Муромский Немтырь 3

Честное писательское слово

Анонс третьей книги.

Эта книга написана в другом стиле. Я хочу, чтобы вы знали об этом до того, как начнёте её читать.

Если вам понравились первые две книги «Муромского» - жёсткий ритм, драки, лесные разборки с болотной нечистью, чёрный юмор и постоянное движение вперёд - третья книга может вас удивить. И, увы, я не уверен, что удивление будет приятным.

Здесь меньше драк. Нет леса. И вообще практически нет концепции «Илья пришёл и всех победил». В этой книге гораздо больше тишины, дороги и разговоров. Больше богов, загробных миров и сделок с высокой ценой. Больше любви, которая требует не сил, а жертв.

Почему так?

Потому что история Ильи изменилась. В первой книге он собирал тело. Во второй - платил за силу. В третьей – платит за жизнь. И если он продолжит просто драться и шутить, это будет ложью. Пришло время задавать вопросы и получать ответы, которые могут не понравиться.

Что вас ждёт в третьей книге?

Тёмное фэнтези, близкое к гримдарку. Много мифологии. Путешествие по загробным мирам и разговоры с богами.

Что с драками? Их стало гораздо меньше. Если вы читали первые книги ради лёгкого брутального боевика с попаданцем - эта книга может не зайти. Она медленнее и мрачнее. Гораздо философичнее. Запутаннее.

Но!

Я не бросаю цикл. Это не новая серия. Это третья книга той же истории. Просто история повзрослела вместе с героем. Я просто позволил истории стать такой, какой она должна быть.

В четвёртой книге прежний стиль вернётся.

Вернутся драки, лес, нечисть, чёрный юмор и тот «Муромский», которого вы знали. Но для возвращения ему нужно сначала пройти через эту книгу. Через адские сделки и через безвозвратные потери.

Если вы готовы пройти этот путь вместе с ним - добро пожаловать. Если нет - я пойму и буду ждать вас в четвёртом томе. Но, надеюсь, вы дадите и этой книге свой шанс.

Спасибо, что читаете.

ЧАСТЬ VII – КТО С МЕЧОМ ПОЙДЁТ. Глава 1 - Жена-красавица

Глава 1 (101) — Жена красавица

Огромный слон долетел до крайней башни замка, и смешался, вытянулся в рыбу с неровными плавниками и длинным носом.

Щекотал ноздри запах пахучих полевых цветков. Никогда не мог запомнить, как они называются, но надо не забыть набрать — пригодятся. В мерцающем от жары воздухе растеклась дремота. Даже доносящийся птичий галдёж не разрушал её, а вписывался одной из нот природной полифонии.

Я закинул руки за голову и уставился на вставшего на дыбы барашка, который подползал к бесформенному облаку — для него не удавалось подобрать ассоциацию.

Несмело стрекотнул сверчок. Скоро закатится солнце, и тогда на поле поднимется оглушительный треск, словно полки ведут праздничную канонаду, но пока ещё не их время, и приходится осторожничать.

Шевеление в траве заставило меня подпрыгнуть. Ломкая стерня впилась в кожу ладони мелкими иголками. На змею напороться бы совсем не хотелось. Но это оказался полевой крот. Он порыскал в воздухе чёрной пуговкой, и, испугавшись собственного шороха, тут же спрятался в высокой траве.

Нежиться было очень приятно, отсутствие регулярных обязанностей — важнейшая из привилегий барской жизни, но было пора подниматься. С тех пор, как я ушёл на покой, я не мог перестать слушать тишину просто так. Не проверять и не выглядывать, не слушать, как треснет ветка под ногой очередного преследователя, а просто чтобы разделить со сверчком и кротом опыт жаркого полудня.

С одного из немногих в местности холмов открывался великолепный вид. Речушка делала тут поворот и блестела загибом на солнце, как персидская сабля. Перекинутые вдалеке мостки пересекали её крестовиной, дополняя образ.

В излучине спрятался удивительной красоты луг, расстелившийся у подножья холма, с другой стороны холма шёл спуск на поле, а за ним начинался борный лес. Сейчас на лугу паслось несколько коров — соседских, из деревни за рекой. Отсюда их не было слышно, только видно неспешные, как облака, чёрно-белые пятна на зелёном фоне. К вечеру их погонят домой через брод, и вода в реке станет мутной, а перепуганные рыбёшки начнут носиться вдоль берегов, как крохотные стрелы.

На поле хулиганили птицы. Прочуяв безнаказанность, они собрались тёмной тучей со всех окрестных земель, и, кажется, всерьёз вознамерились слопать всю прорастающую пшеницу. Расставленные против них пугала они использовали как насесты, чтобы передохнуть после обжорства, а на бессильный злобный лай сторожевых псов вовсе никак не реагировали.

Я им не мешал. Пусть себе балуют. Мне зерна не жалко.

Рязанские поля — не чета муромским. Они не жмутся к лесу и дорогам, будто прося защиты и ухода. Эти раскидываются широко и вольно, до самых горизонтов и много дальше. Рожь стеной, овёс волной, и гречиха — белым облаком. А над всеми этими богатствами — небо. Бескрайнее, высокое, с редкими облаками, что плывут неспешно, будто лодки на тихой воде.

И леса другие.

В Муроме в лес ныряешь, будто в иной мир. Окунаешься, и тут же начинаешь озираться, пытаясь понять, куда попал, и мгновенно теряешь путь к выходу. Здесь леса дружелюбные. Сначала обычно тянутся сосны с рыжими стволами и стойким смольным запахом. Потом редеют, уступают место тонким, как свечки, берёзам. И только потом начинаются дубравы, с тёмными дубами, что растут столетиями и всегда прячут под собой сумрак, даже в жаркий полдень.

Лето здесь длинное, с буйными вечерними грозами. Золотая осень, наоборот, тихая, с долгими усыпляющими дождями. А зима мягка, снег лежит недолго, и почти никогда не превращается в лёд.

Весна же торопливо пробегает застенчивой красавицей, раскидывает цветную роскошь по травам, поднимает первые всходы на полях, и растворяется в принесённых жарких днях, ярко сияя на зазеленевший мир.

Трава была сухая и тёплая. Птахи взлетали из-под ног и тут же садились обратно — не боялись до наглости. Приторно пахло донником.

На пути к реке попалась небольшая межа, рожь даже на ней стояла стеной, колосья отяжелели и клонятся к земле. Меж рожью голубой россыпью разлетелись васильки, а у самого края в нескошенной траве торчали стрелами жёлтые цветки с синими прицветниками.

Высоко в выси заголосил жаворонок. Я сощурился в синеву, но так и не разглядел. Просто чистая песня с чистого неба.

Далеко за полем взвился тонкий дымок. Опять печь топится среди дня, а я просил не таскать самой поленья на растопку. Ни на час оставить нельзя.

Мостки не пустовали. На краю сидела девушка, свесив босые ноги в воду. Распущенные волосы шевелил ласковый ветер. Простое платье словно выткано из полевых васильков. Её губы шевелились — тихо напевала себе под нос, а пальцы свободной руки (другой она держалась за мосток) перебирали в воздухе невидимые струны.

Я пошёл тише, крадущейся походкой тигра. Мостки слегка скрипнули под ногой, но она не обернулась. Они часто скрипят под собственной тяжестью. А речка здесь тихая и мелкая, интересная — вода прозрачная до дна и виден песок с камушками. И рыба стоит в холодке под корягой.

Я наклонился и уцепил двумя руками под плечи, подбросил вверх, перехватил под ноги. Она пискнула коротко, как птица, и дёрнулась, попыталась вывернуться, но куда там.

— Осторожнее, медведь! — возмущённо крикнула она, — ты чего так подкрадываешься? Отпусти немедленно.

Я осторожно поставил её на ноги, но не отпустил, наоборот, развернул и привлёк к себе. Она слабо упиралась и слабо толкала меня в грудь.

— Совсем сдурел, — выдохнула она, — напугал.

Я вытащил из-за пазухи цветы. Несколько жёлто-синих стеблей, ещё чуть влажных от росы. Серые кошачьи глаза тоже слегка повлажнели.

— Двойники, — потянулась она, — мои любимые. Ты всегда помнишь.

— Ага.

— А знаешь, что они значат?

Она осторожно поднесла цветы к лицу и понюхала.

Я наклонился и поцеловал её в губы. Медленно и нежно. Её рука легла мне на затылок, от тяжести, доверчиво осевшей в моих руках, стало тепло и удивительно покойно. Не считая страха сделать больно случайным движением.

Я опять легко поднял её на руки. Она была лёгкая и хрупкая, даже с округлившимся животом. Тёплое дыхание защекотало моё ухо.

— Медведь, — прошептала она. — Медвежонок.

Я перехватил её поудобнее под колени, и понёс к дому. Нечего босиком по траве бегать — ещё порежет ногу, неровён час.

Дымок тянулся из трубы. Я укоризненно глянул на разворошённую поленницу, но она так невинно захлопала глазами, что у меня не нашлось слов. Она всегда так делала, набирала на три раза вперёд, чтобы не ходить, и я всегда ворчал, и всегда без толку. Я так и не научился на неё всерьёз сердиться.

У крыльца по траве разбрелись квохчи, а петух уселся на плетень и осуждающе косился на меня одним глазом. Я нёс через двор весь свой мир, и дом приближался, а вместе с ним — ещё один из тех вечеров, которые никогда не надоедают.

Облака над головой давно развеялись, но я ещё помнил барашка и слона с замком, и эти фантазии удивительным образом делали предстоящий вечер ещё волшебнее.

Глава 2 - Сумасброд боярин

Боярин Ратибор, ославленный сумасшедшим по всем окрестным сёлам, оказался наиболее здравомыслящим человеком из всех встреченных мною за жизнь. Несмотря на преклонные годы, он сохранял абсолютную ясность ума, прекрасно понимал политическую ситуацию и внутреннее положение в стране, хотя сам никогда не вовлекался ни в какие интриги, и даже по мере сил способствовал прогрессу, но, опять же из ясного понимания действительности, никогда не афишировал своих достижений.

Про его сумасшествие говорили разное. По одной из версий он тронулся после смерти жены. По другой — его довела дочь своим мнимым самоубийством. Полагали, что он и вовсе с нечистью знается, раз живёт затворником и людей не принимает. Последнее было ближе всего к правде, хотя и не в том смысле, в каком это понимали в деревнях.

Людей он действительно не принимал. Но не из гордости и не из страха. Просто не видел смысла. С теми, кто приходил просить, говорить было не о чем. С теми, кто приходил с осуждением, ленился спорить. А вот кто приходил просто так, как раз и мог получить приют да уважение. Только мало кто приходил к нему просто так.

Усадьба его стояла на далёком отшибе. Наш дом стоял в стороне от дорог, а его — ещё верстах в пяти дальше. Снаружи — совершенная ветхость. Частокол покосился, ворота не крашены, крыши на дворовых постройках прохудились, залатаны кое-как. Двор зарос травой, дорожки не метены. Случайный прохожий обычно решал, что хозяин бросил дом, и в доме остались только старики да пыль, поэтому проходил мимо.

Но внутри всё обстояло совсем по-другому. Внутри было чисто и богато. Не напоказ для гостей, а роскошью для себя. Полы выскоблены до масляной желтизны. На всех окнах слюда, а не пузыри. Лампады масляные, не лучинные.

Печи с трубами и дымоходами на несколько колен, чтобы не коптили. Дубовые столы с выписной резьбой по краям. Скамьи с подушками. На стенах — ткани, и не для красы, а чтобы не дуло.

Это только видимая часть, а была ещё и незаметная.

Он ставил на ручьях водяные мельницы. Не одна, не две, целый набор на разных притоках. И поставлены они были так, чтобы не мешать одна другой, а вода чтобы шла по кругу, и не пересыхала в засушливое лето. Он сам высчитывал и считал схемы, выписывал заморских мастеров и даже сам участвовал в установке. Мужики из окрестных деревень поначалу всё приходили смотреть на вертящееся колесо, и уходили, качая головами: «боярин-то, слышь, опять чудит, нешто на таких крохотулях на хлеб намолешь». А на них вовсе не зерно мололось, хотя и зерно тоже, и мука получалась не хуже, чем на ветряках или на ручных жерновах.

На них мололось всё. Тряпьё — для бумаги. Кора — для дубления кож. Даже глина — для посуды. Всё, что можно было разбить, растереть и размешать — проходило через эти мельницы, и пускалось в дело. И он не зависел ни от ветра, ни от людей.

Бумага. Он выкупил новгородского умельца, который три года жил у него, выстраивая процесс производства. И теперь Ратибор вёл свои записи и рисовал чертежи не на жёстком пергаменте, а на мягких и податливых листах.

Ещё он придумал колодец с воротом, который не надо крутить руками — вода сразу шла в дом. Всего-то изобретения — поставить кверху бочку и провести лишнюю трубу. А ещё построил баню, в которой вода нагревалась не в котле, а в трубах, проложенных через печь. Горячая вода шла сама, стоило открыть медный кран, и наполняла проложенный через всю усадьбу стенной канал, даже зимой нагревая все комнаты до того, чтобы жарко было и в одной рубашке.

Держал лошадей, которые не пахали и не возили. Просто стояли в конюшне, ели овёс и иногда выводились на луг. Мужики смеялись: «боярин коней для красы держит». А кони были не для красы. Он их скрещивал. Хотел вывести такую породу, чтобы не уставала в дороге. Пока не удалось, но зная его упрямство, я не сомневался, однажды — сумеет.

Он ставил ловушки на птиц, а потом отпускал их. Подсчитывал, какие летят, сколько и куда. И записывал, каждый год. Накопил уже записей за два десятка лет.

Выкапывал ямы в саду, чтобы смотреть, на какой глубине и в какое время промерзает земля. И это тоже записывал.

Торговлю он тоже вёл тихо, не напоказ. Его обозы ходили в Новгород и в Киев от дальнего лесного хутора, где стояли амбары. Хутор числился ничейным. Мужики из окрестных деревень думали: брошенный. А в нём каждую седмицу грузились телеги — мука, крупа, мёд, воск, кожи, лён. И закупки вёл тихо. Без торгов, не на поклонах. Приказчики приезжали ночью, уезжали до рассвета.

Но главное его достижение было не в ямах, не в мельницах и не в бумаге.

У него был доход, о котором не знал вообще никто. И даже представить не мог, что это приносит доход.

Он роздал широкие поля, что раскидывались до горизонта, в держание крестьянам в соседних деревнях. Не на бумаге, на словах. Так делали многие бояре, не имевшие собственных людей для обработки. Каждой семье — свой клин. Обычная практика.

Только вот брал он с них дань не деньгами и не оброком, а тем, что указывал сеять на двадцатой части поля. Мужики, которые платили такую долю, считали барина совсем не от мира сего — даже десятина считалась низкой мерой. Да ещё и растить он указывал вообще бросовые вещи: чаще всего — шафран, но иногда — горчицу, то и вовсе вайду с сафлором.

Никто не спорил, все сдавали до зёрнышка — всё одно такие сорняки на выброс шли. Срывали с корнем и сдавали. Обрабатывал он сам, а как — не знали. Никто и подумать не мог, что три красные ниточки внутри шафранового цветка стоят дороже золота для красильщиков и лекарей.

А он ещё и не присылал урядников, не грозил, не взимал долгов. Просто вёл аккуратный подсчёт и точно знал, сколько получит на выходе.

Всё это он делал молча, никому ничего не объясняя. Не из жадности, а потому, что понимал — не поймут. Окажутся не готовы. Мир ещё не дорос до его мыслей, а он уже перерос своё время. И жил в этом промежутке в одиночестве.

Уже через неделю после попадания в его усадьбу, я понял: этот сумасшедший — единственный, кто понимает, что делает, и он настолько умён, что не тратит сил, чтобы это доказать.

— Это же мало, — заметил я однажды. — Почему не купить ещё земли? Ты мог бы…

— Мог бы, — не стал спорить он. — И что дальше?

— Дальше — стал бы богаче.

— Я и так богат, — он покосился на меня, как на ребёнка, который предлагает взрослому поиграть в кубики. — Богатство — не то, сколько у тебя. Это то, сколько ты можешь себе позволить из того, что тебе надо.

Он поставил чашку на медное блюдце с гравировкой.

— Мужик растит мой сорняк и знает, что я не возьму ни куска из его урожая. Он работает на себя изо всех сил и ему даже в голову не приходить меня обокрасть. Мужик, который платит оброк, постоянно боится, что его обдерут — он работает еле-еле, чтобы отдать меньше. Разница в урожае с соседскими боярами у меня минимум вдвое. Так кто из нас считает лучше?

Он улыбнулся краешком губ, как старик, который давно перестал спорить с молодыми.

— Вот и я о том же.

И налил ещё горячего напитка из отдельного крана, что торчал у изголовья его кровати.

Глава 3 – Царская опочивальня

И именно мне выпала честь довести этого мыслителя до натурального безумия.

Ну, не лично мне, но произошло это при моём непосредственном участии.

И сейчас Боярин Ратибор, мудрый и многоопытный деловой человек, жёсткий переговорщик и хитрейший политик, валялся на полу, мекая козой, дул губы, издавая неприличные звуки, а потом начинал прыгать зайчиком, высовывая язык, хрюкать, лепетать всяческую несуразицу, и совершенно истерически хохотать, иногда пуская сентиментальную слезу. Всё это начинало происходить с ним сразу, лишь только он переступал порог нашего дома.

Выстроили мы хижину, невзирая на все протесты, вдалеке ото всех, уж очень боялась моя любовь того, что в ней проснётся тёмная личность, обряд изгнания которой я наотрез отказывался проводить, и, хоть за полтора года она не проявилась ни разу, всё равно потребовала выбрать место, куда никак не мог бы забрести даже случайный прохожий.

Просьбу её выполнили исправно, но Ратибор всё равно регулярно бывал наездами, а с последнего лета его вообще за порог не удавалось выставить, и появившись, он тут же начинал вести себя описанным образом, унять его не было никакой возможности, и только по темноте, весь измаявшись, избекавшись до хрипа и наскакавшись на четвереньках до рваной одежды, он соглашался отправиться на боковую, чтобы при первой заре опять стучаться в окошко, требуя пустить его внутрь.

Подлинным виновником такого состояния был, конечно, желтоглазый Ванька. На все чудачества деда он реагировал искренним восторгом, научился сжимать в кулачках его бороду и висеть на ней к искреннему восторгу последнего, а едва встав на ноги, первым делом уцепился за его штанину и произнёс «таибой», навсегда довёл старика до совершенного умопомрачения на собственной персоне.

Наш дом был завален игрушками по самую крышу. Не теми, что мастерят в деревнях — из щепок да тряпок. Другими. Он добывал их из Новгорода, Киева, их привозили откуда-то с Востока. Деревянный конь на колёсах, с гривой из настоящего конского волоса — Ванька катал его по избе, а конь ржал, потому что внутри был пузырь, и от каждого толчка пузырь гудел. Кукла в шёлковом платье, с лицом, вырезанным из кости, — не тряпичная безликая, а с глазами, бровями, улыбкой. Он заказал её у какого-то мастера в Киеве, и заплатил золотом по весу. Целый ларь свистулек и дудок. Бубенцы мы вывешивали на забор – не хватало места. Волчок с железным стержнем, который вертелся дольше, чем Ванька засыпал. Искусно вылепленные глиняные звери — лев, медведь, козёл с рогами. Огромный шар, набитый пером. Ванька пинал его ногами, всё время шлёпаясь, по дому во все стороны летел пух, а Ратибор сидел на лавке и хохотал, как припадочный.

Он их притаскивал постоянно, и каждый раз находил что-нибудь новое с таким видом, будто это просто «под руку попалось».

На людях Ратибор менялся. Лицо становилось каменным, спина прямой, голос сухим. Он кивал, отвечал коротко, смотрел на всех свысока. Но стоило гостю шагнуть за порог, и надменный боярин обмякал, как пуховая игрушка, сползал на пол, хватал Ваньку на руки, вертел, подкидывал и опять начиналось хрюканье, писк, козье меканье, и от этих звуков его дочь стыдливо зажимала уши, а я выбегал за дверь, чтобы не лопнуть от смеха.

Было очень трудно поверить, что это тот же самый боярин, который пренебрежительно фыркнул на мой пересказ истории побега его дочери и сообщил, что никогда в жизни не выдал бы дочь за «этого неграмотного олуха».

Это было правдой, я успел в этом убедиться. Дочь боярин любил больше жизни. Когда я в первый раз попросил её руки, он разговорил меня. Спросил, что она делает, когда думает, как спит, и что говорит во сне, когда ей снится плохой сон?

Рассказал такое:

- Дожди тогда шли сильные. Я однажды смотрю, а она пальцами в воздухе перебирает, будто на струнах играет. Года три ей было. Я спрашиваю «ты что делаешь?», а она – «играю». Я удивился: «на чём?», а она говорит «на дожде».

Я только много позже сообразил, что он проверял мои реакции, но с тех пор действительно стал гораздо внимательнее приглядываться и замечать, что она боится гораздо большего, чем показывает.

Она жутко испугалась жёлтых глаз у своего сына. У кого такие бывают – она знала лучше многих. И когда Ванька в первый раз распахнул свои желтки, - отшатнулась и хотела уйти. Но он сразу засмеялся, распахнув беззубый рот во всю мощь, и потянулся к ней ручонками. А когда ухватил за палец и тут же потянул в рот, засмеялась и она, и с того дня – ни разу от него не отстранилась.

Да и трудно от него отстраняться. Он очень дружелюбный и ласковый, смешливый и бойкий – таких нельзя не любить. Вот дед по нему с ума и сходит.

Но я знаю, что Ваньку Ратибор просто любит, как внука. Играет с ним и балует, ползает с ним наперегонки по полу и мекает козой. А вот нерождённую внучку – боготворит. Уже сейчас, когда дочь ходит с округлившимся животом, он смотрит на неё так, будто у неё внутри не ребёнок, а икона.

Я боюсь даже думать, что он ей подарит. Думаю, такое, что в наших землях никогда ещё не видывали. А если мы согласимся её христианским именем Марии назвать – наверное, и луну с неба достанет.

Мирослав приезжает редко. Служит наймитом у разных бояр. Каратешную науку он перехватывает на лету, склонность у него к ней врождённая, и потому гремит его слава непобедимого бойца по всем окрестным землям. Ученик он замечательный. Не потому что сильный и гибкий – таких немало встречается. Он терпеливый. Не спешит, не хвастается. Делает движение сотни, тысячи раз, пока не получится. Так и надо.

Мы живём на отшибе, гости сюда забредают редко, но Ратибор в курсе всех новостей. Когда-то он служил у самого великого князя Владимира в доверенных, и сохранил связи, регулярно получает повестки от бывших знакомых.

Никого из многочисленных детей Владимира он не жалует, и ни одному не доверяет. Хотя Ярослава считает из них самым толковым, но слишком хитрым, а потому тоже неподходящим для правления. Хотя отказ Новгорода платить оброк одобрил и даже – редкий случай – выругал великого князя за нетерпимость.

А вот самого старшего сына великого князя, Святополка, почему-то терпеть не может. Сведения о его женитьбе на дочери польского князя принял со скепсисом, а вот новость о том, что его почему-то вместе с духовником жены посадили в тюрьму – с восторгом.

- Правильно! – кричал он тогда на весь дом, - туда ему и дорога, ему дай волю, он и отца не пожалеет. Им волю дай, они всю Русь по частям раздерут. А вот церковник наверняка ни за что в ощип попал.

Мирослав какое-то время прослужил у Глеба на Ишне, и по его поручениям не раз бывал в Муроме, откуда и привёз последние сведения.

Мои похождения остались незамеченными – кроме Чурсина, меня никто толком не знал, да и он был не в курсе, кто я и откуда. Все разбойничьи подвиги списали на Ермила, который взматерел и устроил такое доение в лесах, что на него наслали чуть не всю муромскую рать. Воевать он не взялся, а вместо этого собрал ватагу и подался к самому Киеву, обещал устроить там разбойничье раздолье, но пока о нём ни слуху ни духу.

Сам же Чурсин не стал восстанавливать усадьбу, а куда-то исчез после освобождения, по мнению всезнающего Луки – подался в Новгород, и там поступил в услужение к Ярославу.

Большой мир продолжал кипеть смутой, и я был рад, что ушёл из него в малый.

Здесь было куда приятней.

Глава 4 - Тени тьмы

Ратибор пришёл в необычный час. Он был мрачен, как грозовая туча. Дождался, пока Мирослава с Ванькой уйдут подышать воздухом, и зазвал меня в сторонку.

— Грядут перемены, — хмуро сказал он, — небезопасно тут. Перебирайтесь лучше ко мне, у меня хоть какая защита есть. Хотя от того, что будет, уже никому не спрятаться.

— Что ещё стряслось? — лениво поинтересовался я.

День был жаркий и я даже пропустил утреннюю разминку, за что корил себя нещадно, но заставить встать всё равно не мог.

— В Киеве неладно, эти польские… — он сплюнул, проглотив нехорошее слово, — убедили Владимира, что на южные границы движется печенежское войско, и он отправил им навстречу Бориса с дружиной.

Я удивлённо поднял брови.

— А нам-то что до этого? Где мы, и где Киев. Да ещё и южные границы.

Ратибор с досадой поглядел на меня. Его очень огорчало, что я не улавливаю тонкостей в отношениях великого князя с его многочисленными сыновьями.

— Борис ушёл с огненной дружиной — главной защитой Киева и самого Владимира. Его теперь можно голыми руками брать. А главное, в огненной дружине ушли оба византийца — его советники, ох, не к добру это. Ещё Яр гонцов каких-то заслал, с бочкой лекарства, вроде как лекари, а взгляд у девицы колдовской — как глянет, и князь решения на лету меняет. Да ещё и болеет он всё сильнее.

Колдовской взгляд и бочка лекарства натолкнули меня было на какую-то мысль, но в этот момент в дом протопал Ванька, и наш разговор прервался. Если бы я тогда был чуть внимательнее, возможно, вся история пошла бы совсем по-другому руслу. Но бывший мудрый советник великого князя был слишком занят построением шевелящихся козьих рогов из указательного и срединного пальца, и отмахнулся от моих уточняющих вопросов.

А две седмицы спустя, аккурат в середине лета, к нам вообще перестали доходить какие-то сводки. Ратибор тут же объявил происшедшее катастрофой и стал чуть ли не силком выпихивать нас из дома, но Мирослава была как раз на сносях, и перемещаться наотрез отказывалась. Если бы я только мог знать, что творится в Киеве.

Там сначала от неведомой хвори слёг чуть не весь двор, и оправились только поляки да сторонники Ярослава, потом ослеп и умер великий князь, и в Киеве воскняжил мгновенно освобождённый Святополк. А ещё через две недели так и не нашедший печенегов Борис был убит в своём шатре во время молитвы. Но всё это я узнал много позже, когда сам явился в стольный град и убедился в прозорливости своего тестя.

А пока я носился, как оглашенный, добывая то маков цвет, то перепёлку, то и вовсе диковинную траву без названия, которая «вот с такими листочками», и даже не задумывался ни о южных границах, ни о северных, ни о княжеских дворах, ни о внешней политике. И это было с моей стороны очень глупо. Если не занимаешься борьбой с врагами, то это только вопрос времени, когда они займутся борьбой с тобой.

Август свалился на головы таким пеклом, что через день загоралась иссохшая трава на полях. Поэтому запах гари из-за холмов меня не особенно насторожил, я только слегка подивился его насыщенности. На плече у меня болтался мешок с маковым цветом. Лёгкий и шуршащий сухими стеблями.

Три дня я рыскал его по опушкам и солнечным склонам. Дикий мак — редкое растение, а такой — красный, алый, тяжёлый от семян, и вовсе днём с огнём не сыскать в жаркий август.

Я шёл, наслаждаясь победой. Заночевал в лесу, но вышел из него ещё засветло, поэтому предвкушал сытный обед и даже рассчитывал слегка вздремнуть после него. В преддверии близкого разрешения в усадьбе постоянно толклись повитухи, поэтому женских рук было в избытке, и я мог только гадать, на какой деликатес могу рассчитывать.

Чтобы лишний раз окунуться и смыть пот длинного пути, я сделал крюк — усадьба Ратибора стояла на небольшом пригорке, и не была видна от реки.

И только когда я вылез из воды, и полез наверх, и почуял привкус гари, я ощутил неладное.

А потом увидел его — и смертный страх сковал мои ноги.

Он стоял спиной ко мне. Тонкий, в чёрном кафтане как с чужого плеча. Со времени нашей поездки на летающих нартах он не изменился ни на йоту. Только сейчас он не казался ни опасным, ни чужим. Он стоял, опустив плечи, и смотрел вперёд, туда, где прятался дом.

Перед самым подъёмом. На тропе. Я хотел пройти мимо него, не тратя времени на разговоры, — и он вытянул длинную руку, преграждая мне путь. Длинную, как жердь.

Повернулся. Покачал головой. Лицо без выражения. Нет, на этот раз во взгляде было что-то.

— Не иди! — попросил он.

Именно попросил, не приказал. Даже как-то жалобно. Как будто то, что мне предстояло увидеть, не хотел мне показывать даже он.

Я отвёл его руку. Он не сопротивлялся.

Дым выстлал землю кромешным кружевом. Трава на склоне выгорела. Я шёл по пеплу. Сапоги шипели от жара.

Центральный дом усадьбы стоял. То, что от него осталось. Стены обуглились, крыша провалилась, из проёмов до сих пор курился дым. Повсюду по двору валялись сумки, мощная крылечная дверь выломана внутрь.

Ратибор лежал за углом дома. Спиной ко мне, лицом к окну. Руки раскинуты, в спине стрела. Печенежская, с белым оперением на длинном древке.

Ванька лежал, свернувшись, доверчиво прижался к деду. Ратибор смог накрыть его собой целиком, но стрела прошла насквозь через обоих. Жёлтые глаза были открыты и не видели.

Слуга оказался рядом, положил мне руку на плечо.

— Твои дети безгрешны, — негромко сказал он, — они в Прави.

Я повернул к нему лицо, и он отшатнулся. Рука соскользнула с моего плеча.

Я не спросил, что он видит. И так знал.

Я укрыл Ваньку тем, что осталось от рубахи Ратибора, и зашёл вовнутрь выгоревших стен.

Пожар затих уже давно, но ещё клубился дым, и трещало обугленное дерево. Оседали балки, и глухо, мягко, падали комья оплавившейся штукатурки со стен.

Я знал, что внутри. Но мне было страшнее не от этого, а от того, что рождалось внутри меня.

Я умер. Тихо. Без крика, без боли. Просто моё время прекратилось, как останавливается сердце. Я почувствовал это раньше, чем понял. Всё, что было во мне живым — чувствующим и человеческим, — всё это перестало быть.

Не ярость. Не боль. Хотя боль была, но глубоко, и она не рвалась наружу. Просто была, как холод.

Я не чувствовал ничего.

Я знал — должен ощущать ужас или скорбь. Понимал, что внутри моя Мирослава. И моя нерождённая дочь. И случайно попавшие повитухи. Я их больше не увижу никогда. И я не чувствовал ничего. Только пустоту. Ровную и гладкую, как лёд.

И в глубине этой пустоты было нечто. Не я, нечто иное. Оно не рвалось и не кричало. Оно — знало.

Не о том, кто послал этих печенегов и сколько их было, как они выглядели и где их найти.

Оно — я — мы знали только одно: я их убью. Всех.

Глава 5 - Гибель героя

Мне осталось рассказать самую последнюю часть моей истории. Она самая трудная и мучительная, но если я не вспомню её, то вся моя дорога была напрасной — ибо вела она именно к этой черте.

Я вошёл в обгорелые останки дома, и прошёл узкими сенями в нижний зал.

Усадьба Ратибора не была настоящим боярским теремом. Ещё одна из его странностей. Скорее, просто большой дом. Причём внутри — больше, чем снаружи.

Два этажа. Не полноценных — скорее, полтора. Первый наполовину врыт в землю, и окна расположены низко, почти у самой травы. Второй выше, с большими окнами, но они так высоко, что не заберёшься и не заглянешь. Одна из его простых, но надёжных хитростей — от воров и соглядатаев.

Нижний зал был местом ожидания. Здесь можно было оставить обувь и подождать, если хозяин не принимает. Отсюда — выход на кухню, в большую горницу с окнами на три стороны, и в кабинет — самую маленькую комнату с одним узким окном. К нему-то Ратибор и спешил. Хотел закинуть Ваньку внутрь. Кабинет закрывался изнутри, дверь плотная, не взломаешь, стены каменные, огнеупорные. Не успел.

Эта дверь и сейчас была единственной нетронутой. В разрухе она выглядела странным островком.

Слуги Ратибора дали здесь смертный бой.

Я прошёл через зал, считая. У ближайшей стены двое наших. Молодые, только нанялись, я их ещё даже по именам не узнал. Рядом третий, Борис-лошадник, с седой бородой. В руке навозные вилы. Дальше печенег. Лицом вниз, в луже застывшей крови. Я перевернул его носком сапога. Безбородый. На поясе – тамга, да не простая - с двумя зубами и крестом. Знакомый знак, не печенежский.

Ещё двое наших у кухонной двери. Толстый повар, с ножом в груди. Мальчишка-водонос с проломленной головой. Рядом вповалку несколько тел печенегов, четверо или пятеро, я не стал считать.

Дальше лестница. Деревянная, крутая, с простыми перилами, но Ратибор велел прибить вторую перекладину - пониже. Чтобы беременная могла держаться обеими руками, поднимаясь.

Лестница была завалена телами так, что не пройти.

Я раскидывал их руками и ногами. Они были тяжёлые и цеплялись друг за друга. Я хватался за что попало — за рукава, за пояса, за волосы - оттаскивал в сторону. Один катился вниз, другой переваливался через перила, на остальных я просто наступал. Я шёл наверх, хотя знал, что там увижу.

Мирослав полулежал у самой двери в комнату. Спиной упёрся в порог, лицом к лестнице. Багровый от крови клинок не выпустил из рук даже после смерти. Рукоять была обмотана сыромятной кожей - я сам ему показывал, как это делается. Он запомнил. Всё запоминал.

Метательный нож в шее. Всего один. Но перед ним - трое мертвецов. Одному снёс полголовы, другому - разрубил плечо до груди, и третьему - вошёл клинком в живот и провернул. Тот лежал на боку, скорчившись, обеими руками зажимал рану. Он умирал долго, гораздо дольше, чем Мирослав.

Мой некровный брат защищал комнату до последнего. И причина могла быть только одна.

Я толкнул дверь. Внутри лежали все три повитухи. Я знал их в лицо. Старшая принимала Ваньку, рядом - её дочь. А третья - совсем девчонка, лет шестнадцати. Все убиты ножами, истерзаны разъярёнными врагами, не ожидавшими встретить такой отпор.

На полу стоял таз, в нём была розовая вода, и рядом окровавленные тряпки. Вот почему они были здесь, а не убежали. Они помогали родиться моей дочери.

Роды уже случились.

Я обвёл глазами комнату. Кровать разворошена. Подушки валяются на полу, одеяло скомкано. В углу – пустая люлька, но в ней лежала смятая тряпка.

Она была здесь. Она успела убежать с дочерью. И отсюда только один выход. Дверь в маленькую кладовку за спальней была плотно закрыта.

Я взялся за ручку, но не открыл. Не смог.

Прислушался. Ни звука.

И тогда, словно прощаясь, я толкнул дверь вперёд.

Внутри тел не было. Ни одного. Только то, что от них осталось.

Кровь – повсюду. На стенах и на полу, на потолке. Ошмётки и клочья, разодранная одежда. Не человеческими когтями.

Здесь случилась самая чудовищная бойня.

Я понял сразу, будто увидел. Как она обратилась, не по своей воле – от страха за дочь. Как стала той, кем я её сделал. И как убила всех, кто вошёл в эту дверь.

Окно в кладовке было выбито вместе с проёмом, изнутри.

Внизу, через двор, раньше стоял отдельный флигель. В нём Ратибор держал мастерскую для опасных и шумных экспериментов. Сейчас его не было.

Он выгорел полностью, не осталось даже остова. Только чёрное пятно на земле и разбросанные головёшки. И десятки следов ног вокруг.

Они топтались и ходили кругами. Подходили близко, и отступали, потом снова подходили. Я увидел, как это было. Они пришли за ней, когда она выпрыгнула из окна, с крохотным свёртком на руках. Ей некуда было бежать, и она скрылась во флигеле. А они его подожгли. И плясали вокруг, пока она горела.

Раньше я не знал, что это за ощущение – не свои руки. Но вовсе не своими руками я складывал тела и поджигал последний костёр. Не мои глаза видели, как жёлтое пламя лижет маленькое тело. И не мои ноги привели меня туда, вниз, где в подвальном покое хранил память о своих прошлых приключениях.

В тот день, когда я пришёл к Ратибору в первый раз, я скинул мешок и оружие в подпол, и попрощался с ними. Я тогда сказал: «Всё, хватит. Я больше не воин».

Мешок был цел, просто пыльный и покрыт паутиной. Нащупал внутри потускневшие сюрикены. Нож. И – то, что мне было нужно.

Я вытащил его. Маленький. С плотной крышкой. Внутри капля, что упала из века Велеса.

Хан говорил: «Не притрагивайся. Мёртвая вода потому так и называется, что её никто не вынесет».

Я открыл крышку.

Поднёс калебас к губам.

- Прости, - сказал я вслух. Всем сразу, кого я упустил.

И выпил залпом.

Через мгновение пришёл холод. Он поднялся откуда-то из-под рёбер. Резкий и злой. Как тогда, на болоте, когда я стал кикиморой. Только сильнее. Во много тысяч раз сильнее.

Он ударил в грудь, бросил меня на колени. Схватился за горло. Дыхание перехватило. Сердце остановилось. И не пошло дальше.

Я упал на бок. Камень холодный. Мёртвый. Как и я.

Мир поплыл. Стены подвала — сузились, вытянулись, стали длинным коридором. В конце - свет. Но не яркий, серый. Цвет Нави.

А затем рухнула темнота. Не чёрная – иная, без дна. Без края и верха. Ничто, и я в нём.

Я попробовал встать, но у меня не было тела. Попробовал закричать, но оказался лишён голоса.

Попробовал быть, но не смог – не было меня.

Осталась только одна мысль.

Я – умер.

И так закончилась моя земная история.