанный на ней:

-- Всё, что сделает этот человек, сделано им для блага Франции и с моего полного одобрения. Первый министр Кардинал де Ришельё.

Виконт удивленно поднял глаза на Кардинала.

-- Да, -- подтвердил де Ришельё. -- Вот они и наступили: особые обстоятельства. Подробности и задание здесь, -- и Кардинал вручил виконту плотно закрученный, опечатанный его личной печатью тубус. -- Деньги и печать на бумагу получите у секретаря. Связь обычным образом. Жду от вас ежедневных донесений. При возможности. Успехов, виконт!

Виконт принял тубус, еще раз поклонился и вышел. За время приёма он не проронил ни слова.

За немногословность виконт де Моо имел в Тайной Страже кличку Молчун. Кардинал очень ценил де Моо, считая его лучшим сотрудником Службы. А привычка виконта экономно расходовать слова лишь добавляла ему симпатий первого министра.

Кардинал проводил взглядом вышедшего из кабинета и вернулся к работе.

К сожалению, с каждым днём проблем меньше не становилось. Они лишь множились, как мыши в старом амбаре. Но грызли не зерно, а французское государство.

Глава 9

Место у озерца, питаемого ключами, оказалось занято -- де Брэ "увидел" это ментально за два лье до планируемой стоянки. По виду, это был небольшой купеческий обоз: шесть телег, а при них -- два с лишним десятка человек. Вроде как всё логично: семеро конных (охрана с командиром), дюжина сидящих на передках (возчики и пешая охрана), ещё двое конных (купец и приказчик).

Смущали люди: "купец" был главарём бандитской шайки, "приказчик" -- его заместителем в банде. "Охрана" и "возчики" были крестьянами из недалёкой деревни. В повозках было пусто, за исключением оружия и съестных припасов для людей и лошадей.

Банда практиковала ночёвку-ловушку: когда к одному из немногих окрестных мест с хорошей водой близ дороги приходил настоящий обоз, бандиты, уже вроде как "вставшие на ночёвку" (на самом деле, разбившие лагерь заранее, ещё днём), радушно приветствовали "соседей" и предлагали располагаться рядом, без стеснения.

Не все соглашались на "радушное" приглашение незнакомцев. Многие, просто набрав свежей воды и напоив лошадей, уходил дальше, вставая на ночлег в другом месте, за несколько лье от неожиданных соседей. Эти (умные и осторожные) оставались жить, даже не подозревая, что прошли мимо смерти.

С оставшимися на ночёвку происходило другое.

Крестьян (грубую силу) в банде возглавляли два непростых человека. Главарём в банде был бывший (как сказали бы сейчас) "фронтовой разведчик", убивший своего командира во время ссоры из-за обмана в игре в кости, и потому дезертировавший из армии, находясь сейчас "в розыске". Этот человек по прозвищу Купец (а настоящего имени его никто не знал), обладал большим запасом знаний и навыков диверсионно-разведывательной службы. В частности, мог незаметно, по давней, специально выкопанной канаве, засеянной зелёной травкой для придания канаве естественности, пробраться ночью в чужой лагерь, натершись специальной растительной мазью, чтобы не реагировали лошади, оставив там "сюрприз": большой мешок ядовитых змей, который, перед тем как упозти назад, к себе, развязывал, дёргая за верёвку, затянутую хитрым узлом. Мешок открывался. Под сотню злых, голодных и страдающих от жажды мелких ядовитых змеек, специально доведённых до крайне раздраженного состояния, вырвавшись из мешка, расползались в разные стороны и набрасывались с укусами на спящих людей.

В чужом обозе, естественно, возникала паника: ночь, почти ничего не видно в слабом свете костров, и вдруг змеиное шипение, крики укушенных, паника. Типичная реакция людей в такой ситуации -- бежать с места змеиной атаки куда глаза глядят, в темноту. Кого-то кусали по дороге змеи -- эти падали сразу, а через десять минут были мертвы: нейротоксин горной гадюки в засуху был очень сильным ядом. Те, кому повезло избежать змеиного укуса, умирали иначе -- от болта "деревенского" арбалета, представляя из себя для сидящих в темноте вокруг бандитов отличные мишени, будучи посвечиваемыми в спину слабым светом костров.

Дежурных охранников бандиты убивали первыми -- как только в лагере начиналась суматоха и переключала внимание охраны внутрь. Среди криков и шума из лагеря вскрики пораженных болтами охранников уже не привлекали особого внимания их коллег, да и действовали бандиты почти синхронно: главарь натренировал, имея опыт подобных действий в армии.

Обычно, за четверть часа с начала змеиной атаки, всё было кончено: чужие обозники были мертвы.

Дальше вступал в дело второй член банды, по кличке Колдун. Он умел готовить противоядие против змеиного яда. Расстреляв чужих людей, обозники уходили от стоянки чужого обоза в свой лагерь, имевший огражденную от змей несколькими кольцами колючей верёвки "площадку безопасности". Вот на этой площадке бандиты выпивали выданное Колдуном снадобье-противоядие. Ждали там ещё час: чтобы змеи расползлись подальше с места стоянки атакованного обоза и начало действовать снадобье Колдуна. Спустя час бандитам были не страшны укусы змей в течение ближайших суток. Конечно, если змеи кусали, появлялась припухшая ранка, сильно болевшая много суток, не заживая, но человек не умирал. Укушенным Колдун выдавал мазь, после применения которой укус заживал за неделю и не болел в процессе заживления.

На рассвете, когда становилось видно под ногами, бандиты выходили из "зоны безопасности" и отправлялись в мёртвый лагерь захваченного обоза. Мёртвый в том смысле, что там умерли люди. Лошади, обычно, были вполне целы -- змеи редко нападали на копытных, тем более, отдыхавших немного в стороне от людей, не желавших делить на привале с лошадями их постоянных спутников -- оводов и слепней.

Захваченная добыча давала каждому бандиту долю, большую чем доход от его крестьянского хозяйства за год. Денег вполне хватало на безбедную жизнь с семьёй до следующего грабежа. Жили бандиты не в обычных хижинах, а в каменных домах с добротными черепичными крышами. Среди молодых людей деревни была настоящая "очередь в бандиты": брали лучших -- сильных и умных, дисциплинированных и не обременённых жалостью к другим.

Вот такая "деревенская темнота" бандитствовала в этих местах. На их счету было пять обозов, захваченных и разграбленных за пять лет. В год удавалось собрать нужное количество змей лишь однажды: Колдун делал это сам, будучи искусным змееловом. Да и противоядие, и мазь от укусов требовали редких растительных ингридиентов и грибов, недоступных круглый год, появлявшихся лишь летом.

Сейчас, когда были в наличии и змеи, и лекарственные снадобья, бандиты и вышли на промысел.

Не сомневаясь ни минуты после открывшейся ему "картины маслом", де Брэ закачал бандитам скрипт "Всех убью, один останусь!" и немедленно его активировал.

В тот же миг в лагере бандитов началась резня: сначала все бросились на главаря -- он представлял самую большую опасность для других, а после того, как главарь, убив троих нападавших, всё же умер от удара в спину длинной шпаги Колдуна, выжившие бросились на Колдуна. Тот оказался искусным фехтовальщиком и переколол почти всех бандитов, получив от них лишь поверхностные раны-царапины. Но последний из деревенских сумел всадить Колдуну в живот арбалетный болт, после чего Колдун, с болтом в животе, догнал арбалетчика и заколол его. Завершая историю, де Брэ выключил Колдуну дыхание (что оказалось на удивление непросто!), убил змей в мешке, а затем тщательно убрал следы ментального воздействия.

Когда обоз с ментатом во главе дошёл до озерца, перед глазами обозников предстала печальная картина недавнего побоища, вызвавшая у них шоковое состояние: больше половины состава обоза видела массу трупов людей с развороченными внутренностями и в крови впервые в жизни. Так что часть обозников сразу помчалась на обочины, мучаемая рвотой.

Разбираться с трупами -- часть обязанностей охранников. Обычно предваряемая необходимостью изготовить эти трупы из живых людей. Иногда не совсем людей, а их подобий. Вот как в этом случае.

Пока охранники маялись желудками, де Брэ изготовил очередной короткий скрипт (по памяти монголов): "Потрошение добычи" и закачал его охране, как пешей, так конной. Активировав скрипт, ментат предоставил охранникам возможность выполнить его. Он с удовольствием наблюдал за белой от ужаса физиономией Ли Яна, наблюдавшего из окна своего возка, как клерки его посольства деловито потрошат бандитов, сбрасывая всю найденную добычу с них на расстеленный тент, взятый в одной из бандитских повозок.

Добыча откровенно не радовала: денег было пара ливров мелочью, оружие -- дрянные "деревенские" арбалеты и клинки, некоторые, похоже, из награбленного, очень приличного качества, испанские и арабские. Огнестрела не было. Одеждой убитых, залитой кровью да и откровенно небогатой, охранники пренебрегли. Вскоре, рядом с кучкой добычи, расположились в ряд тела бандитов.

Де Брэ спустился с Секунда и подошёл к телам. Охранники не стали трогать "ладанки" на груди убитых. На распоротой ударами груди главаря ментат вдруг увидел очень знакомый медный "образок" на не менее знакомом отрезке шнура: венецианский банк и здесь имел где-то своё отделение. "Заглянув" в голову главаря, ментат сумел прочитать там его имя (Мишель Денье) и ключевые слова к счёту в банке: "Мон амур" (моя любовь). Невзрачная "ладанка" была ключом доступа к 15 600 ливров -- из доли главаря в добыче, накопленной им за годы разбоя. Такая же "ладанка" была на груди Колдуна (звали которого Пьер Мальетен и был он выпускником парижского колледжа, алхимиком). Здесь тоже с ключевыми словами -- Ave, Caesar! (Да здравствует Цезарь, на латыни), -- проблем не возникло. Денег, согласно памяти Колдуна на его счёте было более 27 000 ливров, а сколько точно -- он не помнил и сам.

Запомнив, к какой "банковской карточке" какой пароль относится, де Брэ аккуратно убрал медные пластинки во внутренний карман камзола, нашитый, вместе с деревянной пуговицей на рынке в Лиможе расторопной, улыбчивой портнихой, которой де Брэ оставил сдачу с серебряного су. Теперь в его, аккуратно застёгнутом пуговицей, кармане лежала сумма более чем в 40 000 ливров -- если удастся её получить. В чём де Брэ почти не сомневался. Одно удивляло ментата: имея совершенно фантастические по деревенским меркам деньги, и главарь, и Колдун почему-то сидели в деревне.

С ответом на эти вопросы он обратился к обоим телам.

Для главаря причиной был объявленный на него розыск: стоило ему "вылезти" где-то в город, да и вообще отдалиться от деревни, как первый же жандарм задержал бы его -- в особых приметах главаря значился характерный шрам "галочкой" на левой щеке и отрубленная мочка правого уха. Скрыть такие приметы было сложно. Вот он и сидел в деревне, среди "своих", а деревенский староста и жандарм регулярно "доили" его, беря деньги за своё молчание. Причём, деньги немалые.

Поэтому накоплений у главаря было гораздо меньше, чем у алхимика, который для деревенского люда и окрестных поселений работал, в обычной жизни, аптекарем, изготавливая и продавая недорогие, но вполне работающие препараты из местного сырья. Аптечная деятельность приносила очень хороший доход, так что Колдун в разбоях для получения средств к жизни не нуждался, отвозя почти всю свою долю в добыче на свой банковский счёт в городе Гере, столице провинции. Начиная с суммы в 5 000 ливров, банкиры не брали с него более 50 ливров в год платы за хранение средств -- вне зависимости от хранимой суммы. Это устраивало Колдуна. В разбоях его привлекала возможность разработать и испытать в деле, на людях, уникальный набор противоядий и лечащих средств на основе змеиного яда. Колдун мечтал накопить 50 000 ливров, чтобы открыть под Парижем крупную фармацевтическую фабрику, производящую его препараты.

Тем временем охранники отошли к лесу, в сторону от стоянки, нашли там глубокую яму, и стали быстро расширять её, готовя братскую могилу для бандитов, а де Брэ указал рукой обозникам заезд телег на соседнюю поляну, используемую бандитами в качестве ловушки, теперь обезвреженной. Предварительно ментат проверил, что на поляне нет змей -- мало ли что!

Возки расположились на указанной проводником поляне привычным полукругом, в центре которого обозники стали мастерить костры под треногами с котлами, пока остальные распрягали и выводили лошадей. Чтобы коняшек не застудили ледяной озерной водой, ментат велел набрать воду из озера в кожаные вёдра и оставить так стоять полчаса: было жарко, вода быстро согреется до приемлемой температуры. Поить коняшек предстояло только гретой водой, из вёдер. Холодной, из озера, окатывать тоже было нельзя -- так что и мыть тоже из вёдер. Мороки и суеты с лошадьми обозникам прибавилось: водой для нагрева на воздухе были заполнены все наличные ёмкости, пока коняшек выводили, а потом привязывали на лесной опушке, подальше от готовящегося погребения бандитов.

Между тем, охранники не все погрузились в похороны: четыре пары конников разъехались в стороны, метров на 300, образовав дозор вокруг стоянки. Правда, чужих вокруг не было, ментат и так это знал.

Когда охранники, докопав могилу, стали носить и сбрасывать в неё тела, к де Брэ подошёл Ли Ян, немного пришедший в себя. Стараясь не смотреть на похоронную суету, он спросил проводника:

-- Кто эти люди? Что с ними случилось?

-- Это определённо не купцы, -- сказал де Брэ, -- подводя Ли Яна к пустым возкам фургонного тип, где дерюжный навес скрывал то, что внутри телег ничего не было.

Ли Ян озадаченно просмотрел пустые возки бандитов, убедившись, что нигде нет товаров, да и вообще пусто, кроме оружия и небольшого запаса еды для людей и лошадей, явно не предназначенного для дальних походов. На поляне бандитов уже была разведена пара костров, на одном из которых допрела густо пахнущая сытным мясным запахом пшённая каша, а второй котёл, с кипятком, был заполнен травяным настоем, благоухающим ягодами и фруктами, -- явно по рецепту Колдуна.

Дождавшись, когда купец убедится в сказанном сам, де Брэ продолжил свои объяснения:

-- Думаю, это деревенские бандиты, притворяющиеся обозом. Становятся на стоянку сами, ещё днём. Ждут, когда подойдёт настоящий обоз и встанет рядом, на ночёвку -- источников воды здесь не так много, в засуху. А ночью, если получается, бандиты нападают на обоз и грабят его.

-- Но их не так много! -- воскликнул Ли Ян. -- Как они могут победить, например, нас, -- нас втрое больше?

-- Полагаю, с помощью этого, -- сказал ментат, подошёл к мешку с мёртвыми змеями и отсёк его завязки шпагой, осторожно раскрыв мешок остриём клинка. Из мешка выпал клубок змей.

Вскрикнув от ужаса, Ли Ян отскочил назад, круглыми глазами глядя на рептилий. Сбоку застыл каменным столбом подошедший приказчик, тоже сейчас осознавая, что их здесь ждало.

-- А почему они оказались убиты? -- задал вопрос "отмерший" приказчик.

-- Очевидно, поссорились, -- ответил ментат. -- Среди бандитов редко царит братская любовь и дружба. Был серьёзный повод, сцепились и перебили друг друга. Когда мы подъехали, всё уже было кончено. Кстати, вот возможная причина ссоры -- змей везли неаккуратно и они умерли. Так что бандиты оказались без своего "главного оружия". Огорчились -- и перебили друг друга.

-- Но, может быть, нам следует действовать по какой-то официальной процедуре для такого случая? -- задал естественный для себя вопрос чиновник Ли Ян.

-- Можно и так, -- согласился де Брэ. -- Отправить с утра гонца за жандармами. Завтра к вечеру они приедут, жандармский пост здесь в двенадцати лье. Жандармы проведут расследование. Если что-то покажется им подозрительным, арестуют обоз и будут держать под стражей, пока вы не выплатите крупную сумму денег, чтобы они сочли вас невиноватым. У вас есть лишняя тысяча ливров? Или две? Не скажу, что вымогательство произойдёт обязательно -- жандармы могут нас завтра вечером отпустить. Но в половине случаев вы не только сообщите о бандитской резне властям, но и заплатите за это своё хорошее действие много денег. Поэтому я советую поступить, как делают все в таких случаях.

Ли Ян вопросительно посмотел на приказчика, Чжан Цишаня. Тот молча прикрыл глаза, подтверждая, что так вполне может случиться.

-- Мы ничего не видели, -- продолжил де Брэ, -- никому не скажем об этом. Телеги бандитов отгоним в лес, вон дорожка есть, и там бросим, чтобы отсюда сразу видно не было. Бандитских лошадей привяжем к телегам обоза, сзади, будут запасными лошадками, что в дороге неплохо. Переночуем и поедем дальше. В итоге: мы целы, у нас появились запасные лошади, ваши деньги остались при вас. Всем хорошо. Кроме бандитов. Но они сами виноваты. Вопросы? Возражения?

Ли Ян впервые широко улыбнулся и сказал де Брэ:

-- Нет возражений. Так и сделаем.

А потом добавил:

-- Теперь я понимаю, почему Ли Шань говорил, что ваш найм был его лучшей сделкой в этой поездке.

Ментат лишь улыбнулся в ответ и слегка пожал плечами.

Хозяин и приказчик, тихо переговариваясь, отправились к возчикам, занимавшимся приготовлением ужина. По их требованию, и Ли Яну, и Чжан Цишаню повара выдали по щедрой порции каши из бандитского котла, где каша была совершенно готова. Принюхавшись к отвару, и купец, и его зам пожелали отведать и этой жидкости. Вскоре оба сидели на ступеньках своего возка и уплетали кашу, запивая отваром, довольно жмурясь и обмениваясь впечатлениями.

Поев из котла сам, Де Брэ распорядился накормить четвёрку конных охранников бандитской кашей, напоить отваром, и отправить сменить восьмерых нынешних дозорных, велев всем конникам, с наступлением сумерек, самостоятельно вернуться в лагерь, чтобы отдыхать здесь. Караульных на ночь де Брэ назначит после ужина.

Несмотря на то, что это была первая ночёвка обоза, разумные действия людей создавали впечатление, что все находящиеся здесь всю жизнь не вылезают из походов.

* * *

Вернувшись от Кардинала домой, в своё поместье, виконт де Моо поужинал тем, что ему приготовила старая повариха, Жанна, служившая ещё его родителям, внимательно изучая во время еды бумаги из вскрытого им тубуса, переданного Кардиналом.

Кое-что заставило виконта улыбнуться, где-то он становился серьёзен, а когда прочитал всё и обдумал задачу, помрачнел. История получалась очень нехорошая для Тайной Стражи.

Во-первых, в руководство одного из ключевых подразделений Тайной Стражи на юге попал негодный человек, брат Флориан, который вместо выполнения распоряжений из Парижа, стал, как теперь выяснилось, вести некие собственные дела, связанные с достижением лично для себя положения абсолютного диктатора большей части юга страны. Очередной феодал, -- пусть и, формально, брат-францисканец, -- совершенно не вписывался в курс на единовластие Короля в стране, сразу же взятый первым министром де Ришельё.

Во-вторых, негодный руководитель подобрал себе ещё более скверных подчинённых, вроде ужасного брата Аристарха, явно патологической личности, палача и садиста. Этим он создал Кардиналу, да и Королю, новый очаг оппозиции на юге, как будто там и так до этого не хватало мятежников и бандитов. Политика де Ришельё была противоположной: мятежников -- подавлять, лояльных -- привлекать. Кого может привлечь кровавое пугало под крылышком, фактически, представителя власти, объяснять не нужно -- никого.

В-третьих, в результате операции по поиску проявившегося Одарённого, был потерян (вероятно, погиб) лучший сотрудник Тайной Стражи на юге, Жан Третьен, шевалье д'Эрмон. Одарённый тоже исчез, хотя есть основания думать, что он просто убил шевалье д'Эрмона во время неудачной попытки захвата, затем, каким-то образом, выведал у Жана (а это было возможно узнать даже у недавно умершего) локацию Тайной Стражи в Лиможе, навестив которую дважды, в итоге, уничтожил и брата Флориана, и его людей неизвестным способом.

Предположительно, имя одарённого было Жиль де Брэ. Но это не точно.

Теперь виконту де Моо предстояло скакать через всю страну и разбираться в произошедшем, фактически, находясь на нелегальном положении: вряд ли кто-то из местных властей обрадуется ему и станет помогать после всего, что устроил там брат Флориан от лица Тайной Стражи.

Но что делать -- работа есть работа.

Быстро собравшись для автономных действий, виконт снарядил на конюшне пару своих самых быстрых лошадей, и, несмотря на наступившую ночь, немедленно отправился в путь.

Де Моо тоже владел всеми возможностями, которыми, как прошедший обучение в Тайной Страже, владел Жан Третьен (кроме групповой личности). Но у виконта были свои собственные, дополнительные кости для игры с судьбой, до времени припрятанные в обшлагах его камзола.

Глава 10

Первая полевая ночёвка обоза прошла довольно спокойно.

С вечера де Брэ назначил караулы с дежурством по два часа, указал места секретов вокруг стоянки, с которых было удобно контролировать перекрывающиеся сектора прилегающей местности. Перед секретами руководимые ментатом охранники набили колышки и натянули верёвки на высоте середины человеческой голени. На верёвки привязали медные колокольчики, которые нашлись привешенными на деревенских возках лжеобоза бандитов, -- возки отогнали подальше в лес и там бросили, а колокольчики срезали и использовали на дело.

Если через верёвки полезет ночью, в темноте, кто-то к лагерю, -- обязательно заденет не одну, так другую. Возможно, сам упадёт, но колокольчик по-любому звякнет. Даже если дозорный задремлет ненароком, такое его разом пробудит и вызовет реакцию. А реакция простая: в Лиможе де Брэ купил на рынке два десятка детских глиняных свистулек, которые можно было вешать на шею на верёвочке. Инструкция у дозорных в секрете простая: что-то не так -- дунь в свистульку, и меньше чем за минуту прибежит к тебе помощь из лагеря.

Устраивал де Брэ все эти меры предосторожности с видами на будущее, чтобы охрана научилась элементарным защитным действиям, имела привычку использовать простые, но надежные средства координации и связи.

Сам ментат, точно зная, что чужих вокруг сейчас нет, тем не менее, настроился на режим ночного полубодрствования: просыпаться в конце каждого часа и проверять, всё ли в порядке.

Между тем, в лагере кипела работа подготовки к ночлегу. Все поужинали, напились чаю. Из-за дополнительного котла с едой и питьём от бандитов, на ужин можно было брать добавку, повара никому не отказывали. Как ни удивительно, а всё содержимое всех котлов к концу ужина нашло себе достойное место в желудках молодых, растущих организмов основной массы обозников.

Наконец, все улеглись и наступила тишина, нарушаемая лишь редким фырканьем лошадей, ночующих на лесной опушке под присмотром пары охранников, громким стрёкотом цикад и сверчков, да лягушачьим концертом с дальнего конца озера, где росли камыши.

Первые часы ночёвки прошли спокойно. Де Брэ вставал трижды, меняя караульных, давая всем поспать в очередь.

Перед рассветом идиллия была нарушена: сначала у леса звякнул колокольчик, а потом раздалась заполошная трель свистка охранника. На звук подхватилась и рванула дежурная пара, сидевшая у костра. Де Брэ знал, что обоз побеспокоили не люди, а волки, привлечённые к опушке леса, где ночевал обоз, запахами еды и ароматами конского табуна.

Волков было полтора десятка. Их разведчик удачно перепрыгнул первую верёвку перед дозором, но попал на вторую, натянутую как раз на расстоянии, исключавшем преодоление верёвок "в один прыжок": что человеком, что зверем. Был и третий ряд верёвок, тоже натянутых не просто так. Вот колокольчик на второй верёвке и звякнул, а потом перепуганный охранник дунул в свою свистелку. Волчий разведчик, осознав, что "спалился", уже открыто развернулся и рванул назад, к лесу. Вместе с ним с опушки исчезла вся волчья стая, состоявшая из двух пар волков-родителей и юных щенков весеннего помёта, которых заботливо опекали старшие. Родители немедленно увели молодняк от обоза, как только осознали, что скрытой охоты уже не получится: людей было слишком много, от них несло огнём и железом. Родителей пугал этот запах смерти. Лучше поискать добычу попроще -- так останутся живы их неразумные (пока что) дети, даже в этом поспешном бегстве получившие урок того, как нужно себя вести, когда охота провалилась.

К дозорному прибежали на подмогу дежурные от лагерных костров с горящими факелами, подсветили местность, никого не обнаружили, и было набросились на ни в чём не виноватого охранника с руганью, что поднял свистом ложную тревогу, но подошедший де Брэ разом пресёк "наезд" на верно действовашего караульного, подвёл всех к рыхлому краю кротовьей норы, на котором отчетливо виделся отпечаток когтистой лапы и сказал только одно слово:

-- Волки.

Крикуны немедленно замолчали и стали с испугом всматриваться в тёмную стену леса рядом.

-- Волки уже ушли, -- успокоил всех де Брэ. -- Шума не любят. Как услышали свисток, поняли, что внезапного нападения не получится, и ушли. Так что дозорный правильно свистел. Волки могут вернуться позже. Поэтому спать на посту никому не советую: можно проснуться в волчьем желудке.

Ментат бросил взгляд на восток, и добавил:

-- Но сегодня волки уже не вернутся: светает.

Действительно: на поляну с лагерем обозников, на опушку леса, с неба медленно сочился нарастающий ранний свет нового дня, превращавший ночь вокруг в утренние сумерки.

Де Брэ дал команду на подъём кашеварам. Те разожгли костры натасканными с вечера, в запас, дровами, быстро вскипятили воду и приготовили утренний чай, раздав к нему вприкуску сухари и фрукты, свежие и сушёные: наедаться с утра было не принято, в дорогу выходили налегке, основная еда готовилась, обычно, один раз в сутки, вечером, перед долгим сном. На этот общепринятый режим проводник и настраивал людей в своём обозе.

Периодически готовили полноценный обед и на днёвке, но либо при необходимости (все сильно проголодались и голод мешал движению), либо когда не получалось накануне приготовить нормальный ужин. Сразу перевести людей на обозный график питание было трудно. Де Брэ полагал, что обстоятельства пути быстро приведут всё в общепринятую норму естественным порядком.

Все необходимые утренние действия и сборы прошли организованно и штатно.

Ментат опять подлечил шестерых лошадок (потёртые спины и сбитые на камнях копыта) и троих обозников ("бандитская" пшенная каша с непривычки слегка расстроила им желудки). В остальном всё было благополучно. Коллега умершего Колдуна-алхимика, обозный специалист по ядам и противоядиям, выздоровел окончательно и утром проснулся с ощущением, что сбросил десять лет возраста: внутри ничего не болело, не прижимало и не "окирпичивалось", как всегда. Он с наслаждением потянулся здоровым телом и понял, что упускал ранее в своей формуле лекарства от полиомиелита (на самом деле, подсказал де Брэ, но дурак бы не понял и не принял подсказку, а здесь она была немедленно "взята в работу").

Обоз вышел, по намеченному де Брэ графику, рано, по утреннему холодку: сегодня до днёвки у безымянной речушки-переплюйки было довольно далеко. Шли бодро, без приключений. Это позволило ментату доделать нормальные (полные) версии "оружейных" скриптов и запланировать их установку всему составу обоза (кроме Ли Яна и его приказчика) во время днёвки. Наблюдая за неуверенными действиями множества обозников с котлами, дровами, тентами шатров, кожаными вёдрами, кухонными ножами и прочими предметами походного обихода, ментат приготовил скрипт "Бытовуха", передающий навыки нескольких "настоящих", "матёрых" обозников-ойратов по части ведения бытовых дел в походе. Нелюбовь ойратов к мытью в воде ментат отовсюду тщательно вычистил.

Кроме трёх встречных (нормальных) обозов им никто по дороге не попался. Ближе к днёвке, отмахав немалую дистанцию, прошли мимо опорного пункта жандармов, проводивших устало бредущий обоз равнодушными взглядами: дорожная пыть посыпала серой мукой и одежду, и лица иноземцев-обозников. Теперь они стали неотличимы внешне от таких же местных, бредущих по дороге.

На днёвку пришли вовремя, было там пусто, чужих в округе не было: провинция Марш была холмистым, каменным захолустьем, ещё менее населённым, чем Лимузен. Речка-переплюйка пересохла до размеров крупного ручья, но была пока что достаточно полноводной, чтобы люди с удовольствием смыли с себя дорожную пыль, вычистили и выпоили лошадей, набрали воды для готовки обеденного чая, выпив который, зажевав обычными заешками (сухари и фрукты), рухнули спать. Все, кроме четвёрки караульных, и пары охранников распряженного и привязанного к "зонам личного кормления" табуна. Зато эти шестеро не будут участвовать в ночных караулах, а проспят всю ночь -- если ничего не случится, -- получив за сутки всё равно полноценный отдых: обозная жизнь не терпит несправедливости и неравномерных нагрузок одних за счёт других.

Записав спящим обозникам все "оружейные" скрипты и "Бытовуху", ментат вынужден был возиться с новыми, доставшимися от бандитов лошадьми: у тех проявились, за половину дня пути, имевшиеся ранее проблемы -- и плохо зажившие травмы-раны, и просто старость (у двух кобыл). Даже без груза, идя в поводу за телегами, чужие лошади "загрустили" за час до привала, до которого доплелись с трудом. Что поделать, они не были обозными лошадьми, и в деревенском быту привыкли ходить лишь на относительно короткие дистанции.

Поэтому ментат потратил на лошадей весь свой послеобеденный отдых и даже слегка выдохся к концу. Но тут, внезапно, почувствовал, что в него потоком хлынули новые, "лошадиные" силы: табун коняшек, как оказалось, вовсе не безучастно наблюдал за действиями ментата с больными и старыми лошадьми. И когда ментат "выдохся", благодарные лошадки поделились с ним своими силами. Каждая отдала совсем немного, незаметную для себя дольку, но вместе получилось изрядно. Ментат вернул часть полученного "волной полного исцеления" на людей и лошадей, почувствовав в ответ мощный импульс ментальной благодарности от копытных.

Бодрые люди проснулись. Бодрые кашевары разлили им бодрящий чай и раздали заешки. Бодрые лошадки охотно потянули телеги и возки. Всем в обозе стало почему-то хорошо. Так бывает и в обычной жизни: вот всё было серое и безрадостное, но вдруг -- хорошо. Без причины. Возможно, мимо прошёл нормальный ментат. Вроде де Брэ.

За делами де Брэ подумал, что вот он, ещё один вариант здешней жизни, если не сложится карьера мушкетёра: стать проводником обозов. Поток проблем и болячек гарантирует постоянное упражнение и развитие ментальных способностей. На пригородных стоянках (вроде той, что была в Лиможе) можно "нырять" в понадобившийся кусок новой теории и осваивать новые возможности -- в соответствии с проявившимися потребностями.

"Вечный проводник" обозов -- чем плохая роль? Давать людям здоровье, благополучие, сохранять жизнь, нажитое их трудом и умом имущество: наверное, это куда более интересно и полезно для всех, чем жить напротив борделя, в бесконечном чужом ментальном море, и осваивать новые знания абстрактно, просто "чтобы было", впрок, без конкретной задачи спасти и сохранить кого-то лично знакомого, видимого прямо сейчас. Обычный конфликт "теоретика" и "инженера": сущностная разница подходов ко всему, да и к самой жизни в целом.

-- Я подумаю об этом завтра, -- усмехнулся мысленно де Брэ, выводя обоз на дорогу к ночной стоянке.

* * *

Виконт де Моо скакал, меняя своих лошадей поочерёдно, каждые четыре часа, почти полные сутки, двадцать часов. Навстречу обозу, который вёл де Брэ. По той же, в общем-то, дороге, одной для всех. Правда, находился виконт пока ещё очень далеко от обоза де Брэ: сейчас де Моо был близ границы столичного округа Иль-де-Франс, собираясь пересечь границу округа вскоре и попасть в провинцию Орлеане.

Вблизи были деревушки и замок Дюваль. Виконт выбрал замок для ночлега, потому что там проживала его давняя знакомая, баронесса Дюваль, которую он когда-то избавил на дороге от, говоря откровенно, смертельных неприятностей с бандитами.

Было это давно, шесть лет назад. Тогда ещё, до назначения первым министром Кардинала де Ришельё, в Иль-де-Франс бандитов было довольно много.

Это теперь первый министр удвоил число жандармов, сменил их командиров, установил награды за головы известных преступников, и, что удивительно, даже их выплачивал. В результате в столичном округе бандиты почти исчезли, но зато появились охотники на бандитов (позже и в другой стране таких назовут хэдхантерами, "охотниками за головами").

Поскольку в Иль-де-Франс бандитов на всех стало "не хватать", нововылупившиеся специалисты слежки, шпаги, пистолетов и кандалов понемногу начали наезжать в соседние провинции, выслеживая, убивая или захватывая живьём наиболее "жирных" (с точки зрения премии за их головы) местных негодяев.

В хэдхантеры охотно пошли уволенные из армии по ранению военные. Пусть маршировать (из-за хромоты) они больше не могли, как и ночевать на голой земле в любую погоду (открывались старые раны), но вот быстро и правильно думать, метко стрелять, скакать на лошадях и драться на кулаках или шпагах были, в большинстве своём, вполне способны.

Хэдхантеры и повели настоящую войну с преступностью, уничтожая её самым действенным способом -- физически. По принципу: нет преступника, нет преступности. В отличие от "первоначальных", "элитных" хэдхантеров, эпигоны из бывших военных не брезговали и мелкими суммами наград. Образуя временные мобильные команды из нескольких человек, они часто, за короткое время, на "дешёвых" бандитах, "набивали" добычи на сумму, даже большую, чем "стоил" "дорогой" бандит, которого можно было бы добыть за то же время.

В общем, "процесс пошёл". К немалому облегчению практически всех местных жителей. Кроме бандитов, разумеется. Наиболее умные из которых начали понимать, что нужно срочно получать у властей прощение и менять профессию. Даже жизнь простого солдата в армии лучше, чем существование покойника, наблюдающего рост травы "не с той стороны" поверхности почвы в процессе поедания себя, любимого, червями. А быстро множащиеся хэдхантеры обещали преступникам самые скорые перспективы "почвоведов поневоле".

Был уже вечер, когда виконт де Моо постучал рукоятью своей шпаги по прочным закрытым воротам замка Дюваль. Он сказал в распахнувшееся маленькое окошко своё имя привратнику, назвал цель визита -- увидеть баронессу Дюваль, -- и вскоре уже стоял в зале баронского замка, обнимаемый баронессой, -- женщиной лет тридцати, типичной местной породы: маленькая собачка до старости щенок. Дамой симпатичной и вдовой уже шесть лет: её мужа в той злосчастной поездке бандиты убили первым и сразу. Уже довольно продолжительную "забаву" бандитов с баронессой и пресёк появившийся ментат, не только отправивший насильников в мир иной, но и подлечивший их жертву от нехороших последствий случившегося "живого общения", пока та пребывала в наведённом ментатом беспамятстве.

-- Альберт, -- сказала баронесса, оторвавшись от ментата, -- вы, очевидно, устали в дороге и нуждаетесь в ванне, хорошем ужине и отдыхе. Давайте начнём с ванны. Остальное последует немедленно.

-- Жоржетт, -- позвала служанку хозяйка, -- помоги виконту принять ванну! Кажется, воды было нагрето сегодня много. Ты сама сегодня пропустишь мытьё, уступишь горячую воду виконту, -- ему сейчас нужнее!

-- Слушаюсь, госпожа, -- с готовностью откликнулся мелодичный голосок молодой, красивой служанки, с любопытством разглядывающей усталого и запылённого виконта, имевшего недурную внешность и широкие плечи. -- Идёмте, ваша милость, -- позвала она де Моо, поворачиваясь и направляясь в сторону знакомой уже виконту (по прошлым посещениям замка) ванной комнаты. Вид на женщину сзади был не хуже вида спереди.

-- Новенькая? -- шёпотом спросил де Моо хозяйку, кивая вслед девушке.

-- Как знала, что вы появитесь, -- улыбнулась в ответ баронесса, отвечая тем же шёпотом, -- подобрала недавно, по случаю, под ваш вкус. Хорошая молодая женщина. Не девица. Не стеснительная, -- шутливо толкнула баронесса де Моо в живот маленьким кулачком.

-- Не ревнуете? -- спросил баронессу де Моо.

-- К кому?! -- поразилась та. -- Это всего-лишь служанка! К тому же в вас, Альберт, я уверена: меня вы точно не обделите! Я это твёрдо знаю по всей истории нашего знакоства.

-- К сожалению, я ненадолго, -- признался ментат. -- Срочное дело, очень спешу. Смогу быть у вас лишь несколько часов.

-- Тем более, не будем терять времени, -- сказала баронесса, легонько подталкивая виконта к открытой двери ванной комнаты, где его ждала Жоржетт и слышался шум льюшейся воды.

В ванной комнате исходила паром наполненная широкая керамическая ванна. Виконт быстро снял с себя всю одежду, сложил на чистый деревянный топчан рядом и бестрепетно шагнул через бортик ванны в горячую воду с добавками мыльного корня и каких-то пахучих травяных настоев -- баронесса была большой чистюлей. Впрочем, как и сам виконт.

За спиной виконта раздался плеск воды. Обернувшись, он увидел рядом с собой нагую служанку, Жоржетт, стоявшую в ванне и без стеснения рассматривающую его. Под одеждой у молодой женщины скрывалось не менее красивое, чем лицо, тело: с полной "стоячей" грудью, гладким животом, без единого волоска внизу (по нынешней моде). Розовая раковина женщины была видна целиком, представляя собой ещё один вид совершенства. Ровные, идеально очерченные ноги манили нежной белизной и приятной полнотой там, где нравится всем мужчинам.

-- Не хочу пропускать сегодня ванну, -- тихо сказала Жоржетт. -- Ваша милость ведь не будет возражать, если мы помоемся вместе?

-- Ничуть, -- подтвердил де Моо, целуя женщину в сладкие, с готовностью тянущиеся ему навстречу губы.

Глава 11

Следующие вечер и ночь, и ещё двое суток, прошли гладко, без инцидентов и серьёзных проблем.

К вечеру четвертых суток бодро катящийся обоз приблизился на расстояние полуперехода до границы с провинцией Берри: обоз должен был пересечь границу ещё до полудня следующего дня.

Такая высокая скорость объяснялась тем, что де Брэ предложил использовать сменных лошадей после днёвки, перепрягая их вместо основных в повозки, периодически давая отдых всем лошадкам, циклически. Это простое предложение увеличило суточный "пробег" обоза на пять лье.

Со своей стороны, де Брэ серьёзно поработал над "бандитскими" лошадками, увеличив им силу и выносливость. Двух "старушек" омолодил, "открутив счётчик" до возраста четыре года: самого лучшего для лошадки под тягло. Собственно, "выжал максимум физики" ментат для всех лошадей, но начал "апгрейд конского состава" именно с "боевых трофеев". Теперь обоз катил к цели с рекордной скоростью, при этом лошади и люди уставали не больше прежнего (если не меньше). Появился реальный резерв сил, при необходимости, пройти в день больше обычного почти на четверть. Если так пойдёт дальше, обоз мог оказаться в Париже не через месяц, а через три с небольшим недели.

За время в пути де Брэ обратил внимание на охранника по имени Сун Хэ. Бывший писец-каллиграф как-то удивительно органично воспринял "военно-конвойную науку", переданную охранникам ментатом. Хэ ничего не путал, ничего не забывал, был педантичен и точен до секунд: де Брэ иногда казалось, что у Сун Хэ припрятан в одежде наладонник и тот периодически с ним сверяется, делая ровно то, что нужно, и в точности тогда, когда это лучше всего.

Ментат официально назначил Сун Хэ своим заместителем и теперь, наконец-то, был свободен от части повседневной рутины, вроде назначения ночных караулов, алгоритмы которого мгновенно ухватил Сун Хэ и делал теперь однажды понятое не хуже самого де Брэ. Правда, расстановку секретов вокруг обоза на ночлег и днёвку де Брэ делал пока сам, хотя добросовестно объяснял и Сун Хэ, и всем остальным, почему вот так делать правильно, а вот так -- неправильно. Проблема была в очень разной местности, всегда непохожей на предшествующую. Здесь нужны были одновременно и базовый алгоритм действий, и понимание специфики текущего места, и большой прошлый опыт, и появившаяся на основе этого опыта интуиция. Но вот алгоритм растягивания перед секретами верёвок с колокольчиками, чтобы их нельзя было перепрыгнуть в один прыжок, Сун Хэ усвоил со второго раза и делал теперь всё самостоятельно, без ошибок.

Вообще-то, за какие-то четверо суток, люди в обозе разительно переменились: бывший безликий "офисный планктон" (пусть и средневековый китайский) внезапно распался на личности и характеры. Ежедневно выполняемые, непростые и опасные практические дела, в грубом физическом мире, где в любой миг могла прилететь в грудь арбалетная стрела, на привале поразить смертоносным ядом мелкая горная змейка-гадюка, а встречный человек, улыбаясь, ударить кинжалом в живот, -- вот эта нехорошая реальность окружающего мира сильно изменила людей: они стали строже к себе самим, быстро осознав, что каждая собственная ошибка несет смерть или неприятности не только одному, но и всем остальным.

Люди стали не просто механически повторять одни и те же действия, записанные им в головы ментатом, но делать это всяк по-своему, лучше, чем прежде. Внутри каждого, при выполнении действий, происходило накопление некоторых "оценок оптимальности", говорящих о рассогласовании того, что делается сейчас, с тем, что могло быть сделано данным организмом лучше. Затем, у каждого в свой момент, -- происходила "оптимизирующая перекомпиляция" принятого ментального кода под данную личность. А на следующем шаге -- уже обратное: "ревес-восстановление" из собственной версии скомпилированного кода "исходного" "ментального текста"! Отнюдь не всегда такой "реверс-инжиниринг" давал тот же самый код, что записал ментат: организмы были у всех разные, оптимальное для одного оказывалось не лучшим для другого.

Ментат с удивлением и интересом наблюдал эти метаморфозы записанного одинакового кода в каждом из людей "под себя". Внешне это проявлялось в том, что стала различаться моторика действий, например, при запрягании лошадей, их седловке, разжигании костра, движениях палаша при ударе, скорости зарядки пистолета или мушкета. Чужие одинаковые знания и навыки, полученные извне, на глазах становились уникальной, собственной частью личности каждого их получателя. Теоретически, ментат знал, что так будет. А вот практически -- видел впервые. Теперь новые знания никогда не покинут этих людей. Тех же, кто в силу привычки, или по непониманию новой реальности, станет обращаться с бывшим "персоналом офиса" как прежде, ждет множество сюрпризов.

Первым это почувствовал на себе Ли Ян: отношение подчинённых к нему неуловимо изменилось, и не в лучшую сторону. Нет, сотрудники посольства по-прежнему при общении с начальством "соблюдали субординацию", держали на лицах "штатные улыбки", были предельно вежливы и кланялись как положено, а не пренебрежительно кивали, -- все формальности были соблюдены. Но изменилась сама суть отношений бывшего "планктона" к Ли Яну: все его подчинённые резко повзрослели, а их начальник -- нет.

Люди, с которыми произошли чудеса, были отнюдь не идиотами. Теперь, ясно осознавая уровень и глубину своих текущих умений, в сравнении с предшествующей полной пустотой, обозники ещё лучше понимали, в какую же идиотскую авантюру вовлёк их, не имевших ничего этого изначально, Ли Ян! Их собственные оценки Ли Яна, конечно, никому никогда не высказываемые, колебались ныне между "идиот", "полный идиот" и "опасный идиот, зачем я с ним связался".

Что же касается источника внезапно обретенных знаний и умений, то люди никогда это между собой не обсуждали: дескать, вот был я дураком-неумейкой, а тут вдруг внезапно всему научился, -- за одну ночь или дневной сон. Ну кто в таком признается другим? Все дружно делали вид, что "ничего особенного, я и раньше так мог, да мы же и в фактории тренировались".

Но, опять же, "внутри себя" люди разделились на две неравные группы. Большинство, с традиционным для своей культуры воспитанием, считали, что это "помощь предков", обнаруживших потомка "в трудных жизненных обстоятельствах" и поспешивших его спасти. Немногие, с более рациональным складом ума, понимали, что тут не обошлось без чужого "колдовства", пусть и доброго. А на роль колдуна однозначно подходил единственный персонаж, -- их проводник, Жиль де Брэ.

"Прочитав" эти догадки в чужих головах, ментат опять вспомнил идиому своего учителя Фёдора:

-- Штирлиц был на грани провала.

Однако реагировать ментат не спешил: догадки обозников были ему совершенно не опасны. Ну кто из взрослых людей станет всерьёз и вслух обсуждать с другими гипотезу, что колдун заколдовал его, Незнайку, превратив в Знайку?! Вот наоборот, сделать из Знайки Незнайку, для колдуна легко! Да и без колдовства деградировавших, впавших маразм хватает. Смысл отъёма у кого-то уже имеющегося -- понятен: ослабить-лишить и/или присвоить себе отнятое, совершая ограбление, обычное зло. Но зачем наколдовывать добро? В чём тут умысел? Какое удовольствие от добра для других самому колдуну?

Конечно, есть такой сказочный персонаж в китайской культуре (*), аналог европейской доброй феи-крёстной и русского Деда Мороза, но в это же верят только дети! В жизни добрых волшебников не бывает!

Невозможно доказать не знающим бескорыстного добра, что оно существует. Более того, мир относительно недавно состоял почти полностью из добрых людей, а наибольшим почётом пользовались в нём не те, кто забирал у других, а те, кто другим отдавал, бескорыстно, даром, много. И чем больше отдавал, тем больше был "социальный статус" и почёт. Иначе люди просто не выжили бы.

Потом случилась катастрофа: появились злые. Те, кто не хотел добра для других, а хотел его только для себя. Злые захватили мир, отобрали его у всех, присвоили себе, как украденную чужую вещь. И теперь не получится убедить обычного человека в отсутствии у любого добра "сильно спрятанного" злого умысла или корыстного расчёта. Люди разучились верить в добро даже "среди своих". Что уж тут толковать про людей чужих, случайных...

Носители зла, вольные или невольные (просто глупые), не понимают и не признают базовой мировой "механики добра", заложенной в фундамент сущего Творцом. Они осмеивают добро (в реальности, единственную верную стратегию выживания), отрицают его существование в принципе (тем более, добро бескорыстное).

Правда, обычно, у носителей зла похохотать получается не слишком долго -- дохнут они быстро. Их уничтожает окружающий мир, всеми доступными средствами, считая носителей зла опасным балластом-замедлителем, требующим как можно более срочной уборки. Мир использует для уничтожения зла (деструктивной ошибки реальности) абсолютно всё: других людей, предметы, явления природы. Иногда для этого даже (временно!) изменяется сама реальность, её законы, а те кто видел это, рассказывают потом то, что не видевшие считают "сказками".

Но это -- совсем другая история.

* * *

Когда четырнадцать лет назад виконта де Моо "раскрыла" и захватила как ментата Тайная Стража, он очнулся в тюремной камере, в Бастилии. Правда, то крыло тюрьмы, в котором он оказался, мало напоминало мрачные застенки: скорее, это был небольшой постоялый двор, гостиничные номера которого имели решётки на окнах, а двери запирались снаружи несколькими запорами, открыть которые могли только три человека, действуя одновременно и согласованно. Эти меры предпринимались против редких, но встречающихся иногда ментатов, способных управлять чужим сознанием напрямую. Не вкладывать в чужую голову какие-то идеи, дожидаясь, пока жертва сама начнёт их реализовывать, -- как это случалось обычно, нет: прямо управлять чужими руками, ногами, телом. Редко, но и такое бывает.

У виконта тогда были, в общем-то, обычные начальные способности ментата: он умел "слышать" мысли других. Использовал это юный ментат для естественного в его возрасте, но не очень благовидного дела: подслушивал мысли девиц, находил среди них "озабоченных" тем же, что и сам, гасил совместно с ними "озабоченность" -- к взаимному удовольствию, как думал Альберт. Но не все девицы так думали. Ему попалась одна, которая донесла о подозрительном юноше, угадывающем все её желания. Скорее всего, девица узнала, что Альберт не одной ей "делает хорошо", -- и отомстила.

Донос дошёл до Тайной Стражи. Виконта проверили и захватили, используя обычное сильное снотворное. Никто и ничем его не травил после захвата, -- просто поместили в камеру.

Когда виконт очнулся в камере, трое надзирателей открыли его дверь, впустили внутрь камеры следователя и заперли снаружи замки.

-- Добрый день, -- поздоровался вошедший мужчина средних лет и не слишком примечательной, как бы "стёртой" внешности: такого увидишь, а через полчаса -- не узнаешь.

-- Я пришёл, чтобы сделать вам предложение, от которого вы, увы, не сможете отказаться, -- продолжил мужчина, усаживаясь за стоящий в комнате стол и жестом приглашая Альберта присесть напротив.

Виконт так и сделал, настороженно вглядываясь в незнакомца и безуспешно пытаясь "прочитать" его мысли.

-- Что, не получается залезть в мою голову? -- усмехнулся мужчина. -- Вот насчёт этого как раз моё предложение к вам, виконт. Люди, вроде вас, умеющие недоступное другим, появляются, время от времени. Мы называем их Одарёнными, находим и предлагаем им выбор: либо служить Франции, либо лишиться своих необычных способностей. Мы никого никогда не заставляем идти на службу. Но и способности, представляющие большую опасность для государства и других людей, при бесконтрольном использовании, никому не оставляем. И у вас я спрашиваю именно это: каков ваш выбор? Служить нашему Государю? Или выйди отсюда самым обычным человеком? Не спешите с ответом, подумайте, время есть -- до вечера. Сейчас вас накормят, а вечером я зайду за вашим решением.

Мужчина поднялся, дверь снаружи отперли и он покинул вновь затем запертую камеру.

Через небольшое время виконту принесли обед, похоже, из ближайшего трактира. Недорогой и недешёвый, средний по цене, с мясом жареного цыплёнка и бокалом неплохого разведённого вина. Альберт поел. Через час посуду забрали охранники, а юноша прилёг на кровать и задумался.

Род де Моо был старым, но захиревшим. Возникший ещё при прежней династии, Капетингов, в новые времена он постепенно растерял и людей, и принадлежавшие им земли. Семья Альберта де Моо была совсем небогата: у них почти не осталось земель, только маленький клочок, на котором стояло старое поместье, выстроенное из части разрушенного когда-то замка, и ещё один участок, сдаваемый под аренду крестьянам. В поместье и жили теперь Альберт с матерью -- на скудные доходы от аренды земли и крошечную пенсию за погибшего отца-военного, назначенную Королём, но выплачиваемую в последнее время с перебоями, совсем неохотно.

Альберт не мог позволить себе платную учёбу. Бесплатно он мог пойти только в армию, что и собирался вскоре сделать, поскольку не видел для себя иного выхода: на текущие доходы могла кое-как существовать лишь его мать, Маргарита де Моо. Армейская служба совершенно не привлекала виконта -- он почти не видел отца до его гибели на войне, а смерть родителя, оплаченная ничтожной пенсией, делала военную службу бессмысленной: на войне легко погибнуть, не достигнув чинов, как отец. А значит, нельзя жениться: не на что содержать жену и детей, тем более, после гибели. Род де Моо явно закончится на нём, Альберте, но сделать он с этим ничего не мог. Оттого и забавлялся с девицами -- гулял перед армией, из которой живым не надеялся вернуться.

Это то, что виконт имел до попадания в камеру Бастилии. Здесь же ему предлагают некую службу Королю. Необходимо выяснить её условия, и если они хоть немного лучше армейских -- следует соглашаться! Пожалуй, в таком случае, попадание в Бастилию, как это ни смешно звучит, является для него большой удачей!

Приняв решение, молодой человек закрыл глаза и безмятежно заснул: предшествующую ночь он провёл с девушкой совершенно без сна -- у них нашлись куда более интересные занятия.

Переговоры вечером с вновь пришедшим представителем Тайной Стражи не заняли много времени: вербовщик сообщил виконту более чем приемлемые для него условия -- отличное денежное жалованье, в разы больше армейского, интересная служба, где участие в войнах случалось лишь короткими эпизодами, а главное -- обучение ментальным техникам в течение полугода здесь же, на территории тюрьмы, до завершения начального курса ментата.

Согласившись служить в Тайной Страже, виконт позднее никогда об этом решении не пожалел: учёба была очень интересной, преподаватели -- превосходными, удивительными людьми. Наверное, эти полгода в тюрьме стали лучшими месяцами его жизни, прожитой до этого. Де Моо не валял дурака, учился с полной самоотдачей и через полгода был выпущен из школы Тайной Стражи с отличной аттестацией. Ещё через полгода, в первых делах, проведённых совместно со старшими товарищами, он получил полную аттестацию к самостоятельным действиям.

С матушкой виконта случилась неприятность: она, оказывается, оставшись одна, приняла не слишком умное решение -- для ремонта поместья заложила землю ростовщику-ломбардцу. Тот оформил бумаги так, как будто плата за аренду была платой за покупку земли. И через год матушка лишилась сдаваемого под аренду участка.

Де Моо написал о произошедшем рапорт на имя своего начальника. Начальник, граф де Берно, выделил виконту де Моо в помощь двух опытных оперативников и дал два дня на урегулирование проблемы.

Ростовщика группа Тайной Стражи навестила в тот же день: паук высасывал округу не первый год, жалоб на него было много, но купленный окружной судья решал дела в его пользу. В итоге судью закопали в парижском пригороде, на пустыре. Рядом, в безымянной могиле покоился ростовщик и его банда наёмников, терроризировавших и убивавших непослушных клиентов ростовщика. Парижский прево признал все сделки, заключенные ломбардцем, ничтожными, аннулировав их. Мать де Моо получила свою землю обратно, вместе с ещё почти семью десятками обманутых людей -- тех, кто остался жив.

Произошедшее окончательно убедило де Моо, что он сделал правильный выбор: деньги и имущество вернулись к ограбленным, а злодей и его пособники были быстро и беспощадно наказаны.

С новыми силами виконт окунулся в работу, которой было не много, а очень много. Периодически его отзывали от дел и он проходил очередной цикл обучения во всё той же, знакомой школе на территории Бастилии, предпочитая жить в "своей" камере (теперь, конечно, не запиравшейся снаружи), если она была свободна.

Через пять лет, копаясь в архивах по делу, которое вёл, де Моо нечаянно узнал, что триста лет назад с ментатами в Тайной Страже обходились куда более жестоко, чем сейчас: их "сажали на цепь", дав смертельный яд, требовавший регулярного приёма противоядия.

После войны за независимость с англичанами, в которой Тайная Стража сыграла выдающуюся роль, помогая освобождению страны, руководство службы сменилось. Ветераны войны, возглавившие Тайную Стражу, сами "сидевшие на цепи", добились отмены зверских приёмов, внедрив другую практику, действовавшую и поныне: не желавшим служить в Страже ментатам просто убирали "канал управления" к ментальному "приёмопередатчику" в их мозге, лишая тем самым ментальных способностей. После чего отпускали на свободу -- жить обычным человеком.

Те же ментаты, кто оставался служить в Тайной Страже, проходили в течение пяти лет жёсткие тайные проверки с элементами провокации -- на коррупцию, лояльность Страже и Государю, умение хранить тайны, порочные постельные склонности, жадность, страсть к азартным играм и пьянству, ненужную жестокость и так далее. Более двадцати проверок. Не прошедших проверку, после перепроверки и подтверждения дефекта, уже совсем другими людьми, -- уничтожали.

Де Моо теперь понял смысл множества случавшихся с ним за годы службы "инцидентов". И заключил, что раз уж он жив, то все проверки прошёл. Ментат лишь мысленно пожалел своих коллег из прошлого, с которыми поступали столь жестоко.

Лично он сомневался, что стал бы служить в Тайной Страже, будучи рабом на ядовитом "поводке".

Лучше смерть.

(*) -- В Китае есть свой аналог феи-крёстной и Деда Мороза, который приносит добро детям и взрослим, дарит им подарки — Шань Дань Лаожен. Иногда его называют Шо Хин. Это дедушка с длинной бородой, который опирается на длинный посох. Ездит на ослике. В ночь на Новый год (по лунному календарю, в феврале, Праздник весны, Чуньцзе) он приходит в дома и раскладывает красные конверты с деньгами. Четное число денежных единиц в конверте гарантирует удачу. Избранным (немногим) оставляет мандарины -- символ богатства и счастья в Новом году.

Глава 12

Де Брэ расставил секреты охраны перед ночёвкой, разметил сектора наблюдения, чтобы они надёжно перекрывались с двух строн, слева и справа (с чем пока плохо справлялся Сун Хэ, похоже, у зама было никак с геометрией).

Вернувшись в лагерь обоза, ментат получил свой ужин. На удивление, самодеятельные повара готовили вполне прилично: не сказать, что пальчики оближешь, но и желания вывалить кашу сразу в поганую канаву тоже не возникало, ментат съедал всю свою порцию. Ну а чай был просто всегда хорош: испортить его кипятком было невозможно, -- терпкий, бодрящий, душистый, оставлявший во рту и в голове ощущение свежести.

Вымыв посуду, ментат завершил вечерние дела и, уже в сумерках, прилёг на войлок внутри своей палатки, наблюдая, как гаснет прошедший день, небо темнеет и на нём быстро проклёвывают небесную скорлупу первые, самые нетерпеливые, голодные звёзды.

Несмотря на идиллию двух последних суток пути, -- сломанное/заменённое запасным колесо телеги и пара захромавших/вылеченных лошадей не в счёт, -- де Брэ испытывал крайне неприятное чувство приближающихся неприятностей.

Завтра обоз должен будет покинуть провинцию Марш и перейти на территорию провинции Берри, имея целью через сутки достичь города Аржантон. Под стенами города намечалась первая суточная стоянка: отдых, тщательный осмотр и починка телег, закупка свежего продовольствия и прочие назревшие за время похода хозяйственно-бытовые дела, вроде тех же стирки-мытья для всех обозников.

Вслушавшись в голоса своей паники, ментат понял, что город Аржантон не вызывает у его паранойи никаких опасений. Паранойя вопила о переходе через границу между провинциями Марш и Берри.

* * *

Начальник дорожного таможенного пункта провинции Марш третьи сутки не находил себе места, не понимая, почему так легко упустил верную добычу.

Таможенник не был человеком большого ума, но твёрдо усвоил негласные правила: кого можно спокойно "щипать" на дороге, а кого нельзя.

Безусловно нельзя было трогать королевские обозы, обозы военных, жандармерии, финансовой стражи (то есть, казначейства). Не рекомендовалось приставать с глупостями к известным купцам, работавшим на интендантов провинций.

Можно было "нарваться на ответку", "пощипав" людей из Парижа, Орлеана или Лиможа: здесь купцы заранее выплачивали "налог на крышу", получали медные жетончики и показывали их на таможне, после чего таких свободно пропускали без досмотра.

Можно было "трясти" местных купцов, которые "крышу" не оплатили. Но делать это следовало очень осторожно, в меру, ограничиваясь, максимум, денежной мздой: здесь "ответка" могла "прилететь" уже от "второй власти" -- контрабандистов и бандитов. Ещё неизвестно, что было хуже: встрять в дрязги с официальными властями (ну, выгонят, в конце концов, с должности, пойдёт он "на пенсию", к хорошему особняку на обширном участке плодородной земли у реки, где живут жена, две любовницы и дети от всех троих, вполне мирно ладящих друг с другом женщин, а в банке вложен в надежные дела крупный денежный вклад), или с неофициальными (арбалетный болт в лоб ночью, когда пошёл "отлить", будет ещё не самым плохим исходом).

Совершенно свободно можно было обходиться с обозами иностранными. Зная об этом "непропускном свойстве" внутренних таможен, испанские, например, обозы ходили исключительно вдоль побережья Атлантики, где три года назад первый министр де Ришельё, вместе с жандармерией, запустил фальшивые обозы со всеми наличными признаками "грабь, кто хочет". Все, кто захотел и посмел, не просто были выгнаны со службы, а арестованы, осуждены чрезвычайными судами и отправились, вместе с семьями на каторгу, в заморские территории Франции, рядовыми поселенцами. Имущество у них отобрали. Что скажешь, людям не повезло.

Обоз с какими-то непонятными азиатами, пришедний трое суток назад на таможню провинции Марш из Лиможа, точно не был "подсадной уткой" первого министра. Там всё было настолько дорого-богато, ярко и неподдельно, что сомневаться не приходилось: едут чужие, иностранцы, не подданные Короля нашего. А что это значит? А это значит: нельзя упускать своего! Стриги лоха, чтоб ему плохо, а тебе -- хорошо! Вот и вся тут "наука" для этого случая.

Но он -- не остриг! Он даже обычную мзду, которую и за взятку-то не считают, с обозников не получил: так, какие-то жалкие серебрушки. Иностранный обоз, богатый и большой, прошёл мимо, не оставив серьёзного следа в карманах таможенника.

Это было обидно. Со временем, обида только росла. И на исходе третьих суток доросла до решения, а решение -- вылилось в действие. Таможенник написал записку. И отправил её с копией (для надёжности) парой голубей на таможенный пункт соседней провинции Берри. В записке был описан обоз и ясно сказано, что за ним нет прикрытия. Никакого.

В принципе, это означало смертный приговор обозу и обозникам: их убьют, а товары из обоза продадут. Но сделают это, формально, не таможенники провинции Берри, а нанятые ими наёмники, благо сейчас нищих отрядов из Германии в стране как грязи, хватаются за любую возможность поесть, не то что разбогатеть.

По негласному соглашению, за наводку, если всё подтвердится и получится, таможеннику, отправившему голубей, полагалась десятая часть добычи. Это должны быть достаточно приличные деньги, чтобы обида, получив их, заткнулась и вообще испарилась, вернув чиновнику обычное ощущение "хозяина жизни". И не только своей.

* * *

Начальник дорожного таможенного пункта провинции Берри, прочитав принесённое с голубятни письмо от коллеги из провинции Марш, сначала удивился и насторожился, а затем, подумав хорошенько, всё понял и рассмеялся:

-- Зевнул, зевнул! Ушла добыча! А теперь жаба давит, дышать не даёт. Но если всё правда -- это хороший куш! Пожалуй, хватит достроить дом младшему сыну, отселить его, женить и начать пристёгивать к делу. Сам по себе, парень растёт каким-то недоумком: тратит жизнь на пьянки-гулянки с такими же дебилами-дружками. Да ещё и девок регулярно стали портить, поймают -- и пускают вкруговую. Деньги за них платить, приходится, конечно, небольшие, -- порванная крестьянская "мохнатка" стоит десяток золотых ливров, максимум, -- но осадок нехороший остаётся. И копится. Пора с этим кончать. Так что письмецо-то вполне кстати!

-- Поль! -- крикнул начальник таможни своему заму.

А когда тот появился, приказал:

-- Пошли за командиром наёмников, как его там?

-- Фридрих фон Терц, -- подсказал зам.

-- Вот-вот, пусть этот самый Фридрих с отрядом собираются, вооружаются полностью и едут сюда: работа для них появилась.

* * *

Фридрих фон Терц уже много раз пожалел, что поехал на запад, во Францию, а не на юг, в Италию, или на север, в Нидерланды. Там шла настоящая, добрая война, где можно было каждый вечер захватывать по деревеньке, или даже городку, аккуратно "потрошить" и "выжимать" досуха обывателей, просвещать их баб, понятия не имеющих, что такое настоящий мужчина, постоянно есть свежее мясо забитого местного скота, пить пиво и вино из погребов обывателей, благодарных уже за то, что их, голозадых, со свежеобрюхаченными жёнами и дочками, оставили в живых милосердные победители, отправившиеся с их деньгами дальше.

Здесь же, во Франции, царило кислое болото: ничего было нельзя! Ни грабить, ни насиловать, ни жечь непокорных! Везде сновали эти крысы, жандармы, и стоило им пронюхать, что доблестные воины что-то такое себе позволили, как появлялись войска с погаными мушкетами, заряженными картечью, расстреливали воинов, собирали с них добычу и бросали тела для погребения тем самым местным. А уж что местные делали с телами наёмников, перед тем как предать земле -- не хочется даже упоминать.

Фон Терц видел сам однажды, как девки, из захваченной накануне деревни, резали на дольки тупыми ножами гениталии ещё живому, тяжелораненному ландскнехту. Тот уже даже не кричал -- страшно выл на одной ноте. Но обезумевшие юные ведьмы в рваной, окровавленной одежде только радостно хохотали, срезая с него клочками кожу и втирая в живое мясо крупную каменную соль. Фон Терц не мог вмешаться и прекратить глумление: он сам сидел под охраной в лагере мушкетёров, только что уничтоживших наёмный отряд во главе с его старым приятелем, имевшим глупость окружить местную деревушку и позабавиться с её жителями. Как оказалось, под соседней деревней был лагерь мушкетёров. Отряд фон Терца перехватили по дороге -- они шли на соединение с уничтоженным отрядом. К счастью, не дошли: не с кем было теперь соединяться.

Без добычи и найма люди фон Терца быстро проели и пропили небольшие запасы. Отряд направился в провинцию Перигор, где сейчас шла война, и был шанс, наконец-то, заняться привычным делом.

Но, по дороге, фон Терцу сделал предложение о найме начальник таможни на границе провинции Берри. Фон Терц подумал -- и принял предложение. Таможенник предлагал пусть скромное, но постоянное содержание следующие полгода, до весны. А ещё -- долю в добыче с продажи товаров обозов, которые он укажет, как подлежащие захвату. Отряд наёмников подлечит больных и раненных (а таких почти половина), поест досыта, приоденется и обуется, доберёт оружия и доспехов с обозной охраны (это наёмникам разрешили), а весной, здоровые, вооруженные и при каких-никаких деньгах, наемники двинутся в те же Нидерланды. Что же касается баб, то деревенские девки за несколько медных денье с готовностью задирают свои подолы хоть по десять раз на дню. Такие деньги теперь будут у каждого в отряде. Так что нет смысла лезть в чужую войну -- можно и здесь неплохо устроиться.

Вызвавший фон Терца с отрядом наниматель поставил задачу:

-- Выдвигаетесь на место, устроите засаду, Поль проведёт, покажет где именно лучше всего встретить нужный обоз. Товары не трогать! Можете обобрать тела обозников. Телеги отведёте в деревню, где сейчас стоите лагерем. Там сдадите телеги по описи, с целыми печатями на вьюках, моим приказчикам, получите от них сразу свою долю, деньгами. Приметы нужного обоза Поль вам укажет подробно, на месте. Другие обозы -- не трогать! Прохожих на дороге не останавливать и не задевать: вас там официально вообще нет и не было! Сделать всё быстро, аккуратно и скрытно! Следов побоища на дороге не оставлять! Вам всё понятно?

-- Да, господин, -- с показной покорностью ответил фон Терц, мысленно воображая, как он разрубает лысого, плюгавенького французишку одним ударом своего тяжёлого, двуручного меча от макушки до яиц. Это принесло некоторое облегчение.

Потом подручный нанимателя, болезненно худой, высокий задохлик, с женским именем Поль, вывел отряд фон Терца по дороге на место засады. Место оказалось действительно хорошим, удобным для дела: широкий, ровный и пологий склон большого холма рядом с дорогой, без камней под ногами, заросший высокими, густыми кустами, где можно спрятать не только полусотню пеших кнехтов-арбалетчиков фон Терца, но целую армию -- никто с дороги не увидит сидящих в десятке метров солдат. Для полусотни конников, во главе с самим фон Терцем, нашлась удобная низина рядом, с удобным выездом наверх, где они будут ждать первого залпа кнехтов, чтобы потом выскочить на дорогу и добить оставшуюся охрану, окончательно решив задачу.

С планом задохлика Поля фон Терц согласился -- так было действительно легко перебить разом пять десятков охранников, а потом порубить в капусту ещё двадцать пять возчиков, купца с его приказчиком и приблудного местного проводника обоза. Больше там никого, по уверениям Поля, не было. Если так, то задача совсем несложная и отряду вполне посильная. Поль так и сказал фон Терцу:

-- Нам не нужно подставлять вас под тяжелый бой, нам нужны в сохранности обозные телеги и вы, целыми и невредимыми, -- для следующего дела! Поэтому из всех идущих мимо обозов ударите по тому, который состоит только из азиатов, одетых заметно и странно... -- и Поль принялся описывать приметы китайцев, в том числе, заплетёные женские косички, торчащие из-под шлёмов охранников, а также хвосты из волос на голове у возчиков.

Такое перепутать было действительно сложно, так что фон Терц окончательно успокоился и решил, что дело выгорит. Тем более, что ждать нужно было недолго: примерно сутки, чуть больше или меньше -- в зависимости от скорости обозных колымаг.

* * *

Виконт де Моо полюбовался небольшой, но очень ладной фигуркой баронессы Дюваль, очень утомлённой и спавшей глубоким сном (ментат сделал его ещё и лечебным, так, для оздоровления и профилактики): женщина была хороша! Аккуратно укрыв её манящую готовностью наготу пуховым одеялом и подоткнув его со всех стороно, -- в замке гуляли сильные сквозняки, -- он поцеловал баронессу в припухшие с ночи губы, быстро оделся и обулся в почти полной темноте, проверил, что не забыл ничего из своих вещей и бесшумно покинул спальню.

У двери его ожидала Жоржетт, удивительно свежая и бодрая для середины ночи. Женщина провела виконта к выходу из замка, с удовольствием с ним расцеловалась, давая понять, приникая жарким телом под тонкой тканью платья, что не против и слегка задержать его отъезд, но де Моо чувствовал, что время отдыха истекло, и если он хочет оказаться завтра в намеченной точке, -- в Орлеане, -- ехать нужно немедленно.

С сожалением оторвавшись от Жоржетт, шепнув ей, что она чудо как хороша, ему не хочется от неё отрываться, но он должен, виконт вскочил на выведенную к крыльцу молчаливым заспанным конюхом лошадку, проверил, что повод второй, сменной лошади, закреплён за седло хорошо, и медленно, шагом, в темноте, "транслируя" лошадям картинку своего ночного зрения, выехал через открывшиеся ворота замка вновь на просёлок, ведущий к замку, а потом -- и на основную дорогу.

Дальше началась обычная рутина ночной скачки, с непрерывной передачей лошадям "картинки" дороги перед ними, периодической "подкачкой" лошадиных мышц и систем силами, регулярными пятиминутными остановками на оправку ("разогнанный" ментатом метаболизм лошадей того требовал), скачкой дальше.

Постепенно непроглядная чернота над дорогой сменилась серыми сумерками, а затем и слабым светом раннего утра. Ещё ночью, неожиданно для таможенного поста на границе провинции Орлеане, он его миновал на полном скаку -- таможенники только перекрестились вслед, пробормотав, что лишь нечистая сила способна скакать в полный галоп по дороге в тёмную безлунную ночь с редкими звёздами, почти не дающими света.

К утру ментат уже давно миновал город город Орлеан, использовав для переправы по городскому мосту через полноводную здесь реку Луару дежурные городские ворота, дозор в которых беспрекословно пропустил его в город и выпустил из города по предъявлению бляхи Тайной Стражи.

Дорога текла по провинции Орлеане, вглубь житницы страны, где бескрайние равнины были покрыты полями созревших злаков, уже частично убранных, а деревни вдоль дороги переходили одна в другую с не слишком большими разрывами между ними.

Когда окончательно рассвело, де Моо выехал на прямой участок дороги, пересекавшей ровную как стол равнину. Поля здесь были уже убраны, везде топорщилась короткая стерня, а вдали вдруг послышались завывания охотничьих рожков.

-- Охота, -- понял ментат. -- На чистых полях владелец решил загоном собрать подросших за тёплое время зверушек. Лис да зайцев, в основном. Но могут быть и волки. Так что нужно удвоить осторожность: и отчаявшиеся звери, и пьяненькие охотники -- не лучшие дорожные попутчики или встречающие.

Про пьяненьких встречающих ментат подумал не зря: он мысленно "прощупал" растянувшуюся по полю цепочку конников, гонящих зверей к дороге, по которой он сейчас ехал: половина охотников была в сильном подпитии, остальные -- в изрядном.

Ментат прибавил скорости лошадям, стараясь быстрее пройти участок дороги, чтобы не попасть в створ растянувшегося загона. Но, спустя пять минут, вдруг понял, что и загонщики развернулись в его сторону, стараясь перехватить, не дать уйти из созданной ими охватывающей петли.

-- Они что, на путников охотятся? -- удивился де Моо.

Ментат "прощупал" загонщиков и местность перед ними уже внимательнее. Он с удивлением обнаружил, что перед "охотниками" нет зверушек, совсем, пустое поле. Получается, они действительно на проезжих охотятся! В данном случае -- на него!

В памяти ментата стали всплывать ранее слышанные и прочитанные в отчётах сведения о "забаве" местных землевладельцев, устраиваемой сразу после сбора урожая: "дикой охоте". На людей.

Получалось, что вот эти полтора десятка уродов на лошадях загоном охотятся на него! С целью схватить его (первого проехавшего по дороге через их поля, если точно), зарезать, а кровь разбрызгать по земле вокруг, якобы для плодородия в будущем. Тело разрубят на куски и зароют в разных концах владения -- как жертву местным божкам этой земли.

-- Красивый древний обычай! -- пронеслась у него в голове фраза из старого протокола допроса члена одной из банд "диких охотников", схваченного жандармами во время разрубания тела уже обескровленной дорожной жертвы.

-- С какого Хуана они решили, что я подходящая жертва?! -- рассердился ментат, отсканировав, что "охотники" уже наложили на луки стрелы, собираясь расстрелять его издалека.

Де Моо не любил массовые ментальные воздействия, сжиравшие много энергии и не дававшие двигаться дальше, пока не вернутся силы. Но здесь ему не оставили выбора. Поэтому он мысленно "слился" своим сознанием с полутора десятком "охотников" и передал им своё единственное желание -- чтобы они все немедленно умерли. Двое ещё сопротивлялись с минуту. Остальные умерли сразу.

Обессиленный ментат сполз с лошади на землю. Ноги дрожали, не держали тело. Всё же полтора десятка человек были для де Моо почти что личным пределом массового воздействия. На грани возможного.

Поэтому де Моо просто сел на землю, опустил голову и стал ждать. Через полчаса раздался топот копыт, потом лошадь остановилась и всадник спросил:

-- Вам плохо, мой господин? Могу я вам чем-то помочь?

Подняв голову, де Моо увидел остановившегося курьера из гильдии, с жалостью глядящего на него с лошади. Сзади переступала ногами вторая лошадь, заводная.

-- Благодарю, -- слабым голосом сказал де Моо. -- Я не ранен, просто устал. Было бы замечательно, если бы вы прислали сюда жандармов -- по дороге будет их пост через пару лье, просто передайте мою просьбу. Большей помощи мне не требуется. Ещё раз спасибо за участие и доброго вам пути, сударь!

Кивнув, курьер продолжил свой путь. Через час с небольшим показалась пятерка конных жандармов, скачущих во весь опор по дороге к ментату. Их командир, сержант, остановился рядом и спросил:

-- Кто вы такой? Что здесь произошло? Зачем мы вам понадобились?

Де Моо поднялся на ноги и ответил:

-- Здесь произошла "дикая охота". На меня. Вынужден был убить охотников. Моё имя виконт де Моо. Я служу в Тайной Страже. Вот мой личный жетон. Нахожусь на задании. Мои полномочия подтверждает вот эта бумага, -- де Моо достал из тубуса и протянул сержанту "волшебную" бумагу, полученную от Кардинала де Ришельё, заверенную печатью у его секретаря.

Взяв в руки бумагу и прочитав её, сержант немедленно соскочил с лошади и вернул "мандат вседозволенности" виконту, убравшему бумагу опять в тубус.

-- Что мы должны делать? -- спросил он у ментата, как у командира.

-- Просто делайте свою работу, -- ответил де Моо. -- Покойники там, -- он махнул рукой в сторону поля, где по стерне бродили полтора десятка лошадей. -- Как опознаете, сообщите мне. Потом я поеду дальше.

-- Слушаюсь! -- сказал сержант и дал команду жандармам ехать в поле, собирать на коней трупы, везти их к дороге, опознавать тела, вести обычный письменный протокол.

Один из жандармов, писец, развернул висевший на боку планшет, достал бумагу, чернильницу, и заскрипел пером, заполняя протокол происшествия.

Вскоре жандармы свезли к дороге и выложили на обочине в ряд полтора десятка тел, похоже, участников какой-то пирушки: все в гражданском, в дорогой одежде, целой и новой, чистой уж точно. Выделялся лицом с уродливой заячьей губой персонаж, одетый в клоунский колпак с раскрашенной красной краской физиономией -- явно чей-то шут. В центре лежал холёный мужчина в костюме из золотой парчи, усыпанном драгоценностями.

-- Граф де Буа-Тресси, -- сообщил жандарм. -- С замковой челядью: ловчими, приживалами и гостями-соседями. Даже шута с собой захватили. Замковый мажордом отстал от охотников, у него лошадь захромала, ехал сзади, далеко, остался жив, мы его захватили и допросили, -- он всех убитых опознал. Вот список, -- и жандарм протянул ментату бумагу.

Де Моо вяло отмахнулся:

-- Вы ведёте дело, сержант, -- сказал он. -- Вам и нужна эта бумага. А мне пора двигаться дальше -- я и так задержался сверх меры. Есть ли ко мне ещё вопросы?

-- Никак нет, ваша милость, -- ответил жандарм, слегка вытянувшись в армейскую стойку, видимо, в прошлом, он перешёл в жандармы из армии. -- Можете следовать дальше. Писец уже записал сведения о вас в протокол. Дальше мы и сами справимся, дело понятное.

А затем, понизив голос, сказал, чтобы никто больше не слышал:

-- Благодарю вас, ваша милость, от себя лично и от лица всех местных жителей! Вы сегодня упокоили редкого мерзавца, жизни здесь никому не дававшего своими "забавами"! Сколько на него жалоб было! Сколько мы в Орлеан и Париж бумаг отправили! Всё бестолку! А вы разок проехали мимо -- и всё стало правильно, спокойно, как должно! Приезжайте к нам в любое время! Будем только рады!

-- Не благодарите, сержант, -- так же тихо ответил ментат, садясь в седло. -- Я их не искал, чтобы наказать. Они меня сами нашли. Так что в случившемся нет моей заслуги -- я просто не мог позволить себе умереть им на потеху. Есть более важные дела.

-- Понимаю, -- кивнул жандарм.

А потом громко добавил вслед уезжающему де Моо:

-- Доброго пути вашей милости!

Ментат только устало взмахнул рукой, прощаясь.

-- Нужно было остаться с Жоржетт в замке, на полчаса, -- смалодушничала его мысль. -- Тогда бы ничего этого со мною не было.

-- Ну да, -- вылезла немедленно совесть. -- Тогда бы кровавые уроды убили другого путника и сейчас уже закапывали куски его тела на полях.

Сил у ментата прибавилось совсем чуть, лишь добраться до ближайшей деревни, не упав с лошади. По всему прошлому опыту ментат знал: ему теперь поможет только сон, часов десять. Хорошая еда. Красное сладкое вино. Ну и молодая женщина, которая будет всё это время лежать рядом, безропотно отдаваясь по его первому требованию. Тогда, к ночи, ментат восстановит силы и сможет ехать дальше.

Благо, ни с местом для лёжки, ни с едой и питьём, ни с подходящей женщиной сейчас в деревне проблем не будет -- только плати деньги. Денег у де Моо, заботами первого министра, было в достатке.

Глава 13

Ночь для обоза прошла спокойно. И утро выдалось совершенно обычным. Но внутри у де Брэ как будто натягивалась тугая, незримая струна: нарастало ощущение неизбежной беды, ментат лишь не знал, когда она случится.

Ночью, вставая проверять караулы, ментат спал часа три. Остальное время он не мог заснуть. Грызущее беспокойство заставило задуматься о расширении инструментов удара по врагу. Покопавшись в каталоге ментопрограмм, ментат наткнулся на интересную идею: неинфекционные версии известных инфекционных болезней.

Идея была проста: если нужно создать видимость "понятной смерти", но ни кислотное обращение тела, ни взаимоуничтожение целей ментальной атаки друг другом не подходят, можно использовать версию смертельной болезни, вроде чумы, не передающейся окружающим. То есть, ментат как бы заражает цели "индивидуальной чумой", со всеми её симптомами: высокой температурой, беспамятством, бубонами, гноем, скоротечностью, 100% (в данном личном случае!) летальностью. Но болеют лишь назначенные ментатом цели. Те, кто рядом, даже не чихнут: им вообще ничего не грозит.

"Неинфекционную чуму" ментат и отрабатывал половину ночи. Подумав, добавил "неинфекционную холеру" и "отравление цианистым калием". Последнее не было инфекцией, но тоже могло пригодиться в наступающих "сложных жизненных обстоятельствах".

Довооружившись и слегка успокоившись, ментат перед утром всё же поспал ещё час, проснувшись с прежним ощущением предчувствия беды, но и новым ощущением, что эту беду можно будет не допустить: теперь есть средства с нею справиться, не вызвав для себя нежелательных последствий, вроде разоблачения с последующей необходимостью скрываться.

Выйдя после завтрака на дорогу, ментат вскоре "разглядел" впереди засаду отряда фон Терца. Он немедленно "припарковал" обоз на обочине за почти два лье до засады, объявив "технический перерыв": дескать, неможется. После чего спрятался от всех, забравшись в придорожные кусты. Народ отнёсся к "желудочному расстройству" проводника с пониманием, а неожиданным отдыхом просто воспользовался, кто как придумал или захотел.

Сидя в кустах, де Брэ ментально "разыскал" командира отряда, фон Терца, и за четверть часа узнал из его головы много нового и отвратительного о наёмниках вообще, и об этих, конкретно, в частности. После чего, оценив, что энергии у него пока достаточно, устроил всему отряду фон Терца, сидящему в засаде, "неинфекционную чуму".

Теперь, зная роль таможенников Берри, он решил, что те умрут ровно от такой же болезни, -- как только обоз приблизится к таможне на достаточное близкое расстояние -- более двух лье.

Вылезающему из кустов де Брэ не пришлось имитировать радость и облегчение: ментат и так выглядел почти именинником -- как только последний из наёмников фон Терца, сидевших в засаде, потерял сознание, а потом впал в кому от высокой температуры заработавшей в его теле "неинфекционной чумы", мерзкое ощущение предчувствия беды у де Брэ резко ослабло. Нет, визгливо ноющая внутри тревожная струна не исчезла совсем, но она просто потеряла остроту "зубной боли", сменившись "лёгким нытьём".

Обоз вновь тронулся и покатил по дороге дальше. Как только де Брэ "увидел" впереди таможенный пост, он применил к его сотрудникам всё ту же "неинфекционную чуму".

Через пять минут, почувствовашие себя нехорошо таможенники собрались в дощатом бараке таможденного пункта, задрав вверх шлагбаум, чтобы никто не мешал им с дороги переждать дурноту, и заперев дверь барака изнутри. Дурнота не прошла быстро, хотя опытный начальник таможни, посмотрев на "бледный вид" всех шестерых подчинённых, разлил по бокалам бутылку креплёного вина и приказал его немедленно выпить.

Винный спирт не помог против "неинфекционной чумы" -- через пять минут все семеро таможенников впали в кому от высокой температуры, а ещё через десять минут перестали дышать. Их лица и тела обезобразили характерные крупные чумные бубоны, от тел стал исходить гнилостно-сладковатый запах гноя и разложения. Все симптомы чумы были теперь налицо для любого, знакомого с этой болезнью.

В момент смерти таможенников, мерзкая "струна", натянутая со вчерашнего дня "внутри" ментата, внезапно и бесследно исчезла. Де Брэ облегчённо вздохнул и понял, что к нему вернулись краски начала летнего дня, а погребальная серость, стоявшая со вчерашнего вечера перед глазами, сошла.

Удивлённо смотревшим в сторону запертой таможни обозникам, -- особенно, приказчику Чжан Цишаню, буквально рвавшемуся "заплатить пошлины и спать спокойно", -- де Брэ категорически запретил подходить к дверям таможни, на приказчика ментат просто рявкнул, когда тот попытался ослушаться, загнав того назад, в возок с Ли Яном, "силой авторитета" (и незримыми ментальными "подзатыльниками"). Не останавливаясь, обоз быстро проехал по дороге дальше, мимо таможни, максимально увеличив скорость. Через два часа впереди показались приметы очередного озера с питанием от родников, где была намечена днёвка.

Место днёвки оказалось никем не занято, вода в озере -- чистой и пригодной для питья. Обоз привычно встал на днёвку. Обиходив лошадей и напившись чаю, обозники дружно залегли спать: жизнь в "одном ментальном поле" с де Брэ, кроме плюсов, имела тот минус, что страхи и опасения ментата невольно "просачивались" в сознание всех его попутчиков. Сейчас давящее с вечера ощущение их покинуло и люди с удовольствием залегли отдыхать, добирая необходимые для продолжения дороги силы.

Прилёг в своей палатке и де Брэ: спать ему хотелось очень сильно после полубессонной ночи. Но проспал ментат меньше часа -- его разбудил охранник со словами, что на дороге творится что-то странное.

Выбравшись из палатки, ментат посмотрел в строну таможни, которую они миновали. В той стороне над дорогой стоял столб черного дыма. Можно было решить, что это горит здание таможни. Но, обернувшись в другую сторону, де Брэ увидел точно такой же черный столб впереди, вдоль дороги, куда они теперь ехали.

-- Чума! -- объяснил де Брэ охраннику, лицо которого при этом известии обрело меловую белизну.

* * *

Уничтожение отряда фон Терца очень сильно изменило текущую реальность. В том числе, изнасилованная и убитая в прежней истории немцами-наёмниками мельничиха Катрин из провинции Перигор осталась теперь жива, и благополучно родит здорового сына в конце апреля следующего года.

Из-за гибели таможенников вместе с отрядом фон Терца не произойдёт встречи начальника таможни провинции Берри с едущим на юг ментатом де Моо. Ментат де Моо не "услышит" в голове таможенника схему грабежа обозов с помощью наёмников, не ликвидирует собственноручно, фактически, бандита в таможне, тем самым, разорвав найм с отрядом фон Терца. А отряд фон Терца, опять лишившись денег, не пойдёт-таки наниматься в Перигор, где в октябре этого же года, не получив найма, захватит и сожжёт мельницу, убив мельника и зарубив двух "предателей" работников (тоже немцев), попытавшихся отстреливаться из пистолетов от напавших. С последующими фатальными событиями для мельничихи Катрин.

Более того, на уничтожение бандитов фон Терца генерал де Павуа не бросит часть своих сил, сняв их с осады замка главного мятежника, герцога дю Плесси. Поэтому герцог не сумеет прорвать осаду, уйдя с отрядом верных людей из замка, а будет убит оставшимися в осаде солдатами Короля при попытке бегства. В результате, к середине ноября, мятеж заглохнет, а к началу декабря военные выведут войска из провинции Перигор, поскольку воевать там будет уже не с кем.

Многострадальная провинция Перигор встретит Рождество в мире и спокойствии. Не сказать бы, что в достатке и обилии, но всё же ушедшие в начале декабря войска не объедят провинцию дочиста: на мельницу начнут понемногу привозить припрятанное и купленное в соседних провинциях зерно, а Катрин, с мужем и работниками, даже не израсходуют большую часть оставленных для Катрин ментатом 100 ливров -- на жизнь хватит и их текущего заработка.

В провинции не случится настоящего голода, просто еда станет скудной и однообразной. Только массово от этого никто не умрёт.

Де Брэ не понял, что тягостное, страшное "нытьё" у него внутри было не от страхов за судьбу ведомого им китайского обоза, а от "пересечения линии судьбы" любимой им женщины и его ребёнка с их будущими убийцами. Что поделать, ментаты не всеведущи и не всезнающи. Они всего-лишь ментаты.

Устранив отряд фон Терца и таможенника-бандита вместе с подельниками, де Брэ очень сильно изменил множество "линий судеб" юга страны. Так бывает, когда маленький камешек, попавший на склон, обрушивает вниз лавину, совершенно меняющую бывший ранее ландшафт.

В литературе этот темпоральный феномен известен как "эффект бабочки".

* * *

Девушку виконт де Моо заметил, ещё когда подъезжал к деревенскому постоялому двору: она азартно торговалась с горшечником на местном рыночке из единственного ряда прилавков за большую глиняную миску для супа или салата, но не под "одно лицо", а под всю семью. Гошечник хотел пять денье, а у неё, очевидно, было только три.

Ментат подъехал поближе, достал из кошелька недостающие две монетки и подал их девушке со словами:

-- Возьми! Просто так. У меня ещё есть, а тебе нужнее.

Девушка обернулась к ментату, посмотрела на него снизу вверх, фыркнула и сказала:

-- Даром не возьму, ваша милость! Отработаю! Вы на постоялый двор едете? Меня зовут Анетт. Я миску домой отнесу и подойду. Спинку там потереть или ещё чего потребуется -- всё справлю такому красивому господину с полным удовольствием!

-- Хорошо, -- сказал виконт. -- Меня зовут Альберт. Спросишь хозяина, он номер укажет. Ужин на двоих закажу. И хозяина предупрежу, чтобы пропустил, не препятствовал.

-- Так ты миску брать будешь? -- спросил девушку, прервав их переговоры горшечник.

-- На, подавись! -- сказала девица, забирая из ладони де Моо пару монеток и передавая их горшечнику.

В момент, когда пальцы девушки коснулись, забирая монеты, ладони ментата, с ним произошло невероятное: он ожил. Казалось, погибая от жажды, он выпил кувшин воды. Пить ещё хотелось. Но смерть от жажды уже не грозила!

Боясь поверить сам себе, де Моо посмотрел вслед девушке, быстро шагавшей вглубь деревни и бережно державшей в руках покупку. Кажется, девушка негромко напевала. Похоже, покупка миски решила какую-то её проблему и она простодушно радовалась этому, как ребёнок. Деревенская простушка Анетт. Кто бы мог подумать!

Ещё минуту назад откровенно "дохнущий" ментат, теперь спокойно доехал до постоялого двора, самостоятельно снял вьюки и седло со своих лошадей, сдав копытных мальчишке с конюшни и заплатив тому пять денье, чтобы лошадей накормили овсом, предупредив, что проверит, давали ли лошадям овёс. Пацан с достоинством сказал, что у них в заведении клиентов не обманывают. Почему-то де Моо сразу ему поверил и дал ещё денье, за честность, просто так. Мальчишка расцвёл, а ментат был теперь уверен, что с лошадками будет всё хорошо.

Подойдя, нагруженный вещами и седлом, к стойке трактира на первом этаже постоялого двора, где и стоял сейчас хозяин, де Моо сгрузил свою поклажу на пустой стол рядом и снял за два ливра на сутки лучший номер на втором этаже, а потом доплатил ещё ливр за богатый обед на двоих и такой же ужин. Ещё за ливр хозяин "сосватал" ментату большой кувшин лучшего окрестного красного вина. Де Моо предупредил, что к нему, Альберту, может прийти девушка по имени Анетт, и попросил сообщить ей, где он остановился, не мешая подняться: он её ждёт. Хозяин странно посмотрел на виконта, но кивнул, подтверждая, что так и сделает.

"Заглянув" в голову хозяина постоялого двора, ментат нашёл там лишь удивление и вопросы:

-- Больная красотка Анетт, избегающая парней второй год, придёт в номер к проезжему аристократу, чтобы вместе с ним есть жаркое, пить вино и трахаться? Не боится, что тот её найдёт и убьёт, если она его заразит? Или девка просто влюбилась? Ну и дела!

Решив, что займётся здоровьем Анетт в первую очередь, де Моо поднялся в номер, следом за вызванным хозяином молодым парнем-слугой, несущим его вещи. Номер был совсем неплох для деревенской гостиницы. Привычно прогнав из номера насекомых, виконт заметил в углу широкую дубовую бочку для купания. Подойдя к ней, почувствовал не запах плесени и гнили от грязного дерева, а терпкий аромат чистой дубовой доски. Заглянув в бочку, де Моо увидел глазами, что она чисто выскоблена изнутри.

-- Наполнишь сейчас горячей водой? -- спросил он слугу, выдавая тому серебряную монетку в один су.

-- Сейчас же принесу, -- засуетился слуга. -- И сдачу в десять денье!

-- Не надо сдачу, -- сказал ментат, давая вторую серебряную монетку. -- Вечером, после ужина, сможешь остывшую воду на чистую и горячую поменять?

-- Конечно! -- закивал слуга. -- Всё сделаем для вашей милости! Сейчас бочку наполню!

Слуга оказался расторопным малым и вскоре на чисто протертом столе расположились еда для двоих и вино, одуряюще вкусно пахла стопка свежеиспечённых лепёшек, а бочка парила горячей водой. Рядом стояла пара деревянных вёдер с водой холодной: разбавлять горячую.

Де Моо сбросил свои вещи на широкую лавку у стены, стянул с себя пропотевшие насквозь от "приключений" камзол, рубаху, штаны и носки, тщательно обтёр всё тело полотенцем, намоченным в бочке, и переделся в чистое, из вьюка, испытывая острое удовольствие от ощущения свежести тела и чистой одежды на нём.

Выглянув в коридор, де Моо увидел слугу, пробегавшего в другой номер.

-- Прачка есть? -- спросил виконт.

-- Сейчас пришлю, -- пообещал слуга.

Через минуту в дверь номера постучали. Женщина-прачка забрала в стирку грязную одежду виконта и заверила, что к следующему утру всё будет чистое и сухое. Договорились, что сама всё принесёт. Виконт дал пять денье и счастливая женщина убежала вниз, стирать одежду богатому клиенту.

Ещё через пять минут в дверь постучали.

Виконт открыл. У порога стояла Анетт. Девушка смотрела на виконта прямо, без смущения или вызова, просто и естественно, как будто они знакомы много лет, скорее, даже выросли вместе. К своему удивлению, де Моо почувствовал и сам примерно то же самое: он знает Анетт много лет, просто они ненадолго расстались, а вот сейчас снова встретились. И очень рады друг другу. Своим ощущениям ментат удивился.

Отступив в сторону, виконт улыбнулся и жестом пригласил Анетт войти. Та улыбнулась в ответ (как солнце засияло) и вошла в комнату. Де Моо закрыл дверь.

Увидев парящую горячей водой бочку, Анетт повернулась к де Моо и спросила:

-- Не рассердится ли ваша милость, если я сразу вымоюсь? У нас мало денег, а дрова дороги, моемся холодной водой. Хочу быть чистой рядом с вами.

-- Конечно! -- сказал де Моо. -- Только вода горячая. Ты её разбавь сначала для себя, как нравится, там и холодная есть. Мне отвернуться, пока ты моешься?

-- Ни к чему! -- сказала Анетт. -- Вы и так всё скоро увидите. Так зачем вас стеснять?

Девушка спокойно, как перед супругом, сняла с себя юбку и блузку, положив свою одежду на лавку рядом с бочкой. Белья на ней не было. Ментат увидел красивую фигуру юной женщины, казалось, вылитую из белой, молочной плоти, с загорелыми до черноты (как и полагается крестьянке) руками, шеей, голенями ног. Волос на теле не было. Фигура Анетт была гармоничной, соразмерной, без малейших изъянов: само совершенство юности и красоты.

Ничуть не стесняясь того, что де Моо видит её, спокойно и естественно, Анетт потрогала пальцем горячую воду в бочке, а затем взяла в руки тяжелое ведро с холодной водой и долила из него разбавку. Размешав воду лопаточкой-веслом, висевшей на боку бочки, она попробовала воду в бочке ещё раз, поднялась по приставной лесенке и плавно опустилась в воду.

Де Моо, любуясь красавицей, не забывал о деле. Рядом с Анетт он чувствовал заметный прилив ментальных сил. Пожалуй, он уже сам не верил, что сидел утром, обессиленный, на земле и еле доехал на лошади в деревню, рискуя упасть с седла от физической слабости и ментальной немощи. С ним сейчас, даже без красного вина, обильной еды и долгого сна, всё было в порядке!

Поразительно! Так с ним никогда раньше не бывало после ментального опустошения!

Ментат убедился, что ощущаемое им наличие ментальных сил -- не иллюзия, когда стал сканировать здоровье девушки. Процесс сканирования, казалось, не отнял у него силы, как обычно, а дал их де Моо! Результат сканирования его удивил ещё больше -- Анетт была совершенно здорова! У неё не было никаких болезней, включая и неприличные. Девственницей она тоже не была, и, судя по всему, регулярно имело дело с мужчинами. Но как тогда понимать удивление хозяина постоялого двора и его мысли о "заразности" Анетт? Получается, что сама Анетт или кто-то ещё зачем-то распространяет о девушке нехорошие слухи? Но зачем?

Девушка была столь же загадочна, как и красива. Кстати, попытка прочитать её мысли ментату не удалась! Он не видел у Анетт никакой искусственно созданной защиты, но мысли её прочитать не мог!

С таким ментат столкнулся впервые в жизни! Никогда ни о чём подобном он не слышал и не читал.

Внезапно виконт услышал ментальный голос Анетт у себя "в голове":

-- Не пугайтесь, ваша милость, -- сказала девушка. -- Я сейчас вам откроюсь и вы всё сами узнаете.

В тот же момент де Моо услышал мысли девушки, как обычного человека, как всегда бывало до этого с обычными людьми. Но вот эти мысли, их содержание...

Нет, это было невозможно! Это была такая удача, которая выпадала ментатам, -- точнее, единственному из ментатов! -- раз в несколько сотен лет!

Анетт была его Источником Силы!

Как сказали бы в будущем, батарейкой для ментата с бесконечным запасом энергии. Не для каждого ментата, а именно и только для него, Альберта де Моо! Потому что энергия появлялась в нём, Альберте де Моо, только рядом с Анетт.

Это был естественный процесс, как, например, химическая реакция с катализатором: сливаем вместо два раствора и остаются всё те же два вещества, пусть и в механической смеси. Опускаем в раствор палочку из особого вещества -- и два отдельных вещества становятся совершенно новым, третьим веществом! Вынимаем палочку-катализатор, а она не израсходовалась, осталась как была. Просто без неё чуда появления нового не происходит!

Так и с ментальностью: оказался Альберт рядом с Анетт, -- и получает внутри себя мощнейший поток ментальной энергии "из ниоткуда", мгновенно "заряжаясь под завязку". Не будет Анетт рядом -- Альберт вновь станет ментатом-"задохликом", каким и был всю жизнь.

Окажется рядом с Анетт другой ментат -- ничего не произойдёт. Не будет никакой "вечной батарейки". Потому что Анетт часть именно Альберта, его дополнение до некоего целого. Или он её дополнение до того же самого. Вообще-то, какая разница? Они -- две части единого целого. Это целое невозможно без любого из них. Оказавшись рядом, они будто вырастают, как великаны, и не чувствуют своих границ и пределов. Причём, оба: это касается и ментатки Анетт -- де Моо это просто знал из ментального потока девушки!

Рядом с Анетт ментат Альберт де Моо сможет теперь делать абсолютно всё! Например, то, о чём читал как о теоретической возможности в школе ментатов, но на что у него никогда не хватало сил и энергии, всё равно, что задохлику поднять немыслимую тяжесть: изменять размеры и форму собственных частей тела и органов. Например, того, который от просмотра картин с нагой красавицей, купающейся в бочке, сейчас вертикально прижимается к его животу под свободными "домашними" портками.

На минуту де Моо вообще забылся! Ментат-заучка стал лихорадочно пробовать то, что у него никогда не получалось раньше: выправил искривлённую с детства косточку пальца на левой руке, "согнал" большое родимое пятно с локтя, которого всегда стеснялся, а потом, впав в полное ребячество, стал ментальным усилием видоизменять свой мужской орган.

Именно о таком "ментальном фокусе" он вычитал когда-то в библиотеке Тайной Стражи во время учёбы, в одном ветхом трактате, чуть ли не тысячелетней давности, и был, сопливым мальчишкой, совершенно прочитанным поражен! Только он ещё тогда, в юности, понял, что такие вещи -- не для слабосилков, вроде него, кто сегодня чуть не потерял сознание от перегрузки, упокоив всего-то полтора десятка кровавых уродов. В древнем трактате говорилось о способности ментата одновременно работать с сотнями и тысячами чужих ментальных потоков. За четырнадцать лет упорных тренировок де Моо "вырос" до полутора десятков. А ведь он был лучшим ментатом Тайной Стражи, без ложной скромности!

Сейчас же, рядом с Анетт, недоступное получилось у ментата с необычайной лёгкостью! Около минуты ментат, как дитя пластилиновой игрушкой, забавлялся "переплавкой" части своего тела, заставляя её быть то короткой и толстой, как дубинка, то тонкой и длинной, как щупальце молодого осьминога.

Внезапно он очнулся от того, что подошедшая Анетт обняла его, поцеловала, а свою ладошку положила на то, изменением чего он сейчас забавлялся.

С этого момента мир для Альберта и Анетт исчез. Он стал им просто не нужен. Потому что они нашли друг друга. И растворились друг в друге на много-много часов.

Но, вообще-то, если честно, то на всю оставшуюся жизнь.

Сколько бы времени ни отвёл им для жизни Творец.

Времени жизни в этом мире и во всех последующих.

Глава 14

Узнав о голубиной почте таможенников и "правилах грабежа" обозов, де Брэ понял, что обоз Ли Яна "просто так", по обычным дорогам между провинциями, до Парижа не дойдёт: не там, так здесь очередной таможенник опознает обоз как никем "не прикрытый", и опять натравит на него наёмную банду или просто банду. Не говоря уже о большой вероятности сговора с какими-нибудь "силовиками": таможенники загонят обоз на "штрафную стоянку", силовики будут их там держать, а все вмести станут вымогать деньги, "выдоив" из Ли Яна всё, до последнего денье. Не факт, что даже после этого обозников отпустят, а не просто убьют, чтобы избавиться от свиделей, точно узнав за время "ареста", что это граждане далёкой страны, здесь за них заступаться никто не будет, и в Париже ими интересоваться не станут.

Де Брэ не для такого "путешествия в нищету и могилу" нанимали в проводники.

Да, существовал способ "силового" прохода обоза, когда ментат "продавливает" таможенников по дороге, не давая вымогать слишком много и задерживать обоз. При попытках захвата обоза, уничтожает захватчиков: уговорить их "отстать" добром не получится. Но тогда протянется по всей стране за обозом Ли Яна череда трупов таможенников, жандармов или каких-то ещё "привлечённых" солдат и командиров из армии. Так себе "оформление" для установки дружественных связей с Францией, не говоря уже о "внезапном появлении" в столице. Картина будет другая: обоз, с тяжёлыми боями, пройдёт по стране, оставляя за собою массу трупов. Не бандитов: этих вообще никто не считает, -- государственных служащих!

Де Брэ, обдумав ситуацию, пришёл к мысли, что ничего другого, кроме как пойти в обход (по примеру всех нормальных героев) им не остаётся. Вот был вполне удачный, пусть и с оговорками, опыт проводки обоза Ли Шаня в Лимож. Они прятались, использовали обходные дороги, миновали таможню контрабандной тропой, -- и дошли: живые, здоровые, не ограбленные.

Способности ментата можно использовать для грубого "проламывания" пути. А можно -- для обхода, избегания, уклонения. В требуемых случаях, сочетать тактики "силового" и "уклоняющегося" проходов.

А значит -- обоз нужно "согнать" со штатной дороги для поиска пути "в обход". Как это сделать? Да используя всё тот же приём: имитировать проявление заразы. В данном случае, чумы. Вызвав связанную с этим локальную панику на участке дороги. В ограниченном районе.

Ментат не верил, что удастся симулировать эпидемию надолго: люди быстро разберутся, что нет никакой эпидемии. Ну перемёрли наёмники-немцы, вероятно, и притащившие с собою болезнь, но жители деревни, где они жили, не заболели. Ну умерли таможенники, якшавшиеся с наёмниками, -- об этом в деревне, где жил отряд фон Терца, наверняка многие знали, а, при карантине и следствии, обязательно расскажут. Значит, таможенники сами виноваты, водясь с носителями заразы. За что и поплатились.

Не заболеет чумой в округе больше никто -- значит, снимут карантин, и всё вернётся в норму, без кровавого похода обоза через всю страну. За (максимум) месяц карантина обоз проберётся "партизанскими тропами", как минимум, в провинцию Орлеане, если не в столичный округ Иль-де-Франс, где никто и не подумает объявлять карантин по чуме из-за нескольких умерших не пойми как на юге, но порядка на дорогах близ столицы будет уже намного больше, чем здесь, вдалеке от Парижа. Там нужно будет просто вернуться на обычный купеческий путь и идти, уже ни от кого не скрываясь.

Поэтому, при уничтожении отряда фон Терца и таможенников на границе Берри, де Брэ использовал не "отравление цианистым калием", а "неинфекционную чуму".

Теперь, глядя на столбы дыма вдоль дороги, ментат убедился, что его план сработал.

Вскоре слух о чуме распространился среди обозников. Де Брэ подошёл к возку Ли Яна. Хозяин уже проснулся и с тревогой смотрел на столбы чёрного дыма, поднимающиеся на их пути.

-- Это сигнал об обнаружении чумы, -- пояснил де Брэ очевидное. -- Теперь по дороге проехать будет нельзя: задержат и отправят в карантин. Несмотря на то, что чумой у нас никто не болен.

-- Что же делать? -- растерянно спросил Ли Ян.

От былых "понтов" китайского "мажора" в последние дни ничего не осталось. Дураком Ли Ян не был. Происходившее с обозом и вокруг него видел не хуже других. И увиденное ежедневно разносило в пыль придуманные им "хитровыделанные" планы и схемы как несбыточные, наивные и смертельно опасные глупости. Он понимал, что загнал и себя, и возглавляемых им людей в ловушку своего изначально неверного решения. Но выхода из ловушки сам не видел.

-- Нам следует либо выйти на дорогу и отправиться в карантин, либо попробовать пройти дальше в обход основной дороги, местными путями, -- сказал де Брэ. -- Возможность обхода есть: сегодня к вечеру каменистые холмы закончатся. Дальше -- почти обычная равнина до реки Шер. Переправившись через реку Шер, мы окажемся вне действия здешних карантинных мер. Я предлагаю попробовать этот способ движения. В карантин мы всегда успеем попасть -- если что-то пойдёт не так.

-- Но есть ли выход отсюда, здесь пока только каменная дорога среди каменных холмов? -- спросил Ли Ян, слушая де Брэ с лицом, на котором мелькнула надежда на выход из тупика.

-- Через половину лье отсюда, -- сообщил де Брэ, -- от основной дороги есть просёлок, уводящий направо, к предгорным деревням. Он увеличит расстояние до реки Шер на четверть. Но вряд ли этот путь успеют перекрыть, если мы выйдем прямо сейчас и пойдём местной дорогой до вечера. Завтра перекроют почти наверняка. Сегодня ещё есть время.

-- Идём в обход! -- решил Ли Ян. -- Мы не больны сами. А если будем уклоняться от других людей, обходя деревни по дороге, то и не заболеем. Продовольствия и овса для лошадей, правда, хватит только на четыре дня.

-- За это время мы сможем дойти до реки Шер и даже, возможно, переправимся через неё, -- сказал ментат. -- На другом берегу Шер сможем легко пополнить запасы: сейчас конец уборки урожая, продовольствие в деревнях стоит совсем недорого, а крестьянам нужны деньги.

-- Давайте так и сделаем, -- одобрил предложение ментата Ли Ян. -- Снимаемся и немедленно выходим, пытаясь попасть на другой берег реки Шер как можно скорее!

Свернулись быстро, даже не дождавшись чая. Через полчаса обоз был на дороге, а ещё через час -- ушёл на просёлок и запетлял между каменных холмов вместе с узкой, полузаросшей травами колеёй. Все жевали на ходу сухари и фрукты, запивая холодной водой из фляг. Де Брэ сообщил, что задача на сегодня -- выйти по просёлку из каменных холмов на холмистую равнину, а по ней пройти как можно дальше на северо-восток, удаляясь от здешних невысоких гор и приближаясь к реке Шер.

В голове местного купца, где ментат и обнаружил, ещё в гостинице Лиможа, вариант ухода с дороги по горному просёлку, этот путь был основным, торговым, -- для местных "коробейников", доставлявших товары в предгорные деревеньки и дальше, по предгорному участку равнины, почти до реки Шер. От крайней деревни купеческого маршрута до реки оставалось расстояние в один дневной переход, но к реке Шер местные купцы не совались: там были свои "коробейники", не любившие конкурентов, натравливавшие на пришлых купцов речных бандитов. Те "пиратствовали" на больших лодках с парусом, тихо подплывали к прибрежной стоянке обоза ночью или перед утром, в тумане, скрытно высаживались, расстреливали обозников из арбалетов, добивали клинками и расхищали обозные товары.

Вдоль всего маршрута купцов встречались колодцы. На равнине ручьёв не было, да и родники были редкостью: это не мелкие местные горы. Так что вырытый когда-то и кем-то колодец, обложенный камнем, привезённым с ближних каменных холмов, со скрипучим старым "журавлём" для вытаскивания с глубины воды в кожаном привязном ведре, был настоящим спасением для обоза. Возле колодца те же жители прошлых, изобильных на добрых и умелых людей времён, соорудили каменные поилки для лошадей. Поэтому, залив в поилки воду, лошадей можно было напоить.

Дрова для костров нужно было добывать на окрестных каменистых холмах, встречавшихся здесь ещё довольно часто, либо везти с собой, положив в каждую телегу обоза по дровяной вязанке.

Лес на равнине люди упорно сводили на свои нужды, а уж возле колодцев его просто не было -- там оставался только "мусорный" кустарник, годившийся на производство дыма, а не огня. Лес густел и возобновлялся вдоль реки Шер. Равнину люди постепенно расчищали, занимая всё новые участки под сады, виноградники и поля.

С предгорий начиналась обжитая часть страны. И чем севернее, тем более густонаселённая. Поэтому основной купеческий маршрут пролегал между деревнями и селениями. А колодцы были просто частью старого наследия: тех веков, когда людей и их поселений здесь было гораздо меньше.

Для обоза де Брэ лучше было, наоборот, деревни обходить, а останавливаться как раз возле уединённых колодцев. Такой маршрут ментат мысленно и проложил.

Солнце начинало клониться к закату. Было где-то около 6 часов вечера, когда обоз Ли Яна вырвался из каменного лабиринта склонов, окружавших просёлок, и покатил по холмистой равнине, заросшей остатками леса и кустарником к первой вечерней стоянке в предгорьях провинции Берри -- колодцу, расположенному в двух лье за деревней Нуайе-сюр-Мо (в переводе: "деревня рядом с горами").

До деревни дошли через час, обогнули её по "окружному" просёлку, сопровождаемые взглядами нескольких жителей, и ушли дальше, повернув за каменный холм и спустившись в низинку, где стоял колодец. На счастье, вода в колодце была и вполне пригодная для питья: чистая, пресная. Расчистили от нанесённых листьев, веток и сучьев каменные поилки рядом с колодцем, а затем напоили в них "охладившихся" лошадей. Развели костры, организовали дозоры -- всё по рутинному уже сценарию.

Сварили кашу, много, чтобы все наелись, приготовили чай. Поели-попили -- и "отключились": люди напереживались из-за скверного известия о чуме, вынужденного изменения маршрута, и резко выросшей неопределённости впереди, сменившей прежнюю наивную уверенность, что через три недели их путь благополучно завершиться в столице. Новый путь, по полубездорожью, отобрал много сил -- все очень устали.

Проверив расстановку караулов и наличие чужих людей вблизи обоза (никого не было) де Брэ заснул на час.

Через час всё повторилось. Благо, караульные не спали: недавнее происшествие с попыткой ночного нападения волков добавило караульным "бодрости" : "проснуться" в волчьем желудке никто не хотел. Сканирование местности чужих тоже не выявило. Говорить о том, что на равнине волки сейчас встречаются уже довольно редко, де Брэ караульным не стал: чтобы не расхолаживать.

Вся ночь прошла спокойно и без инцидентов -- до подъёма утром.

* * *

Виконт Альберт де Моо и Анетт очнулись лишь ближе к вечеру. В состоянии полного ошеломления: и от произошедшего с ними сильнейшего взрыва острых чувств, никогда не испытанных ранее обоими, и от неожиданно полной и глубокой "потери себя в другом", и от исчерпывающих знаний о другом/другой, потоком хлынувших в каждого через полное ментальное слияние, сопровождающее физическую близость. В их близости не было ничего механического, внешнего. Это было абсолютное полное единство: теперь каждый из них знал о другом всё, без исключения: от детских тайн до стыдных случаев взрослой жизни, которые люди скрывают от всех, и даже сами стараются не вспоминать о случившемся.

Ментат Альберт узнал, что Анетт -- младшая дочь местной знахарки, Марианны, вдовы убитого на войне сержанта королевских войск. Девочка Анетт ощутила свой ментальный дар около десяти лет от роду, о чём простодушно рассказала матери. Та ужасно испугалась за дочь и за себя: мало того, что знахарка и так всегда "ходит по краю" обвинений в колдовстве или ещё в чём, похуже, вроде убийства больных. А уж знахарку, имеющую дочь с ментальным даром, узнай об этом, изведут наверняка.

Сама Марианна тоже имела слабые ментальные способности, но никогда их сознательно не развивала, наоборот, старалась пригасить, оставаясь, скорее, сильным эмпатом, не становясь ментатом. А вот дочь небеса наградили сильным и явным ментальным талантом: она свободно читала мысли окружающих, "видела" больные места их организма, легко распознавая и указывая первоисточники болезней, "подкрашенные" в её зрении в красный цвет.

Более того, Анетт обладала даром внушения, одинаково действовавшим на людей и животных.

Однажды, когда в деревне взбесился бык-производитель, поднял на рога и растоптал скотника, проломил ограду и понёсся по улице, прямо к группе игравших маленьких детей, быка остановила именно Анетт: успокоив животное, она отвела его за кольцо в носу назад, к стойлу, где напарник искалеченного насмерть скотника сильным ударом копья в сердце забил сумасшедшего рогатого убийцу.

Другой случай произошел спустя год, когда на деревню ночью совершила набег шайка грабителей. Домик знахарки стоял на окраине, оказавшись самым первым на пути шестерых нелюдей. Они выломали дверь в хижину сильным ударом бревна снаружи, ворвались внутрь -- и умерли. Анетт спросонья тогда так сильно испугалась, что убила всех бандитов: просто захотела, чтобы они умерли. И бандиты послушались.

Остаток ночи мать с дочерью раздевали мёртвые тела, снимая с них деньги, ценности, оружие, обувь и одежду, надрываясь, волокли трупы к оврагу, где прикопали их в глубокой яме, на дне, привалили тела сверху скаченными со склонов камнями, а уже в свете раннего утра направили поверх могилы текший рядом ручей-вонючку деревенских стоков.

Денег с бандитов набралось довольно много: более ста ливров. За десять ливров деревенский плотник починил и навесил им снова дверь. Еще семьдесят ливров мать получила в соседнем городке, куда отвезла на нанятой подводе мешок с одеждой бандитов и куль с их оружием, где сдала всё старьёвщику как ненужный хлам.

Трупов и возни с ними девочка Анетт совершенно не боялась: она читала с трупов ментально память о жизни умерших людей. Спустя две недели, когда и мать, и дочь окончательно пришли в себя, Анетт рассказала маме, что главарь разбойников прятал "кассу" отряда в тайнике, а она знает, где этот тайник.

Нанятая за ливр у соседа лошадка с телегой отвезла маму с дочкой за двадцать лье от дома, на склон глубокого оврага, в стене которого вскоре они откопали сундук с деньгами. Денег было не так, чтобы и много, меньше 400 ливров, в основном, медью, но для деревни это было настоящее состояние.

За триста ливров Марианна купила хороший каменный дом на другом конце деревни, с обширным прилегающим участком, на части которого был разбит отличный плодоносящий сад, а вторую часть занимал большой виноградник, дающий ежегодные урожаи сортов, всегда востребованных местными виноделами.

Марианна и Анетт продали старый домик знахарки и переехали в новый дом, где у Анетт оказался не уголок в общей комнате, отгороженный занавеской, а собственная комната на втором этаже, обставленная необходимой мебелью.

Марианна оставила опасную профессию знахарки и занялась садом с виноградником, в чём неплохо преуспела: за следующие пять лет на счету женщины в банке Орлеана накопилось более полутора тысяч ливров. Анетт же напряженно училась: мать наняла ей учителей и девочка стала грамотно читать и писать. Счёт и математику она просто полюбила, а преподаватель, отставной офицер-артиллерист, доживавший свои годы у младшего сына в деревне, говорил Марианне, что у Анетт большой математический талант.

-- Хорошо, -- смеялась Марианна в ответ, -- значит, на рынке не обсчитают.

Никакая серьёзная карьера "учёной" или хотя бы "преподавательницы" в это время для обычной женщины была невозможна. Говорили, что в "дорогих" монастырях, для аристократок, где содержались до замужества дочери дворян, иногда преподавали математику, но слухи эти были недостоверными: знатных девочек учили арифметике в объёме, необходимом для элементарных подсчётов денежных средств, -- дело полезное для проверок счетов управляющих дворянским хозяйством.

Становиться монахиней, чтобы преподавать арифметику, да и просто монахиней, Анетт совершенно точно не собиралась: в ней очень рано проснулась женщина и она понемногу узнала от матери все необходимые детали личной жизни: чтобы эта жизнь была, а её последствий -- не было.

Шесть лет пролетели как один миг -- лучшие годы Анетт рядом с матерью, Марианной. А потом из армии вернулся старший сын Марианны, Филипп, брат Анетт, ушедший в армию восемь лет назад, по рекрутскому набору. Без левой ступни, на костыле, с жуткими шрамами и ранами на лице. Вдобавок -- полубезумный после проведенных над ним хирургических операций и тяжелой контузии от удара по голове плоскостью вражеского палаша.

Детство Анетт закончилось в один миг, началось стремительное развитие девушки как лекаря-ментата.

Брата терзали страшные головные боли, он кричал от них по ночам и всех будил. Марианна готовила для него травяные отвары, но они помогали слабо. Тогда к делу подключилась Анетт. Она быстро нашла повреждённый участок черепа, где отбитый ударом палаша осколок кости изнутри терзал мозг. Девушка уже была знакома с ментальной техникой "переноса своих желаний на другого". Она целый месяц пыталась сначала "растворить" осколок кости (ничего не получилось), а затем догадалась мысленно просто "вернуть" обломок на место скола и прирастить заново, изнутри черепа. Через месяц ей это удалось сделать. Боли у Филиппа прекратились, он понемногу стал приходить в себя, и всё чаще напоминал доброго старшего братишку, которого помнила Анетт ещё девочкой.

Однако, отсутствие ступни делало брата почти беспомощным без костыля. Работником он тоже был "никаким". Это его ужасно угнетало и Филипп стал всё чаще прикладываться к кувшину с вином.

Тогда Анетт подумала, что если уж получилось прирастить отбитый кусок кости, то возможно, удастся и вырастить недостающее, утраченное. Когда брат, в тяжелом опьянении лежал на своей кровати, в комнате на первом этаже, Анетт сидела рядом с ним, и, размотав страшный обрубок грубо замотанной неровно сросшейся кожей, изначально прижжённой раскалённым железом культи, изо всех сил пыталась представить вместо этого ужаса нормальную ногу. Очень долго ничего не получалось.

Потом Анетт догадалась "урезать осетра": вместо целой восстановленной ноги сразу, стала представлять, что уцелевшая часть ноги понемногу, небольшими "дольками" увеличивается, а культя, хоть и остаётся, но "сдвигается вниз". Это внезапно сработало: вместо обрубка стал формироваться свод отпиленной стопы, размозжжённой картечью. Обшивающая культю кожа разгладилась, приобрела здоровый телесный цвет и стала естественно облегать плоть, как будто Филипп изначально родился с такой увечной ногой, инвалидом. Через четыре месяца непрерывных усилий Анетт привела к постели брата мать, размотала тряпку на ноге пьяного, беспамятного Филиппа и показала ей совершенно здоровую стопу сына, нормального размера, с пальцами, суставом стопы и всем остальным.

Марианна бросилась перед дочерью на колени и, заливаясь слезами, стала целовать ей руки. На следующий день мать отобрала у сына вино и запретила ему к нему прикасаться, приказав начать учиться заново ходить на восстановленной ноге, но никогда не болтать никому о том, что ступня была ампутирована, если Филипп не хочет отправиться на костёр вместе с матерью и сестрой. Говорить можно всегда одно: была рана, она постепенно зажила под действием лекарских мазей матушки.

Филипп в полном изумлении наблюдал свою восстановленную ногу, но пить немедленно бросил, тратя всё своё время на восстановление навыков ходьбы. Ещё через месяц его костыль был торжественно разрублен и сожжён в печи: Филипп стал ходить совершенно нормально, более не нуждаясь в подпорках.

Брат погрузился в совместные с матушкой дела, понемногу забирая на себя все тяжелые и долгие работы по саду и винограднику. Он предложил нанимать в сезон пару батраков на сбор урожая: Анетт подсказала ему расчётом, что плата за работу выйдет небольшой -- по сравнению со стоимостью винограда и фруктов, которые не опадут на землю в корм свиньям (в лучшем случае), а будут проданы в товарном виде, будучи вовремя собранными. В первый же сезон работа Филиппа по присмотру за парой нанятых подёнщиков, плюс его собственные усилия на сборе урожая, принесли дополнительный доход в 200 ливров: брат полностью "оправдал" своё проживание в хозяйстве матери экономически, заработав себе на очень хорошую жизнь в течение года. То есть, вернул себе фактическое положение взрослого трудоспособного мужчины. В полной мере важность этого сможет понять лишь тот, кто сам был в подобной ситуации.

Однако, оставалась ещё одна, почти неразрешимая проблема: Филипп был совершенно одинок. Брату было уже двадцать шесть лет, но ни девушки, ни женщины у него не было -- женщины избегали Филиппа из-за изувеченного лица: с отрубленным кончиком носа и рассечёнными щеками, через рубленные дыры в которых виднелась часть верхней челюсти с частично уцелевшими зубами. Страшный "оскал" молодого мужчины исключал для него в таком виде нормальную жизнь.

После завершения сбора урожая, Анетт занялась лицом Филиппа. Брат лежал часами, молча, неподвижно, боясь помешать сестре, которая сидела рядом с его кроватью и над ним "колдовала". Используя опыт восстановления ступни, Анетт восстанавливала полуразбитую верхнюю челюсть брата и зубы постепенно, осторожными шагами, не трогая поначалу страшно отсечённую кожу лица, используя дыры, чтобы видеть и контролировать процесс восстановления челюсти и зубов. Наконец, внутри ротовой полости всё стало нормально.

Теперь пришла очередь, участок за участком, нарастить утраченную кожу лица. Новая кожа появлялась чистой, белой, очень заметной по контрасту с загорелой до черноты, сохранившейся кожей лица. Ещё через две недели брат обрёл своё прежнее лицо, каким Анетт помнила его до ухода в армию. Да, огрубевшее чертами, имевшее пока ещё некоторые неглубокие шрамы, но уже не портившие и не уродовавшие лицо. Это позволило брату, впервые после возвращения к матери и сестре, спокойно есть любую обычную пищу, которая теперь не вываливалась изо рта через дыры в щеках, а не только пить через деревянную трубочку жидкости, как раньше.

Выйдя с восстановленным лицом "в свет" (на деревенские танцы молодёжи), Филипп произвёл там фуррор: юные деревенские девушки-красавицы пытались драться друг с другом за возможность потанцевать с красивым, взрослым и богатым женихом, который "списан подчистую" из армии и не подлежит рекрутскому набору. Это означало для девушки, став женой Филиппа, возможность жить в достатке, рожать и выращивать детей при живом, состоятельном во всех смыслах муже, что было совсем не частым вариантом в текущей окружающей действительности.

Сначала Филипп растерялся, не ожидая такого "натиска невест". Но затем успокоился и выбрал себе из всех претенденток тихую беленькую Лизетт, которая в драках за жениха не участвовала, а просто стояла в сторонке от свар и смотрела на него жалобными глазами. К весне сыграли свадьбу. Как выяснилось, брат не прогадал: Лизетт оказалась девушкой жадной и на работу, и на постельные утехи, доводя брата ночами до состояния счастливого утреннего опустошения, а, увидев Лизетт голышом в их мыльне, Анетт поняла, что девушка, кроме красоты, имеет тело идеальной матери-роженицы-кормилицы. Что, собственно, Лизетт и подтвердила через девять месяцев, произведя на свет сразу двойню: старшего мальчика, Антуана, названного в честь деда-сержанта, и его чуть более младшую сестру, названную Анетт, -- в честь сестры-спасительницы Филиппа.

История излечения Филиппа стала строгой семейной тайной матери, брата и сестры. О ней никто не знал, кроме них троих, даже Лизетт.

Глава 15

Обоз Ли Яна, ведомый де Брэ, беспроблемно и скучно шёл по холмистой равнине к реке Шер четвёртый день, обходя сёла и деревеньки, останавливаясь у считанных местных речек и колодцев. Повстречавшуюся по дороге, довольно широкую безымянную речку, сильно обмелевшую в сухое лето, перешли по удачно найденному проводником галечному броду: моста здесь не было, как и селений рядом.

Изменение "внешней ситуации" почувствовали в обозе все. Редкие крестьяне, видевшие обоз вблизи, провожали его не оценивающими добычу взглядами охотников, а ленивыми взорами зевак, которым нет дела до того, что они видят: едут куда-то какие-то иноземцы, -- ну и пусть себе едут! Своих забот хватает!

Дело было в количестве доступной обрабатываемой земли: здесь её был пока что избыток -- пригодных к обработке участков наличествовало больше, чем способных на них работать людей. Людей забрали войны, эпидемии и повседневные обстоятельства местной жизни, а новых людей, вместо ушедших, пока не наросло. Здешние крестьяне много работали на полях, в садах и виноградниках, потому что получаемого дохода им хватало на жизнь. Так что не было смысла рисковать головой, подаваясь в бандиты. Вылупившиеся из людей "природные бандиты" уходили, обычно, к реке Шер, где существовало "речное братство" организованных пиратов на лодках.

Никаких признаков противочумных мероприятий на местности, или сведений о местных карантинных мерах, в головах встреченных крестьян де Брэ не замечал. В головах бродили слухи, что на юге, в горах, нашли умерших от чумы и перекрыли главную торговую дорогу. Но сюда, в предгорья, карантинные меры не докатились, а местные чумой не болели. Поэтому здесь было тихо: властям провинции Берри хватало карантинных забот с местностью, южнее города Аржантон, устраивать подобное на беспроблемном северо-востоке провинции они не стремились. Правильность идеи уйти от карантина через реку Шер пока что полностью подтвердилась.

После полудня обоз встал на днёвку в большой роще, у мелкой речки, впадавшей далее в Шер. Де Брэ специально остановился чуть в стороне от дороги к парому, не доходя до берега с паромной переправой полутора лье, -- так, чтобы "слышать" ментально, что происходит на переправе, в головах паромщиков и обитающей вокруг парома публики.

Пока обозники, уже совершенно "на автомате", обихаживали лошадей, разбивали лагерь и готовили обеденный перекус, -- продукты действительно кончались, завтра утром выдавать будет уже нечего: ни сухарей, ни фруктов для людей не осталось, а лошадям рассыпали по торбам последний овёс, -- быстро сделав свою часть дел, де Брэ залёг в палатку, прикрыл глаза, якобы, задремав, и стал слушать ментальные потоки близ переправы и на ней.

Услышанное де Брэ очень не понравилось: паромщики были в сговоре с речными бандитами. Суть "сделки" состояла в том, что, при появлении у парома подходящей для атаки бандитов "цели", паромщики задерживали переправу, отправляя сигнал бандитам. Затем, получив от бандитов подтверждение готовности к атаке, "цель" (или её часть) грузили на паром, а когда он находился на середине реки, из-за поворота речного русла выплывали на лодках бандиты. Паромщики на обоих берегах немедленно убегали (типа, боялись бандитов), оставляя паром болтаться на реке, между берегами, -- фактически, в ловушке. Паромщики самого парома быстро садились в свою лодку и тоже с парома сваливали -- на ближайший берег.

Подплывающие бандиты расстреливали охрану грузов на пароме и на берегу, если она была, и спокойно захватывали грузы, перегружая в крупные, вместительные лодки-плоскодонки с двумя десятками гребцов, всё, что хотели. После чего бандиты спокойно уплывали, оставляя за собой трупы обозников и охранников, пустые возки и "долю" паромщиков.

Паромщики быстро возвращались, забирали на берегу и на пароме "свою" часть награбленного (в неё, обычно, входили лошади и повозки), продолжая действительно переправлять через реку подходивших понемногу мелких клиентов и "своих" -- местных жителей, грабить которых пираты никогда бы не стали, поскольку внезапно можно нарваться просто на соседа из своей деревни, на дочке которого женат.

На пароме действовала примерно та же схема, что и у таможенников на дороге, но "речной вариант": грабим "чужих", не трогаем "своих". "Своим", кстати, даже постоянно подбрасывали "плюшки", вроде дешевых краденых лошадей, возков и товаров, продаваемых паромщиками с большой скидкой. Эдакий местный "магазин конфиската". "Для своих".

Трупы убитых и ограбленных бросали в реку -- и жизнь продолжалась.

Понятно, почему знакомые с ситуацией "коробейники" не ходили на берега реки Шер: оттуда можно было и не вернуться.

В общем, на паромной переправе был обычный клоповник. С клопами, величиной с человека.

Прикинув мысленно несколько вариантов действий, -- а мирно "разойтись краями" здесь просто не дадут: ни бандиты на реке, ни бандиты-паромщики на земле, -- де Брэ выбрал комбинацию средств, решавшую задачу без потерь для обоза. Ну а если сдохнет кто-то из бандитов-паромщиков или "речных братьев", -- де Брэ не будет слишком огорчаться: туда им и дорога.

Найдя решение, ментат спокойно проспал свой час отдыха, попил со всеми чаю, съел свой сухарь с горстью изюма, свернул и упаковал палатку во вьюк, собрал в дорогу своих лошадей и тронулся во главе обоза к паромной переправе.

Устройство парома было простым. На обоих берегах реки были установлены вертикально два деревянных барабана, на которые наматывались (с которых сматывались) канаты, крепящиеся спереди и сзади большой плавучей деревянной платформы-парома, сделанной из понтонов (выдолбленных изнутри и вновь герметично заклеенных дубовых брёвен большого диаметра), на которые сверху уложили настил с прочными перилами. Возле барабана, в заглублении, снизу, четверо в ряд, размещалась упряжка быков. Погонщик погонял быков, те толкали грудью закрепленный в общей жесткой упряжи длинный ворот от оси барабана, вставленной снизу, под катушкой. Барабан поворачивался, канаты от парома наматывавались на катушку барабана, и паром неторопливо двигался поперёк реки. На другом конце (и берегу) быки точно так же ходили вокруг второй катушки, снизу от неё, синхронно стравливая канаты, оставляя паром между натянутыми канатами, чтобы он не кружился под действием течения реки, а шёл ровно: от пристани одного берега к пристани другого берега.

Пока все спали на днёвке, ментат загрузил охранникам обоза короткий скрипт с алгоритмом действий погонщика быков для правильной работы парома: наука была совсем простая -- следи за натяжением канатов, не давай им провисать и ослабевать, подгоняя или притормаживая быков.

Вторым записанным скриптом была гребля вёслами на лодке для переправы через реку в одиночку или в составе лодочного экипажа. Теперь любой из охранников обладал такими умениями.

Третьим скриптом был сценарий захвата и удержания парома, пока весь обоз не переправится на другую сторону Шер. Паромщиков на ближнем берегу предлагалось сразу же захватить, связать, уложить мордой в землю и оставить так, пока их кто-то потом не найдёт и не развяжет. Десяток охранников на двух лодках переплывут реку, захватят, свяжут и уложат паромщиков на землю на другом берегу. Затем охранники сами, своими силами переправят на другую сторону реки Шер весь обоз (по расчётам де Брэ получалось четыре ходки парома) и обоз спокойно продолжит путь дальше.

В штатном случае, речные разбойники вообще в деле участия не примут -- просто всё пропустят. Ну а если всё же увидят и влезут, то щадить их ментат не собирался -- эти умрут все и сразу.

Безропотность и отсутствие сопротивления паромщиков на обеих сторонах реки ментат брал на себя. Как и полную потерю памяти паромной сволочи о происшествии: кто их связал и уложил "отдыхать" они никогда не вспомнят.

-- А то всё кровь да убийства, -- хмыкнул про себя ментат. -- Нужно дать людям второй шанс: вдруг из них кто-то испугается случившегося и уйдёт из бандитов? Тут и так земли вокруг пустуют, крестьян не хватает, на счету каждая пара рук. Поможем народному хозяйству кадрами! Ну а нет, так нет: давно хотел испробовать "Отложенную гасилку". Кто с парома не уйдёт, того через неделю здесь и закопают. Сами такое себе выбрали, никто клопами быть не заставлял.

Сейчас на берегу, у парома, посторонних не было, только сами паромщики. Ещё, возможно, был где-то наблюдатель от речных бандитов, но далеко: ментат его не чувствовал.

Паром был причален к противоположному, дальнему берегу реки Шер.

Де Брэ сразу запустил на всех паромщиков скрипт "Пауза": им казалось, что они активно двигаются, разговаривают, действуют, но, в реальности, они лишь молча бестолково топтались на одном месте -- там, где их застиг сработавший ментальный скрипт. При этом паромщики ничего не видели и не слышали, из происходящего вокруг, а видели и слышали момент перед работой скрипта.

Когда обоз приблизился к парому, де Брэ запустил у охранников обоза записанный на днёвке сценарий переправы. Дальше ментат просто наблюдал, как охранники обоза сноровисто вязали бестолковые куклы паромщиков, укладывая их на землю лицом вниз. Затем десяток охранников отправился на паре вёсельных лодок, стоявших у причала, на другой берег Шер. Там, повязав вторую часть бригады паромщиков, охранники приготовились отправить паром, а здешняя группа охраны -- изготовилась его принять. По общей готовности, Сун Хэ махнул рукой -- погонщики стронули быков с места, -- и паром медленно отошел от другого берега, приближаясь к этому, чтобы забрать первые семь телег обоза и переправить через реку.

Паром пристал к берегу, пара находящихся на нём охранников сбросила на берег широкий трап, и первые телеги покатили по настилу парома, становясь так, чтобы в любой момент паром сохранял остойчивость: не кренился и не пытался перевернуться. Загруженный паром отправился на другой берег, там выгрузился, вернулся опять, -- и так ещё три раза.

Де Брэ переправлялся последним рейсом парома. Охранникам на покидаемом берегу перевезли на пароме и оставили две пустые лодки с вёслами, чтобы те, всем десятком, переплыли реку, когда паром причалит к другому берегу, а управлять быками и следить за намоткой канатов больше не потребуется.

Наконец, паром причалил к другому берегу: набросили петли на причальные столбы, привязали к ним паром, сбросили сходни, на берег, свели на землю четыре оставшиеся телеги. Подождав переправы десятка охраны на лодках с другого берега, расселись по местам в обозе и тронулись по дороге дальше.

Перед началом движения к де Брэ подошел Ли Ян и спросил, кивнув на тушки лежавших рядком, связанных паромщиков?

-- А как же эти? Ничего, что мы с ними так?

-- Это бандиты, -- сказал де Брэ, коротко описав хозяину, глаза которого уже привычно округлились, ожидаемый сценарий действий "полупаромщиков" в отношении их обоза. И добавил: -- Мы их не убили, а кто их найдёт -- развяжет. Пусть благодарят, что оставили жизнь. Мы сейчас просто поедем дальше. Не думаю, что бандиты станут нас догонять. Ну а попробуют -- встретим огнём.

-- Дааа, -- протянул Ли Ян. -- Не таким я представлял себе наше путешествие!

-- Что делать, -- философски согласился де Брэ, -- наши ожидания редко совпадают с реальностью.

-- Очевидно, вы совершенно правы! -- согласился хозяин, кивнул ментату и пошёл к своему возку.

Через час, уже под вечер, по дороге, обозу встретилась довольно большая деревня, чуть-чуть не доросшая до состояния села. Деревня старалась дорасти. Поэтому имела даже рынок -- на краю, где были оборудованы ряды прилавков "ярмарок выходного дня". Сегодня был обычный день, но часть прилавков была заполнена товарами, а, кроме того, наличествовали телеги, с которых местные крестьяне торговали результатами сбора своего урожая.

Здесь настало время поработать Чжан Цишаню: он быстро пробежался по имевшимся торговым точками, и вскоре обозники цепочкой понесли к телегам закупленные им мешки с овсом для лошадей и провиантом для людей. Нашлись на рынке и свежие сухари из муки нового урожая, и сушёные фрукты, и фрукты, утром собранные в саду с веток. На возки отправились круги молодого сыра, мешки творога, связки цыплят, свежевыпеченный хлеб в чистой холстине, крупы, зелень, корзины куриных яиц и рогожи с парной свининой. В общем, к концу дня Чжан Цишань местным торговцам "сделал кассу". Сам приказчик был невероятно доволен покупками, а главное -- их ценой!

-- Вдвое-втрое дешевле, чем я думал! -- шепнул де Брэ пробегавший мимо единственный реальный обозник их обоза. -- Всегда бы такие цены при местном качестве! -- и приказчик сделал вид, что поцеловал кончики своих пальцев.

Ментат лишь молча улыбнулся в ответ: видимо, вечером для обоза будет устроен пир горой. Который обозники сегодня, безусловно, заслужили.

Де Брэ и сам прошёлся по небольшому рынку, закупив своим лошадкам овсяной доппаёк, а себе -- местной сладкой выпечки в купленый здесь же холщовый мешок: круассаны и медовые булки умели делать не только на юге. Здесь к ним добавились вкуснейшие маковые и ягодные рулеты, способные не черстветь в пути неделю, садовая черешня, крупнее винограда, в большой корзине и отличное трёхлетнее красное вино, запечатанное в глиняных кувшинах. Свои пять ливров ментат на рынке тоже оставил.

Общаясь и торгуясь с продавцами, он искал здесь не только и не столько лакомую еду, сколько свежие сведения, которые помогли бы выбрать правильный маршрут для обоза дальше. У ментата, при переправе через Шер, мелькнула одна идея. Сейчас он искал её подтверждения или опровержения. И, похоже, требуемое нашёл.

* * *

После рождения детей у брата Филиппа, жизнь Анетт опять серьёзно переменилась: мать, Марианна, полностью "ушла во внуков", а прежняя часть её забот по хозяйству естественно перешла к Анетт. Теперь Анетт часто ездила по делам, встречалась с оптовыми покупателями фруктов и винограда, задумалась о постройке сушки для ягод и плодов, выделке собственного вина. Круг её обязанностей и общения сильно расширился, а знаний от домашнего образования было явно мало: Анетт "плавала" в элементарных вещах. Однако, пополнить образование, например, знаниями о географии страны, её товарах и возможных ремёслах, она официально не могла: женщин просто не принимали в учебные заведения.

Тут Анетт подумала о своём прежнем учителе математики, отставном офицере-артиллеристе, который доживал век в деревне, у младшего сына. Она вспомнила, что Гастон де Тера, тот самый артиллерист, говорил ей, что окончил колледж. Преподавателем он был замечательным. Возможно, он согласится позаниматься с нею по общему курсу: та же география, естественные науки, алхимия, медицина, основы философии, прежде всего, научного метода... Анетт понимала, что сама она развивается "наощупь", с трудом самостоятельно "переоткрывая" давно известное всем образованным людям. Систематические знания, даже поверхностные, могли бы сэкономить годы "блужданий вслепую".

Анетт стала искать Гастона де Тера и нашла его в ужасном состоянии: он умирал от голода и болезней, связанных с истощением и переохлаждением зимой. Оказывается, младший сын Гастона менее года назад умер: заболел и не выздоровел, "сгорел" от болезни в три дня.

Жена, а теперь вдова сына, никогда особенно хорошу к свёкру не относилась. Более того, она заставила мужа, перед смертью составить завещание в свою пользу. Супруги были бездетными. Так что теперь и дом, и денежные средства сына полностью перешли вдове. Свёкра женщина переселила из дома в крошечную хижину, летний домик садовника на дальнем углу участка. Там не было печи и Гастон перенёс последнюю зиму просто чудом, но теперь тяжело болел после зимних простуд. Вдобавок, "добрая" женщина регулярно "забывала" кормить старика, а своих денег у Гастона совсем не было: в своё время он все свои средства вложил в каменный особняк, где предполагал жить до смерти, а теперь там жила вдова его сына, похоже, активно готовившаяся к новому замужеству.

Анетт явилась к старику, как ангел спасения. Выяснив текущие "обстоятельства жизни" старого учителя, Анетт просмотрела ментальное поле бывшей дома забывчивой вдовушки. Там обнаружилось много интересного: от убийства мужа редким ядом, имитирующим горячку, до подделки завещания. Настоящего завещания вдова не нашла, но изготовила, с помощью взятки писцу нотариуса в городе, завещание подложное, по которому, якобы, муж всё отдавал ей, оставляя отца, вложившего все свои средства в дом, ни с чем. Этот "документ" и огласил судебный чиновник свёкру, получив, в свою очередь, хорошую взятку. Обычное дело.

Анетт предложила Гастону де Тера временно пожить у неё, занимаясь с нею по программе колледжа: у неё нет времени на частые поездки к старику, а у того нет сил ходить каждый день почти лье, чтобы проводить занятия. Старик с благодарностью согласился. Сама же Анетт решила, что займётся розыском настоящего завещания сына артиллериста: для этого достаточно было обойти городские нотариальные конторы со свидетельством о смерти сына, которое было у Гастона, -- всего шесть нотариальных контор. Но теперь, пока старик еле стоял на ногах, делать это было не ко времени: сначала Гастон должен был выздороветь и окрепнуть.

Зайдя к вдовушке, Анетт сообщила, что нанимает Гастона де Тера на работу и он пока поживёт у неё. Вдовушка встретила известие с почти открым ликованием: она надеялась, что старик не переживёт зиму, но закалка старого солдата в Гастоне ещё осталась и он выжил, а тут старика забирает умирать к себе другая женщина.

Визит Анетт, уехавшей с ненавистным свёкром на нанятой телеге, не прошёл для вдовушки даром: теперь юная ментатка Анетт имела опыт, позволявший не только что-то починить в человеке, но и не менее надёжно сломать. Вот Анетт и устроила вдове-убийце быструю смерть: теперь близость с мужчиной закончится для вдовы сильнейшим кровотечением, от которого она за минуты истечёт кровью и умрёт.

Вдова умерла тем же вечером: к ней пришёл её сообщник-любовник, сын деревенского булочника, с которым они вместе "провернули дело" (он нашёл яд для убийства мужа вдовы). Живое общение вдовы с сыном булочника закончилось смертью женщины, скандалом и арестом сына булочника: деревенский жандарм счёл, что в этом доме произошло, менее чем за год, слишком много странных смертей, и хорошо бы в их причинах разобраться. Обстоятельства смерти, -- во время близости, когда ещё у вдовы не закончился траур! -- мягко говоря, не вызвали симпатий к сыну булочника. А тут ещё медикус, вызванный жандармом для осмотра тела умершей, сообщил, что женщине кто-то разорвал женское место, отчего она и умерла, истекла кровью. Это было уже явное убийство. Сына булочника заковали в кандалы и он ждал только решения судьи, чтобы отправиться на каторгу.

Вдову быстро похоронили деревенские власти. Гастон де Тера на похороны не пришёл, по немощи. Дом опечатали. Теперь он должен был отойти деревне, как выморочное имущество. Но тут из города Анетт привезла судью и нотариуса, огласившего при свидетелях судье настоящее завещание Жюля де Тера, сына Гастона де Тера: дом и 2/3 денег отходят отцу, а 1/3 денег -- вдове. Так что деревня получила 1/3 денежного вклада: 1500 ливров. Остальное судья постановил передать отцу, Гастону де Тера. Тот же судья отправил сына булочника на каторгу за убийство и подозрение в соучастии в обмане с поддельным завещанием.

Анетт получила отличного учителя, с которым упорно занималась следующий год, -- как только выдавалась свободная минутка. Теперь Анетт хорошо представляла себе состав провинций, входящих во Французское королевство, знала о странах-соседях, и даже о том, что на западе находится огромный Атлантический океан.

Гастон, получив доступ в (теперь уже его собственный) дом, разыскал там учебники сына и даже небольшой глобус земного шара, принёс и подарил это Анетт.

Теперь юная ментатка знала понемногу обо всём: о философе Платоне, математике Декарте, геометре Евклиде, медикусе Парацельсе, теологе Фоме Аквинском, анатомических атласах, алхимических реактивах, римских Папах, идущей на востоке Долгой войне и Поганом Острове за Каналом, куда удалось вышибить не так давно захватчиков половины их страны.

И пусть все её знания были пока поверхностными, но умственный горизонт Анетт внезапно резко расширился: перед нею предстал огромный мир, в котором она, пожалуй, теперь стала понимать, где бы хотела оказаться.

Глава 16

Ли Ян за последнюю неделю с небольшим проделал большую "внутреннюю эволюцию": он почувствовал, что "совсем оторвался от коллектива", перейдя в некое "параллельное обозу состояние" -- телеги едут, их ведут и охраняют будущие сотрудники посольства, выполняя повседневную, тяжелую, часто, опасную для жизни работу, а сам будущий посол пребывает при этом в виде пассивного багажа, практически, ни на что не влияющего предмета, вещи, в кошелёк которой иногда заглядывает приказчик Чжан Цишань, чтобы взять немного денег на текущие расходы.

Для Ли Яна, привыкшего быть "центром вселенной" и "мировой осью", вокруг которой всё вращается, мнение которого всем интересно, дела которого живо обсуждают, создавшееся положение было сродни "оскорблению забвением".

С другой стороны, хозяин обоза понимал, что влезать со своими ценными указаниями и требованиями в то, что происходит вокруг обоза, -- верный способ самоубийства: не физического (тут проводник де Брэ исхитрится и вытащит всех опять, из очередной ловушки), но репутационного, для самого Ли Яна, лично.

Поэтому Ли Яну пришла в голову идея устроить для обозников день отдыха с тем, что сегодня назвали бы "корпоративом": короткая "официальная часть", затем вкусная еда, немного вина, общество женщин и расслабленность, хотя бы на один вечер. Предварительно: помыв и большая стирка для личного состава, чтобы чистые тело и одежда создали настроение "завершения тяжёлого этапа" в жизни и "открытия более приятных перспектив". В общем, аналог современных мероприятий, где выплата премий купюрами мелких номиналов создаёт даже от скромной суммы физическое ощущение "горы денег".

Будучи теперь умудрённым свежим опытом, Ли Ян решил обсудить идею с приказчиком Чжан Цишанем и проводником де Брэ, дабы устроить праздник для всех, а не очередную неожиданную проблему. Приказчик согласился с идеей, но, в свою очередь, посоветовал обговорить затею с проводником.

Поэтому, когда закупки на рынке недосела закончились, Ли Ян подошёл к де Брэ и рассказал о желаемом "корпоративе".

-- Почему нет? -- согласился де Брэ. -- Люди устали, отдых будет полезен. Давайте сделаем завтрашний день днём отдыха. Только я предлагаю для этого встать на стоянку не на конце деревни, напротив парома, где обитают нехорошие люди, а на дальнем конце, куда эти люди доберутся вряд ли, даже если они частично в этой деревне и живут. Сейчас обойдём деревню и разобьём лагерь за нею, на весь завтрашний день. Там, я слышал, есть подходящая площадка, сейчас пустая, где позже будут проводить оптовую куплю-продажу урожая.

Объехав деревню околицей, обоз оказался с другой стороны деревни, на краю большого выгона, где в дальнем углу виднелись четыре колодца с "журавлями" для подъёма воды, а рядом с колодцами располагались каменные корытца-поилки для скота. Ничего другого, как и охраны, здесь не было. Да и что тут было охранять?

Поскольку дрова обозники привезли с собой, лагерь разбили быстро, обиходили лошадей и выдали им двойные порции овса -- пусть и копытные попразднуют немного. Костров развели удвоенное количество, задействовав все имеющиеся котлы. Вскоре над стоянкой поплыли манящие запахи жареного мяса, ароматного плова, душистого чая.

Ужин был царским: все объелись, улеглись и быстро заснули. Кроме караульных. Де Брэ сам помог растянуть со всех сторон сторожевые верёвки и теперь весь лагерь оказался замкнут в непрерывный сигнальный контур. Дежурить здесь ментат разрешил, сменяясь через час. Они с Сун Хэ спали по два часа, а потом, чередуясь, просыпались и проводили смену караульных.

Ночь для обозников прошла тихо и спокойно. Никто не пытался лезть через сигнальные верёвки. Обоз проспал до позднего утра, высыпаясь за прошлые недосыпы: спешить сегодня было некуда -- впереди был целый день отдыха.

* * *

Хотя мать Анетт, Марианна, уже десять лет не была знахаркой, став сначала зажиточной крестьянкой, а потом просто заботливой бабушкой для четверых (мал мала меньше) детей Филиппа и Лизетт, в деревне её по-прежнему называли "знахарка". Да, Марианна никого теперь не лечила. Но "долгая деревенская память" имеет такое свойство: был тощим в молодости -- будешь до старости, сам давно бочка бочкой, носить прозвище "тонкая щепка".

Анетт, соответственно, проходила в деревне под кличкой "дочка знахарки". Хотя не было ничего более далёкого от сути того, чем она жила и что из себя представляла сейчас, будучи, наверное, самой богатой жительницей этой деревни.

Правда, вела свои дела Анетт скрытно, не сама лично, а через подставных лиц-мужчин. Как бы купцов, только разорившихся в прошлом от действий "своим умом". Которых теперь полностью контролировала Анетт. С которыми для этого даже регулярно спала, -- чтобы находясь рядом со спящим мужчиной, во время его сна, сделать необходимое. Ну а как ещё провести рядом с мужчиной шесть-восемь часов, требующихся, чтобы "заложить" в (активно сопротивляющиеся!) мужские мозги, пункт за пунктом, сценарий успешных действий и его ограничения: вот так делать можно, а вот так -- никогда нельзя?

Но и сама Анетт была не ледяная статуя, у неё тоже иногда "срывало крышу" от желания, оказавшись в постели рядом с молодым мужчиной, из которого выстрелом пробивало встречное желание. Жестко контролировала Анетт при таком "эпизоде страсти" только две вещи: здоровье -- у мужчины, и отсутствие детей, как результата, -- у себя. И, разумеется, использовала получаемое мужчиной, ни с чем не сравнимое удовольствие, для закрепления "привязки" купца к себе: снять "привязку" Анетт могла в любой момент, но пока они работают вместе -- дополнительная "привязка удовольствием" не помешает. Термина "медовая ловушка" Анетт не знала, но суть использовала совершенно правильно.

Дела подконтрольных купцов шли после "привязки" очень хорошо, потому что они точно и без искажений реализовывали заложенные Анетт в их головы сценарии. "Кукол" своих Анетт никогда не обирала: её купцы получали свою честную часть прибыли -- пропорционально вложенным в дело собственным деньгам, быстро став из нищих "пролетариев" (от слов "пролететь как фанера над Парижем") состоятельными и уважаемыми членами торгового сообщества.

Со временем, шаблон правильных действий всё более "въедался" в личность самого купца, его всё меньше приходилось "ломать" и "заставлять", чтобы не наворотил ошибок. Поэтому свидания Анетт с подопечными стали всё более и более походить на обычные любовные встречи -- просто для удовольствия обоих участников. Ну и для подкрепления "привязки", а также передачи Анетт её части заработанных денежных средств, если требовалось.

Ментатки всегда привлекательны: что не дают им лицо и фигура, то добавит ментальный флёр, обволакивающий женщину как вторая кожа, исправляя и добавляя в женщине именно то, что хочет в ней видеть данный мужчина. Тем более, что Анетт была женщиной очень красивой, там и добавлять-исправлять не требовалось. Только пальчиком поманить.

Пальчиком в своё время Анетт поманила четверых молодых купцов-неудачников, проезжавших по дороге мимо деревни, и останавливающихся в придорожной гостинице, на отдых. Четверо купцов с тех пор на неё и работали, оборачивая исходные материнские накопления Марианны -- 2000 ливров -- в уже совершенно другие деньги. Анетт за последние три года заработала более 50 000 ливров, занявшись торговлей с севером страны: оттуда направляемые ею обозы везли заграничные, доставленные парусниками из дальних стан, "колониальные" товары, и солёную рыбу Северного моря, а туда -- хорошее вино, сушеные и свежие фрукты (вроде "долголёжких" яблок), высококачественное зерно, не преющее и не плесневеющее от влаги, -- всё, в чём нуждались на севере, и что было доступно здесь, в житнице страны.

Яркая привлекательность Анетт имела и дурную сторону. На неё заглядывались многие деревенские парни, в том числе, завидные женихи, и даже женатые мужчины. Всех подкатывавшихся Анетт аккуратно "отшивала", внушая им чувство робости и неуверенности рядом с собой, отчего воздыхатели быстро переключались на другие, более доступные цели. К сожалению, это не всегда действовало на пьяных: пьные мужчины три раза (дважды -- женатые!) пытались её изнасиловать. Вот тут Анетт не стеснялась с ответными мерами. После третьего неудачливого насильника, ставшего тихим и покорным существом, много работающим для своей семьи, мало кушающим и в рот больше не берущим спиртного, список желающихся силой добиться "комиссарского тела" внезапно закончился.

Чтобы "вопрос отпал" в принципе, Анетт распустила слухи о своей якобы болезни. Детали всяк выдумывал сам, в меру собственных страхов, но все попытки лезть к Анетт с "лямурами" в деревне как отрезало. К большому облегчению девушки: было ей откровенно не до разборок с озабоченными самцами.

В последнее время внутренний голос настойчиво твердил Анетт, что время её жизни в деревне истекает. Она и так знала давно, что покинет и мать, и брата, и племянников надолго, если не навсегда. Поэтому, собственно, и создавала денежную "подушку безопасности" на годы вперёд: для матери, брата, его детей. На период, когда иначе помочь им не сможет.

Год назад неожиданно умер учитель Анетт, Гастон де Тера. Девушка "тянула" старика, как могла, но памятная зима без тепла "подарила" бывшему артиллеристу постоянные болезни лёгких и однажды ночью учитель просто перестал дышать. В этот раз искать нотариуса с завещанием не пришлось -- тот приехал сам, разыскал Анетт и поздравил её с наследством: она стала, по воле одинокого умершего (ничем, кстати, не понуждаемой), владелицей обширного дома старика, вместе с прилегающим немаленьким участком и остатком денег на счёте в банке. Последний год Анетт и жила в доме Гастона сама, понемногу приводя дом в полный порядок, собираясь передать его брату с семьёй: дети у Филиппа и Лизетт подрастали и старый материнский дом становился тесноват для всех его обитателей. Тем более, что неугомонная Лизетт опять была беременна двойней.

Как всегда, резкий поворот случился совершенно неожиданно, когда ничто его не предвещало.

Нечаянно разбив с утра домашнюю салатницу, молодая женщина выбежала "на минуточку, только купить замену" на местный рыночек, но забыла заглянуть в свой кошелёк, имея там всего-лишь три медных денье.

Вдруг голос за спиной предложил недостающие два денье. Анетт повернулась -- и поняла: вот этого человека она и ждала все эти годы. Но, конечно же, и вида не подала, притворившись "удачно подвернувшейся девушкой для утех". Правда, жёстко "застолбила" в голове заезжего ментата отвращение к кому угодно женского рода, кроме неё самой. Ненадолго. До момента свидания. А там -- станет ясно -- и ей, и мужчине, -- стоит ли продолжать их "знакомство без обязательств". Если оно вообще получится.

С этого мгновения всегда уверенная в себе Анетт как бы отступила на второй план, в тень. Начиналась неизвестная область: времени, отношений, чувств, пространств. Робость "вечной недоучки" сковывала женщину, хотя Анетт старалась вести себя как "опытная профессионалка" пониженной социальной ответственности (кем, конечно же, не была).

Впрочем, после первого же поцелуя с ментатом скованность исчезла. Вместе с самой Анетт. Потому что прежняя личина расчётливой ментатки растворилась в новорожденной женщине, желавшей здесь и сейчас лишь любить и быть любимой. И не желавшей более ничего.

А потом Анетт поняла, что ровно это же ощущает мужчина рядом с нею, виконт Альберт де Моо. И знает, точно так же, что именно ощущает она сама. Что тайн больше между ними нет и быть не может. Нужно привыкать жить совершенно открыто для другого, ничего не прятать и не скрывать, -- это просто не получится в едином ментальном поле двух людей, создавших за несколько часов "общую личность", "вплавив" себя друг в друга нераздельно и навсегда.

Нет, теоретически, они могут от новообретённого единства отказаться. Разделиться. Распасться на две отдельные части. Но при мысли о том, чтобы вернуться в "прежнюю себя", у Анетт пробежал по спине морозец. Точно так же зябко передёрнул плечами Альберт: мысли у них теперь -- общие, и реакции -- одинаковые.

Чем глупости всякие в голове метелить, лучше прижаться друг к другу и поцеловаться. Чтобы снова исчезнуть в вихре невозможных эмоций, восторга и счасться -- на бесконечные часы.

Пока в дверь не постучали.

-- Это слуга, -- щепнул ментально Альберт, -- воду в бочке хочет поменять на чистую и горячую. Я заплатил. Впустим?

-- Давай, -- согласилась Анетт. -- Вымоемся хорошенько и съедим что-нибудь. Я сейчас, наверное, быка бы целого съела!

-- Лежи, я всё сделаю, -- сказал ментат, прикрыл Анетт простынёй с головой, надел штаны, набросил камзол и открыл дверь.

Слуга прошел к месту для мытья, слил грязную воду из бочки, вынув затычку сбоку. Ополоснул дубовую поверхность кипяточком изнутри. Потом снова вставил затычку и натаскал горячую воду. Это заняло четверть часа. Анетт лежала под простынкой, но видела всё, что происходит, -- глазами Альберта. В том числе то, что слуга заметил её блузку и юбку на лавке. Приметную в деревне одежду. Такая только у неё есть. Ну и пусть видит. Анетт всё равно в деревне больше жить не будет. Только дом передаст брату, а доступ к денежным счетам -- матери и тоже брату (счета раздельные, на всякий случай), и они с Альбертом уедут. Сегодня же ночью. Альберт очень спешит! Разделиться с ним Анетт теперь не хочет и не может.

Потом Альберт и Анетт мылись в бочке. Вместе было тесновато, но они быстро приспособились, переведя все движения двоих тел под общее управление. Получалось необычно и забавно, но слаженно и удобно. Отмывшись до хруста кожи, вылезли, вытерли друг друга насухо одним полотенцем и голышом уселись есть, за стол. Еда безнадёжно остыла, но была всё равно свежей и удивительно вкусной. Наверное, ещё и потому, что обоим передавались вкусовые ощущения друг друга, расширяя и дополняя известное каждому чужим.

Поев, они, не сговариваясь, быстро оделись, собрали вещи Альберта, забрали на конюшне его лошадок, уселись на них. Анетт ехала на попоне, без седла и стремян, "по степному", как она это умела, -- научил умерший учитель.

Доехали до дома матери, Марианны.

Сначала Анетт объяснила матери, что прямо сейчас уезжает и хочет передать ей доступ к городскому денежному счёту. Просто на всякий случай. Потому что уезжает надолго. Мать не спорила. Только молча смотрела на Анетт и Альберта, а в глазах её тревога смешивалась с радостью за дочь, очевидно, нашедшую своё счастье и судьбу.

Потом Анетт ушла к Филиппу.

Де Моо посмотрел в обеспокоенные глаза Марианны и сказал то, что думал и чувствовал:

-- Я люблю вашу дочь. Никогда её не брошу, не охладею к ней, пока жив. Мы поженимся при первой возможности. Главное моё желание -- быть рядом с Анетт. Но есть срочное дело, нам придётся уехать. Может быть, как приедем, там, на месте, станет возможно заключить брак. Сделаем без промедления.

-- Ваша милость, -- ответила Марианна, -- я в ваших чувствах не сомневаюсь, они очевидны. Я боюсь ждущих вас в пути бед и опасностей. Берегите, Анетт! Она хорошая! Больше таких нет на свете!

-- Я знаю, -- просто ответил де Моо.

Тут вернулась Анетт, с братом. Виконт протянул руку для пожатия первым, а Филипп её пожал. Оба понравились друг другу, хотя людьми были совершенно разными.

Филипп заседлал свою кобылку. Доехали до дома Гастона де Тера. Анетт собрала свои вещи, в которых обычно ездила по делам, в баул. Вывела из конюшни свою пару лошадок и заседлала-навьючила их. Передала Филиппу ключи от дома, вручила давно готовую, заверенную у нотариуса дарственную на дом. Поцеловала брата в щёку. Вскочила в седло -- и они с Альбертом неторопливо поехали в густеющих сумерках на выход из деревни, в сторону идущей по околице дороги, где стояла гостиница.

У гостиницы Анетт ненадолго спешилась, подошла к хозяину гостиницы у стойки, попросила четыре листа бумаги и перо, написала на каждом листе несколько слов, потом свернула листки "треугольничками", запечатала воском, поставила оттиски своего перстня с левой руки и надписала каждый конверт именем одного из купцов, через которых вела дела. Вручила хозяину гостиницы конверты и пять золотых ливров. Тот кивнул и разложил треугольники по личным ячейкам для писем людям, часто бывающим в гостинице, или специально держащим здесь свою почтовую ячейку. Большой шкаф с почтовыми ячейками стоял сбоку от стойки. Придёт человек в гостиницу, опознает его хозяин, заплатит пришедший ливр золотом и получит свои письма из ячейки. Нет пока государственных почтовых ящиков, только такие, частные, в условленных местах. Для небедных и известных лично держателю ящика людей.

Внутри каждого треугольника, запечатанного Анетт, была ключевая фраза, "расколдовывавшая" бывшую "куклу", делавшая мужчину равнодушным к Анетт (с этого мгновения: однажды случайно виденной и совершенно чужой женщины), открывавшая всем четырём купцам новую, свободную жизнь. Бонусом которой были деньги Анетт, теперь полностью остававшиеся каждому торговцу -- вместе с его собственной выручкой. Да купцы, после "расколдовывания", не будут даже сомневаться, что все деньги у них -- именно собственные.

Анетт вышла из гостиницы и вскочила в седло. Все здешние дела были завершены. Можно было ехать.

Альберт мысленно показал Анетт, как использовать ночное зрение и "транслировать" его лошадям, чтобы они видели в темноте. Анетт попробовала -- и у неё получилось, с первого раза.

Вскоре в сумерках на дороге прозвучал дружный стук копыт удаляющейся на юг четвёрки лошадей.

Дома, сидя за обеденным столом, плакала Марианна.

Она и сама бы не смогла сказать, что это за слёзы: горя ли от расставания с дочерью, возможно, до конца жизни?

Или счастья: от вида того, что Анетт любит и ответно любима, -- всерьёз, по-взрослому, навсегда...

Глава 17

С утра, обиходив своих коняшек и задав им двойную порцию овса (травы на выгоне почти не было), де Брэ, в компании с приказчиком Чжан Цишанем, отправились в "почти село", имея целью обнаружить и задействовать на время четыре местных учреждения: мыльню, прачечную, трактир и бордель. День был будний, особой перегрузки всех четырёх учреждений де Брэ не ожидал.

Подозвав первого встречного мальчишку, ментат выдал ему серебряный су и озадачил запросом о локациях вышеперечисленных очагов местной культуры. Оказалось, что в наличии не только все типы учреждений, но есть и альтернативы. В частности, борделей два: один большой, где нет трактира, только ведут приём мужчин, а второй, поменьше, и совмещён с трактиром. Прачечных -- пять. Мыльни -- три.

Начали с прачечной, самой большой. Там, узнав, что нужно обстирать 76 мужчин, сначала замялись, а потом хозяйка, приятная женщина с умным взглядом, сказала:

-- Везите, сделаем, завтра будет готово!

Де Брэ прочитал в её ментальном поле, что она сама выполнит перераспределение заказа частями по ещё трём прачечным. Хозяйке Чжан Цишань немедленно выдал половину названной ею суммы за стирку и сушку -- задаток. Вторую половину хозяйка получит завтра, в обмен на чистые вещи. Ментат проверил: здесь всё было без обмана -- и постирают, и высушат, и ничего не украдут. Тем более, за двойную плату, стребованную хозяйкой, которая всё равно была вполовину меньше платы "городской": человеческий труд в деревне ценился совсем дёшево. Договорились, что вещи в стирку обозники принесут, в основном, к полудню, после бани, но потом, часа через два, добавится ещё полтора десятка комплектов. Для приёма вещей хозяйка выдала 76 медных бирок: приходишь, показываешь бирку, сдаёшь вещи в своём личном мешке -- и свободен. Завтра с утра на подводе заберут чистое в тех же мешках, в обмен на бирки: но мешки тоже выстирают. Поэтому метки на мешках должны быть нашитыми, а не написанными чем-то смываемым. Обычная система, используемая в "старых" прачечных и сейчас.

Теперь можно было переходить к мыльням. К самой большой мыльне, на сто пятьдесят мест, маленький проводник привёл их минут через двадцать: она была на другом конце деревни. В мыльне было пусто, а хозяин обрадовался большой партии клиентов. Чжан Цишань оплатил помыв 76 человек вперёд (здесь плату требовали сразу, чтобы окупить сожженные дрова и нагретую воду), они вновь получили 76 медных жетончиков-"билетов", договорились, что люди начнут подходить через час, в течение половины дня, пока все не помоются. Хозяин вызвал работников, те отправились топить печи, носить и греть воду. С баней вопрос закрыли.

Следующим пунктом был трактир. Мальчишка привёл их в центр деревни, где располагалось лучшее заведение, на вывеске которого, вместо названия, была приколочена сломанная подкова. Преимуществом трактира (с точки зрения де Брэ) была возможность рассесться всем вместе на воздухе, на широкой деревянной террасе, не погружаясь в трактирный чад и не сталкиваясь с местными пьяницами, поскольку площадка с террасой была огорожена и имела отдельный вход. Переговоры с хозяином заведения закончились быстро: под обозников он легко отдал всю плошадку, начиная с полудня, на весь вечер и ночь до рассвета.

Де Брэ проверил качество еды и вина. Еда была свежая, лежалой вообще не было. А вот насчёт вина ментат предупредил, чтобы не вздумали разбавлять: он сразу узнает и накажет за обман. При этом де Брэ ментально "прижал" хозяина трактира, припугнув его, так как тот вино обычно разбавлял. Хозяин проникся и заверил. Дальше прошлись по меню. Запланировали 76 обедов и 76 ужинов. Оговорили набор блюд, выпечку, наличие и ассортимент спиртного, свежих зелени, овощей и фруктов. Оплатили всё вперёд, получив очередной мешочек медных фишек -- одна за обед, вторая за ужин -- каждому. По желанию можно заказывать ещё что-то лично: будут работать три официанта на разноске и подаче блюд. Но и "стандарное" меню загрузило трактир по полной: де Брэ "услышал" в ментале, что хозяин собрался вызывать вторую бригаду поваров из другого зведения, чтобы справиться с крупным заказом.

Остался бордель, но с ним проблем не просматривалось: он располагался рядом с трактиром, через два дома, в большом каменном особняке. Приблизившись к особняку, де Брэ сразу почувствовал очень знакомые по Лиможу эманации энергии -- их тут прямо сейчас, гхм, вырабатывали. Сканирование показало два десятка женщин-работниц, включая хозяйку, и пятерых клиентов. А вот "рабочих мест", в принципе, было около сотни. Просто они редко требовались все сразу -- обычно, это случалось осенью, во время оптовой ярмарки сельхозпродуктов, до которой был ещё месяц. Переговоры с хозяйкой насчёт раздельного обслуживания, -- по отдельной женщине на каждого обозника, без всяких там "очередей к многостаночницам", -- для всех 76 клиентов завершились быстро и успешно.

Договорились, что хозяйка вызовет сейчас персонал должного количества и качества, из местных жительниц, а приходить можно будет начиная с 15 часов, после обеда в трактире. Обслуживание продлится, максимум, до трёх часов ночи, по договоренности, в каждом случае -- отдельной. Задаток -- сразу, сейчас. Доплата за "особые желания" -- тоже отдельно. Обычные условия для подобных заведений, ментат уже по чужой памяти это знал. Чжан Цишань опять раскошелился. Они получили очередной мешок с 76 бирками.

Выйдя из здания "очага любви", ментат, "накачанный" там энергией сверх меры, выгнал из борделя и убил там всех насекомых, а потом отправил "волну здоровья" на всех гуманоидов внутри здания. Раздался явно слышимый удивлённый вздох, а потом энергия пошла ещё интенсивнее. В общем, знакомая по прошлому история.

Выдав мальчишке-проводнику второй серебряный су за успешную работу и отпустив его, де Брэ с приказчиком вернулись в лагерь. Обозники сформировали первую группу, чтобы идти в мыльню, а там, вымывшись и переодевшись в чистое, дойти до прачечной и сдать грязную одежду в стирку. Де Брэ предупредил о мешках для грязной одежды с нашитыми личными метками. Возникла небольшая суматоха -- у многих не было мешков или меток, или ни того, ни другого. Чжан Цишань выдал четыре десятка новых мешков, из своих запасов, а уникальные метки организовал из разноцветных кусочкой ткани, -- их тут же нашили на мешки в виде стилизованных иероглифов, -- всем, кому требовалось.

Наконец шесть десятков обозников, во главе с Ли Яном, ведомые Чжан Цишанем, знающим, где тут что, отправились в баню, с перспективой плавного перехода из неё в прачечную, последующего перемещения из прачечной на обед, в трактир, затем -- в бордель, потом -- опять в трактир, для ужина, и снова в бордель, на второй заход, а дальше -- между трактиром и борделем, до ночи, -- по желанию каждого. Вот такая программа "корпоратива". В рамках местного сервиса, прямого и откровенного, где задницу называют просто задницей, а не культурно -- афедроном, не говоря уже о вещах более грубых и низменных. Романтизьму здесь категорически не хватало. Не говоря уже об интеллигентности.

В лагере обоза осталась лишь охрана, 15 человек. Де Брэ знал, что опасаться здесь некого, в деревне и в округе банд нет, кроме как на пароме и реке, но эти в деревне не разбойничают, ибо тут и живут. Договорились, что после помыва и сдачи одежды в стирку, 15 охранников, под руководством ушедшего с ними сейчас Сун Хэ, после трактира, вернутся в лагерь, дав возможность оставшимся в лагере коллегам тоже помыться-постираться. Затем, пообедавшие охранники "второй очереди" опять сменят здешних, "первой очереди". Так охранники и будут чередоваться, каждые два часа, чтобы получить и свою долю еды, и женского внимания, вплоть до трёх часов ночи: времени официального завершения "корпоратива", где начнутся уже обычные дозоры в лагере, до девяти утра -- нужно было дать людям выспаться, после "чада кутежа", хотя бы часов пять-шесть.

Утром будет чай и продолжение пути. А вот куда и какого -- де Брэ обсудит с Ли Яном как раз после культурно-массового мероприятия: ментат хотел ещё уточнить "в головах" у местных ряд деталей, надеясь, что в трактире и борделе случай для этого представится.

Через три часа Сун Хэ привёл 15 охранников из деревни: те вымылись, сдали в стирку свои вещи и даже успели съесть обед в трактире -- их обслужили первыми, вне очереди, сразу после короткой "вступительной речи" Ли Яна с общим смыслом: нам было трудно, но мы справились вчера, справимся с трудностями и завтра, а сегодня давайте есть-пить-веселиться. И Ли Ян огласил программу "корпоратива" до трёх ночи, встреченную восторженным рёвом. Будущий посол сделал первый шаг к восстановлению своего "социального рейтинга" в глазах подчинённых.

Сменившиеся охранники, ведомые де Брэ, отправились натоптанными тропами в баню, затем -- в прачечную, а потом -- в трактир. Приведя подопечных в трактир, де Брэ их немедленно покинул, отправившись проверять состояние дел в борделе: ему совершенно не хотелось лечить потом заболевших нехорошими болезнями обозников, гораздо проще было предотвратить заражение, пролечив женщин. Этот момент ментат уже отработал в гостинице, в Лиможе: теперь уничтожение заразы занимало считанные минуты, а не дни, как раньше. Де Брэ научился уже очень многому.

Остановившись на улице, рядом с каменным особняком, ментат заметил при сканировании, что персонала в нём явно прибавилось: сейчас там было ровно 102 женщины, молодые, до 30 лет. К своему изумлению, ментат там обнаружил и троих девственниц.

Ментату пришёл из памяти учителя Фёдора рассказ о традиционном блюде, -- пельменях, -- кусочках раскатанного теста, внутрь которых закладывали шарики из мясного фарша и залепливали края, создавая замкнутую ёмкость с начинкой, а потом варили в кипятке, до готовности. При ручной лепке пельменей, "для себя", часто в один из кружочков закладывали вместо фарша "сюрприз", например, ложку соли или перца. Кому такой пельмень попадался за столом, считался "счастливчиком", обычно, получавшим дополнительную рюмку водки. Здесь этот пищевой обычай был перенесён на местную почву и ситуацию: "пельменей с сюрпризом" было целых три!

Покрутив головой от изумления, ментат подсмотрел в ментале хозяйки, что девиц привели сюда их родственницы -- для "запуска в дело". Нетронутая девица считалась "особой услугой", за неё брали двойную цену. Вот рачительные старшие сёстры и решили, что вместо того, чтобы младшие потеряли девственность "даром за амбаром", лучше получить за это деньги. Люди относились здесь к таким вещам совершенно спокойно и рационально, без какого-либо "придыхания", свойственного будущему некоторых других стран.

Люди и их части тел были сейчас таким же товаром, как и всё остальное: плати -- и пользуйся. В будущем такое отношение к людям вполне сохранится здесь, на западе Европы, несмотря на то, что здесь же вроде как "придумали гуманизм". Продолжая повседневно жить в рациональном зверстве, из которого потом вырастет и зверски-рациональный ИИ, и такой же Скайнет, неизбежно приходящий к выводу, что "скрипач не нужен, родной, он только топливо жрёт" -- насчёт всего человечества. Это не болезнь, не досадное отклонение здешней ментальности от нормы, это и есть здешняя норма.

Однако, больных нехорошими болезнями среди женщин в борделе не оказалось. У четверых были женские болезни, у пятерых -- полипы, треть имела последствия хронических простуд от полевых работ в непогоду в садах и виноградниках, когда опадает урожай и ждать больше нельзя. Понимая, что скоро его здесь переполнят энергией, как воздушный шарик, ментат "пролечил" больных, а потом выдал на всех женщин очередную "волну здоровья".

Тут к борделю начали подходить отобедавшие обозники во главе с Ли Яном. Сформировав передовой отряд, они прошли внутрь, а ментат, убедившись, что подопечным ничего не грозит, вернулся в трактир, где, в обмен на медный "талончик" хорошо пообедал. Владелец удержался, -- сам ли, умом, страхом ли, -- вино было не разбавленным, местным трёхлетним нектаром, -- оно терпким букетом подчёркивало отличный вкус свежего жаркого. "Заполировав" обед сладкой булочкой со свежайшей черешней, де Брэ двинулся к месту любовных утех: собственно, заканчивал обед он в полном одиночестве, остальные обозники давно убежали в каменный дом с женщинами на выбор. С собою де Брэ прихватил из трактира отдельно оплаченную им корзинку с вином и фруктами: женщину свою угощать.

По возвращению в храм плотских удовольствий, ментат застал эпицентр развивающейся трагедии: владелица заведения пыталась "впарить" обозникам девственниц, на что ни один из восточных мужчин, знающих на опыте или по рассказам, что это за "подарочек", разумеется, не повёлся, разобрав в первую очередь женщин постарше, с багажом знаний и умений: тем более, из-за избытка предложения выбор был. У отвергнутых девиц случилась истерика, их отпаивали водой. "Прикоснувшись" к ментальным потокам отвергнутых прелестниц, де Брэ обнаружил, что одна собиралась повеситься, вернувшись домой. Две другие были настроены не столь радикально, но тоже оптимизмом не истекали.

Пожалев девушек, де Брэ "взял" себе сразу всех троих, заплатив пять ливров золотом. Наспех вытерев им заплаканные лица, хозяйка, подталкивая трясущихся, теперь уже от страха, девушек, впихнула их в комнату к ментату и закрыла снаружи дверь. Оказавшись с девицами наедине, ментат взял их сознание под прямое управление и записал в память каждой чудесный "фильм", полный приятностей и лёгкого сладострастия. Ментат заставил девушек раздеться, аккуратно сложив свою одежду на лавку у стены. Сам же, уложив девиц на большую кровать-"аэродром", занялся операцией, противоположной гименопластике. Ментально, разумеется: садистом де Брэ не был, в чужой боли и мучениях ни малейшего удовольствия не находил.

Девушки стали женщинами, -- что это проверят, ментат ничуть не сомневался! -- без боли и психологических травм, наоборот, сохранив о, якобы, произошедшем с ними, самые приятные впечатления. Завершив заживление краёв растворённых чувствительных тканей, ментат оставил лёгкие следы крови для явного подтверждения "женскости". Потом достал из корзинки вино и заставил выпить каждую девушку по большому глотку из кувшина, на закуску выдал по кисти винограда. Разделся сам, и залёг в постель, эстетически любуясь картиной трёх тел, молодых и красивых, двух брюнеток и рыженькой, сидевших к нему вполоборота, "отпустив" сознание девушек.

Те, обнаружив себя в лёгком опьянении, сидящими на кровати голыми "после всего" (следы крови у себя заметили все трое), поедая виноград, принялись болтать и хихикать, шёпотом обсуждая, кто что почувствовал, и осуждая сестёр-рассказчиц за напрасное запугивание и враньё: никто из бывших девиц плохого не помнил, наоборот! Дождавшись, когда девушки доедят виноград, ментат предложил им одеться, расцеловался со всеми тремя по-братски, и выставил из комнаты: он тоже был не железный и теперь желал "отоварить" свой талончик с обычной женщиной.

Приоткрыв дверь, он присмотрел себе из сидящих в зале подходящую женщину-блондинку, "за двадцать", фигурой напоминавшую ему Катрин, "подманил" её своим медным "талончиком" в комнату, угостил вином, фруктами, а потом, внушив себе в лёгком подпитии, охватившем обоих, что это Катрин и есть, часа на два позволил себе "потерять себя" с женщиной, делая то, что сделал бы с далёкой и недоступной любимой, будь она рядом.

Де Брэ пришёл в себя от того, что женщина нежно его целовала и плакала, роняя крупные слёзы ему на грудь.

-- Я тебя чем-то обидел? -- всполошился ментат, лихорадочно просматривая память женщины и не находя там ничего, кроме постоянно нарастающего удивления, переходящего в удовольствие, а потом -- в упоение и откровенную ответную страсть: не "по талончику", а "по-настоящему".

-- Нет, ваша милость, -- тихо ответила блондинка мягким грудным голосом, совсем не похожим на голос Катрин, прижимаясь к де Брэ жарким, ищущим ответной ласки телом. -- Простите меня! Это я от зависти к той, которую вы любите...

* * *

Де Моо и Анетт скакали по дороге на юг всю ночь. Виконт научил Анетт "подкачивать" силы в лошадей, позволяя им скакать час за часом без усталости и ущерба. Анетт стала всё делать правильно с первого раза.

Виконт поражался талантам своей любимой: она, как губка, мгновенно впитывала в себя всё полезное, нужное, важное, равнодушно и безучастно проходя мимо бессмысленного, вредного и пустого. В Анетт был как будто встроен "индикатор истинной ценности" знаний и навыков, не знавший ошибок. Той многословной глубокомысленной пустоте которой сам де Моо был склонен придавать смысл, долго искать этот смысл, не спеша отбросить сразу, Анетт именно что сразу отказывала во внимании, как ерунде. Позднее де Моо убеждался в её правоте. Но это было позже, когда и виконт, и девушка уже побыли рядом достаточно долго.

Сейчас же, к концу наступившего дня, проведя в седле почти сутки, они остановились на отдых в придорожной гостинице, на окраине большого села, немного не доезжая до города Раморантен. Разгрузив лошадей от поклажи и отдав их пожилому конюху, оплатив полный уход и кормёжку копытных, они с вещами, несомыми слугами, вскоре оказались в гостиничном номере-близнеце того, из которого выехали накануне. Вскоре парила горячей водой бочка для мытья, на столе стоял богатый ужин на двоих, а широкая постель манила белизной простыней.

Оба быстро вымылись вместе, съели и попили немного со стола, потом легли рядом на постель, обнялись -- и опять пропали на быстротечные часы, до самого утра. Спали ли они ночью -- память не сохранила. Но выезжали утром, чувствуя себя полными сил и совершенно счастливыми.

В Раморантене де Моо, оставив Анетт в гостинице, отправился на местную базу Тайной Стражи. Вернулся оттуда хмурый и озабоченный.

Анетт сама сказала страшное слово, до того как виконт сообщил ей скверную новость:

-- Чума!

А потом твёрдо добавила, чтобы не было никаких сомнений:

-- Даже не думай оставлять меня здесь! Я не отпущу тебя одного на верную смерть! Думаю, я справлюсь с чумой, если потребуется. А вот ты -- вряд ли. Едем вместе!

Глава 18

Понуждаемые настойчивыми "ментальными пинками", к полуночи в лагерь обоза, досрочно и благополучно, вернулись все обозники и оба начальника: хозяин и его приказчик. Не все из вернувшихся сделали бы это сами, по своей воле: большая часть ещё "гуляла" бы в каменном здании с женщинами, чтобы ни одну не обойти вниманием (и доходами). Обстоятельства вынудили ментата заставить вернуться в лагерь обоза всех и сразу.

Де Брэ был в лагере ещё с вечера, часов с восьми, когда окончательно стемнело: ему сильно не понравились некоторые сведения, которые он получил, в общем-то, случайно: сходив на ужин в трактир и услышав мысли неприятных персонажей, крутившихся рядом с арендованным павильоном обозников. Оказалось, что девственных девиц в бордель засунули не случайно. Скрупулезно "пройдя" по цепочкам людей, и узнав подробности, ментат предпринял дополнительный поиск -- благо, его возможности "добивали" до любого дома деревни, включая дальние окраины.

По результатам поиска ментат "принял меры". К полуночи умерли: хозяйка публичного дома, члены банды "паромщиков" и бандиты "речного братства", живущие в деревне.

Когда у борделя после полуночи попыталась собраться толпа, она "не собралась", оставшись отдельными прохожими, а люди разошлись по домам, задавая себе резонный вопрос: на кой чёрт они сюда припёрлись в потёмках, если и дома хватает дел, да и вообще давно пора спать! Хозяйка борделя так и не появилась перед ночной толпой в свете факелов, растрёпанной фурией мести, с рассказами об ужасном и кровавом насилии над невинными деревенскими девицами, которое здесь сегодня произошло. А все три бывшие девицы, вместо того, чтобы стать растерзанными трупами, наглядно иллюстрирующими незабываемую картину "злодейства восточных варваров", допив из корзинки ментата вино и доев фрукты, мирно спали на большой кровати в комнате борделя, выделенной для де Брэ, и благополучно проснуться должны были только утром. Зверски убить и изувечить их теперь было некому: назначенные для этого палачи умерли сами.

Когда бандиты из "речного братства", приплывшие на лодке к парому выяснять, куда исчез обычный сигнальщик от паромщиков, нашли связанных паромщиков и развязали их, главарь паромщиков извергал из себя нехорошие слова очень долго, обещая найти и отомстить тем, кто сделал это с паромщиками.

На следующий день всё прояснилось.

Главарь паромщиков идиотом не был и быстро связал вместе очевидные вещи: то, что он не помнил, как они перевезли обоз людей восточного вида через Шер, и то, что этот обоз таки появился со стороны парома в деревне, обильно закупился на деревенском рынке, обошёл деревню околицей и устроился ночевать на стоянке оптовиков, на другом конце деревни. А значит странные обозники и сделали то, что вчера произошло с ним и его людьми: захватили паромщиков, одурманили чем-то, связали, используя паром, переправились через реку, и ушли в деревню, бросив связанных паромщиков.

Оценить то, что паромщиков (и самого главаря, в том числе), вообще оставили в живых, ума у главаря не хватило: такие жесты бандиты всегда считают признаком глупости или слабости, -- сами-то они так не поступают, убивая тех, кого можно безнаказанно убить с малейшей для себя пользой. Для таких, как главарь, человек на свете один -- он сам. Остальные -- элементы обстановки, с которыми для своего удобства или выгоды можно творить всё, что потребуется. Как с мебелью. Бога же нет. По точным сведениям современной науки, он умер. В том числе, и в XVII веке. В который раз. А главарь назначил себя на опустевшее место Бога. Обычная, остозвезденевшая схема появления в мире нелюди, из века в век, от деревенского до мирового масштаба: раз в мире нет больше хозяина-Творца, то вот он я -- за него.

С утра, как рассказали главарю паромщиков посланные следить за "гостями" подростки (юные кандидаты, проходящие отбор в банду), косорылые сволочи свободно шастали по деревне. Устроили себе массовый помыв, стирку своего грязного барахла, сняли на день и вечер часть кабака "Сломанная подкова" и большой бордель на семь с лишним десятков мест. Похоже, собрались празновать какой-то свой дикарский праздничек.

Главарь паромщиков немного подумал, и решил принять в праздничке участие. Взять на себя, как сказали бы позднее, анимацию и сюрпризы. Для чего заставил трёх сильно задолжавших ему деревенских дур "пустить в оборот" борделя младших сестёр. Ну и заплатил деньги за организации кровавого спектакля хмырям из "речных братьев", живущим в деревне, -- для исполнения намеченных ужасов на физической фактуре.

Юные кандидаты в банду в сумерках разнесли по деревне слух о страшном зверстве заезжих обозников, устроивших днём в борделе свой кровавый восточный ритуал, принеся в жертву трёх невинных девушек, выкраденных дикарями на улице. В общем, всем готовым отомстить, пылая праведным гневом, собраться после полуночи у борделя: пойдём громить и грабить богатый обоз, в котором везут золото, в каждой телеге по сундуку! Не должна кровь невинных жертв остаться безнаказанной! Бла-бла-бла...

Но что-то пошло не так. Проклятый ментат вмешался и сорвал всю постановку, перебив и актёров, и режиссёров: хозяйка борделя была давней подружкой главаря паромщиков.

По общему мнению вернувшихся в лагерь обозников, донесенному Ли Яном до хмурого де Брэ, сидящего у ночного костра в лагере, "корпоратив" удался: люди слегка отдохнули и "спустили пар".

Все быстро улеглись спать: ментат сообщил, что они уйдут от деревни сразу, как только удастся забрать в прачечной одежду. А прачечная открывалась рано утром, в шесть часов: в деревне вообще жизнь начинается рано. К тому же де Брэ, по пути в лагерь обоза, договорился с хозяйкой прачечной, что приедет за одеждой в это время.

Ли Ян, по просьбе де Брэ, у костра немного задержался.

Ментат не стал посвящать Ли Яна в детали реальной "изнанки" обозного отдыха: это ничего не изменило бы к лучшему. Тогда зачем огорчать человека плохими рассказами на ночь?

Вместо этого ментат рассказал Ли Яну о своей идее насчёт дальнейшего пути обоза к Парижу. Выслушав ментата, Ли Ян призадумался. Потом, видимо, припомнив предыдущие дни пути, решительно сказал:

-- Луара так Луара! На сухопутной дороге нас чуть не убили несколько раз. Возможно, речная дорога окажется более спокойной. Тем более, так действительно получится быстрее, если мы доплывём прямо до Орлеана: оттуда до Парижа всего несколько дней пути. Так вы говорите, что знаете хорошего лоцмана?

-- Да, если он ещё жив и водит по Луаре суда, -- подтвердил де Брэ. -- Но узнаем мы это, только когда доберёмся до реки.

-- Давайте так и сделаем! -- решительно махнул рукой Ли Ян.

Они попрощались и хозяин пошёл спать. А де Брэ остался сидеть у костра: на душе было неспокойно после чудом предотвращенной сегодня кровавой заварушки. Ментат клял себя последними словами за идиотский приступ гуманизма к бандитам-паромщикам: прибей он их у реки сразу -- и не было бы сегодняшнего "танца на лезвии ножа".

Решив подстраховаться, ментат просидел у костра до утра, периодически запуская дальнее сканирование ситуации в деревне и вокруг обозного лагеря. Пока что всё было спокойно. Но кто знает, как среагируют прочие "речные братья", не живущие в деревне, узнав, что банды паромщиков и их деревенских подельников больше нет? Паром был их основной кормушкой: лёгкая и доступная добыча, ругулярно и без больших хлопот.

Де Брэ позволил себе этой ночью только дрёму, по четверти часа, после дрёмы повторяя сканирование. Сканирование отнимало энергию, но энергии сегодня ментат получил очень много, так что можно было особенно не экономить.

Дождавшись шести часов утра, ментат съездил с Чжан Цишанем на паре телег в прачечную, там приказчик доплатил за стирку, они забрали мешки с одеждой обозников (всё сухое и чистое!) и вернулись в лагерь, где люди уже встали, поели и приготовились к движению.

Поэтому де Брэ сразу проехал в голову обоза и быстро повёл его прочь от злополучной деревни-недосела, по дороге, ведущей к следующей за Шер реке, только более крупной, Луаре, судоходной отсюда и до Орлеана. Дойти до Луары обоз должен был примерно за трое-четверо суток. Если, конечно, опять не случится что-то неожиданное.

Невыспавшийся, мрачный ментат уже привычно подозревал, что обязательно случится.

* * *

Маршрут Альберта и Анетт был и прост, и труден: им предстояло проехать, с севера на юг, по основной дороге, из города Роморантен, провинции Орлеане, в город Аржантон, провинции Берри, а затем, минуя провинцию Марш, в город Лимож, провинции Лимузен.

Скачи себе и скачи "по-ментатски", полным ходом лошадей, днём и ночью, останавливаясь лишь на короткий отдых во вполне себе приличных придорожных гостиницах. И суток за пять-шесть доберёшься до Лиможа. Обычные обозники тратят на такой путь, минимум, две недели.

Беда в том, что начиная с города Аржантон, провинции Берри, дорога была перекрыта противочумными карантинными заставами. Правда, де Моо не сомневался, что бумага-"вездеход", выданная ему Кардиналом, откроет путь и через карантинные заставы, но ментат опасался, что сведения о его негласном прибытии, таким образом, окажутся и в Лиможе, чего бы ему совершенно не хотелось: какое же это негласное расследование, если о прибытии следователя заранее знают все заинтересованные лица?

Анетт развеяла его опасения:

-- Не волнуйся: как только мы проедем карантинную заставу, те, кто нас пропустил, забудут об этом навсегда, как будто нас там и не было. Давай считать, что нет никаких заслонов на дороге. К сожалению, это не избавит нас от заразы, если она есть, но вот чужую память "подчистить" я всегда смогу.

-- Научи меня этому! -- "загорелся" де Моо: быть следователем, разговоров с которым, да и его самого, никто не помнит, дорогого стоит!

И Анетт принялась учить ментата, пока они ехали из Роморантена к границе провинции Берри. Альберт оказался усердным учеником. Помогала и новая форма ментальности, когда внутри "общей личности" знания и навыки равнодоступны обоим, свободно "перетекая" каждому, по необходимости, и требовалась лишь тренировка, чтобы освоить навык на практике.

Возможность попрактиковаться вскоре представилась -- на таможенном переходе провинции Берри.

Из-за падения почти до нуля потока грузов в сторону провинции Берри (по чумному карантину) таможеннику было скучно. Да и ежедневный поток денег в его карман прекратился. Поэтому чиновник сделал то, чего делать был не должен: остановил простых проезжих, явно не купеческого вида, а дворян, которые не везли никаких товаров, просто ехали по своим делам. Идея была в том, чтобы припугнуть мимолётных лохов и что-нибудь с них содрать. Просто так. Для удовольствия. Вот только "лохов" он выбрал очень неудачно -- для себя.

-- Кто такие?! -- грозно заорал низенький толстячок с обочины следующим мимо проезжим. -- По какому праву нарушаете карантин?!

-- Любезный, -- ответил остановившийся мужчина. -- с каких пор провинциальная таможня останавливает частных лиц, не везущих товары на продажу? Какое отношение местная таможня имеет к государственной карантинной службе? Тем более, что карантин начинается южнее города Аржантон, до которого ещё далековато.

-- По такому праву, что я так хочу! -- продолжал орать закусивший удила таможенник, делая призывные жесты руками наряду местных "силовиков" из десятка человек, тоже "загоравших" впустую на таможне уже несколько дней.

Солдаты высыпали из таможенного пункта и бойко выстроились за спиной таможенника в линию, наставив на Альберта и Анетт стволы своих пистолетов, половина из которых, кстати, была вообще не заряжена, а у второй не было пороха на полках.

Альберт понял, что здесь показывать "вездеход" от де Ришельё будет не только бесполезным, но и опасным: толстого придурка из местной таможни сейчас не остановит, а лишь разозлит бумага из Парижа.

-- Беру на себя солдат, -- сказала ментально Анетт виконту. -- А ты практикуйся на чиновнике. Этого кретина можешь не жалеть. Лучше бы, конечно, просто прибить. Но и пустить на опыты -- тоже неплохо.

-- Хорошо, -- откликнулся де Моо. -- Действуем!

Внезапно строй солдат за спиной таможенника рассыпался. Убирая пистолеты обратно, на перевязи, позёвывая и перешучиваясь, служивые развернулись и побрели нестройной толпой в домик таможни, где были ранее.

-- Вот знаю, что в кости ты мошенничаешь, -- сказал рыжий детина соседу, юркому смуглому живчику цыганистого вида. -- Но поймать никак не могу!

-- Так давай ещё партию бросим, -- предложил живчик. -- Вдруг тебе в этот раз повезёт: выиграть или понять?

И солдаты исчезли в домике.

Оставшийся в одиночестве таможенник, разом растерял свой кураж, и, подозревая недоброе, сам стал понемногу пятиться в контору. Но уйти не успел: у де Моо, наконец-то, получилось новоизученное воздействие.

Таможенник оплыл свечным огарком и размашисто шлёпнулся на задницу. Под ним стала быстро набухать в пыли тёмная лужа. Потянуло отхожим местом.

Альберт и Анетт тронули лошадей и поехали дальше.

-- Понял, в чём твоя ошибка? -- ментально спросила Анетт виконта.

-- Да, -- признался тот. -- Слишком много захватил. Нужно было стереть только самый свежий эпизод во временной памяти, а я попал и на часть основной памяти. Хороша будет моя незаметность, если после беседы со мной все будуть падать в лужу собственных нечистот, потеряв часть личности.

-- Тонкая и точная работа это навык, -- терпеливо стала разъяснять Анетт. -- Достигается практикой. И только практикой. Не огорчайся! Уверена: будет ещё много случаев попрактиковаться.

Сидя в собственных экскрементах, плачущий толстячок в таможенном камзоле, пуская слюни и сопли, канючил детским голоском:

-- Кто я? Где я? Зачем я здесь? Мама, забери меня отсюда! Аааа!

На крик вновь выбежали солдаты и застыли в изумлении, глядя, как их всегда энергичный, капризный, злопамятный и ничего никому не прощающий начальник, сидя в обгаженных штанах на дороге, колотит кулаками по дорожной пыли и истерически кричит фальцетом:

-- Не хочу кашу! Не хочу! Хочу яблоко! Аааа!

-- Вот что безденежье делает с человеком, -- философски заметил рыжий детина.

-- Ага, -- согласился живчик, быстро прикидывая, что начальника у них теперь нет -- когда ещё нового пришлют? А значит можно прямо сейчас смотаться в соседнюю деревню, к пышной с кормы и сладкой спереду солдатке, которая прошлый раз, за необременительные пару часов помощи в саду, нагибалась дважды, каждый час, а с собою потом дала ещё и кувшинчик неплохого винца, предложив заходить опять. Глаза у живчика замаслились больше обычного.

Альберт и Анетт, после небольшого отдыха перед таможней, снова пустили коней в полный галоп, со скоростью, с какой не передвигались по дороге даже курьеры. Поэтому выстрелившие по ним из кустов трое разбойников, тоже сильно опечаленные отсутствием движения (и денег!) на дороге, промахнулись: пули и картечь прожужжали далеко позади всадников.

Не промахнулась Анетт. Остановившись вдалеке на дороге, ментаты развернулись и неторопливо подъехали к кустам, где неподвижно лежали три (временно живых, но обездвиженных) тела в грязных, провонявших дымом костров и потом носителей причудливых одёжках: на одном была женская блузка характерного кроя "с плечиками", другой щеголял в уникальных по фасону сапогах курьера из гильдии. Одевались разбойнички явно с убитых и ограбленных ими.

-- Вот прекрасный материал, -- сообщила очевидное Анетт. -- С ним вообще можно не стесняться и не бояться ошибок. Ты, главное, не спеши. Сделай локализацию аккуратно. А потом подай воздействие, чуть-чуть. Нежно! Как будто касаешься моих губ даже не своими губами, а дыханием. Касаешься без касания...

Де Моо попробовал. Бандит справа забился и захрипел. Анетт сердито добила его и мягко подбодрила ментата:

-- Сосредоточься! У тебя всё получится!

У де Моо всё получилось на третьем из туловищ. Повёрнутый на спину, "красавец" в женской кофточке недоумённо хлопал глазами, не понимая, кто это такие, перед ним, и куда подевались подельники, Коса и Пыря, с которыми они лежали у дороги, поджидая добычу.

-- Вот видишь, -- обрадовалась Анетт, -- всё получилось! Умница! Молодец! Понял, как надо делать?

-- Думаю, да, -- задумчиво сказал ментат, привычно добивая бандита. -- Но, конечно, необходимо ещё несколько проб, прежде чем я рискну делать такое с нормальными людьми. Всё очень тонко. Нельзя ошибаться. Очень опасно.

-- Будут тебе пробы, -- успокоила Альберта Анетт. -- До Аржантона ещё далеко. А уверенность даст только практика. Нужно больше тренироваться -- вот и всё.

-- Как это делала ты? -- засмеялся Альберт. -- Ходить ночью по "бандитскому кварталу" города и использовать набегающих на тебя отбросов как лабораторных крыс?

-- Ну а как ещё нарабатывать правильные навыки? -- искренне удивилась Анетт. -- Не я на них охотилась, они сами на меня бросались. Вот я и работала с проявившим инициативу материалом. Сам теперь понимаешь: нельзя такое на нормальных людях пробовать!

-- Нет, не понимаю, -- продолжал шутить довольный своим успехом Альберт. -- А вдруг они бросались к тебе ночью, чтобы узнать, как пройти в библиотеку? Или интересовались, который час? Помощь предложить желали, в конце концов!

-- С ножами и кастетами в лапах? -- недоверчиво спросила Анетт. -- А потом убегали от меня и орали на весь квартал: "Ночная Дева! Спасайтесь!"

-- Ночная Дева? -- виконт со вкусом повторил присвоенную Анетт городскими бандитами кличку. -- Звучит не хуже, чем виконт де Моо! Говорили, что мой предок получил дворянство в битве при Артуа, от спасенного им Короля. Но из-за контузии предок страшно заикался, мычал в ответ на вопросы Его Величества. Поэтому и фамилию получил по своему мычанию: де Моо. А у тебя славное прозвище. Такое у бандитов нелегко заслужить.

-- Ну да, -- согласилась Анетт. -- Когда крысюки стали ночью шарахаться от любой женской фигуры на улице, пришлось одеваться в мужскую одежду и ходить по ночам в ней. Только это тоже работало недолго.

-- Стали узнавать? -- спросил де Моо.

-- Нет, бандиты закончились, -- хихикнула Анетт. -- Но к тому моменту я как раз нашла правильный способ воздействия.

-- Наш опыт -- сын ошибок трудных, -- сказал ментат.

-- Без теории нам всегда требуется очень много смертей, -- согласилась ментатка.

* * *

Ментаты не были ангелами эпохи, совсем нет. Они были обычными людьми своего времени: с современными им представлениями о допустимом и невозможном, личными недостатками и достоинствами. Не говоря уже о различиях в характерах. Просто, вдобавок ко всему, они были ментатами.

Это означало гораздо больше, чем возможность "подслушивать" мысли других в личных интересах. Это означало, что и сами ментаты постоянно оказывались "немножко другими". Это быстро этически изменяло самого ментата изнутри: частенько пребывая "другим", ментат терял собственные "этические представления" о "добре и зле", становясь как бы "нравственным слепком" многих личностей, -- фактически, всех, в ментальном потоке которых побывал. Нравственная максима: "Не делай другим того, чего не хочешь себе", -- становилась основой "нейроматрицы" ментата естественным ходом "процесса облучения" его ментального потока другими. Вокруг были, в общем-то, хорошие люди: не желавшие зла другим, но желавшие возможного блага себе. Такими становились и ментаты, -- под действием чужого ментального поля.

К сожалению, среди людей встречались носители зла: те, кто хотели блага лично себе, за счёт всех прочих, и пусть весь мир катится в ад, лишь бы удовлетворить безразмерные хотелки себялюбца. Трудно ли понять, как относились к подобному явлению ментаты с их жёсткой этикой Спасителя?

Ментаты не считали носителей зла людьми: те сами "вычеркнули" себя из людей, даже, -- и особенно! -- если именно себя носители зла объявляли "образцами" и "эталонами" человека. Ментаты не считали носителей зла животными: зачем оскорблять животных? Ментаты считали носителей зла не людьми и не животными, а опасными источниками психической инфекции, злокачественным искажением психики (*). Вроде чумы, но поражающей не тела, а души (*).

Ментаты уничтожали нелюдей-неживотных, как только могли это сделать. Безжалостно и без каких-либо колебаний.

Потому что были по природе своей защитным механизмом Творца, призванным исправлять неизбежные ошибки развёртывания Творения от исходного момента к конечному. Ликвидировать погрешности процесса. Ни много, ни мало.

Ментаты массово могли бы быть носителями зла только в одном случае -- если бы жили в обществе, состоящем из носителей зла. Но люди пока что не скатились до такого состояния. Да и, честно говоря, вряд ли такое вообще возможно внутри текущего Творения.

Иначе Творцом был бы Сатана. Но это, очевидно, не так.

Но всё же, могли ли среди ментатов встречаться отдельные носители зла? Увы, могли. Это было особым случаем. Для борьбы с которым и была когда-то, много веков назад, создана Тайная Стража.

(*) Согласно физической теории деятельности ментатов, описанной здесь: https://author.today/reader/561029/5820640

Глава 19

Следующие четверо суток обоз, ведомый де Брэ, почти летел по дороге к Луаре. В этих местах не было крупных банд: хотя и встречались отдельные бандиты, но большой обоз с серьёзной охраной был им совершенно не по зубам. Поэтому можно было не красться, не таиться, а ехать по накатанным просёлкам мимо местных сёл и деревень совершенно открыто, покупать на смешные суммы в медных денье на местных рынках горы свежайших продуктов отличного качества, ночевать рядом с деревнями, не слишком опасаясь нападения.

Конечной точкой их пути был населённый пункт с именем Сен-сюр-ла-Лойр ("деревня на Луаре"). В этой прибрежной деревне жил (если ещё был жив!) уникальный человек, о котором де Брэ "подслушал" в недоселе, где проходил обозный "корпоратив".

Человека звали Люка Бизан. Был он всю жизнь лоцманом по Луаре. Наверное, одним из лучших, если не лучшим. Но год назад заболел и слёг, да так всё никак и не выздоравливал. Когда Люка Бизан был ещё на ногах, "очередь" на его услуги растягивалась на пять лет. Месяц назад, как рассказал видевший его знакомый, его дочери, ухаживающей за больным отцом, было нечего есть.

Де Брэ надеялся, что лоцман ещё жив. Он собирался вылечить Люка Бизана (первая часть оплаты его услуг) и нанять на проводку обоза по Луаре за сумму, которую сможет заплатить сам ментат (вторая часть оплаты). Ментат надеялся, что Люка Бизан разумно сочтёт жизнь и некоторую сумму денег достойной альтернативой смерти в нищете.

Почему так спешил проводник де Брэ к лично незнакомому ему лоцману по Луаре? Всё было просто: в эти времена (тем более, в нынешний засушливый год!) без лоцмана на реке Луаре делать было нечего -- лабиринт мелей, островов, резких поворотов основного русла, мест опасных нападением и безопасных, подводные камни-пороги, способные вышибить дно любому судну, порывы ветра на равнинах, выносящие лёгкие судёнышки на берег и разбивающие их о камни, -- это и ещё кое-что делали плавание без человека, знающего текущее состояние реки лучше, чем тело любимой женщины, делом совершенно безнадёжным. Более того, смертельно опасным.

Поэтому так важно было успеть застать ещё живого Люка Бизана: ждать пару лет, пока освободится другой, сравнимый с ним по надёжности проводок, лоцман, было, увы, невозможно. Люка Бизан не потерял на реке за последние десять лет ни одного судна ни одного проводимого им конвоя по собственной вине. Потопло несколько барж, это правда. Но купцы нанимали и/или использовали настолько старые и трухлявые судёнышки (потому что самые дешёвые!), что было удивительно, как такие вообще смогли какое-то (и немалое!) время держаться на воде.

Но и это были ещё не все достоинства Люка Бизана: он был одним из лучших проводников радубату: "плотов-кораблей". Радубату были вынужденным приёмом сплава брёвен по Луаре, которым собирался воспользоваться ментат.

Ведь для того, чтобы плыть по воде, нужно судно! А денег, чтобы арендовать (тем более -- купить!) суда, достаточные для перевозки обоза Ли Яна, у хозяина обоза, не было: он располагал лишь суммой, достаточной для оплаты еды и официальных подорожных пошлин при движении по дороге от Лиможа до Парижа. Это ментат знал уже совершенно точно, "заглянув" в голову Ли Яна: авантюрность затеи лжекупца с обозом состояло ещё и в том, что деньги у него должны были закончиться где-то под Орлеаном. Ну какие тут наймы судов на Луаре?

Во внутреннем кармане камзола де Брэ лежали две взятые им у бандитов медные "банковские карточки" венецианского банка, а сам ментат помнил пароли к этим картам. Общая сумма в более чем 40 000 ливров "на карточках" была достаточной, чтобы покрыть расходы на поездку трёх таких обозов, как обоз Ли Яна, -- и ментат, без колебаний, был готов снять эти деньги в банке и пустить на оплату пути обоза до Парижа. Но был вариант лучше: те самые радубату.

Молевой сплав (то есть, когда бревно неуправляемо плывёт по течению реки) по Луаре был категорически запрещён! За это полагалась, минимум, каторга, а при большом ущербе реке и её хозяйству, -- казнь. Поэтому лесозаводчики, рубившие в верховьях реки лес, сплавляли его по Луаре, вплоть до океана, сбивая в прочные плоты. По мере приближения к океану, где лесов не было, лес быстро "набирал цену" и становился на берегу Атлантики в 10-12 раз дороже, чем был, когда его срубили. Но чтобы плот с брёвнами дошёл до океана, нужно было, чтобы кто-то его туда провёл по реке, то есть, нужны были лоцман и экипаж на каждый плот, чтобы выполнять команды лоцмана. Нанимать и оплачивать людей на небольшие плоты было очень дорого. И радубату стали решением проблемы.

В самом деле, масса народу плывёт к океану, везя свои товары "на экспорт". Назад они везут только вырученные деньги, им не нужны суда, чтобы подниматься по Луаре, а лишь средство спускаться по течению реки вместе со своими грузами! Река -- не океан, на ней не бывает штормов, и требования к прочности того, что плывёт по воде, гораздо более слабые, чем к океанским кораблям. Да и плаванье занимает 2-3 недели, а не месяцы и годы. Так что нечего беспокоиться, что "рассохнется" и "поведёт" -- не успеет: доплывёт и разберут на брёвна. Так и родились радубату -- эрзац-корабли из брёвен. Фактически, вариант плотов для сплава леса, построенных так, чтобы обеспечить плавучесть, достаточную для находящегося "на палубе" груза и людей, управляющих кораблём-плотом. Недолговечные и непрочные. Но вполне достаточные, чтобы доплыть отсюда по Луаре до Орлеана!

Фокус состоял в том, что за плавание на радубату платили не те, кто плыл и вёз грузы на эрзац-корабле, а владельцы леса, из которого был построен эрзац-корабль. То есть, если обоз Ли Яна станет экипажами радубату и приведёт их в Орлеан, вместе со своими лошадками и телегами "на палубах", за это неплохо заплатят владельцы леса! А у лжекупца Ли Яна, в итоге, останутся деньги, чтобы доехать до Парижа и не пропасть там от нищеты в первое время!

Если бы де Брэ рассказали в Лиможе, что он будет заниматься (вместо самого Ли Яна!) проектированием подобных "бизнес-процессов", ментат ни за что на свете не ввязался бы в аферу с проводкой обоза: тут его подвёл опыт общения с прекрасным купцом и администратором Ли Шанем, ошибочно перенесённый "авансом" на вроде как старшего Ли Яна, оказавшегося совсем никаким администратором и купцом.

Раз уж влез -- вези, не ной, водку пей и песни пой! Откуда взялась эта дурацкая присказка, де Брэ и сам не ведал. Да и неважно это сейчас было.

А важно было лишь то, что Люка Бизан являлся, безусловно, одним из лучших проводников связок радубату по Луаре! Он на них специализировался.

Де Брэ успел застать Люка Бизана живым в конце четвёртых суток пути обоза. И это, пожалуй, было единственной хорошей новостью.

Проводник умирал.

Оставив обоз разворачивать лагерь на окраине села Сен-сюр-ла-Лойр, ментат "нанял" местного мальчишку, который провёл его к домику лоцмана: довольно большому каменному строению с претензией на былую роскошь. А вот внутри никакой роскошью и не пахло. Пахло застарелой болезнью тела, тяжелый запах которой чуть ли не валил с ног. Поэтому де Брэ распахнул двери и окна, проветривая смрад, от которого слезились глаза, перед тем как поискать внутри дома источник ужасного запаха.

-- Да тут и здоровый окочурится, -- пробормотал ментат. -- Какая вонь!

-- Доктор Блюменгарт запретил открывать окна, -- сообщила молодая женщина, выходя из глубины дома к выходу, к потоку свежего воздуха. -- Доктор говорит, что сгущения воздуха проникают в отца и выедают его изнутри. Чтобы спастись от сгущений, нужно дышать только воздухом, уже прошедшим через дыхание -- в нём сгущений больше нет!

-- Дурак ваш доктор! -- не сдержался де Брэ. -- Сортирный червяк! Мне нужен Люка Бизан. Могу я его видеть?

-- Кто вы такой? -- наконец, спросила женщина, глядя на де Брэ со смесью страха и надежды.

-- Считайте, что врач, конкурент вашего Блюменгарта, -- сообщил де Брэ, уже и так узнавший, где лежит Люка, и направившийся прямо туда, в дальнюю комнату, распахивая по дороге все окна настежь: смрад стоял просто невыносимый.

Увидев лежащего на грязных простынях, покрытого коростой человека, ментат не сдержал грязного гасконского ругательства. Он распахнул окна в комнате и смрад постепенно стал рассеиваться.

-- Почему вы не моете больного? -- спросил де Брэ у женщины, следовавшей за ним тенью. -- Могли бы хотя бы обтирать его дважды в день куском чистой тряпки, намоченной в тёплой воде.

-- Доктор Блюменгарт запретил мыть отца -- мытьё отнимает силы и волю к жизни у тела, -- сообщила дочь лоцмана, с радостью глядя, как Люка Бизан открывает глаза и поворачивает к де Брэ немытую голову с колтуном слипшихся волос.

-- Кто вы? -- слабым голосом прохрипел Люка, глядя на ментата через заплывшие гноем щелочки глаз.

-- Принесите воды, вашему отцу необходимо питьё, он страдает от жажды, -- сообщил де Брэ женщине.

-- Но доктор Блюменгарт... -- начала она.

-- Что, и пить тоже добрый доктор запретил? -- спросил и так очевидное ментат.

-- Нет, -- прошептала женщина. -- Пить можно, но не более чашки в день. Вот этой, -- и она указала на двухсотграммовую пустую плошку, стоявшую рядом с постелью на столике. -- Отец уже пил с утра. Теперь питьё -- только завтра.

-- Хотел бы я видеть вашего доктора-шарлатана... -- заскрежетал зубами от ненависти де Брэ. -- Немедленно принесите воду и напоите отца!

-- А я запрещаю вам это делать! -- раздался от двери визгливый фальцет. -- Сгущения болезни есть и в воздухе, и в воде! Они погубят вашего отца, если вы станете давать ему много воды!

-- Вы и есть тот самый Блюменгарт? -- спросил де Брэ, глядя на плюгавенького старичка с длинной и жидкой белой бородой, одетого в обширный синий халат, расшитый золотыми звёздами. На голове медикуса красовался колпак из той же ткани, что и халат, в таких же многолучевых звёздах из золотой нити.

-- Да, я медикус Карл фон Блюменгарт, член медицинской академии Баварии, ассистент Парижской коллегии медицины! -- гордо сообщил старикашка, задрав кверху нос. -- У меня есть патент медикуса от гильдии! А вот кто вы такой? Покажите ваш патент! Сомневаюсь, что он у вас есть!

-- Усы, лапы и хвост -- вот мои документы! -- сообщил де Брэ старикашке, разнеся вдребезги стоявшую у того в голове ментальную защиту, прочитав из вынырнувшего ментального потока страх и панику шарлатана.

Не был человек в халате со звёздами никаким ассистентом, и в Баварии медикусом тоже никогда не был. А был сбежавшим от войны эмигратом, купившим по случаю фальшивые бумаги доктора и жившим с этой покупки в большом селе на берегу Луары уже пять лет. Больные у "доктора" Блюменгарта мёрли как мухи, но, как ни странно, это лишь укрепляло его репутацию среди жителей села и поднимало цену на его услуги.

Де Брэ взял "доктора" под полный ментальный контроль, вывел его на зады дома, в густой, заросший сад, подвёл к полуразрытой куче компоста и там выполнил "кислотный" скрипт: Блюменгарт убил более двух десятков человек своим "лечением" и остановить вошедшего в роль и во вкус свихнувшегося шарлатана, искренне считавшего себя врачом-новатором, иначе было уже невозможно.

-- А где доктор Блюменгарт? -- спросила вернувшегося ментата дочь Люка Бизана.

-- Доктор Блюменгарт только что уехал в Париж, -- невозмутимо сообщил ментат. -- Его срочно вызвали в Медицинскую коллегию. У них тяжелый случай. Нужна консультация уникального специалиста-практика. Доктор не смог отказать коллегам. Попросил меня завершить лечение вашего отца. Так что теперь я вместо него. А лечение я начну с требования немедленного наведения чистоты в доме, мытья больного и замены его постели на читую. Вы уже отца напоили?

-- Но доктор Блюменгарт... -- опять заныла женщина.

-- Немедленно напоите отца, прекратите его мучить! -- рявкнул де Брэ и слегка "надавил" ментально на женщину, с трудом перестраивающуюся на отмену прежних установок от палача-шарлатана.

Дочь слегка присела от испуга, мелко закивала и унеслась куда-то. Де Брэ надеялся, что за водой. Сам он был занят, сканировал многострадальный организм Люка.

С организмом больного всё было плохо: Люка умирал. Запущеный пиелонефрит почек (мочекаменная болезнь), фактически, привела к некрозу правой почки и затухающему функционированию левой. Ограничения питья (от лжедоктора) и питание церковными облатками, окропленными святой водой (рекомендация навестившего больного местного священника) добили больного -- счёт его жизни пошел уже не на дни, а на часы. Лоцман был жив лишь благодаря огромной воле к жизни, вызванной страхом за дочь, -- женщину симпачичную и добрую, но глуповатую и доверчивую.

Теперь ментат "подключил" Люка к себе. Первым делом нужно было выполнить детоксикацию организма, убиваемого собственными продуктами выделения. Сделать это можно было, при полной блокировке мочевыводящей системы, через кожу, выделениями пота. Но для этого в иссохшем организме требовалась отсутствующая там избыточная вода.

Наконец появилась дочь лоцмана с кувшином воды в руках. Она стала наливать воду в мелкую плоскую чашку и поить отца, который осушал крошечную посуду одним жадным глотком и жалобно просил ещё, взглядом. Бесцеремонно отодвинув женщину в сторону, де Брэ взял кувшин и аккуратно стал поить больного прямо из горлышка. Вода устремилась внутрь Люка широким потоком. Лоцман поглотил 2/3 изрядной емкости, прежде чем напился. Он закрыл глаза. На лице и теле стали выступать большие капли пота с острым, неприятным запахом.

-- Вашего отца нужно мыть, -- сказал де Брэ. -- нужна горячая вода! Мыльный корень и чистая постель, совершенно новая! Эту необходимо просто выбросить или сжечь -- ею опасно пользоваться. Я пока посижу рядом с больным. Сумеете организовать новую постель и горячую воду?

Женщина закрыла глаза и помотала головой. На глазах у неё заблестели слёзы.

-- У нас закончились деньги, -- выдавила она из себя с рыданиями. -- Доктор Блюменгарт лечил отца в долг...

Отвлекшись на мгновения от поддержания стабильности состояния больного, ментат считал память его дочери и ещё раз, не сдержавшись, грязно выругался: шарлатан нагло обирал лоцмана и его дочь. И обобрал дочиста. Являясь каждый день, требовал "за визит и рекомендации" по 25 ливров. Немалые сбережения лоцмана за год растаяли совершенно. Но окончательно "добил" бюджет семьи явившийся к ним домой священник, пришедший, якобы, поинтересоваться, почему дочь лоцмана, Жаклин, не ходит в храм. Святой отец назначил дочери епитимью "за прогулы" служб, а за проведение "месячника молебнов" за здравие больного забрал последние 100 ливров. Женщина третью неделю питалась фруктами из собственного сада. Денег на покупку хлеба, дров и сменного белья просто не было.

Вздохнув, ментат вынул из кошелька двадцать ливров, вложил монеты дочери лоцмана в ладонь и сказал:

-- Купите нормальную еду, дрова, и сменную постель отцу. Постель -- обязательно! Нужна ещё пара дополнительных простыней. Позже наймите женщин для уборки в доме -- одной вам быстро не справиться, слишком всё запущено, а здесь должно быть чисто и свежо, без запахов болезни. Сделаете? А я пока с вашим отцом посижу. Не волнуйтесь, теперь он не умрёт.

Дочь лоцмана неверяще посмотрела на золотые монеты у себя в ладони, потом взглянула на ментата, смахнула слёзы и сказала:

-- Вы самый странный доктор, которого я видела за последний год: вы даёте деньги, а не забираете их! Но мне кажется, что теперь с отцом всё будет хорошо, и он выздоровеет.

-- Не сомневайтесь, так и будет, -- заверил её ментат.

* * *

Путь в Аржантон занял у Альберта и Анетт больше суток. Дорога был практически пустой, им встретилось несколько местных подвод, что-то возивших между деревнями, лежащими вдоль дороги. Торговых обозов не было.

Разбойники нападали на ментатов ещё дважды, общим числом более чем в три десятка человек. Оба раза это были окрестные крестьяне: закончилась уборка урожая, скудного из-за засухи. Подсчитав запасы, народец прикинул, что до следующего урожая на них с семьёй не дожить. И принял меры: 9/10 отправились на заработки в ближние и дальние сёла и города, оставив собранный урожай на пропитание семье (сколько хватит), а 1/10 -- вышли на дороги, убивать и грабить.

Оба раза Анетт заранее чувствовала изготовившихся бандитов и "прибивала" их параличом. А потом Альберт использовал неподвижные тушки для "набивания руки", не забывая в конце "зачищать" подопытный материал.

К Аржантону ментат уверенно освоил требуемую ментальную технику. Он рискнул даже опробовать её на коллегах из Тайной Стражи, базу которой посетил в Аржантоне, а, возвращаясь в гостиницу, "подчистил" следы своего пребывания у всех, кто его там видел. Всё получилось просто отлично: через пять минут, судя по ментальным потокам, никто не помнил, чтобы де Моо приезжал сюда. Коллеги остались в добром здравии, ничто в их поведении не изменилось.

Лишь дневная служанка "офиса", Маргарита, которой очень нравился де Моо, и с которой он даже однажды, в прошлом, провёл ночь, весь день чувствовала себя нехорошо, ощущая огромную потерю, правда, сама не зная чего. Девушка с трудом доработала до вечера, когда её сменила ночная служанка, Лула, горячая испанка, носившая платья откровенных фасонов с разрезами, в которых иногда мелькали её смуглые, красивые ноги.

Маргарита пришла домой, в свою маленькую комнатку под крышей, упала на кровать и расплакалась. Выплакавшись, она незаметно заснула. Всю ночь ей снился Альберт де Моо. Правда, они не любились. Её любимый просто сидел рядом, нежно гладил её по голове и шептал ласковые слова, которых так никогда и не сказал Маргарите в жизни. А потом ушёл. Девушка поняла, что навсегда.

Поспав несколько часов в гостинице, слившись в одно тело (это давало обоим за короткое время полный отдых и восстановление сил), Альберт и Анетт поехали дальше, к границе провинции Марш.

Вскоре их остановил настоящий "чумной заслон": в балахонах с капюшонами, выглядящими головами ворон с клювами. Внутри "клювов", как знал де Моо, лежали смеси трав, мешающие заразе добраться до человеческих легких. Позже это назвали бы "дезинфицирующей маской".

Никуда "прорываться" ментаты не пробовали. Де Моо показал командиру заслона "вездеход" от Кардинала, держа бумагу в своих руках. Тот прочитал, разглядел внимательно печать, отошел и махнул рукой. Солдаты растащили на дороге деревянные рогатки, открыв проход. Ментаты поблагодарили кивком и поехали дальше, не разгоняясь. Заслоны встретились им ещё четыре раза.

На последнем командир предупредил, что больше заслонов не будет -- до границы с Лимузеном. И если путники увидят заслон раньше -- это ловушка бандитов: те быстро приспособились к карантину, останавливают редких проезжих, грабят и убивают. Поблагодарив за предупрежление, Альберт и Анетт поехали дальше.

Альберт, перед тем как уехать, спросил командира заслона о том, сколько заболело чумой на данный момент, после обнаружения умерших?

-- Ни одного! -- сообщил командир заслона. -- Медикусы говорят, что если не появится новых больных, они через две недели снимут карантин и откроют дорогу.

Зная об опасности бандитских заграждений на дороге, ментаты ночью ехать не рискнули, а остались на ночь в придорожной гостинице, на половине пути из провинции Марш к границе с Лимузеном. Они проспали (и любили друг друга) часов десять, хорошо отдохнув. Съели отличный завтрак утром и двинулись в путь.

Здесь дорога вилась серпантином между каменных стен. Быстро ехать было опасно. Де Моо, в свою очередь, научил Анетт дальнему сканированию, чтобы ментально "заглядывать" за повороты дорожного лабиринта. Оказалось, что Анетт "видит" в три раза дальше Альберта. Теперь она вела постоянный дальний обзор местности, а Альберт был готов немедленно ударить по указанной ею угрозе.

До самой границы с Лиможем никакой необходимости "ударить" так и не случилось.

Глава 20

Де Брэ оказался в "сложной жизненной ситуации": он не мог оставить Люка Бизана одного даже на короткое время (тот бы просто умер), и не мог бросить обоз (хотя тому сейчас ничего не грозило рядом с селом -- жандармы здесь работали хорошо, бандитов не было).

Дело осложнялось тем, что организм Люка Бизана был похож на дырявое ведро: сколько ни лей туда энергии, оно останется пустым, потому что разрушен ряд основных систем организма, обеспечивающих гомеостаз. И теперь приходится выполнять "восход солнца вручную", но сил на это уже как бы маловато. Прикинув перспективы, де Брэ понял, что к утру силы у него кончатся, а Люка Бизан, соответственно, умрёт.

Нужен был внешний источник энергии. Мощный и постоянный приток. В этом смысле, пойти и убить парочку негодяев решением проблемы не было. Выход был в использовании как источника энергии процесса, противоположного убийству. То есть, в селе нужно было найти бордель, как-то к нему "пристроиться", и в этом потоке энергии, "посадив" на него (вместо себя) поддержание "дырявого ведра" тела больного в живом состоянии, получить "свободу рук" и заняться восстановлением систем гомеостаза в организме лоцмана. По прикидкам, на всё про всё понадобится часов шесть.

Возможность обойтись "домашними средствами" ментат не рассматривал: даже если слабосильная дочка Люка Бизана позовёт своего молодого человека (а мужа у неё нет), пригласит пару подружек с их мужчинами, и все они будут всю ночь "вырабатывать энергию" в трёх соседних комнатах дома, скорее всего, этого не хватит. Тем более, что "вырабатывать энергию" так долго вряд ли молодые люди будут способны -- утомятся и заснут в самый критический момент. Нет, кустарщина здесь уже не сработает, тут нужен, практически, промышленный масштаб!

Поэтому, когда дочь Люка Бизана вернулась домой с покупками (продукты и сменная постель отцу), де Брэ тщательно проинструктировал её о том, как найти обоз, а в нём -- приказчика Чжан Цишаня (хорошо говорящего на французском). Для Чжан Цишаня он "записал" в память Жаклин, дочери лоцмана, инструкцию, что необходимо сделать дальше, чтобы ментат мог появиться в лагере обоза хотя бы к утру. Подкрепив инструкцию лёгким ментальным "мотивирующим пинком", де Брэ стал ждать, когда вернётся с требуемым умчавшаяся женщина.

А пока он раздел больного (смрад стоял просто страшный!), обтёр его тело несколько раз водой, выбрасывая каждый раз грязные тряпки в сторону, обернул нагого пациента, попахивающего, но уже не смердящего, в свежекупленную его дочерью простыню, а вторую простыню приготовил, чтобы взять с собой.

Тут в дом вошли дочь лоцмана с Чжан Цишанем. Ментат с приказчиком взяли на руки почти невесомое тело Люка Бизана, вынесли его во двор дома, и загрузили в пустой фургон, на большую кучу свежего сена, которым была набита телега под тентом. Де Брэ забрался в телегу, сев рядом с больным, а Чжан Цишань сел за возчика.

Ментат задал Жаклин, дочери лоцмана, чёткую программу действий: наступающим вечером её с отцом дом должен быть вымыт и вычищен до блеска, чтобы когда ментат вернётся с Люка Бизаном, ничто не напоминало о теперешнем смердящем логове, полном заразы и миазмов разлагающегося заживо тела. К себе, в телегу, ментат попросил женщину принести ведро чистой воды, что та быстро и сделала.

Наконец, фургон с закрытым тентом неторопливо тронулся от дома по сельской улице. Де Брэ попросил Чжан Цишаня просто ехать не спеша, в сторону реки, пока он не скомандует остановиться. Им предстояло объехать прибрежную часть села, найдя требуемый "источник жизни" потихоньку, не привлекая ничьего внимания. Нечаянно пропустить и не найти необходимый поток энергии было сложно: село было большое, рядом с рекой, где кипели работы с массой наёмного, пришлого люда, оторванного от собственных женщин на много месяцев. Соответствующих заведений близ реки не могло не быть.

Искомое нашлось довольно быстро: ментат даже пропустил первую "рабочую точку", посчитав, что вскоре будет вторая, лучше, и не ошибся. Прикинув, что если даже сейчас, когда рабочий день (совпадающий здесь со световым) ещё в разгаре, а всё с потоком энергии хорошо, то и на ближайшие шесть часов, до полуночи, вряд ли ситуация ухудшится. Этого для дела было достаточно.

По команде ментата, их фургон встал не впритирку к "дому любви", а сбоку от него, на небольшом пустыре, где помешать они точно никому не могли. Да и в глаза особо не бросались: стоит поодаль фургон, возница дремлет на сиденье, ждёт хозяина, зарулившего понятно куда. Ничто не вызывает вопросов.

Переключив поддержание жизни в теле Люка Бизана на "внешний поток энергии", ментат занялся кропотливым "разбором завалов" в умирающем организме. Многое нельзя уже было восстановить, пришлось "делать заново", из того, что было. Муторная, тяжелая работа, при которой органы больного, фактически, выращивались заново, заняла много часов. И не то, чтобы утомила ментата, -- того переполняла энергия, и он уже дважды сбрасывал её в виде "волны здоровья" на неприличное заведение, вызывая лишь усиление встречного потока, -- работа именно что вымотала: предельная концентрация внимания, множество мелких деталей, неизбежные ошибки и переделки "как надо". Всё равно, что заполнять ведро с водой напёрстком.

Минула полночь, когда де Брэ всё, наконец, закончил, проверил и отключил "внешнюю подпитку" тела лоцмана. Люка Бизан лежал, обёрнутый в свежую, чистую простыню, а исходную, загаженную, ментат свернул и засунул в угол телеги, откуда простынка ощутимо пованивала. Лоцман был совершенно здоров, только очень истощён. Но это де Брэ собрался исправлять уже во вторую очередь: да, поедание парного сырого мяса тот ещё пищевой квест, но за пару сеансов Люка получит назад мышцы и силы, необходимые для нормального движения и полноценной жизни.

Пока же, оставив лоцмана спать в наведённом лечебном сне, де Брэ разбудил дремлющего на сиденье фургона Чжан Цишаня, сел за вожжи сам, и неторопливо поехал к дому Люка Бизана, "транслируя" лошадкам, запряженным в фургон, картинку поверхности дороги перед ними, чтобы лошади не переломали в потёмках себе ноги. Вскоре показался дом лоцмана. Де Брэ открыл ворота ограды и завёл фургон внутрь. Они опять с приказчиком взяли тело лоцмана, совсем не прибавившее в весе, на руки и занесли его в дом, где их уже ждала боящаяся поверить своим глазам дочь, Жаклин: её отец спал, лицо его было спокойным, он ровно дышал, не хрипел и не задыхался. Да и вообще выглядел на двадцать лет моложе прежнего: гладкая кожа без морщин, нет огромных чёрных мешков под глазами. Настоящее чудо! Пусть Люка пока ещё и скелет, обтянутый кожей. Но он явно не при смерти и больше не собирается умирать!

Уложив Люка Бизана на новую, чистую постель, -- старую, как и велел ментат, просто выбросили, -- де Брэ предупредил Жаклин, что отец проспит до утра, будет слаб, но кормить его можно пока только жидкой едой или крупным виноградом, где мало косточек. Выяснив, что деньги для покупки еды у Жаклин ещё есть, ментат сказал, что вернётся к полудню, проверит состояние Люка.

На уровне ментального внушения де Брэ велел Жаклин гнать всех местных "докторов" и категорически не давать больше денег священнику, который непременно придёт с требованием денег ещё, заявляя, что "молебны исцелили страждущего". Со священником во всём соглашаться, горячо благодарить, но денег не давать. Ни денье. Иначе этот клоп присосётся намертво и придётся его тоже устранять. Ссорить семейство лоцмана с матерью нашей Церковью де Брэ не хотел: в отличие от немецкого проходимца-авантюриста, лжемедикуса "Баварского", местный священник -- элемент системы. Его следует посылать корректно, но так основательно, чтобы он сам не видел смысла возращаться.

Выбросив из фургона в смердящую кучу во дворе, предназначенную для сожжения, грязную простынку, и вернув пустое ведро из-под воды, ментат с Чжан Цишанем неторопливо поехали в лагерь. Предупреждённый Сун Хэ провёл фургон через охранный периметр, лошадок распрягли, обиходили, а де Брэ, наконец, завалился спать, бессовестно свалив охрану на заместителя.

Нужно сказать, что, пусть и в безопасно-"детском" варианте несения охранной службы, Сун Хэ вполне справился -- никакого непорядка де Брэ не заметил, о чём заместителю и сказал, перед тем как пойти спать.

Луна поблекла рядом с сияющей физиономией Сун Хэ.

Следующие двое суток де Брэ "исчез" для обоза: он занимался восстановлением здоровья Люка Бизана, оказавшегося очень рациональным и вменяемым человеком, отлично понимающим, что де Брэ вывел его только что из разверстой могилы, а за это хочет совсем немногого: чтобы лоцман один раз поработал лоцманом, ближайшую пару недель.

От денег де Брэ, за проводку обоза по реке, Люка категорически отказался: как только он стал сам ходить (на второй день лечения), они вместе отправились на реку, к лесосплавщикам, которые, узнав, что лоцман не только выжил, но и готов провести их радубату до Орлеана, а потом -- до Атлантики, выплатили ему аванс в 500 ливров, что снимало денежные вопросы для Люка и его дочери. Да, прежние накопления разворовали врачи, но теперь, живой, здоровый и полный сил, как будто вернулся в молодость, Люка был уверен, что вскоре заработает не меньше потерянного.

Люка осмотрел обоз Ли Яна на стоянке, обмерял все телеги, выяснил число людей и лошадей, оценил вес груза. А потом сказал, что десяти плотов на проводку обоза хватит. Он готов отправиться к лесосплавщикам, чтобы немедленно начать сборку плотов для радубату из готовых секций -- прямо под обоз. Это займёт три дня, после чего можно будет отправляться в плаванье. Низкий уровень воды на Луаре Люка не смущал: он дважды проводил радубату и по более низкой воде. Просто, как и везде, нужно знать и уметь. А с этим у лоцмана было всё в порядке.

Проблемой была полная необученность обозников навыкам управления секциями-плотами радубату. Де Брэ аккуратно выспросил у Люка, нет ли среди его знакомых специалиста, неоднократно успешно сплавлявшегося по Луаре, управляя плотами в связке радубату? Пусть уже и старого, отошедшего от дел. Его опыт поможет подготовить должным образом экипажи десятка плотов, на которых поплывут повозки, лошади, и люди обоза, -- хотя бы рассказами о том, что и как делать.

У Люка такой специалист нашелся и лоцман отвёл к нему де Брэ, а сам немедленно их покинув, чтобы с головой погрузиться в формировку плотов-сегментов для обоза.

Специалистом-сплавщиком оказался старик, с жестким и нетерпимым характером, можно смело сказать: склочный. Де Брэ быстро выяснил, что причиной плохого настроения сплавщика является постоянная боль в левом боку, грызущая старика уже год: там росла опухоль. Поскольку дело было прямо на дому старика, де Брэ уложил его в постель, погрузил в лечебный сон, и снял копию с части памяти сплавщика, связанной с работой. После чего занялся опухолью, оказавшейся доброкачественной, и полностью свёл гадость. Кроме того, ментат выполнил массу подчисток в организме старика: убрал отложения в суставах и позвоночнике, камни в печени и почках, вывел слизь из лёгких, восстановил сердечный клапан и нормальное кровообращение мозга.

Большего, без серьезного омоложения, сделать для старика было нельзя, а лишнего времени сейчас у ментата для непростой настройки скрипта омоложения физически не было. Де Брэ оставил на столе 50 ливров оплаты "за консультацию", разбудил старика, помог ему дойти до туалета и вернулся к обозу.

Остаток дня ментат готовил из скачанной памяти сплавщика две ментопрограммы: "Плотницкое дело на лесосплаве" и "Сплав на плотах радубату", которые ночью закачал всем обозникам, исключая Ли Яна и Чжан Цишаня.

Следующим утром трёхсуточное полубезделье обозников закончилось: позавтракав и обиходив лошадок, оставив в лагере лишь охрану, поваров и двух начальников, всех остальных де Брэ привёл на берег реки, где, под руководством Люка Бизана, сбивали плоты для обоза из готовых бревенчатых "коробок". Прибытие более чем пяти десятков грамотных и умелых (как внезапно выяснилось) плотников и сплавщиков, резко ускорило процесс, -- и к вечеру все десять плотов-сегментов были готовы к сплаву, а затем соединены брёвнами-связками в единый гибкий корабль-радубату.

Оставалось загрузить на плоты обоз и отправляться в путь. Этим решили заняться завтра, с восходом солнца, чтобы к полудню выйти на реку.

* * *

Альберт и Анетт пробирались в Лимож, можно сказать, на цыпочках, нигде не оставив своих следов: как будто и не было на дороге непростого перехода из зоны чумного карантина, через рогатки и заслоны, в провинцию Лимузен.

Особенно трудно было на первом пограничном заслоне, где упёртый медикус категорически (и правильно, между прочим!) настаивал на трёхнедельном карантине парочки сомнительных приезжих из чумной зоны. Вот тут вырваться из ловушки, без использования разученной обоими ментатами техники ментальных подчисток памяти, было бы просто невозможно. Да ментаты и не стали бы вырываться из карантина, отсидели бы там, если бы в поездке заметили хоть один признак настоящей болезни: наоборот, возникла полная уверенность, что никакой чумы здесь просто нет! И, вороятно, никогда не было: за чуму приняли нечто другое.

Так или иначе, но спустя восемь суток после выезда де Моо из своего поместья под Парижем, Альберт и Анетт оказались в Лиможе. Они остановились в гостинице за стенами города, по нечаянному совпадению, той самой, совмещённой с трактиром, где провёл свои "каникулы" де Брэ.

Про де Брэ парочка ничего определённого не знала, а вот ментальный отпечаток шевалье д'Эрмона (Жана Третьена) у виконта был. По следующему, ещё более невероятному совпадению, в гостинице они заселились в номер, который недолго снимали де Брэ и Жан. Поэтому первый же поиск ментального отпечатка шевалье немедленно указал де Моо на соседнюю кровать, где сейчас прилегла Анетт. Согнав с кровати свою вторую половинку и повторив поиск, ментат убедился, что дело здесь не в Анетт, а именно в кровати!

Это была невероятная, огромная удача! Техника поиска вторичных следов ментального отпечатка была личной разработкой самого Альберта де Моо, нечаянно заметившего пять лет назад, что устранение основных ментальных следов, широко практикуемое сотрудниками Тайной Стражи, не затрагивает более тонких слоёв изменений, вносимых пребыванием кого-то в реальность. Пусть эти следы очень трудно отличить от случайных колебаний ментального фона, но, при определенных способах анализа, это вполне можно делать, фактически, "увидев невидимое". Одним из секретов эфективности работы виконта де Моо было как раз то, что спрятать от него следы другого ментата было, практически, невозможно.

Действуя интуитивно, как сомнабула, виконт встал с собственной кровати и выполнил поиск вторичного ментального следа того, кто лежал на ней в то же время, что и шевалье д'Эрмон лежал на соседней, рядом с ним. Почему-то де Моо не удивился результату: рядом с шевалье находился гораздо более сильный ментат с совершенно чётким, уникальным ментальным следом. Таких виконт ещё никогда не видел: вторичный след этого ментата представлял из себя, условно говоря, не пунктир, а чёткую сплошную линию, без разрывов.

-- Какие же у тебя чудовищные силы и возможности, новый Одарённый, -- пробомотал Альберт, ни секунды не сомневаясь в том, кто именно был рядом с отправленным на поиски нового Одарённого шевалье д'Эрмоном.

-- Да уж, это настоящий монстр, рядом с которым все мы -- карлики, -- согласилась Анетт, от которой у Альберта не было (да и не могло теперь быть) никаких секретов. -- Если мы с ним столкнёмся, у нас будет только два способа уцелеть: убить его немедленно, первыми, или немедленно убежать, со всех ног. Сражаться с таким мы не сможем: он просто задавит нас своей силой, даже обоих одновременно. А, пожалуй, и не только нас: монстр справится с десятком таких, как мы.

-- И здесь ты права, -- задумчиво подтвердил Альберт. -- Ни десяток, ни сотня обычных ментатов с таким Одарённым не справятся. Обрати внимание на структуру ментального поля. Давай, для сравнения, поместим рядом отпечатки шевалье и нового Одарённого. Видишь разницу?

-- Конечно, -- сказала Анетт, -- она очевидна: у шевалье ментальный поток состоит из отдельных фрагментов, а у новичка -- это сплошная, плотная ткань.

-- Но и это не всё, -- дополнил Альберт. -- Смотри, как устроена ментальная ткань новичка. Она не просто непрерывная, она состоит из связанных вместе элементов нескольких видов. Про назначение вот этих я могу догадаться: это как бы зеркальца -- давишь на них, а они возвращают тебе твоё же давление. Ты получаешь удар, который, фактически, сам себе нанёс!

-- А вот про другие элементы знаю я сама, -- сообщила Анетт. -- У меня тоже есть такие, в моём ментальном отпечатке. Эти элементы позволяют усваивать часть чужого воздействия. Как бы заряжаться от другого, когда он, скажем, пытается тебя убить.

-- Получается, что у этого Одаренного ментальный поток имеет, минимум, два встроенных свойства: автоматически возвращать нанесенный удар и заряжаться от чужого воздействия, -- подвёл итог Альберт. -- А это значит, что бороться с ним имеющимися у нас средствами...

-- ... невозможно! -- подтвердила вывод любимого Анетт.

-- Отсюда вытекают наши следующие действия, -- сказал Альберт. -- Если мы отправимся сейчас за новым Одарённым, то, вероятно, либо погибнем, либо попадём к нему в плен: сейчас мы не знаем, как его победить. Если мы отправимся по следам шевалье д'Эрмона, то сможем узнать, что случилось с Тайной Стражей в Лиможе, а также получим важные сведения о новом Одаренном, которыми, без сомнения, располагает шевалье, если д'Эрмон, конечно, жив. То есть, в первом случае, задание Кардинала не будет выполнено совсем. Во втором случае, оно будет выполнено наполовину, и появятся знания, возможно, позволяющие выполнить его полностью, чуть позже, когда станет понятно, как справиться с новым Одарённым.

-- Давай искать шевалье д'Эрмона, -- твёрдо сказала Анетт. -- Мне не хочется умереть счастливой, рядом с тобой. Рядом с тобой мне хочется жить счастливой.

-- Мне тоже, -- согласился Альберт, целуя любимую по её рецепту "касания без касания".

Спустя час в комнате прочно отпечатались вторичные следы одного ментата, образованного тесным слиянием двух составных частей. Но анализом состава элементов и структуры нового ментального отпечатка заняться было уже некому -- и Альберт, и Анетт с упоением занимались гораздо более интересным делом: они познавали друг друга и то, совершенно новое собственное состояние, что возникло в результате.

Смешные и глупые люди, обычно, не находят на это времени, сил и возможностей, постоянно откладывая на потом единственное, чем только и стоит заниматься, -- собственное счастье.

Глава 21

По реке Луаре расстояние от села Сен-сюр-ла-Лойр до города Орлеана составляло более 50 лье (более 200 км). Здесь, на равнине, Луара несла свои воды со скоростью менее половины лье в час (вдвое медленнее скорости пешехода). Время навигации ограничивалось примерно 12-ю дневными часами: рано утром и поздно вечером лоцман переставал видеть важные детали воды и рельефа реки, поэтому плыли только "окончательно наступившим" днём, приставая на ночёвки к известным лоцману местам -- обычно, недоступным с берега и труднодоступным с воды. Получалось, что за сутки по реке можно было пройти примерно 6 лье. Ближе к Орлеану скорость течения реки ещё падала. Весь путь по Луаре по времени занимал примерно 9-10 суток.

Движение по Луаре было точно не быстрее, чем движение обоза по суше. Ведь лье (примерно 4.4 км) -- это расстояние, которое человек, или лошадь, идущая шагом, могли бы преодолеть за час, двигаясь пешком. Обоз мог за день, с днёвкой на отдых, пройти и 8 лье, и 10, и даже 12, -- ускоряясь, проходя за час и полтора лье, и два. Конечно, после таких "ускоренных" участков и люди, и лошади нуждались в серьёзном, многочасовом отдыхе.

Возникал вопрос: в чём выгода плавания обоза Ли Яна, по-сравнению с движением по дороге?

Основных выгод было четыре. Отсутствовали промежуточные таможни, на границах провинций, таможня была только в конце движения, когда обоз выходил на берег. И отсутствовали бандиты. Точнее, бандиты-то были, но их количество на реке было куда меньшим, чем на дорогах. А остановки на воде, выбираемые опытным лоцманом, не годились для нападений с воды или суши, как, например, "карманы" подводных мелей, непроходимые даже для лодок, или небольшие, затопляемые почти всё время года островки. И, конечно, затраты сил на плаванье были, безусловно, меньше, чем пеший ход, -- и у людей, и у лошадей. Направлять вёслами движение плота-сегмента в "теле" связки радубату, держась "точно в хвосте" предшествующему сегменту, как ни странно, гораздо легче, чем править повозкой на неровной дороге с неожиданными ямами и камнями.

Наконец (а, возможно, и главное!), деньги для обоза Ли Яна играли большое значение. Пока обоз ехал своим ходом по дороге, он деньги непрерывно тратил. Пока плыл на толстых, многослойных плотах из брёвен, проводя их по реке к океану, обоз деньги зарабатывал. В Орлеане, при сходе с плотов на сушу, хозяева радубату должны были заплатить Ли Яну примерно 2500 ливров. Скромно, поскольку в Орлеане на плоты придётся нанимать и сажать новый "коллектив сплавщиков" -- уже до Атлантического океана. Однако, и сумма в 2500 ливров почти удвоит текущие "активы" Ли Яна, позволяя обозу свободно добраться до столицы, а не застрять от безденежья на дороге, как это могло бы (а честно -- должно было!) произойти при движении по суше.

Получалось, что обоз своё время в пути безопасно разменял на необходимые деньги. Хорошая сделка. Жаль только, что придумана и выполнена она наёмным проводником обоза, а не его хозяином. Но то такое: неужели в будущем мире мало историй, когда люди влезают в дела, требующие крупных расходов, но совершенно не заморачиваются элементарными расчётами: а хватит ли имеющихся у них средств? Причём, это не юные оптимисты-незнайки, а вполне себе зрелые особи "за сорок"!

"Сидящим на зарплате" (регулярных выплатах "из тумбочки", появляющихся как бы "сами собой") часто кажется, что если они займутся собственным делом сами, то ничего не изменится, просто сумма "в тумбочке" заметно увеличится за счёт того, что "жадный работодатель" не будет отгрызать от неё львиную долю. Эти наивные расчёты вдребезги разбиваются о действительность, поскольку сами "зарплатники", обычно, не умеют взять в расчёт все факторы, определяющие конечную прибыль дела. И ужасно удивляются, когда, вместо прибыли, их собственный "бизнес" начинает быстро генерировать всё более нарастающие убытки.

Что говорить о государственном чиновнике Ли Яне, привыкшем, что деньги регулярно появляются "в тумбочке" из госбюджета, и не умеющем правильно считать доходы и расходы дела, как в будущем этого не будет уметь условный "продаван" Вася Тютькин, рассуждающий за пятничным пивом о скотской сущности своего эксплуататора-нанимателя, не менее условного Мерзольфа Захребетникова? Если бы "Вася" в точности знал все ньюансы, детали и обстоятельства дела, ведомого гнусным "Мерзольфом" (ну и ещё, конечно, протрезвел после пива и текилы), он бы много раз подумал, прежде чем хлопать дверью, отправляясь в "личную автономку", и, соответственно, покидая навсегда уютный офис с кондиционером, кофе-машиной, кулерами с водой и щедро одареной природой (включая периодическую снисходительность к "Васе") коллегой по офису, назовём её "Машей" (без фамилии).

* * *

Обоз вышел из сборочного дока уже во второй половине дня: погрузка по сходням с берега, балансировка нагрузки на плоты и крепление телег, расстановка лошадей, -- заняли много времени. Лошадей оказалось более сотни. Причём десяток копытных наотрез отказались заходить по сходням на плоты. Уговаривать таких не стали -- продали быстро, по дешевке, за 500 ливров всех, крутившимся рядом, специально ради такого случая, перекупам-посредникам, а деньги де Брэ вручил Чжан Цишаню. Брать не любящих реку лошадей в плавание было глупо: если они взбесятся на тесной палубе плота, начнут калечить людей и крушить груз, встанет такое слишком дорого. Лучше оставить опасный живой балласт на берегу.

Время неожиданно отняла покупка провианта на 11 дней плавания, с суточным запасом: об этом как-то все позабыли, но приставать к берегу ради закупок еды в пути не предполагалось. Чжан Цишань выглядел смущенным: промашка была вроде бы его, но сам он по рекам с обозами не плавал, опыта не имел, а де Брэ закрутился в своих делах и вовремя не подсказал.

Исправляясь, де Брэ быстро сбил команду возчиков, нанял на берегу четыре телеги, они с Чжан Цишанем съездили на сельский рынок, закупились, вернулись, раздали провизию и корм для лошадей по плотам. Лошадиного корма оказалось по объёму и цене 2/3 общего количества: лошадиный "водный туризм" оказался делом не дешёвым.

В обозе было шесть котлов. А нужно было десять. Пришлось срочно закупать ещё четыре небольших котла с треногами, чтобы установить их на специальные, сделанные из глины плошадки для костров на каждом плоту: пить некипячёную воду из реки во время плаванья де Брэ категорически обозникам запретил! Обошлись добавочные котлы в 250 ливров всего: и металл, и работа по металлу нынче было совсем не дёшевы.

Что же касается цен на еду, то стоили крупы, овощи и фрукты на сельском рынке вдвое дороже деревенских, но заметно дешевле цен рынка у стен города Лиможа. Так что, в итоге, десять заартачившихся лошадей (фактически, трофеев от бандитов, уничтоженных де Брэ) обеспечили обозников и своих копытных коллег едой на время плавания.

Дровами обеспечила сплавная верфь: всяких обрубков, кусков ствола и поленьев высились на берегу груды. Де Брэ помог отобрать подходящие дрова в количестве и сложить их на плотах в поленицы, рядом с очагами, на всё плаванье сразу: дрова на равнине, по пути к Орлеану, стоят дорого, лучше сразу иметь их избыток, чем остаться без топлива.

Наконец, всё было готово к отплытию. Рабочие выбили подпорки, державшие высокую воду в доке, где сбивали связку радубату. Под напором воды изнутри ворота дока распахнулись наружу и, связанные парами разнесённых брёвен на поворотных кругах в полужесткую цепочку, плоты, по высокой воде, вынесло в главное речное русло, как многозвенную деревянную гусеницу. Или ящерицу -- если кому нагляднее такая аналогия.

На первом звене радубату, где был лоцман, Люка Бизан, заворочалось хвостовое весло, зашевелились вёсла-боковики, и головной плот влился в основное течение Луары. Следом за ним, одно за другим, с небольшим запаздыванием повторяя маневры предшествующего звена, потянулась и вся цепочка из десяти плотов-звеньев. Деревянная суставчатая "гусеница" радубату неторопливо "поползла" по водной поверхности к цели, изгибаясь и вписываясь (с помощью экипажа плотов) своим суставчатым телом в оптимальный фарватер прохода по изрядно обмелевшей реке.

Нехитрая технология, мало чем отличающаяся от той, которая нужна была первому человеку, сбившему плот, столкнувшему его в воду и отправившемуся в неведомые дали. Если иметь навыки и знать, что и как делать.

Оказавшиеся на составном речном плоту-корабле -- впервые в жизни! -- обозники внезапно обнаружили, что знают, что делать, а главное, когда и как. Для обозников повторялась чудесная история с внезапно "открывшимися" ("предками данными") умениями ездить верхом и управлять повозкой. Не говоря уже об оружейных приёмах.

-- Нам нет преград ни в море, ни на суше... -- тихо напевал песенку на незнакомом здесь никому языке ментат, находившийся, как было условлено, на последнем, хвостовом плоту радубату, втором по важности, после головного.

Важность хвостового сегмента была в том, что "правильно виляя хвостом" радубату, можно было исправлять (или смягчать) ошибки движения промежуточных звеньев ("тела") составного плота. Ментат, постоянно читая ментальный поток лоцмана, Люка Бизана, игравшего для де Брэ роль "навигационного компьютера" будущего, мог, в свою очередь, маневрами "хвоста" помогать (минимизировать усилия) движению "тела", заранее выполняя требуемые маневры. Поэтому де Брэ стоял у хвостового рулевого весла лично.

Находившиеся вокруг обозники слов песни, напеваемой ментатом, не понимали, но мотив им понравился, они заулыбались, а некоторые стали даже подпевать, смешно коверкая слова. Новая дорога, по реке, на многозвенном, составном плоту-корабле, обещала не особенно хлопотное прибытие почти к цели пути обоза. И тем очень радовала вынужденных путешественников, большинство из которых когда-то пустились в дальнюю и опасную дорогу по глупости, просто не понимая, "на что подписались".

Теперь же, стоя у длинных вёсел, подправляя путь, следом за головным звеном, ведомым лоцманом, помогая реке без помех нести их вперёд движениями лопастей весла, природные дети гор и лёссовых равнин далёкой восточной империи как будто ощутили себя людьми совсем другой судьбы: выросшими на бесконечных пространствах воды, под ветром, луной и солнцем, когда сверху -- бездна, и снизу -- бездна, а между ними тот, кто пришёл из одной бездны, чтобы уйти в другую.

* * *

Перед тем, как отправляться по следам шевалье д'Эрмона, ведущим из Лиможа куда-то на юг, к горам, виконт де Моо решил провести все возможные следственные действия в самом Лиможе, поскольку было неясно, куда уведут их поиски, и получится ли ещё раз легко вернуться в город, по пути в Париж.

Нового Одарённого в Лиможе сейчас не было (он ушёл на север, как выяснилось) и можно не опасаться столкновения с ним во время следствия. А дело есть дело: оно должно быть выполнено полностью и так хорошо, как возможно.

В бумагах, выданных Кардиналом в Париже, и повторно просмотренных де Моо сейчас, в Лиможе, с участием Аннет, в качестве надзирающего за деятельностью Тайной Стражи в городе (а перекрёстно контролирующие друг друга структуры придуманы были за много тысяч лет до товарища Сталина) значился маркиз де Лузиньяк, бывший сотрудник Тайной Стражи в Париже, отошедший по возрасту и состоянию здоровья от оперативной работы и направленный (что являлось обычной практикой) в провинцию Лимузен негласным контролёром деятельности государственных и местных властных структур.

С визита в пригородное имение маркиза, ментат де Моо, поначалу, и думал начать "лиможскую часть" своего расследования истории уничтожения базы Тайной Стражи в городе. Но был остановлен Анетт, предложившей "начать с начала", то есть, с территории монастыря францисканцев, где база была уничтождена. Только негласно, не появляясь там физически, и не представляясь тому же гвардиану монастыря, Ангелусу. А просто прослушать ментальные потоки всех обитателей монастыря извне, из-за монастырского забора.

На возражение Альберта, что для него это слишком далеко для ментальной работы, боевая подруга сообщила, что вот для неё территория монастыря и её обитатели доступны прямо отсюда, из гостиничного номера. Даже ехать никуда не нужно. Обнаружила Анетт этот "подарок" с утра. И связывала резкое расширение своих способностей либо с тем, что они с Альбертом проделывали друг с другом всю ночь, в гостиничном номере, либо с тем, что через лестницу от их номера находится бордель, а она ощущает непрерывно идущий оттуда поток энергии, который её буквально "распирает", невероятно усиливая прежние возможности.

Так или иначе, но возможности были и Анетт, сделав себя "ретранслятором", обеспечила Альберту доступ к ментальным потокам всех обитателей монастыря францисканцев.

Начав с гвардиана монастыря, Ангелуса, ментат последовательно просмотрел память всех монахов, а затем даже монастырских служек. Виконту открылась удивительная картина, совершенно неожиданная, а во многих моментах -- просто чудовищная!

На территории монастыря францисканцев много лет действовала структура, называющая себя Тайной Стражей, но, фактически, являющаяся настоящим вертепом Сатаны! Не было законов, которые бы эти "правоохранители" не нарушили. Часть кадрового состава (палачи, садисты, извращенцы) вызывала ужас и желание немедленно уничтожить эту нечисть. Ментатов в структуре, которая должна была состоять из ментатов на 3/4, было менее 1/4. Но, что самое ужасное, этих ментатов держали в рабстве, "на поводке" отравы, о чём в "настоящей" Тайной Страже давным-давно забыли, а прочитать о подобном можно было лишь в старых архивах двухвековой давности.

Завершающей деталью было то, что руководитель ложной Тайной Стражи, брат Флориан, никогда не проходил обязательного для такой должности обучения в Бастилии, поскольку вообще ментатом не был! Что было абсурдом, нонсенсом, издевательством над главным принципом работы Тайной Стражи -- через ментальные инструменты! А вот в назначении брата Флориана на его должность (сначала временном, а потом и постоянном!) ключевую роль сыграли обстоятельства, постоянный кадровый голод в провинциях и ... куратор Тайной Стражи, маркиз де Лузиньяк! Кстати, вполне благополучно переживший ликвидацию своих подопечных. И приславший в Париж отчёт о случившемся, полный воды и тумана, ибо ничего, кроме "предполагаю", "догадываюсь" и "думаю" в отчете не содержалось -- там не было ни единого факта! Тут либо куратор совершенно профнепригоден, либо он пытается что-то скрывать. Оба варианта были откровенно плохими, но явление полного разложения систем контроля, конечно, таким уж уникальным не было: от него пострадало множество чрезмерно полагавшихся на такую схему деятелей, включая того же вождя народов и лучшего друга всех физкультурников.

Альберт с Анетт выехали в имение маркиза утром, на другой день, вместе, но решили разделиться перед имением: Анетт к маркизу не пойдёт, будет находиться рядом, на непрерывной ментальной связи с виконтом (видеть и слышать глазами и ушами Альберта) -- ментаты интенсивно использовали открытые у себя новые способности. Анетт придёт на помощь Альберту -- в случае необходимости.

Что необходимость в такой помощи может возникнуть, Альберт, практически, не сомневался, обнаружив вопиющие расхождения между заведомо ложными сведениями, поставляемыми маркизом де Лузиньяком в Париж, и реальными деталями работы фальшивой Тайной Стражи в Лиможе, полностью и неопровержимо (правда, невольно) переданными ментатам обитателями монастыря францисканцев. Столь наглая, заведомая ложь в отчётах означала одно: маркиз де Лузиньяк -- предатель. Он подлежит захвату, ментальному допросу под ментальный протокол (когда лгать и молчать не получится) и немедленному уничтожению после изобличения.

Правда, доехать до имения маркиза, чтобы там внести окончательную ясность в дело, ментатам не удалось: их попытались убить гораздо раньше.

Задумавшись, Альберт пропустил момент нападения. Его спасла Анетт, "толкнув" ментально лошадь виконта. Та отшатнулась в сторону и арбалетный болт, свистнув мимо тела де Моо, с мерзким чавканьем погрузился полностью в левую грудь Анетт, которая выронила поводья и соскользнула со своей кобылки в дорожную пыль, глядя в небо широко открытыми, остановившимися глазами.

-- Нееет! -- закричал де Моо, ощущая, как на него стремительно накатывает ледяной холод одиночества, а широкий и прекрасный мир схлопывается в похоронный саван для его любимой.

Ментат обернулся к кустам, откуда был сделан выстрел, и ударил, желая невидимой цели одного -- мучительно сдохнуть! А затем мысленно нашел поместье, лежащее впереди, в целом лье, и ударил ещё раз, не выбирая цели, посылая лишь ненависть и смерть на всё поместье и область рядом с ним, вкладывая в свой удар все силы, до последней капли, так, чтобы убить врагов наверняка, неважно, какой ценой...

Мир в глазах де Моо погас и он, в свою очередь, соскользнул с лошади на дорогу, пытаясь оказаться, последним усилием, рядом с Анетт.

Уже ничего не видя, Альберт, лёжа в дорожной пыли, вытянул руку и всё же ощутил в своей ладони тёплую ладошку Анетт, слегка сжав её пальцы ласковым пожатием своих.

После чего умер.

* * *

Альберт де Моо очнулся поздней ночью. Он открыл глаза. Его ментально звал слабый голос Анетт. Еле слышный, прерывающийся, но живой!

-- Очнись, Альберт, -- шептала Анетт. -- Вытащи из меня болт. Из-за него я не могу запустить своё сердце.

Альберт дёрнулся, пытаясь повернуться к Анетт, но обнаружил что с его левой рукой, которой он в последний момент ухватился за ладошку Анетт, что-то не так: она к чему-то "привязана".

-- Осторожно! -- сказала ментально Анетт. -- У нас сейчас с тобой одно, общее, сердце, -- твоё! Я соединила через наши руки кровеносные системы и теперь твоё сердце поддерживает во мне жизнь, пока я пытаюсь вынуть из своего сердца проклятый болт. У меня почти получилось, но закончились силы. Так я могу окончательно умереть. Попробуй нащупать болт на моей груди -- я его вытолкнула почти весь, остался кончик внутри. Не могу запустить сердце -- болт его снова разрежет. Аккуратно возьми болт и потяни наружу.

Сам себе не веря, -- и что сам жив, и что Анетт жива! -- де Моо осторожно, пальцами правой руки, нащупал тонкую стальную спицу, торчащую из груди Анетт. Сил у ментата тоже было немного, но он выполнил сканирование тканей Анетт вдоль спицы и сделал открытие, которое его ужаснуло.

На конце арбалетного болта были специальные обратные крючья-выросты, чтобы вынуть болт из тела можно было только с кусками тела. Один из крючьев зацепился за артерию Анетт, идущую к сердцу, и готов был её разорвать. Если он выполнить просьбу Анетт и потянет за болт, он её убьёт ещё раз, скорее всего, уже наверняка.

Альберт аккуратно нажал на болт, снимая зацеп с критического кровеносного сосуда. Затем повернул стальную спицу, чтобы она, в худшем случае, оцарапала ткани грудины, не задев ничего более важного. А потом стал осторожно вынимать болт, заставляя ткани тела Анетт как бы "расступаться", пропуская мимо себя хищные крючки-выступы. Наконец, с "чавканьем", конец болта вышел из тела Анетт, прихватив-таки кусочек кожи. Но это было уже не страшно. Альберт ощутил, как в груди Анетт вдруг забилось её сердце: сначала слабо, а потом, постепенно всё более ровно и сильно. В то же мгновение он понял, что его левая рука, "сросшаяся" с рукой Анетт, теперь свободна.

-- Спасибо, мой хороший, -- услышал де Моо голос Анетт в ментале, уже почти нормальный. -- Побудь со мною рядом: скоро я восстановлюсь достаточно, чтобы встать на ноги. Кстати, почему пахнет гарью?

-- Не знаю, -- ответил ментат. -- лёжа на дороге мне не очень видно, что горит. Лишь видится зарево в стороне, где поместье де Лузиньяка. Возможно, я его сжёг.

-- Да уж, выдал ты сегодня знатно, -- сказала Анетт. -- Даже меня, полумёртвую, пробрало: кажется, ты спалил половину мира.

-- Нет, -- усмехнулся Альберт, -- возможно, лишь гнездо этого подонка. Но я позже проверю, когда ты в себя придёшь. Если там что-то уцелело -- дотла дожгу. Древесина всегда "полуживая". Её довольно легко превратить в порох. А он горит хорошо. Стены особняка у маркиза каменные. Но крыша и перекрытия этажей -- деревянные. Так что он жил в бочке с порохом.

Глава 22

В первый день плаванья на ночёвку встали рано: лоцман, Люка Бизан, передал по цепочке, от плота к плоту, что следующая удобная стоянка слишком далеко, а вода в Луаре мелкая и медленная, так что доплыть до темноты не получится.

Лучше встать здесь и сейчас, освоить разведение очагов на палубе, приготовить при свете дня еду и питьё, места для ночлега, установить ночные вахты на каждом плоту. Вычистить, напоить, прогулять слегка по палубе и накормить на ночь лошадей. Поесть и попить самим. Намазаться специальной мазью от комаров, чтобы не проснуться утром без капли крови. И залечь пораньше, постаравшись выспаться! День завтра будет тяжелый: много мелей, сложное русло, да и разбойники здесь встречаются. Так что лучше хорошенько отдохнуть.

Всеми делами, по порядку, и занялись. Благодаря "записанным" навыкам опытного старика-сплавщика, обозники делали на плотах всё как бы привычно, не задавая глупых вопросов и не испытывая особенных проблем.

Лошадей, по очереди, отвязывали от коновязей и слегка прогуливали по настилу плотов, давая размять мышцы, потом поили забортной водой. Лошадиный навоз и потёки убирали весь день, выбрасывая твёрдые отходы деревянными лопатами, а следы -- замывали водой, набирая в кожаные вёдра. Поэтому на плотах попахивало конским навозом, но не смердело.

Повара на толстых глиняных "подстилках" очагов разводили огонь, варили в котлах кашу, а потом, раздав продукт по мискам экипажа, отмывали котлы и заваривали в них чай.

Ночью на реке было сыро, а под утро часто наползали холодные туманы. Поэтому постель была сделали не прямо на холодных брёвнах настила, а на невысоких топчанах, сбитых из грубых жердей и досок. Поверх дерева укладывали набитый сеном мешок-матрас, сверху -- войлочную подстилку спящего, а чтобы укрываться дали кусок грубой парусины, не пропускающей ветер и влагу. Совсем не пятизвёздочный отель, но если устал за день, то спится хорошо. Главное -- намазать лицо и шею, кисти рук, любые открытые участки кожи зеленоватой мазью от роящихся над водой с наступлением сумерек кровососов, привлечённых тушами лошадей. Чтобы комары не слишком истязали лошадей, репеллент добавляли и в воду для вечерного обтирания копытных, а с прорвавшимися к телам одиночками лошади справлялись сами, используя хвосты.

За вечерними хлопотами незаметно наступила ночь, выдавшаяся тихой и звёздной. Притомившись за день, люди и лошади задремали, а затем и крепко заснули.

Дежурили ночью на плотах по очереди, по часу с небольшим каждый. Вахты отмерялись пятью поворотами песочных часов, бывших у лоцмана на головном плоту: услышав, что там сменялась вахта, сменялась вахта на следующем. В тихом воздухе голоса разносились над водой далеко, так что сигнал с головного плота о смене слышали по цепочке плотов без проблем. На головном плоту плыл Сун Хэ, невероятно гордый тем, что именно он инициировал смену ночных вахт. Отсыпаться зам де Брэ должен был днём. Де Брэ тоже контролировал каждую смену дежурных, но на хвостовом плоту, не вмешиваясь в процесс, -- не было причин, всё шло штатным порядком.

Ночь прошла спокойно, никто на плоты не напал. Под утро проснулись повара (они в ночных вахтах не участвовали), разожгли костры, стали кипятить воду на чай: режим питания на плотах остался прежним -- утром и в полдень чай с заешками, основная еда перед сном, вечером, на стоянке.

Когда, напившись чаю, вышли на речной фарватер, Луара стала показывать характер: судоходное русло запетляло по дну, вокруг "полезли" мели, хватало и топляка -- несмотря на запрет "молевого" сплава. "Ящерица" связки плотов радубату стала интенсивно "вилять туловищем", следуя за головным сегментом с лоцманом. Скучать плотогонам не приходилось. Люди собрались, напряглись, но справились.

К полудню, когда "приткнулись" для днёвки к островку на реке, куда не успели доплыть вчера вечером, ситуация разрядилась: фарватер реки не стал проще, люди втянулись в дело.

До полудня де Брэ дважды сильно "вилял хвостом" связки плотов, чтобы парировать ошибки сегментов середины, "чиркнувших" краями по мелям вне фарватеря, но стащенных с мелей инерцией остального тела радубату. Зацепившие мели плоты подняли на поверхность реки широкие мутные разводы, из которых выбрались на чистую воду последующие сегменты. Обошлось. И послужило уроком: после полудня и до вечера такое случилось лишь один раз, да и то плот задел край мели совсем чуть-чуть, глинистые разводы всплыли и пропали из вида.

К вечеру, пройдя менее шести лье, приткнулись к верхушке обширного "кармана" из отмели, простирающейся вокруг на десяток метров. Казалось, что лоцман завёл радубату в ловушку, из которой нет выхода. Но утром, вильнув пару раз за головным плотом, оттолкнувшимся от мели шестами его экипажа, связка сегментов с грузами на них вновь оказалась в фарватере течения и запетляла дальше.

Даже Ли Ян, настроенный скептически к упорному желанию де Брэ нанять именно Люка Бизана как лоцмана, явно осознал, что они движутся по реке только благодаря фантастическому искусству Люка, непостижимым образом угадывающего наперёд путь, по которому протиснется по низкой воде нагруженная цепочка больших плотов.

Так прошло пять дней: монотонная работа, слезящиеся к вечеру от бликов на воде глаза, гудящие от усилий мышцы всего тела. И чуть больше половины пути по реке, оставшегося позади.

Разнообразили дорогу только пейзажи: в начале пути лесистые каменные холмы, потом просто заросшие лесом берега, а в последние сутки -- плоская как стол равнина центральной части страны, от горизонта до горизонта, с обеих сторон реки, покрытая убранными полями, распаханными под озимые клочками и редкими небольшими пустошами, похоже, с рощами вокруг родников.

Ночью на них впервые напали на воде, с лодок.

Де Брэ проснулся, когда до нападавших осталась пара сотен метров. Не мешкая, он ударил "кислотным" скриптом по экипажам лодок и не выпустил живым ни одного из находившихся в них. Лодок было три десятка. В них находились почти 200 человек: люди местного барона де Буа-Готье во главе с самим бароном. По случаю завершения сбора урожая и получения платы с арендаторов, барон устроил речной вариант "дикой охоты". Но сильно ошибся с дичью, оказавшись на этот раз дичью сам.

Разъеденные кислотой днища лодок развалились, дав обильные течи и все судёнышки быстро затонули в ночной темноте, тихо и бесследно опустившись на речное дно. Ментат получил мощнейший "приход" энергии, которому ничуть не обрадовался, немедленно запустив "волну здоровья" на экипаж своего радубату и на крестьян близкой прибрежной деревни, мирно спавших в трёх сотнях метров от ночёвки корабля-плота.

Самому себе де Брэ признался, что после убийства людей, даже получая серьёзные увеличения возможностей, чувствует себя не слишком хорошо: как будто в нём остаётся мутный, кровавый осадок, от него приходится несколько дней избавляться, как от мерзкого привкуса скверной еды, съеденной накануне. Потоки энергии из "домов любви" таких "грязных следов" на душе ментата не оставляли.

Утром плотогоны проснулись как обычно: согрели воду, выпили свежезаваренный чай, обиходили лошадей. Над рекой стоял туман, который быстро рассеялся под лучами взошедшего солнца. Здесь фарватер был ровным и Люка Бизан вывел обоз на реку ещё в тумане. Поэтому обозники не увидели на берегу молчаливую толпу людей во главе с нарядно одетой женщиной на лошади, баронессой де Буа-Готье, которые с недоумением, переходящим в ужас, напрасно всматривались в пустую гладь реки, где не было ни корабля из плотов, ни лодок "охотников", которых казалось, забрал с собою бесследно рассеявшийся речной туман.

Баронесса сползла с лошади, упала коленями на мокрый прибрежный песок, уткнулась лбом в прибрежный мусор, нанесённый рекой, -- и завыла. Стоявшая за нею толпа откликнулась громким плачем: почти у всех здесь в лодках кто-то был -- брат, муж, отец.

Стоявший позади всех священник перекрестился, а потом забормотал на латыни заупокойную молитву. Ни у кого здесь не возникло даже мысли о чуде, ошибке, малейшем шансе на спасение исчезнувших.

Люди в лодках поплыли грабить и убивать. Но нашли свою смерть. За что Господь должен был даровать спасение грабителям и убийцам? Никто на чудо поэтому и не надеялся. Умершие оказались слабее тех, на кого напали. Их должно оплакать. И жить дальше.

-- Господь решил, -- подвёл итог жизни барона и его приспешников священник, после заупокойной молитвы.

* * *

Когда Альберт и окончательно вставшая на ноги Анетт, в разгорающемся свете раннего утра, подошли к кустам, из которых по ним стреляли из арбалета и, вообще-то, убили бы Анетт, не будь она ментатом с общей личностью, они услышали странные звуки, как будто в кустах скулила собака.

Альберт запустил сканирование и удивился: сканирование показало, что там никого нет. Раздвинув кусты ментат обнаружил за ними тело старика, рядом с которым валялся новомодный "немецкий" арбалет с механическим шестерёночным механизмом взвода, а поодаль лежал колчан со стальными болтами, по виду такими же, что ранил Анетт.

Лежащий на земле старик тихо скулил, и это производимые им звуки слышались на дороге.

-- Что, ментальная защита у дедули? -- спросила Анетт. -- Дай-ка я попробую с нею справиться. Только вот скажи: он тебе потом живым нужен? Чтобы живым остался, придётся повозиться. И долго. А чтобы прожил ещё немного, -- достаточное время, чтобы мы его выпотрошили, -- я сумею быстро защиту сломать: уже попадались такие защищённые. Тут одна проблема: сломанная защита сама бывшего носителя быстро убивает. Видимо, чтобы не разболтал то, что прятала защита в его голове.

-- Ломай! -- решительно сказал де Моо. -- Он хотел убить меня. Чуть не убил тебя. Нам этот хмырь нужен лишь на время ментального допроса. А что сам после этого сдохнет -- так ещё проще: не придётся об него руки марать. Я допрос оформлю через ментальный протокол: это устроит Его Высокопреосвященство!

-- Хорошо, -- согласилась Анетт.

Старик на земле замолчал, по телу его прокатилась крупная дрожь и он замер, глядя пустыми глазами в утреннее небо.

-- Начинай ментальный допрос, -- предложила Анетт. -- Около часа у тебя, надеюсь, есть. А потом старичок отправится в давно заслуженный ад: сердце у него изношенное. Даже не верится, что ментат: не похоже, чтобы он сам себя лечил когда-нибудь.

Альберт де Моо, в соответствии с принятой процедурой, приступил к ментальному допросу.

-- Ваше полное истинное имя? -- спросил он у старика.

-- Иоахим Мюнстер, -- ответил тот.

-- Имя, под которым вы живёте сейчас во Французском Королевстве?

-- Маркиз Себастьян де Лузиньяк.

-- Полный возраст?

-- Шестьдесят семь лет.

-- Официальная занимаемая вами должность во Французском Королевстве?

-- Инспектор-куратор Тайной Стражи в городе Лиможе и провинции Лимузен.

-- Кто назначил вас на эту должность и при каких обстоятельствах?

-- Первый министр, Его Высокопреосвященство Кардинал де Ришельё, вскоре после вступления в должность первого министра.

-- Расскажите о содержании вашей деятельности в этой должности, её целях и важнейших задачах?

-- Первый министр поручил мне в привинции Лимузен опробовать новые принципы работы с ментатами. Вступив в должность, первый министр счёл, что существование организации ментатов Тайная Стража, возглавляемой ментатами и на 3/4 состоящей из ментатов, является угрозой единовластию во Французском Королевстве. Мне было поручено отработать взаимодействие с ментатами на строго индивидуальной основе, вне организации Тайная Стража, используя комбинацию методов добровольного сотрудничества и принуждения ядом, известным как "поводок".

-- Какие результаты вы получили за прошедшее время?

-- Мною был привлечён в качестве руководителя-нементата для ментатов монах ордена францисканцев брат Флориан, подходящий по набору личных качеств. Он самостоятельно сформировал штат сотрудников для выполнения операций по поимке и контролю ментатов новыми методами. Были захвачены одиннадцать ментатов. К сожалению, ни один из них не проявил склонности к сотрудничеству на добровольной основе. Поэтому все они были "посажены на поводок". Самым результативным работником из ментатов оказался ментат по имени Жан Третьен. За успехи в работе ему, по моему ходатайству, был Высочайше дарован титул шевалье и присвоена фамилия д'Эрмон. К сожалению, шевалье д'Эрмон недавно пропал без вести при розыске нового Одарённого. Предполагается, что он погиб. Остальные ментаты были либо уничтожены, либо непонятным образом освобождены от "поводка" при нападении неизвестных на базу брата Флориана в монастыре францисканцев в Лиможе. При нападении весь нементатский состав подразделения брата Флориана погиб, включая и его самого. В настоящее время результаты опыта следует признать отрицательными из-за низкой эффективности и конечного уничтожения всего состава нового смешанного подразделения ментатов и нементатов, руководимого нементатом: подразделение брата Флориана, даже будучи заранее извещено шевалье д'Эрмоном о возможном нападении, своевременно обнаружившим нового Одарённого, двигавшегося в Лимож, к базе брата Флориана, не сумело организовать оборону и отбить уничтожающую атаку. Это означает невозможность распространения опыта в городе Лиможе на всю территорию Королевства Франция как деструктивного.

-- Почему вы напали на виконта де Моо, ехавшего к вам в поместье?

-- Виконт де Моо выяснил факт ложности моих официальных отчётов, отправляемых из Лиможа мною, как ментатом, руководству Тайной Стражи. Вернувшись в Париж, виконт передал бы сведения о своей находке, кроме Кардинала де Ришельё, в Тайную Стражу, как этого требует регламент работы сотрудника Тайной Стражи, запрещающий скрывать сведения о нелояльности ментатов от руководства Тайной Стражи. Это бы привело руководство Тайной Стражи к раскрытию готовящейся первым министром де Ришельё ликвидации организации и переформатированию штата её сотрудников, с передачей опасной части ментатов "под поводок". Очевидно, что руководство Тайной Стражи воспротивилось бы таким планам первого министра, с очень вероятным его физическим уничтожением. Чтобы предотвратить опасность для первого министра, я убил виконта де Моо.

-- В какие сроки предполагается ликвидация Тайной Стражи в Париже?

-- Точная дата мне неизвестна, но полагаю, в течение, максимум, двух недель от сегодняшнего дня.

-- Располагаете ли вы собственными агентами в провинции Лимузен?

-- Да, я создал сеть независимых агентов, подчинённых лично мне. Все они нементаты. Общее число агентов - четырнадцать человек. Это чиновники разных рангов, провинциальные и королевские, регулярно осведомляющие меня об истинном состоянии дел в соответствующих структурах, где они служат, а также о ситуации в провинции. К сожалению, не располагаю агентами-боевиками, поскольку они должны быть ментатами. Поэтому силовые действия выполнял лично, как ментат.

-- Ваше текущее ментальное и физическое состояние, его возможности?

-- После выстрела по виконту де Моо, я полностью лишился ментальных возможностей, а также физически не могу ходить. Предполагаю наведенный паралич способности ходить и блокировку ментальных способностей

-- Располагаете ли вы серьёзными денежными средствами и в какой форме?

-- В моём поместье находятся монеты на сумму более 5000 ливров. Для более серьёзных средств существует вклад в венецианском банке, вот жетон этого вклада. Вклад оформлен на имя Иоахима Мюнстера, а слова доступа к нему: Viva libre (*).

Старик снял с груди и протянул де Моо шнурок с медной "ладанкой" известного венецианского банка. Когда виконт взял "банковскую карточку" в руки, старик вдруг захрипел, вытянулся и замер.

-- Маркиз умер, -- констатировала Анетт. -- Можно оживить, если требуются дополнительные сведения. Но рекомендую взять их из памяти, пока мозг сохранился -- так получится и быстрее, и надежнее.

-- Да, в общем-то, я уже всё выяснил, -- вздохнул Альберт, закрывая ментальный протокол допроса маркиза де Лузиньяка. -- Теперь нужно понять, что нам со всем этим делать. Когда ведёшь расследование, главное -- не выйти на самого себя. Меня послал сюда Кардинал для выяснения причин здесь произошедшего. Но выявил я его тайные дела против Тайной Стражи. Не понимаю, чего хотел от меня де Ришелье? Мне необходимо предупредить руководство Тайной Стражи об опасности -- у меня там много друзей, старших товарищей, которые отдали мне не просто свои знания и умения, а часть своей души. Да и просто это мой долг как ментата. Но в Лиможе теперь нет базы Тайной Стражи. И голубиной почты, которой я могу послать в Париж срочную шифрограмму.

-- Вообще-то, такая база в Лиможе есть, пусть и временная, -- возразила Анетт. -- Это воинская часть спецназа Тайной Стражи под командованием маркиза де Фуа. Там наверняка есть голубиная почта. Что же касается цели Кардинала, пославшего тебя сюда, то она понятна: ему нужно независимое расследование причин краха долгого и дорогого опыта в Лимузене, а де Лузиньяку он не полностью доверяет: предавший Тайную Стражу предаст и Кардинала. Де Ришельё считал, что к моменту, когда ты узнаешь о ликвидации Тайной Стражи, она уже произойдёт. Это значит, что у нас мало времени, нужно спешить!

-- Умничка! -- поцеловал Альберт охотно подставившую губы Анетт. -- Так и сделаем: отсюда сразу поедем к де Фуа и отправим письмо. Маркиз ошибался: Тайная Стража не станет устраивать переворот или покушение на первого министра, ментаты просто скроются, исчезнут. Так уже случалось не раз раньше, в истории нашей Стражи. Мы ведь не лезем во власть, у нас совсем другие цели. Но сначала давай всё же доедем до поместья маркиза де Лузиньяка, чтобы убедиться, что там некого и нечего спасать или, наоборот, устранять.

-- Поехали, -- сказала Анетт, с готовностью вскакивая в седло своей лошадки.

(*) Viva libre (на испанском) -- Живи свободно.

Глава 23

В Орлеан радубату с обозом Ли Яна "на спине" "прибежал" на десятые сутки: Луара сильно обмелела в это лето и даже лоцман Люка Бизан с трудом нашёл "тропинку" фарватера, по которой плоты буквально протиснулись, расталкивая боками желтую взвесь идущих впритык отмелей.

Что вообще дошли, помогла "высокая начальная база" экипажа плотов, закачанная обозникам ментатом: ментопрограмма сплавщиков была построена на реальном жизненном опыте старика, плававшего на плотах всю жизнь. А ещё "единая база" играла ту положительную роль, что все плотогоны, освоив её содержание на практике, стали действовать "как один человек": никто ни с кем ничего не согласовывал, но действовали все слаженно и вместе, поскольку "всё было и так очевидно".

Суставчатым телом бегущего по воде радубату стало управлять подобие "общей личности". Это заметил и поразился такому даже лоцман, Люка Бизан, несколько раз ловивший ситуации, когда он только подумал об отдаче команды, а экипажи плотов уже начали её исполнять. Понятно, что это были "фокусы" де Брэ, который в критических ситуациях, возникавших в этом непростом водном походе регулярно, наладил слабенькую ментальную связь между экипажами плотов и лоцманом. Нет, мысли Люка Бизана обозники не слышали -- ментат ретранслировал экипажам плотов команды лоцмана, когда лоцман лишь собирался их отдать. Причём, не всем одновременно, а с правильным запаздыванием, зависящим от скорости движения плотов: чтобы действие выполнялось в нужный момент времени.

Опыт создания и поддержания сложной работы элементов "общей личности" в течение долгого времени был для де Брэ новым и очень интересным. Ментат прекрасно понимал потенциал применения подобного инструмента в любых ситуациях, что называется, и в труде, и в бою. Люди вокруг не становились прямо управляемыми ментатом безмозглыми юнитами, что сразу бы жестко ограничивало число участников коллективного действия личными (всегда конечными!) возможностями ментата. Люди попадали в некое "общее целевое поле", где, оставаясь сами собой, действовали едино и согласованно ради заданной цели. Создание такого "общего поля" требовало от де Брэ совсем небольших усилий. А вот попасть в него могло сколько угодно человек, поскольку они из общего поля ничего не "тянули", а, наоборот, каждый становился как бы маленьким ретранслятором общего ментального единства.

Замечательная штука, известная прежде ментату лишь в теории. И теперь, когда "припёрло", отлично работавшая на практике. С понятным ограничением: у всех участников должна быть предварительно закачана та самая "общая база" общего дела. Иначе ментальное единство немедленно развалится под потоком взаимных воплей: "Это неправильно!" и "Я знаю, как лучше!". А радубату (или космический крейсер), тем временем, вмажется в отмель (или метеоритный поток).

Радубату под управлением Люка Бизана причалил к берегу на специальной пристани сплавщиков, обширной, но ныне пустой: из-за сильного обмеления Луары плоты стали большой редкостью. Говорили, что цены на древесину на берегу Атлантики взлетели в три раза. Обоз Ли Яна выгрузился на берег по наброшенным деревянным сходням: свели лошадей, вручную столкнули повозки, собрали с палуб свои вещи. По совету де Брэ, набрали в телеги увесистые связки дров из поленниц на плотах: от Орлена до Парижа товара очень недешевого.

Вызванный лоцманом, пришел на причал представитель лесоторговцев: пересчитал плоты, пробежался по их палубам, проверив целостность связок брёвен, поговорил с Люка Бизаном и неожиданно выдал Чжан Цишаню 3000 ливров оплаты. На вопрос приказчика, за что ещё 500 ливров, лесоторговец прямо ответил:

-- Премия за сверхсложный маршрут: вы единственный радубату, который дошёл за месяц. Остальные застряли на реке. Ждут осеннего паводка или дождей. А вы пришли вовремя.

Де Брэ тепло попрощался с Люка Бизаном. Лоцман долго тряс руку ментату и благодарил: и за то, что всё ещё жив, и за то, что опять занимается на реке любимым делом. Люка наговорил комплиментов обозникам, назвав их лучшей командой сплавщиков, с которой он встречался в жизни. Де Брэ обещал похвалу передать по адресу.

Наверное, лоцман сказал бы ещё много хорошего, но тут сверху потянулись люди и отвлекли его: подходила нанятая представителем лесопромышленников в Орлеане смена сплавщиков, которая должна была довести плоты покинутого обозом радубату до океана.

Наконец, к уже готовому выходить на дорогу обозу, в голове которого привычно занял своё место де Брэ на Премьере, искренне удивлённом необходимостью опять возить ментата на своей спине, неторопливо спустился таможенный чиновник.

Де Брэ ожидал, что с ним будет общаться Чжан Цишань, но, неожиданно, с царственной позиции спустился на землю сам Ли Ян. Он подошёл к чиновнику, достал из тубуса и показал тому какую-то бумагу. Таможенник недоверчиво прочёл текст дважды, затем прошёл мимо возков, посчитал тюки с грузами и людей, явно сверяя увиденное с написанным, и ... с лёгким поклоном, вернул бумагу Ли Шаню, пожав плечами и сделав недвусмысленный жест, типа:

-- Ехай-ехай, раз ты такой "прикрытый", а "крыша" у тебя -- "железная".

Де Брэ тронул каблуками сапог бока Премьера и обоз стал подниматься по пологому склону к дороге, ведущей в столичный округ Иль-де-Франс, где и находилась цель их пути -- город Париж.

Ли Ян дождался подхода своего возка, молодецки запрыгнул внутрь на ходу, в открытые двери. Ментат, уже поднявшись от пристани наверх, на дорогу, наблюдал картину сверху, пребывая в лёгком недоумении насчёт поведения начальства, ранее не замеченного в подобном молодечестве из-за нездоровья и лишнего веса. Коснувшись ментального поля Ли Яна, де Брэ понял, что виноват во всём он сам: "оздоровительная волна", вылитая на обозников потоком после отражения лодочной атаки барона Буа-Готье на реке, сыграла роль "критической массы" для организма Ли Яна, -- он заметно сбросил вес, поздоровел и помолодел. Прямым следствием явился изменившийся ментальный поток хозяина обоза: теперь живой, подвижный, сильный, вместо "серого" и "стылого" ранее.

-- Может, успеет ещё и поумнеть? -- мысленно понадеялся де Брэ, продолжая движение по дороге.

Возки, фургоны и телеги неторопливо поднимались снизу, от причала, и вскоре знакомая "гусеница" обоза с конным боковым охранением рядом с повозками неторопливо попылила на северо-восток -- к сегодняшней цели своего пути: ночёвке близ границы столичного округа Иль-де-Франс.

Завтра должны были пересечь границу провинции Орлеане с округом Иль-де-Франс, дойдя до города Немур.

Послезавтра -- минуя город Фонтенбло, оказаться в дне пути от Парижа.

К вечеру четвёртых суток обоз должен был прийти в столицу.

Если всё будет штатно, разумеется.

Идти ещё и идти, мало не покажется. Радовало одно: разбойников (кроме таможенников на границе столичного округа Иль-де-Франс) здесь уже давно перебили жандармы и охотники за головами.

* * *

Ничего заслуживающего внимания в поместье маркиза де Лузиньяка Альберт и Анетт не нашли: дом выгорел полностью, от жара рассыпались стены, над дымящимся кратером подвала здания торчал его оплывший огарок. Сад вокруг сгорел весь, дотла, засыпав участок толстым слоем серого пепла. Зрелище было апокалиптическим: если и были в доме или рядом с ним какие-то люди, то ничего, кроме праха под слоем пепла, теперь от них не осталось.

Осознав это, ментаты отправились в Лимож так быстро, как могли, выжимая из лошадей их максимальную скорость. Поэтому, ещё до полудня, они въезжали на территорию временной базы Тайной Стражи, где размещалась специальная войсковая часть под командованием маркиза де Фуа.

Бумага-"вездеход", подписанная Кардиналом, оказала и здесь волшебное действие: их обеспечили парой почтовых голубей. Де Моо лично написал крошечную записку специальными знаками дважды, закрепил обе копии в капсулах на лапках и запустил голубей в сторону Парижа. Ничего большего сделать теперь он всё равно не мог.

Тщательно стерев из памяти обитателей базы все следы своего здесь пребывания, Альберт и Анетт доехали в городе до отделения венецианского банка, где Альберт, выдав все необходимые реквизиты медной "банковской карты" умершего маркиза де Лузинька, разделил обнаруженные на счете 56 000 ливров на две части, по 27 500 ливров, оформив две "карточки", -- на себя и на Анетт, -- а тысячу ливров взял золотыми монетами, на дорогу.

Места во Франции им с Анетт теперь не было. Как и остальные ментаты, они должны были скрыться, лучше всего, за пределами страны. Идей, куда прямо сейчас ехать, у Альберта не было. Идею предложила Анетт.

Когда, вернувшись в свой номер, в гостиницу, они отмылись после ужасающих "приключений" вчерашнего вечера и ночи, поели в хорошем трактире на первом этаже и вновь поднялись наверх, в номер, Анетт сказала:

-- Осталось незавершенное дело: мы не нашли Жана Третьена. Люди Кардинала считают, что он погиб. Но мы знаем, что это не так. Из этого номера есть ещё сохранившийся след. Мы можем отправиться по нему и тогда, я думаю, узнаем у Жана Третьена и о втором, не найденном нами человеке: новом Одаренном, ушедшем сейчас на север, куда нам идти ни в коем случае нельзя.

-- Тоже об этом подумал, -- согласился Альберт. -- Найдя скрывающегося Жана Третьена мы узнаем его способ остаться на свободе неузнанным. Возможно, он подойдёт и нам.

-- Возможно, -- в свою очередь согласилась Анетт. -- Но даже если способ Жана нам не подойдёт, его следы ведут на юг, подальше отсюда. А на юге у нас три большие страны, где нас не достанет Кардинал: Испания, Италия и Швейцария.

-- Насчёт Италии я бы не был уверен, -- усомнился Альберт. -- Папская власть плохо относится к ментатам. Нас могут разоблачить, захватить и выдать во Францию. Точнее, продать или обменять. Примерно то же справедливо для Испании. В Швейцарии всё чуть лучше, хотя совсем не идеально: там есть охота на ведьм, но кантоны Конфедерации частично населены протестантами из нашей страны. Вот ты, например, являешься ли ревностной католичкой?

-- Сам знаешь, что нет! -- фыркнула Анетт. -- Я не сомневаюсь, что есть Творец. Но сильно сомневаюсь, что Творцу служат попы: они, я уверена, служат лишь самим себе. Да и не нужны Творцу их песнопения на латыни, -- создатель мира вовсе не слабоумный, тщеславный идиот, чтобы услаждаться хвалебными одами священников, или снисходить к их молитвам, за которые они берут деньги с прихожан. Думаю, Творец каким-то образом слышит и знает нужды обычных людей. Иногда снисходит к их просьбам -- если они искренни и не вредят другим. Но как это происходит в точности -- я не знаю.

-- Вот видишь, ты рассуждаешь как протестантка-еретичка, -- усмехнулся Альберт. -- Нет, я тебя совсем не осуждаю! Уж кому-кому, а мне, после стольких лет работы следователем, не нужно рассказывать об особой святости священников: они творят все те же самые скверные дела, что и их прихожане. И с Сатаной якшаются накоротке, на договорной основе, едва ли не чаще прочих. Я говорю сейчас лишь о том, что ты, Анетт, со своей системой взглядов, совершенно не будешь выделяться во многих кантонах Швейцарской Конфедерации на фоне местных жителей. Если ты сменишь одежду на тамошнюю, выделить тебя будет невозможно не только по внешним, но и по внутренним признакам. Кроме ментального дара, естестественно. Совсем не так в Италии или Испании: на фоне католиков твоё отсутствие на мессах или исповеди быстро приведёт к тебе инквизицию. В Швейцарии же, в крупном городе, в той смеси людей и вер-неверий, что сейчас там есть, соседи-католики будут думать, что ты ходишь в молельный дом протестантов, а соседи-протестанты -- что в католический храм. Ты же можешь никуда не ходить и это не приведёт к тебе никакую самозваную сволочь, которая схватит тебя по своему произволу, будет зверски пытать и убьёт от лица, якобы, Господа, хотя такие действия -- чистый сатанизм, а все инквизиции -- безусловные слуги дьвола, не имея к Творцу никакого отношения.

-- Значит уедем в Швейцарию, -- сказала Анетт. -- Если не будет способа остаться неузнанными здесь, на родине. Но прямо сейчас, давай поспим, отдохнём как следует. Я ужасно устала за эти сутки: и умирать, и выживать. А завтра, рано утром, поедем по следам Жана Третьена. И начнём получать не догадки, а ответы на вопросы.

Они легли в одну неширокую постель, обнялись и почти сразу заснули. Им было очень хорошо рядом. Анетт чувствовала себя в безопасности (впервые в жизни), а её возлюбленный (тоже впервые в жизни) ощущал, что в его монотонном бытие появился настоящий смысл, а не чужие хотелки в формате приказов, или вынужденные бесконечные (тоже чужие) дела.

Засыпающий Альберт вдруг подумал, что есть оправданная форма эгоизма: заботясь об Анетт, он, фактически заботится о себе, потому что его любимая -- это лучшая часть его самого. Но является ли любовь производной формой эгоизма, ментат додумать не успел: он заснул лёгким сном без сновидений, дающим не изматывающие ночные "приключения во сне", которых хватает и днём, а необходимый отдых и силы.

* * *

В это время в Париже, в кабинет Кардинала де Ришельё, постучавшись, внезапно, без вызова вошёл его секретарь, плотно прикрыл за собой дверь и почему-то прошептал:

-- Ваше Высокопреосвященство! Там этот! Требует разговора с вами!

Больше всего на свете Кардинал де Ришельё не любил дурацких ситуаций и невнятиц с недомолвками. Поэтому он сказал сердито:

-- Прекратите шептать! Говорите ясно! Кто пришёл?

-- Глава Тайной Стражи, граф де Мирэ, -- сказал секретарь всё ещё тихо, но уже более внятно. -- Требует разговора с вами! Я отказал, но он настаивает!

Кардинал посыпал песком бумагу, которую писал, стряхнул с неё песок и, положив в красную папку со срочными документами, закрыл папку, а потом сказал голосом, в котором чувствовалось подавленное раздражение:

-- Хорошо, пусть войдёт! Но вслед за ним вызовите сразу графа де Рошфора с гвардейцами! Скажите: по особому случаю. Граф поймёт.

Секретарь молча поклонился и вышел в приемную, а вместо него в кабинет вошел мужчина, возрастом за сорок, одетый хорошо, но без пышности, с внешностью обычного француза из провинции. Посетитель вежливо поклонился и сказал:

-- Добрый день, Ваше Высокопреосвященство! Хотя я не думаю, что день сегодня добрый!

-- Добрый день, граф, -- ответил с усмешкой де Ришельё. -- Что привело вас в мой кабинет столь срочно и без вызова?

-- Как нам стало достоверно известно, на сегодняшнюю ночь намечены аресты членов Тайной Стражи с ментальными способностями, -- сказал де Мирэ. -- Речь идёт о людях, верой и правдой служивших Франции всю свою жизнь. Чем же вызвано решение арестовать их, чтобы затем отравить ядом, известным как "поводок"?

-- Государственной необходимостью, -- сухо сказал Кардинал, и не подумав отрицать уже известное посетителю. -- В государстве не может быть организации, которая способна в любой момент сместить действующую законную власть, прежде всего, Государя!

-- Но мы никогда не покушались на Государя! -- искренне удивился де Мирэ. -- Ручаюсь, что такого никогда не произойдёт и в будущем! Как вам известно, у нашей организации совсем другие цели и задачи! Мы не стремимся к власти сами! Мы служим существующей власти в нашей стране!

-- Мне мало вашего ручательства, граф, -- раздраженно дернул щекой де Ришелье. -- Мне нужны твёрдые гарантии. И "поводок" даёт такие гарантии во всех случаях, вызывающих малейшие сомнения.

-- Хорошо, -- сказал де Мирэ. -- Раз власти Королевства беспокоит наше присутствие в нём, должен официально сообщить, что Тайная Стража прекращает свою деятельсть во Франции, а все члены организации и их семьи немедленно покидают Королевство.

-- Это измена! -- вскочил на ноги Кардинал.

-- Какая измена и кому? -- спокойно поинтересовался де Мирэ, глядя на Кардинала с сожалением и брезгливым недоумением. -- Мы всего-лишь не станем вашими личными рабами, де Ришельё, вынужденно, под страхом смерти близких служащими вашим идиотским затеям. Мы не просто покидаем страну, но уезжаем очень далеко, туда, где не будем служить никакой из окружающих Францию стран. Так что оставьте рассказы про измену, они смешны, как и ваши попытки задушить в нашей стране любое живое движение мысли. Вы совершаете не просто глупость, а глупость преступную. Всё равно, что зарядить орудие, забить ему ствол деревом, а потом выстрелить. И орудие разорвёт, и страна от вашего искусственного абсолютизма, срисованного с испанских дегенератов-вырожденцев, погибнет. Но дело это теперь не наше -- нас здесь больше нет. Прощайте!

Граф де Мирэ спокойно повернулся спиной к сине-багровому де Ришельё, лицо которого стало такого же цвета, как кардинальская мантия, и неторопливо вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. Поэтому Кардинал не слышал звука падения трёх десятков тел в приёмной.

Переждав обычный приступ, когда сильные чувства парализовали его на время, де Ришельё медленно добрёл до двери кабинета и открыл её на себя. На полу приемной, вповалку, лежала отборная часть его гвардейцев, во главе с их командиром, графом де Рошфором. Гвардейцы дышали, но были в беспамятстве. Компанию сомлевшим силовикам составлял и секретарь Кардинала, лежавший лицом вниз на своем столе, на разложенных бумагах.

-- Что же теперь будет? -- бессильно прошептал Кардинал. -- С ментатами уйдёт слишком многое. Недопустимо многое!

Первый министр добрёл почти до выхода из дворца, когда ему встретился дееспособный человек на ногах. Причём, это оказался именно тот, кто сейчас был нужнее всего де Ришельё: начальник связи, заведовавший голубиной почтой.

Взмахом руки прервав пытавшегося что-то сказать чиновника, Кардинал распорядился, стараясь, чтобы его слабый голос прозвучал твёрдо:

-- Немедленно направить приказ на все границы, прежде всего, в океанские порты: запретить покидать территорию страны сотрудникам Тайной Стражи! Корабли и прочие средства передвижения с таковыми -- арестовывать! Это главное! Остальное -- потом!

Начальник связи быстро закивал, давая понять, что всё понял, развернулся -- и бросился выполнять приказ.

А де Ришелье дошел до ближайшей стены, оперся на неё и бессильно сполз на пол, сидя, привалившись щекой к камню облицовки, прохлада которой сейчас помогала: в последнее время приступы слабости стали повторяться у Кардинала всё чаще, завершаясь регулярной потерей сознания. И сделать с этим ничего теперь нельзя: от него только что ушли все настоящие врачи. В стране остались лишь никчемные шарлатаны. (*)

Король Людовик XIII, как и Кардинал, очень нездоров. Хуже того, Король может умереть в любую минуту!

Пожалуй, кроме хода с молодым де Брэ, ничего больше не остаётся. Деньги на дорогу были посланы старшему де Брэ ещё весной. Уже август, но младшего де Брэ в Париже пока нет. Если юный де Брэ всё же появится, это даст время на плавный переход власти, хотя бы несколько лет. Кардинал успеет подготовить преемника, у него есть на примете способный итальянец, Мазарини. Опять насмешка истории, её повтор: итальянец Мазарини при регентше-королеве Анне Австрийской, природной иностранке, как это было до начала правления нынешнего Короля, Людовика XIII, с его матерью, Марией Медичи и её любовником, Кончино Кончини.

Если Его Величество сейчас умрёт, а де Брэ не приедет, или окажется не способен сделать требуемое, повторится дурная история детства и юности нынешнего Короля: ребёнок Людовик XIV, формально, наследник-дофин, слишком мал, поэтому в слабой стране, раздираемой и разворовываемой изнутри и снаружи, будет править его мать, королева Анна, как регентша. Рядом с нею, у трона, конечно же, соберётся шайка настоящих воров и разбойников. А это крах всех надежд и планов увидеть ещё при жизни сильную, единую страну.

Или хотя бы серьёзную надежду на неё.

(*) Одни и те же слова имеют совершенно различное наполнение содержанием в различные исторические эпохи. Например, за словом "врач" в тогдашней Франции скрывались не просто "чистые теоретики методов лечения", никогда не державшие в руках тот же скальпель. Жестокие до безумия изуверы в реальной истории страшно изуродовали короля Людовика XIV: вырвали ему зубы "для избавления от угрозы здоровью от живущих на зубах невидимых червячков", сломали при этом челюсть и прожгли дыру в полости рта, в нёбе. Описанные выше ранения брата Анетт, Филиппа, не дававшие тому нормально есть, фактически, были причинены "врачами" королю Людовику XIV, давая сходные картины поглощения еды и питья на королевских обедах -- см., например, здесь: https://ihospital.ru/media/svish_ljudovika_chetyrnadcatogo_sozdal_evropejskuju_hirurgiju_i_gimn_britanii_/75/

Глава 24

Четыре дня похода до "стен Парижа", -- сначала от Орлеана до границы столичного округа Иль-де-Франс, а затем по дорогам самого столичного округа, -- прошли скучно и рутинно. Де Брэ наслаждался этой налаженной, хорошо организованной (им лично!), можно сказать, выстраданной скукой: всё делается вовремя, правильно и точно, как должно.

Происшествий не случилось, отчасти, и поэтому. Ну и потому, что подвоз товаров в столицу был давно серьёзным и налаженным промыслом: вдоль дорог были оборудованные охраняемые стоянки для обозов, где можно было, за умеренную плату, провести ночь или днёвку, выспаться под крышей, поесть в трактире, пообщаться с противоположным полом. Вот от последнего, как де Брэ ни отговаривал, ни увещевал, но удержать всех не удалось. Соответственно, пришлось лечить шестерых, подцепивших себе "приключение".

Де Брэ проделал это максимально зверским образом: все, нарушившие его запрет на "близкие контакты третьего вида" имели на следующий день показательно-жалкий вид. Нет, от спирохеты их ментат избавил сразу. Да и заболеть они не могли -- у обозников всё же был личный иммунитет, -- хотя радости быть имунным носителем болезни тоже нет никакой. Но вот чистку организма от продуктов распада ментат провёл "залётчикам" через кожу, которая от такого "счастья" покраснела, вздулась жуткими волдырями и стала распространять омерзительный запах. Этого оказалось достаточно, чтобы число следующих "приключенцев" упало до нуля. И хотя через сутки к "залётчикам" вернулся обычный вид, все и думать забыли о подобном "счастье".

Перед столицей движение на дорогах стало оживлённым: и попутное, и встречное. Но опасений это ни у проходивших мимо, ни у обозников, не вызывало. Вызывало любопытство: встречные таращились на непривычные лица обозников и их одежду. Обозники, в свою очередь, поражались причудливым нарядам кавалеров и дам, их лошадям и экипажам, оружию и манерам. В целом, обе стороны, -- и китайцы, и французы, -- вызвали друг у друга большой интерес. Особенно настойчиво интересующихся, де Брэ жёстко "отшивал", используя ментальные приёмы. Пока помогало: лезть с попытками затеять дуэль к обозникам быстро переставали, а зверский вид де Брэ и хищная пластика его фигуры определённо обещали для любого противника единственный исход "позвенеть шпагами" -- могилу.

К вечеру четвёртых суток впереди показались предместья столицы.

Ещё через час жандармы остановили обоз и направили его на стоянку: в город въезжать массой телег было можно только местным и только в определённые часы -- для снабжения городских рынков товарами. "Транзитные" и "дальние" обозы располагались вне пределов города. Здесь же находились оптовые рынки, где можно было сразу сбыть или купить большие партии самых разнообразных товаров буквально "с колёс". Так что часто обозникам даже не было нужды заходить в столицу: дела можно было завершить под её стенами.

Из возка выбрался Ли Ян. Он подошел к де Брэ, стоявшему рядом с Секундом, разминая ноги.

-- Проводник Жиль де Брэ, -- официально обратился хозяин обоза к ментату. -- Благодарю вас за блестяще проведённую работу! Позвольте вручать вам оговоренное жалованье и премию в сто ливров -- лично от меня!

Де Брэ ответно поклонился, поблагодарил Ли Яна, забрал мешочек с монетами, после чего хозяин обоза быстро ушел в свой возок. Через полчаса, одетый в новый, диковинный костюм, в сопровождении пятёрки охранников, во главе с сияющим Сун Хэ, глава миссии уехал к городским воротам.

Ментат понял, что и эта проводка обоза, как ни удивительно, завершилась благополучно: никто не погиб в пути, не был изувечен, сохранился груз, а лошадок даже прибыло -- за счёт трофеев.

Заглянув в кошелёк, выданный Ли Яном, де Брэ понял, что денег здесь где-то 350 ливров. Плюс более 100 ливров у него было в личном кошельке. А ещё в кармашке камзола лежали "медные карточки" на счета с деньгами неудачливых бандитов. Идти во дворец с грудой денег при себе ментату совершенно не хотелось: непонятно, чем завершится этот визит. Разом потерять заработанное потом (своим) и кровью (чужой) было бы глупостью.

Поэтому, распрощавшись с Чжан Цишанем, крепко пожавшим ему руку, и помахав рукой в ответ прощающимся с ним обозникам, де Брэ неторопливо повёл неизменную четвёрку своих коняшек к гостинице, со всё той же, что и в Лиможе, стандартной архитектурой: двухэтажное деревянное здание с пристроенной сбоку конюшней.

На конюшне де Брэ "сдал" конюху на постой своих лошадей, неприятно удивившись тому, что в сутки их полное содержание обошлось в три золотых ливра. Съем одноместного номера с бочкой для мытья обошелся в пять ливров в сутки. Поужинав в трактире (ещё минус два ливра!) де Брэ осознал, что жить на оптовом рынке дороговато и по карману лишь богатым купцам.

Но раз уж деньги были заплачены, ментат решил использовать это место, для того, чтобы узнать у постояльцев интересующие его сведения о более бюджетном варианте постоя ("на подольше") и местонахождении венецианского банка, в котором у него были дела. Ну и выспаться было тоже необходимо: всё же спать ночами, просыпаясь каждый час для проверки и смены охраны, то ещё "удовольствие".

Реализовав намеченную программу действий, де Брэ засыпал, уже зная, куда он завтра с утра переселится вместе с лошадьми, снизив суточные затраты на проживание до одного ливра, как попадёт оттуда в банк, как из банка доедет до королевского дворца, чтобы вручить письмо отца де Тревилю. Поскольку ясность была достигнута полная, спал ментат с лёгким сердцем и проснулся в середине ночи от ощущения переполнения. Но не мочевого пузыря.

-- Бордель по соседству! -- догадался де Брэ, "разгружаясь" вокруг безадресной "волной здоровья".

"Давление" упало. Но и спать больше не хотелось. Определив, что до рассвета ещё часа полтора, а внешний ментальный поток после "разгрузки" только вырос, де Брэ "занырнул" в библиотеку ментопрограмм и стал смотреть там раздел, который его всегда интересовал, но до которого никогда не доходили руки, ибо были дела более срочные и важные, да и освоение тамошних "глыб" требовало аномальных затрат энергии (как ни странно): "Психотехника и тактика интриги".

С первыми лучами утра де Брэ "вынырнул" из восхитительного учебного курса, который пусть и не освоил полностью за столь короткое время, но стал ориентироваться в материале и получил возможность быстро подобрать (под ситуацию) подходящие скрипты. Подавляющее большинство этих скриптов было обращено не на других, а на самого ментата, оказавшегося в ситуации, когда ломиться напролом, убивая врагов направо и налево, -- нельзя, а следует вести себя более тонко: использовать действия противника, обращая их результат против него самого.

Де Брэ рассудил, что раз на горизонте замаячил королевский дворец с его обитателями, то изучение повседневной жизни пауков в банке совсем не помешает. Потому что нельзя взять, и просто пришибить того же Кардинала де Ришельё, решившего вдруг вытворить непотребное с бедным Жилем де Брэ. Тем более, нельзя так поступить с Его Королевским Величеством Людовиком XIII. Одновременно, нельзя позволять творить с собою непотребное даже этим выдающимся деятелям окружающей действительности. А способом направить чужие усилия к нужному де Брэ результату и обучает "Психотехника и тактика интриги".

Омовение в бочке с холодной водой вполне устроило ментата: после купаний и обтираний в родниковой воде с температурой в +3+5 градусов водица с комнатной температурой +22 градуса была более чем приемлема. Завтрак в трактире, "сдача" гостиничного номера (без этого не возвращали с конюшни лошадей), получение лошадок, сытых и довольных (де Брэ проверил это сканированием), поездка на расстояние в два лье и устройство в "Пансионат": гостиницу чуть дальше от города, но с фиксированной суточной ценой за все, про всё в один ливр в сутки, причём, за вторую пару лошадей де Брэ доплатил лишь два су, -- заняли три часа. Ещё час с лишним де Брэ добирался от "Пансионата" на Премьере до ближайшего отделения венецианского банка в Париже.

Утренний Париж смердел так, что организм ментата автоматически перешёл на альтернативное дыхание. Де Брэ ехал, стараясь не присматриваться, куда по самые бабки погружаются ноги Премьера, везущего его по парижским улицам к банку. Чтобы клиенты не пачкались и не тонули в содержимом улиц, перед банком находился специальный чистый деревянный помост, на который следовало сойти с седла, и встать в очередь, ведя своего коника, шагающего по уличному "нечто", в поводу. При подходе к "входному боксу" в банк, имелся подъём, на который коник и выбирался из парижской трясины, с ногами, испачканными, гхм, культурным слоем столицы Франции. На подъёме стояло ведро с водой и щётка на длинной ручке, вроде швабры. Желающие могли вымыть испачканные части своей лошадки. Делали это не все -- всё равно скоро опять испачкается. Но де Брэ вымыл ноги Премьера, ощутив острую ответную благодарность четвероногого друга, шокированного тем, где он оказался и по колено в чём приходится идти.

Тут вышел из "приёмного бокса" предыдущий клиент, а де Брэ с Премьером в поводу зашли. Оставив Премьера у коновязи, де Брэ прошёл в "операционный зал" банка, попав к банковскому клерку в солидном возрасте и не очень здоровому. Ментат мимоходом поправил пару проблемных мест его организма, после того, как клерк три раза подряд получил различные суммы из реальных 400 ливров наличными, выложенных де Брэ на стол для сдачи в банк.

После этого дела пошли веселее и наличные монеты де Брэ удалось сдать в кассу. Далее последовали операции с "медными банковскими картами": де Брэ доставал "ладанку" и говорил её номер, а также место выдачи. Клерк вызвал помощника, и тот принёс толстую тетрадь, где были переписаны все "карты". Найдя там "карту" по номеру, клерк выжидательно смотрел на де Брэ, а тот сообщал имя, на которое "ладанка" выдана и пароль (ключевые слова). Сумма денег на "карте" и условия вклада были пробиты на ней самой шифром-кодом.

Удостоверившись, что данные, сообщённые де Брэ, совпали с данными из книги, клерк спросил, что ментат собирается дальше делать с суммой в 43200 ливров, находящейся на обоих счетах. Де Брэ пожелал вложить 43000 ливров в операции Венецианской Торговой Компании под 23% годовых, а на 600 ливров оформить вторую, чисто "расчётную ладанку" -- на хранимые в банке деньги под текущие расходы. Вычтя из суммы 600 ливров 20 ливров за год хранения вперёд, клерк выдал ментату очередные две "карточки": на 43000 ливров торгового кредита под 23% годовых, и на 580 ливров "просто денег", лежищих на расходном счету. В кошельке у ментата было сейчас более 50 ливров разнообразным налом и большие суммы он носить с собою не хотел: не искушай, и не ограблен будешь. Ну, или ограблен, но не сильно.

Итого, выйдя из банка, ментат стал потенциальным обладателем через год 9890 ливров процентного дохода только по торговому кредиту на 43000 ливров. А всего, через год, прибыль от всех его вкладов должна была составить порядка 11000 ливров. Что на 4000 ливров больше годового жалованья капитана Королевских мушкетёров де Тревиля, к которому из банка и направился де Брэ. Нужно ли объяснять "энтузиазм" ментата от перспектив устройства рядовым Королевским мушкетёром с окладом в 300 ливров в год?

Однако, письмо отца Жиля де Брэ должно быть непременно доставлено по назначению: так решил ментат ещё в начале своего пути в Париж. Ведь никто не заставляет его проситься в мушкетёры де Тревиля! Он передаст письмо и послушает от де Тревиля, что всё это значит? А далее -- примет решение. Сам. Сообразуясь исключительно с личными интересами. Себя в роли мастера шпаги и мушкета, выпускающего чужие кишки и протыкающего тела "во имя идеалов" за 300 ливров в год де Брэ совершенно точно не видел. Ни в какую оптику. Которой, кстати, у него и не было, -- нынче такие "игрушки" были крайне дороги и доступны очень немногим.

С описанными рационально-спокойными настроениями де Брэ доехал до королевского дворца, где, сообщив дежурному рядовому в плаще мушкетёра цель визита, неожиданно легко получил место для Премьера в конюшне, а потом другой мушкетёр вежливо провёл его по коридорам дворца и усадил на банкетку в приёмной, сообщив:

-- Капитан де Тревиль сейчас занят. Как освободится, он вас примет.

После чего мушкетёр откланялся и удалился по собственным делам.

Скучал де Брэ недолго. В приёмную по коридору, шаркающей стариковской походкой, приковылял немолодой слуга в дворцовой ливрее. Увидев де Брэ, слуга внезапно согнулся в низком поклоне и сказал дребезжащим стариковским фальцетом:

-- Ваше Величество! Какое счастье видеть вас здоровым! Вечно сплетники наврут всякого! Простите, что нечаянно застал вас здесь инкогнито, в этой одежде и гриме. Никому не расскажу! Ухожу, уже ухожу!

Непрерывно кланяясь и бормоча, странный старик выперся задом в коридор, откуда явился, и бодро заковылял прочь.

Сказать, что де Брэ удивился произошедшему, значит преуменьшить. Он списал курьёз на слепоту престарелого слуги, явно перепутавшего его сослепу с Королём.

Но тут дверь кабинета де Тревиля открылась. Де Брэ встал и снял с плеча опечатанный тубус с письмом отца, чтобы вручить его де Тревилю.

* * *

Альберт и Анетт ехали уже третьи сутки от Лиможа на юг, по территории провинции Лимузен, к городу Тюлю. Они ехали по следам, оставленным пропавшим ментатом Жаном Третьеном, шевалье д'Эрмон.

В первый же день пути, устраиваясь на ночлег в сельскую гостиницу, они заметили храм. Повинуясь неясному чувству, Альберт предложил зайти в старую, небольшую церковь. Анетт пожала плечами и согласилась.

Церковь была пуста: внутри никого, кроме священника, с чем-то возившегося в приделе храма, не было. Просканировав старика, де Моо понял, что тот на хорошем подпитии и сейчас дружит со всем розовым и счастливым миром вокруг. Повинуясь второму импульсу, де Моо подошёл к священнику и спросил, не мог бы тот обвенчать их сейчас же. Священник, получив от де Моо двадцать пять ливров золотом, благодушно спросил:

-- А где невеста?

-- Анетт, подойди сюда, -- попросил де Моо.

-- О, какая красавица! -- сказал священник. -- Впервые с эпидемии чумы буду венчать девушку в мужском костюме: тогда такое случалось частенько -- люди бежали, ехали, часто женились и выходили замуж в том, что на них было. Вот как вы сейчас. А свидетели у вас есть? Или родственники?

-- Нет, -- признался де Моо. -- Мы просто едем мимо. Здесь у нас нет никого знакомого.

-- Хорошо, -- сказал священник, -- сейчас позовём свидетелей.

-- Игнацио! Бальтазар! -- крикнул он, неожиданно сильным голосом.

-- Это монахи-францисканцы, -- сообщил священник. -- Остановились при храме на ночь, только до утра. Они могут быть свидетелями заключения брака не менее надежными, чем родственники, поскольку служат матери нашей Церкви. Но советую вам, после окончания венчания, оставить им донат. Немного, ливров 20-30. Вас такие деньги не разорят, а они легче доберутся до своей цели -- ведь живут они исключительно подаянием.

-- Охотно сделаю донат ордену францисканцев заранее, сразу, -- согласился де Моо, доставая деньги.

Вскоре в церковь вошли, спешно дожевывывая что-то из угощения, выданного им священником, оба брата нищенствующего ордена. Священник объяснил им, что от них требуется. Де Моо выдал каждому по 20 ливров, и оба монаха охотно согласились засвидетельствовать брак.

Священник подошёл к делу ответственно и провёл обряд строго по канону. В конце выдал молодоженам свидетельство о браке, скреплённое своей подписью и подписями монахов, с приложением печати храма. В нём значилось, что такого-то числа и года виконт Альберт де Моо, взял в жёны полноправным браком, с полной передачей жене титула и всех прав дворянки, девицу Анетт Безье, о чём свидетельствует священник и что заверяют свидетели.

-- Окрутил девицу, воспользовавшись ситуацией, -- хихикнула Анетт, когда они вышли из церкви на улицу.

-- Ты теперь не девица, а моя жена, -- улыбнулся в ответ Альберт. -- Привыкай! А муж я строгий. Ты же знаешь.

-- Ой, знаю, -- засмеялась Анетт. -- Только хочу, в свою очередь, потребовать: не смей делать меня вдовой! Оживлю и снова сама убью! Так и знай!

-- Понял, понял, -- засмеялся ментат. -- Ну уж и ты постарайся больше не ловить собою дрянные железки. Твоё тело не для этого, а для меня и наших будущих детей.

-- Договорились, -- покладисто согласилась Анетт, беря мужа под руку и прижимаясь к нему боком.

В их отношениях видимо ничего не изменилось, но оба ощутили себя вечером и ночью иначе: как будто уже прожили вместе долгую, счастливую жизнь, и теперь с удовольствием вспоминали её лучшие эпизоды.

Глава 25

Де Тревиль оказался почти ровестником отца Жиля де Брэ, выглядел лишь чуть старше. Капитан мушкетёров Короля с удивлением смотрел на де Брэ. Очередная версия ментальной защиты не позволяла просто "прочитать", что он при этом думал.

Де Брэ вежливо поклонился и представился, а затем протянул де Тревилю письмо отца. Тот, взглянув на печатку, улыбнулся, видимо, что-то вспомнив, открыл тубус, сломав печать, вынул письмо и стал читать, забавно беззвучно шевеля губами, как малограмотный.

-- Так вот вы какой, Жиль де Брэ! -- сказал де Тревиль, прочитав письмо. -- Я представлял вас немного иначе, но так даже лучше.

И не уточняя, что именно и почему лучше, де Тревиль сказал:

-- Пройдёмте ко мне в кабинет. Ваш отец, друг моей юности, просит меня принять вас в мой полк. Но вакансий сейчас нет... Нужно что-то придумать, посоветоваться с друзьями... -- как бы в задумчивости, де Тревиль отошёл подальше, к окну, глядя на прекрасный парк.

Де Брэ уже совсем было собрался сказать, что он вовсе не настаивает на карьере мушкетёра, тем более, в полку де Тревиля, когда сзади, на его голую шею и спину обушился поток холодной жидкости. Организм модификанта среагировал мгновенно, нейтрализуя отраву, которой, обычно, усыпляла Тайная Стража пойманных ментатов. Но вместо включения боевых скриптов, -- всех порвать и нагнуть! -- в голове де Брэ заработал скрипт из изученного этой ночью пакета для хитрецов и интриганов. Сделав вид, что потерял сознание, ментат мягко опустился на ковёр в кабинете, лицом вниз, имитируя отравление и сон.

Затем он почувствовал лёгкое прикосновение чужих пальцев руки в перчатке к своей шее, и мелодичный женский голос сказал:

-- Жив. Спит. Всё нормально.

-- Тогда забирайте его из моего кабинета побыстрее, -- сказал де Тревиль с оттенком раздражения в голосе. -- Не хватает только слухов, что отсюда вынесли тело нашего Короля.

-- Не беспокойтесь, -- сказала женщина, -- мы его сейчас укутаем так, что лица не будет видно. Рошфор, давайте мешок, не стойте столбом!

-- Однако, -- пробормотал новый голос, по-видимому, как раз Рошфора. -- Какое сходство! Мне показалось, что это и есть Его Величество -- каким он был до болезни.

-- Не болтайте, Рошфор, -- сердито прошипела женщина. -- Держите свои наблюдения при себе. Молча. Длинный язык сильно сокращает жизнь. Действуйте же! Не мне же его паковать! И наденьте перчатки, если не хотите улечься рядом.

Вскоре де Брэ почувствовал, что сильные мужские руки приподняли его тело, сняли с головы шляпу, а на голову надели ткань, причём, довольно пыльную, обвязав мешок завязками вокруг шеи: не чтобы задушить, чтобы скрыть лицо.

Ментат с трудом удержался, чтобы не чихнуть. Кроме того, ткань мешка была плотной, воздух пропускала плохо. И не будь у де Брэ второй системы дыхания, пожалуй, следовало бы прервать пассивную часть марлезонского балета, сразу перейдя к раздаче слонов, то есть, хороших плюх с правильными вопросами:

-- А что это вы тут делаете? Кто вы такие? И какого хэ вам от меня нужно?

Хотя хэ, при наличии дамы, следовало заменить на безобидный эвфемизм -- всё же ругаться при женщинах нехорошо.

Но де Брэ пока что не прерывал работу скрипта из курса интриги, добровольно отыгрывая роль жертвы неожиданного нападения, ожидая, что будет дальше. Зачем мешать противнику проявлять себя? Зачем пытать его или вскрывать чужие мозги с риском, что такое вскрытие уничтожит чужую память? Неприятель сам всё сделает, сам всё расскажет и покажет, включая тайное логово злодеев. Нужно просто не мешать, сохранять спокойствие и ждать. Пока что ничего реально угрожающего жизни и здоровью ментата не произошло. Да и судя по ментальному фону, убивать его никто вовсе не собирался.

В кабинете затопали сапоги нескольких вошедших людей. Остро потянуло лошадиным потом и миазмами парижских улиц, -- Лувр активно расширялся и перестраивался, поэтому многочисленные рабочие и повозки невольно распространяли по дворцу своеобразный "дух улиц" окружающей дворец столицы, завозя его на обуви и колёсах экипажей.

-- Берите его и несите в карету, -- приказал Рошфор вошедшим.

Де Брэ подхватили чужие руки, подняли и быстро понесли.

-- Шляпу захватите, -- приказала женщина, идя следом.

Поскольку новые участники действа ментально были никак не защищены, де Брэ этим воспользовался и стал "смотреть" на происходящее через чужие глаза. Его несла на руках из кабинета де Тревиля четвёрка мужчин в черных плащах Гвардейцев Кардинала.

Сам де Тревиль по-прежнему стоял вдали, у окна, демонстративно отстранившись от происходящего, даже отвернулся, и держал в руках листок с письмом отца Жиля де Брэ. В кабинете находилась красивая женщина в мужском костюме, с руками в перчатках, похоже, командовавшая происходящим и вылившая сзади, на шею и спину де Бре, парализующе-сонный состав (тот самый: растительное снотворное с ядом степной гадюки). Высокий симпатичный офицер в плаще Гвардейцев Кардинала, очевидно, Рошфор, шел перед четвёркой своих подчинённых, несших тело де Брэ, и держал в руках шляпу ментата. Выйдя из кабинета, Рошфор сразу свернул на боковую лестницу, для прислуги: тут стояли вёдра и швабры, на перилах висели тряпки для уборки. Гвардейцы следовали за командиром. А женщина замыкала процессию.

Спустившись по лестнице и выйдя в дверь, все оказались во внутреннем дворике, отгороженном высокими каменными стенами, с закрытыми пока воротами, где стояла большая карета, запряженная шестёркой лошадей, а также были привязаны у коновязи лошади Гвардейцев.

Де Брэ бесперемонно загрузили на пол кареты, в дальний угол, а на сиденье внутри уселись рядом Рошфор с дамой. Правда, ног на тело де Брэ никто сверху ставить не стал -- карета была достаточно просторной.

-- В Бастилию! -- приказала дама кучеру в открытое окно кареты, а потом задёрнула занавеску. Гвардейцы распахнули ворота, открывая проезд. Карета тронулась, а де Брэ теперь получил возможность наблюдать за происходящим через множество глаз: пять пар человеческих (включая кучера) и десять пар лошадиных.

Правда, ничего особенно интересного увидеть не пришлось: карета протискивалась по узким улочкам города, направляясь к старой крепости, превращённой в тюрьму для особо опасных преступников.

-- Скажите, Люси, (*) -- сказал Рошфор, обращаясь к женщине, -- что всё это значит? Кто этот человек? И зачем он Его Высокопреосвященству?

-- А вы не поняли, Рошфор? -- рассмеялась женщина чарующим смехом, от которого у де Брэ автоматически включились инстинкты самца. Де Брэ немедленно их подавил, запустив дополнительный скрипт-фильтр на скрытое ментальное воздействие: женщина явно имела ментальные способности и не стеснялась их использовать для внушения окружающим, как минимум, симпатии, но явно предпочитала, чтобы её желали, на неё "облизывались". Поведение, естественное для многих женщин. В данном случае, реализованное через ментальное воздействие.

-- Людовик XIII умирает, -- продолжила женщина, названная Люси. -- Если Король умрёт, Кардинал немедленно потеряет пост первого министра, власть и влияние: королева Анна теперь откровенно ненавидит и боится его. Хуже того: сам Кардинал болен и болезнь быстро прогрессирует. Как только из Франции сбежала Тайная Стража, лечить всерьёз стало некому. Даже чтобы найти нормальных деревенских знахарок со стихийными ментальными способностями к лечению, нужно время. А времени почти нет. Вот Кардинал и воспользовался случаем, чтобы получить время.

-- Каким случаем? -- спросил Рошфор. -- Я ничего об этом не знаю! Расскажите, пожалуйста, Люси!

-- А никто об этом не знает, -- вздохнула женщина. -- Кардинал узнал случайно, от Его Величества, несколько лет назад, когда поинтересовался, для чего отправлять курьером немалые деньги никому не известному мелкому землевладельцу де Брэ далеко на юг? Вот Король и объяснил, поскольку было уже не опасно. А теперь -- пригодилось. Занятная получилась история. Девятнадцать лет назад, когда Король Людовик XIII ещё был шестнадцатилетним принцем-дофином, он, под охраной мушкетёров де Тревиля и де Брэ, прогуливался в окрестностях Версаля. Троица молодых всадников встретила на дороге карету, у которой сломалась ось. Возле кареты ждала помощи юная дочка местного помещика по имени Мадлен. Пока мушкетёры помогали кучеру чинить карету, менять ось на запасную, дофин с девушкой прогуливались по лужайке, а потом незаметно свернули в рощу. Из рощи девушка вышла женщиной, а дофин -- страстно в неё влюбился. К тому времени он, формально, был уже два года женат (с 14 лет) на Анне Австрийской, но испытывал с женой лишь страх и взаимную холодность. Здесь же он внезапно обнаружил себя настоящим, страстным мужчиной, желающим и могущим всё что угодно вот с этой девушкой. И всё бы ничего, если бы не матушка дофина, Мария Медичи, правящая королева-мать, отстранившая дофина от власти. Та узнала, куда постоянно ездит её сын -- шпионы донесли. И приказала молодую женщину убить, поскольку возлюбленная дофина оказалась к тому моменту беременной. Мария Медичи искала поводов не передавать сыну власть как можно больший срок под тем предлогом, что тот ещё дитя, не способен ни на что как мужчина, не имеет детей с всегда готовой к тому женой, не годен по слабости сил и ума править. К этому её постоянно подзуживал любовник, Кончино Кончини. Только всякому было бы очевидно, что дофин, сделавший королеву бабушкой с любовницей, уже вовсе не ребёнок, как ни внушай ему отвращение к женщинам насильно навязанной нелюбимой супругой. И давно пора отдать принцу то, что принадлежит ему по праву: власть и трон.

-- Вы устали рассказывать? -- участливо спросил Рошфор замолчавшую женщину, придвигась к ней поближе, судя по звукам: похоже, ментальные призывы самкой самца, несмотря на защиту, подействовали и на него. -- У меня во фляге хорошее вино, выпейте глоток, подкрепите силы!

-- Спасибо, Рошфор! -- поблагодарила женщина, явно приложившись к поданной офицером фляжке. -- Действительно, недурное вино!

-- Вы пьяните меня сильнее вина! -- галантно сообщил Рошфор, видимо, забирая фляжку, но придвигаясь к женщине ещё ближе.

-- Сядьте на место, Рошфор, -- приказала та. -- Я женщина слабая, а вы меня соблазняете. Но сейчас -- не место и не время для соблазнов. Давайте их немного отложим. Делу время, а потехе -- свой час.

-- Разве что отложим совсем ненадолго, -- согласился Гвардеец. -- Но продолжайте ваш чудесный рассказ, столь же замечательный, как и вы сами!

-- Льстец, -- ответила женщина голосом, совсем не осуждающим мужчину, скорее, провоцирующим его. -- Но история дальше получилась действительно интересная. Узнав о приказе матери, дофин не знал, что делать. Сам он защитить возлюбленную не мог -- каждый его шаг теперь жестко контролировали, а попытки выехать на прогулку -- пресекали. Тогда он вызвал к себе мушкетёров, с которыми постоянно ездил на свидания к Мадлен, -- де Тревиля и де Брэ, -- и рассказал им о ситуации, попросив о помощи: он хотел спасти любимую женщину и ребёнка, которого она ждёт. Де Брэ, которому Мадлен очень нравилась, предложил следующее: он женится на Мадлен и увезёт её далеко от Парижа, в какую-нибудь глушь, вроде провинции у испанской границы, где королева-мать никогда их не найдёт. Но после женитьбы де Брэ на Мадлен, и искать её смысла не будет -- де Брэ признает ребёнка своим, так что у королевы-матери не станет причин убивать дитя Мадлен от де Брэ. Есть лишь две проблемы: согласие Мадлен выйти замуж за де Брэ и деньги -- мушкетер совсем не богат и средств устроиться с женой и ребенком даже в глуши, с невысокими ценами, у него нет. Дофин, обрадованный появлением шанса спасти любимую женщину и их ребёнка, написал письмо Мадлен, где объяснял ситуацию и грозящую ей опасность, а затем вытряс из заначек с деньгами все свои накопления, более 6000 ливров золотом, сложил в мешок и вручил вместе с письмом де Брэ. Договорились, что де Брэ будет извещать Людовика о ходе дел через письма де Тревилю, как только устроится на новом месте. Прошение де Брэ об увольнении со службы дофин немедленно подписал: на ведение дел полка собственных мушкетёроа его прав пока хватало. После чего принц обнял де Брэ и поклялся, что будет помогать ему всю жизнь, никогда не забыв его неоценимой услуги. Сразу после этого де Брэ уехал к Мадлен. Вручив письмо принца и дождавшись конца его чтения женщиной, он сказал, что не ощущает для себя возможность жениться на ней неприятной обузой: Мадлен очень нравится ему и он посчитает счастьем, если она согласится стать его женой. Родившегося ребёнка он тоже будет растить как собственного. Мадлен оказалась умной женщиной и сделала правильный выбор. После коротких сборов вещей в дорогу, молодые люди немедленно уехали вместе, поэтому явившиеся ночью убийцы их уже не застали, отец и старший брат Мадлен даже сумели тяжело ранить одного из нападавших, а второго -- убить. Исчезновение Мадлен и провал покушения на её жизнь заставили королеву-мать отложить свои планы, а последующие события, когда взбешенный разлукой с любимой, лишенный ребёнка от неё, дофин сверг мать и лично убил её любовника, виновного в его горе, вообще отодвинули историю в сторону забвения. По дороге на юг де Брэ и Мадлен обвенчались, потом купили участок земли с домом-поместьем под городком Пелье. В своё время родился ребёнок, мальчик, Жиль де Брэ, вот этот самый, выросший теперь мужчина. Мадлен была женщиной не только умной, но и страстной. А муж её действительно любил. Так что вскоре у первенца появились братья и сёстры. О происходящем старший де Брэ раз в год писал письма де Тревилю, карьера которого после истории с Мадлен быстро пошла вверх: он стал сначала лейтенантом, а потом и капитаном мушкетёров Короля. Король всегда полностью доверял ему, а де Тревиль верно хранил все королевские тайны.

-- Но затем Кардинал вызвал Жиля де Брэ в Париж? Ведь именно он это сделал, как я понял из его рассказов! -- спросил Рошфор.

-- Так велел Король, -- ответила Люси. -- Его Величество серьезно заболел полгода назад. Состояние его постоянно ухудшалось. С женой, королевой Анной, усугубилась долгая размолвка, связанная с герцогом Бэкингемом. И Король захотел увидеть своего взрослого сына-первенца, пусть и негласно, инкогнито. Попросил Кардинала организовать не афишируемый приезд Жиля де Брэ в Париж. Но пока сын ехал, Королю стало совсем плохо. Я не знаю планов Кардинала. Увидев сходство Жиля с отцом, не удивлюсь ничему. Скоро мы всё узнаем, когда приедем на место и привезем молодого де Брэ к Кардиналу. Нужно немного потерпеть. Потерпите, Рошфор, говорю вам ещё раз! Уберите руки! Пока уберите!

-- Ну, хотя бы пара поцелуев аванса сейчас, -- попросил мужчина.

Судя по долгим и влажным звукам, женщина ему в просьбе не отказала.

* * *

Чета де Моо двигалась по следам Жана Третьена, стараясь не привлекать ничьего внимания. Они специально оделись так же, как одеваются окрестные небогатые дворяне и внешне никак от них не отличались. Альберт и Анетт не могли теперь свободно использовать "ментатские фокусы", вроде быстрых скачек по пустым ночным дорогам, поэтому скорость их движения была невелика.

Но, тем не менее, через неделю, они оказались в горах, на юге провинции Лимузен, во дворе замка д'Артуа, где попросили дворецкого доложить о себе хозяевам замка, назвавшись четой дворян де Моо, имеющих общих знакомых с графом и графиней д'Артуа. Вскоре дворецкий проводил их в зал, где их приветливо встретила красавица-хозяйка, графиня Лилиан.

Граф Артур, её муж, оказался нездоров, спуститься к гостям не смог. Однако множество ментальных следов вокруг говорили совершенно однозначно: граф Артур д'Артуа -- это Жан Третьен, шевалье д'Эрмон. Никаких сомнений в этом не было.

Альберт опасался, что неосторожные слова, тем более, угроза разоблачения Жана Третьена, спровоцируют конфликт: хозяева испугаются и ударят по гостям. Возникнет ненужная и глупая война, в которой могут быть жертвы, но не может быть победителей. Он никак не мог сообразить, как объяснить Лилиан истинное положение дел: они не враги, а такие же скрывающиеся от всех ментаты, которые ищут либо способа остаться и жить на родине, либо места в чужой стране, где не стало бы хуже, чем дома.

Положение спасла Анетт: она просто рассказала Лилиан последние новости: о ликвидации Тайной Стражи, о практически обязательной отправке всех ментатов во Франции "под поводок", о том, кто они такие с Альбертом, что сами скрываются. А чтобы в рассказе не было сомнений, сняла с себя ментальную защиту, дав Лилиан самой беспрепятственно убедиться в том, что рассказ -- правдив и сами они не собираются никак вредить хозяевам. Наоборот, будут рады любой помощи или подсказкам на тему, как жить дальше.

Альберт даже не заметил, как за столом, напротив него, оказался хозяин, граф Артур д'Артуа: крепкий, моложавый старик, ментальный след которого был идентичен ментальному следу Жана Третьена.

Граф Артур прямо предложил им остаться в замке, хотя бы на время, чтобы научиться тому, как долговременно менять внешность, вскрывать ментальные защиты и кое-чему ещё, что необходимо знать и уметь в нынешние тяжелые времена даже не для какого-то там "всемогущества" или "всевластия", а чтобы не попасть либо "под поводок" агентов Кардинала, либо на костёр инквизиции в той же Швейцарии, где продолжают сжигать "колдунов" и "ведьм" по сей день.

Место в замке для них найдется -- после изгнания "приживалов" и "приживалок" замок наполовину пуст. Занятий "для зарабатывания денег" вокруг сколько угодно, как и земли, которую можно купить сейчас и позднее, особенно в разоряемом войной Перигоре, по смешным ценам, -- война там не продлится вечно, и к весне, а скорее, к Рождеству, мятежников и бандитов перебьют.

Лилиан, глядя на Анетт, сказала, что очень советует обзавестись ребёнком прямо сейчас, не откладывая. А лучше -- двумя. Тогда позже можно будет рожать детей по желанию, когда захочется.

На вопрос Альберта, а как же быть с фамилией де Моо -- он же в розыске, как ментат, граф сообщил, что можно просто выкупить пустующий именной лен по соседству с ними, д'Грасси, в ущелье за хребтом. А поскольку они уже дворяне, то вправе использовать после этой покупки имена и д'Грасси, и де Моо совершенно свободно. Или, например, не использовать больше никогда имя де Моо, везде, совершенно законно, называясь д'Грасси. Деньги на покупку именного лена через венецианский банк у текущих номинальных хозяев, стариков, постоянно живущих ныне в Австрии, 40000 ливров, он готов ссудить беспроцентно, пока Альберт и Анетт не смогут их отдать. Причем, Альберт и Анетт могут не торопиться -- д'Артуа от этой малости не обеднеют.

"Хитрость" негласной покупки именного лена состоит в том, что имена покупателей можно не раскрывать: достаточно свидетельств двух известных дворян, что покупатели -- дворяне. Это старый приём обхода аристократами неудобных государственных ограничений на покупку/продажу ленных прав и привилегий "кем надо", например, "опальными" фамилиями -- чтобы вывести своих детей из-под опалы и фамильного поражения в правах.

Альберт и Анетт переглянулись, поблагодарили хозяев -- и согласились.

Вместо бегства в эмиграцию им предлагали прекрасное и безопасное устройство на родине. А ещё знания и умения, которым больше нигде не научишься.

Если отказываться от таких предложений, то какие тогда принимать?

(*) Люси Хэй, урождённая Перси, она же графиня Карлайл, см., например, https://dzen.ru/a/Z-7MS06LPH46CGQq

Глава 26

Когда карета въехала во внутренний двор Бастилии и остановилась, Рошфор и женщина Люси её покинули, а спешившиеся Гвардейцы Кардинала извлекли из кареты де Брэ, продолжающего отыгрывать снулую рыбу, и понесли его внутрь.

Де Брэ был совершенно не против, чтобы добрые люди носили его на руках по каменным лестницам вверх. Теперь он был уверен, что ему здесь ничего не грозит: он нужен и Кардиналу, и Королю гораздо больше, чем те нужны ему самому.

Такие игры всегда заканчиваются одинаково: победой стороны, имеющей явное преимущество. А это совсем не находящийся при смерти Король, оказавшийся отцом тела ментата, Жиля де Брэ, и не Кардинал, который после отставки на свете точно не заживётся -- враги не дадут. А врагов он успел наделать себе много...

Вот, например, показательна история с Тайной Стражей: как сделать себе лютых врагов из верных союзников и не получить за это ничего, кроме кровавого геморроя? Так себе стратегия. Очень мягко (без мата) говоря. В другой (более правильной) формулировке: как проср@ть и страну и себя за несколько дней, не прибегая к помощи внешних врагов и недругов, обходясь только внутренними идиотами. Судя по множеству примеров позднейшей истории, для "государственников" это весьма ходовой случай. Со спецификой, понятно, но вот "алгоритм" совершенно один: бей своих, чтобы ... чужих порадовать. Война с собственной лояльной частью общества внешних врагов никогда не испугает, а просто осчастливит устроенным бессмысленным внутренним кровопусканием.

"Государственник" -- не значит умный, адекватный, расчётливый. Часто это просто фанатик власти. Наркоман, упивающийся ею. Алкоголик от власти, если можно так сказать. "Залившим глаза" тоже ведь кажется, что "можно все, и за это ничего не будет". Ещё как будет: проклятие выживших потомков, обнаруживших в своём светлом завтра вместо других людей вокруг -- ледяную пустоту неродившихся.

Вот и с Кардиналом де Ришельё случился такой синдром пиления крыла летящего самолёта в воздухе.

Если де Брэ не понравится то, что ему здесь предложат, он просто встанет и уйдёт. Никто не сможет здесь ни помешать ему, ни остановить: спать будут. У кого была ментальная защита -- её больше не будет. А новой взять негде: ментатов-то нет.

Теперь, когда болтливая женщина Люси простодушно выложила де Брэ историю его рождения и весеннего "призыва в мушкетёры", его ничто больше не держит ни в городе Париже, ни во Франции. Все долги розданы. Все обязательства выполнены.

Кроме одного. Перед Королём. Отцом Жиля де Брэ.

Который, что ни говори, спас его девятнадцать лет назад, когда он даже не родился. Отдал свою любимую (ту самую, единственную!) чужому человеку: только бы она жила. И только бы жил он, его сын. А потом посылал всю жизнь деньги, и немалые, чтобы многодетная семья любимой женщины не скатилась в нищету.

И вот теперь, стараниями идиота-"государственника" в лиловой сутане, тупо реализовавшего "принцип единовластия" там, где не следовало этого делать ни при каких обстоятельствах, его отец умирал без помощи тех, кто "держал" его все эти годы в приличном физическом состоянии. А вчерашние помощники плыли куда-нибудь в Новый Свет, или даже в холодную, далекую Московию, -- спросить-то теперь не у кого.

Если Жиль де Брэ не поможет отцу, Король умрёт. Ради возможности помочь отцу, де Брэ пока и терпел то, что с ним обращались как с мебелью: приволокли в тюрьму, сгрузили на кровать, в камере, похожей на номер в гостинице, содрали с головы мешок и ушли. Шляпу оставили на вешалке, при входе. А дверь с лязгом заперли снаружи.

Поскольку ночью он проснулся рано, а интересного в камере пока ничего не происходило, де Брэ устроился поудобнее на хорошей кровати (кстати, без насекомых!), закрыл глаза и спокойно заснул.

* * *

Ментат проснулся от грохота открываемых засовов. Де Брэ сел на кровать, спустил ноги вниз и натянул сапоги.

В дверь вошел тщедушный человек в той самой красно-лиловой мантии Кардинала, известной здесь и сейчас не меньше френча друга всех физкультурников в будущем. За его спиной загрохотали вновь запираемые засовы на дверях камеры.

Было очевидно, что вошедшему человеку нехорошо. Поэтому де Брэ быстро встал, подошел к Кардиналу, подхватил его под руки и, фактически донёс до кровати, где быстро уложил на своё место.

Лицо у де Ришельё было белым, дыхание частым и поверхностным.

-- Аритмия, -- пробормотал де Брэ после сканирования. -- Врожденный порок сердца: дефект сердечного клапана. Вдобавок, начался атеросклероз. Без помощи -- не жилец. Жить будет ещё пару лет. Ну как, жить, -- существовать... Не ходить -- ползать. Падать в обмороки. После одного из которых -- не очнется.

-- Всё так плохо? -- слабым голосом спросил Кардинал. -- Осталось меньше двух лет?

-- Простите, Ваше Высокопреосвященство, -- сказал де Брэ. -- Это я вслух сказал то, что пациенту не говорят. Но давайте мы не будем огорчаться раньше времени. Давайте вы полежите спокойно, ни о чем не волнуясь, а я попробую исправить то, что смогу исправить здесь, в тюрьме. Вы позволите погрузить вас в лечебный сон? Мне так будет проще работать с вашим телом, а вы не ощутите неприятного.

-- Делайте, что считаете нужным, -- сказал Кардинал. -- Другие даже не берутся что-то делать.

Де Брэ, не теряя времени, отправил Кардинала в сон и стал разбираться в многочисленных поломках его организма. Случай был тяжелый: врожденные патологии перекрывались с приобретёнными болезнями. Прикинув требуемые запасы энергии, ментат понял, что, как и в случае с Люка Бизаном, без внешней подпитки энергией не обойтись. Значит, нужно ехать к борделю, что в гостинице на оптовом рынке. А Кардинала привести в состояние, чтобы он перенёс дорогу до борделя.

Для этого: делаем это... и вот это... и ещё вот это... А остальное -- пока не трогаем: всё равно здесь хорошо не сделать, лучше часа через полтора, под "внешним энергопотоком".

Де Брэ разбудил Кардинала и сказал ему честно:

-- Я подлатал то, что можно. Так что дорогу до борделя вы выдержите. А остальное доделаю уже там.

От неожиданности Кардинал даже сел на кровати:

-- Какой ещё бордель?! Вы понимаете, что и кому говорите, молодой человек?!

-- Извините, Ваше Высокопреосвященство, -- сказал ментат. -- Я неточно выразился. Я могу помочь вам избавиться от всех ваших нынешних болезней лет на двадцать-тридцать. Но для этого мне нужна, скажем так, энергия жизни. Её выделяется очень много рядом с местами, где люди заняты процессом производства новых жизней. Вот в такое место нам и нужно попасть, чтобы завершить лечение. Причём, не в сам бордель, а просто оказаться рядом с ним. На оптовом рынке, за стенами Парижа, в часе с небольшим езды от Бастилии, я знаю такое место: там гостиница разделена на две части: слева -- бордель, а справа -- номера, где просто спят уставшие люди. Такого номера часов на шесть и будет достаточно. Там я смогу привести ваш организм в порядок. Лучше ехать туда прямо сейчас. Но вам следует переодеться во что-то, не столь заметное. Например, в нечто похожее на мою одежду -- чтобы не бросаться в глаза. Слухи о том, что вы ходите по гостиницам с борделями вам, я полагаю, не нужны?

По мере того, как Кардинал осознавал, что чувствует себя совсем неплохо, -- так хорошо себя он не чувствовал уже много лет! -- а также вникал в то, что ему говорил де Брэ, глаза его округлялись, но уже не возмущённо, а весело.

-- И меня прошу простить за резкость, -- сказал он ментату. -- Давайте поедем, куда вы говорите, раз это нужно. А переодеться для меня, я думаю, здесь найдут.

Кардинал подошел к двери и постучал по ней странным аритмичным стуком. Видимо, сигналом, что находится не под контролем. Когда дверь открыли, он повернулся к де Брэ и сказал:

-- Идёмте, время дорого! Не будем его терять!

Де Брэ захватил шляпу с вешалки и вышел следом из камеры.

-- Неплохой номер, -- подумал ментат. -- Если бы не засовы на дверях, то для отдыха лучше здесь я и не видел.

Де Брэ не знал, что его поместили в любимую камеру виконта де Моо -- в школе Тайной Стражи, в Бастилии.

* * *

После переодевания Кардинал превратился в обычного городского обывателя: торговца, купца, приказчика, -- все они носили сходную одежду.

Попытку Гвардейцев Кардинала взгромоздиться на лошадей и конвоировать двухместную карету с Кардиналом и ментатом внутри, де Брэ пресёк, сказав де Ришельё, что тогда ни к чему было и Кардиналу переодеваться.

Ещё через четверть часа их возок, в сопровождении пары обычных по виду конных охранников, наконец, покинул тюрьму и покатил к южному оптовому рынку за городскими стенами. Точнее, поплыл. В возок густо потянуло уличным зловонием, а Кардинал опять побледнел, а потом позеленел лицом.

-- Ненавижу эту вонь, -- признался он ментату. -- Стараюсь реже бывать на улицах из-за неё.

-- Я немного помогу, -- сказал де Брэ, временно резко понижая обоняние Кардинала и "подкрутив" в его лёгких усвояемость кислорода.

-- Так гораздо легче, благодарю вас, -- сказал Кардинал, лицо которого через минуту вновь из зелёного стало розовым.

Наконец, они прибыли в гостиницу оптового рынка. К счастью, несмотря на вечер, два номера рядом с борделем там нашлись: гостиница была дорогой и народ туда не слишком рвался. Заселившись (под руководством де Брэ), ментат немедленно приступил к делу, "виток" за "витком" разматывая хитросплетения болезней: наследственных и приобретённых в течение жизни. Около трёх часов ночи процесс завершился, здорово вымотав ментата своей скрупулёзной тупостью, не прощающей даже мелких ошибок. Можно сказать, что прежний де Ришельё родился заново: с исправным сердцем, нормальной системой кровообращения, правильной работой гормонов и без трёх наследственных синдромов.

Де Брэ разбудил Кардинала, поднял его охранников, и они поехали назад, но не в возке, а верхом, что было быстрее и удобнее. Ехали они к Лувру, где сейчас, в одной из комнат угасал Король Людовик XIII, настоящий отец Жиля де Брэ.

В пути де Ришельё недоверчиво как бы "всматривался в себя", ожидая, что организм привычно подведёт его -- вот здесь. Потом -- вот здесь. И -- здесь. Но время шло. Ничего плохого не происходило. Постепенно на лице первого министра стала всё чаще появляться совершенно нехарактерная для него мимика: счастливая улыбка здорового взрослого человека.

Поэтому, по прибытии в Лувр, Кардинал немедленно провёл де Брэ в комнату, где умирал Король.

Скрипт из "интриганского пакета" ментата сработал на 100% и здесь: в результате совершенно безобидных действий, без всякой стрельбы и поножовщины, предваряемой взаимными угрозами и оскорблениями, де Брэ привёл к отцу именно тот, кто мог костьми лечь, чтобы не допустить такой встречи "просто так", без кучи условий, оговорок и упорной, мелочной торговли за каждый пункт навязываемого "соглашения". Кардинал "всмотрелся в себя", осознал, что с ним произошло, прикинул, что если с Королём произойдёт подобное, -- это даст власть и возможность доделать начатое ещё лет на 20. Что -- огромная ценность. В нынешнем (да и в будущем!) мире -- невообразимо большая. И лишить такого самого себя по собственному мелочному скудоумию -- гомерическая глупость. Ещё большего размера, чем история с Тайной Стражей.

* * *

Лейб-медикус Короля, Бувар, был приверженцем господствовавших тогда взглядов на лечение. В результате от хронического катара желудка Людовика "лечили" почти ежедневными клизмами, непрерывно ставили пиявок, регулярно делали кровопускания и поили дикими шарлатанскими зельями, в которые включали "вещество жизни" -- ртуть!

Несмотря на усилия медикусов, Король всё ещё был жив! Шутка: "Когда больной хочет жить, медицина бессильна!" -- вовсе не была здесь шуткой, а прозой жизни. Людовик XIII имел комплекс спортивных привычек, трудовых навыков и гигиенических бытовых приципов, которые гарантировали бы ему, без "помощи" медикусов минимум лет 60 нормальной жизни. Но медикусы очень старались (за это платили большие деньги!), и Король мог умереть теперь в любой момент, хотя ему не было ещё и сорока лет.

Прекрасны "историки" и "медики", которые в будущем напридумывают Королю пачку генетических болезней, пользуясь "симптомами", скрупулёзно, ежедневно фиксируемыми шарлатаном Буваром, -- после пичкания Короля смесями ядов и диких "медицинских" процедур. Легко и приятно на основании записей о симптомах отравлений и последствиях непрерывного измывательства, делать выводы о "генетической неполноценности" организма человека, который был, вообще-то, физически развит, неутомим в ходьбе, отлично фехтовал, метко стрелял, великолепно танцевал, не уступал в седле прирожденному монголу, а в возрасте 23 лет научился плавать и чувствовал себя в воде как рыба, что и сейчас нечастое явление, а уж в XVII веке было огромной редкостью (*). Король (в отличие от своих придворных!) собственноручно умывался, брился, одевался, был большим чистюлей, не терпел скабрезности, пошлости и фальши, прекрасно писал и рисовал красками и карандашем, сам обладал чувством юмора и не наказывал за хорошие шутки других. Его Величество, не хуже Петра I, умел в современные ремёсла, завёл во дворце кузню и мог лично починить сломанную карету.

Нет, настоящий отец Жиля де Брэ не был "идеалом человека". Он был просто хорошим человеком, вынужденным жить очень специфической жизнью королевского дворца и сонма придворных при нём. Вот эта дворцовая слизь его системно и убивала -- как и многих-многих других: вспомним того же русского царя Николая I, не заикаясь даже о Павле I. А сильно ли отличается в лучшую сторону жизнь нынешних президентов/глав государств?

Нужно ли говорить об "атмосфере", царившей в комнате дворца, где стояла кровать больного Короля, куда Кардинал привёл де Брэ. Улицы Парижа смердели. Но здесь запахи просто убили бы и совершенно здорового.

Поэтому первое, что сделал де Брэ, это подошел к окну, распахнул плотные пыльные шторы, а затем открыл окно нараспашку. Воздух вокруг Лувра совсем не благоухал, но по контрасту с комнатным казался амброзией.

Внезапно на ментата бросился с кулаками тщедушный сморчок в традиционном балахоне, расшитом звёздами. Дежурный медикус, как понял ментат. Сморчок визжал что-то вроде: "Не позволю! Не потерплю! Сгущения убивают!" -- и прочую чушь. "Нормальный" де Брэ просто треснул бы придурка кулаком по колпаку -- и пришиб, возможно, насмерть. Де Брэ, в версии "интрига рулит", деликатно заломил сморчку ручонки за спину, под взвизги медикуса вывел его, согнутого кренделем, за дверь комнаты, поставил в позицию и сильно пробил вдоль коридора. Пронаблюдал полёт, приземление и вихляющий побег, одобрительно кивнул и закрыл дверь в комнату, велев стоящим снаружи у двери двум Гвардейцам Кардинала "в штатском" никого сюда без разрешения Кардинала не пускать, а будут рваться силой -- рубить и колоть. Гвардейцы выпятили грудь колесом и рявкнули нечто вроде: "Будет исполнено, Вашество!", не уточняя титул.

Кардинал забрался в углу комнаты, на пуфик, чтобы не мешать, и с любопытством наблюдал, как де Брэ присел у постели больного и "завис", выполняя сканирование.

С Королём всё было куда проще, чем с Кардиналом: хроническая общая интоксикация мышьяком и ртутью, накопления самой разной вредной органики и неорганики в суставах, печени, почках и тканях организма, начисто смытая микрофлора кишечника, делающая невозможным нормальное переваривание и удаление пищи, а лишь гниение еды в кишечнике, естественные воспаления и кровавый понос -- как следствие подавления перистальтики постоянными клизмами. Начисто "вынесенная" жуткими снадобьями система пищеварения в желудке. "Убитая" поджелудочная железа. В целом, ничего фатального: общая детоксикация и восстановление поджелудочной должны помочь, потребуется лишь ведро чистой питьевой воды и пять-шесть ночных горшков: туалетов тут не было даже в проекте.

"Отвиснув", де Брэ рассказал Кардиналу о том, что необходимо для лечения. Ну и ещё хорошо бы обтереть короля начисто тёплой водой, полностью сменить постель на чистую, желательно, прямо сейчас. Ехать в бордель с Королём не нужно: здесь постарались довести его до смерти люди, а не природа, посчитав балластом и ошибкой. Что, обычно, легче исправить.

Кардинал осознал, подхватился, и со словами:

-- Сейчас всё будет! -- вышел из комнаты.

У дверей комнаты уже гудела толпа придворных, крайне раздраженных лишением "доступа к телу": ведь Король даже на горшок должен был ходить публично, в присутствии целой толпы никчемных и ненужных людей. Понимая, что работать иначе просто не дадут, ментат "шуганул" придворную слизь за дверью сильным испугом, "запрограммировав" непроизвольную дефекацию у кавалеров и дам при виде Его Величества (**). Большего сделать он пока не мог -- было некогда.

Тем временем, группа испуганных придворных "хозяйственного" вида пришла к двери комнаты и была пропущена внутрь по команде Кардинала. Они сноровисто вынесли всю старую постель, смердящую так, будто Король уже умер и разложился, уложили и застелили новую, чистую, причём, очень знакомыми ментату шелковыми простынями. Самого Короля, погруженного в лечебный сон, держали на руках, раздевая и обтирая-отмывая начисто тёплой водой, а затем положили в постель нагого, не одевая, как велел де Брэ, лишь обернув в простыню.

Чистую питьевую воду тоже принесли, как и ночные горшки. Оставив четверых "санитаров" сидеть у стены, чтобы помочь сажать больного на горшок, остальных ментат поблагодарил и выпроводил, занявшись, наконец, лечением, бывшим не сложным, но требующим внимания и постоянного контроля побочных явлений, связанных с неожиданным "прорывом" очередной дряни не пойми откуда в кровь, кишечник или желудок. Король регулярно покрывался разноцветным зловонным потом, и тогда "санитары" обтирали его опять, начисто, меняли простынку на чистую, и вновь замирали у стены, завороженно наблюдая, как на их глазах происходит Чудо Исцеления умирающего Государя.

Иногда в комнату заглядывал Кардинал, смотрел на сосредоточенного ментата, сидящего рядом с больным, либо на "санитаров", помогающих выполнять очередной "выход на горшок", с последующим выносом оного из комнаты, подмыванием больного и укладкой его в чистую постель.

По просьбе де Брэ, удаленные из комнаты "санитары" тем временем намывали дочиста мебель, оттирали окна и пол в соседней спальне, куда Короля предполагалось перевести после завершения лечения из нынешней, нуждавшейся в капитальной уборке спальни.

Время шло. Проблемы из организма Короля уходили, одна за другой. Наконец, восстановив поджелудочную железу, ментат понял, что больше исправлять в бывшем больном нечего.

На кровати лежал мужчина, исхудавший и изможденный, но совершенно здоровый.

Сообщив Кардиналу, что всё закончено, Государь здоров, пронаблюдав за перенесением его в чистую соседнюю спальню, и предупредив, что проспит Людовик ещё часов шесть, после чего проснётся, ментат попросил дать ему тоже возможность отдохнуть где-нибудь поблизости, чтобы помочь Королю восстановиться после болезни полностью: правильно и быстро.

Отдельно ментат предупредил Кардинала, что категорически недопустимы попытки "лечения" Короля местными палачами и шарлатанами. Как и доступ к нему до выздоровления придворных, включая королеву Анну, сейчас очень занятую интрижкой с Бэкингемом. Вряд ли жена придёт навестить внезапно выздоровевшего мужа, но вдруг?

Ментат предупредил, что нарушителей запрета накажет так, что мало не покажется.

Почему-то первый министр ему сразу поверил.

* * *

Уже засыпая, де Брэ подумал, что "интриганский" скрипт заставил его действовать в не свойственной ему "гуманной" манере. Но должный результат получился на диво "прямо" и быстро.

-- А может, так и надо всё делать? Спокойно, тихо, эффективно... Без убийств... Вредное само отпадёт и мир поглотит его... Он так устроен... -- подумал ментат.

И заснул.

Конец второй книги

(*) О Людовике XIII (который вообще-то Луи XIII) написаны горы лжи. Особенно постарался утопить его в навозе писатель Дюма, одновременно возвеличивая Кардинала де Ришельё, бывшего, в реальности, при Короле, удобной "прокладкой" для спихивания на первого министра неудач Его Величества (а таковые случались). Не для принятия как истины в последней инстанции, а для упражнения на здравый смысл и логику: попробуйти выписать в столбик положительные качества Короля из нижеуказанного текста, и сравните это с образом "никчемного генетически больного выродка", нарисованным Дюма и ярко растиражированным прекрасной игрой Олега Табакова в к/ф "Д'Артаньян и три мушкетёра" -- https://ihospital.ru/media/bolezni_ljudovika_trinadcatogo_kserodermatoz_i_bolezn_krona/64/

(**) Через день во дворце обделавшихся при виде Короля стали называть изящно: он/она испытал/испытала приступ непреодолимого восторга.