Муромский Немтырь 2

Предисловие

Первый том - https://author.today/work/604197

Предисловие ко второму тому «Муромского»

Дорогие читатели!

Благодарю вас за долготерпение и доверие.

Приключения Ильи Муромского продолжаются. С сегодняшнего дня начинается выкладка новой, четвертой части — первого раздела тома «Муромский Немтырь 2».

Когда я начинал писать эту строки, я совершенно не представлял, какой отклик они найдут у аудитории. И я очень хочу поблагодарить вас, мои дорогие читатели, за то, что сделали эту историю по-настоящему живой. За три месяца книгу добавили больше чем в тысячу библиотек и просмотрели больше 70 тысяч раз. Цифры очень впечатляющие, но для меня они представляют вовсе не простую статистику успеха, а дыхание, которое вы вдохнули в моего героя. Каждое добавление в библиотеку, каждый просмотр означают, что Илья, этот немного странный, очень сильный и одновременно уязвимый персонаж, находит свой путь к тем, кому он не безразличен. И от его имени я говорю вам своё самое искреннее человеческое спасибо.

Если первый том был историей о том, как выжить, то второй том будет историей о том, как жить. Позвольте мне вкратце пояснить, что изменится в произведении (обещаю обойтись без спойлеров), и почему я считаю новую часть истории не столько продолжением, сколько необходимым этапом в развитии истории героя.

Мир: вымысел и действительная история

В первой книге мы погрузились в мир, где действительность была столь тесно переплетена с мифами, что их было непросто различить. Дремучие леса Муромского уезда были не столько географией, сколько единым организмом. В каждом овраге и за каждой кочкой пряталась собственная легенда, а у каждой топи был собственный хозяин. Вы вместе с Ильёй узнавали, что за каждым деревом могут скрываться не только тени прошлого, но целая вселенная из древних верований, забытых, и оттого ещё более интригующих.

Я старался строго соблюдать мифологические каноны. Мой Чуга – Чугайстырь из карпатских легенд, а Бор – леший из классического славянского эпоса. При написании кикиморы я старался соблюсти достоверность верований о ней, поэтому она у меня ощипывает овец, путает людей и набирает силу к зиме. Марьяна – не просто баба Яга в молодости, но женщина, которая пройдёт целый путь, чтобы достичь своего статуса. И я старался не столько переосмыслить старые легенды, сколько выразить своё к ним уважение, потому что именно они породили весь сомн приключений, который обрушивается на моего героя.

Однако самым главным открытием своего мира я хотел сделать вовсе не мифологию. Я хотел выделить в первую очередь людей, живущие на границе между реальностью и волшебством. Евдокия, Марфа, Кондрат, Стоян, Михей, Савка — каждый из них, даже самый незначительный на первый взгляд персонаж, несёт в себе целый пласт истории. Именно они, а не лесные духи и боги, составляют истинную плоть этой книги. Именно через них я пытаюсь донести свою искреннюю веру в то, что самую великую силу возможно обрести лишь в человеческом сердце. Именно его решения в конечном счете определяют исход всех битв.

Во втором томе я собираюсь расширить границы мира. Мы выйдем за пределы леса, зайдём в боярские хоромы, в княжеские покои, в самое сердце политических интриг, которые сотрясали Русь в те стародавние времена.

Илья: от зверя к человеку (и дальше)

Когда я задумывал образ Ильи, я планировать вывести героя – воплощение воли. Воли к жизни, к движению, к тому, чтобы вопреки всему оставаться самим собой. Первый том — это гимн этой воле. Мой герой учился стоять, когда тело ему не подчинялось. Драться, когда против выходили целые толпы врагов. И самому сложному – прощать и быть милосердным.

Одна воля, как и любое оружие, имеет свой предел. Впервые Илья столкнулся с этим пределом, когда превратился в кикимору и стал тем, кого ненавидел - монстром. И самой страшной его битвой оказалось не сражение с лесной нечистью, но конфликт с самим собой, со злом, угрожающим поглотить его личность.

И здесь на сцену выходит то, что является главным двигателем всей истории, да и наверное, любой истории — любовь. Не наивная сказочная романтика, а любовь - жертва, та, что способна принять другого даже в его самом уродливом обличье. Мирослава — не просто возлюбленная, но зеркало, в котором Илья увидел себя настоящим. Она пришла к нему, но не к герою, а к чудовищу. Её жертва не только вернула ему человеческий облик, но и заставила переосмыслить саму природу силы.

Второй том, конечно, продолжит этот путь. Ведь герой больше не один. Он уже научился принимать помощь и доверять тем, кто рядом, а ещё - нести ответственность за тех, кого любит. Его отношения с Чугой выросли из союзничества в настоящую дружбу, способную выдержать любые испытания. А чувство к Мирославе обрело глубину и стало двигателем поступков и источником силы.

Тени прошлого и зов будущего

В первом томе мы познакомились с полноценной палитрой врагов - разбойники, колдуны, лешие, боги. Мы выяснили, что за каждым из этих представителей стоит не абстрактная злая воля, но упорядоченная система, подчинённая собственным законам. Мстивой, Бор, Щекатун - все они - звенья одной цепи от древнего порядка, не допускающего нарушений. Илья оказался в эпицентре конфликта с ними не по скандальности натуры, а потому что логика его развития вошла в противоречие с установленными законами.

Во втором томе эта система явит себя во всей красе. Живая вода, способ обрести которую все так настойчиво ищут, окажется не просто волшебным лекарством. Она окажется ключом для пробуждения древней мощи, обладающей способностью изменить баланс сил между мирами. И Илья, сам того не желая, опять окажется в центре этой игры.

Что ждёт нас впереди?

Политическая магия. Колдовство и власть сплетутся клубком, за каждым словом будет расчёт, а за каждым поступком — многоходовая комбинация.

Новые испытания. Илья будет поставлен перед выборами, для которых его боевое мастерство окажется бессильным. Ему придётся искать союзников среди врагов, идти на сделки, и иногда даже вести свои интриги.

Тайны прошлого. Будет раскрыто больше о происхождении персонажей, о том, кем они были до начала истории, и кем станут, и их прошлое повлияет на их настоящее и будущее.

Возвращение старых героев. Некоторые лица, которых вы, возможно, считали потерянными, вернутся, чтобы сыграть свою роль в финальной партии.

О любви и вере

Безусловно, главная тема всей этой книги - вера. Вера в себя, когда все вокруг говорят, что ты - никчёмный калека. Вера в других, когда они предают и обманывают. И, наконец, вера в любовь, которая может исцелить даже самые глубокие раны, когда кажется, что выхода нет.

Мирослава отдаёт свою жизнь ради Ильи. Не потому что была героиней, а потому что любит. Её поступок не столько жертва, как шаг наивысшего доверия. «Проживи свою жизнь так, чтобы моя смерть не была напрасной». И этот императив и становится для Ильи архимедовской точкой опоры.

Богдана воплощает совсем иной аспект любви – той, которая продолжает жить даже в самых тёмных обстоятельствах. Чуга, лесное существо, открывает для себя чувство привязанности, выходящее за рамки инстинктов. Все находят любовь в самых неожиданных местах, и именно эта любовь оказывается их главным оружием в борьбе за свои идеалы.

Во втором томе я хочу показать, что любовь — это не всегда счастье. Иногда - неприятный выбор, или даже боль. Нередко - способность прощать и отпускать. Но без неё нельзя никак, без неё невозможна никакая, даже самая мелкая победа над тьмой. Ведь тьма боится не стали, а света. И самый яркий свет рождается внутри нас, когда мы искренне любим.

Вместо эпилога

Я хочу отдельно поблагодарить лично каждого из вас, кто открыл эту книгу. Кто переживает вместе с Ильёй его падения и взлёты. Кто вместе с ним ненавидит врагов и сожалеет о потерях.

Ваши отзывы, догадки о сюжете, письма и комментарии - бесконечный источник вдохновения для меня. Книга живёт только тогда, когда её читают. Именно вы даёте ей жизнь. Как её автор, её родитель, я не могу найти слов, чтобы выразить вам свою признательность за то, что моё творение живёт и развивается.

Второй том «Муромский Немтырь 2» — моя благодарность вам. Я постарался сделать его ещё более насыщенным, глубоким и захватывающим. В нём ещё больше магии и драмы, больше неожиданных поворотов, но главное — я стараюсь сохранить в нём тот же дух, который полюбился вам в первой части.

Итак, я приглашаю вас отправиться в новое путешествие. Дремучие леса Муромского уезда уже заждались нас. Впереди — Полесье, древние боги, тайны живой воды и, конечно, новые герои, которые навсегда изменят судьбу нашего Ильи.

До встречи на страницах второго тома!

С неизменным уважением и с надеждой на вашу поддержку,

Анимист Боярский

ЧАСТЬ 4 - НЕ ХОЗЯИН ТОПИ (II) Глава 49 - Ритуал без границ

Я торопился, шёл по подземелью практически вслепую, не дожидаясь, пока пляшущий свет факела осветит все тёмные углы. Парень шел за мной. Я обернулся и положил руку ему на плечо.

— Ты идёшь со мной, — прошептал я ему на ухо. — Но ты не будешь говорить. Что бы ни случилось — молчи. Понял?

Дождался кивка.

Хан всё так же стоял в цепях, руки широко разведены в стороны. Поднял голову, когда мы вошли.

Он узнал меня.

Поднял голову, посмотрел на меня и вдруг прищурился.

— А ты уже не тот, — удивлённо протянул он. — Ты не болотный. Я чувствовал запах тины, когда ты приходил в прошлый раз. А теперь — нет. Что с тобой случилось?

— Меня освободила девушка, — не стал скрывать я. — Отдала за меня свою жизнь.

Хан посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул, не говоря ни слова.

— Я знаю, что тебя нельзя убить, — я присел перед ним на корточки. — Но кровь пустить можно, верно?

Хан посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло любопытство.

— Можно, — согласился он. — Просто заживёт сразу. И не больно ничуть — зря будешь стараться.

— Я сам решу.

Он пожал плечами. Я вытащил нож, сделал неглубокий надрез на его предплечье. Кровь закапала в плошку, которую я держал наготове. Несколько капель, не больше. Я поднёс плошку к свету.

— Кровь как кровь, — задумчиво произнёс я.

Хан удивился.

— Конечно, кровь самая обычная. А ты что думал?

— Ничего не думал, — отозвался я, — это я так, из любопытства. Проверка. Слушай, я хочу предложить тебе сделку. Я выведу тебя отсюда. Ты будешь свободен. Но сначала ты поможешь нам с одним делом.

Хан нахмурился.

— С каким?

— Мы хотим провести обряд побратимства, — я кивнул на парня в тени. — По печенежскому обычаю. Но мы не знаем слов клятвы.

— Зачем это? — прищурился хан.

— Ну, то наша забота, — уклончиво ответил я. — Ты же знаешь слова?

Хан подумал. Потом кивнул.

— Я скажу их. Слушай. Я буду говорить по фразе. Повторяйте за мной каждый по очереди.

Он произнёс слова на печенежском, медленно и торжественно. Я повторял их, стараясь не сбиваться ни в одном слоге. Удалось не очень, хану пришлось повторить несколько раз. Затем повторял парень, едва шевеля разбитыми губами. Ему удалось гораздо лучше.

Когда клятва была произнесена, я достал бурдюк с кумысом, который взял ещё утром из запасов Чурсина, и протянул парню.

— Пей, — приказал я. — Это тоже часть обычая.

Парень глотнул, скорчил рожу. На вкус напиток действительно был гадостный, но хан смотрел на него с вожделением. Я протянул ему.

— Хочешь?

Хан посмотрел на бурдюк, потом на меня. Он всё ещё сомневался, но я видел, что хочет. Подошёл вплотную и поднёс бурдюк к лицу. Хан сделал большой глоток. Потом ещё один. И ещё. Цвет его лица начал меняться — он становился темнее, живее.

— Хорошо, — он с трудом оторвался от бурдюка. — Давно я не пил кумыса. Жаль, что цепи освящённые.

— Почему?

— Потому что я могу разорвать любые цепи, — хан подёргал руками, цепи зазвенели, — кроме таких. Из этих могу только выскользнуть, но для этого мне надо в ладоши хлопнуть, а руки не свести.

Я шагнул к стене, ухватился за кольцо, вбитое в камень, и попробовал вырвать его. Бесполезно. Цепи держали крепко.

— Тогда так, — я рубанул ножом по его правой руке — прямо по запястью, одним длинным движением. Кисть упала на землю. Хан не закричал — охнул и прижал обрубок к груди. Парень, стоявший в тени, испуганно вскрикнул и отшатнулся назад. Его глаза расширились, и я увидел, как он переводит взгляд с отрубленной кисти на хана, который даже не побледнел.

— Ты… — прошептал он. — Ты что, не чувствуешь?

— Я привык, — отозвался хан. — Это не первый раз. И не последний.

Парень смотрел, не дыша. Я взял отрубленную кисть, зачерпнул ею землю из-под своих ног и с силой хлопнул по левой руке хана, которая всё ещё была прикована к стене.

Цепи со звоном упали на пол. Парень вздрогнул от звука.

— Это как… — начал он, но я перебил его взглядом. Он замолчал, но я видел, как он смотрит на хана, на цепи, на меня — и во рту у него пересохло от удивления.

Я протянул хану отрубленную кисть. Он приложил её к ране — и через мгновение она приросла. Кожа срослась, не оставив даже шрама.

Парень выдохнул. Он смотрел на руку хана, потом на меня.

— Это… это… — он не мог подобрать слов. — Я такого никогда не видел.

— Ты много чего не видел, — не оборачиваясь, бросил я. — Привыкай.

— Ты смелый, — хан рассматривал приросшую руку, поигрывая пальцами.

— Я ещё не закончил, — сообщил я.

Я опустился на колено, зачерпнул землю из-под своих ног и протянул её хану.

— Возьми, — попросил я. — Это теперь твоя земля.

Хан посмотрел на меня, но взял. А потом я сделал то, чего он не ожидал. Я шагнул к нему и обнял его. Крепко, как брат обнимает брата.

Хан замер. Потом всё же поинтересовался:

— Зачем?

— Затем, — я позволил себе усмешку, — Затем, что я порезал твою руку и собрал кровь, потому смешал её со своей в кумысе. Мы оба повторили слова клятвы и пили из одной чаши. Твоя рука дала мне землю из-под твоих ног, а моя тебе — из-под моих. И сейчас мы обнялись, как братья. Так заканчивают обряд побратимства печенеги, хан. Ты теперь мой брат. И должен выполнить мою просьбу.

Хан долго сверлил меня взглядом. Я видел, как в его глазах проносятся сомнения, удивление, недоверие. Но он не отрицал.

— Ты хитёр, — заключил он, — и ты провёл обряд до конца. Я — твой брат. Что же ты хочешь?

Парень стоял позади меня и смотрел на нас обоих. Его глаза блестели в полумраке, и он явно не понимал и половины происходящего, но, как мы договорились, не задавал вопросов. Он просто ждал.

— Ты выйдешь со мной отсюда, — сказал я. — Ты пройдёшь под мечом и дашь клятву Чурсину, что не пойдёшь на Русь войной. А потом ты пойдёшь со мной к источнику и вычерпаешь его до дна.

Хан смотрел на меня. В его глазах уже не было удивления — только усталость и что-то похожее на понимание.

— Ты знаешь, что это значит? — спросил он.

— Знаю, — кивнул я. — Но я не могу иначе. Это единственный способ заставить Мстивоя встретиться со мной лицом к лицу.

— А если Велес проснётся и уничтожит всё вокруг?

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Я не дам ему проснуться, — я сжал кулак. — Я встречу Мстивоя раньше, чем это случится. Мне нужен твой приказ источнику. Ты дашь его — и я сделаю всё остальное.

— Ты странный человек, Илья. — заключил хан. — Но отныне ты — мой брат. Я пойду с тобой. Выводи меня отсюда.

Я подхватил его под руку и повёл к выходу. Парень шёл за нами. Наверху нас ждал свет, лучники и Чурсин.

Глава 50 - Стрелы на входе

Ступени вверх были каменными, стёртыми до блеска. От них веяло могильным холодом, хотя вели они к свободе.

Последняя дверь изнутри выглядела низкой и узкой, как лаз в погреб. Неяркий свет пробивался в щель между косяком и полотном — для нас, долго просидевших в темноте, казался ослепительным. Я поморгал, привыкая к свету. Массивные петли проржавели насквозь, тяжёлую дверь не держали — её поднимали и отодвигали.

Над дверью разглядел едва заметную паутину — старую, серую, с высохшим пауком в центре. В центре паутины дрожала пылинка, пойманная светом.

Где-то там снаружи стоят лучники, смотрят на дверь и держат пальцы на тетивах. А за их спинами скрипит на ветру флюгер над воротами и чей-то сапог неуверенно переступает с ноги на ногу, разнося в тишине лёгкий хруст гравия.

Я сделал шаг к двери и меня сдержала крепкая рука.

— Стой.

Я обернулся. Хан стоял, прищурился на свет.

— Я пойду первый, — сказал он.

— Мы договорились с Чурсиным, — возразил я. — Ты выйдешь за мной следом. Пройдёшь под мечом и будешь свободен.

Хан криво усмехнулся.

— Я тоже с ним договаривался. — Он поднял руку, ту самую, что приросла обратно, и посмотрел на неё. — Четыре месяца назад я приехал сюда с семьёй и домашними. Святополк обещал мне мир и дружбу. Называл Чурсина своим преданным вассалом. Я поверил ему — больше такого не будет.

Он сжал кулак. Кожа на суставах натянулась.

— Четыре месяца я провисел на цепях, — сказал он. — Четыре месяца. Моя жена умерла, дочь — в неволе. Ты отныне — мой брат по крови, и я не дам тебе умереть.

Я пожал плечами.

— Мы договорились, — повторил я. — Какой смысл ему меня обманывать? Если я уведу тебя, я сделаю его жизнь легче. Он боится гнева Святополка, а тот наверняка уже интересовался, куда ты пропал.

Самгуй не ответил. Он слегка улыбнулся.

— Сними рубаху, — сказал он.

Я не понял.

— Что?

— Рубаху, — повторил он спокойно. — И сапоги. Давай сюда.

Я смотрел на него, пытаясь понять, что он задумал. Хан шагнул ко мне, взялся за ворот своей рубахи — грязной, истлевшей — и стянул её через голову. На свету его тело было похоже на решетку, настолько оно было иссечено шрамами, старыми и новыми. Он бросил эти ошмётки перед мной.

— Надевай, — сказал он. — Мою рванину. А я надену твою.

— Зачем?

— По твоим словам. Чурсин не ждёт меня. Ждёт тебя. Я выйду первым. В твоей одежде. Они увидят тебя — и на мгновение замешкаются. Ты — мой брат, Илья. И я не позволю им убить тебя в тот самый миг, когда ты выйдешь на свет.

Я хотел возразить, но он поднял ладонь.

— Я четыре месяца ждал этого дня, — сказал он. — Дай мне встретить его так, как я хочу.

Я молча снял рубаху и сапоги. Ткань была теплой от моего тела. Хан принял её, надел. Она была ему мала — плечи натянулись, рукава не доставали до запястий. Но он стоял прямо, и в этой одежде, с этой осанкой, и не выглядел смешным.

— Зачем тебе я нужен? — кинул он, уже шагнув к двери.

— Мне нужно вычерпать источник живой воды, — ответил я. — Переведаться кое с кем, кто появится.

Хан кивнул.

— Ждите здесь, — скомандовал он, и шагнул в свет.

Дверь со скрипом отворилась, и он перешагнул порог. Я видел его спину в проёме: свет ударил на плечи, высветил каждую складку на ткани. Хан не оглядывался. Шёл он совершенно моей, слегка разлапистой походкой — я даже покосился на свои босые ноги, убедиться, что это не я сам удаляюсь — ровно, не торопясь, будто вышел прогуляться. Дверь тяжело и глухо затворилась, и тут же прозвучал крик. Я не слышал слов, только узнал резкий и требовательный голос Чурсина.

Хан ответил коротко, я тоже не разобрал.

И тогда началось.

Горох посыпался о дверь — сухой, дробный стук. Стрелы. Много стрел. Они впивались в дерево одно за другим, с глухим стуком, как дятлы в ствол. Парень за моей спиной втянул голову в плечи. Я стоял, не шевелясь, и слушал.

Стук кончился. Наступила тягучая тишина. Парень за моей спиной дышал часто-часто, но молчал.

Дверь дёрнулась. Открылась. Хан вошёл обратно.

Он был весь истыкан стрелами. Они торчали из плеч, из груди, из рук — тёмные древки дрожали при каждом его движении. Моя рубаха превратилась в лохмотья, пробитая в десятке мест. Но он шёл ровно и даже успел притворить за собой дверь.

Я шагнул к нему, но хан поднял ладонь — не спеша, без паники, начал вынимать стрелы одну за другой. Сначала из левого плеча — выдернул, даже не поморщившись, кинул на пол. Потом из правой груди — та вышла с глухим хрустом, и он равнодушно вытер наконечник о лохмотья рубахи. Потом из живота, из ноги, из предплечья. Каждая падала с металлическим звоном на камень.

Я смотрел молча. Парень за моей спиной не дышал.

Когда хан вытащил последнюю стрелу, из правой руки, он поднял голову, и на его губах мелькнула усмешка.

— Тебе потребуется новая рубаха, — сказал он. — Эту, кажется, даже моя дочь не поправит.

Хан шагнул ко мне, и я увидел, что на его лице нет страха. Только спокойствие.

— Теперь ты понял, Илья? — сказал он тихо. — Чурсин не держит слово. Лучники стреляли не в меня, а в твою рубаху. Если бы ты вышел первым — ты был бы уже мёртв.

Я посмотрел на рубаху, которую он снял. Он принял удар вместо меня.

Хан взял меня за руку. Крепко сжал холодные пальцы.

— Ты освободил меня. Я спас тебя. Мы не в расчёте, — сказал он. — Но теперь мы — настоящие братья.

Я глядел на дверь, за которой ждали лучники.

— Второй раз они не промахнутся, — сказал я. — Они уже поняли, кто из нас где. Теперь они будут стрелять в нас обоих.

— На меня пусть хоть все стрелы изведут, — усмехнулся хан, отряхивая с себя обрывки моей рубахи. — С вами вот что делать? У меня же кровных братьев двое, помнишь? Твой друг тоже клятву повторял. Да и ты с ним теперь клятвой связан.

Я повернулся к парню. Он стоял в тени у стены, прижавшись спиной к камню, и смотрел на нас широко раскрытыми глазами. На его лице ещё не прошёл страх — дыхание было частым, пальцы дрожали. Но он молчал и что-то было необычное в его лице.

Я подошёл к нему, заглянул в глаза.

— Ты знаешь, что делать? — спросил я.

Парень сглотнул. Его губы шевельнулись, но он не сразу нашёл голос. Потом кивнул.

— Да, — сказал он. — Это секрет. Я не должен его рассказывать, если это не жизнь и смерть. А сейчас это именно она. Я умею свистеть. Не как все, — он поднял руку, показал сложенные пальцы. — Специально. Дед учил, когда я ещё маленьким был. Он свистом диких лошадей останавливал и волков отпугивал.

— Там не лошади, — покачал я головой, — там козлы натуральные. Их свистом не отпугнёшь. Хотя свистишь ты громко, я помню.

Парень осклабился.

— То, что ты слышал — это я не свистел, а так, горло разминал. Если я свистну по-настоящему, у тебя голова лопнет. А этих стрелков я могу оглушить так, что у них луки попадают. Ненадолго, но хватит через забор перебраться. Вот только что дальше делать — до леса от усадьбы полверсты, нас, как куропаток перебьют.

— Я могу, — сказал он. — Только если вы готовы бежать.

Я повернулся к хану.

— Что скажешь?

Хан молчал, скрестив руки на груди. В его взгляде не было спешки. Только любопытство.

— Сначала скажи мне одно, — сказал он. — Зачем тебе вычерпывать источник до дна?

Я молчал. Он ждал.

— Я расскажу тебе свою историю, — сказал он. — Если хочешь. Но сначала — твою. Зачем тебе живая вода? Ты больше не болотный. Ты не хочешь власти. Такой, как ты, никогда не берёт только для себя. Всегда для других целей. Так для каких?

Я помолчал. Потом сказал:

— У меня счёты с одним. Зовут Мстивой. Зовёт себя хозяином лесов. Охраняет источник, чтобы Велес не проснулся. Не пускает меня до Щекатуна и угрожает моему другу.

Хан нахмурился.

— Щекатун? Который отпускает души… кого ты хочешь освободить?

Я не ответил. Но хан посмотрел на меня, и я понял — он уже знает.

— Ну, конечно, — сказал он. — Женщина. Всегда они. Поэтому ты теперь и не болотный. Была та, кто отдала себя за тебя, и ты хочешь вернуть её.

— Да, — сказал я.

Хан покивал. Не стал спрашивать подробностей, и я был за это благодарен.

— Тогда я тем более иду с тобой, — сказал он. — Я слишком хорошо знаю, что такое терять тех, кого любишь.

Он подошёл к двери, приложил ухо к дереву. Потом отстранился и усмехнулся.

— Дверь крепкая. В подземелье к нам не ворвутся. Что до бега до леса — тут нас прикроют. Только надо ночи дождаться.

Глава 51 – Ермил сын Ахмата

Поначалу мы сидели, как на иголках, подпрыгивали от каждого шороха, но хан оказался прав, в подземелье пролезть никто даже не попытался. Узкий лаз, крутые ступени. Соваться с мечами — натуральное самоубийство, а стрелы в такой тесноте и темноте бесполезны. Они ждали снаружи. А мы — внутри: леденея задами на каменных ступенях.

Хан прислонился спиной к стене, прикрыл глаза. В полумраке его непроницаемое лицо выглядело вырезанным на стене украшением. Но я видел — ловит каждый звук снаружи.

Парень сидел чуть ниже, охватил колени руками. Он слегка дрожал то ли от холода, то ли от пережитого раньше. От хана старался держаться подальше, и помалкивал. Я спросил, из местных ли он, а он не ответил.

Я не стал лезть в душу, захочет — расскажет. Хан тоже оказался не из болтливых. Так мы и сидели в тишине, пока парень не сломался первым.

— Я с детства лошадей любил, — промолвил он тихо, не поднимая глаз от пола. — У нас в деревне был один старый жеребец, весь в шрамах. Его никто не мог объездить — он сбрасывал всех. А я ему на морду руку клал, он затихал тут же. Дед всё ругался, говорил: «Ты как кочевник. Мы все пахари, а ты — лошадник».

Он усмехнулся.

— Я на него обижался, лаялся в ответ, а он ведь чистую правду говорил — я всегда лошадей любил. У нас старик один с ними возился. Я ходил к нему, смотрел, как копыта чистить — он больше и не умел ничего. Всё просился, просился, а он меня в ученики так и не взял. Чужой, говорит. Глаза у меня не так разрезаны. Мне так часто говорили. А потом мамка померла, к Чурсину забрали. Я было бежать наладился, да сказали — при лошадях будешь. Я и обрадовался, остался. Думал, то, что нужно. Который год уже при них — всех по именам знаю. Когда убежать пришлось, скучал по ним больше, чем… — он осёкся, глянул искоса на хана, — чем по остальным. Через них и попался — залез проведать, а меня в конюшне заперли. Всю спину изодрали плетьми, гады.

Он поднял голову. В его глазах блеснул огонёк — живой, горячий.

— Но я всё одно не жалею, что сюда попал. Я здесь её, — он выделил короткое слово интонацией, — увидел. Она в конюшню приходила. Там у коновязи будка смотровая, высокая такая. Вот она там наверху всё сидела, на небо смотрела. Думал, облака считает, меня не видит. А она каждый день приходила, и мы говорить начали. Так, ни о чём. О лошадях, о погоде, о том, какое небо сегодня. Она смеялась, когда я глупости говорил. А я специально их говорил. И чужим она меня не называла.

Он замолчал, покусывая губу. Он явно колебался. Что-то хочет сказать, но боится.

— Моя мать, — начал он и снова замолчал. Потом выдохнул и договорил: — Она рассказала мне перед смертью. Дед растил меня как сына, но он не был моим кровным. А моего отца никто не знал. Кроме матери.

Он поднял голову.

— Его звали Ахмат. Пришлый воин, не из наших мест. Откуда пришёл, никто не знал, куда ушёл — тем более. Появился в деревне, прожил несколько месяцев. А потом оставил мать и исчез. Мать его любила до безумия. И мне наказала помнить, что я — сын воина, а не крестьянского рода.

Хан слушал молча, прикрыв глаза. Но я видел — не спит. Слышит каждое слово. Когда парень замолчал, хан медленно открыл глаза.

— Ахмат, — повторил он. — Это не имя, титул. Значит «достойнейший». Такие имена берут горские воины из кочевого рода, с Чёрного моря. Если твой отец из их рода, в тебе течёт кровь великих предков. Из тех всадников, что срастаются с конями так, что их считают одним телом.

— Ты серьёзно?

— Я никогда не шучу, когда говорю о лошадях, — усмехнулся хан. — И о воинах.

Парень открыл рот, но не нашёл слов. Пальцы его сжались на коленях.

— Я не знаю, кто я, — сказал он. — Не кузнец и не конюх. И у Чурсина мне больше не житьё. Но я знаю наверняка одно: хочу быть там, где она. Даже если это будет печенежский шатёр в чистом поле. Даже если я не буду знать языка. Я хочу быть рядом с ней. Не знаю, как это называется. Может, любовь. Может, дурь. Но я готов на всё, чтобы быть рядом с ней. Если она позволит.

— Как тебя зовут? — спросил хан.

Парень растерялся от неожиданности.

— Ермил, — ответил он. — Ахматович.

Хан помолчал. Потом веско произнёс:

— Такие слова, Ахматович, я слышал от воинов, когда они клянутся в верности своему роду. Ты же говоришь о моей дочери, мальчик, хотя даже не знаешь её языка, и не знаешь наших обычаев. Это больше того, на что решаются многие из моего народа.

Он поднялся, шагнул к парню. Тот вжался в стену, но хан протянул руку и легко коснулся плеча.

— Есть древний печенежский обычай, — сказал хан. — Если мужчина говорит о женщине так, как ты, он должен доказать свою преданность. Пройти через огонь, воду, и кровь. Мы с тобой уже кровники и связаны до смерти, и, хотя я ещё не видел тебя в бою, я вижу, ты — человек слова.

Хан усмехнулся. В усмешке его было что-то почти отцовское.

— Если моя дочь выберет тебя, я не буду против. Хотя ты и не кочевник и не воин. Ты тот, кто не боится. Это важнее.

Хан посмотрел на меня. Я молчал.

— Что думаешь, брат? — спросил он. — Ты не против, если сын Ахмата станет моим зятем?

— Я только за, — сказал я. — Мне он сразу понравился.

Парень признательно улыбнулся.

— Только вот загвоздка, — прибавил я, — лично я Богдану почти не знаю, но почти уверен, что разбираюсь в том, каких она предпочитает мужчин.

Парень вспыхнул и вскинул голову.

— Живых, — пояснил я, — она предпочитает живых. И такими нам и следует оставаться.

Хан коротко хохотнул — подобный юмор ему был по вкусу.

— Это и тебя касается, — прибавил он, — до леса добраться надо всем троим, и не продырявленными. Наше братство действует только пока мы оба живы. В себе-то я уверен, а вот ты…

Я потянулся, растягивая мышцы рук.

— Через десять минут, — сказал я. — Они потеряют бдительность.

— Я готов, — отозвался парень и его голос дрогнул от нетерпения.

— Через десять минут, — кивнул хан. — Я тоже готов.

И мы сели ждать, прислушиваясь к тишине за дверью.

Глава 52 - Гоп со свистом

Они обмотали мне голову так, что она в дверь не пролезала. Собрали все тряпки, которые нашли, и хан смонтировал из них огромную чалму. Я ворчал и отнекивался, но Ермил клялся, что это обязательно нужно. Хану — ничего, у него всё заживает, как на лягушке, а вот мне обязательно надо закрыться.

— Будешь выглядеть как восточный посол, — усмехнулся хан, затягивая последний узел. — Зато стрела в лоб не войдёт.

— А в глаз? — спросил я.

— А в глаз может, — пожал плечами хан. — Зато не в лоб. Я же говорил — тебе нужна новая рубаха. Голову я не обещал.

Ермил хихикнул, прикрывая рот ладонью. Я хотел огрызнуться, но в этот момент хан положил ладонь на дверь.

— Пора, — сказал он.

Дверь распахнулась, и хан шагнул первым. Я — следом, Ермил — за мной, полностью спрятавшись за моей спиной. Я чувствовал его дыхание у себя на затылке.

Снаружи было светло. Чурсин, видимо, готовился — вокруг двора наставили факелов, хотя солнце ещё не окончательно село. Их жёлтое пламя плясало на стенах, отражалось в блестящих наконечниках стрел. Лучники стояли полукругом, человек двадцать, не меньше. Над ними, на крыльце, я увидел Чурсина. А рядом с ним — Марьяну. Она улыбалась. Холодной и широко, отчего ещё больше напоминала вставшую на дыбы змею.

Хан вышел на свет. Я видел его спину — широкую, невозмутимую. Он не побежал. Не ускорил шаг. Просто шёл ровно, как будто вышел прогуляться. Лучники натянули тетивы.

— Стреляйте, — услышал я крик Чурсина.

И они выстрелили.

Первая стрела вошла в плечо хана. Вторая — в бок. Третья — в бедро. Он даже не сбил шага. Шёл, как ни в чём не бывало, а стрелы впивались в него одну за другой. Я хотел рвануть вперёд, но Ермил схватил меня за рукав.

— Стой, — прошептал он. — Ещё секунду.

Хан продолжал шагать. Стрелы торчали из его тела во все стороны, как иголки из подушечки портного. Лучники замешкались. Они опустили луки, глядели с ужасом. Один выронил оружие и попятился. Хан не обращал никакого внимания на стрелков, целеустремлённо шёл к воротам.

Стрелы продолжали впиваться в его тело — одна за другой, глухо и ровно, будто дождь барабанил по доске. Он не уворачивался. Не ускорял шаг. Каждая следующая стрела находила его, будто он специально подставлялся под них.

И в этот момент Ермил отодвинулся от меня.

— Отойди подальше, — шепнул он.

Его дыхание изменилось — стало глубже и тяжелее. Я оглянулся.

Ермил прикрыл глаза. Его грудь медленно расширялась вместе со вздохом — неестественно широко, как кузнечный мех. Он раздувался, как воздушный шар, словно пытался всосать в себя весь окружающий воздух. Узкие плечи поднялись, надулись щёки, и напряглись все мышцы его худого тела.

Он на миг открыл глаза, и я увидел на его лице улыбку — совсем детскую, слегка виноватую и беззащитную. — Держись, — прошептал он. Я не успел ответить.

Он свистнул.

Я не услышал свиста. Я почувствовал его.

Свист не ударил по ушам — он вошёл в меня через грудь, разорвал лёгкие, выбил дыхание. Земля ушла из-под ног, хотя я продолжал стоять на месте. В ушах зазвенело, остался я и этот звук, пронизывающий всё тело от макушки до пяток. Завибрировали все кости, онемели пальцы, и сердце начало пропускать удары.

Двор сжался в узкую полосу. Воздух стал плотным, как вода. Меня толкнуло в грудь — не снаружи, глубоко внутри, в самую середину, откуда берётся дыхание. У меня потемнело в глазах, ноги подкосились, и я упал на одно колено. В ушах зазвенело высоко и тонко, словно железкой по стеклу вели прямо над головой. Я зажмурился, зажал уши ладонями, но звук проходил сквозь пальцы.

Посыпалась земля — дёрн и камни взметнулись в воздух, как от взрыва.

Лучники попадали на землю, хватаясь за головы. Их луки выпали из рук — я видел, как они летят вниз, кувыркаясь в воздухе. Некоторые люди рухнули, не успев даже вскрикнуть. Упал флюгер — раскрашенный петушок слетел с ворот и с грохотом врезался в брусчатку. Я услышал его падение, но звук показался мне далёким, как раскат грома.

Рухнула крыша конюшни. Я услышал треск ломающихся балок, грохот падающей черепицы.

Кони бесились. Их ржание смешалось с воплями людей. Они вставали на дыбы, рвали привязи, ломали ограды. Один вырвался и понёсся по двору, сметая всё на своём пути. Я едва успел откатиться в сторону, чтобы не затоптал.

Ермил стоял на том же месте, с опущенными руками. Лицо его было бледным, он тяжело дышал, прислонившись спиной к стене, и дышал так, будто только что пробежал сотню вёрст. Я подбежал к нему, схватил за плечо — он поднял на меня глаза и слабо улыбнулся.

— Вот так дедуля и учил, — прошептал он.

Хан стоял у ворот, по-прежнему весь в стрелах, и спокойно ждал нас. Ворота были открыты.

— Бежим, — крикнул я.

Хан легко подхватил Ермила под руку, они рванули вперёд. Я бежал следом. Ноги не слушались, но мы бежали. Через ворота, через дорогу, к лесу.

Впереди меня клюнул дорогу железный наконечник, затем другой.

Я обернулся.

На стенах снова появлялись лучники. Трясли головами, приходили в себя. Один уже натянул лук. Второй — тоже. Я видел, как они наводят стрелы на нас.

— Что теперь? — крикнул я.

Хан вышел вперёд. Не торопясь, той же спокойной походкой. Остановился, выдернул из плеча мешающую стрелу, бросил на землю. Потом ещё одну.

— Моя очередь, — сказал он.

Он поднял руки. Раскинул их в стороны — широко, как крылья. Над ним сгустился воздух — серый, плотный, как туман. Губы хана зашевелились, и я услышал слова. Колдовские, непонятные и тягучие.

— Тобо азым көлегелер! — произнёс он.

Воздух сгустился, потемнел, стал плотным, как старая кожа. Из него начали выходить фигуры — сначала неясные, дрожащие, как марево над костром, потом обретающие отчётливые очертания. Они были огромными — выше человека, плечистые, с оружием, подобного которому я никогда не видел. У них не было лиц. Под шлемами зияла пустота.

Они не двигались. Стояли спокойно, как статуи. Но их появления было достаточно, чтобы лучники на стенах остановились. У одного дрогнула рука, и стрела упала, не долетев.

— Встаньте передо мною, мои тени, — тихо сказал хан по-русски.

Они встали перед нами, и сомкнули щит стеной, за которой мы могли спокойно идти к лесу.

Я перевёл дыхание и посмотрел на хана. Он стоял ровно, даже не запыхавшись, хотя его тело всё ещё было утыкано стрелами. Он выдернул ещё одну, бросил на землю, и повернулся ко мне.

— Идём, — сказал он. — Лес ждёт.

Я повернулся к Ермилу.

— Живой? — спросил я, хватая его за плечо.

— Дышу пока, — прохрипел он. — А ты?

— Вроде тоже, — усмехнулся я.

Хан махнул рукой, и мы двинулись к лесу.

Глава 53 - Наперегонки с тенями

Чурсин оказался ещё упрямее, чем я думал. То ли у самого чувство самосохранения отсутствовало, то ли Марьяна его настропалила обещаниями живой воды, но на хвосте у нас они висели полночи.

Я несколько раз пытался повернуть к месту встречи с Чугой, но каждый раз мы натыкались на топот, лай собак и крики «Держать их!» — приходилось опять сворачивать на новый круг.

Первый раз они смогли догнать у старого оврага.

Из засады в толстых деревьях вывалились сразу человек десять с мечами наголо. Чурсина среди них я не видел, но его голос разносился по лесу:

— Взять их! Живыми или мёртвыми — всё равно!

Я встретил первого на бегу. Ушёл от удара, нырнул под руку и врезал локтем в челюсть — он рухнул, не пикнув. Второй замахнулся пикой — я перехватил древко, дёрнул на себя, встретил коленом в живот. Парень согнулся, и отхватил ребром ладони по подставленному затылку.

Хан стоял в центре схватки, не двигаясь. Только зыркал глазами на то, как его окружают. Первый замахнулся, клинок вошёл хану в грудь по самую рукоять. Солдат остолбенело уставился на торчащую рукоятку, и в этот момент рука хана сжалась на его горле. Раздался хруст, и солдат осел на землю. Второй попытался ударить сзади — хан даже не обернулся, просто отшагнул навстречу, и вторая сталь вошла в него с той же лёгкостью.

— Да что ж ты такое… — прохрипел один из солдат, пятясь.

— То, что нельзя убить, — спокойно ответил хан, выдёргивая клинок из груди. — Продолжайте, если делать нечего.

Они не продолжали. Попятились, дали нам дорогу.

Ермил тем временем опять свистнул, но гораздо слабее, чем в усадьбе. Даже я почувствовал, что звук не тот. Громкий, но слишком короткий. Солдаты схватились за головы, но не попадали. Только двое пошатнулись, остальные стояли.

— Хватит, — остановил я его. — Береги силы.

Мы рванули в чащу, пока они не пришли в себя. Факелы мелькали за спиной, собаки заливались лаем, но мы ушли.

Второй раз они догнали нас за перелеском. Я уже начал надеяться, что оторвались, но из темноты снова вылетели фигуры. На этот раз нас окружили. Пятеро с мечами, трое с копьями — и двое сзади, с луками. За ними рядами теснились остальные.

— Стой! — крикнул кто-то. — Приказ боярина — живыми!

Хан шагнул вперёд, разведя руки.

— Подойдите, — пригласил он. — Я скучал по железу.

Они набросились все разом. Хан дрался молча и страшно. Не уклонялся, не блокировал — просто принимал удары и отвечал. Меч входил в него, он выдёргивал его и вонзал в того, кто ударил. Копьё пронзало бок — он ломал древко и бил обломком в лицо.

Но их всё же было слишком много.

Хана оттеснили в сторону, он совсем скрылся за толпой навалившихся солдат. Ермил попытался свистнуть, но вышло совсем жалко — один из толпы нападавших на хана, здоровенный детина с перерубленным ухом только поморщился, обернулся, и взвесил на руке швыряльный нож.

Лезвие серебряной рыбкой метнулось через поляну. Я рванул наперерез, но не успел — попал под удар краем щита. В глазах потемнело, сбилось дыхание. Я покатился по земле, и услышал крик хана.

— Ко мне, тени!

Из темноты вышли тени — те же, что у ворот усадьбы. Плечистые и безликие, с мечами наголо. Они двинулись на солдат. Выглядело это жутко, но я заметил, что двигались они совсем не так собранно, как раньше.

Один замахнулся, но удар вышел медленным, и солдат успел увернуться. Впрочем, нам этого хватило.

Я сбил подсечками очередных двоих, и выдернул Ермила из их рук. Подхватил под руку, и мы побежали. Тени прикрывали нас, но рассыпались сразу за нашими спинами и таяли туманом на солнце.

Мы всё же оторвались. Ермил еле брёл, пошатываясь, зажимал рану, зубы стучали от боли, но он держался. Хан догнал нас через несколько минут, лицо его было мрачным.

— Прости, брат, — сказал хан, глядя на Ермила. — Я должен был успеть.

— Не должен, — отозвался парень сквозь зубы. — Что смог — сделал.

Хан покачал головой.

— Мои тени не могут драться в лесу, — пояснил он. — Они из степи, они привыкли к открытому полю. Здесь, среди деревьев, они теряют силу. И к ночи — тем более. Когда солнце садится, они становятся почти беспомощными. Я слишком поздно это вспомнил.

Я кивнул, и тут же поймал себя на мысли, которая заставила похолодеть.

— Ночью у нас будут проблемы похлеще, — сказал я. — Лесные. Нечисть. Они не спят. И они почуют нас, как только солнце сядет окончательно.

Хан посмотрел на небо. Оно темнело быстро, небо затягивало тучами, и солнце уже почти скрылось за горизонтом.

— Надо найти укрытие, — сказал он.

— Как? Они знают лес, — сказал я, с трудом переводя дыхание, — не хуже нас.

— Они знают этот лес, — поправил хан, оглядываясь на мелькающие между стволами огни факелов. — Значит, надо пойти туда, где их знание кончается.

— Мы не успеем, — ответил я. — Да и ни в одном из окрестных лесов нет укрытия от того, что выйдет ночью.

— Значит, надо пойти туда, куда нечисть не суётся.

— В церковь?

— В болото.

Я остановился, как вкопанный. Болото. Оно отвратительно и опасно, но не пропустит ни Чурсина с его солдатами, ни лесную нечисть. Оно — нейтральная земля. Для всех.

Но прежде чем я успел ответить, я вспомнил о Чуге. И сердце моё сжалось.

— Чуга, — сказал я вслух. — Мы не должны задерживаться. Вий дал ему время до луны. До полнолуния. А она уже поднимается.

Я поднял голову. Сквозь ветви деревьев пробивался бледный свет. Луна была почти полной — завтра диск засияет целиком. И тогда Мстивой снимет защиту. Чуга должен уйти до этого.

— Один день, — сказал я. — У меня один день, чтобы увести его. А сегодня ночью нас будут искать нелюди, днём — люди.

Ермил дёрнулся под моей рукой, оседая на землю. Я подхватил его за пояс.

— Тогда решай, брат. Куда мы идём?

Я помолчал. В голове проносились обрывки мыслей. Лес — смерть от Чурсина или от нечисти. Поле — нас перехватят на открытом месте. Болото…

— На болото, — решил я. — Там нас не достанут ни те, ни другие. Там — нейтральная земля. Но мы не можем задерживаться, нам надо уйти с рассветом.

— Ты уверен, что она поможет? — хан сказал это так просто, что у меня защемило сердце.

— Нет, — честно признался я. — Уверенность — я забыл, когда знал её в последний раз. Но тебе-то бояться нечего.

Я повернулся к Ермилу:

— А тебе есть чего. Держись за мной. Меня уже кусали кикиморы, мне не привыкать.

— И ты выжил после её укуса? — недоверчиво спросил он. Голос его дрожал от боли, но он держался.

— Ну, не совсем, — признался я. — Но сейчас должно выйти лучше. Два раза в одно болото не проваливаются, верно?

Он слабо усмехнулся. Я взял его за здоровую руку, перекинул через своё плечо.

— Держись, — сказал я. — Мы выйдем отсюда.

За спиной снова приблизился лай, но я пошёл прямо на них и вскоре под ногами захлюпала влажная земля, пахнуло затхлостью.

Почти полная луна светила над нами, серебря замерзающие на ночь деревья. Один, максимум два дня — и весь отпущенный Чуге срок выйдет полностью.

У нас совсем не осталось времени.

Глава 54 - Всё к лучшему

Сосны становились ниже и корявее, между стволами всё чаще мелькали прогалины, затянутые седым мхом. Воздух набух влагой, дышать стало труднее. Лай собак отдалился — они чуяли болото, не хотели в него лезть.

Факелы по-прежнему маячили сзади, доносились гневные крики — Чурсин гнал людей в погоню.

Я нёс Ермила на плече, перехватывая поудобнее каждый раз, когда он начинал сползать. Парень пока дышал ровно, но был уже на пределе. Рана на боку сочилась кровью, и даже тугая повязка уже не помогала. Хан тенью перемещался рядом, не отставал ни на шаг, будто мы вышли на лёгкую прогулку.

— Не устал тащить? — поинтересовался он.

— Скоро, совсем рядом, — ответил я, не обернувшись. — Ещё немного.

Небо потемнело. Первые звёзды проступили на востоке — мелкие и холодные осколки битого стекла. Ветер стих, но воздух совсем оледенел. Холод поднимался от земли, цеплялся за ноги, забирался под рубаху. Я поёжился — не от холода, от предчувствия. Болото всегда чувствовалось заранее. Не запахом. Особым ощущением — лес перестаёт быть лесом.

Мы вышли к старой иве. Я узнал её сразу — корни, уходящие в воду, почти полная луна над головой. Там, где я сидел с Мирославой. Где она выстригала крест на моей голове. Где умерла и стала тенью.

Мы вышли на площадку перед ивой, и я остановился, прислушиваясь. Здесь царило мёртвое безмолвие. Даже ветер молчал.

— Что-то не так, — сказал я.

Хан тоже остановился, повернул голову к лесу. Его глаза скользнули по тёмным стволам, и я видел — он тоже чувствует.

Что-то изменилось.

Наступающая зима ещё не вступила в свои права, но берега болота уже обметали серебристые корочки льда. Над тёмной водой клубился туман, тоже серебряный в лунном свете.

Я опустил Ермила на землю, прислонил к стволу. Хан стоял рядом, глядел на воду болота. Луна отражалась в ней неспокойной и дрожащей, будто кто-то бросал камни с другого берега.

— Холод, — произнёс хан. Негромко, как для себя. — Зима близко.

— Что? — удивился я.

Нашёл время рассуждать о погоде.

— Зима близко, — повторил хан. — Ты знаешь, что это означает для болотных?

Его голос звучал напряжённо.

— Кикимора — зимний зверь, — продолжал он, не отводя взгляда от воды. — Силу она набирает именно зимой. Особенно — с первым льдом. Зимой она не только быстрее и злее, зимой она обретает подлинную власть. Летом человек может отличить иллюзию от правды. Зимой — нет. Холод смешивает границы, и её образы становятся настоящими, и она всё опаснее с каждым днём.

В лунном свете его лицо казалось вырезанным из камня.

— Ты мнишь, что носишь её душу при себе, — грустно сказал он. — Девушку, чью кровь ты носишь в напёрстке. Надеешься, что она ждёт, когда ты её освободишь. Но это не так, мой брат. Она уходит. С каждым часом всё дальше. Она тает, как этот лёд на берегу под утренним солнцем. И когда зима встанет в полную силу, от неё останется только воспоминание. Ты потеряешь её. И на этот раз — навсегда. Никакой Мстивой не сможет отпустить её из болота, потому что отпускать будет некого.

Слова хана входили в меня, как клинок. Я давно знал это. Я не хотел себе в этом признаваться, но хан сказал это вслух.

И в этот момент из-за клубящегося на болотом тумана появилась она.

Я сразу понял, что передо мной уже не Мирослава. Та же бледная кожа и длинные волосы, струящиеся по плечам. Но глаза другие, хотя и по-прежнему навыкате, как у кошки. Не серые, чёрные. Без зрачков. Два провала, в которых ничего не отражается.

Она улыбалась. Не той улыбкой, что раньше, — не широкой и открытой, с ямочками на щеках. Её губы растянула кривая усмешка, обнажающая зубы, слишком острые для человеческого рта.

Она встала в полный рост в нескольких шагах у самого берега, босая, в облепившем тело мокром платье. Ноги ниже колена прятались в воде, хотя глубина под ней была в человеческий рост, это я точно помнил.

— Илья, — позвала она. Голос был её — интимный, баюкающий. Точно таким же я помнил его с той ночи, когда она выстригала крест на моей голове. — Ты вернулся. Я ждала тебя.

Ермил дёрнулся, открыл глаза.

— Кто это? — прошептал он.

— Не смотри на неё, — ответил я, отворачиваясь. — И не отвечай.

Кикимора сделала шаг вперёд. Вода под ней не колыхнулась —по поверхности воды она ступала, как по твёрдой земле.

— Ты ушёл от меня, — она наклонила голову, волосы упали на лицо. — Ушёл, а я осталась здесь совсем одна. Я ждала, я так долго ждала…

Она шагнула ещё раз. От ног по воде расходились в стороны круги, но ступней видно не было.

— Иди ко мне, — позвала она, протягивая руку. — Я прощу тебя. Я всё прощу. Только подойди.

Я чувствовал, как её голос манит меня вперёд. Как зовёт, обещая тепло и покой забвения. Как в прошлый раз, когда я тонул в чёрной воде с ощущением, что здесь — единственное правильное для меня место.

Но теперь я помнил и другое. Кровоточащий крест на собственной руке. Как звал её по имени, и как она улыбалась мне сквозь воду, когда я лежал на траве, умирая от яда вурдалака.

Я сжал кулаки, и принял боевую стойку.

— Ты — не она, — сказал я. — Ты — просто болото, которое хочет затянуть меня обратно. Но я из него уже выбрался, и больше не вернусь.

Кикимора замерла. Её лицо исказилось, черты расплылись, сквозь неё проступило нечто древнее и голодное, так же, как тогда, когда мне явился в дереве Щекатун.

— Ты пожалеешь, — прошипела она.

Я приготовился встретить её рывок, но она уже отвлеклась — до нас донёсся хруст множества веток. С дальней стороны болота замелькали факелы.

Кикимора повернула голову. Медленно, как сова, почти на сто восемьдесят градусов. Чёрные глаза уставились в темноту, где мелькали огни. Принюхалась по-звериному, втягивая воздух расширенными ноздрями. И оскалилась снова.

— Гости идут, — сказала она. — Много. С железом, с огнём. Люблю таких.

Бесшумно скользнула по воде к центру болота. Одним движением. Как будто её тело не весило ничего. Через несколько секунд растворилась в тумане.

— Не повезло ребятам, — выдохнул я с облегчением. — Идём скорее, — я дёрнул Ермила за рукав, опять взгромоздил на себя. — Пока она занята.

Мы двинулись в обход, держась края болота. Вдали уже слышались крики — сначала удивлённые, потом испуганные. Кто-то заорал, кто-то заорал «Стреляйте!». Потом раздался визг — долгий, пронзительный, нечеловеческий. И ещё один. И ещё. Затем один резко оборвался.

— До собак добралась, — отметил хан, тоже прислушиваясь.

Я не оборачивался.

— Она всех перебьёт? — спросил Ермил.

— Может, и не всех, — ответил я. — Но многих. В любом случае, даст нам время.

Мы почти бежали через трясину, скакали через кочки. Ермил вновь потерял сознание, и я тащил его на плече, мой ход тяжелел с каждым шагом. Хан шёл рядом, иногда оглядывался на крики, но не замедлял шага.

И вдруг нас словно одеялом накрыла тишина.

Собаки замолкли все разом. Крики стихли. Только хрустели ветки под ногами.

Хан покачал головой.

— Она скоро будет здесь. У нас почти не осталось времени.

— Знаю.

Я прибавил ходу. Запах тины становился тише, под ногами твердела земля, сырость в воздухе уступала место холоду.

Глава 55 - Бег с препятствиями

Амбар был пуст.

Я шагнул внутрь, и тьма облепила меня со всех сторон. Пахло сыростью и чем-то резким и тревожным. Я замер, давая глазам привыкнуть.

Сквозь дыру в противоположной стене сочился лунный свет, бледной полосой разрезая тьму. Всё вокруг было перевёрнуто, сломано, словно здесь прошёлся смерч: солома разметана, перила поломаны, а в дыру в стене, похоже, проломился слон в боевых доспехах, причём в жуткой спешке.

Затем я разглядел дверь. Дверь, которую я так аккуратно закрыл перед уходом, висела на одной петле. С такой силой сорвать её могли только одни лапы.

Я шагнул вперёд, под ногой шелохнулась мягкая ткань. Наклонился и поднял платок. Даже в темноте я узнал его — Богданина вышивка, простроченная вязь. Ткань была сухой и холодной.

Хан зажёг трутницу. Слабый, дрожащий свет выхватил из темноты остатки разгрома — сломанные доски, обрывки ткани, глубокие борозды, оставленные когтями на полу. Я обвёл взглядом помещение.

— Куда же они делись? — спросил я вслух.

Мне никто не ответил. Хан стоял у стены, пристально изучал вывороченные из земли доски. Ермил метался от угла к углу, заглядывал в каждую щель, как будто надеялся найти Богдану спрятавшейся. Он еле стоял на ногах — дыхание сбилось, дрожал, было видно, что на последнем издыхании, но не останавливался ни на миг. Потыкался во все углы, переворошил зачем-то солому на полу, посмотрел под лавки. А потом застыл и его лицо побелело.

— Её здесь нет, — сказал он. Голос едва сдерживал дрожь. — Она… её забрали. Унесли.

Я только открыл рот, чтобы сказать что-то успокаивающее, но вдруг он взвыл. Не закричал — именно взвыл, как раненый зверь. Рванулся к выходу. Я перехватил за плечо, но он дёрнулся с такой силой, что я сам едва удержался на ногах.

— Пусти! — крикнул он. — Я найду её! Я убью…

Он не успел договорить. Глаза его закатились, а ноги ослабли, и он рухнул наземь.

Я не смог удержать одной рукой, он грянулся об пол так, что я побоялся — убился насмерть. Хан подошёл, посмотрел сверху вниз, потом перевёл взгляд на меня.

— Знакомая дурь, — спокойно сказал он. — Любовь. Не все выдерживают.

Он присел на корточки рядом с Ермилом, проверил пульс, откинул ему мокрые волосы со лба. Недовольно покачал головой.

— Рана глубокая, и кровь идёт уже не так, как надо. Если не остановить — он не доживёт до утра.

Я тоже опустился на колени рядом с парнем. Размотал повязку. Края раны почернели — начиналось заражение. Кожа вокруг стала горячей, хотя тело Ермила уже начинало холодать.

— Ему нужна живая вода, — понял я.

— Да, — подтвердил хан. — Только она может вылечить такую рану. Но до источника — полдня пути. Туда и обратно — сутки. А у него нет суток.

Он поднял голову. Потом поднялся и прошёлся по амбару — медленно, внимательно, как старый волк, читающий следы.

— Тот, мохнатый, — сказал хан. — Он унёс её. И он не просто убежал, он знал, куда бежать.

— Откуда ты знаешь?

Хан указал на пол. Я пригляделся — глубокие борозды, оставленные когтями, уходили в стену с дырой. Чуга бежал не в панике.

— Он знал, куда идёт, — сказал хан. — И не боялся, что его догонят по пути. Значит, был уверен, что успеет добежать до места, где они будут в безопасности от злых сил.

Я посмотрел на дыру. За ней — лес. Тёмный, глубокий, полный нечисти, ждущей появления Чуги.

— От злых сил, — повторил я вслух. — Он повёл её туда, где они будут в безопасности от злых сил.

Хан кивнул.

— Только лесные колдуны дают такую защиту. Или место, которое они считают своим.

Я похолодел.

Капище. Там началось моё знакомство с этим лесом. И там была моя последняя схватка с Бором.

— Я знаю, куда он пошёл, — сказал я. — Останься с парнем.

Я рванул к выходу из амбара. Хан догнал меня уже на крыльце, и мы вместе выбежали во двор.

Двор был пуст. Только ветер шуршал в траве, и где-то вдалеке ухал филин.

— Я сказал — оставайся! — крикнул я на бегу.

— Я же сказал — иду с тобой, — отозвался хан, не сбавляя шага. — Ты мой брат, Илья. Я не оставлю тебя одного.

Я хотел возразить, но понял, что это бесполезно. Мы побежали в лес.

Травы хлестали по телу, корни цеплялись за ноги, но мы бежали, не разбирая дороги. Я знал тропу к капищу и нёсся по полю, перепрыгивая через леденеющие лужи. Лес сгустился и потемнел вблизи, и я уже почти влет под сень деревьев, когда из темноты прямо перед нами выступила фигура.

Хорс стоял на тропе, скрестив руки на груди, смотрел на нас, как на нашкодивших мальчишек. Лицо было хмурым.

— Стоять, — приказал он негромко, но в голосе его прозвучала сила, которая заставила нас остановиться. Хан напрягся рядом со мной.

— Ты можешь пройти, — сказал Хорс, глядя на меня. — Но не он.

Он прямо посмотрел на хана. Тот стоял спокойно, но его пальцы сжались в кулаки.

— Ты — чужой здесь, — сообщил Хорс. — Тебе не место на моей земле. Твои люди принесли в этот лес огонь и меч. Я не пущу тебя дальше. Уходи.

Хан помрачнел.

— Я не люблю приказов.

— Я знаю, — отозвался Хорс. — Но это ничего не изменит. Ты — тот, к кому счёт у половины нежити. Твоя тень лежит на этом лесу. Даже если ты пройдёшь меня, весь лес встанет против. Уходи.

Рука хана словно невзначай двинулась вперёд, и под его растопыренными пальцами начал собираться серый туман.

— Не стоит, — с тихой угрозой произнёс Хорс.

Лес словно услышал, и пришёл в движение. Деревья потянулись и наклонились ближе, как принюхались. Корни зашевелились в земле, полезли из мха со всех сторон корявыми пальцами. Ветки вытянулись, предупреждающе застыли в воздухе, как змеи перед броском.

Хан смотрел не на Хорса, а куда-то в листву за его спиной. Он явно видел что-то недоступное моему зрению. Хорс молчал и ждал.

Хан очень медленно опустил руку.

— Я запомню тебя, — сказал он Хорсу.

Сделал шаг назад, и перевёл взгляд на меня.

— Если ты не вернёшься к рассвету — я войду в этот лес.

Он развернулся и зашагал обратно. Твёрдым шагом, не оглядываясь. Хорс проводил его взглядом.

— Гордый, — сказал он с уважением. — И умный. Давно таких не встречал.

Он махнул рукой в сторону леса, ветви раздвинулись, открывая мне путь.

— Иди, — сказал он мне.

Дальше я бежал, а он вроде бы скользил где-то рядом со мной бесшумной тенью, но я не был уверен.

Луна стояла высоко, почти в зените. Ещё не полная, но уже почти круглая — её холодный свет освещал капище как на ладони. Старый идол в центре отбрасывал длинную чёрную тень, камни вокруг него белели забытыми костями.

Рядом с идолом сидел Чуга. Огромный, лохматый, он расселся на земле, раскинув ноги, прижимал к себе Богдану, и закрывал ей глаза мохнатой лапой. Я отсюда видел, как поднимается и опускается её грудь.

Но вокруг них…

Их были десятки, а может, и сотни. Лесавки, мавки, шишиги. Они стояли таким плотным кольцом, что казалось, вокруг капища обернулась кольцом огромная змея. Сотни глаз горели в темноте жёлтыми точками. Они не нападали — границы капища были для них неприступны, но и не отступали. Просто ждали.

— Ну как, красиво? — раздался голос за спиной.

Я обернулся. Хорс стоял, прислонившись к дереву, и смотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Ты знал, что они здесь?

Хорс пожал плечами.

— Чуга ещё под вечер принёс её сюда. Сказал, что за ними охотятся. Я не стал прогонять — это не моя земля. Пусть сидят. Утром лесавки спрячутся — тогда и выведешь.

Я покачал головой.

— У меня нет времени.

Хорс хмыкнул.

— У тебя выбора нет. Они сейчас голодные.

Я оглядел поляну. Они должны быть где-то здесь, у самого края капища, с прошлого раза, когда мы дрались с Бором. Вот тут я упал на колени, когда начал превращаться в кикимору. Я помнил, как они выпали из рук.

Вот то место, где мы стояли с Бором друг против друга в последний момент. Под ногами хрустнуло — и я их увидел. Два меча так и лежали там, где я их уронил. Только уже не блестели.

Ржавчина неровно покрасила лезвия бурым налётом, рукояти потемнели от влаги. Месяцы дождей и росы оказались сильнее и сделали своё дело. Я поднял один, с рыжими пятнами на стали. Второй был ничуть не лучше.

— Долго валялись, — заметил Хорс безразлично. — Тупее пни теперь, зачем нужны?

— Ничего, — сказал я, обтирая рукояти об рукава. — Зато тяжёлые.

Я встал, по одному мечу в каждой руке. Прокрутил пару раз, разминая кисти.

— Погоди, — сказал Хорс. — Ты что, собрался этим драться?

— А у меня есть выбор?

Хорс не ответил. Только покачал головой.

Первый лесавок зашипел и бросился на меня, я встретил его ударом меча наотмашь — он отлетел и упал в траву. Кольцо разомкнулось, они кинулись ко мне со всех сторон.

Глава 56 - Выбор без вариантов

На самом деле сам бой продолжался считанные секунды. Я даже не успел толком запыхаться.

Мои железные оглобли понеслись по двум сторонам. Первый лесавок встретил меня с раскрытой пастью — я всадил ему ржавое лезвие прямо в глотку, развернулся, уходя от второго, и рубанул по ногам. Второй рухнул, я добил ударом в затылок. Третий прыгнул со спины — я ушёл вниз, пропустил над головой, и пока он летел, встретил мечом в грудь.

Всё это заняло не больше выдоха. Мои руки двигались сами — умению не требовалось команд. Я просто смотрел, как тупая сталь находит цели, твари падают одна за другой, а кольцо вокруг меня редеет, но тут же смыкается снова.

Третий. Пятый. Десятый. Я сбился со счёта. Кто-то вцепился мне в плечо — я стряхнул его ударом рукояти. Кто-то полоснул по ноге — я даже не почувствовал. Мечи становились тяжелее с каждым взмахом, ржавые лезвия крошились, оставляя на телах неглубокие раны, но я всё равно бил, бил, бил.

Карусель — так называлась схватка в додзё с неограниченным числом противников — только начала раскручиваться. Твари лезли со всех сторон, и я крутился волчком, уходил от зубов и когтей, и вкладывал в каждый удар остатки силы. Их было слишком много и они совсем не боялись смерти. Они просто лезли и лезли, и, если бы я упал, они бы уже не дали мне встать.

А потом кольцо дрогнуло.

Огромная тень ворвалась в схватку сбоку, и я услышал рёв, от которого у меня заложило уши. Чуга одним движением пробил коридор прямо к центру капища, встал между мной и стеной лесавок, и разметал их, как ветер — сухие листья. Несколько тварей отлетели в разные стороны, одна врезалась в идола и рухнула на землю.

Я не стал ждать. Рванул вперёд, по коридору, который он расчистил, и вылетел в центр поляны — туда, где сидела Богдана. Чуга тут же оказался рядом, закрыл её собой, и его огромная ладонь легла ей на глаза.

Я остановился, переводя дух.

— С ней всё в порядке? — спросил я.

— Да, — ответил Чуга. — Просто не смотрит. Я сказал ей — не гляди, тут страшно.

Я хотел спросить, зачем он унёс её из амбара, но Богдана вдруг пошевелилась. Её рука поднялась, коснулась ладони Чуги и отодвинула её в сторону. Она открыла глаза. Спокойные, ясные.

— Я и не боюсь, — сказала она тихо. — Просто ему нравится меня защищать. А мне приятно.

Чуга поднял голову, глянул на меня, и вдруг его голубые глаза сузились.

— Ты ранен, — сказал он.

— Нет, — удивился я. — Я даже не запыхался. Ни одной царапины.

— Посмотри на руку.

Я опустил взгляд на правую руку, сжимавшую ржавый меч.

На предплечье сквозь рукав проступало тёмное пятно. Кровь. Свежая, тёплая. Я отдёрнул ткань — под ней была глубокая рваная рана. Она горела, и от неё волнами расходилась боль, которой я не ощущал всего мгновение назад.

Я уставился на рану, пытаясь понять, откуда она взялась. Не было ни мгновения, когда лезвие или коготь коснулись бы моего предплечья. И рана была не от удара — слишком глубокая, слишком рваная, как от стрелы.

Я зажмурился и сразу увидел лицо Ермила. Бледное, с закрытыми глазами. Он лежал на соломе в амбаре, и из его правой руки хлестала кровь.

Хан сидел рядом, перетягивал его руку тряпкой, что-то говорил. Я не слышал слов, но ощущал его тягучий и успокаивающий голос.

Я открыл глаза и посмотрел на свою руку. Кровь сочилась из раны, и каждый удар сердца отдавался болью в чужом предплечье.

— Это не моя рана, — сказал я. — Это Ермил. Он ранен и лежит в том амбаре. Наша кровная связь передаёт мне его боль.

Чуга нахмурился.

— Что за Ермил?

— Мы с ним связаны, — я устало опустился на колено, сжимая руку с чужой раной, из которой сочилась моя кровь. — Я освободил хана из подземелья Чурсина. С ним был парень, Ермил. Я провёл обряд побратимства. Хан — мой брат. Ермил — тоже.

— И что теперь?

— Ему нужна живая вода, — сказал я. — Только она может исцелить такую рану. Ты куда дел второе ведро?

Чуга виновато посмотрел на меня.

—Отдал уже, — сказал он. — Ты же сам приказал. Каликам перехожим. Они шли через лес, я им и отдал.

— И куда они ушли?

— Откуда я знаю? За два дня они могли дойти до Мурома. А может, и в Рязань. Или до самого Киева не остановятся. Калики перехожие на месте не сидят.

Я закрыл глаза. Два ведра. Одно у Чурсина, второе у калик. Чурсин после нападения кикиморы наверняка уже использовал всю свою воду для излечения раненых, и ведра у него уже нет.

— Значит, нам всем нужно к источнику, — сказал я. — Нужна новая вода. Мне всё равно туда надо попасть.

— Я могу, — сказал Чуга. — Я знаю дорогу. Я быстро.

Я покачал головой и указал на небо. Луна висела высоко, почти круглая. Завтра будет полнолуние.

— Не успеешь, — сказал я. — До полной луны осталась одна ночь. Как только она взойдёт — Мстивой снимет защиту. Вий выйдет на охоту. Ты не успеешь добежать до источника и вернуться, а потом ещё до Карпатских гор. Он настигнет тебя в лесу, и тогда никто не спасёт.

— Я не оставлю Богдану, — сказал Чуга.

— Тогда бери её и уходите сейчас же, — сказал я. — Вместе. Пока есть время.

Чуга посмотрел на Богдану. Она всё еще прижималась к его мохнатому боку, и в глазах её не было страха. Она улыбнулась ему.

— Илья прав, — сказала она. — Ты должен бежать. Сейчас. Пока не поздно. А за меня не бойся.

— Я не оставлю тебя, — сказал Чуга. — И его не оставлю. Он ранен, он умрёт.

— Я сам справлюсь, — сказал я. — Я найду воду. Или не найду — но это моё дело. Ты должен быть в горах до следующего восхода солнца.

Чуга колебался. Его голубые глаза метались между мной и Богданой, и я видел, как тяжело ему даётся это решение. Он не хотел уходить. Но и оставаться не мог.

— Беги, — повторил я. — Она придёт. Я сам приведу её.

Богдана кивнула, не отрывая прямого взгляда от Чуги.

— Я приду, — подтвердила она. — Обязательно. Жди меня.

Чуга насупленно молчал. Над лесом посветлело небо — зарождался новый день. Времени не оставалось.

— Нет, — коротко и ясно сказал он. — Я не уйду.

Я хотел ругнуться на него, но боль колыхнулась так, что я охнул и осел на землю.

Наступал новый день, уже по одному начали таять лесавки, и этот день, судя по всему, действительно окажется нашим последним. Глупо проводить его в ссоре.

Глава 57 - Встреча с отцом

Лесавки растаяли с утренним туманом.

Луна закатилась, поляна погрузилась в серый сумрак, и они не ушли — просто перестали быть. На этот раз я разглядел подробнее, как это происходило. Сначала погасли один за другим их глаза, начали сереть и терять очертания фигуры, и лишь потом они подёрнулись дымкой и растворились в тумане, а на месте недавнего кольца врагов осталась только мокрая трава да редкие клочья шерсти на камнях.

Чуга легко поднял Богдану на руки.

— Пошли к твоему пацану, — скомандовал он.

Я кивнул. Мы побрели по тропе обратно. Чуга нёс Богдану, а я с трудом брёл следом, опираясь на ржавый меч — обломки второго я оставил на поляне, он разломился в руках на последнем ударе.

Дыхание вырывалось белым паром. Земля под ногами твердела, трава хрустела, и холод поднимался от ступней к коленям. Скоро ударит мороз, и лес станет белым, но мы не увидим этого, если не решим свои дела сегодня.

Лес молчал, и замерзал — дышал близкой зимой. Птицы больше не пели — кто смог, улетел, остальные забились в тёплые гнёзда. Стояла тишина, которую нарушал хруст сухих веток под нашими ногами, и моё тяжёлое дыхание, которое я безуспешно старался скрыть.

Хан встретил нас на пороге. Лицо, как обычно, непроницаемо, но когда перевёл взгляд на дочь, я заметил, как он дрогнул. И всё же не двинулся с места.

Богдана соскользнула с рук Чуги, изящно выпрямилась. Отец и дочь посмотрели друг на друга. Она не обняла его. Не коснулась. Кивнула — коротко, и сухо, тут же отвела взгляд.

— Ты жива, дочь, — с запинкой произнёс хан.

— Да, йылан.

Хан вздрогнул, как от удара, и замолк.

Богдана только не произнесла больше ни слова. Отвернулась, зашла в амбар, подошла к Ермилу, стала осматривать рану. Хан проводил её взглядом, так же молча повернулся ко мне.

Я думал, он спросит про рану, но хан молчал. Молчал и я, хотя от тишины всё внутри затягивало тугим узлом.

Не любивший неловких молчаний Чуга первым нарушил тишину.

—Надо решать, что делать, — сказал он. — Я могу добежать до источника. Дорогу знаю. Бегаю быстро.

Хан кивнул, разглядывая следы когтей на пороге амбара.

— Я не люблю суеты и не хочу гадать. Объясните.

Я коротко пересказал ситуацию.

— Я ранен, потому что ранен Ермил. Нам обоим нужна живая вода. И Чуга должен добраться до Карпатских гор до сегодняшней ночи — иначе падёт защита и на него начнёт охоту Вий.

Хан внимательно слушал. Я добавил:

— Чуга может добежать до источника и обратно. Если он принесёт воду до рассвета, Ермил выживет. Но тогда Чуга не успеет к горам.

Я молчал. Хан смотрел на меня. В его глазах не было осуждения, только спокойное понимание.

— Ты уже понял, — сказал он. — И знаешь, что должен сделать.

Я знал. Но я смотрел на своего названного брата. На бледное лицо и пропитавшуюся кровью повязку. И на Чугу — огромного и сильного, который мог бы давно убежать, но не убегал, потому что считал себя моим другом. Я должен был сделать выбор — решить, кто из них умрёт. И я не мог. Меня затрясло, и я возненавидел себя за слабость.

— Так я побежал? — вступил Чуга.

— Не успеешь, — отрезал хан. — Лес слишком велик. Даже ты не пересечёшь его дважды за один день.

Он отошёл к порогу, посмотрел на разгорающееся небо.

— И ещё, — добавил он, не оборачиваясь. — Чурсин уже вылечил всех своих людей. Сейчас он собирает облаву, чтобы прочесать лес до самой топи и сжечь болото вместе с кикиморой.

Я пошатнулся.

— А пацану нельзя двигаться с такой раной, — хан повернулся ко мне.— Он умрёт по дороге. Его можно переносить только со скоростью шага.

У меня подкосились ноги.

Не осталось идей. Я теряю брата. И друга. Я просто проклятый неудачник.

Тишину нарушила Богдана.

Я даже не заметил, как она снова оказалась на пороге. Но она стояла там и смотрела на отца таким взглядом, что у меня захолонуло сердце. А потом произнесла что-то непонятное. Тихо, спокойно, как говорят о чём-то давно решённом. Я разобрал только «тугор, сени кеширемин, аджаха».

Смысла я не понял. Но хан — понял, и лицо его изменилось так, как я не ожидал увидеть.

Он застыл камнем. Не просто удивился — замер, будто она ударила его кинжалом в грудь. Потом вгляделся в её лицо, и задрожал всем телом. Смотрел на неё так, будто видел впервые. Или будто услышал то, что не надеялся услышать никогда. Его пальцы сжались в кулаки и разжались.

Он бросил взгляд на меня, и в его глазах стояла такая боль, что я отвернулся.

— Что она сказала? — спросил я.

Хан не ответил. Не сводил глаз с дочери. Что бы она ни сказала, это убедило его сделать всё, о чём она просит.

— Я не смогу быть в двух местах одновременно, — произнёс он медленно. — А ты не сможешь одна защитить раненого пацана. Для этого нужна целая армия.

«Армия».

Мысли закрутились. Хан не может быть везде. Ермил не может двигаться. Чуга не успеет. Мстивой не простит. Вий не отступит. Чурсин соберёт сотню человек.

Но у меня было оружие, о котором они не знали.

— У нас она есть, — сказал я. — Армия.

Хан посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

— В этом лесу нет армии, Илья. Только лесные духи.

— Есть, — сказал я. — Я знаю, где. И я знаю, как её привести.

Чуга сообразил первым.

— Ты о разбойниках? Но их же увели государевы.

— Увели, — согласился я. — Только куда? Чтобы вывести столько народу — нужны огромные подводы, их не было в последнее время. И вряд ли они появится до снега. Это значит, они пока не в Муроме, а где-то здесь.

— Но где? — почесал в затылке Чуга. — Тут же десятки сторожевых башен с подземками. Что же нам, бегать по всем и спрашивать, не у вас ли сидят разбойники?

Я помотал головой.

— Полсотни человек — нагрузка для любого становища. По-любому им приходится заказывать больше продуктов, чем обычно. А за всеми необычными покупками глаз да глаз. И обсуждения этих закупок обычно ведутся в одном месте.

Я поднял голову. Все ждали моих слов. Я медленно выдохнул и подытожил: — Мы идём к Луке. В «Горелый ям». Там говорят все — и купцы, и сторожа, и государевы люди. Если кто-то знает, где держат моих разбойников, то только Лука.

Я встал, и земля качнулась под моими ногами. Слабость накатывала волнами, но я не мог позволить ей захватить себя. Каждая минута уносила Ермила в могилу, а Чугу — в лапы Вия. Я должен успеть. Если нужна армия — я приведу армию. И Лука не откажет мне в информации. Мы с ним в давнем счёте.

Глава 58 - Совет за столом

Расчёт мой оказался верным.

Конечно, встретил нас Лука с мрачной рожей — по осени к нему народу заходило всё меньше, он и тосковал от простоя. А от меня так и вовсе шарахнулся, явно не ожидал увидеть. Думал, что я давно учесал в Полесье, а то и сгинул. Но новостями поделился охотно, даже стол нам сам накрыл.

— Живой, — выдохнул он, разглядывая меня с головы до ног. — А я уж думал, ты в Полесье сгинул. Или хуже — в болоте. Ну, проходи, не стой на пороге. У меня нынче тихо, гостей мало. Могу и послушать, и накормить. Заодно расскажу, что там с твоими ребятами.

Держали мою братию, как я и думал, в ближайшей сторожевой крепости, причём даже не под землёй, сколотили для них несколько новых срубов, да туда и согнали, как скот. Кормили не впроголодь, но так, чтобы ноги не протянули.

Государевы люди — те, что прибыли двумя отрядами, сразу после облавы обратно в Муром вернулись, а здесь охраны осталось не больше трёх десятков человек.

— Ждут, пока подсохнут дороги, — поделился Лука, глядя в кружку. — Потом подводы проедут, увезут всех в Муром.

— И сколько ждать будут? — спросил я.

— До снега. Как только выпадет — приедут. Дней десять, может, две седмицы. Дороги сейчас развезло — ни пройти, ни проехать.

— А сейчас как еду им возят? — вмешался хан.

— На телегах, — хмыкнул Лука. — Еле пробираются раз в три дня. А то и на руках таскают — там только хлеб да каша. Только чтобы не околели.

Я посмотрел на спутников. Меня поняли без слов.

— Маскируемся, — сказал я. — Под поставку еды. Проскочим внутрь.

Лука недоверчиво покачал головой.

— Там народу немного, но всё же десятка три наберётся. И вооружённые, бойцы настоящие.

Потом помолчал, глядя в кружку.

— Тут вот ещё что, — сказал он. — Калики тут перехожие проходили. У меня народу не было, я их уложил, накормил, и послушал — интересное говорил.

— И что же? — удивился я. Чтобы скептик Лука к бродягам прислушался — это что-то новенькое.

— Они сказали, что грядут великие битвы за Русь. И что явятся они с волшебством, когда надо будет вернуть силу богатырям.

— Каким богатырям?

— Не разобрал я. Вроде тем, кто своего часа ждёт, — он понизил голос. — А сами идут к Святым горам. Встретить там великана и уговорить его на битву выйти.

Я почувствовал, как по спине пробежал холод.

— Зачем им Святогор? — спросил хан.

— Да не понял я, — в раздражении бросил Лука. — Их никогда не разберёшь. Вроде лежит он там, в горах, и ждёт, когда его разбудят. А когда проснётся — поднимет всех, кто пал на поле брани, и поведёт их последним боем.

В дверях возникло несколько фигур посетителей, и он поднялся, оставил нас за столом, отправился хлопотать на кухню, устраивать пришедших в отдельном кабинете.

Хан молчал, глядя куда-то в угол. Я видел — он думает о том же, о чём и я: что калики знают больше, чем говорят. Их появление здесь не случайно. И не просто так они идут к Святым горам. То, что произойдёт там, в тех горах, коснётся всех нас.

Хан молчал так долго, что я уже думал, он заснул. Но потом он поднял голову, и в глазах его мелькнуло понимание. Он что-то понял из этого события, но не захотел этим делиться.

Я отбросил эту мысль. Сейчас она была не важна. Сейчас у меня была задача поконкретнее — вытащить разбойников из того сруба, пока их не увезли в Муром.

— Вернёмся к плану, — сказал я. — Брать крепость штурмом не требуется. Проще попасть туда через кухню. Дальше вскрываем срубы, выпускаем моих ребят и начинаем драку с охраной.

— Глупее не придумаешь, — оценил хан. — Ты мало того, что половину своих ребят в первой же атаке уложишь, так ещё и нас под стрелы подведёшь.

— Тебе-то что? — буркнул я. — Ты-то их не боишься.

Хан хмыкнул и поднялся.

— Пойду пройдусь, на ходу мысли посвежее приходят.

Мы остались вдвоём с Чугой.

— Чего это он? — проводил я хана взглядом. — Вроде как обиделся.

Чуга молча уплетал бараний бок. Под его зубами трещали кости, разлетались по столу ошмётками.

— Ему не нравится всё это, — с набитым ртом пояснил он. — Не для тебя делает, ради дочери. Да и не привык он, чтобы ему приказывали, — добавил он, облизывая пальцы. — Хан всё-таки. Сам решает, куда идти, когда нападать, когда отступать. А теперь ты говоришь ему, что делать. Он терпит. Но не любит.

Я вспомнил краткий разговор хана с дочерью.

— Лука, — окликнул я проносящегося мимо с тарелками хозяина, — ты по-печенежски разбираешь? Что такое «кешимерин»?

Лука задумался.

— Не настолько. Я только знаю, что они медовые соты боробал называют, а лес — орман. Могу Вакулу позвать — он точно знает.

Из кабинета донеслись недовольные вопли, и он заспешил к гостям.

Вакула вышел из кухонной двери, видимо, подслушав.

— Кешимерин означает «я извиняю». Но фраза неполная, должно быть ещё обращение.

Я напряг память.

— Тугасени. Тугасени кешимерин.

Вакула качнул подбородком.

— Такого слова нет. Сени — это «тебя». Сени кешимерин — я тебя прощаю. А туга — не знаю, это больше на ваш язык похоже.

Я сидел и перебирал в голове слова. «Туга» по-славянски — тоска или печаль. Зачем ей называть отца скорбью? Или она не называла, а просто начала фразу с этого слова? Может, это и есть тот ключ, который я не могу подобрать? Может, это вообще не слово, а что-то другое?

Я вспомнил ещё кое-что.

— А йылан что значит?

— Змея.

Я почесал в затылке, вообще ерунда какая-то выходила.

— Всё?

— Ага. Спасибо.

— Да не за что.

Вакула пожал могучими плечами и исчез за дверью.

— Она обещала его простить, — медленно произнёс Чуга. — Вот что она обещала. Если он поможет.

— Он назвал её дочерью, а она его — змеёй.

— Может, это какая-то игра слов?

— Не похоже, — пробормотал я, вспомнив, как дёрнулся хан, услышав это обращение. — Ладно. В любом случае вариантов у нас немного. А времени — совсем нет.

— Времени нет, — повторил я, и от этих слов мне стало ещё холоднее. — Значит, будем делать по-моему. Даже если это глупо. Даже если мы потеряем половину. Другого выбора я не вижу. И я не дам Ермилу умереть. И тебе — тоже. А хан пусть злится. Мне плевать. Мы сделаем то, что должны.

Чуга ждал. И я сказал: — Мы вытащим их. Всех до одного. Не потому, что они мне нужны как воины. А потому что я им обещал. Когда Стоян бросил их, я сказал — я за них отвечаю. Я не умею нарушать обещания. Даже если для этого надо перебить три десятка охраны. Даже если хан считает меня дураком. Мы пойдём туда.

— Я думал, ты просто хочешь армию.

— Армию — тоже, — сказал я. — Но сначала — долг.

Глава 59 - Приход в гости

Вакулу потрясли габариты Чуги настолько, что он вышел проводить нас на крыльцо. Он стоял на крыльце, скрестив могучие руки на груди, и провожал нас взглядом. На его лице читалось неподдельное изумление — он видел многое, но такого зверя, как Чуга, ещё не встречал. Медведь? Нет, больше. И глаза — голубые, нечеловеческие. Вакула перекрестился, когда Чуга проходил мимо. Впервые за всё время я видел его растерянным.

Я воспользовался оказией, чтобы задать последний вопрос.

— Вакула, что такое аджаха?

Вакула пожал плечами.

— Вымышленный зверь из старых сказок. Огромная змея, самая большая в мире. У вас тоже такой есть в легендах. Говорят, один и тот же кобзарь её придумал, и на разных языках рассказал.

Ещё запутанней. Зачем Богдане обзывать отца то змеёй, то драконом?

Было довольно рано, но в преддверии близкой зимы солнце светило тускло и пряталось за густыми облаками. Лука наших планов слушать не захотел, но подводу с продуктами выдал.

— Всё равно её на днях туда гнать, а так хотя бы самому стараться не придётся.

Телега была старой, скрипучей, с одним здоровым колесом и вторым, которое держалось на честном слове. В кузове — мешки с овсом, вёдра с водой, краюхи чёрствого хлеба, пара закопчённых окороков (для охраны — предупредил он, — впрочем, они и сами разберутся). Мы накрыли всё дерюгой и втиснулись между мешками.

Руку кровило, от слабости кружило голову. Я присел на край телеги, сжимая запястье, и смотрел на Чугу. Он стоял, нахохлившись, и не двигался с места.

— Ты чего? — спросил я.

— Драться с ними я не хочу, — буркнул он, глядя в землю. — Там охрана. Просто люди. Они не виноваты. Им приказали — они стерегут. Я не хочу их бить. Они же не лесавки.

— Чуга, у нас нет выбора.

— Выбор всегда есть, — упрямо возразил он. — Там такие же ребята, как и твои. Так же разговаривают, так же смеются, над теми же вещами. Они просто делают, что велят. Я не хочу быть тем, кто украдёт у них завтрашний день. Даже если это подводит всех — я лучше уйду, чем буду убивать людей.

Я хотел возразить, но не нашёл слов. Я уже и сам не знал, зачем всё это затеял, хотя и боялся себе в этом признаться. Я ведь не шёл за разбойниками. Я шёл на смерть. Потому что боялся посмотреть в глаза умирающему Ермилу. И не знал, как спасти Чугу от Вия. И даже Глазастую уже не спасти. Одна надежда, что пришибут первой же стрелой, и тогда не придётся отвечать ни за кого.

Я сжал кулак на бицепсе, кровь просочилась сквозь пальцы.

— Я тоже не хочу, — признался я. — Но не знаю, что ещё сделать. Я уже давно иду вперёд просто потому, что не умею стоять на месте. Хотя и не знаю, зачем и куда иду.

— А этого вообще никто не знает, — раздался голос за спиной.

Я обернулся. Хан стоял у края дороги, словно вынырнул из параллельного мира. Я даже не услышал, как он подошёл. Он просто возник из серого утра — всё такой же спокойный, с лёгкой усмешкой на губах. В руке держал небольшой кожаный мешочек. Я хотел спросить, откуда он взялся, но он уже запрыгнул в телегу, и уселся между мешками. Будто и не уходил.

— Ты идёшь за ними, — поделился он откровением, — потому что обещал. И потому что если ты умрёшь — твоя смерть не изменит ничего. Только добавит горя тем, кто в тебя поверил.

Он цокнул языком.

— Поехали.

— Ты сможешь вызвать своих теней? — спросил я. — Надо устроить переполох, и под шумок…

— Не потребуется, — равнодушно ответил он. — Сам увидишь.

Телега тронулась. Мы ехали молча. По бокам стелил серые стены лес, сверху хмуро нависало небо. Рука ныла всё сильнее, голова кружилась, и было всё тяжелей держать себя в сознании.

Телега подпрыгивала на корнях и камнях, мешки перекатывались под ногами. Я пестовал раненую руку, Чуга сидел, нахохлившись, а хан смотрел вперёд, туда, где в серой дымке прятался горизонт. Никто из нас не произносил ни слова. Слышался лишь стук копыт и хриплое дыхание лошади. Холодный ветер пробирал до костей.

— У нас не получится их вытащить, — сказал я.

— Получится, — лениво ответил хан.

— Откуда ты знаешь?

— Посмотри на небо, — сказал хан. — Разве оно спрашивает у облаков, куда им плыть. Оно просто есть и они плывут по нему. Так и мы. А наша судьба — небо. И иногда небом можно управлять. Ты получишь своих разбойников, Илья. Я сделаю то, о чём меня попросила дочь. Она никогда не просила меня ни о чём. Даже если для этого мне придётся…

Он замолчал. Я хотел спросить, что он имел в виду, но хан поднял ладонь и указал вперёд.

— Крепость.

Я поднял голову. Вдалеке, среди голых деревьев, темнели очертания срубов и высокий частокол. Ворота были закрыты. Над ними вился дымок — там топили печи для охраны.

Я начал прикидывать, как подойти незаметно. Обойти с тыла? Перелезть через частокол? Отвлечь охрану и проскользнуть через кухню?

— Надо найти лаз, — сказал я. — Или перелезть. Если тихо, то…

— Не надо.

Хан не дал мне договорить. Он спрыгнул с телеги, поправил пояс, и, не оглядываясь, зашагал прямо к воротам.

— Куда ты? — крикнул я.

— В гости, — ответил он.

— Они же тебя увидят!

— Пусть видят. Они давно уже за нами следят.

Хан подошёл к воротам и постучал. Трижды. Кулаком. Громко и отчётливо, как желанный гость.

Я выругался сквозь зубы. Спрыгнул с телеги, побежал за ним. Чуга остался сидеть — я видел, как он вжал голову в плечи.

Двери распахнулись.

С десяток охранников выбежали наружу, с мечами и копьями. Ещё несколько показались на стенах. Они быстро взяли нас в кольцо — хана, меня, и подводу с продуктами. Лучники на стенах натянули тетивы.

— Стоять! — крикнул один из них, здоровенный детина в кольчуге. — Не двигаться!

Я встал рядом с ханом, поднял руки. Тридцать человек, не меньше. Мечи, копья, луки. Нас двое.

— Ну и зачем ты это сделал? — прошептал я.

Хан не ответил. Спокойно полез за пазуху.

Что он собрался сделать? Призвать тени?

Рука хана замерла на груди, и он чуть заметно улыбнулся.

Все ждали. И лучники, и детина в кольчуге.

Луки натянуты, копья направлены, лица охранников напряжены.

Хан медленно потащил руку из-за пазухи. Пальцы что-то сжимали — что у него там? Амулет? Нож?

Хан не спешил. Он наслаждался этим мгновением — когда все ждут и смотрят только на него.

По моей спине побежал холод. Что бы он ни достал — это вряд ли удержит три десятка головорезов от расправы.

Глава 60 - Бойцы под землёй

Это оказался уже знакомый мешочек.

Тот, что был у него в руках. Я узнал по кожаной завязке и плотной выделке. Полукруглый, с серебряной застёжкой.

Хан медленно развязал завязки. Заглянул внутрь. И извлёк оттуда бумагу.

Обычный свиток, запечатанный сургучной печатью. Герба я не разглядел, а вот охрана разглядела. Детина в кольчуге вздрогнул, словно ужаленный, нахмурился. Взял бумагу, развернул. Пробежал взглядом, и глаза у него выкатились на лоб.

На свиток он уставился так, будто там было написан приказ о казни его матери. Перечитал раз, другой. Потом поднял перепуганный взгляд на хана.

— Кликните Ермолая, — приказал он хрипло. – Срочно.

Один из охранников сорвался с места, забежал в боковой терем. Через минуту оттуда выбежал сухой мужик в кожаном колете, с острым носом и внимательными глазами. Он шустро подскочил к начальству, взял свиток, повертел, изучил - чуть ли не обнюхал, тоже побледнел, затем закивал, склонился к уху главного, что-то зашептал, стреляя взглядами на хана.

Детина слушал, не перебивая. Потом выпрямился и коротко кивнул. Развернулся к охране и поднял руку.

— Опустить луки! — рявкнул он. – Смирно!

Лучники переглянулись, но подчинились. Тетивы ослабли, стрелы ушли в колчаны.

— Проводить почетных гостей, — прозвучал следующий приказ. — В главный терем. Всё, что есть — на стол.

Мы с ханом переглянулись. Я не понимал, что происходит, но увидев предупреждающий взгляд, уточнять не стал. Мы пошли за Ермолаем, который уже широко распахнул перед нами обе створки входа в центральный терем.

Тут было тепло. Горела печь, шустро заметались охранники, на столе появились кружки с квасом, каша, нарезанные ломти мяса. Детина лично пододвинул хану стул и приказал накрыть ещё одно место — для меня. Я сел, чувствуя, как от тепла растекается по телу противная слабость. Сам он садиться не стал, застыл в позе наивысшего почтения.

— Что прикажете? — спросил детина с подобострастием в голосе.

Хан откинулся на спинку стула. Спокойно сложил руки на столе. По-хозяйски кивнул на кружку с квасом – угощайся, мол. Детина покорно пригубил.

— Я забираю пленников, — коротко сказал хан. – Всех.

Детина поперхнулся квасом. Откашлялся.

— Простите, но... имеем приказ. Охранять их до прибытия...

Хан выразительно взглянул на мешочек, который положил перед собой на стол. Детина осёкся. Сглотнул. И прибавил – быстро, с почтением, но непреклонно:

— Приказ мне давал лично Святозар. Только ему и отменять. При всём уважении, я не могу отпустить пленников без его указа.

Хан кивнул.

— Приказ я и не отменяю. Ты всё ещё на карауле. Но сейчас я — старший по званию в этом гарнизоне.

Он положил ладонь на мешочек.

— Поэтому все солдаты в этой крепости снимаются с постов. И присоединяются к моему отряду.

Детина открыл рот, но хан уже повернулся ко мне.

— Командуй, брат, — сказал он. — Они твои.

Я смотрел на него, ничего не понимая. Но время для расспросов было явно неудачным. Я поднялся, и шагнул к двери.

Меня не остановили. Я вышел из терема и направился к срубу.

Внутри было темно, пахло сыростью и немытыми телами. Я шагнул вперёд, всматриваясь в полумрак, и услышал, как загремели цепи.

— Кто там? — раздался хриплый голос.

Я узнал голос.

— Михей, — сказал я.

Из темноты поднялась фигура. Она приблизилась, и в тусклом свете, пробивающемся сквозь щели, я увидел его лицо. Измученное и осунувшееся.

— Илья? — выдохнул он. — Всё-таки пришёл?

— Я обещал, — сказал я. — Я всегда выполняю обещания.

Он шагнул ко мне, споткнулся о цепи. Я шагнул ему навстречу. Мы обнялись.

— Савка погиб, — сказал он.

- Знаю, - вздохнул я. – Видел. Жалко пацана. Кто ещё остался?

- Здесь нас два десятка. И ещё во втором срубе столько же. Если не померли с голоду – морят, гады.

— Всё закончилось. Мы всех выведем.

Михей посмотрел на меня, и в его глазах блеснула влага.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он. — Никто не верил. А я знал.

Я вышел из сруба и остановился у ворот. Разбойники выползали на свет. Они щурились, моргали, оглядывались по сторонам — грязные, худые, еле живые.

Михей вышёл последним, щурился на свет, держась за плечо. Я повернулся к нему.

— Ты теперь старший, — сказал я. — Забери всех и уходите в лес. И солдаты местные – тоже под вашей защитой. У вас будет задание – охранять болото. Никто из людей Чурсина не должен подойти к нему. Только в само болото не суйтесь – нечисто там.

Михей нахмурился.

— Что-то непонятно. Если я старший, то ты кто?

Я не ответил. Михей смотрел на меня, как на сумасшедшего. Потом медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Мы всё сделаем.

— Отлично, — сказал я. — А теперь — уходите. Быстро.

Разбойники выстроились в колонну, и тронулись к воротам, когда я сообразил, что забыл о самом важном.

— Михей, — крикнул я вдогонку.

Он обернулся.

— Из амбара у пригорка заберите парня, звать Ермилом. Не дайте ему умереть, пока я не вернусь. Если кто-то знает травы, если есть ведун — делайте, что хотите, но он должен быть жив к моему возвращению.

Они двинулись в лес. Я смотрел им вслед, пока последняя фигура не скрылась между стволов.

Солнце клонилось к закату, и тени удлинились. Небо на западе налилось багрянцем. С севера тянуло холодным ветром.

Чуга стоял у телеги, привалившись плечом к оглобле, и смотрел на лес, темнеющий под сгущающимися сумерками.

- Боишься? – прямо спросил я.

— Вий скоро придёт, — негромко сказал он.

Я не ответил. Он прибавил, почти шёпотом:

— Сегодня та самая ночь, Илья. Если я не уйду — он меня найдёт.

— Найдёт, — подтвердил я, — если мы не уйдём.

— Но как мы уйдём? — спросил он.

Хан сидел на краю телеги, спокойно смотрел на опускающееся солнце и улыбался. И в его глазах не было ни капли страха.

— Ты чего улыбаешься? — спросил я.

Он повернулся ко мне.

— Скоро полная луна, Илья. Самое прекрасное время, чтобы завершать начатое.

— Ты не боишься Вия?

— Неа, — сказал он. — В лесу он быстр, спора нет. Но над небом у него власти нету. А у меня - есть. И значит, у тебя тоже.

Он поднялся на ноги.

— Пойдём, брат. Нас ждёт дальняя дорога.

- Погоди, - окликнул я. – Что это был за фокус с бумагой? Почему ты вдруг хозяином над всей крепостью оказался?

Хан только хохотнул в ответ.

Глава 61 - Правда о правде

День вышел длинным.

Пока мы выводили разбойников из срубов, пока добирались до амбара, пока забирали Ермила — солнце успело перевалить зенит и скатиться к закату. Хорошо, охрана помогла — лесные тропы хоть и не знали, но обоз чуть не на руках провели короткой дорогой, которая срезала добрых две версты. Вышколенные бойцы вопросов лишних не задавали, с расспросами не лезли — просто делали, что велели, и делали быстро. Кто тащил носилки с Ермилом, регулярно менялись, чтобы не сбивать дыхания. Как сгустились сумерки, двое без команды оказались впереди с факелами, освещая дорогу. Не отставали, не роптали, и я впервые за долгое время увидел дисциплину, которая не требовала крика.

Богдана сразу исчезла. Ещё когда солдаты выносили Ермила на руках и укладывали на носилки, её уже не было рядом. Я обрыскал взглядом каждый угол, но увидел только сбитую солому, на которой даже следов не было.

Я спросил у хана, куда она могла деться — он только плечом дёрнул.

— Ушла, — сказал он. — Нельзя удержать тех, кто не хочет оставаться.

Сейчас мы сидели вокруг костра, и смолистые угли потрескивали, снопами выбрасывая вверх искры. Я прислонился спиной к бревну, и смотрел в огонь. Чуга машинально жевал кусок хлеба. Остальные разбойники расселись кто где, молчали, смотрели в землю или в небо, где уже загорались первые звёзды.

Хан отодвинулся от костра, сидел поодаль, в тени. Его лицо было хмурым, руки в замке на коленях, он смотрел на огонь, но взгляд его был направлен куда-то в собственные мысли. Он не участвовал в разговорах, и его молчание было тяжелее, чем у всех остальных.

Я смотрел на него и думал о том, что произошло. Весь этот день был странным. Нам не пришлось драться. Мы просто показали бумагу — и всё.

Костер затрещал сорокой, и я не выдержал, спросил напрямую:

— Так что это за бумага была у тебя?

Хан поднял на меня глаза. В них блеснула искра от костра, но не улыбка.

— Грамота от великого князя. Меня же наместником сюда отправили. Я её ещё в первый день на этом постоялом дворе в щели спрятал.

— Зачем? — изумился я. — Ведь Чурсин бы тебя с ней пальцем не тронул.

Хан усмехнулся.

— Ты думаешь, я в плену у Чурсина сидел потому, что у него колдовство сильнее? Нет тех стен, что меня удержат. Я уходить не хотел, время выдерживал. Ждал, пока Святополк будет вынужден приехать сюда разбираться.

— С Чурсиным?

— Со мной. Я сразу его понял. Не хочет они мира с печенегами. Война ему нужна. Если бы я хозяином земель стал, и трёх дней бы не прошло, как случилась бы какая-нибудь трагедия, в которой бы обвинили меня. И тот же Чурсин бы за мной охотился уже с княжеского дозволения. А я им всю игру поломал, когда сдался.

— Зачем Святополку тебя обвинять?

— Чтобы меня пришли выручать остальные ханы, и он бы якобы проявил ко мне великую милость взамен на их поддержку в его войне с братом. А сам хочет использовать печенегов как пушечное мясо, и, когда мы ослабнем — перебить всех, кто останется. Он и с другими кочевыми племенами такое проворачивал. А Русь даже не знает, за что идёт война, и думает, что нуждается в защите от нас. Византия готова делитьсязнаниями, но великие князья выбирают из них лишь те, которые можно использовать как оружие.

Я слушал хана и внутри закипала злость вперемешку со страхом. Печенег называл меня братом и говорил о великом князе, как о враге. И я не знал, кому верить.

В голове крутились обрывки. Чурсин и Марьяна. Святополк и Византия. Печенеги и русины. Все они играли в свою игру, а я, как дурак, бегал между ними с ржавыми мечами и пытался спасти всех, кто попадался на пути. А на самом деле оказывался просто фигуркой на доске, которую двигали, когда кому-то было нужно.

И хан — тоже игрок. Причём много лучший, чем все остальные. Он не боится Чурсина — его не убить. Не боится Святополка и войны с братом великого князя. Он ждёт. И я не мог понять —говорит ли он мне правду или просто использует, как и все остальные.

И всё же именно он освободил разбойников. И не бросил меня, хотя мог десятки раз. Он называл меня братом и вёл себя, как брат. И не было при этом лжи в его узких глазах.

Я хотел расспросить ещё, но слова застряли в горле. Что сказать? Что не верю ему и боюсь, что он обманет меня, как Чурсина? Или что я на стороне Руси, а не печенегов? А так ли это?

Я отбросил сомнения. Не потому, что поверил. А потому, что у меня не было выбора.

— В любом случае, нам пора идти в капище, — сказал я. — Там Вий не достанет Чугу. Там защита.

Хан отрицательно покачал головой.

— Не потребуется ему защита, — ответил он спокойно. — Я же говорил тебе. Нам принадлежит небо. У Вия нет там власти.

Я поднял брови.

Хан вздохнул.

— Илья, брат мой. Ты ведь спросил у того банщика-печенега и узнал, что мне сказала дочь?

— Обещала простить за что-то. Но я не понял за что. И ещё обозвала тебя змеёй. Самой крупной из существующих.

Хан невесело ухмыльнулся.

— Не змеёй, брат мой, а змеем. Великим змеем Аджахой назвала она меня — воплощением земного зла. Но обещала простить за то, за что я сам себе прощения не даю — за смерть её матери. Обещала, если я помогу Чуге — снова станет моей дочерью и забудет о нашем проклятии. Поэтому не сомневайся, не успеет луна подняться, как твоего приятеля унесёт небесная птица и домчит до самых Карпатских гор.

Он говорил с такой уверенностью, что было даже неудобно переспрашивать. Однако в подобное волшебство всё же верилось с трудом, поэтому я деликатно уточнил:

— Чтобы Чугу поднять — нужен орёл с гору размером, его и пятеро не поднимут.

— Это не беда, — рассеянно откликнулся хан. — Беда в том, что я не смогу разорваться. Тебе придётся самому идти к источнику.

— Это довольно бестолковый план. Я там уже был, и даже не смог притронуться к воде. Как я смогу её исчерпать?

— Это проще, чем ты думаешь. Возьми.

Он протянул мне маленький калебас.

— Весь источник берётся из одной капли, из мёртвой воды. Это первая капля, которая вытекает из земли. Самая первая. Собери её в этот калебас, и источник иссохнет. Но только не притронься к ней — мёртвая вода потому так и называется, что её никто не вынесет. Только вот Мстивой, появившись, первым делом захочет забрать у тебя эту каплю. И тебе придётся с ним разбираться самому.

Я почесал в затылке.

— Разберусь.

Хан поднялся на ноги.

— Совсем стемнело. Зови Чугу. Нам будет нужно чистое пространство. И вот эта телега.

Глава 62 - Прощание с друзьями

Наступала ночь, возможно, последняя ночь, и мы с Чугой осознавали себя совершенными идиотами. Хан сначала приказал отломать от телеги колеса, затем собрать все верёвки, которые только нашлись. Нашлось их немало, и он заставил весь отряд из крепости тащить их на себе. Затем мы вышли на опушку леса, неподалёку от места, где мы впервые столкнулись с Бором. Днём отсюда были видны крыши деревенских домов, но уже так стемнело, что их было не различить.

Хан раставил разложить верёвки так, что они стали напоминать огромный половик, а сверху на него положить телегу. Получилась совершенно непонятная конструкция, верёвки торчали со всех сторон, и выглядело это так, словно рыболовная сеть вытащила остатки утонувшего корабля.

Было холодно, и дрожь пробирала до костей, по земле подымалась светлая позёмка от заледеневших трав, но хан запретил разводить костёр.

— Огонь их отпугнёт, — пояснил он.

В небе не было ни облачка и ни единой птицы. Кого он боялся отпугнуть — я не понял, но решил не тратить время. Луна должна была вот-вот появиться.

— Прощайтесь, — коротко приказал хан. — И уходи, Илья. Здесь будет опасно.

Мы обнялись с Чугой.

— Так и не сделал мне нунчаку, — упрекнул он. — А говорил…

— Я их принесу, — обещал я. — Закончу тут, и сразу к тебе.

Он не поверил, но ничего не сказал, только крепче сжал мне плечо.

— Я в тебя верю, — глухо добавил он. — Пусть тебе повезёт с твоей… больше, чем мне с Богданой.

Хан ничем не выразил, что услышал.

Чуга забрался на середину телеги и, как условились, крепко завязал себе глаза. Его исполинская фигура сразу стала напоминать древнего идола, и выглядело это одновременно внушительно и глупо. Я с трудом удержался от смеха, хотя ситуация к веселью явно не располагала.

Хан проводил меня до леса.

— Не выходи из-под тени деревьев, — наказал он, — они не должны тебя увидеть. Это будут дикие птицы, если они отвлекутся на охоту — пиши пропало, я не смогу ими управлять. Прощай, мой названный брат. Я рад, что знаком с тобой. Мне жаль, что нам предстоит стать врагами.

Я подумал, что ослышался.

— О чём ты?

Хан надолго замолчал. В темноте угольками вспыхивали его зрачки. Когда он заговорил — тихо, медленно, будто вытаскивал каждое слово из непроглядной глубины, — я не узнал его голос.

— Я родился в степи. В той, где небо сливается с землёй, а ветер приносит запах полыни из таких дальних мест, что не разглядеть. Я не знал стен. Моим домом была кочевая кибитка, а богатством — собственный конь. Я научился твёрдо сидеть в седле раньше, чем стоять на ногах. Я с детства познал настоящую свободу, Илья. Когда едешь и не знаешь, где остановишься, и от этого тебе не страшно, а радостно.

Он замолчал, и я видел, как в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Потом погасло.

— Моя жена была дочерью соседнего хана. Мы встретились на реке, когда я поил коня, а она принесла стирку. Она засмеялась, что я пью с конём одну воду, и я влюбился в её смех раньше, чем увидел лицо. Я украл её, как велит обычай. Мы прожили вместе семь лет. И у нас родилась единственная дочь — та, которую ты знаешь.

Он сжал пальцы в кулак.

— Русские князья всегда воевали между собой. И им всегда нужны были воины. Многие из наших нанимались к ним на службу, то к одному, то к другому. Но в тот раз к нам пришли с огромными дарами — предложили целый табун лошадей только за то, чтобы в битве участвовали все наши племена. А ещё обещали нам за это огромную территорию, которая была бы только нашей. Наши старики — они были мудры, они не поверили и запретили участвовать. Они ссылались на древний закон — не принимать одну сторону. Но мы были молоды и горячи, наша кровь разыгралась при виде слабости врага, и мы… Мы выступили на стороне одного из великих князей. И, когда битва была выиграна, мы с торжеством возвращались назад. Мы несли огромную добычу. И в нашем становище нас встретила засада. Огромная толпа. Нас предали и перебили из луков. Не в бою — после, когда мы уже сложили оружие.

Он поднял руку, пресекая мои вопросы.

— Моя жена, верная Гульча, она оказалась между мной и стрелами, выпущенными из русских луков. Я выжил. Вынес её тело, и похоронил в кургане. И с тех пор я не могу смотреть на русских — даже на тех, кто не причинил мне зла. И с тех пор я не могу смотреть на русских — даже на тех, кто не причинил мне зла. Я узнаю в каждом из них одного из тех, кто убил мою жену. И я ненавижу их даже не за то, что они сделали, а за то, что они есть. Потому что их земля растет, их города множатся, их князья дерутся за власть. И им не суждено остановиться. К сожалению, этому народу предписано великое будущее. Они будут поджигать степь снова и снова, пока от великого народа печенегов не останется только память. Я вижу это, Илья. Он усмехнулся. Горько.

— Твой Чуга думает, что дочь моя выберет Ермила, потому что он молодой и красивый. Чушь. Она разобьёт ему сердце и бросит. Она ненавидит русских, особенно богатырей, и это никогда не изменится.

Он поднял на меня глаза.

— Поэтому я связался с великим князем. Не потому, что хочу. А потому, что так у меня есть шанс сохранить свой народ. Если я буду на его стороне — он не тронет нас. По крайней мере, пока. Я не хочу воевать с Русью. Я мечтаю о том, чтобы свободно жил мой народ. Чтобы мои люди могли пасти коней, растить детей, и странствовать по бескрайней степи. И пусть для этого мне приходится делать что-то для тех, кого я презираю. Да, я стал союзником и пешкой. Оружием. Но если я не буду это делать, они уничтожат нас всех.

Он замолчал, и я понял — он уже не здесь. Он снова несётся в той утраченной навеки степи, где ветер пахнет полынью, а жена смеётся от его возвращения. И он никогда не вернётся оттуда до конца.

Я не знал, что сказать. Я просто сидел рядом и молчал.

— Ты — достойный человек, — заключил хан. — И ты — мой брат. Но ты тоже из них, и, как бы я ни хотел другого, однажды мы столкнёмся лицом к лицу с оружием в руках. И один из нас ляжет в землю. Но пока этого не случилось, помни своего брата Тугора. Это моё настоящее имя.

— Тугор, — повторил я. — Вот что это значило. Она назвала тебя по имени.

— Да, — кивнул хан, и стиснул меня в объятиях так, что затрещали кости. — Урождённый ханом. То есть Тугор-хан. А теперь прячься.

Он отступил на шаг, воздел руки, и произнёс:

— Встаньте передо мною, мои тени, и соберите для меня все крылья с окрестных небес.

Глава 63 - Пришла за тобой

Сначала ничего не происходило. Только послышался странный звук. Будто вдалеке зашелестел листвой ветер. Только шелест не утихал, а становился всё громче — нарастал, заполнял собой пространство, бил по ушам непрерывной дрожью. Я поднял голову, пытаясь понять, что это.

И увидел, как из-за освещённой поднимающейся луной полосы горизонта поплыли неровные тучи. Они приближались. Только для туч они двигались слишком быстро и неровно.

Птицы.

Сотни. Тысячи. Они заполняли небо, закрывая собой звёзды. Воздух колыхался волнами вокруг от силы хлопков их крыльев.

Не единая стая — десятки стай. Такие, кого никогда не ожидаешь увидеть рядом. Разные силуэты и размах крыльев, разная манера держаться в воздухе. Впереди неслись чёрные грачи — быстрые, резкие, разрезали небо, как кинжалы. За ними — коршуны, ширококрылые, парящие на восходящих потоках. Сбоку, отдельно, летели голуби — белые, светлые, серые, чёрные, — их было так много, что они сливались в одно сплошное облако. Вытянутыми стрелами тянулись стаи гусей. А над ними всеми — самые крупные и хищные тени.

Громадная тень упала на землю. Ветер от крыльев поднимал промёрзшую траву. Птицы опускались на поляну, и хватали клювами верёвки. Я этого не видел, но понял по шелесту, и по тому, как затрещали, стягиваясь, доски телеги.

Рассмотреть подробнее я не успел. Из-за деревьев посыпались лесавки вперемешку с вурдалаками. Глаза их горели, они клацали зубами, и шипели друг на друга. Они шли ко мне, не торопясь, уверенные в своей силе.

Я огляделся, подхватил пару обломков от телеги — неровные, тяжёлые, с зазубринами. Этой шушере и обычных палок будет достаточно.

Первый вурдалак прыгнул — я приветствовал его встречным ударом. Палка вошла ему в бок, он взвизгнул и отлетел. Второй получил с разворота в мерзкую физиономию, отлетел, попытался броситься со спины я нырнул вниз, пропустил, вскочил и ещё раз встретил ногой в голову с разворота, но на этот раз вложившись всем весом. Под ногой хлюпнуло, и чудище тряпкой рухнуло куда-то вниз.

Птицы кружили над головой, их крики смешивались с воем лесавок, с треском ломающихся веток, с моим дыханием, которое сбивалось с каждым ударом.

Впрочем, драться оставалось недолго — я знал, что делать, и пробивался к кругу, который когда-то давно очертила Евдокия. Тому самому, где она встретила меня с чесночной гирляндой и ладаном, когда мы познакомились с Бором. С тех пор утекло порядочно времени, но я примерно помнил, где он находится и знал, что туда они ступить не посмеют, раз даже Бор не смог. Мне нужно добраться туда и у меня будет шанс перевести дух.

Поэтому я вертелся волчком, рубил, уклонялся и отбрасывал тварей, которые лезли со всех сторон, даже не стараясь их добивать.

Впереди мелькнула прорезанная в земле полоса. Одна тварь лязгнула зубами над плечом — я стряхнул её ударом локтя. Другая успела ухватить за ногу, но я пнул наглую морду, рванул вперёд. Лесавки визжали, вурдалаки рычали, а я просто бежал к той спасительной черте, которую оставила мне старая ведунья.

Я перескочил в тот момент, когда луна наконец поднялась из-за деревьев и залила поляну серебряным светом. Твари застряли на границе. Они выли, скалили зубы, тянули ко мне когтистые лапы, но не могли переступить черту. Я упал на колени, успокоил дрожащие руки, и с трудом перевёл дыхание.

Луна уже стояла высоко.Её свет обжигал глаза. В мертвенном свете бесновавшаяся нечисть, вертевшаяся вокруг круга, смотрелась сошедшим с ума кукольным театром.

А потом свет стал гаснуть.

Лунный диск начал закрываться. Сначала край, потом четверть, потом половина. Тень наползала на нее, крала серебряный свет, и поляна погружалась в темноту. Я поднял голову, вгляделся в тёмное небо в попытке понять явление. Затмение? Облака?

И увидел.

Это не было затмением. По небу летела телега, поднятая сотнями птиц, которые держали ее на веревках, как гигантский ковер. Где-то там сидел Чуга, а его голубые глаза прятались в темноте под повязкой, а рядом с ним возвышался хан Тугор, спокойный, будто за столом в чайхане.

Возможно, они сейчас смотрели вниз, на меня, на поляну, на воющую нечисть, которая тоже замерла и глядела на затуманенное странной тенью ночное небо. Может быть, хан коротко и уверенно помахал мне рукой на прощание. А может быть, и нет. В любом случае телега быстро унеслась в ночь, и оставила меня в темноте, отступавшей вместе с их уходом.

Когда луна снова засветила, я вдруг ощутил укол — будто из меня вынули нечто важное, без чего я не мог жить дальше. Мой друг ушёл, и я вдруг ощутил, что остался один. Наедине с лесавками и вурдалаками, и с тем, кто должен был прийти следом.

Я не боялся, но внутри затянулась тугая пустота, и стало вдруг неважно, доживу ли я до рассвета.

Я сидел в круге, прижимая к груди раненую руку, и равнодушно смотрел на воющую нечисть. Луна снова засияла серебряным холодом, и силы мои уходили с каждым выдохом. Я мог остаться здесь дожидаться утра. Пережить эту ночь в безопасности, построенной мне Евдокией много недель назад.

Но я уже знал, что не высижу и рвану в бой, как только смогу встать. Я не умею сидеть сложа руки. Я всегда должен делать хоть что-то.

Я сжал обломки палок, поднял голову, и приготовился переступить черту круга.

И в этот момент лесавки перестали выть и скалить зубы. Их глаза погасли, и они начали отступать — сначала медленно, потом быстрее. Сначала я подумал, что они расступаются, опять освобождают коридор до леса для Бора. Но они не открывали дорогу для кого-то — они действительно убегали.

Я встал, опираясь на палки. Не наружу — к границе круга. Уже зная, кого увижу, кто сумел напугать воплощения ночного страха. И увидел, как из темноты выходит та, кого я ждал.

Спутанные волосы падали на лицо, закрывая его до подбородка, в их промельках горели в лунном свете жёлтые глаза. Она двигалась бесшумно и плавно, не шла — скользила тенью, оставляя за собой лишь лёгкое колыхание травы, и та не приминалась под её ногами.

Кикимора выпрямилась во весь рост, и я увидел, как она изменилась. Она уже вошла в полную силу. Её тело стало выше, плечи шире, когти длиннее — она больше не походила на ту жалкую тварь, которую я помнил в своём отражении. Теперь передо мной стояла настоящая хозяйка. Сила болота, которая вышла на охоту.

Палки задрожали в моих руках. Жалкий круг её не остановит. Она остановилась у самой границы круга. Посмотрела на меня, и оскалила зубы в жуткой ухмылке.

— Ну, здравствуй, любовничек, — сказала она. — А я пришла за тобой.

Глава 64 - Выход за пределы

Она не шевелилась. Бездонные глаза не мигали, смотрели на меня, словно деревья по берегам болота на увязшего по грудь.

— Ты же знаешь, что я могу войти, — сказала она. — Круг не удержит меня.

— Знаю, — ответил я. — Но с тобой я не стану драться.

Она наклонила голову, рассматривая меня, как диковинную вещь.

— Трусишь?

— Нет. — Я выдохнул, и посмотрел ей прямо в глаза. — Я обещал, что вернусь за ней, и я найду способ освободить её. Я не оставлю тебе свою любовь.

Кикимора застыла на месте. Сначала замерла, и я напрягся — подумал, что она готовится к прыжку. Но потом её лицо исказилось. Она зашипела, забилась, словно стряхивая с себя что-то липкое. Отшатнулась, сжалась, будто пыталась удержать себя внутри, зашипела, схватилась за голову, отступила на шаг.

— Нет, — вырвалось из её гортани шипением. — Нет… не слушай его…

Я подумал, что она говорит мне. Но она говорила с самой собой. С той, кто был внутри.

— Он врёт! — закричала она, и голос её сорвался, стал тоньше, выше. — Он не вернётся! Он оставит тебя здесь! Он забыл тебя! Он…

И замолчала. Её тело дрогнуло, лицо исказилось, и я узнал иные черты.

— Илья, — прошептала она одними губами. — Я знала… что ты придёшь…

Мирослава. Она узнала меня. Услышала мой голос. Она ещё жива!

Кикимора снова дёрнулась, зарычала, схватила себя за волосы и рванула их так, что пряди остались в пальцах.

— Не слушай его! — заорала она чужим голосом, полным ярости и страха. — Я не позволю! Ты моя! Ты моя! Ты навсегда моя!

— Нет, — ответила она сама себе, но уже другим голосом. — Я не твоя. Я никогда не была твоей.

Внутри неё происходила чудовищная битва. Она сражалась сама с собой, её тело корчилось и извивалось. Её руки тянулись к горлу, к груди, к лицу, как будто она хотела вырвать из себя ту, что поселилась внутри.

Затем она сделала шаг назад. И ещё один. Цвет её глаз заметался между жёлтым и серым. Затем она прыжком скакнула в темноту, и больше я её не мог разглядеть. Только зашелестела трава под невидимым весом, и вроде донёсся едва слышный шёпот:

— Вернись. Вернись.

А может быть, мне и показалось. Я по-прежнему стоял в круге, и смотрел в ту сторону, где она скрылась. Затем опустился на колени, положил палки рядом, и посмотрел на луну. Грудь ходила ходуном, дыхание рвалось наружу тяжелыми толчками. Она висела высоко, серебряная, холодная. Я был один. Я потерял столько близких людей за эту ночь. Но я приобрёл кое-что важное — я понял, что у меня осталась цель.

И теперь я не собирался отступать.

Луна стояла высоко, холодная и равнодушная, как глаз мертвеца. Её свет пронизывал насквозь, выхолаживал землю и замораживал корни. Осень цеплялась за свои последние дни, пахла близким снегом. Скоро лес затянет белой пеленой, дороги засыплет, ни один след не разглядишь. Я должен успеть до того, как это случится. Пока земля ещё держит тепло.

От решительных мыслей меня отвлекло отсутствие боли. Колючие толчки в раненой руке прекратились. Я вздёрнул промокший кровью рукав.

Раны больше не было.

На месте глубокой рваной дыры, ещё минуту назад зиявшей бордовым провалом, виднелась лишь полоска бледной кожи. Ни крови, ни красноты, ни воспаления. Я провёл пальцем по тому месту — гладко, как ничего и не было.

Я повертел руку, сжал в кулак, разжал. Ни боли, ни слабости.

Я не понял сразу. Сначала подумал — померещилось от усталости и темноты, просто удачно упал свет, а я очень хочу быть здоровым. Я потёр глаза, снова осмотрел место раны. Ничего. Кожа как кожа.

И тогда меня накрыло осознание.

Одно из двух — либо Ермил каким-то чудом мгновенно выздоровел, либо у меня не осталось ни одного кровного брата. И я не верю в чудеса.

Я поднял голову к луне, и завыл. Луна висела высоко, большая и круглая, ослепительно-белая и бестолковая. Мне показалось — или она действительно стала светлее? Или это просто оттого, что я перестал умирать?

Лес молчал. Только ветер шевелил верхушки деревьев.

Я поднялся на ноги. Колени задрожали, ныли усталые мышцы, и всё тело просило отдыха. Но я не мог себе этого позволить. Не сейчас. Сначала я должен увидеть тело своего брата, и оплакать его.

Лес окружал меня со всех сторон. Луна залила его серебряным светом, и он спокойно и красиво стоял в своей тишине. Без лесавок, без вурдалаков, без воя и клацанья. Просто лес ночью.

Я знал, что это — обман. Лес никогда не бывает просто лесом. Он живой — дышит и смотрит. Ждёт и готовится напасть. И я бы сейчас совсем не отказался от доброй драки. Но никто не нападал.

За последнее время произошло многое. Я очнулся в теле калеки и научился ходить заново. Я дрался с Бором и встретил Чугу. Я полюбил Мирославу и потерял её. Я привёл разбойников к плену, и я же вывел их из него. Я освободил хана, мы с Ермилом стали его братьями по крови.

Я изменился. Стал сильнее и слабее одновременно. Я научился доверять и проигрывать. Я потерял так много, что мне уже больше нечего бояться.

Но зато я понял, зачем я здесь.

Я поднял голову к луне и медленно выдохнул клятву.

— Я иду к тебе, Мстивой. Я иду за ней. И я не отступлю.

Лес послушно расступался перед мной. Я шёл и думал о том, что мне предстоит сделать.

Первым делом я приду к разбойникам, и устрою похороны симпатичному парню Ермилу. А усадьба Чурсина послужит отличным погребальным костром для тризны.

Я найду того, кто выпустил ту стрелу, и он пожалеет и о том, что родился на свет, и о том, что дожил до этого момента.

Затем я найду живой источник, и исчерпаю его до последней капли. И я вытащу Мстивоя из его мира, пусть он явится со мной разбираться. Я не буду сразу драться, сначала я поговорю с ним. Не как враг, как равный. Я не буду просить у него милости. Я предложу ему сотрудничество, спрошу, чего он захочет за то, чтобы сшибить рога наглой Щекатунской морде, и вытащить Мирославу из болота. А если он откажется — что ж, это будет его большая ошибка.

Ветер донёс до меня запах гари. Горели костры — разбойники грелись у огня, а может, Чурсин уже начал выжигать лес.

Время уходит. Каждый миг приближает страшные будущие времена. Не знаю, сколько у меня осталось сил и хватит ли их на то, чтобы справиться со всем, что ждёт меня впереди. Я даже не знаю, как справлюсь со Мстивоем. Но я знаю точно — я не остановлюсь. Потому что если я остановлюсь сейчас, то всё, что я пережил, будет зря.

Конец ли впереди или новое начало — это не так важно. Важно лишь то, что я иду. И всё только начинается.

Конец четвёртой книги

ЧАСТЬ 5 - ИЛИ БЕГ НА МЕСТЕ. Глава 65 - Кто с мечом придёт

Полыхало знатно.

Тёмное небо перекрасилось в зарницу, дымило зарево, оранжевые сполохи расцвели грандиозным подсолнухом.

Огонь встал могучей стеной — от края до края, и в этом свете были видны как на ладони чёрные силуэты теремов с провалившимися крышами.

Чёрный, густой дым поднимался выше сосен и облаков, а там растекался вширь, закрывая звёзды. В дыму метались тысячи искр, они кружились, гасли и вспыхивали снова, и казалось, что небо само горит вместе с усадьбой.

Усадьба горела вся. От края до края.

Частокол горел ровно, как свечи по периметру праздничного торта.

Здание охраны, конюшня, домики челяди и подсобки уже выгорели до черноты, главные терема с пристройками пока стояли.

Несло гарью. Не дымом от костра и не сладковатым тёплым запахом от печи. Горьким запахом горящего просмолённого дерева. И ещё чем-то чудовищно мерзким — видно, горела кожа или шерсть.

Я слышал, как рушатся балки. Глухо, тяжело, с гулом. Как будто где-то далеко бьют в огромный барабан. Потом — треск. Сухой, резкий, как выстрел. С сухим треском лопались бычьи пузыри. Слюдяные оконца трескались, сквозь них вырывались длинные языки пламени, жадно лизавшие резьбу на ставнях. Затрещали балки, и очередная крыша рухнула внутрь с гулким ударом оземь, выметнув над собой столб искр до самого зарева.

И тут я заметил первую странность.

Никого не было.

Ни людей, выбегающих из огня, ни криков, ни суеты. Двор был пуст. Только огонь, треск и гул полыхающих брёвен.

Вторая странность — кони. Я знал, что в конюшне стояли кони. Я сам их там видел, когда был в плену. Сейчас конюшня горела, но ни одна лошадь не выскочила. Ни одна не заржала.

Третья странность — мастерская Богданы. Она стояла в самом центре двора, окружённая огнём, — и не горела. Пламя обходило её ровным квадратом, будто кто-то невидимый стоял рядом и отгонял огонь.

Дверь главного терема качнулась, и оттуда вышел первый человек. Голова замотана в тряпки, чтобы не наглотаться дыма, одежда чёрная, облился водой, чтобы не сгореть. Одежда парила, но он не обращал внимания. Шагал медленно и тяжело, с высоко поднятыми вверх руками.

Это был Чурсин.

Он вышел к воротам и немного постоял. Потом опустил голову и пошёл в поле — прямо на меня, не видя меня, не сворачивая.

Я пропустил его и двинулся следом. Просто чтобы понять, что он делает.

Чурсин не оглядывался. Он брёл, тяжело переставляя ноги, и не смотрел по сторонам. А я смотрел.

Земля была мёрзлая, но не до конца. Мороз пока ударил несильно, и верхний слой почвы размяк от влаги. На нём отпечатались следы — я читал их, как захватывающую книгу.

Первой мне попалась на глаза колея. Широкая и глубокая, от телеги, точнее, от нескольких. К усадьбе она шла от леса и обратно. Туда шла гружёной, прорезая землю чуть не на глубину обода, обратно — пустая, еле тревожа тракт. По обоим краям колеи цепочкой тянулись следы копыт. Десятка два лошадей, не меньше, все шли цепью в одну сторону, к лесу.

В одном месте, судя по всему, провели немало времени — осталось множество следов. Цепочка отпечатков уходила в сторону от главной дороги. На ходу не было времени разглядывать подробно, но подошвы разные — у кого подкованные сапоги, у кого мягкие лапти. Шли гуськом, след в след. Дисциплинированные. Солдаты.

С края от дороги лежала развалившаяся бочка. Видно, свалилась с телеги. Вокруг неё натекла огромная незамерзающая лужа. Я потрогал пальцем — вроде масло, но пахнет необычно резко.

А потом мы дошли до середины поля, где на пустом участке расходились в четыре разные стороны следы людей и телег, и только тогда я понял, как они это сделали.

Подошли с четырёх сторон. Разбойники — с леса, а солдаты — с поля. Одновременно, по сигналу. Облили маслом стены, соломенные крыши, забор. Потом подожгли с четырёх концов сразу.

Я поднял голову. Чурсин всё ещё брёл впереди, не оглядываясь. Он не видел ни следов, ни колеи, ни масляных пятен. Он вообще ничего не видел.

Я пошёл дальше, глядя ему в спину.

За полем, у кромки леса, стояли люди.

Михей впереди, с мечом на поясе, рядом — двое разбойников, я их не помнил по именам, но они были в темнице. За ними выстроились солдаты из крепости, те самые, что хан забрал себе. Все стояли ровным рядами, без оружия, только некоторые — с луками наготове.

До них оставалось несколько десятков шагов, когда Чурсин упал.

Не споткнулся, не оступился — рухнул как подрубленный. Рухнул на землю, схватился за горло, начал хрипеть, дёргаться, будто ему перекрыло дыхание.

Разбойники бросились к нам, для них он внезапно исчез в траве, но я успел увидеть, как Чурсин сунул руку за пазуху и выкинул что-то в траву. Маленький и тёмный свёрток. Я был от него в двадцати шагах и видел, как свёрток упал в траву, а Чурсин подтолкнул его ладонью, заталкивая поглубже.

Я кинулся вперёд, и меня заметили.

— Стой! — крикнул кто-то из солдат. — Руки!

Я замер. Лучники вскинули луки, натянули тетивы. Все смотрели на меня.

Один — молодой, с дрожащими руками, — целился мне прямо в грудь. Я видел, как его палец медленно натягивает тетиву. Ещё секунда — и он бы выстрелил.

— Не стрелять! — рявкнул Михей. Он узнал меня. — Это свой!

Солдаты опустили луки.

Михей подбежал ко мне, схватил за плечо.

— Откуда ты тут? — заорал он. — Мы тебя обыскались!

— Он что-то бросил, — ответил я, глядя мимо него на Чурсина. — В траву. Вон там.

Чурсин перестал кататься, встал на ноги, спокойно подошёл и опустился на колени.

— Я сдаюсь, — сказал он. Голос был уверенный. — Но вы ответите за это перед великим князем.

Михей шагнул вперёд, посмотрел сверху вниз. Потом кивнул своим. Двое разбойников подхватили Чурсина под руки, подняли, повели к лесу.

Михей обернулся.

— Куда бросил?

— Сюда куда-то…

Я поискал в траве.

Нашёл тряпку. Обычную тряпку. Ещё теплую от руки Чурсина.

Михей удивлённо поднял брови. Я пожал плечами.

Вытащил у него из колчана стрелу, пошуршал ей в траве, обрыскал всю землю в радиусе трёх метров, но больше ничего не нашёл, только спугнул толстенную жабу. Она противно квакнула и ускакала, скользя по замёрзшей за ночь траве.

Мы проводили её взглядами.

— Замёрзнет, — с сожалением протянул Михей. — Вот-вот мороз ударит. Мошкары вообще не видно.

— Разберётся, — с досадой откликнулся я. — Что за ерунда, зачем он тряпку прятал?

Михей взял в руки, повертел, сунул в карман.

— Отдам Соловью, может, он разберётся.

— Кому?

— Да твоему пареньку… мы его так прозвали, уж больно свистит здорово.

Глава 66 - Пошёл брат на брата

Новоявленного Соловья я нашёл в крепости, в том самом центральном тереме, где совсем недавно привечали нас с ханом, и детина в кольчуге подавал нам квас, трясясь от почтения перед грамотой. Теперь здесь было шумно. Снаружи сновал туда-сюда народ, таскали какие-то сундуки, пересчитывали оружие, спорили из-за дележа. Кто-то спал вповалку, подложив под голову чужой кафтан, каких-то людей пересчитывали и загоняли, как скот, в башню, откуда совсем недавно мы вызволяли мою бывшую дружину.

Главный терем охраняли четверо молодцов, я их не знал, видимо, из солдат. Они настороженно зыркнули на меня, но Михей что-то им пошептал, и меня пропустили. Сам Михей остался снаружи.

— А ты не идёшь, — окликнул я.

— Не, — замялся он. — Мне ещё тут… распорядиться надо.

Я вошёл в терем. За главным столом, на месте, где ещё вчера сидел хан, восседал Ермил.

Весь стол был заставлен едой. Не заставлен — завален.

Огромный шмат мяса на кости, запечённый до тёмной корки, с каплями жира, застывшими на блюде. Рядом вторая часть туши, уже обглоданная с одного бока, но ещё щедрая. Куча разных мисок: с квашеной капустой, приправленной клюквой, с солёными огурцами, крупными, хрустящими, с редькой, натёртой тонко и политой мёдом. В круглой посуде паровали грибы, тушёные в сметане. Краюха ржаного хлеба, надломанная, но почти не тронутая, валялась на полу. Рыбой, из которой вырывали лучшие куски. Масло, мёд, какие-то порошки и травы. Целый ряд кружек — с квасом, хмельным мёдом, брагой, с водой.

Ермил сидел за этим столом один.

Щёки впали, под глазами — тёмные круги. Он ел, как зверь, дорвавшийся до пищи. Запихивал в рот куски, не прожёвывая, глотал, снова набивал рот. Жир тёк по подбородку, он вытирал его рукавом и продолжал жевать. Хлеб рвал руками, макал в жир, отправлял в рот. Кости отбрасывал в сторону — не в миску, а просто на стол, даже не глядя, куда они падают.

У стола вились девки — я узнал их, видел у Чурсина. Подливали квас, меняли миски, суетились, смахивая со стола объедки. Ещё одна стояла в стороне — я узнал её. Она поднесла мне крынку с молоком, когда я вернулся из похода с Марьяной. Молодая, светловолосая, всё зубки скалила, да глазами стреляла. Сейчас стояла у стены, опустив голову. На щеке у неё наливался свежий синяк на пол-лица. На пол капали слёзы, она их не вытирала, они капали и капали вниз.

— Живой! — крикнул я, и шагнул внутрь. Ермил поднял голову. Увидел меня, и замер. Смотрел не на меня, за мою спину. На дверь. Ждал, кто войдёт за мной следом.

Никто не вошёл, он отвернулся. Лицо исказила гримаса. Видимо, рана не до конца зажила.

— Илья, — сказал он.

Голос ровный.

Он отложил кусок, которым набивал рот. Вытер руки о рубаху. Встал.

Шагнул ко мне. Я схватил его в медвежьем объятии. Даже не думал, что так привязался к случайному пареньку. Ох и крепкая же магия у печенегов.

Ермил коротко обнял меня в ответ, и тут же отстранился. Раньше, чем объятие стало настоящим. Он отпустил меня и шагнул назад.

— Ты как? — спросил он.

— Да отлично всё, — слегка покривил я душой. — Хан с Чугой умчали, а я — вот. Как ты смог? Ты же… — я не нашёл слов и снова крикнул от радости, — живой!

— Живой, — отозвался он.

И замолчал.

Что-то было с ним не так. Холодность, словно не рад мне. Я не мог понять, но списал это на рану и на усталость. Всё-таки паренёк совсем молодой, а уже столько пережил. Устал, вот и слегка не в себе.

— Вода, — сообразил я. — Ты достал воду? У Чурсина?

— Да, — сказал он. — Ещё ночью. Пока они спали. Я же там вырос, все ходы и выходы знаю. Вот и сообразил, где они её держать могут.

— Ты мне жизнь спас, — с чувством сообщил я. — А я, представляешь, смотрю — раны нет, думаю, ну всё теперь, хана Чурсину. Пошёл, а ему и впрямь хана. Только без моей помощи.

Я расхохотался, а Ермил посмотрел на меня. Потом усмехнулся. Коротко, одними губами.

— Я не тебя спасал, — сказал он. — Я себя спасал.

Он снова сел за стол. Взял кусок, и опять начал набивать рот. Мне не предложил. Будто меня не было. Я остался стоять, глядя на девку с синяком. На её слёзы. На то, как она боится пошевелиться.

— Кто это её так? — спросил я.

Ермил поднял голову, посмотрел, словно в первый раз заметил.

— Солдаты, наверное, — сказал он. — Драка же была. Иди, — сказал он девке. — Свободна.

Она неверяще посмотрела на него, потом на меня. Затем медленно попятилась, не сводя с него перепуганного взгляда, и задом выскользнула из двери. Другие девки с завистью проводили её взглядами. Я только сейчас понял, что с ними не так.

Их рубахи.

Их рубахи.

Грязные. Все до одной. В пятнах, в саже. Подолы ободраны, рукава порваны, ворот вытянут. Не меняные, не свежие. Те же самые, в которых они были вчера.

Я помнил эти рубахи, я же их у Чурсина. Но тогда они были праздничными. Белыми, чистыми, с вышивкой по вороту — красной, синей, зелёной. Чурсин следил за этим. Девки у него были лицом. Их кормили, одевали, мыли, чтобы произвести впечатление на гостей.

Я перевёл взгляд на Ермила.

Что случилось с парнем, который рассказывал мне про лошадей? Который говорил, что хочет быть рядом с Богданой? Который повторял слова клятвы разбитыми губами?

— Брат, — с недоумением произнёс я, присаживаясь к столу.

Ермил зыркнул на меня, не переставая жевать.

— Брат, — повторил я. — Что с тобой стряслось? Почему ты смотришь зверем, почему ты не рад мне так, как я рад тебе. Это же я, Илья. Мы с тобой братья, у нас одна боль на двоих. Скажи мне, я помогу тебе. Может, я обидел тебя чем?

Ермил отложил недоеденный кусок, медленно вытер жирные руки об одежду. На ней остались сальные разводы.

— Обидел, — подтвердил он. — Но пока можешь исправиться.

Меня кольнуло слово, но я решил не заострять внимание. Может, обиделся, что я не дал с ханом попрощаться. Но ведь он лежал при смерти, как бы я его на поле к нечисти потащил.

— Я исправлюсь, — подчёркнуто радостно гаркнул я, и потащил к себе блюдо с мясом, — для начала изнутри, а потом и снаружи.

Ермил негромко цыкнул зубом, и мне на плечи опустились тяжёлые руки. Меня вздёрнули на ноги — я покосился по сторонам, по сравнению с этими медведями Пахом выглядел ребёнком.

— Извини, — процедил Ермил. — Но за этим столом ем только я. Угостишься с остальными. А пока говори — где она?

— Кто? — искренне удивился я.

По лицу Ермила пробежала тень, глаза полыхнули такой злобой, что я попятился и упёрся в держащие меня за плечи руки.

— Ты знаешь кто, — прошипел он. — Где Богдана?

— Откуда я знаю? — попытался пожать я плечами, но они даже не шелохнулись под могучими ладонями. — Я её в последний раз с тобой видел. А потом пропала, даже с отцом не попрощалась.

— Врёшь! — Ермил вскочил на ноги. — Ты спрятал её, чтобы отвезти к этому своему мохнатому дружку. Я слышал, как вы сговаривались.

Я выкатил глаза.

— Брат мой, — осторожно, как с невменяемым, заговорил я, — Чуга находится за тридевять земель отсюда, до него добираться не один месяц. Даже если бы я знал к нему дорогу, я бы не смог отправиться туда, и тем более отвозить туда кого бы то ни было. У меня совсем другие планы.

Гнев Ермила остыл так же быстро, как и появился, но в глазах появился огонёк, который явно не посулил мне ничего хорошего.

— Выведите его, — приказал он. — И выясните, где он её спрятал. И можете не стесняться, — он сжал кулак и посмотрел на костяшки, — в вопросах.

Меня потащили к выходу.

Глава 67 - Одна боль на двоих

Первый кулак прошёл мимо головы так близко, что воздух свистнул, колыхнув мне волосы. Я ушёл вниз - просто, без замаха. Второй махнул ногой. Я подпрыгнул, пропустил его ступню под собой, приземлился на корточки. Первый протянул лапищу, уцепил меня пальцами за плечо. Я вывернулся, рубаха треснула по шву, кусок остался у него в руке. Он уставился на тряпку, как баран на новые ворота.

Я уже был с другой стороны. Они за мной не успевали. Длинные руки – отличное подспорье на дальней дистанции опасны, но в ближнем бою не дают нужной маневренности. Я уходил от ударов, нырял под руки, скользил между ними, как вода между пальцами. Они сталкивались друг с другом, ругались, разворачивались - медленно, как телеги на узкой дороге.

Подхватил с земли короткую доску - метнул. Она с треском влетела в лоб гиганту, тот взвыл, по щеке побежала красная струйка.

Второй зашёл сзади. Я вовремя присел - его руки схватили воздух над моей головой. Я развернулся, врезал ещё одной доской по колену. Попал чуть выше, он охнул, и осел.

Первый наконец утёр кровь, в руке появился нож размером с мою руку.

- Ты покойник, - спокойно сообщил он.

- Все там будем, - отозвался я, скидывая остатки рубахи и заплетая их жгутом. - Но лично я - не сегодня.

Нож двинулся ко мне, я не стал увёртываться. Шагнул под руку, перехватил рубахой запястье, окрутил лезвие, дёрнул. Нож выгнулся, полоснул по руке. Раздался ещё один вопль. Нож упал.

Я отпихнул его ногой, пристально глядя на гиганта. Тот держался за запястье, глядел на меня с испугом, как-то слишком пристально. Это меня отвлекло, и, прежде чем я успел сообразить, меня развернула гигантская рука.

Удар был страшен, меня будто лошадь лягнула. Я тряпкой повис на кулаке, а потом отлетел шагов на десять. Захрипело в груди, скрутило острой болью, изо рта брызнуло кровью. Я попытался встать, но в голове взорвалась звезда, и терема закружились в хороводе, остановившись облаками где-то далеко в небе.

- Хватит, - донёсся голос Ермила. - Оттащите его в каземат, в отдельный. И больше не трогать!

Огромная ладонь схватила меня за ногу, дёрнула так, что чуть не вырвала из сустава. Поломанные рёбра хрустнули, я треснулся головой о подвернувшийся камень, и провалился в чёрноту.

- Осторожнее! – донесся до меня бешеный крик Ермила. – Я же сказал, не трогать!

В себя я пришёл уже на каменном полу. Было темно, камера была без окон, а света мне не оставили. Я был уверен, что опять вырублюсь при первом же вдохе, но, к моему удивлению, он дался мне без труда. Ощупал рёбра – они больше не болели. Прошло совсем немного времени, даже кровь на уголках рта не успела засохнуть, но боли не ощущалось.

Я сел. Прислушался. Где-то рядом капала вода - ровно, с паузами. Кап. Пауза. Кап.

Я встал. Пошёл маленькими шажками вдоль стены, вытянув руки. Шаг, второй, третий - пальцы заскользили по камню, холодному и шершавому. Стена шла ровно, без выступов. Потом поворот. Ещё поворот. Четыре шага в длину, три в ширину. Камера маленькая. Меньше телеги.

Я нашёл дверь. Дубовая, обита железом. Толкнул - не поддалась. Потянул - то же самое. Заперта. Надавил плечом – бесполезно, даже не шелохнулась. Приложил ухо. Ни звука.

Опустился на корточки, ощупал пол. Рука наткнулась на мягкое и колючее. Сухая солома. Спасибо тебе, добрый человек.

Я вытянулся, закинул руки за голову. Камень был холодный, а от соломы шло хоть какое тепло. Прижал ее к себе, подгреб, как кота, и незаметно уснул.

Сколько я проспал, понять было трудно. Но проснулся от лязга засовов.

Дверь открылась.

Свет ударил в глаза - факелы, один, два, за ними люди. Я не успел разглядеть лиц - меня тут же туго схватили под руки. Веревка легла на запястья, стянула. Потом на локти. Потом на грудь, поперек. Еще одна на ноги, выше колен. Еще одна на щиколотки.

Я не сопротивлялся не справился бы, да и смысла не было. Связывали умело - опытный народ. Как вязали бы скот.

- Дышать-то дайте, - прохрипел я.

Никто не ответил.

Они вышли. Дверь осталась открытой. Я лежал на соломе и смотрел в потолок. Веревки впились в кожу - не больно, но плотно. Я попробовал шевельнуть пальцами - получилось. Руками - нет.

Потом вошёл Ермил.

Он не смотрел на меня. Стоял в дверях, скрестив руки на груди, и разглядывал стенку над моей головой. Как будто там было что-то интересное.

- Понял уже? - спросил он.

- Понял, - сказал я. - Вода. Все мои травмы появляются на тебе.

Ермил кивнул. Медленно, без улыбки.

- Верно.

Он присел рядом на корточки, и посмотрел мне в глаза. Вблизи было видно, как он похудел. Как ввалились щёки. Как горят глаза - не от огня, от внутреннего пламени.

- Знаешь, что я сделаю? - спросил он.

Я молчал.

- Я не хочу быть Соловьём, который свистит для чужого дяди. Мною никто не будет командовать. Ни Чурсин, ни Киев.

Он выпрямился. Прошёлся по камере - два шага туда, три обратно.

- Я заберу всё. Леса. Дороги. Реки. Меня будут бояться. Обо мне будут слагать байки. Я буду не просто брать дань с купцов – я оберу их до нитки. Я буду жечь усадьбы и поставлю своих людей везде - от Мурома до Киева. И сам великий князь не сможет меня достать. Я буду везде.

- Она не поймёт, - сказал я.

- Богдана, - отозвался он. - Богдана будет со мной. Или не будет ни с кем. Она поймёт. Все понимают. Рано или поздно. Когда видят силу.

Он опять подошёл ко мне. Наклонился, близко. Я чувствовал его винное дыхание.

- Думаешь, я – обычный злодей? - спросил он. - Нет, ошибаешься. Я не буду бегать по лесам с ржавыми мечами. Пока мой свист только оглушает, но когда я войду в полную силу, он будет валить городские стены и градоначальники сами понесут мне ключи от станиц, чтобы я их не трогал.

Он вдруг вскричал страшным голосом:

- Быть мне хозяином всех земель!

Замолчал. Потом добавил:

- И не могу рисковать. Ты сам понял - один удар по тебе, и я лежу на коленях. А воды почти не осталось.

Он оценивающе посмотрел на меня.

- И держать тебя здесь тоже не вариант. Ты же вон какой - о стенку голову прошибёшь, а я валяться буду. Завтра переведу тебя к Чурсину. Подземелье у него не сгорело. Крюки на стенах, цепи - всё на месте. Там ты никуда не денешься.

Он замолчал. Я смотрел на него. На парня, который рассказывал мне про лошадей. Который говорил, что хочет быть рядом с Богданой. Который повторял слова клятвы разбитыми губами.

Ермил вздрогнул. Потом повернулся и вышел.

- Ермил, - крикнул я ему в спину. – Ты делаешь ошибку. Мы же побратались.

- Только ты меня спросить забыл, - донеслось мне в спину, - нужен ли мне брат из вашего проклятого племени.

Я остался лежать на соломе. Веревки впились в кожу. Капала вода.

Кап. Пауза. Кап.

Глава 68 - Сказ о великом змее

В те времена, когда небо стояло гораздо ближе к земле, а горы ещё дышали огнём, жил на свете могучий дракон. Он не знал рождения — просто был с начала времени. Ибо драконами не рождаются, но становятся те, кто слишком долго носит в себе ненависть.

В своём прошлом он был самым лучшим из воинов. Победил всех врагов, но не нашёл победы. Сначала убивал, чтобы защитить, потом начал защищать, чтобы убивать. И с каждым взмахом меча терял частицу своей души. Сначала утратил боль, затем страх, а в самом конце — милосердие. И когда в нём не осталось ничего человеческого, даже жалости, он проснулся драконом, и не пожалел об утраченной жизни.

Он был огромен — тень его закрывала солнце, дыхание сжигало леса, и хвост одним ударом сносил горные вершины. Он был бессмертен, но не потому, что его нельзя было убить — просто его уже нельзя было назвать живым. Он воплотил в себе всё то, что носил: ярость, боль и бесконечное желание войны.

Отныне он был всевластен. Он чувствовать в себе силы осушать моря и двигать континенты. Он не нуждался в еде и пище, ведь тело его отныне состояло из того же вещества, что и сама земля.

И он был бесконечно несчастлив. Ибо не было силы, способной бросить ему вызов. И он был бессмертен, поэтому обрёл в своей силе вечное проклятие. А там, где когда-то билось человеческое сердце, горел огонь, который никогда не суждено было угаснуть.

Шли годы, и всё это время искал дракон соперника, сражение с которым было бы достойно его силы. Но ни один воин не выдерживал его взгляда. Ни один меч не пронзал его чешую. Никакие армии и никакие копья не могли его даже поцарапать.

И тогда он ушёл в горы. Сел на вершину самой высокой скалы, и сидел там так долго, что превратился в камень, и ждал того, кто сможет освободить его от бессмертия.

Ибо бессмертие — это не дар. Это наказание за то, что ты перестал ценить время.

Прошли многие столетия и однажды великий мудрец, путешествуя по земной юдоли, навестил застывшую окаменелость. Он ударил о землю посохом, и камни осыпались с дракона, а на великого мудреца полыхнул злобой глаз.

— Зачем ты пробудил меня, смертный?

Мудрец не испугался. Он видел слишком много, чтобы бояться конца земного пути. Он спросил дракона:

— Почему ты прячешься здесь, такой могучий и сильный? Разве не в твоей власти спуститься на землю и вершить справедливость? Люди погрязли в войнах и междоусобицах.

— Меня не интересуют дела жалких людишек, — проворчал дракон. — пусть хоть все друг друга истребят.

— В мире есть препятствия, которые не под силу людям, — не отставал мудрец, — ты мог бы вспахать огромное поле и накормить голодных, или отвести русла рек, и дать воду жаждущим.

— Я не бык, чтобы носить ярмо.

— Тогда ты здесь, потому что тебе некуда идти, — сообразил мудрец. — Получается, ты в тюрьме, хоть и без стен. Я помогу тебе.

И он уселся прямо на голый камень и начал напряжённо думать. Шли часы, а мудрец сидел, словно окаменелый, и что-то высчитывал, иногда бормоча себе под нос. Дракон уже снова начал засыпать, когда мудрец вскочил на ноги.

— Нашёл! — воскликнул он. — Я могу освободить тебя. И это проще, чем ты думаешь.

Дракон тяжело засопел, две струи дыма вырвались из его ноздрей и заклубились вокруг них чёрным туманом. Но мудрец опять не испугался. Он сжал правую руку в кулак.

— Ты бессмертен, — он отогнул первый палец, — и неуязвим.

Открылся второй палец.

— Ты древний, злобный и тоскующий.

Он посмотрел на свою растопыренную пятерню, словно на ней был написан ответ. Затем перевёл взгляд на дракона.

— Твоё несчастье не в том, кто ты, а в памяти об этом. Отпусти свою память, и будешь свободен.

У ноздрей опять вырвался клуб, но мудрец продолжил всё так же сдержанно, будто сидел в чайной с хорошим приятелем, а не стоял против разъярённой бестии.

— В своих странствиях я познал многое, например, один из народов, что живёт в лесах, научился разделять себя и свой разум. Я провёл с ними достаточно времени, чтобы этому научиться. Повторяй за мной.

Неизвестно, что толкнуло дракона, может быть, многовековая усталость, а может, и остатки любопытства, но он произнёс нужные слова следом. И закрыл полыхающие глаза.

Сначала ничего не произошло. Он сидел на скале, огромный, как гора, и не двигался. Потом его чешуя замерцала. Медленно, как вода под луной. Чешуйки побледнели, стали прозрачными, и сквозь них проступил свет.

Дракон выдохнул. Из пасти вырвался не дым — туман. Белый и лёгкий, он поднялся вверх, и растворился в небе. За первым облачком последовало второе. Третье. Дракон выдыхал, и с каждым выдохом терял себя. Ярость ушла первой — расстаться с ней было легко, растворилась дымом. Потом исчезла память о боли и страхе. Потом воспоминания о битвах. Затем — вся память.

Он забыл своё имя. Свои победы и ненависть. Забыл, кем когда-то был.

Тело дракона стало светом. Оно вырвалось из камня, не разрушив его, проходя породу насквозь. Свет поднялся в воздух, рассыпался на тысячи искр, и искры разлетелись по миру. Одни в лес, другие — в реки, третьи — в годы, а больше всех — в небо.

Они не исчезли. Они остались в камнях и деревьях. В звёздах и в их отражениях на водной глади.

Когда свет ушёл, от дракона осталось только каменное тело, которое пошатнулось на вершине скалы. Медленно, будто вековое дерево под порывом ветра. Оно покачалось, и рухнуло вниз, в глубокое ущелье. Набирая скорость, врезалось в дно ущелья, и разлетелось сотнями гладких и чёрных камней по окрестным склонам.

И только ветер прошёлся по пустой скале, взвыл, и затих.

Мудрец долго стоял на краю и глядел вниз на обсидиановые россыпи.

— Древний. Глупый и наивный, — сказал он тихо. — Мир не может оставаться без дракона.

Он поднял посох. Ударил о землю. Один раз. Второй. Третий.

Мудрец знал, что делает. Не зря он шёл к этому всю жизнь. Он искал дракона не просто для того, чтобы освободить. Но для того, чтобы самому занять освобождённое место.

Слова второго заклинания выползали из его рта, как змеи.

Спина выгнулась, кожа потрескалась и из трещин полезла чешуя. Сначала серая с чёрным, затем — огненная. Человек упал на колени, на четвереньки. Вытянулся навзничь. Пальцы скрючились и окостенели когтями. Ноги задёргались, спутались, и срослись в хвост. Глаза погасли, чтобы вспыхнуть новым, безумным огнём.

И так родился новый порядок. Не человек и не дракон. Змей. Первый. Тот, кто занял место приходящего на зов носителей ненависти.

Бывший мудрец посмотрел на мир. И улыбнулся. Если это можно назвать улыбкой.

— Вот так, — сказал он. — Теперь я — дракон.

Глава 69 - Жизнь в чужой коже

Шлепок повторился. Плюх, плюх. Остановился совсем рядом.

Меня стянули так туго, что я не мог даже покоситься в сторону, впрочем, в темноте всё равно бы ничего не разглядел.

В стороне послышался шорох, затем звук, который я ожидал услышать в железном гробу меньше всего на свете.

— Туго затянули как, — шёпотом бурчал себе под нос мой нежданный спаситель, дёргая путы.

— Погоди, — просипел я, и расслабил напружиненные мышцы.

Верёвки слегка ослабли.

— С тобой ничего не протащишь, — сетовал голос. — Ножом бы мигом.

Тонкие пальцы вцепились в узел, но безуспешно.

Я прислушался. Голос был женский. Она наклонилась надо мной и вцепилась в верёвку зубами.

— Освободить тебя я смогу, — невнятно проговорила она, — но дверь открыть — никак. Была бы на засове, отодвинула бы, но они замок навесили, а ключ Соловей с собой таскает, даже ключнице не доверяет.

Зубы у неё оказались крепкие, волокна лопались одно за другим. Вскоре мои руки почувствовали свободу. Я протянул ладонь, наткнулся на длинные волосы. Женщина вздрогнула, но не отстранилась. Я благодарно сжал ей плечо.

— Спасибо, дальше я сам.

— Я уже вижу, как ты сам, — проворчала она. — Давай уж, ноги освобожу. Сиди пока.

Я сел, опёрся руками на пол. Пальцы наткнулись на что-то мягкое.

Ткань, но какая-то странная. Гладкая, влажная, эластичная. Тёплая. Я поднял. Поднёс к лицу, хотел разглядеть, но было слишком темно.

— Что это? — спросил я.

Женщина вскинулась. Я не видел её лица, но её пальцы соскользнули с моей ноги рывком, и выхватили находку из моей ладони с такой скоростью, будто я держал раскалённый уголь.

— Не трогай, — сказала она. Голос резкий, испуганный.

— Что это? — повторил я.

Она молчала. Я слышал, как шелестит одежда, она прятала ткань то ли за пазуху, то ли в складки одежды. Потом сказала, уже спокойнее:

— Если долго в руках держать — может потянуться. Хотя без ритуала не сработает, конечно.

Она продолжила возиться с верёвками, и скоро я смог шевельнуть ногами.

Встал, сбросил с себя остатки веревок, потопал, помахал руками, ногами.

— Я не смогу отпереть дверь, — повторила она, — но зато могу рассказать тебе, куда бежать. Если выйти налево, там следующий переход, только пригнись обязательно — там потолок очень низкий, а второй лаз в правой стене выводит на дальний двор. Ту дверь я смогу отпереть, но добраться туда тебе надо будет самому.

— А ты-то как сюда попала?

— Тебе мой путь не подойдёт.

— Что вдруг?

Тонкие пальцы нащупали мою ладонь в темноте и потянули вниз. Я послушно присел, и её пальцы показали мне дыру. Крохотную, у самого пола, рядом с дверью. Я нащупал её ладонью — неровный край, осыпавшийся камень, узкий ход. Внутри — холод и сырость. Как в колодце.

— Что это? — спросил я.

— Отдушина, — сказала она. — Для воздуха. Я через неё пролезла.

Я попробовал сунуть руку. Не пролезла. Даже кулак не прошёл. Дыра была слишком узкая.

— Как ты… — начал я.

— Тебе мой путь не подойдёт, — перебила она. — Поверь.

Она замолчала. Я слышал, как она отстраняется, и её дыхание удаляется.

— Мне пора, — сказала она.

— Погоди. Как тебя зовут хоть?

Пауза. Долгая. Я слышал, как она думает. Стоит ли говорить. Потом — тихо, почти неслышно:

— Вася я. Василиса.

Шорох. Плюх. Плюх. Я протянул руку к отдушине. Мимо моих пальцев протиснулось что-то скользкое. Холодное и влажное. Живое.

Я отдёрнул руку. В темноте ничего не было видно. И слышно.

А потом послышался топот и голоса. Галдели вдалеке, но было понятно — скоро они будут здесь.

Я раскидал верёвки петлями по полу у порога — сюда шагнут первые. Концы веревок накинул себе на руки, будто по-прежнему ими связан.

Улёгся подальше от двери. Чтобы оставить место для разгона.

Заскрежетал ключ, щёлкнула замочная дужка. Загремел тяжёлый засов, и дверь распахнулась.

Свет ударил в глаза. Факелы светили тускло, но мне с непривычки полыхнули двумя солнцами. Я зажмурился, успел увидеть: двое шагнули в камеру. Первые. Они вошли и встали, прямо в петли.

Я вцепился в концы верёвок и рванул изо всех сил.

Верёвки натянулись струнами. Первый, как подрубленный дуб, полетел затылком назад, сшиб ещё двоих в дверях, будто кегли. Раздались крики, факелы повыпадали из рук, покатились по полу. Второй на ногах удержался, но упал на колено.

То, что надо.

Я рванул колени к груди, закинул ладони за голову, и поднялся разгибом.

Второй поднимался, я на инерции прыгнул и врезал ему двумя ногами в грудь. Он отлетел к стене, распластался по ней и стёк морской звездой. Первый слегка очухался, вполз на четвереньках, я наступил на руку, и ударил сверху локтем в висок. Он распластался на полу.

Третий уже был в дверях. С копьём. Я увидел движение и рухнул на пол. Копьё прошло над головой. Я перекатился через плечо, вскочил и схватил факел. Швырнул в лицо. Он отшатнулся. Я подхватил копьё за острие, вывернул на излом кисти, оружие осталось у меня. Приголубил его точным ударом тупым концом в лоб и отшвырнул в сторону, от длинной палки в каземате толку мало.

Четвёртый ждал в коридоре, меч в замахе. Я подставил факел. Меч разрубил его, факел упал и погас. Рухнула кромешная тьма. Я ударил ногой, попал в мягкое, рядом охнули. Я ударил ещё раз. Добавил локтем.

Они мешали друг другу. Я проходил между ними водой между пальцами. Бил, хватал и бросал.

Одному повезло схватить меня за руку. Я вывернул ему кисть, и толкнул в камеру. За ним впихнул ещё одного, захлопнул дверь.

Замер, вспоминая расположение увиденного мельком коридора.

И бросился налево.

Коридор был узкий и низкий. Стены сжимались с двух сторон. Я даже не мог выпрямить руки, раскинув их в стороны. Сзади раздавались крики, гремело оружие. Те, кого я запер в камере, тоже выбрались наружу.

Я вытянул одну руку вперёд и продолжал двигаться как можно быстрее.

Рука упёрлась в камень. Я вспомнил слова Василисы про низкий потолок, и пригнулся. Дальше приходилось идти почти на четвереньках.

За спиной раздался глухой стон, затем шлёпнулся тяжёлый мешок. Потом ещё один. Понеслась ругань. Они втемяшились головами в потолок. Я не стал оглядываться.

Второй лаз. Справа. Я нашёл его рукой. Узкий. С трудом протиснулся. Плечом. Головой.

Коротенький ход закончился круглой дверью. Я налёг на неё — заперто. Улёгся на спину, и врезал ногами изо всех сил. Ещё, и ещё.

Дверь поддалась, затрещала доска, и вывалилась из паза, повиснув на одной петли.

Я протиснулся в щель, обдирая кожу.

Двор. Холодный рассвет.

И свобода.

Глава 70 - Здесь кто-то живёт

Василиса ждала.

Я впервые увидел её при свете, и не удивился. Я так и думал, что это окажется она. Синяк уже налился желтизной, а щека опухла, но она всё равно была очень симпатичной.

— Быстро, — прошептала она, и потянула меня к дальнему углу каземата, — тут спрячься в подпол, никто не догадается полезть.

Я бы и сам не догадался, что здесь подпол, стена и ступеньки были так искусно подогнаны, что ни малейшей щели не разглядеть.

— А обещала дверь отпереть, — упрекнул я её, забираясь ногами вперёд.

На её лице мелькнула та же задорная усмешка, что так понравилась мне ещё в усадьбе Чурсина.

— Я и открыла, — прыснула она. — Просто дверь-то внутрь отпирается. А ты её наружу вытолкал.

Подпол был небольшой, но на удивление обжитый. Решётчатый просвет под потолком давал свет, и лучи осветили стол с закусками: краюха хлеба, кусок сыра, вяленая рыба, глиняная кружка с водой, пара печёных яблок. Всё простое, но свежее — не объедки, припасённое. Рядом полати, застелены чистой холстиной, подушка из соломы, тёплое одеяло из овчины.

А в углу, на вбитых в стену колышках, висели наряды.

Не тряпьё. Настоящие платья. Такие, которые носят боярыни и княгини. Такие, которые берегут и передают по наследству. Дорогие, шикарные. Всё чистое, выглаженное, бережно развешанное. Как в горнице у хозяйки.

Первым бросился в глаза тёмно-синий сарафан из шёлковой ткани — не лён, не шерсть. По подолу и вороту — вышивка: золотая нить, мелкий жемчуг, красные каменья. Такой сарафан стоит больше, чем вся деревня Глухая вместе с урожаем.

Рядом висели рубахи. Белые, тонкие, из полотна, но такой тонкой выделки, что тоже казались шёлком. Ворот и рукава расшиты многослойными узорами — красный, синий, зелёный. Такие вышивают месяцами, и не носят на работу. Такие никто не видит, кроме мужа-князя.

Накидка. Шерстяная, вишнёвая, с меховой опушкой. Мех соболиный — я такой видел один раз в жизни. Мягкий, тёмно-коричневый, с серебристым отливом.

Платки с кистями. Тёплые, пуховые, белые. Тоньше паутины. Невесомые, а греют лучше овчины.

Под нарядами стояли два сундука, я заглянул и туда. Там лежали сапожки. Кожаные, красные, с вышивкой. Разные. Такие носят боярыни по праздникам. Или великие княгини — каждый день.

Я стоял и смотрел на этот угол, и не понимал.

— Тут кто-то живёт, — сказал я.

Мне никто не ответил. Василиса осталась снаружи, притворив за собой крышку лаза.

— Эй, девка, — донёсся до меня грубый окрик, — куда он побёг?

— Не видела, — испуганно отозвалась Василиса, — я только подошла, а тут дверь сломана.

— Обыскать двор! Быстро! — понеслись по верху команды.

Я пожал плечами, и только сейчас ощутил, как устал и проголодался.

Сел за стол. Хлеб был чёрствый, но сыр мягкий, а рыба — вяленая, с солью, какую я любил. Я съел всё. Не спеша, не жадничая. Просто ел потому, что был голоден. Выпил воду. Съел яблоко — печёное, с мёдом. И только тогда понял, что весь дрожу от усталости.

Я лёг на полати. Овчина пахла дымом и почему-то тиной. Я закрыл глаза. И провалился.

Сквозь сон я слышал, что делается наверху.

Топот. Крики. Кто-то ругался. Кто-то отдавал приказы. Я разбирал отдельные слова: «двор», «конюшня», «лес», «не уйдёт». Опять крики, шаги. Они искали меня. Долго. Упорно. Но в подпол никто не догадался заглянуть. Стена и ступеньки были подогнаны так, что ни щели, ни зазора. Даже крышка — и та казалась частью стены.

Я спал. Глубоко и без снов. Как не спал уже давно.

Проснулся от того, что стало светло. Не солнце, светил огонь. Василиса сидела на краю полатей, держа в руке лучину. Свеча горела ровным жёлтым светом, и в этом свете лицо её было ещё краше. Даже синяк не портил.

— Не боишься, что заметят? — спросил я.

Она посмотрела на меня. Усмехнулась. Той же усмешкой, что и в усадьбе.

— Не заметят, — сказала она. — С улицы свет не отражается. Да и убегались они уже — решили, что ты в лес сбежал, завтра облаву готовят. Соловей чуть от злобы не лопнул.

Она помолчала. Потом добавила:

— Ты, главное, не шуми. И не выходи, пока я не скажу.

Я сел на полатях. Её руки держали лучину привычно и уверенно. Все эти наряды были ей по размеру. Постель тоже мягкая, для женщины. Она жила здесь, давно. Ещё тогда, когда я видел её у Чурсина, у неё уже была эта нора. Очень это было странно.

— Ты кто? — спросил я.

Василиса не ответила. Она подошла к столу, поставила лучину в светец на стене, и села напротив меня.

— Сначала ты скажи, — сказала она. — А ты кто?

Мы проговорили до поздней ночи. Я рассказал ей о своих похождениях, о Боре, о Мирославе, о Чуге. Даже некоторые из его историй пересказал, как мог. Она негромко смеялась, слушая о разгроме в боярском амбаре.

— Он его сжечь приказал, — фыркнула она, — было проще новый построить, чем тот отчистить.

Потом она рассказала мне свою историю. Родилась в Муроме. Не в деревне, в самом городе. Отец был купцом, торговал льном и пенькой. Дом — не дворец, но добротный терем. Двор был у них, даже работники были.

Мать умерла, когда ей и пяти лет не было. Она и не помнит её, только белые мягкие руки, которые гладили по голове. А может, и сама себе придумала.

Отец снова не женился. Боялся, что мачеха дочь обидит. Или что новая жена умрёт. Он был очень суеверен, как все купцы.

Дочь он воспитывал сам, как умел. Шить и готовить, мыть полы, всего этого ей ни разу делать не приходилось. Зато отец учил её читать и писать, точнее, нанимал учителей грамоты. Сам писал еле-еле, но счётом владел отлично.

Возил её с собой. На ярмарки, в Новгород, в Киев. Большие города видела.

Всё рухнуло, когда отец умер. Не в бою, не от болезни. Его подло убили ночью в своём же дворе. Вечером вышел на двор и уже не вернулся. Убийцу так и не нашли. За что — так и не поняли. Может, за долги, или за товар. А может, и запросто так — и такое бывало.

Ей тогда было четырнадцать. Дом отца продали, товары разобрали, деньги поделили. За сироту заступиться было некому, ей ничего не осталось. Пришлось идти в дом к дальнему родственнику. Тот был пьяница. И дурак. И бывало, руку поднимал. Но она терпела, деваться было некуда. Дом убирала, обшивала всю семью, готовила. Спала на чердаке, в крохотной каморке.

Беда пришла с годами. Расцвела она, и всё чаще стал у пьяницы глаз замасливаться, на неё глядючи. А она и не знала, как хороша собой.

И вот однажды он напился, и полез к ней, а у неё под рукой оказался нож, как раз для обеда овощи разделывала. Она с перепугу отмахнулась, как могла, и получилось то, что получилось. Пришлось ей бежать из дома.

На её удачу, как раз в тот момент по дороге Марьяна к Чурсину ехала, пожалела бродяжку, довезла в карете, и на кухню пристроила.

— А это всё откуда? — обвёл я руками богатство с сундуками.

Василиса не ответила, замерла, наклонила голову набок. Прислушивалась к чему-то. Я тоже прислушался.

Стук. Ровный, много. Копыта.

— Вернулись, — сказала она.

Она быстро подняла. Затушила лучину, прижала пальцами к светцу. Стало темно. Только решётчатый просвет под потолком давал молочный свет. Луна.

— Тебе пора, — сказала она.

— Сейчас?

— Сейчас. Они вернулись из леса. Искали тебя. Пока переснаряжаются, перекусывают — у тебя есть время. Час. Может, меньше.

Она пошарила в темноте, схватила меня за руку и потянула к крышке лаза.

— Слушай, — сказала она. — Выйдешь — не беги в лес. Соловей ждёт, что ты в лес побежишь. Они там ловушек наставили.

— А куда же бежать?

— Выйди на овраг, по нему дойдёшь до ручья. Вдоль ручья выберешься на тракт.

— Василиса…

— Иди, — сказала она.

Двор. Луна. Где-то недалеко ржали кони и негромко переговаривались люди.

— Василиса, — позвал я шёпотом.

— Что?

— Мы ещё увидимся, если я приду?

Пауза. Долгая.

— Куда же я денусь, — сказала она. — Я здесь живу.

Меня не устроил уклончивый ответ.

— Обещай, — настойчиво попросил я.

Даже в темноте я понял, что она улыбается.

Потом вдруг порывисто обняла меня, и я почувствовал её губы у себя на лбу.

— Иди, — легко подтолкнула она меня в спину. — Теперь я тебя сама найду.

Глава 71 - Свет на лунном поле

Поле умерло.

Луна висела прямо над головой. Круглая и огромная. Светило так, что видно было каждую травинку. Как днём. Только серебряным. Сухая и пожухлая трава стояла по пояс. Не колыхалась под ветром — хрустела, как солома.

Земля под ней уже заледенела. Я ощущал её холод через сапоги — он поднимался к коленям, как заливающая вода. Лужи затянуло молочной коркой. Она с сухим треском лопалась под ногами.

Воздух обжёг горло — колючий, с запахом снега. Снег пока не выпадал, но уже висел в воздухе, чувствовался. Первый снег. Скоро.

Звёзды — яркие и крупные осколки льда — бездушно глазели на умирающую землю.

Я обхватил себя руками и поёжился. Рваная рубаха почти не грела. Разбитые сапоги хлюпали. Пальцы на руках еле двигались. Если я в ближайшее время не отогреюсь, я заболею и умру не от ножей и стрел, а от собственной глупости.

Нужна одежда, тёплая. И срочно.

Мне надо к Луке — он поможет.

Василиса советовала идти вдоль леса, через овраг, но у меня не было на это времени. Да и привычнее мне было ходить через лес, все тропки в нём знакомы.

Я обернулся. Сторожевая башня осталась далеко позади. Чёрная на фоне лунного неба, только наверху блестел огонёк — смотровая. Там в тепле сидят люди и строят планы моей поимки.

Башня отдалялась медленно. Уменьшалась, таяла в темноте.

Чернеющий впереди лес, наоборот, вырастал плотной стеной с каждым шагом.

Первая ловушка ждала меня на середине поля. Четыре одинаковых на вид холмика, свежевырытые. Невысокие — по колено. Земляные курганы. Похожи на маленькие могилы. Свежие. Просто земля. Рыхлая. Взрытая.

Я остановился.

Холмики шевелились.

Медленно, едва заметно. Земля поднималась и опускалась. Ровно, как грудь спящего.

Я шагнул. Дыхание земли замерло.

Второй шаг, и они снова зашевелились. Быстрее, чаще. Будто почуяли моё приближения.

А затем синхронно задрожали все четыре верхушки и с них посыпались земельные клубы.

Самый правый бугор поднялся первым. Это оказалась не земля — спина. Широкая, сгорбленная, облепленная мокрой глиной. Впереди — вытянутая волчья голова с ушами, прижатыми к черепу и узкими глазами, залитыми бельмами, без зрачков.

Он вылез по пояс. Передние лапы длиннее рук человека. С когтями в ладонь, острыми и загнутыми внутрь. Опёрся ими о землю и поднялся во весь рост.

Даже сгорбленный, он был выше меня на две головы. Плечи — как стволы. Короткая шерсть блестела в лунной свете, словно металлическая чешуя.

Второй и третий вылезли одновременно. Четвёртый ещё возился. Молча. Без рыка и воя. Только земля осыпалась со спин, комьями шлёпаясь в траву.

У первого блеснул на шее старый ржавый ошейник с обрывком цепи. Он его сломал. Или отгрыз.

Он не видел меня — чуял. Поднял голову, втянул воздух — долго и медленно, будто читал запахи. А потом зарычал — низко и глубоко. Остальные ответили — хором. Четыре глотки издали один гортанный звук. Он поднялся к луне и вернулся от неё.

Я беспомощно огляделся в поисках оружия, но вокруг не было даже камней. Зато заметил, как сзади бесшумно разогнулась ещё одна фигура.

Я не удивился. Я уже понял, что Ермил пошлёт кого-то не простого.

— Кто ты? — спросил я, не оборачиваясь.

— Ловчая, — донёсся голос. — На тебя.

Она вышла из-за моей спины на свет. Женщина в мужском платье. С короткими волосами и двумя ножами на поясе. На меня смотрела без злобы. Спокойно и с сочувствием. Как охотник — на загнанного зверя.

— Бежать не стоит, — предупредила она. — Они всё равно быстрее.

Негромко присвистнула. Коротко. Бестии рванулись.

От первой я ушёл в перекат, пропустил её совсем рядом с собой, ударил локтем. Она действительно была жутко быстрой и оказалась даже ближе, чем я ожидал. Удар пришёлся прямо в оскаленную морду, она молча рухнула, покатилась по траве. Вторая метнулась когтями к ноге — я подпрыгнул, в прыжке влепил ногой под подбородок.

Затем два апперкота подряд туда же. Раз, два. Лязгнули челюсти. Третья уже сидела у меня на спине — я оттолкнулся, с разлёта грохнулся на спину, перекатился через голову — отцепилась. Четвёртая крутилась рядом, выжидала.

Ловчая тоже не стояла на месте. Плавно двинулась ко мне, в обоих руках отразили лунный блеск полоски стали. Раскрутилась, я едва успел отскочить. Один нож прошёл у горла, второй — у бока. Отбила предплечьем мой удар ногой, полоснула по воздуху, я отпрыгнул, успел сбить ещё одну тварь боковым ударом ногой.

Пока ничья.

Дрались мы молча. Сопение, хруст травы, свист ножей. Бестии были быстрее меня. Она — ловчее. Но я — опытнее. Она не участвовала в сотнях схваток с подготовленными бойцами, она была охотницей. Я уходил от её ножей чутьём и памятью, но всё же не мог её достать.

А она — меня. Пока.

Монстры кружили вокруг, но не нападали — слишком уважали хозяйку, чтобы помешать.

И тогда я сделал то, чего она не ожидала.

Я не стал уворачиваться, бросил навстречу ножу под руку. Схватил за запястье и рванул на себя. Руку обожгло болью от пореза, но я не отпустил. Крутанул вокруг себя, и она потеряла равновесие. Всего на миг, но мне хватило.

Я встретил её лбом в переносицу. Хрустнуло. Она охнула, ножи вылетели из рук. Я отшвырнул её пинком в грудь. Она отлетела, упала на спину и все четыре бестии рванули ко мне со всех сторон разом. Я успел подхватить один нож, полоснул по воздуху.

Опять раздался негромкий свист. Звери отпрянули от меня.

Ловчая поднималась медленно, прижимая ладонь к носу. Из-под ладони бежали кровавые капли. Глаза полыхали ненавистью.

— За это я тебя сама загрызу, — прогундосила она.

— Займи очередь, — посоветовал я.

Она произнесла набор щёлкающих звуков, и бестии бросились ко мне. И на этот раз с настоящей скоростью, смазавшись в одну тёмную ленту. Меня спас двойной фляг назад с такой силой, что плечи чуть не вырвало из суставов. И сальто прогнувшись, чтобы погасить инерцию.

Я приземлился на прямые ноги, и сразу покатился колесом влево, хотя и понимал, что с их скоростью они перехватят меня ещё в полёте.

Не перехватили.

Пронеслись мимо. В первый раз промахнулись так откровенно. Я успел вскочить, обернуться — и увидел, как они кружат на месте.

И тогда я понял.

Луна.

Только что она заливала поле белым серебром. А теперь по траве пошли неровные тени. Я поднял голову — на лунный диск наползло рваное серое облако.

Бестии замерли на месте, их бельма светились в темноте, но они явно чуяли слабее. Когда уходил лунный — они не видели меня.

Я бросил взгляд на лес. Метров сто, может, меньше.

Ловчая сообразила быстро, крикнуло резко и зло, и опять защёлкала зубами. Бестии рванули, но опять мимо меня, наугад.

Я уже мчался изо всех сил.

По траве, скользя на замёрзших лужах, треща льдом под ногами. За спиной нёсся топот и крики.

Облако накрыло луну полностью, и поле погасло. Темнота рухнула разом, только тоненькие искры звёзд прокалывали небо.

Я нырнул в лес. Ветки хлестнули по лицу, корни уцепили за ноги, я упал, вскочил, побежал дальше. За спиной трещало, они шли за мной. Но здесь им со мной не тягаться. Этот лес я избегал весь, каждую тропку и зашейку, каждый мелкий ручеёк.

Я знал его назубок, а они — не знали.

Глава 72 - Бег по ночным местам

Было холодно, на пятках висели бестии и ловчая. Я не мог позволить себе остановиться ни на миг, стоило мне хотя бы попробовать перевести дух, как спину начинало колоть ощущение опасности. Паранойя — не лучший советчик, но вместе с холодом гнали меня, будто шпоры в боках.

Сначала я сунулся к Луке, но не сумел даже выйти на дорогу. У ворот стояли двое с нашивками на рукавах, по выправке явно не разбойники — народ из крепости, люди Ермила. Они зорко и не отрываясь выглядывали путь, и явно не собирались отлучаться с постов. Знают, где искать. К Луке ход закрыт.

Оставалась деревня. Я обещал не возвращаться, но сейчас выбор был невелик: либо замёрзнуть до смерти в лёгкой рубахе, либо проситься на постой.

Но меня ждали и тут.

Я почуял неладное, как только я вышел на знакомую опушку. Тёмные очертания домов угадывались вдали, но я не рискнул бросаться туда очертя голову. Сделал один шаг, второй. И остановился.

Земля впереди шевельнулась.

Сначала подумал — показалось. Устал, замёрз, в глазах темно. Но когда шагнул ещё, трава дёрнулась снова и вздыбился знакомый холмик. А рядом — второй. И ещё два.

— Опять, — с досадой сказал я вслух.

Голос прозвучал хрипло и слабо. У меня почти не осталось сил.

Холмики поднялись одновременно. Четыре волчьи пасти, мелькнули белизной луны бельма на глазах. Я не стал разбирать — те же бестии и другие. Развернулся и бросился назад, по защиту деревьев.

Но лес сегодня был другим. Он не помогал.

Раньше стоило мне ступить на тропу, и вела меня — ветки расступались, а корни убегали из-под ног в землю, и трава пружинила под ногой. Я думал — ловкий. Но ловким был не я — лес.

Сейчас он засыпал, или уже спал.

Ветки хлестали по лицу. Трава ломалась под сапогами, как сухая кость. Корни подсекали шаг. Тропа пропала — я брёл наугад, по памяти, а память врала — где был проход, лежал бурелом, а на месте прошлых зашеек оказывался глубокий овраг.

Я сбился с пути уже на второй сотне шагов. Остановился, прислушался. Лес молчал. Не враждебно — равнодушно. Так молчит спящий — не откликнется, даже если крикнуть в самое ухо.

Я крикнул. Даже эхо не вернулось.

Ноги вязли в замёрзшей грязи — она ломалась под сапогом коркой и резала подошвы. Холод становился всё назойливей. Сидел в костях ломотой. Я тёр руки, дышал на пальцы — почти не помогало. Сжал кулак — разжал с трудом. Попробовал согреться ходом, прибавил шагу — дыхание сразу сбилось, в боку закололо. Споткнулся о скрытый под травой кротовий лаз, зашиб колено, встал. Рукавом зацепился за сучок, рубаха опять затрещала по шву. Я остановился, перевёл дух. Раньше я пробегал такое расстояние, не запыхавшись. Теперь — стоял, согнувшись, и ждал возврата сил.

У ручья зачерпнул горсть. Ледяная вода обожгла лицо. Отражение задрожало в мутной воде. Я присел на корточки. Под пальцами — твердь. Земля спала. Пошёл дальше — медленнее, чем хотел.

До капища я добрался измученным и исцарапанным.

Выбрался на знакомую поляну и сразу понял — что-то не так. Капище на месте — идол, камни, круг. Но не было тишины и спокойствия.

Лесавки выходили из-за деревьев — на этот раз не бросались толпой и не визжали. Шли спокойно, хозяйским шагом. Не те, что раньше. Крупнее, темнее цветами, и, что страшнее всего, глаза у них горели не бешенством, а разумом. Они не клацали зубами, они смотрели.

Я невольно попятился. Они даже не ускорили шага, продолжали выходить, всё больше и больше. А у меня даже мечей не осталось.

Я из последних сил бросился к камням в середине поляны. Если добегу до круга, они не пройдут. Круг удерживал даже Бора.

Ближний лесавок прыгнул. Я подсёк его ударом ноги в прыжке, он перекрутился в воздухе и шлёпнулся плашмя, как полено. Встал на четвереньки и снова пополз ко мне.

Ещё один схватил за руку, уцепил рукав. Я вывернулся, надорванный шов разошёлся, рукав остался в когтях. Голую руку окатило холодным воздухом.

Я нанёс несколько быстрых ударов ногами назад, наугад, попал в нескольких, но их было слишком много, они даже не реагировали на меня, падали, как чушки, и снова вставали, не спеша подбирались ближе. Они знали, что я устал.

Я прорвался к кругу чудом, на последнем издыхании. Перекувырнулся через камни, упал на колени. Сердце колотилось, лёгкие горели. Руки тряслись.

Лесавки остановились у черты. Дальше не пошли, но и не ушли. Стояли полукругом и смотрели.

— Ну, чего встали? -рявкнул я.

И услышал смех.

— На тебя любуемся, — отозвался голос.

Она устроилась на поваленном дереве — на том же месте, где когда-то сидел Хорс. Нога на ногу, руки скрещены на груди, голова наклонена. С разбитым носом, лепешка крови запеклась на его кончине, с громадными синяками под глазами, но улыбалась.

— А ты молодец, — сказала она. -Добежал.

Я не ответил — был слишком занят. Дышал.

Она кивнула на каменный круг.

— Он нечисть держит. А я — не нечисть. Я — человек. Могу войти, когда захочу.

Это было правдой. И Чуга, и Богдана входили в круг свободно.

— Тогда чего ждёшь? — просипел я.

— А мне спешить некуда, -пожала она плечами. — Тебе всё равно все пути закрыты. У Луки охрана, да и здесь тебя сторожат.

Ловчая выпрямилась, потянулась.

— Если я прямо сейчас с тобой драться начну, ты ещё глупость какую сделаешь, убить тебя придётся. А за живого тебя Соловей мне втрое больше посулил. Так что я схожу пока за ребятами, чтобы тебя спеленали, а ты пока тут посиди. К утру вернусь, не скучай.

От деревьев обернулась.

— Кстати, если вздумаешь с лесавками повоевать — не стоит, у них поддержка имеется.

Я проследил за её взглядом и похолодел, увидев знакомые шевелящиеся холмики.

Раньше они вылезали быстро — земля осыпалась и разгибались спины. Сейчас они шевелились едва заметно, и беззвучно. Земля на них поднималась и опускалась.

Они не охотились — пасли. Ждали, когда я сам приду.

Один холмик приподнялся. На широкой спине мелькнул ошейник, кожа срослась с металлом. Поднял голову, бельма блеснули. На меня не смотрел, но было видно — знает, где я. И не ошибётся.

Я отвёл взгляд. Камни и идол стояли недвижимо, но я вдруг остро ощутил — это не защита, а клетка. Я сам загнал себя в неё и сижу, как пойманный зверь в яме.

И бежать некуда. Ермил не дурак, был конюхом — знает все дороги.

Скоро вернётся ловчая с верёвками и людьми, и история Ильи закончится. Цепью на растянутых руках и вечным хранением, как мясо в холодном погребе на голодный день.

И тут я понял кое-что о себе. О том, чего я боюсь.

Я боюсь не драк, не нечисти и не всевластного Мстивоя. Я боюсь именно этого, бесславного, никчемного прозябания.

Это гораздо страшнее, чем умирать в бою.

Я встал, распрямился. Покрутил кистями, хрустнул шеей. Отвёл руки к противоположным плечам, потянул трицепсы — им во время ударов выпадает главная нагрузка.

Ближайший лесавок стоял так близко от черты, что я мог дотянуться до него рукой.

Я так и сделал.

Глава 73 - От канарейки к бегемоту

— Бегу. Вот чему вы должны учиться в первую очередь, если собираетесь драться на улицах. На татами дерутся только умные, а если вам ум не даётся — учитесь бегу. Но и бежать надо с умом, в сторону наибольшей угрозы. Если на вас нападает собака — бегите к медведю.

Наш сенсей не одобрял уличных разборок. Считал их дикостью и бесполезной тратой навыков. Всегда повторял: «чувствуешь себя непобедимым — выходи на шоко самбон с мастерами, он с тебя живо спесь собьют. А на улице всегда будь вежлив и достоин»

Интересно, что бы он сказал, увидев меня сейчас.

Первого лесавка я снёс прямым в челюсть. Он едва доходил мне до плеча и в удар я вложился весом так, что чуть в землю не воткнулся.

Затем схватил следующего за запястье, крутанул на себя, подставил бедро и запустил, как из пращи. Он врезался в толпу своих и посшибал их, как кегли.

Они были лёгкими, и это была их ошибка. Закручивать их в инерционные приёмы было детской забавой. Ещё одно я схватил за патлы, потянул на себя и тут же отпустил — он врезался мордой в камни, поймал пинка в бок.

Но эти всё же были умнее — они не бросались толпой, обходили с боков и ждали, пока я ошибусь.

Я не стал ошибаться. Ушёл вниз, в кувырке поймал одного за ногу и раскрутил вокруг себя. Снёс ещё парочку, отпустил — он по красивой дуге улетел куда-то в чащу.

Но времени у меня не было.

Земля задрожала, и они разом поднялись, все четверо. Не медленно, как раньше, резко. Земля полетела в стороны, как капли чёрного пота, когда все четверо рванулись ко мне.

Тот, с ошейником, оказался ближе — он был из них самый быстрый. Я отскочил в последнюю секунду, подставил ногу, он ожидаемо подпрыгнул, но я уже поймал его за вытянутую лапу и раскрутил вокруг себя. Тяжёлая туша разворотила в толпе лесавок настоящую просеку.

Второй и третий прыгнули одновременно, я бросился навзничь — тела над моей головой тяжело шмякнулись друг об друга. Перекат, подъём на одну ногу, с неё же прыжок — второй ногой успел приголубить четвёртого по оскаленной морде — и бросок по освободившейся поляне.

Не в лес.

Беги в сторону наибольшей угрозы.

От канарейки — к бегемоту.

Луна отразилась в чёрной воде криво, как в разбитом зеркале. Я грохнулся на спину, поймал вытянутое брюхо на пинок обеих ног, бестия перекрутилась в воздухе, тяжело плюхнулась в воду. Вылезла — мокрая и злая, мотая головой. Бельма блестят, со шкуры стекает чёрная жижа.

Я обогнул её и прыгнул в воду сам. В два гребка оказался по пояс. Вода была ледяной до ожога. Все четверо монстров выстроились у берега. Кажется, мне удалось их удивить.

Лесавки и шишиги догоняли, облепляли края болота.

Я еле дышал. Вода шла кругами — и не только от меня.

А потом — разошлась без всплеска. Раздвинулась, как ткань, выпустив высокую фигуру в мокром платье, облепившем худое тело. Волосы слиплись пучком водорослей. Глаза чёрные, без зрачков.

Кикимора не посмотрела на меня, застывшего посреди болота. Она обвела взглядом берег. Всю нечисть, по одному, так хозяйка обходит взглядом гостей, явившихся без приглашения. И каждый, на кого падал её взгляд, съёживался и отступал назад.

— Вон, — скомандовала она негромко, но от этого короткого слова нечисть колыхнуло и отнесло на несколько шагов от берега.

Кроме бестий. Эти остались стоять.

Кикимору это не устроило. Она двинулась к берегу. Ступни её прятались под водой, но двигалась над поверхностью она, словно по ровному полу.

Я стоял в нескольких шагах и всё видел. Тело онемело от холода, ноги приросли ко дну.

Кикимора вышла на берег, и остановилась у самой кромки воды, там, где начиналась земля. Босая, в мокром платье. С дурашливой усмешкой.

Бестии не бросились — не дураки. Они поняли, что их не боятся и насторожились. Первый, с ошейником, отступил и пошёл по дуге вдоль берега, влево. Второй, как зеркало, в другую сторону. Окружают. Умно.

Кикимора не двинулась. Только повернула голову — медленно, как сова. Чёрные глаза без зрачков оценили положение каждого.

Первый прыгнул.

Он был быстр, очень быстр. Я даже не успел заметить его прыжка — только увидел смазанное движение и услышал, как свистнул рассечённый воздух. Длинные когти должны были пройти сквозь её шею.

И не прошли.

Она не уклонилась, просто стала другой. Тонкой, как дым. Когти пронеслись сквозь неё, бестия пролетела насквозь и рухнула за её спиной. Тут же вскочил, но она уже была не там.

Оказалась сбоку. Не шагала. Возникла. Будто вода перенесла её на новое место.

Монстр вскочил и прыгнул ещё раз. Высоко вверх, летел на неё сверху, с выставленными лапами, всей массой. Таран, который не пережить.

Кикимора подняла руку. Просто подняла — ладонью вперёд.

Бестия врезалась в эту ладонь, как в стену. Морда сплющилась, брызнула чёрная кровь, он отлетел назад, покатился по траве, и уже не встал.

Те двое, что стояли рядом, пошли одновременно, на полной скорости.

Она опять не стала уворачиваться. Она растворилась.

Просто исчезла и вместо неё осталась маслянистая лужа.

Монстры пронеслись, чуть не угодив по инерции в болото, и застыли на краю, — и тут лужа под ними шевельнулась. Голова кикиморы поднялась из неё, схватила каждого за горло и потащила вниз. Они забились — и завыли.

Впервые за всю ночь — завыли, тоскливо и протяжно.

Они пытались вырваться, рвали когтями землю, скреблись, бились — но всё равно уходили в землю, как корни в трещину. Прямо в твёрдую замёрзшую землю. По колени. По пояса. По шеи.

А потом земля закрылась над их головами. Как вода, только без кругов.

Четвёртый остался один. Так и стоял слева, тяжело дыша, бельма уставились на место, где только что были его собратья. Бросаться не стал, попятился.

Кикимора повернулась к нему.

— Беги, — сказала она почти ласково. — Мне не жалко.

Он побежал. Не в лес, в сторону поля. Подальше от болота.

Кикимора повернулась к лесавкам, застывшим у деревьев.

Наклонила голову вбок, посмотрела на них с другой стороны.

Они начала отступать, все разом. Медленно, не поворачиваясь спинами. Как собаки, которые поняли, что хозяин с палкой намного сильнее их.

Через минуту мы остались одни.

Кикимора повернулась, и пошла ко мне. Она всё ещё улыбалась, но это была другая улыбка. Голодная. Злая.

Она остановилась в шаге от меня, плавно опустилась в воду, чтобы оказаться вровень с моим взглядом. Вода под ней не колыхалась. Луна отражалась в мёртвой воде, как утонувшая.

— Ты пришёл, — сказала она. — Как я говорила. Все всегда приходят сами. Все думают, что есть кто-то, кто поможет, кто спасёт. Но от меня — нет спасенья.

Она подняла руку. Длинные пальцы с перепонками. Когти — раньше их не было видно — вылезли, как продолжение пальцев. Она коснулась моего лица. Провела по щеке — с удовольствием, будто проверяя, достаточно ли созрело.

— Будет не больно, — прошипела она. — Сначала немного, а потом будет тихо и хорошо.

Она наклонилась ближе. Губы разошлись. Зубы — мелкие и частые, как у рыбы. Она играла со мной, не спешила.

— Я очень долго ждала, — прошептала она мне в ухо. — Ты был мой, а потом стал не мой. Так не должно быть. Я исправлю.

Её рука легла мне на затылок, пальцы сжались. Притянула меня ближе к чёрным глазам.

Глава 74 - Не трожь мои богатства

Ноги нащупали что-то плотное, то ли корягу, то ли слежавшийся кусок тины, и я оттолкнулся с такой силой, что чуть не выскочил из болота. Рывок опрокинул меня на спину, и я изо всех сил с двух ног влепил кикиморе в грудь.

Удар отшвырнул меня от неё на несколько метров, и я с головой ушёл в ледяную воду. Вода сомкнулась над моей головой сразу и без всплеска, будто болото ждало меня и закрыло за мной дверь.

Я не стал выныривать. Кикимора не уклонилась от моего удара, и не растворилась. Она приняла его всем телом. И это было хуже всего, потому что она теперь ждёт. Стоит в воде и ждёт, когда я вынырну, чтобы взять меня за голову — и тогда всё.

Я нырнул вниз. Вода была чёрная, как смола. Я не видел ни своих рук, ни дна, ни луны сквозь толщу. В ушах висел гул, в груди — огонь.

Каждая часть тела кричала — вверх, верх, к воздуху! Но я знал, там — она.

Перед глазами поплыли светлые круги. Я знал, что это. Кислород кончается, мозг умирает, и свет идёт изнутри.

И тут я почувствовал движение под рукой. Течение. Я не стал думал, я оттолкнулся и позволил ему потянуть себя. Я не знал, куда, и не видел ничего. Просто держался за двигающуюся воду. Течение было не быстрое, но упорное. Оно не отпускало, тащило вдоль дна всё быстрее.

Мимо проходили коряги. Одна царапнула по плечу, другая хлестнула по лицу. Я выставил руку и пальцы утонули в чём-то мягком — оно подалось, потом сомкнулось за спиной.

Но лёгкие всё же сдались первыми. Мой рот открылся, и в него ворвался вода. Горькая, мутная. Я закашлялся под водой, захлебнулся ещё сильнее, забил руками и задел руками какую-то верёвку.

Уцепился, пробираясь по ней, и через несколько шагов раздвинул лицом тину перед собой, и провалился куда-то вниз.

Воды было по пояс, я встал, отплевываясь, и харкая, и жадно вдыхая сырой и спёртый, бесконечно вкусный воздух. Я дышал, как впервые в жизни, и даже не сразу понял, что вижу всё вокруг.

Свет шёл от стен, покрытых толстым мхом.

И он светился мягким переливающимся сиянием. От зелёного до бледно-жёлтого. Будто по камню разлили лунный свет, и он застыл.

Свет дышал вместе со мхом. Вспыхивал и гас, волной от одного края стены к другому. Будто по нему бежала судорога. Или дыхание.

Я протянул руку. Мох был тёплый. Он сжался под пальцами, погас — и через мгновение вспыхнул снова, уже ярче. Будто обиделся.

На самом деле свет шёл не только от стен. Мох свисал гирляндами с потолками, и даже в трещинах пола проступал гроздьями светящегося винограда.

Я выбрел из воды и растянулся на камнях, дрожа от холода.

Пещера была не большая, но и не нора. Скорее, зал. Свод уходил высоко вверх — туда, где блестела вода. Стены расходились в стороны, терялись в полумраке, но из-за мха очертания представлялись довольно чётко.

Воздух здесь был сырой, но тёплый. И мох грел. Я подгрёб его под бок, как грелку. Он сжался, потом раскрылся — стало теплее.

Свет пульсировал медленно, как дыхание. Я смотрел на него, и постепенно отогревался.

Это не спасение, отсрочка. Где-то наверху — она ждёт, и не уйдёт. Но судя по всему, она не знает про это место.

Я поднялся. Надо было найти выход.

Ноги дрожали, пришлось опереться о стену. Я пошёл вдоль неё, ощупывая камень. Гладкий. Ни щелей, ни трещин. Я прошёл шагов двадцать. Стена не кончалась. Вернулся, пошёл в другую сторону. То же самое. Камень, мох.

Посмотрел наверх. Свод терялся во тьме. Сверху журчала потоком вода. Я обошёл пещеру по кругу — выхода не было.

Пол под ногами был не каменным — утоптанная земля. Давно. Многими шагами ног. Но не толпой, цепочкой. Один след, второй и третий. Кто-то ходил здесь годами, туда и обратно. К воде и от воды.

Я присмотрелся повнимательнее. Следы были не человеческие. Слишком широкие и плоские, будто тот, кто оставил их, ходил на ладонях.

Значит, я здесь не один. И тот, кто здесь живёт, знает выход.

Следы вели в дальний угол. Свет туда доходил слабо, тусклыми пятнами, но я видел — там что-то есть. Что-то ещё, отражающее свет, но другим оттенком — ярко-жёлтым.

Медленно побрёл в направлении странного свечения.

Здесь земляной пол был выложен в несколько уровней. По краям — ровные ряды камней, как в погребе. А между ними — сокровища.

На нижнем уровне лежало золото. Целая груда разнообразных монет. Их было так много, что они разваливались из куч и рассыпались, от чего казалось, что ими покрыт весь пол. Среди монет попадались чужие. С дырочкой посередине. С чеканным профилем. С крестом и копьём. Одна была даже с именем, процарапанным на ободе — «Стефан».

На следующем уровне были выложены рядами перстни: простые в кучке, а выделанные — от маленького к большому. Самый большой был с крупным красным камнем. Камень потускнел, но всё ещё горел в свете мха. Другой был с печаткой, на которой был изображён зверь. Изображение потускнело, зверя было не разобрать, но было понятно, что стоит он на задних лапах.

Отдельной кучкой лежали золотые цепочки. Тонкие и толстые. В основном порванные, будто их срывали с шеи. Возможно, так оно и было.

Рядом лежали странные наборы всякой мелочи.

Гребни, целая коллекция. Костяные, деревянные и медные. С выломанными зубцами, облупившиеся. Из некоторых даже до сих пор торчали застрявшие между зубцами длинные волосы.

Зеркальца. Разбитые и целые, в оправе и без. Одно — треснувшее пополам, но отполированное.

Целая куча пуговиц. На сотню кафтанов. Костяные, оловянные, деревянные. Даже из стекла были. Одна лежала отдельно — действительно необычно сделанная. Резная из кости, в виде птицы. Отполирована пальцами до блеска. Кто-то не выпускал её из рук.

Груда колец. Простых, медных. С гравировками. Несколько разломанных. Одно показалось знакомым. Медное, тонкое, с трещиной по краю. Я видел его раньше. Не здесь. Я протянул руку, рассмотрел. А может, и не оно. Просто похожее. Мало ли медных колец, да ещё и с трещинами.

Ещё тут неожиданно оказалось несколько кукол. Тряпичных, без лиц. Только одна была с лицом, нарисованным углём. Уже почти стёртым. У одной куклы не было руки. Ещё у одной — из бусин-глаз осталась только одна. Рядом — две детские погремушки из деревянных шариков.

На самом верхнем уровне лежали нательные кресты. Медные и серебряные, оловянные и золотые. Самые разные — простые и с узорами. Большие и маленькие.

На некоторых крестах были царапины. Не случайные, ровные. Будто их чистили чем-то острым. Ножом или ногтями. Долго. Один крест был сломан пополам и склеен.

Они лежали не беспорядочной кучей. Они были разложены ровно, ряд за рядом. Как на прилавке. Кто-то их регулярно перебирал, очищал. Считал их и любовался ими.

Я протянул руку к одному — маленькому и потёртому. Поднял, разглядывая.

Из темноты раздался противный, до боли знакомый голос.

— Не трожь!

Глава 75 - Спрячь меня от всех

Голос прозвучал из места, где гас мох, и темнота была гуще, чем в остальной пещере.

Я повернулся, и вгляделся.

Сначала не увидел ничего. Только тень — плотную, как кусок породы. Потом она шевельнулась. Не встала — просто повернулась, как большой зверь, который лежал и решил посмотреть, кто пожаловал к нему в гости, и я разглядел, кто это.

Болотник сидел на голой земле. Не на камне и не на мху, прямо на полу, поджав под себя худые перепончатые ноги. Так сидят дети — или лягушки. Колени врозь, ступни внутрь. Длинные руки обхватили колени. Голова втянута в плечи.

Он выглядел много меньше, чем я помнил. В болоте он казался огромным, особенно когда вылезал из воды по пояс и раскидывал руки, заслоняя собой берег. А здесь сжался, скукожился, будто пытался стать невидимым.

У него была бледная и серая кожа, как у того, кто давно не видел солнца. Он смотрел на меня — мутные глаза, как у рыбы, вытащенной на берег. Круглые, без зрачков. И перепуганные.

Он боялся меня. Раненного, измученного, безоружного беглеца, за которым гонятся просто все, кому не лень.

Он, не отрываясь, следил взглядом за моей рукой. Глядел, как кролик на змею.

И тут я понял. Он боялся не меня, а того, что я узнал про его сокровища. Он прячет их не от людей — люди сюда не доберутся. Он прячет их от своих.

Для нечисти крест — не просто вещь. Это знак того, что ты не хочешь быть нечистью. Болотник — нечисть, он не должен хотеть такого. А он хранит их годами, чистит и любуется.

Наверняка, из обычной жадности, но попробуй объясни это фанатику вроде Мстивоя.

Вот от чего он дрожит и смотрит на крест в моей руке, как на нож. Я держу в руках его тайну, и он это знает. Мы оба знаем.

Я посмотрел на крест, потом на Болотника. И протянул ему крест на руке. Не резко, как протягивают руку собаке, которую боишься спугнуть.

Крест лёг ему на ладонь. Он дёрнулся, как от огня, но ладонь не убрал. Только крепко сжал длинные пальцы на куске меди.

— Спрячь меня, — попросил я. — Ото всех. Прямо сейчас.

Мутные глаза забегали с креста на ладони на меня. На воду, где пряталась кикимора.

— Не могу, — тихо ответил он. Слишком тихо, почти шёпотом. — Боюсь. Мстивой меня высушит за это. В порошок сотрёт. Если он узнает…

— Он не узнает, — перебил я. — Болото — твоё царство, ты тут делаешь, что хочешь.

Болотник подумал, и упрямо замотал башкой.

— Всё равно не стану. Слишком рискованно.

— Жаль, — я повысил голос. — Тогда, пожалуй, мне стоит закричать погромче. Во всё горло.

Болотник сжался ещё сильнее, будто хотел стать меньше своего страха.

— Ты не закричишь, — неуверенно пробормотал он.

— Ещё как, — уверил я. — Мне терять нечего. А вот ты это собирал сколько, двадцать лет, тридцать? Пятьдесят? Потеряешь в один миг. Всё, что считал и чем любовался. Они придут и заберут всё.

Он смотрел на меня долго, очень. В выпуклых глазах боролись трусость и жадность. Жадность уверенно побеждала, но не успела.

Сзади, где капала вода, в воду рухнуло тяжёлое тело.

— Поздно, — неожиданно спокойно сообщил Болотник. — Она уже здесь.

— Спрячь меня, — настойчиво прошептал я. — Кикимора сожрёт меня, и откроет место всем. Лесавки проберутся. Всё растащат, до последней пуговицы. Ну и Мстивой заглянет, на кресты полюбуется — добром не кончится. А не будет меня — уйдёт.

По воде зашлепали босые ноги. Оставалось не больше нескольких секунд, прежде чем она дойдёт сюда и увидит нас.

Болотник запустил руку за пазуху, пошарил, ища что-то маленькое.

Вытащил тряпку. Серая, мягкая. Сложилась складками. Протянул мне.

— Быстрее, — хрипло просипел он. — Накинь на макушку. И забывай, кто ты есть!

Я уже видел такую раньше. Там, в подземелье. Василиса вырвала её у меня из рук.

Шаги босых ног приближались.

Я накинул тряпку на голову. Сначала ничего не произошло, но потом она начала двигаться. Сама. Поползла вниз. По лицу и шее, по плечам. Обхватила и прижалась, приросла второй кожей.

Это было жутко, я рванулся содрать её, но руки не послушались. Не получилось крикнуть — пропал голос. Изменилось дыхание — воздух стал густым, как вода.

И навалилось забытье.

Первым воспоминанием ушло лицо Марфы. Почему-то именно оно. Растворилось и пропало, как никогда не было. Отныне я не знал её лицо. Остался только злой, вечно недовольный голос.

Потом Кондрат — он протягивал мясо и хмурился. Мясо осталось, а его лицо исчезло, осталась только рука, держащая кусок. Потом и она уплыла, как растаяла. Лавка, на которой он лежал с ножом в груди — была, а его — не было.

Евдокия стояла в круге с чесночной гирляндой на шее и кричала Бору, а меня звала Никомом. И эта картина будто вытекала из самой себя, круг остался, а в нём никто никого не звал.

И её кошачьи глаза, смех. Крест на моей голове. «Я тебя люблю» — это держалось крепче всего. Я знал — отпущу, и меня не станет.

Отпустил.

И меня не стало.

Остался только закопчённый потолок в избе Евдокии. То первое, что я увидел, когда очнулся. Тёмные плахи и мох из щелей.

Я смотрел на него долго, будто прощался. А потом он начал уходить далеко вверх.

Только это был уже не потолок избы, а свод пещеры. И уходил не он, а я.

Уменьшался, съёживался. Оседал. Кости натягивали кожу, и гнулись. Истончались руки и становились длиннее, тоньше. Зеленее.

Я посмотрел на ладони.

На лапы. Перепончатые, с длинными пальцами, и присосками на концах.

Потолок пещеры был так высоко, что я едва видел.

Свет мха стал ярче и резче. Я видел его не цветом, движением. Стало тепло и комфортно.

Я больше не чувствовал холода, лишь влагу.

И я не боялся.

Я забыл своё имя, и зачем я здесь. И кто я.

Я помнил лишь, что моё дело — сидеть на камне. Смотреть на воду, и ждать.

Чего — я не знал.

Огромный, как гора, Болотник смотрел на меня сверху. Наклонился ко мне, долго разглядывал. Потом взял в руки. Осторожно, как берут что-то хрупкое.

— Вот так, — сказал он. Не мне, сам себе. — Так будет лучше для всех.

И вдруг швырнул меня куда-то так далеко, что я десяток раз перекувырнулся в воздухе, прежде чем погрузиться в мягкую, тёплую, такую любимую воду.

Мимо меня скользнула кикимора, но я её больше не боялся.

Я вообще не помнил, как это — бояться.

Я оттолкнулся крепкими задними лапами, скользнул по воде, и расслабился.

Всё хорошо.

Я дома.

Глава 76 - Спокойной зимней длинной ночи

Я не слышал, о чём толковали Болотник с кикиморой, они шипели друг на друга за моей спиной, но мне уже было не интересно их слушать. Вообще как-то отступили все дела. Гораздо интереснее было скользить сквозь непрозрачную воду.

И сидеть на дне.

На дне я теперь мог сидеть сколько угодно долго. Ноздри закрывались, и вода не просачивалась в лёгкие, а главное — чудо-кожа дышала сама. Мне не нужен был воздух, не нужен был свет.

А ещё исчезло чувство времени. Вообще. Я не знал, сколько времени прошло с тех пор, как я выскользнул из пещеры Болотника. Может, день, а может неделя. Счёт потерялся. Я мог теперь сидеть недвижимо днями напролёт. Где угодно — на камне, под водой, на обломке дерева. На дне, пока ил не начнёт оседать на спину. Мне больше не было холодно, не было скучно. Я сидел и смотрел по сторонам, хотя не видел ничего конкретного, только движения теней.

Изменился взгляд. Глаза не закрывались, даже когда я погружался в полусон — глаз подёргивался мутной серой пеленой, но я продолжал различать происходящее сквозь неё.

Сверху мелькали тени. Птицы, звери. Кто бы это ни был — они все опасны. Я не чувствовал себя спокойно на суше. В воде было приятнее. В ней я был невидимкой.

На берег я выбирался глубокой ночью. Видел я одинаково плохо и днём, и ночью, но сообразил, что ночью меня видно хуже. Я не хотел выходить, но тело тянуло — что-то внутри меня знало: пора.

Мне было лень прыгать, и я медленно переваливался. Вязли лапы во мху, волочилось по земле брюхо. Я не торопился, спешить мне было некуда.

На стволе старой сосны мелькнули старые зарубки. Я задержался — на секунду кольнуло узнаванием, но тут же отпустило.

Сбоку мелькнула большая мохнатая тень и я одним прыжком оказался в кустах. Кусты были мокрые, усыпанные красными ягодами. Ягоды блестели в лунном свете, как капли крови.

Шишиги были близко, я слышал их шипение. Их глаза блестели из-за кустов. Они видели меня, но подходить не стали. Я больше был им не интересен.

Тёплая влага болота потянула меня к себе могучим зовом. Я заполз в мелкую воду, уселся прямо на подёрнутую ряской воду. Здесь было хорошо, можно было отдохнуть.

Вода разошлась без всплеска, прямо перед моими глазами поднялась кикимора.

Огромная, как гора. В сто раз больше, чем была раньше. Я сжался.

Она посмотрела прямо на меня, скривилась и оттолкнула ладонью. Брезгливо, как отбрасывают мокрый лист с дороги.

Я перекувырнулся в воздухе и шлёпнулся задом в тёплую воду. Когда вынырнул, она уже ушла.

Я не испугался, просто поплыл подальше.

Той ночью я снова выбрался на берег. Долго сидел на мху, грел брюхо, смотрел на воду. Потом побрёл вокруг болота. Без цели, просто попрыгать для развлечения.

И тут увидел жабу. Крупную, серую. Почему-то знакомую. Она смотрела на меня, а я на неё. Потом прыгнула в кусты.

Я бросился за ней. Она заметила и прибавила ходу.

Мы прыгали друг за другом долго. Я догонял, она убегала. Через овраг, через поляну, где струились клубы дыма, через кусты, через заросли.

А потом она вдруг исчезла. Просто раз — и пропала. И я остался один, а кругом — только ветки и мох. Я обежал всю поляну несколько раз, но без толку. Остановился под деревом.

И тут дёрн шевельнулся. Из-под него вылезла женщина.

Я не помнил её, но тело дёрнулось и что-то кольнуло внутри. Слабо, как эхо.

— Надо же было так угодить, — пробормотала женщина, — расскажешь — не поверят. То же мне, женишок нашёлся.

Она обвела взглядом окрестности и чувство опасности всколыхнулось во мне ударом грома. Я замер, слился с пожухшей листвой.

Она не заметила меня, прошла мимо.

Я подождал, пока её шаги не затихнут.

Затем подполз ближе.

Лаз был почти незаметный, только вплотную можно было увидеть, что дёрн чуть отличается по цвету от остальной травы. И по краю бежит тёмная полоса земли.

Берлога внутри пахла сладкими сушеными травами.

Внутри земляной пол, стены выложены брёвнами. Проложены мхом для тепла.

Низкий потолок, в углу лежанка из шкур, под ними трава.

А на стенах — наряды. Платья, сарафаны. Разноцветная вышивка, с каменьями.

Я смотрел на них долго, не понимая, что это. Не получалось вспомнить. Что-то колыхалось глубоко внутри, будто давно забытый сон.

Я видел такие наряды раньше. В другом месте, где тоже было темно. И тоже пахло такими же травами. И была лежанка. Я не помнил, где это было, но помнил, что это почему-то важно.

На полу лежала лента. Узкая, вышитая, с кистями на концах. Я помнил такую, и женский голос. Пальцы перебирали эту ленту, пока говорила. Не помнил лица и голоса, но помнил пальцы. И помнил ленту, красную, с кистями.

Я подобрался к лежанке, забрался на шкуру. В изголовье лежала большая вышитая подушка, а на ней сохла кожа. Я узнал по окрасу — только что я преследовал её от самого болота, и хорошо выучил оттенок.

Кожа была серая и мягкая, собралась складками. Она была растянута на просушку.

Я вспомнил похожую в руках Болотника. Память заскользила по этому воспоминанию, и я почти увидел собственную руку, которая тянулся за этой кожей, но в этот момент снаружи зашелестели шаги.

Я прыжком оказался на полу. Прятаться было негде. По мне скользнул луч, и я замер. Замереть, стать мхом.

На меня упала тень. Я видел босые ноги, красные от холода.

Потом она подобрала от порога торбу, и ушла.

Я ещё долго не шевелился. Даже когда понял, что она не вернётся. Только когда под шкуру стал пробираться холод — тогда оттолкнулся от пола ногами.

Холод был не обычным. Не просто прохлада. Настоящий холод, опасный.

Я в несколько скачков оказался снаружи.

Сверху падало белое и мелкое. Оно кружилось и ложилось на землю, покрывало мох. Мою спину.

Снег.

Я не помнил, что это такое. Но тело знало: снег — плохо. Очень плохо. Это не тот холод, который помогает дышать под водой, этот — убивает.

Я заполз под ближайшую корягу. Пробрался под мох, начал неуклюже раскидывать лапами неподатливую землю. Я спешил, как мог.

Вскоре я вырыл небольшую норку. Как раз, чтобы поместиться одному. Забрался внутрь, поджал лапы, свернулся клубком, экономя пространство.

Снег всё сыпал, ощущался даже сквозь мох. Холод шёл отовсюду.

Тело знало: я поступаю, как надо. Сейчас пришло время зарыться.

Последнее, что я помнил, были глаза. Большие, серые, слегка кошачьи. Я не помнил, чьи они, и почему смотрят на меня так, будто чего-то ждут. Но я знал — это важно, очень важно. Это — самое важное из всего, что я знаю.

И голос, который прошептал «не дай моей жертве быть напрасной, Илья». И это имя ударило меня, как выстрел. Это было моё имя!

И с этим именем я исчез в небытие, как с последним вздохом.

Спокойной ночи.

Спокойной зимней длинной ночи.