Муромский Немтырь 1

Пролог

- Колдунам привет, - нехорошо оскалился я. С хрустом размял шею и суставы пальцев. – Кто-то из нас сегодня останется без ужина, вопрос – вы или я?

Мужики переминались с ноги на ногу, пытаясь одновременно выразить свирепость и бесконфликтность. С одной стороны, я вроде свой, с другой – последние крохи отдать требую. Но и меня понять можно, в лесу на голодном пайке недолго и ноги протянуть, а в корчмах да ямах угощения с пустым карманом не дождёшься.

- Нет у нас денег, - наконец совершенно неподходящим басом отозвался самый плюгавенький. – По всем карманам и пятка резан не наберётся.

Это он зря ляпнул. Под верхней шкурой переднего я ещё издали приметил выделанный поясной мешочек – не висел он как пустой. И такой обычно не резаны с веверицами оттягивают.

- Давай-ка, милчеловек, не задерживай, - я шагнул вперёд, протягивая открытую ладонь. – Темнеет уже, а в лесах нынче ночью неспокойно. Плати и ступай себе.

Думаю, рыжий считал свои движения скоростью мангуста, атакующего кобру. На самом деле, пока он разворачивался, я мог бы смотаться в дальнюю корчму отобедать, да и то заскучал бы в ожидании. Впрочем, нечестно сравнивать умение бойцов почти с тысячей лет разрыва в опыте.

Я терпеливо дождался, пока кулак преодолеет две трети расстояния до моей физиономии и ткнул вытянутыми пальцами в напряжённый бицепс. Напряжённый сип перешёл в сдавленное ойканье, а затем – в истошный визг, когда повреждённая рука повисла плетью.

- Потри, пока не свело, - посоветовал я в паузе, но травмированный рыжий только набирал воздуха для следующего оглашённого вопля. Верещал он действительно мощно, аж в ушах звенело.

Я, не меняя выражения лица, протянул раскрытую ладонь к следующему клиенту. Теперь возражений не возникло, поясной мешочек перекочевал в мои цепкие пальцы. И впрямь оказался увесистым – тут не на одну закуску. Я подбросил мешочек ещё пару раз, насладился звоном, и бесшумно отступил с дороги.

Что ж, пока неплохое начало. А физиономию этого рыжего я уже видел. Может, из лекарей? Не он приходил тогда самым первым?

ЧАСТЬ 1. НЕМТЫРЬ. Глава 1 - Пробуждение

На глаза наплыла муть. Смешались звуки и видения. Вроде бы недавно я спорил с Горо и доказывал: ваш суши — примитивная рыбная нарезка супротив филе-о-фиш, а Арни похохатывал над его возмущением. Или это было сном, или воспоминанием о происшедшем много лет назад?

Гора победы. Я не помню ухода с неё. Я знал — она закончится холодом в ногах, и не хотел его. Стоял, презирая светящиеся письмена. Но очевидно, ушёл, иначе не оказался бы здесь, в этом тесном даже на запах месте, где прогоркло воняло незнакомым запахом — вонючим и тёплым. Дым и пот я узнавал, но пахло ещё чем-то едким и кислым.

Я попытался шевельнуться и выплыл в свой обычный утренний кошмар — непослушное тело. Если бы кто-нибудь знал, сколько раз в жизни я ощущал эту отвратительную немощь, и насколько же она мне надоела. Я видел этот сон столько раз — мне было даже скучно его прерывать. Хотя делается это очень просто — достаточно шевельнуться. Хоть мизинцем.

Мизинец шевельнулся. А с ним и весь застывший мир пришёл в движение. И рухнул на меня холодом. Но не моим, привычным. А новым, целиком состоящим из незнакомых ощущений.

Холод обрушился на меня океанской волной, поднялся от пяток к коленям, ударил в затылок, закрутил смерчем. Не мертвенный холод синего татами, запомненный на тысяче повторений — совсем иной: живой и дышащий. Он впился в кожу тысячей невидимых игл и вздыбил на ней каждый волосок.

Натужно застонала половица над ухом. Щёку защекотала тёплая волна выдоха.

— Неужмо очухался? — скрипучий женский голос ударил по ушам, как палка. — Глазки-то дёрнулись. Гляди, Марфа, проклюнулся парень-от.

— Не проклюнулся, а бес его одолел, — отозвался второй женский голос, помоложе. — Кто ж после таких трёх дней в жару выживает непорченным.

— Тьфу на тебя, — рявкнула первая. — Не твоего ума дела. Выжил, значит, так бог хотел.

Я с трудом разлепил веки.

Надо мной склонились две бабы. Похожие, повязаны в одинаковые тёмные платки. У старшей лицо всё в морщинах, глаза острые, цепкие. У второй, помладше — узкая линия губ и брезгливый взгляд, словно на дохлую мышь.

— Воды, — попытался произнести я.

Голос не вышел. Тонкий писк. Получилось только «Ввв».

— Слышь, пить просит, — усмехнулась старшая. — Живой он. А ты — порченый, порченый.

Глиняная кружка подплыла к губам. Жидкость была тёплой и горькой, отчётливо пахла тиной. Я пил, пока не начал задыхаться.

Откинулся. Хотел спросить, где я, но язык не подчинился, вязко шелохнулся во рту. Получилось вопросительное мычание.

Бабы переглянулись.

— Необычно он мычит, — сказала младшая, — инче, чем всегда.

— Окстись, чудь, — потрясла меня старуха, — или вовсе разумом уплыл? Себя-то помнишь, кто ты есть?

Хотел назваться, но усомнился. Моё имя явно не подходило к этому окружению. Покосился по сторонам.

Бревенчатые стены закоптились до черноты. Из щелей рыжими клочьями торчал мох. За спиной у баб, — приземистая печь, местами сохранившая побелку, но больше облупившаяся. На шестке в углу притулился чугунок, кривобокий, с отбитым ухом, рядом — лопата для выпечки хлеба. Две лавки вдоль стен — широкие, грубо обтёсанные. На одной ком тряпья, похожий на свернувшегося зверя. На другой — миска с бурым варевом.

Наверху — потолок из толстых плах. Пахнет кислым тестом и дымом, который не весь вытягивало в открытый дымоход, часть оставалась висеть под потолком сизой пеленой.

Узкие оконца затянуты пузырём — свет пробивался мутным и молочным.

На гвозде у двери — иконка в тусклой ризе. Мерцает масло в лампадке.

Всё было грубым и тёмным. Ни одного лишнего предмета.

— Так помнишь себя? — настойчиво повторила Старшая.

— Пр… — забормотал я, и осёкся.

Себя я помнил. Я был претендентом. Куклой, которую дёргали за нитки. Но я не помнил никого из них. И я был уверен — никогда в жизни не был в этом месте. И имя моё сюда не подходило.

Я не знал, как отвечать. Но было ясно — имя надо брать новое. Или не брать вовсе. Пусть называют как хотят. Отреагирую на любое, пока сам не пойму, кем меня считают.

Я не решился ответить, не желая ошибиться, и отрицательно покачал головой.

Два раза. Справа налево. И ещё раз.

И это вышло наихудшим из ответов. Обе бабы выкатили глаза, младшая начала истово креститься, а старшая шарахнулась с криком.

— Чудь! Чудь осатанелая! — завопила она. — Изыди.

Схватила ухват и замахнулась надо мной. Младшая в голос завыла, пятясь к двери, не переставая креститься.

— Сгинь, окаянный! — голос старшей сорвался на фальцет. — Не было в тебе духа три дня, и не будет! Изыди, прочь!

Ухват просвистел над волосами. Я снова безуспешно рванулся на топчане в сторону. Глаза внимательно следили за железной рогатиной, но руки безвольными тряпками разлеглись вдоль туловища.

— Марфа, беги к попу! — крикнула старшая, опять замахиваясь. — Беги, говорю!

Младшая выскочила за дверь. Я перехватил взгляд старухи. Не бешеный, не в слепой ярости, а прицельный. Она не боится меня. Она меня убивает.

Железный наконечник пошёл сверху в лицо. Я не мог увернуться — тело не двигалось. Я собрал все силы. Подчинился только язык.

— Стой! — приказал я.

Голос вырвался сиплым, нечётким, походил на рычание. Но он сработал — ухват замер в дюйме от моего носа.

— Не бей, — неразборчиво прошепелявил я, глядя ей прямо в расширяющиеся глаза. — Я жив. Бог хотел. Ты сказала.

Из-за двери донёсся короткий крик ужаса. Что я такого страшного сказал? Затем баба замолкла, но через щель было слышно частое, рваное дыхание и бормотание: «Матерь божья, матерь божья, матерь божья».

Старшая медленно опустила ухват, не сводя с меня глаз.

— Кто ты? — спросила она хрипло.

— Напомни, — ответил я. — Я забыл.

Она молчала долго. Потом перекрестилась размашисто и необычно, с креном в правую сторону.

— Ником тебя звали, — сказала она негромко. — Никомушный ты. Из чужого дома взятый. Пожгли твоих, а тебя мальцом сюда принесли. Неходячий ты с рождения, но в ту пору говорить умел, сказывали. А после пожара онемел. Ни звука, ни слова. Десять лет рыбой.

Что-то тут не складывалось, но уточнить я не успел.

Дверь затрещала. Не скрипнула, именно затрещала, видно, с той стороны навалились плечом. Бабы переглянулись. Вернувшаяся в комнату Марфа отпрянула к печи, а старшая метнулась к порогу, заслоняя меня спиной.

— Кого там несёт? — рявкнула она в щель.

— Свой, свой, открывай, — заторопился с той стороны мужицкий голос. — Ты бы, Евдокия, погодила орать. Мне бы Никома. Недосуг мне, сам понимаешь. Сил нету терпеть, пущай помурчит маленько.

— Нету Никома, — отрезала Евдокия. — Упокоился Ником. Ты это… сходи к Фёдору, он вон за овином живёт, тоже помогает.

— Да ходил я уже к Фёдору, — голос за дверью сделался жалобным. — Он мне такого надоил… Ты открой, Дуня. Я мигом. «Отче наш» прочту — и отчалю.

Евдокия покосилась на меня. Марфа за её спиной начала часто креститься.

— Говорю ж, нету Никома! — уже с угрозой повторила Евдокия. — Закаялся. Изыди, Христа ради.

За дверью повозмущались ещё немного, повздыхали, а потом послышался тяжёлый шаг — и стих.

Евдокия повернулась ко мне. Глянула — и споткнулась взглядом.

— Ты — не Ником, — сказала она медленно. — Ником-от тихий был, на икону молиться не уставал. А ты зверем из чащи глядишь.

Во рту болело невыносимо, но я заставил себя выговорить:

— Ником, почему требуется тому…? Парализованный же…

Марфа прыснула злобно, но Евдокия её остановила взглядом.

— Заговоры, — сказала она неохотно. — Ником силу имел. На кровь, на зуб, на грыжу. Молитву при нём прочтёшь — и рукой сымало. За то его и держали. И кормили, и поили, и грели. Дар у него был такой, — она запнулась, посмотрела на икону, потом снова на меня. — А теперь ты. И ни заговоров теперь от тебя, ни молитвы. Глаза чужие. И речь у тебя чужая.

Она нахмурилась, прислушиваясь к собственным словам.

— «Парализованный», — передразнила она. — «Требуется». Да так даже бабы не молвят. И мужики так не молвят. Даже поп так не скажет, хотя он у нас книжный. Ты откуда такой взялся?

— Я не знаю, — еле выговорил я. — Не знаю.

— Вот я и говорю — не знаю, кто ты, — Евдокия попятилась к двери. — И не хочу знать. Марфа, не подходи к нему.

Они обе боялись. Марфа — та вообще тряслась мелко, осиновым листом, и смотрела не на меня, а чуть выше, будто бы на того, кто стоял над моим плечом.

Я медленно выдохнул и опустил взгляд на одеяло.

Может, и правильно. Бойтесь. Я и сам себя побаиваюсь.

Глава 2 - Подъём

Слух о моём возвращении с того света разнёсся по деревне с быстротой молнии.

Первым припёрся тот мужик, который ломился в дверь накануне. Звали его Кузьма. Он мялся на пороге, перекатывал кадык, и всё норовил заглянуть мне за спину — видно, проверял, не стоит ли там кто с рогами.

— Здоров, Ником, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты это… как сам?

— Не Ником я, — ответил я.

— Ну да, ну да, — закивал Кузьма и попятился.

Других вопросов не задавал. После его ухода я сообразил — проверял, правда ли я разговаривать начал. Видно, знал о нём Ником нечто постыдное.

Следом пришли бабы с детьми. Держались в дверях, шептались, толкали вперёд самую шуструю. Та протянула завёрнутую тряпицу и выпалила скороговоркой:

— Пожалей, Ником, дитё, ночами не спит, животик крутит, помоги ему.

Я мотнул головой.

— Не могу.

Она посмотрела на меня, и отшатнулась. Выхватила тряпицу и выбежала вон, прижимая свёрток к груди.

Потом пришли подростки. Эти не просили — глазели. Тыкали пальцами в дверной косяк, хихикали и убегали, когда я шевелился.

К вечеру Евдокия подпёрла дверь изнутри поленом.

— Пусть успокоятся, — буркнула она через плечо. — И ты отдохни. А то расходились, точно на погост.

Я не возражал. Я вообще не очень обращал внимания на этих людей. Меня куда сильнее занимало состояние тела.

Оно было плачевным.

Ноги — две сухие палки, обтянутые жёлтой, шелушащейся кожей. Икры не было вовсе — там, где должны были вздуваться мышцы, висели дряблые тряпочки. Бёдра — чуть побольше, но ненамного. Руки напоминали кости, перевязанные верёвками — вены вздулись узлами, суставы торчали углами. Живот ввалился — рёбра можно было пересчитать, не глядя.

И запах. Сначала я его не замечал — своё не чувствуешь. Но когда Евдокия отворила дверь и впустила воздух, я понял: воняло от меня. Кислятиной, потом и ещё чем-то тошнотворным. Пролежни, возможно.

Я попросил воды — горячей. И тряпок. И мыла, если есть.

— Мыла нет, — сказала Марфа брезгливо. — Золы поскрести могу. И сала.

— Давай золу.

Уговорить Марфу на массаж не удалось — она скривилась, как от зубной боли, и выставила вперёд локти: мол, не прикасайся. Но отмыть меня согласилась. Может, саму от запаха тошнило. А может, Евдокия приказала.

Она возилась со мной почти час. Ведра два вылила. Тёрла мою шкуру мочалкой из лыка, пока она не покраснела, как у варёного рака. Я терпел. Когда полезла отдирать паршу — зашипел. Марфа хмыкнула, но не остановилась.

Потом я попросил принести узких дощечек. И верёвок. И колун.

— Колун? — переспросила Марфа, думая — ослышалась.

— Колун, — повторил я. — И толстую чурку. Сможешь?

Марфа помогла мне приладить дощечки к ногам. Две длинные — по бокам голени, и по две короткие выше колена. По моим указаниям накрепко примотала верёвками.

— Зачем это? — спросила она, отступив.

— Каркас, — ответил я. — Чтобы кости не разъезжались, пока мышцы растут.

Марфа не поняла. Перекрестилась и вышла.

Методика была проще мычания. Тренажёров нет. Массажей от физиотерапевта — тоже. Только вес и повторения. И боль.

Первые три дня я учился сидеть.

Сначала поднимал голову. До груди. Раз, два, десять, двадцать. Шея горела, жутко хрумкали позвонки. Я делал так до тех пор, пока перед глазами не начинало темнеть.

Потом поднимал плечи. Отрывал лопатки, замирал на секунду и падал обратно.

Потом пришла очередь рук.

Правую я сгибал и разгибал по сто раз подряд, держа в пальцах свёрнутую тряпицу. Затем левую. Когда тряпица стала слишком лёгкой — попросил Марфу подвесить к запястью чугунок. Сначала пустой. Потом с водой. Потом с камнями.

Ноги — с ними я возился дольше всего.

Поднимал прямые колени, пока ступни не сводило судорогой. Сгибал до воя от боли в суставах. Придумывал новые движения и прибавлял по два-три повторения.

Прогресс шёл медленно, но я был спокоен: главное: каркас держал кости, а мышцы — нарастут.

Через пару дней утром я услышал шум и Марфа, пыхтя, вволокла в угол моей клетушки тяжёлую берёзовую чурку и засаленный от времени топор с длинной рукоятью.

Я упросил поставить чурку вертикально, покрепче упереть в стену. Подполз на четвереньках — позорно, по-собачьи, с болтающимися в каркасе ногами. Ухватил колун обеими руками.

Первый удар прошёл мимо. Чурка даже не дрогнула. Второй задел край, колун отскочил, рукоять дёрнулась и чуть не вылетела из пальцев.

На третьем я попал. Еле-еле, одну щепку отколол. Но попал.

Я не стал ждать, когда руки привыкнут. Я не мог ждать. Я вставал по ночам и тихо, пытаясь не разбудить Марфу, которая теперь спала в соседней клети, колол щепу, пока ладони не начинали кровоточить.

Топор принёс больше пользы, чем сотни тренировок — на них у меня всё равно не было сил.

Он накачивал мне плечевой пояс при подъеме для замаха. Тренировал пресс при скрутке для удара. Заставлял работать спинные поперечные — они держат человека прямым. Качал хватку рук.

И давал цель.

Каждая расколотая чурка — маленькая победа. Каждый новый удар доказывал — тело не умерло. Я могу вернуть ему силы.

Через две недели я снял каркас с ног. На третью — встал на ноги. Держась за стену, дрожа листом на ветру, но встал.

Марфа, увидев, перекрестилась.

Евдокия сплюнула через левое плечо и сказала:

— Очумел парень. Теперь точно очумел.

Я криво ухмыльнулся. Ноги дрожали ходуном, всё тело колотило от слабости, но я был уверен — теперь всё пойдёт нужным образом.

Глава 3 – Мясо

Хуже всего обстояло дело даже не с медициной — с питанием. Парочка банок протеиновых коктейлей в день дали бы мне с избытком энергии и для тренировок, и для восстановления. Но где добыть протеин в деревне, если тут даже молоко было роскошью.

Приходилось выкручиваться.

Я выпрашивал у Евдокии яйца. Много яиц. Она морщилась, но давала — куры неслись исправно, а менять их на соль или крупу было привычнее, чем кормить калеку, который пока умеет только колун тягать.

Яйца я ел сырыми. Сколько мог за раз. Запрещал языку оценивать вкус. Желток шёл легче, белок комком вставал в горле. Я заставлял себя глотать — мышцам нужна клетчатка для роста.

Основной мой рацион составляла рыба. Марфа приносила вяленую плотву, твёрдую, с противным запахом. Я размачивал её в тёплой воде, жевал часами, выплёвывал мелкие кости и глотал пережёванную кашицу. Гадость редкостная.

На закуску доставались бобы. Горох и чечевица в деревне водилась в избытке. Евдокия варила их в чугунке до состояния размазни, я хлебал серую жижу, дополняя горбушкой ржаного хлеба, которую отщипывал от каравая по крохам.

Я уже знал, где нахожусь. Деревня Глухая, Муромский уезд. Об этом мне рассказала Евдокия, оказавшаяся вовсе не злой — просто опасливой. То же вроде было написано на межевых столбах на околице, но до них я пока не добрался.

— А главный над деревней есть? — спросил я однажды Евдокию.

— Есть, — буркнула она. — Чурсин, боярин. Имя его вслух не поминай. Люди крестятся.

— А если надо купить чего-нибудь — где торговля?

— Да откуда торговля? Обоз из Мурома раза два летом наезжает. Железо везут, приправы, ткани. А мы у них меняем мёд да бобы на это меняем. Денег у нас не водится.

Я рылся в скудных запасах. Мяса тут вряд ли часто едят.

— Мясо по праздникам, — подтвердила Евдокия, как прочитав мои мысли. — Или если скотина сама падёт. Падаль не едим — грех. А без нужды скотину резать — разорение. Кто посмелей — в лес ходит. Ставят силки на зайца, на лису. А то и на бера с рогатиной. Но то мало кто решается.

Мне мяса не полагалось. Мясо для работников — пахарей, засечников. А я кто? Полумертвец, который и стоит-то на ногах еле-еле.

Но я не настаивал. Протеин не обязательно должен быть вкусным. Я брал, что давали. Когда поднимусь на ноги — возьму нужное сам.

В Глухой был свой мясник. В деревне его не любили, хотя нуждались в нём постоянно.

— Кондрат, — Евдокия сплюнула через плечо. — На отшибе хата стоит, у самого леса. Не пропустишь — от его избы на версту солониной тянет. Промышляет битой скотиной — принимает, режет, разделывает. Из соседних деревень даже к нему возят. Руки хорошие, а сам…

Она опять поморщился и сплюнула.

— А ты почему к нему так?

Она пожала плечами:

— Нечисто у него. Вот почему. Люди бают — сам скотину не бьёт, а мясо у него завсегда есть.

Я пришёл к Кондрату почти сразу, как смог, ковыляя, пройтись по улице с палкой.

Кондрат встретил меня у порога. Широкий, с красными мясистыми ручищами, в заскорузлом фартуке, который когда-то был белым.

— Чего тебе, доходяга? — недружелюбно спросил он, оглядывая меня с головы до ног.

— Мясо нужно, — сказал я. — Не кости, не хрящи, не требуху. Настоящее. Постное.

Кондрат хмыкнул.

— А платить ты чем собрался?

— Пока нечем. Но я отработаю, в долгу не задержусь.

— Чем отработаешь? Ты ж еле ноги волочишь.

— Силой, — ответил я. — Я силу набираю. И когда наберу — помогу тебе с тем, с чем твои мужики не справляются.

Кондрат хмыкнул. Затем усмехнулся.

— Верно бают люди — в ком сила есть, не спрячет.

Он зашёл в избу и вернулся с горбушей варёной говядины, завёрнутой в чистую тряпицу.

— Держи, — протянул он. — Но смотри, Ником. Не вернёшь долг — я тебе кишки на ворота намотаю.

— Я не Ником, — сказал я, принимая мясо.

— А кто?

— Пока никто. Но наберу силу — узнаешь меня.

Кондрат сплюнул себе под ноги и зашёл в избу, хлопнув дверью.

А я понёс мясо домой, прикидывая, сколько подходов сделаю сегодня с колуном. Этот кусок говядины не попросту сгорит в моём желудке, а полностью пойдёт в дело.

Мясо оказалось сильнее волшебных таблеток.

Меня всегда изумляла скорость отзыва тела на еду, но на дряблый, иссушённый многолетней неподвижностью мешок с костями эффект был ошеломительным.

Яйца давали мне силу, рыба — насыщение, бобы — тяжесть. Мясо же дало взрыв. После первого же куска я провалился в сон на четыре часа и проснулся с таким чувством голода, словно не ел неделю. Схватил колун и рубил, пока пот не залил глаза. Обычно после двадцати ударов руки начинали дрожать. В тот день я остановился на пятидесяти и то только из-за того, что стемнело — я перестал видеть чурку.

Через день я добавил к каждому подходу ещё десять ударов. Ещё через три — двадцать.

Мясо строило мышцы из ничего. Нарастали новые мышечные волокна — более плотные и грубые. Ноги не дрожали под весом тела. Руки наливались твёрдостью. Плечи округлились.

Я ходил к Кондрату через день.

Сначала ковылял, опираясь на палку, поминутно вставал перевести дух. Кондрат стоял на пороге, скрестив мясистые руки на фартуке, молча смотрел за мной, пока я плёлся к его избе. Потом так же молча протягивал свёрток.

— На, — произносил он одно слово, но каждый раз оно звучало всё серьёзнее.

Я забирал.

Счёт рос. Но Кондрат ни разу не напомнил о плате. Гулко хмыкал про себя, смеривал меня взглядом и уходил в избу.

Через две недели я ходил без палки.

Через три — без остановок.

Через месяц я пришёл к Кондрату не ковыляя, а ровно и широко шагая. Плечи расправились, руки висели вдоль тела не плетьми, а брусками, под тонкой кожей перекатывались первые жгуты мышц.

Кондрат посмотрел на меня и хмыкнул по-другому. Не гулко. Тихо. Уважительно.

— Окреп, — сказал он.

Я кивнул.

— Ещё нет, — ответил я. — Но скоро.

Он протянул мясо. Я взял. На этот раз — не уходя, взвесил свёрток в руке, посмотрел на Кондрата.

— Ты ни разу не сосчитал мой долг, — сказал я.

— Считал, — ответил Кондрат. — Но ты первый должник, который сам пришёл. Не приполз. За это — подожду.

Он отвернулся и ушёл в избу.

А я рубил дрова до тех пор, пока все поленья в поленнице не кончились. Потом к лесу, налёг на валежник, наломал, перетаскал к избе Кондрата. Без спроса, просто потому, что теперь мог.

Ночью руки болели. Плечи гудели. Но я спал как убитый — и просыпался ещё сильнее, чем накануне.

Глава 4 – Бой

Я подошёл к избе Кондрата не в своё время. Обычно я приходил утром, когда мясник уже разделал тушу и мог отдать обрезки. Но накануне я загнал себя, проспал до полудня — и пошёл сразу, лишь открыл глаза, даже не перекусив.

Изба Кондрата гудела низкими голосами, матом и смехом.

Я притормозил у края поленницы, прислушался. Голосов было много. Чужих. Не деревенских — такие слова здесь не говорили, слишком смело и с ленцой. Человек привык - ему всё сходит с рук.

Дверь распахнулась, и из избы спиной вперёд вылетел Кондрат. Не удержавшись на крыльце, грохнулся в грязь. Полез на четвереньках в сторону. Из разбитой губы тянулась красная нитка.

В дверях показался мужик. Широкий, с перебитым носом, в чёрном кожухе без пояса. За ним в проёме маячили ещё двое.

— Я кому сказал? — мужик сплюнул на землю. — Будешь ссылаться на наши дела — я тебе голову откручу и миску из неё сделаю. Деньги давай. Всё давай.

Кондрат молчал. Вытирал лицо рукавом, смотрел в землю.

Я вышел из-за поленницы.

— Ты кто такой? — спросил мужик, заметив меня.

Я помог Кондрату подняться. Мясник взглянул на меня — коротко, виновато, и отдёрнул руку.

— Не лезь, Ником, — прошептал он. — Это не твоё.

— Я не Ником, — напомнил я тихо.

И качнулся вперёд.

Перебитый нос был первым. Удар ребром ладони пришёлся ему точно под сгиб локтя - рука повисла тряпкой. Он взвыл, но я не дал времени — подхватил под локоть, дёрнул на себя, сбивая равновесие, и встретил коленом в солнечное сплетение.

Мужик сложился пополам и осел в грязь, не издав ни звука.

Двое за спиной зашевелились, но я уже развернулся. Первый уже держал в руке короткий нож. Я пропустил удар мимо лица, перехватил запястье, выкрутил. Нож упал в грязь под аккомпанемент истошного вопля. Второй бросился с кулаками, но не успел и замахнуться – пятка сухо вошла в его голень, он рухнул на колено, я добавил локтем в переносицу — и всё.

Только чавкала грязь под моими подошвами, когда я переступал с ноги на ногу, ожидая продолжения.

Продолжения не было.

Из дверей вышел четвёртый. Невысокий, в необычно выделанном тулупе, с окладистой бородой и весёлыми, словно у пьяного, глазами. Оглядел три тела в грязи, потом перевёл взгляд на меня.

— Ты кто? — спросил он тихо, с интересом.

Я молчал.

— Слышь, я спросил, — повторил он, не повышая голоса. —Ты кто есть такой, назовись. Ты знаешь, кто я?

Я отрицательно мотнул подбородком.

Главарь, я уже понял это по тому, как двое других, которые не успели и рта раскрыть, вжали головы в плечи — рассмеялся. Громко, взахлёб. На звук из избы выглянул ещё один, пятый.

— Не знает, кто я, — сказал главарь, обращаясь к нему. — Или знает - и плевать хотел. Смотри, Пахом, парень нашёл на нас.

Пахом шмыгнул носом и спрятался обратно.

Главарь приблизился, но встал дальше, чем могли дотянуться мои руки. Умный. Поглядел мне в глаза. Я не отвёл.

- Ладно, - криво усмехнулся он. – Силу уважаю. Кондрат, - повернулся он к мяснику, который всё ещё прижимал ладонь к разбитой губе, - устоит твой малец против Пахома, спишу твой долг.

В глазах Кондрата заплескался ужас, но я кивнул, и произнёс первое слово.

- Зови.

Пахом из избы не вышел, а вылез. Он был чудовищно велик, и в дверь протискивался боком. Я равнодушно наблюдал за его спуском по истошно скрипящим ступеням. Большой шкаф громче падает.

- Не надо, - выкрикнул Кондрат. – Заплачу я. Пожалейте мальца.

- Его пожалеть? – удивился главарь, - да ты посмотри, он Гришку уделал – вообще рука не сгибается. Пахома бы мне не повредил.

Пахом возвысился напротив, заслонив избу плечами. Протянул ко мне громадную лапищу. Техники такому не требуется – чисто медведь, если дотянется своими клешнями, раздавит букашкой. Настоящий удав – ни капли жира, сплошная мышца, налитая силой.

Я выбросил из головы всё, чему учили в ката. Такого монстра не проймёшь ударом в бицепс — там мышцы толщиной со столетний дуб. Удар в колено? Максимум, пошатнётся, а потом наступит на меня, даже не поняв проблемы.

Мне могла помочь только скорость.

Гигант двинулся ко мне. Рука протянулась медленно, с уверенной ленцой знания - от его силищи нет спасения.

Я нырнул, но не назад, а вперёд и вбок, ужом скользнул по мокрой грязи. Огромные пальцы пронеслись надо мной растопыренными когтями дракона.

Пахом дёрнулся, но было поздно. Его растянутое в шаге колено открылось - даже ребёнок попал бы.

Я врезал по суставу сбоку, резко, коротко, не вкладывая всей силы — туда и не надо было. Нога подкосилась. Здоровяк рухнул на одно колено, взревел, попытался достать меня кулаком — я ушёл уже в другую сторону, обогнул его, как дерево, и ударил по второму колену, с той же стороны.

Пахом осел кулём с овсом. Не упал — упасть ему мешала собственная тяжесть, но и встать уже не мог. Колени разъехались в разные стороны, он застрял в нелепой позе, пытаясь осознать происшедшее с его ногами.

Я остановился в паре шагов. Даже не запыхался.

— Подымайся, — сказал я.

Он попробовал. Не смог и зарычал от боли. Колени и без того стонут от нагрузки под таким весом. Пара толчков и человек такого веса не сможет прямо стоять месяц.

Главарь смотрел на Пахома, потом на меня. Несколько долгих ударов сердца.

- Ёрзать научили, — сказал он наконец негромко. — Ладно.

Насмешливая усмешка стала шире.

— Чудной ты, — сказал он мне. — И сильный. Заходил бы к нам в гости. В лесу всякие нужны.

Я не отреагировал.

— Ну и хрен с тобой, — усмехнулся разбойник, кивнул своим. Раненых подхватили под плечи, заспешили в сторону леса, растаяли между сосен.

Главарь, уже уходя, обернулся:

— Ты хоть имя своё скажи. Я вот — Стоян.

Кондрат неверяще смотрел им вслед – явно не ожидал так легко отделаться. Потом перевёл взгляд на меня.

Я посмотрел на свои руки. Костяшки не были сбиты — я бил без грязи, удары легли точно.

— Я обещал, — сказал я. — Отработаю. Вот и сделал.

На этот раз я возвращался домой лёгкой, почти бесшумной походкой, изученной в тысячах ката.

Впервые за много дней я двигался легко и свободно.

Тело сегодня слушалось исправно. Дыхание ровное, пульс чуть замедлен.

Я сжал пальцы в кулак, ускорился. Остановился — тело замерло в стойке.

Я раньше думал - знаю торжество. Когда судьи под овации зала поднимают табличку с твоим именем. А оказывается, это не шло в сравнение с переставшими дрожать руками и способностью стоять на собственных ногах столько, сколько нужно.

Тело - я вытащил его из паралича как рыбу из проруби, признало хозяина. И скоро его признают и остальные.

Я зашёл в избу, не скрипнув дверью. Снял пояс, повесил на гвоздь. Лёг на циновку.

Тело гудело. Хорошо. Не после болезни — после работы.

И впервые я не ждал завтрашнего дня с тревогой.

Меня одолевало нетерпение.

Глава 5 – Колдун

Своей церкви в Глухой не было. Ближайшая была в трёх верстах, в Отшибинке, где раз в седмицу наезжал править службы поп Фрол. В Глухую он появлялся по самым редким оказиям и обычно в большой компании — устраивать показуху для государевых людей.

Вера в старых богов была под большим запретом, хотя и держалась на бабьих шепотках да дедовских обычаях. Вслух их никто не упоминал. Иконы висели на видных местах.

Старых богов не забыли. Их просто спрятали.

Однажды я уронил ложку и, вытаскивая её кочергой, задел деревяшку за печью. Оказалась фигурка с рогами, страшная, грубо вытесанная.

— Это кто? — спросил я Евдокию.

Она выхватила, сунула обратно, боязливо озираясь по сторонам:

— Не трожь. Не твоего ума.

— Бог?

— Был бог, — ответила она тихо. — Раньше был. А теперь — нечисть. Прятать надо, иначе увидят. И брать в руки нельзя было — он сразу тебя почует. И сейчас уже о тебе знает. Жди теперь с ним встречи.

В ту ночь я долго не мог заснуть. Тело гудело после схватки — не от боли, от непривычного спокойствия. В первый раз за много дней я наконец применил то, зачем изнурял тело тренировками. А теперь лежал на циновке и смотрел в потолок, где лунный свет вырезал щель между плахами.

Скрипнула дверь. Не входная. Калитка во дворе.

Я приподнялся на лавке, выглянул в щель.

Кондрат маячил у крыльца, закутанный в тёмный плащ. Не стучал, не звал, ждал, глядя на мою дверь. Он знал — я сейчас выйду.

Я вышел.

— Ты чего тут потерял? — спросил я шёпотом.

— Пойдём, — сказал Кондрат. — Не спрашивай.

Шли молча — Кондрат впереди, я следом.

Лес встретил нас сырой темнотой и корнями под ногами. Кондрат не сбивался с пути, сворачивал то вправо, то влево, обходил овраги, перебирался через ручьи.

И тут я вспомнил.

Евдокия вчера, лишь только я вернулся, перекрестила дверь и сказала вполголоса, озираясь, будто боясь подслуха:

— Ты к Кондрату осторожнее ходи. Нечисто у него. С лешими водится. Мясо-от — оно откуда? Никто корову не забивал, а он продаёт. Нечистый носит, вот кто. Не ходи ты к нему, Ником… Связался с тёмными — сам тёмным станешь.

Я тогда отмахнулся — протеин есть протеин. Нет разницы, чья корова мычала, пока его отдавала.

Луна сквозила через ветки рваными лоскутами. Лес молчал. Не трещал и не ухал — висел вокруг чёрной стеной, и даже ветер затих, как по приказу.

Подошвы Кондрата вязко чавкали в сырой траве. Мои — нет. Хотя я вовсе не старался идти мягко.

Накатило страхом. Не тем, перед боем — его я знал, умел гасить. Другим — от близости непознанного. Идешь и не знаешь, куда смотреть — опасность отовсюду. Луна глядит, тьма слушает, звёзды рассказывают. Идёшь — и тебя провожают взгляды, древние, словно сами звёзды.

«Сказки», — повторил я про себя. — «Бабьи сказки».

И заспешил, почти догнав Кондрата.

Вскоре мы дошли до старого дуба, толстого — троим не обхватить.

— Тут, — сказал Кондрат.

Он положил ладонь на кору дерева, шепнул несколько слов — не разобрать, ветром сдуло. Потом отступил назад и поклонился.

— Хорс, — позвал он негромко. — Выходи. Я привёл того, о ком говорил.

Дуба коснулась тень. Или дуб раздвинулся. Или мне показалось — глаза устали от темноты. Но человек, который вышел из-за ствола, стоял со мной совсем рядом — я должен был его заметить раньше.

Не заметил.

Старый — не морщинами, а глазами: тёмные, спокойные, ничего не боящиеся. Седая борода, длинные волосы, серый балахон подпоясан верёвкой. Пахло от него не лесом — болотом, тиной и чем-то сладким, похожим на переспевшую бруснику.

Кондрат поклонился снова — ниже, чем дереву.

— Вот, — сказал он, указав на меня. — Говорил же. Из ваших. Дерётся лучше Чуги. И памяти своей не ведает.

Хорс посмотрел на меня. Долго. Потом усмехнулся.

— Наш ли? — спросил он тихо. — Ты ведаешь, кто тебя позвал, Ником?

— Я не Ником, — сказал я.

— Знаю, — кивнул Хорс. — Но в деревне так назвали — пусть пока так и будет. А я — Хорс. Ведун.

Он протянул ко мне руку. Я не шевельнулся.

— Не бойся, — сказал он. — Леший я или колдун — есть ли разница? Главное — не людоед. Пойдём. Расскажу, почему Кондрата не любят. И откуда ему мясо само в руки идёт.

— Пойдём, — повторил Хорс и первым двинулся в чащу.

Мы двинулись следом. Я ожидал — придётся продираться сквозь ветки, спотыкаться, то и дело терять спутников из виду. Такого не случилось.

Хорс шёл перед нами, и там, куда он ставил ногу, земля твердела. Ветки расходились перед ним — не ломались, не хлестали по лицу, а мягко отводились в стороны занавесом перед началом спектакля. Под ногами пружинила земля, лес подстилал нам дорогу.

И тьма расступалась.

Не светлело — луна висела по-прежнему низко, и облака не разгонялись, но пространство перед Хорсом всегда оказывалось чуть более различимым и проходимым, чем ожидалось. Тропинка подсвечивалась изнутри мягким, болотным светом.

Кондрат шёл за мной, тяжело дыша, иногда оступаясь — ему, в отличие от меня и старика, дорога не подчинялась.

Я обернулся раз, другой. Ветки, которые мы раздвигали, смыкались за нами. Царило безмолвие. Слышались только чавкающие шаги Кондрата.

«Не человек», — подумал я.

И тут же одёрнул себя. Конечно, человек. Просто очень хорошо знает лес. Я так же знаю татами.

Но татами не шепчет тебе под ноги — иди ко мне.

А земля здесь — шептала.

Через время мы вышли на поляну.

В центре её находился идол. Невысокий, по пояс человеку, грубо вытесанный топором из цельного дуба. Бородатый лик с провалами вместо глаз. У ног — россыпь мелких костей, пучки засохшей травы.

Вокруг идола — круг из камней, чёрных, гладких, как облизанных огнём. За кругом — ещё один, из берёзовых кольев, вбитых в землю остриями вверх.

— Веселово место, — пояснил Хорс, останавливаясь на границе внешнего круга. — Капище.

Мы с ним стояли плечом к плечу. Кондрат держался позади — к нам не приближался.

Хорс обошёл идола слева направо, коснулся рукой, пошептал еле слышно. Помолчал, выслушивая ответ. Потом повернулся к нам, указал на поваленные берёзы на краю поляны.

— Подождём тут.

Мы сели. Берёза была сухой, без коры, и гладкой. Кондрат устроился с краю, Хорс — напротив меня.

— Мы чтим Велеса, — произнёс Хорс в сторону идола. — Кондрат чтит. Кладёт кусок на пень по ночам. Потому и скотину не бьёт, а мяса полна клеть. Люди не понимают. Позабыли покон. Гнева нового бога боятся.

— А ты? — спросил я.

— Я не боюсь. Но Велес — не мой бог, скотий. — Хорс усмехнулся. — Правда, с характеро. Тем, кто его помнит, помогает. А кто забыл — те мясо по праздникам едят, и то впроголодь.

Он помолчал, глядя на луну сквозь ветки.

— Попы их нас проклинают. Приезжает, кропят, молитвы читают. Смех — да и только.

Он повернулся ко мне.

— Ты не Ником, сам знаешь. Ты чужой. Но ты пришёл оттуда же, откуда и мы. Чувствуешь это?

Я не нашёлся с ответом.

— Иди в капище, — сказал Хорс, поднимаясь. — Там поглядят.И расскажут, кем ты был до того, как стал Никомом. Но помни — не бойся, и не падай. И главное — не зли его.

Он протянул руку, приглашая меня переступить через первый круг.

Глава 6 - Бог

Я переступил через заострённые колья. Ничего не произошло.

Шагнул через камни — и земля под правой ногой качнулась доской на воде. Я устоял, но ладони сами сжались в кулаки.

Резко надвинулась темнота, как съехала на глаза шапка. Я обернулся — частокол кольев вымахал до неба, а чёрные камни превратились в огромные валуны.

— Коснись лица, — донёсся голос Хорса издали. — Если примет — позовёт.

Я протянул руку.

Идол в размере не изменился, но зато ожил. Не дышал, не двигался, но грубо отёсанное дерево под моими пальцами, когда я коснулся, оказалось тёплым, как спина спящего зверя.

Мир пропал.

Ни поляны, ни луны. Я и пустота. Белая, бесконечная, без пола и потолка. Как комната, где я дрался с Горо, и без татами, судей и прожекторов.

Сначала проявился запах. Крови и мокрой шерсти.

Затем звук. Мощный и низкий голос — гул, от которого завибрировали кости.

— Ты не отсюда.

Попробовать ответить, но язык не подчинился. На тело вновь напал паралич. Гул стал громче.

— Ты — оттуда, где душа — число, и людей собирают, как поленницу дров.

Передо мной из пустоты вылетела цифра. За ней — другая. Третья. Они понеслись, как тогда, в комнате Зелёного, когда Майкл и Рей смотрели на меня с жалостью.

Я хотел отшатнуться — не смог.

— Ты собрал себя заново. Каждый сустав, каждую мышцу. Как склеивают разбитую чашку, по кусочкам.

Надо мной зависли цифры.

— Это ты. До того, как стал собой.

Я по-прежнему не мог произнести ни слова, но голос угадал невысказанный вопрос.

— Я — Велес. Это я привёл тебя сюда. Ником — честная душа, был чист. Я забрал его, он со мной. Ты звал того, кто прервёт твой вечный путь — я дал тебе новый.

Пустота зарябила, как бельё на ветру.

— А теперь ответь, — прогремел голос. — Как возвеличены те, кто поклоняется моему имени в твоём времени?

Я почувствовал, как горло отпустило. Язык шевельнулся.

— Ты забыт, — сказал я.

Тишина окаменела, в ней послышалось злобное сопение.

— Ваши капища порушат, — продолжал я. — Идолов порубят на дрова. На ваших святых местах поставят церкви и будут служить Христу. А вы станете нечистью. Пугалом для детей. Сказкой на ночь.

— А… другие? — голос Велеса упал до шёпота. — Новые. И ваши цифры и машины?

— Нет, и им путь туда же, — ответил я. — Но мы сами создаём себе богов. Забываем их, и и строим новых. Христос ещё держится, но и его однажды…

Я не договорил.

Пустота взорвалась светом. Не больно — оглушающе. Я закрыл глаза, но свет был внутри век, проходил целиком насквозь.

— Вон! — вопль Велеса уже был не голосом — ударом, от которого меня подбросило и швырнуло наземь.

Я вышёл в кувырок и приземлился на четвереньки. Под ладонями — земля. Над головой — луна. Я по-прежнему был в капище. Идол стоят на месте, но уже холодный. Обычный деревянный столб.

Хорс снова сидел на поваленной берёзе. Кондрат стоял рядом с ним на коленях, трясясь мелкой дрожью. Хорс смотрел на меня молча. Кондрат — с ужасом.

— Что… — начал я.

— Молчи, дурак, — оборвал Хорс, не поднимая глаз. — Ты себе приговор подписал. Бегите из леса, пока луна не опустилась. В темноте вам не выжить.

— А ты? — спросил я.

— Меня никто не тронет, — Хорс усмехнулся горько. — Я свой. А вы — нет. Кондрат, вставай, помирать рано.

Кондрат поднялся на ноги. Его трясло от страха. Я тоже выпрямился. И сразу ощутил изменение в воздухе — теперь лес молчал не так, как раньше. Не так таинственно и задумчиво. Так молчит хищный зверь из засады.

— Бегите, — повторил Хорс. — И без оглядки. Велес открыл охоту. Весь лес теперь будет вас ловить.

В глубине чащи заухало. Потом защёлкало. Потом завыло — низко, тоскливо, на одной ноте. На опушке замелькали тени. Их не было секунду назад, а теперь они задвигались.

— А теперь поторопись, если не хочешь узнать, как они проверяют гостей на прочность, — сказал Хорс спокойно. Он не сдвинулся с места. — Я вас прикрою. Сколько смогу.

Кондрат дёрнулся было к нему, но Хорс махнул рукой.

— Живо!

И мы побежали. Двое. Кондрат впереди, я за ним. Хорс остался стоять у капища, спиной к идолу, лицом к лесу.

Лес стал другим сразу. Ветки не расступались — колотили по лицам, трава зацепляла голенища. Кондрат тяжело топал сзади, но я его не слышал — в ушах шумело от увиденного там, у идола.

Цифры. Нули и единицы. Моё прошлое, выложенное напоказ.

— Стой! — крикнул Кондрат, но было поздно.

Я влетел в просвет между соснами — и меня сшибло с ног.

Не удар — толчок. Широкий, мягкий, но очень сильный. Я дважды перекувырнулся в воздухе и приземлился на спину, выбив из лёгких весь дух.

Надо мной возникла тень.

Не человек. Не зверь. Что-то между: огромное, в лохматой шерсти, с голубыми глазищами, которые светились, как два болотных огня.

— Чуга, — выдохнул Кондрат сбоку.

Чудище наклонилось ко мне. От него пахло так же, как от Хорса, но гораздо сильнее.

— А-а, — протянул Чуга шепеляво, разглядывая меня. — Не нашт.

Я вскочил на ноги. Монстр выпрямился во весь рост — он был выше меня вдвое и доставал макушкой нижние ветви сосны.

— Не трожь его, — сказал Хорс, появляясь из-за дерева. — Он от Велеса бежит, с тобой не ссорился.

—Я и не шшорюсь, — сияющие глаза не отходили от моего лица. — Пущай шо мной попробует. Ешли шможет уштоять — пущь будет. Выведу. Не шможет — шъешм.

Я не ждал сигнала. Чуга двигался быстро и неправильно. Рывок, пауза, рывок — он не подчинялся инерции. Я ушёл в сторону, пропустил лапищу над головой, ударил по локтю — рука не согнулась. Вообще.

Я нырнул под второй удар, скользнул по земле. Чуга крутанулся на месте — я едва успел откатиться, его нога прошла в миллиметре от моего виска.

Я вскочил, ударил в колено — Чуга качнулся, но не упал. Ухмыльнулся, полыхнув голубыми глазами.

— Хорош, — похвалил он. — Но мало.

Он рванул вперёд — я закрылся блоком, но он не ударил. Проскочил мимо, выдернул из земли молодую сосну с корнем и замахнулся ей, как дубиной.

— Не порти лес! — крикнул Хорс.

Но Чуга уже не слушал. Его голубые глаза горели, зубы оскалились в дурашливой, безумной ухмылке.

«Не успею увернуться», понял я.

И не стал пробовать. Вместо этого прыгнул вперёд, прямо под ствол. Внутренняя стойка, корпус прижат, руки у лица. Сосна прошла по волосам, зацепив макушку, а я уже влепил ему всем весом с ноги в солнечное сплетение.

Чуга шумно выдохнул. Изумлённо моргнул. Сосна выпала из рук.

Мы застыли напротив друг друга. Он — слегка согнувшись. Я — с занесённым кулаком.

Никто не ударил первым.

— Пущай живёт, — сказал Чуга, распрямляясь. — Шильный. Почти как я.

Он развернулся и бесшумно растворился в чаще — в воздухе завис запах брусники.

Хорс перевёл дух.

— Ну, дела, — сказал он с уважением. —Он ни с кем не дерётся до ничьей.

Я посмотрел на свои руки. Костяшки были целы, но кулак всё ещё горел.

— Куда теперь?

— За ним, — кивнул Хорс вслед Чуге. — Он обещал вывести, а слово он держит. Надо поторопиться.

И мотнул подбородком за спину, на крики и уханье, которые приближались с разных сторон.

Глава 7 – Бег

Огромная спина Чуги постоянно исчезала.

Он пропадал между деревьями, как утренний туман — только был, и вот уже нет. Не обходил стволы — то ли проходил насквозь, то ли нырял под них, возникая передо мной. Или просто переставал быть, пока его не нужно было видеть. Лес для него был не препятствием, а продолжением тела.

Мы едва за ним поспевали. Кондрата гнал страх — он постоянно обходил меня то с одной стороны, то с другой, оставляя за собой широкую просеку. Его тяжёлое дыхание хрипело за ухом, как у загнанной лошади.

Лес ожил.

Каждая травинка под ногами и каждое дерево скользили по нам вниманием. Я чувствовал его — не взгляд, не звук, а тяжёлое, липкое смотрение, которое ползло по спине, по шее, по затылку, искало мои глаза.

— Не огладывайша, — коротко бросил Чуга, когда мы с ним поравнялись. — Они близко.

Я оглянулся.

За нами никого не было. Но тени под деревьями двигались — не от ветра, а сами по себе. Длинные, тягучие, они перетекали от ствола к стволу, сокращали расстояние, не приближаясь вплотную.

Я постарался разглядеть их — и это было ошибкой.

Меня нашли. Чей-то голодный взгляд упёрся мне в переносицу. Я перестал чувствовать ноги. Сердце лихорадочно застучало. Воздух сгустился. Я споткнулся на ровном месте.

Толстая, как бревно, рука вздёрнула меня на ноги.

— Я же сказал — не гляди! — рявкнул Чуга, и в его голосе впервые прорезалось нешуточное настроение. — Не шмогу жакрыть, ежли вижно.

Лес качнулся.

Не метафора — он качнулся, как палуба корабля на волне. Под ногами захлюпало — тропа превратилась в болотную кашу. Кондрат поскользнулся, я подхватил его под локоть, потащил дальше.

— Шибче, — велел Чуга. — Ешли шхватит — шъедят. Даже коштей не шоберёшь.

— Кто? — крикнул я.

Чуга вскинулся, принюхался. Голубые глаза его потухли, стали обычными, звериными.

— Беда, — сказал он тихо. — Впереди зашеейка.

Лес сошёлся так плотно — мыши не пролезть. Деревья стояли тесно — не было видно ни одной щели, ветви переплелись наверху, полностью скрыв небо. Природная западня для дичи.

— Через овраг? — спросил Кондрат, тяжело дыша.

— Нельше. Там Велеш увидит. А я ошлушатьша не могу.

Чуга замолчал, глядя в темноту. Лесное чудище явно испытывало страх.

— Шлишком долго вашего брата вывожу, — добавил он тише. — Шовештя у меня нечиштая. Один раж проштят, другой — нет.

Он повернулся к нам. В его взгляде не было ни насмешки, ни игры.

— Я обешал — выведу. Но кто шзади — не знаю. Шами будете от него прятатьша.

И прыгнул — не побежал, а именно прыгнул, как огромная лягва, мгновенно исчезнув в кустах. Мы рванули следом. Ветки секли по плечам, коряги цепляли сапоги, но я не снижал скорости. За спиной уханье переросло в вой. Протяжный, тоскливый, как по мертвецу.

— Ааа! — крикнул Кондрат.

Из темноты вырвалась длинная тень. Обвила Кондрата за пояс. Кондрат исчез, как сдернутый с тропы леской. Ни крика, ни хруста ломающихся ветвей, через которые тащат грузное тело.

Я рванул назад, но Чуга оказался рядом раньше, чем я успел шевельнуться за ним.

— Нельша, — сказал он, перехватив меня за плечо. Его лапища сжалась. Я попробовал вырваться — бесполезно. Он был сильнее меня. Я только сейчас понял — та драка у капища была для него игрой. Если он на самом деле захочет меня удержать, я никогда не сдвинусь с места.

— Нельша, говорю. Ешли он оштался — значить не дошёл. А ты дошёл. Пошли.

— Нет, — я попробовал ещё раз.

— Пошли, — повторил Чуга. Голубые глаза потемнели почти до черноты. — Не для того тебя тащил, штоб ты в эту же ночь шгинул.

Он повлёк меня дальше, не отпуская плечо. Лес выл и стонал вокруг, но уже не приближался. Дорога расчищалась — Чуга вёл меня к выходу.

Я бросил безуспешные попытки вырваться. Сжал кулаки изо всех сил.

Вскоре Чуга остановился.

— Всё, — сказал он. — Дальше не могу. Моя земля кончаетша. Штупай шам.

Он указал вперёд, где между стволами уже просвечивал утренний свет. Небо. Не луна, не звёзды — рассвет. Вот уж не думал, насколько прекрасным может казаться обыкновенное серое утро.

— А ты? — спросил я.

— А я назад. Пока не нашёл меня тот, кто ишет.

Чуга развернулся и бесшумно исчез. Сделал пару щагов и растворился в тумане.

Я побрёл дальше в одиночестве.

До выхода оставалось полсотни шагов. Я видел прогал в деревьях, дул полевой ветер, пахнущий сухой травой.

Тело пока держалось, но силы были на исходе.

Я двинулся к опушке.

И тут лес закричал.

Засада выбегала из тени деревьев, но их было так много — казалось, лезут изо всех трещин в земле. Маленькие, черноголовые. Косматые, с горящими глазами и острыми клинками зубов. Они орали, разрывая уши тысячеголосым визгом.

Я не стал дожидаться приглашения к бою.

Первого я встретил на бегу. Пятка вошла в мохнатое тело по колено, существо отлетело к дереву и с мокрым шлепком приземлилось на ствол. Сползло, перестав шевелиться. Второму достался кулак в лицо. Третьего и четвертого одновременно перехватили локоть и колено.

Они наваливались кучей, лязгали зубами, хватали за одежду, за руки, за ноги. Я крутился волчком, выкидывал удары направо и налево.

Каждый удар приходился точно в цель.

Враги были слабыми, но очень многочисленными.

После третьего десятка я бросил считать. Тело работало само — как на татами, когда чужая воля вела меня к победе. А сейчас помощи от неё не было. Приходилось рассчитывать только на себя. И на память, сохранившую бесчисленные повторения боевых ката.

Кулак, блок, ногой, ребром ладони, пальцами в глаза. Кулак, блок, удар.

Опушка приближалась, визг утихал.

Выходить на поле они явно не решались.

Я отшвырнул последнего повисшего на плече, проводил его пинком в юркий зад, и облегчённо выдохнул. Вокруг — никого. Десятка два тел уже втягивались обратно в землю, рассасывались, как их и не было.

Я переступил через последний корень и вышел из леса.

Рассвет ударил в лицо с тёплым воздухом. Вдали дымились трубы деревни. Я разглядел крышу Евдокииной избы, покосившийся плетень и журавля над колодцем.

Отвёл взгляд от крыш и вздрогнул.

Мгновение назад здесь никого не было. А сейчас он стоял прямо передо мной, перегородив проход.

Ещё громаднее, чем Чуга. Если Чуга доставал макушкой до нижних ветвей, то этот легко мог бы разорять птичьи гнёзда.

Длинные седые волосы спутанными космами падали на могучие плечи. В руке он держал сучковатую палку толщиной в ствол дерева.

Он молчал. Ждал моего подхода.

— А-а-а, — протянул он шепеляво, как Чуга, но вовсе не игриво. Тяжело и хмуро. — Раскидал-таки моих лесавок. Даже досюда добёг.

— Кто ты? — спросил я.

Он усмехнулся. В усмешке не было веселья.

— Твой выкуп, — сказал он. — Самый больший.

Он двинулся ко мне. Огромный и кряжистый, он перемещался так бесшумно, словно ноги не касались земли. И трава не хрустела под его пятками.

— Чуга вывел, молодеш. А теперь я пришёл. По правилам.

Он занёс посох над головой.

— Вштречай, — сказал он. — Шлабый — шдохнешь, шильный — шабьёшь.

Я вскинул руки в стойку.

Лес за спиной зашумел листвой.

— Но ешли вышивешь, — добавил он, блеснув жёлтыми глазами, — я тебя шам отведу. К нему отведу — шам будешь объяшнятьша.

У меня не было сил на вопросы. Только на бой.

Он ударил первым. Я едва успел уйти. Удар пришелся в место, где я был мгновение назад.

Глава 8 - Леший

Посох впечатался острием в землю, взметнув комья грязи мне на одежду. Я уже сместился в сторону — влево, коротко.

Посох выдернулся из земли. Леший повернулся ко мне — медленно для такого роста, но всё равно слишком быстро.

Я нырнул под палкой. Вниз, в скольжение по земле. Ладонь прошлась по траве, разворот корпуса, прокрутился, — и оказался у него за спиной. Прыжок всем весом, с двух ног в подколенную ямку. Кинг-конг бы рухнул.

Этот монстр лишь покачнулся.

Развернулся ко мне.

— Шустро, — сказал он с уважением. — Ну-кот я теперь.

Посох свистнул в воздухе — я ушёл вниз, пропустил над макушкой. Трава хлестнула по лицу, я перекатился через плечо, вскочил. Монстр уже разворачивался, его жёлтые глаза следили за мной без спешки.

Второй удар — горизонтальный, в корпус. Я подпрыгнул. Согнул ноги в коленях, пропуская посох под собой. Приземлился, сразу ушёл в перекат. Вскочил с другой стороны. Удар ребром ладони в поясницу — рука отскочила, онемев, словно треснул по дубу.

Он повернулся ко мне — я увидел его зубы. Острые, длинные.

— Шустро прышешь, — сказал он. — А теперь не отпущу.

Двинулся ко мне. Не так быстро, как Чуга, но зато шагом почти вдвое длинней моего. Мне пришлось отступать. Я сохранял дистанцию, иногда серией бросая короткие удары ногами. Колено, бедро, голень. Враг от них не уклонялся — реагировал, как на комариные укусы.

Я понял — у меня нет шанса. Хотя он почти не бил. Он наступал. Сужал круг. Заставлял меня тратить силы на перекаты и рывки. Ему даже доставляла удовольствие моя вёрткость.

— Ушёл, — с удовлетворением говорил он, когда я выскальзывал из-под его руки. — Ещё ушёл. А теперь?

Посох пошёл сверху. Я отпрыгнул в сторону слишком поздно, край задел по плечу. Меня развернуло, бросило на землю. Вскочил, но нога подкосилась. Плечо ныло — выбил из сустава.

— Уштавай, — хмыкнул монстр. — Шила-то швоя не бешконечна. Не моя.

Он был прав. Руки тяжелели. Плечи натёрло песком. Дыхание сбивалось. Лёгкие хрипели при каждом вдохе — воздух входил, но не давал сил. Я бил уже не глядя, просто вкладывая в каждый удар остатки злости. Но злость кончалась. Удары, которые ещё час назад ложились точно, всё чаще размашисто летели в сторону, как у пьяного — я их не контролировал, просто выбрасывал руки вперёд в надежде встретить цель. Кулак врезался в пустоту, задел вскользь, по касательной — он даже не качнулся.

Посох почти дотронулся до меня, я в последний момент откатился. Нырнул под руку, уже не понимая, куда приведёт движение. Тело двигалось заводной игрушкой, у которой кончается пружина.

Вскоре я уже не видел его лица. Одни жёлтые глаза мерцали двумя кострами.

Я опять упал. Не от удара, от усталости. Колени коснулись земли, руки повисли плетьми.

Он стоял надо мной. Посох взвился вверх, но не ударил.

Сверкнул глазами — и мир вокруг меня сложился. Я почувствовал себя мухой в банке, на которую сверху опускается крышка. Руки налились свинцом.

Карате учит не только ударам.

Я единым движением перетёк в кибадачи.

Сосредоточил внимание на солнечном сплетении. Точка кикай — центр всей силы: и физической, и духовной. На длинном выдохе через зубы отпустил от себя все эмоции.

И рванулся вперёд. Монстр опешил — его сила работала на страхе, а я вроде как перестал бояться. На самом деле не перестал, но тысяча повторений ката убивают рефлекс отступать.

Я снова ударил.

Маваши-гери — круговой ногой в бедро. Эмпи-учи — локтем в рёбра. Цки — прямой удар. Ещё раз.

Его голова дёрнулась. Глаза удивлённо моргнули.

Я занял позицию дзэнкуцу: передняя нога согнута, корпус опущен вниз.

В такой стойке нельзя убежать, только драться.

— Странный ты, — сказал монстр. — Не боишьша. Шовсем.

— Я уже отбоялся, — ответил я. — В другой жизни.

Он хмыкнул, пожал огромными плечами. Замахнулся посохом. И закашлялся. До меня тоже донеслась смесь острого и сладкого запаха.

— Ником, — послышался голос, который я меньше всего ожидал услышал. — Сюда, скорее. Бор, уходи.

Монстр дрогнул и отступил. Это дало мне секундную передышку. Я метнулся в сторону голоса.

Там действительно была Евдокия. Из земли у её ног торчал здоровый нож. На шее висела чесночная гирлянда — крупные, жёлтые клубни, нанизанные на льняную нить. В левой руке она сжимала пучок ещё свежих полынных ростков.

— Уходи, Бор, — повторяла она. — Нет тебе здесь власти.

Я без сил рухнул у её ног, мышцы свело судорогой.

— Куда ты? — просипел я. — Он же убьёт…

— Бор, уходи, — продолжала нараспев повторять она, как не слыша. — Здесь нет твоей власти.

Гигант двинулся к нам и застыл в двух метрах.

Евдокия застыла статуей — ноги вместе, руки опущены, лицо спокойно, как у спящей. Вокруг неё на земле чернела замкнутая линия.

Круг был широким — метров десять в поперечнике.

— Бор, уходи, — повторила она. — Здесь нет твоей власти.

Бор переступил с ноги на ногу, но не приблизился. Его жёлтые глаза яростно вращались в орбитах.

— Дура, — сказал он хрипло. — Пушт. Ничё не шделаешь. Вша равно швоё возьму.

— Не возьмёшь, — ответила Евдокия спокойно. — Не может Леший человека заставить делать то, чего он не хочет. Пугать может. С пути сбивать. А заставить — нет.

Она посмотрела на меня, скосив глаза.

— Вставай, Ником. Бери полынь в руку. Не бойся. Он не тронет, пока ты в круге.

Сил еле достало встать на четвереньки. Потом на одно колено, и выпрямиться.

Ноги тряслись. Плечо ныло. Но я протянул руку и взял пучок ростков. Махнул в сторону. Леший зарычал — глухо, протяжно.

— Уходи, Бор, — сказал я.

Но он не ушёл. Сверлил нас взглядом.

Перемещался по кругу, глядел то со спины, то с бока. Но границу пересечь не отваживался.

— Пусть, — устало сказала Евдокия. — Солнце придёт — исчезнет. Нет ему на свету силы. Уходи, Бор.

— Почему он не подходит, — шёпотом спросил я.

— Ладан, — пояснила Евдокия. — Я весь круг ладаном усыпала. Не пожалела для тебя, дурня.

Я только сейчас заметил, что она в ночной сорочке и явно озябла по утренней зорьке.

— Спасибо, — от души выпалил я. — Я у тебя в долгу.

— Платежом красен, — усмехнулась она. — Я сразу поняла, чего ждать, когда Кондрат ночью заявился. Так и думала — потащит тебя к своим чертям на поклон.

— А почему не остановила?

— А ты бы послушался?

Бор переводил взгляды с Евдокии на меня, не замечавших его, и впервые выказал нервозность. Даже, кажется, уменьшился в росте.

— Ником, — позвал он. — Шлышь, Ником. Я ш тобой говорю.

Я смотрел на Евдокию, на её спокойное, морщинистое лицо, на чесночную гирлянду, которая мягко постукивала головками при каждом её вздохе.

— Ты шлышишь меня, человек? — Бор повысил голос. В нём прорезалось что-то новое — не злость, не угроза. Обида. — Я тут ш тошкой. Негоже так.

— Негоже по ночам на людей охотиться, — бросила Евдокия, не глядя на него. — Уходи, Бор.

— Я не охочусь. Я поряжок блюду. Велеш велел — я шделал.

— Вот и делай. А мы пошли.

Бор двигался вдоль границы круга — не переступая, но близко. Его жёлтые глаза сузились.

— Давай ш пари, — сказал он мне. — Чито ты не выживешь. Чито леш тебя дохнем пришибёт. Ешли выживешь — я шам уйду. Навшегда. Никогда не приду. А нет — твоя душа моя. По правилам.

— Ником, не слушай, — тихо сказала Евдокия. — Нельзя с ними на спор входить. Он слова держит, но…

Я вскинул руку, призывая её замолчать.

— Сколько? — спросил я.

— Шесть седмиц, — ответил Бор. — Через шемь шедмиц живой будешь — я уйду.

— Идёт, — сказал я. — Но с условием. Ты не имеешь права на меня охотиться до этого срока. Ни ты, ни твои. Ни Чуга, ни твои лесавки, ни кто другой из леса. Даёшь слово.

Бор скривился недовольно, но кивнул.

— Шлово даю. Велеш швидетель.

— Тогда договорились.

Евдокия посмотрела на меня с ужасом.

Бор ещё постоял, глядя на нас. Солнце выплыло из-за горизонта — первые лучи ударили нам в лица. Бор зашипел и прикрылся широкой ладонью. Потом его фигура расплылась, и он исчез. В воздухе остался запах прелых листьев.

Евдокия выдохнула. Схватила меня за рукав.

— Всё, — сказала она. — До ночи точно не вернётся. Пойдём домой. Идти можешь?

Я кивнул.

По указаниям Евдокии мы затоптали ногами черту круга, и пошли к деревне. Лес молчал, но теперь я ощущал — он смотрит в спину. Тысячей глаз.

Глава 9 - Гниль

Длительная прогулка по утренней росе не обошлась для Евдокии безобидно. К полудню её начало знобить, затем она начала поминутно присаживаться, и к вечеру свалилась на топчан в жару, полубреду и с кашлем и ужасающими хрипами в груди. Даже без врача было понятно — типичная картина пневмонии, но знание мне помогало мало — до открытия пенициллина пришлось бы ждать несколько веков, а пока надо было справляться своими силами.

Марфа явилась днём, но как увидела нас — меня, всего в царапинах и шрамах, бледную Евдокию, метавшую голову по подушке, тут же развернулась. Уходя, плюнула на порог:

— Я ж говорила, — сказала она. — Сразу говорила: свяжешься — добром не кончится. Окаянный он. И ты — не подходи, не приближайся. Сами свою кару несите.

И ушла. Забрала свои пожитки, иконку с угла сняла — и только её и видели.

Я замотал Евдокию во все тряпки, какие смог найти, поил тёплой водой с мёдом, как когда-то мне советовали при простудах. Нагрел камней в печи, обернул тряпьём, обложил ей бока — пусть греет изнутри и снаружи. Запер окна и двери, не пуская сквозняк. Но большего сделать не мог. Сидел рядом и слушал, как она хрипит во сне, давясь кашлем.

Кашель был глубокий, влажный. Мерзко клокотал на выходе. Я переворачивал женщину каждый час, не давал застояться мокроте. Она стонала, не просыпаясь. Бормотала в бреду обрывки мыслей.

— Не надо было… надо с тобой… он сказал: выбери — покон или я, а я выбрала… дура молодшая…

Закашлялась, хрипя. Я приподнял её, дал воды. Заставил проглотить, она снова бессильно упала назад.

— Ушёл… в лесу не выбирают… они и есть покон…, а я с крестом, да с пустыми руками…

— Кто ушёл? — спросил я тихо.

Она не услышала. Пересохшие губы шевелились. Я едва разобрал слова:

— прости… прости, Борушка…

Так вот почему она без боязни выкрикивала его имя в круге.

— Он не простил… — шептала Евдокия. — Я веру сменила, детей схоронила… троих… один за другим… как он и обещал… Никома взяла, своих нет… пустое чрево мне сделал…, а теперь нашёл… через меня…

Она забилась в бреду, застонала.

— Велес свидетель… Велес всё помнит… я была ведуньей, я знала… всё знала…, а теперь кара… кара мне…

Я слушал и складывал услышанное. Любовь и покон. Отказ от старых богов. Муж — Бор, ушёл в лес и превратился в Лешего. Калека Ником как замена утраченным детям.

К ночи Евдокии совсем похужело. Дыхание сделалось поверхностным, хрипы усилились, в них добавились дребезжащие ноты. Я понимал — без антибиотиков ничего не сделать. У Евдокии были какие-то лекарственные травы в запасе, но я не отличил бы девясил от подорожника.

Да и не помогут они от гниения в легких. Нужен пенициллин, антибиотики. А их не будет ещё много сотен лет.

Делать было нечего — я пошёл к Марфе. Она перебралась в такую же почерневшую от времени клеть, стоявшую через две избы от нашей. Дверь не открыла — крикнула из-за неё:

— Чего припёрся?

— Евдокия умирает, — сказал я. — Ты здесь всех знаешь. Скажи, кто может помочь.

— Никто ей не поможет, — ответила Марфа. — Ни лекарь, ни поп. Проклятье на ней.

— Это же твоя мать, — сказал я. — Помоги ей.

— А что я сделаю? Я не ведунья. Я не умею заговоры читать. Молиться умею. А ей молитва не поможет.

— Тогда скажи, кто может. Ты же знаешь, я вижу.

За дверью повисла тишина. Я слышал её дыхание — частое, неглубокое.

— Я никогда к тебе не приду, — сказал я. — Не попрошу ни о чём. Не переступлю твой порог. Скажи.

— Он тебя убьёт, и за мной придёт, — произнесла Марфа глухо.

— Не придёт и не убьёт. Я не скажу, откуда про него вызнал.

Дверь приоткрылась на ладонь. Я увидел её глаз — красный, заплаканный.

— Болотник, — сказала она шёпотом. — Проклял, когда вы из леса вышли. В спину подышал — теперь гниль внутри.

— Где его найти?

— Кто же знает? На болоте. Вроде за лесом с восточной стороны. Там он заманивает. В трясину тянет. Не выжить.

Я кивнул.

— Спасибо. Я запомню.

— Не ходи, — с тоской произнесла Марфа. — Ником, не ходи. Она же старая. Все там будем.

— Все, — ответил я. — Но не все — сегодня.

Лес встретил меня всё той же мрачной тьмой. Но теперь я не бежал. Мы же договорились.

Бор встретил меня на том же месте, у опушки. Как и не уходил. Блеснули жёлтые глаза.

— Шам пришёл, — сказал он без удивления. — Шмелый. Или глупый.

— Евдокия умирает, — сказал я. — Ты можешь её спасти. Помоги.

— Ш чего бы я штал шпашать ту, кто меня продал? — Бор сплюнул на землю. — Она швое выбрала. Пусть теперь отвечает.

— Она не продала, а веру выбрала.

— Для меня всё одно.

Бор замолчал. Его огромная фигура качнулась.

-Не могу я помочь, — сказал он наконец. — Не моя штихия. Я не могу ишцелить.

— Кто может?

— Не жнаю. Живые лечат живых. Мёртвые — мёртвых.

Он не лукавил — действительно, не знал.

— Тогда дай мне лекарство. Я сам не найду, — сказал я. — Мне нужен гриб. Плесень. Она растёт на гнилой коре старых пней. Она может убить гниль.

Бор наклонил голову. Жёлтые глаза сузились.

— Ты — знахарь, — сказал он полувопросом.

— Нет, — ответил я. — Но об этом я помню. В моей прошлой жизни я читал про это. Там, откуда я пришёл, даже ребёнок знал, что плесень лечит. У нас её умели добывать. А здесь она растёт у вас под ногами.

Бор посмотрел недоверчиво, но спорить не стал.

— У меня такого нет. У меня чиштый леш. А тебе нужно гнилое. Такое есть под землёй или под водой.

— Тогда отведи меня к болотнику.

Он рывком переместился ко мне. Я не отступил.

— Я отведу, — сказал он. — Но он людей не любит. Как и я.

— Справлюсь.

— Дурак, — сказал Бор без злости. — Пошли.

Он повернулся и первым ступил в лес. Воздух тут же осырел, стал гуще, под ногами захлюпало.

Болото ударило запахом в лицо. Не свежим листом и корой. Сладкой гнилью. От запаха тут же замутило.

— Тут, — сказал Бор, останавливаясь на сухом бугре. — Дальше не могу. Моя земля кончилашь.

Он указал вперёд, где между кочек тянулась блестящая гладь.

— Пройдёшь до острова и жди, — сказал он. — Он шам вылежет. Шеловека пошует. Вон он.

Я проследил за направлением и опять не заметил, как он исчез — лишь шелохнулись ветки в кустах.

Поверхность зашевелилась. Не от ветра — изнутри. Кто-то просыпался на дне. Забурлила вода, и на поверхности показалась голова. Большая, лысая, со свисающими на манер волос водорослями. Глаза мутные, подернутые пленкой, как у лягушки. Тело вздутое, серо-зеленое, кое-где поросло ряской.

Болотник выползал на кочку долго — не спеша, с ленцой.

— Чьих будешь? — спросил он. Голос — как камни, трущиеся друг о друга. Шепелявки не было. Был шелест.

— Мне нужна плесень с гнилых пней. Убивающая гниль.

Болотник замер. Глаза его моргнули — сначала один, потом другой. Он смотрел долго. Потом усмехнулся беззубым ртом.

— Это ведь я гниль наслал, — сказал он. Велес велел тех, кто тебе поможет, наказывать. И Бору не говорить. Я и сделал.

— Знаю, — сказал я. — А теперь — лечи.

Болотник качнулся вперёд. От него затхло пахло стоячей водой.

— А что ты мне дашь?

— Ничего, — ответил я. — Я пришёл не торговаться.

— Тогда сдохни, — сказал он и потянул ко мне руку — длинную, скользкую, с перепонками между пальцев.

Я скакнул вперёд, приблизился вплотную. У перепончатого глаза заблестело лезвие ножа. Рука повисла в воздухе. Болотник дёрнулся, но не ударил — только скосил мутные глаза на лезвие.

— Чего оробел? — спросил я тихо. — Нож же тебя не возьмёт. — Знаю, — прошелестел он, не отводя взгляда от лезвия. — А всё одно страшно. Болотники, мы — народ трусливый. Мы не такие, как лешие. Те дерутся. А я из тины. Меня и ветром сдуть может.

— Я не пришёл торговаться, — медленно повторил я. — Но тебе я предложу сделку. Если ты дашь мне плесень, я приду к тебе и ты отведёшь меня к Велесу, как пленника.

Что-то изменилось во взгляде, по-прежнему прикованном к лезвию. Я спрятал нож в рукав.

— Нет у меня людям веры, — пробормотало чудище.

— Это твоя проблема. Я сказал — я сделаю.

Болотник поразмыслил ещё, и вдруг единым скользящим движением почти целиком ушёл под воду, без единого всплеска.

— Гниль я отниму, — сказал он медленно. — Но не для тебя. Для неё. Старая она. Живучая. Уважаю.

Он нырнул. Через секунду мне под ноги плюхнулся комок тёмно-зелёной плесени.

— Забирай. И убирайся. Пока я не передумал.

Вода сомкнулась и тут же успокоилась.

Я наклонился. Плесень была холодной, липкой, отвратительной на ощупь. Комок смерти, который должен победить другую смерть.

Бор ждал на границе леса.

— Взял, — сказал он. Не спрашивал.

— Взял.

— Живой оштался.

— Как видишь.

Он дёрнул головой — то ли осуждая, то ли удивляясь.

— Иди, — сказал он. — Шпашай. И лучше бы нам подольше не видетьша.

Плесень холодила ладонь. Я не разжимал стиснутых пальцев.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодари, — ответил Бор. — Я же вшо помню. Как она Велеша жа меня прошила.

Он помолчал.

— Ты ей шкажи, — добавил он глухо. — Шкажи, што Бор не забыл. Но не простил.

Ветер качнул ветки. Я поднял глаза, а когда опустил, то стоял один на опушке, сжимая в руке комок плесени, и только жёлтые глаза мелькнули между стволами.

Я вернулся в избу уже за полночь. Евдокия металась в бреду, дыхание было тяжёлым, почти неразличимым. Я растёр плесень с мёдом и водой, насильно влил ей в рот. Она не проснулась, но кашель тут же стал тише.

Я устроился у её ног, упёрся спиной в край топчана и закрыл глаза.

Пробуждение пришло не со светом — с тишиной.

Я открыл глаза и у меня захолонуло сердце. Хрипов не было слышно. Я нагнулся к лицу женщины, приложил ухо к губам. Евдокия спала. Настоящим сном — спокойным, без бреда, без метаний. Дышала ровно и глубоко. Без клокотанья, без той мерзкой влажной возни, которая мучила её всю ночь.

По щеке поплыла тёплая капля.

— Живой? — раздался над ухом хриплый голос.

Я повернулся. Евдокия смотрела на меня — мутно, но осознанно.

— Угу, — ответил я.

— А я?

— Вроде тоже.

Она помолчала. Потом усмехнулась привычно, злой усмешкой.

— Жалко, — сказала она. — Отмаялась бы.

Я не нашёлся с ответом.

— Ладно, — добавила она, отворачиваясь к стене. — Не помираю. Слышишь? Не смей раньше времени хоронить.

— Слышу, — сказал я.

Глава 10 - Беда

Пошли вторые сутки, а я всё не мог подняться. Тело стонало и выло, налилось болью, но не прежней, немощной, а той, восстанавливающей, от которой крепнешь, когда проходит. Евдокия тоже поправлялась — кашель отступил, жар спал. Она с утра сидела на топчане, ворчала и требовала — наколи дров, бездельник.

Я же валялся на лавке, прикрыв глаза, и наслаждался тишиной. Как же приятно, когда никто не гонится и не пытается убить.

Тишина кончилась, когда залаяли собаки.

Сначала я не обратил внимания — в Глухой дворняги брехали постоянно. Но этот лай был необычным. Одинаковым, настойчивым. И он приближался, а потом затих прямо у нашей калитки.

— Евдокия! — раздался низкий, властный голос. — Отворяй.

Евдокия вздохнула, перекрестилась и пошла к двери. Я хотел было подняться, но она шикнула на меня:

— Лежи, не шевелись. И молчи. Это поп.

Дверь отворилась, и гость вошёл в избу. Я ожидал увидеть тощего, сутулого священника с постным лицом, но ошибся. Фрол был грузным, кряжистым, с окладистой седой бородой и тяжёлым взглядом. Ряса на нём сидела в обтяжку. За его спиной маячил мужик с двумя оскаленными псами на поводу.

Один из псов сорвался с руки, рванул в угол, зарычал, зубами таща что-то из-под лавки. Разорванный мешочек из-под ладана. Фрол взял в руки, вытряхнул остатки на ладонь, понюхал.

— Ладан, — сказал он, не спрашивая. — Свежий. У леса горой рассыпан вместе с полынью. По кругу.

Евдокия стояла у печи, сложив руки на животе, и молчала.

— Кого выводила, Дуня?

— Никого, батюшка, — ответила она спокойно. — Это Кондрат заходил, мешочек обронил. Я и не знала. Выбросила бы.

— Кондрат? — Фрол усмехнулся. — Кондрат ладан не жжёт. Ты мне зубы не заговаривай.

Он обошёл избу, заглянул в углы, шевельнул половик. Евдокия не двигалась с места.

— Я за тобой гляжу, — сказал Фрол, наконец. — Попадёшься на колдовстве — отлучу. Ни на какие долги не посмотрю. Поняла меня?

— Поняла, батюшка.

Фрол перевёл взгляд на меня. Я лежал на лавке с пустым выражением лица, дышал ровно и немощно.

— Что Ником? Всё так же?

— Так же, — кивнула Евдокия. — Как положат — так лежит.

— Лежит, говоришь. — Фрол подошёл ближе. На меня пахнуло смесью ладана и конского пота. — А мне люди сказывали — на ноги встал. И с Кондратом к лесному ходил.

— Люди много чего сказывают, — ответила Евдокия. — Ты же знаешь, батюшка, Ником десять лет не встаёт. Куда ж ему к лесным бегать?

Фрол наклонился надо мной. Взял мою руку, потянул вверх. Я позволил ей безжизненно упасть.

— Чудно, — сказал он. — Кожа свежая, мышца прощупывается. Не похож на лежачего.

— Я ж за ним хожу, — ответила Евдокия. — Мышцы мну, вот и не сохнут.

Фрол выпрямился.

— Пришлю лекарей. Из Мурома. Пусть посмотрят. А ты смотри у меня. Уже государевы люди интересуются, почему в Глухой нечисть плодится, да ведуньи до сих пор обряды водят.

Он направился к выходу, но на пороге обернулся.

— Запомни, Евдокия. Не первый раз уже с тобой разговоры веду. В другой раз предупреждать не буду.

Выходя, хлопнул дверью изо всех сил — чуть с петель не слетела. Собаки залаяли, удаляясь.

Евдокия стояла у печи, вся побелела.

— Беда, — сказала она. — Коли вызнают, как я тебя выходила — сожгут. И не тело душу спалят. Отлучат от Христа. А без него кто я? Пустое место. Никто не перекрестит, не отпоет, на помин не подаст. Даже на погост не пустят за ограду зароют, как собаку.

Она перекрестилась, мелко-мелко.

— Я лучше смерть приму, чем отлучение.

— Почему это ты меня выходила? — спросил я. — Я сам мышцы накачивал. Сам за мясом к Кондрату ходил.

— А немота твоя? — Она посмотрела на меня. — Думаешь, сама прошла?

Я выжидательно посмотрел на неё.

— Три дня он в жару лежал, — сказала она тихо. — Я всё перепробовала: и травы, и молитвы, и примочки. А он всё горел, всё метался. Я думала — умрёт. Как те трое до него.

Она замолчала, глядя в стену.

— Ником воды боялся, от грозы трясся. А я его на всю ночь под ливнем оставила. Вытащила — не знала, что ещё делать. В доме духота, жар не спадает, а он с каждым вдохом всё тише дышит. Готова была за любую соломинку ухватиться.

Она перевела дух.

— Он лежал на траве под дождём, а я рядом сидела, то же мокла, дрожала вся, и думала: если он умрёт, я тоже умру. Я десять лет его растила. Десять лет кормила с ложки, поворачивала, мыла, меняла тряпки. Он — мой сын. Единственный, кто у меня остался.

— И что дальше?

— И тогда… — она запнулась, — я к Велесу позвала. Договор вспомнила. Пообещала, если даст Никому жизнь — вернусь.

Она кивнула.

— Я знала, что он слышит. Даже когда я отвернулась от старых богов — он всё равно был здесь. Я знала, что он слушает. И я обещала ему всё, что он попросит. Свою душу, вечную службу, отречение от новой веры — что угодно, лишь бы он дал Никому жизнь.

— И он дал?

— Дал. — Евдокия усмехнулась горько. — Ты ж на ногах сейчас. Но если про то прознают — не жить мне здесь. Ведь я к нему вернуться обещала.

Она замолчала. Потом добавила:

— Ником мне не родной сын. Из чужого дома взятый. Пожгли его родителей, а его нашли в люльке у крыльца. Никто не хотел брать — калека, обуза. А я увидела — и взяла.

— Почему?

— Своих не было. Бор… — она снова запнулась, — после того, как я от него отказалась, проклял меня. И детей наших. Всё трое один за другим ушли. А четвёртый вовсе мёртвым родился. И чрево опустело. Ником мне заменой был. Марфа не понимала. Злилась — калеке больше внимания отдаю, чем ей. А как иначе? Она — моя первая, от мужика, которого я и узнать-то не успела, забрили в солдаты, да и не вернулся. После уже Бор появился. А Ником — он от жалости и надежды. А ты…

Я выжидательно молчал.

— Ты ведь не он, — сказал она. — Я давно поняла. Ником — он молиться любил. Говорить не мог, а глазами всегда слушал, когда я молитву говорила. А ты — как зверь, которого из клетки выпустили. Кто ты вообще есть?

Я посмотрел на неё. На старую, морщинистую женщину, готовую отказаться от самой себя, лишь бы вернуть калеке ноги.

— Велес соврал, — сказал я. — Он не вернул Никома. Забрал с собой. Сам мне сказал. А я… меня раньше звали… имя ничего тебе не скажет. Меня сделали куклой для игры. Бойцом. Я дрался на татами, на чемпионате. А потом попал сюда.

Евдокия явно мало поняла из моего объяснения, но на всякий случай перекрестилась. Не размашисто, а мелко, часто.

— Это ещё не все, — прибавил я. — Какой сейчас год?

— Год? — удивилась она. — А я и не считаю. Родилась я, когда князь Владимир на столе киевском сидел. Мне, — она зашевелила губами, считая про себя, — должно, шесть десятков минуло.

Это мне ни о чём не говорило.

— Ты же сказала, поп. Они должны по-другому считать, от рождества Христова.

— А, это… Ну, это он один и знает.

В дверь постучали. Три раза. Коротких, сухих, одинаковых.

— Евдокия, — раздался голос Кондрата. — Отвори.

Я шевельнулся было к двери, но она протянула руку.

— Погоди.

— Чего?

— Он три раза постучал. И войти просится.

— Ну и?

Стук повторился. Опять три раза.

— Ником. Я знаю — ты там. Отвори.

Евдокия посмотрела на меня. В её глазах был страх.

— Не открывай, — сказала она шёпотом. — Это не человек.

— Отвори, — повторил Кондрат в третий раз.

— Три раза постучал, — прошептала Евдокия. — Три раза позвал. Если отворим — войдёт. И уже не выйдет.

— Кто он теперь? — спросил я.

— Не знаю. Но Кондрат никогда не стучал. Входил без спроса.

Дверь дрогнула. Не от ветра.

— Люди, — голос Кондрата зазвучал злее, — не заставляйте меня ждать.

Я поднялся с лавки. На ногах вроде держался твёрдо.

— Куда? — Евдокия схватила меня за рукав.

— Проверю, кто там.

— Нельзя!

Я выдернул рукав из её пальцев. Подошёл к двери. Положил ладонь на щеколду.

— Кондрат, — сказал я. — Зачем ты здесь?

— Забрать долг, — ответил голос из-за двери. — Ты должен мне.

— С чего это?

— Отворяй. Сочтёмся.

Евдокия за спиной часто-часто закрестилась.

Я торчал у двери и раздумывал: открыть или нет.

Глава 11 - Кондрат

Кондрата не было.

За порогом маячила тень. Смутная и громадная.

— Кондрат? — спросил я.

— Зови так, если хочешь. Ты мне должен.

— Мы уже в расчёте.

Тень заколыхалась. Не от ветра — изнутри, как вода в глубине котла. Голос был не совсем обычный — тон пониже, глуше. Со мной говорил не человек, а сам мрак.

— Тебя кто из них утащил? — спросил я.

Тень застыла.

— Догадливый, — прозвучал ответ. Голос зазвучал почти по-человечески — усталым, больным. — Там, в болоте… кикимора. Её яд хуже смерти. Лежишь сутками, как мертвец, ни рукой, ни ногой не шелохнуть. Сходи ко мне, полюбуйся. Ни один лекарь не поможет. А она измывается. За кровью человеческой шлёт.

— Ты не человек теперь, — сказал я, и закрыл дверь.

Тень за дверью уменьшилась, прижалась к щелям.

— У меня выбора нет. Мне не одолеть её, а это единственный способ от неё уйти.

Евдокия выдохнула, осела на лавку.

— Господи, спаси и сохрани… Пусть ломится. У нас чеснок есть, крест, икона. Не войдёт.

Я опустился с ней рядом. Слова вертелись в мозгу.

— Лекари, — сказал я тихо. — Они оба говорили про лекарей.

— А?

— Поп Фрол. Он обещал прислать лекарей из Мурома. Проверить, правда ли я встал на ноги. И отлучить тебя, если я действительно на ногах из-за твоего колдовства. Так?

— Так. А какая сейчас разница?

— Да так, — я почесал затылок. — Есть одна идея.

Изба Кондрата всё также выглядела придавленной к земле почерневшей крышей. Внутри пахло сыростью и гнилью. Кондрат лежал на топчане — неподвижный, бледный, с открытыми глазами, которые смотрели в потолок. Пальцы скрючены, губы синие. Я взял его за запястье. Пульс еле слышен — редкий, слабый.

— Кондрат, — позвал я. — Ты слышишь меня?

Нет ответа.

Я вышел и свистнул. Тень поднялась у плеча.

— Кикимора, — сказал я. — Она подчиняется кому-то? Или сама по себе?

Тень медленно заколыхалась в ответе.

— Все подчиняются, — прошелестела она. — С Болотником она вместе. Она ­– топи хозяйка, а он — всего болота.

— А Бор над ними?

— Бор над всем лесом хозяин. Но болото — оно, хоть и в лесу, да отдельно. У них свои хозяева.

— А тот, которого я в капище видел?

— Велес — он над всем миром хозяин, — тень заколебалась. — Но ты не видел его. Это просто голос был. У Велеса их много. По разным землям, по весям. За этот лес отвечает. А сам Велес… он далеко. Или близко. Кто ж его знает.

Я прислонился к дереву.

— А как снять проклятие кикиморы? Убить её?

— Так можно, — согласилась тень. — Но из болота тебя тогда не выпустят. Не может болото без кикиморы остаться. Сам тогда кикиморой станешь. Разве…

— Ну?

— Если у Щекатуна разрешение из болота уйти получишь. Но к нему не попасть. Человеку в его мир хода нет. Только нечисти.

Я покивал. Всё складывалось.

— Веди.

— Кикимора живёт у старой плотины, — сказала она. — Там, где ручей в болото уходит. Болотник притащил меня к ней, как добычу. Она не ходит сама — ей лень. Сидит в своей кубловой и ждёт, когда принесут.

— И что делает с теми, кого забирает?

— Пьёт помаленьку. Не убивает — незачем. Лежит — не двигается, сил нет — а она приходит, когда вздумает, и пьёт. Я там таких видел. С десяток. Уже и не люди — тени.

— Пойдём навестим твою подружку.

Я шёл молча. Тень скользила впереди, я следовал за ней.

Лёгкое потрескивание выдало присутствие непрошенных гостей. Из-за деревьев высыпали лесавки, но я рявкнул разок — их как ветром сдуло.

Залаяли собаки вдалеке. Кондрат свернул по тропе вправо, и она сразу захлюпала водой.

Плотина появилась неожиданно — как вынырнула. Старая, полуразрушенная, поросшая мхом. У подножья — непроглядная тьма. Слишком чёрная для стоячей воды — даже небо не отражается.

— Выходи, — сказал я. — Ты же тут, я знаю.

Ни звука. Ветер шуршит камышом.

— Не выйдет, — прошелестела тень. — Она сейчас спит.

— Скоро вечер уже, — сказал я.

— Ей всё равно. Она спит, пока солнце. Её время — ночь. А сейчас она не проснётся, хоть её дубьём колоти.

Я отошёл от воды, сел на поваленное дерево.

— И долго ждать?

— Часов пять. Может, шесть. Но она с подъёма злая. Голодная. И опасная.

— Значит, у меня есть пять часов, — сказал я.

— Для чего?

Я огляделся. Лес вокруг — валежник, сухостой, берёзовый ствол, который торчит из куста, ровный, как копьё.

— Для подготовки.

Тень маячила неподалёку, пока я работал.

Срезал берёзу. Очистил от веток. Снял кору. Обстругал концы. Потом разделил её вдоль естественной трещины, стянул сыромятным ремешком, который срезал с собственного пояса. И снова обстругал, добиваясь идеального баланса.

Шест получился лёгкий, упругий. Настоящий.

Бо.

Крутанул по оси — разрубленный воздух гулко свистнул.

Я закрыл глаза.

Синий пол татами, вытертый до блеска тысячами ног. Запах пота. Горо сидит в углу, жуёт суши, улыбается.

— Ты слишком жёстко двигаешься, — говорит сенсей. — Бо — не палка для рубки травы, а продолжение рук.

Круговой мах. Удар слева, удар справа, подсечка под колено, разворот, сверху с поворотом. Шест свистит в воздухе.

— Лучше, — кивает сенсей. — Но прямой удар всё равно не идёт по линии.

Я открыл глаза.

Вокруг — лес. Вода. Тень.

Никакого татами.

Я сделал несколько движений — разминка, стойка, выпад. Шест лежал в руке, как влитой.

— Готов, — сказал я.

Прислонил оружие к дереву, снял пояс, намертво примотал им нож к верхушке шеста. Придёт его время.

Тень молчала.

Солнце давно ушло за горизонт. Стемнело.

Вместе с небом потемнела вода у плотины.

В глубине, где коряги сплетали узлы, появилась рябь.

Кикимора выглядела страшновато.

Большая, с расплывшимся лицом, похожим на блин. Короткие ножки и ручки обвились вокруг бревен плотины. Глаза маленькие и злые.

— Чего пришёл? — проскрипела она. Голос тоже неприятный.

— Приятеля своего забрать.

— Не отдам.

— Я и не просил.

Кикимора перевела взгляд на тень за моей спиной.

— Сам пришёл, — сказала она мне. — Удивительно. Двадцать лет никто не приходил. А ты пришёл. Да ещё и за другого просить. Такого вообще не припомню.

— У меня долг перед ним.

— Он — мой. Болотник притащил, — Кикимора чавкнула, перебирая губами. — Сказал: держи, хозяйка. Я взяла. Он вкусный, жилистый. Надолго хватит.

— Отдай.

— С чего это?

Я шагнул к ней. Под ногами захлюпало — вода доходила до щиколоток.

— Иначе, — сказал я, — я вытащу тебя из этой дыры и заставлю целовать землю, по которой ты боишься ходить.

Кикимора оскалилась. В её глазах мелькнула живая злость.

— Ты кто такой, мне указывать?

— Я тот, кто не боится тебя.

Она забулькала смехом.

— Меня не боятся только мёртвые.

— Не только.

Я подвинулся ближе. Вода дошла до колен.

Кикимора перестала смеяться.

— Ты глупый, — сказала она. — Ты даже не знаешь, на что я способна.

— Знаю, — ответил я. — Сдохнуть.

Она взвизгнула и бросилась на меня — скользкая, жирная, с растопыренными пальцами, в которых поблескивали когти.

Глава 12 – Драка

Она разбежалась — если это можно назвать бегом. Жирные бока ходили ходуном, короткие ножки чавкали по грязи, а руки-крюки тянулись ко мне, перебирая пальцами, как лапы паука. Изо рта капала тягучая жёлтая слюна. И она улыбалась. Всё время скалила редкие кривые зубы. Знала — у меня нет шансов.

Я кувырком ушел от неё в сторону. Мелькнул перед глазами шест, но пока не до него.

Кикимора пролетела мимо, врезалась в плотину, развернулась. Мокрая, скользкая, с когтями, которые поблескивали в ночи.

Первый удар — ногой в живот. Нога ушла вглубь, как в тесто. Кикимора даже не охнула. Схватила меня за щиколотку, дёрнула. Я полетел на землю, перекатился, вскочил.

— Слабак, — прошипела она. — На кого полез?

Я ударил снова. Ребром ладони по горлу — голова дёрнулась, но не откинулась. Кулаком в лицо — увяз, как во мху. Коленом в корпус — она согнулась, но не упала.

Руками — бесполезно.

Она бросилась опять. Я уклонился, вцепился ей в волосы, рванул. Пряди остались в кулаке, но она даже не закричала. Рванулась, и меня отбросило к дереву.

Я вскочил. Кикимора уже поднималась. Медленно и лениво — всё это было ей скучно.

Она потянулась ко мне — я нырнул под руку, ударил в позвоночник. Хрустнуло. Она даже не охнула. Повернулась и посмотрела на меня.

— Устал? — спросила она. — А я ещё нет.

Мы дрались в болоте — то по колено, то по пояс, то выскакивали на берег. Тени вокруг заметались — лесавки, а может, те, кого она замучила до него. Я не разбирал.

К берегу подтягивались зрители. Сначала лесавки — высыпали из кустов, как мокрые крысы, уселись на коряги, затихли. Потом выполз Болотник — не спеша, лениво, устроился на камне, подпёрся рукой. Кикимора покосилась на него, но ничего не сказала. Ей нравилось, как на неё смотрят и боятся. Работала на публику.

Я мельком увидел и другие тени — те, в воде. Неупокоенные. Те, кого она уже замучила. Они высунулись из чёрной жижи, смотрели пустыми глазами. Не на неё — на меня. С жалостью — знали, скоро я стану таким же.

Тень Кондрата дрожала у самого края воды, не решаясь приблизиться, и бормотала еле слышно:

— Давай-давай, бей же!

И я бил. Снова и снова. В одни и те же места, пока не сбил костяшки в кровь. Кикимора наступала. Ей было всё равно.

В какой-то момент она зацепилась. Я ушёл вниз, пропустил её руку над головой — и она влетела в сплетение корней, завязла, забилась.

Я не упустил шанса. Схватил её за левую руку, дёрнул, вывернул — и оторвал. Кость хрустнула, мясо податливо хлюпнуло.

Кикимора взвыла, отпрянула. Я отшвырнул руку в сторону. Она упала в грязь, зашевелилась пальцами… и поползла обратно к хозяйке.

Я смотрел, как отрубленная конечность прирастает обратно — медленно, сустав за суставом, палец за пальцем. Кикимора ухмылялась.

— Растёт, — сказала она. — Не убьёшь меня, человек.

Я подпрыгнул — не назад, как она ожидала, а вверх, перекрутился в воздухе и приземлился ей на плечи. Ногами обхватил шею, рванул назад. Хрустнуло — не позвоночник, нет, просто протестовали суставы. Кикимора взревела, схватила меня за ногу, отшвырнула. Я перевернулся в полёте, приземлился на четвереньки, вскочил.

— Царапаешься, — прошипела она, потирая шею. — А я люблю, когда царапаются. Вкуснее.

Я попробовал повторить приём. Ушёл вниз, пропустил удар — но она не повелась. Прокрутилась, пошла ко мне.

Я отбивался на автомате. Руки не слушались, дыхание сбилось. Она наступала — медленно, неотвратимо, и вдруг — отступила. Назад, ещё раз. Прижала руки к груди, согнулась.

— Всё, — прохрипела она. — Сдаюсь. Забирай своего. Только уйди. Пожалей старуху.

Я не поверил. Но на секунду опустил руки. И этой секунды ей хватило.

Она метнулась не вперёд — вбок, обогнула меня с левой стороны, там, где я был открыт — правая нога уже не держала вес. Я попробовал развернуться — она вцепилась мне в плечо, дёрнула на себя, повалила.

— Глупый, — прошептала она мне в ухо. — Глупый-глупый. Кто ж верит кикиморе?

Я рухнул на спину. Навалилась сверху — тяжёлая, скользкая. От неё тянуло запахом тины.

— Не такой слабенький, как сначала показалось, — сказала она. — Но недостаточно сильный. С тобой я долго буду играть.

Я попробовал вырваться — бесполезно. Она придавила коленом грудь, наклонилась.

— А теперь угощай. Сначала — веки, потом губы. Сердце — напоследок. Будешь с каждым ударом чувствовать, как я его жую.

Она наклонилась. Меня окатило гнилью ёё дыхания.

— И никто тебя не услышит. Даже лес молчит, когда я ем.

Я собрал силы, дёрнулся она придавила плечом, не дала шевельнуться.

— А теперь — первый глоток.

Она укусила меня в шею.

Волна боли спазмом прокатилась по всему телу. Я заорал. Пальцы нащупали твёрдое в грязи. Толстый, узловатый корень, с острым концом.

Я с размаху всадил палку ей в глаз.

Кикимора взвизгнула, отпрянула. Корень остался торчать из пустой глазницы. Она шаталась, прижимая руки к лицу, и выла не злобно, а по-бабьи, жалобно.

Я вскочил.

Она повернулась ко мне целым глазом.

— Ты пожалеешь, — прошептала она.

Но не бросилась. Развернулась и сползла в болото. Вода сомкнулась над ней и сразу застыла.

Я стоял на коленях, прижимая руку к шее. Кровь сочилась между пальцами.

Постарался встать и не смог.

А она уже снова была рядом. В глазнице шевелился, отрастая, новый глаз.

— Забыла сказать, — усмехнулась она. — Укус у меня ядовитый. Лихорадки-Коркуши дар. Паралич через кровь идёт. Ни рукой, ни ногой не шевельнёшь. Лежишь — а я делаю с тобой что хочу.

Она наклонилась. Я почувствовал её дыхание — гнилое, тёплое.

— А теперь кусну по-настоящему.

Она снова укусила меня за плечо. Мир качнулся и поплыл.

Я попробовал дёрнуться — руки не слушались. Попробовал крикнуть — язык прилип к нёбу.

— Тихо, — прошептала кикимора, не отрываясь от шеи, — тихо, мой хороший. Теперь уже мой.

С каждой секундой таяли мои силы. Я ощущал течение своей крови, слышал отвратительное чмоканье.

Я увидел её новый глаз. Чёрный, замаслившийся. Напоследок она лизнула рану и боль ушла. Навалилось безразличие.

— Вставай, — сказала она.

Я встал. Не помня себя. Не зная, кто я.

Она взяла меня за руку — скользкой, перепончатой ладонью — и повела в болото.

Болото расступилось кусочками, как рваная ткань. Я стоял по пояс в холодной воде, а передо мной в воздухе висела тень. Но не Кондрата.

Чья-то третья.

— Сходи, — сказала тень бесплотным голосом. — В последний раз проводи себя домой. Отныне душе твоей теперь место здесь.

— Как это возможно? — спросил я. Или не спросил — подумал. Но тень услышала.

— А никак, — ответила она. — Кикиморе тело не нужно — ей нужна покорность. Душа — её раба. А тело… пусть валяется. Привыкай. Теперь так с тобой будет.

Я хотел ответить, но язык не слушался. Только холод метался по телу от ног к груди, от груди к горлу.

А потом ощутил толчок, от которого мир поплыл. Я увидел себя со стороны — стоящего в болоте, опустившего голову. А затем — сучья, ветки, трава, изба. Топчан. И вот уже тело лежит недвижимо с открытыми глазами, смотрит в потолок. Не дышит? Нет дышит. Воздух входит в лёгкие редко и неглубоко.

И тут меня дёрнуло обратно.

— Не лезь, — прошелестела тень. — Больше не твое тело. Больше не твое дело.

Успел заметить шевеление пальцев.

Но было поздно.

Мир вывернулся наизнанку, и я вывалился из него горошиной из стручка. Секунду назад я чувствовал тяжесть собственных рук, слышал биение сердца, ощущал под языком вкус крови из прокушенной губы.

Всё исчезло. Я попытался вдохнуть — и не нашёл сил для вдоха.

Попробовал открыть глаза и понял — у меня их больше нет. Вместо зрения — знание. Я видел всё сразу, без поворотов: собственное тело, распластавшееся на топчане, Евдокию, которая всхлипывала у моего изголовья, и тень у порога, которой был я сам.

Я был тоньше ветра и прозрачнее воздуха. Но при этом тяжелее камня. Меня тянуло к сырым корням старой ивы, к плотине, пахнущей тиной. Невидимая верёвка натянулась у меня в груди — и я понял: отныне я не свободен. Я — часть топи. Кикимора — её хозяйка, а я — раб.

Меня рвануло назад. Веревка в груди натянулась до звона, и я полетел сквозь стены, сквозь деревья, сквозь ночной воздух, не чувствуя ветра, не видя звёзд. Я нёсся над лесом, над полянами, над спящими деревнями, и всё, что я мог, — смотреть, как исчезают огни, как земля становится чёрной, а небо — пепельным.

Я врезался в болотную воду, но не ощутил холода. Я стал водой. Почувствовал себя пузырьком газа, что поднимается со дна.

Кикимора увидела меня и мерзко хохотнула.

— Явился, — сказала она. — А я уж заскучала.

Я попытался заговорить — и не услышал себя. У меня не было голоса. Только мысль запульсировала в пустоте:

«Отпусти…»

— Отпустить? — она запрокинулась в смехе. — Зачем? Ты — мой. Ты навсегда мой. Не грусти. Тебе понравится. У меня уютно. Пойдём, я покажу тебе твой новый дом.

Она взмахнула рукой.

Вода отхлынула. Рябь разошлась кругами и ушла в стороны, обнажая глотку, ведущую вниз.

Вход в глубину был круглым и неровным, напоминал провал в прогнившем полу. Края его сочились чёрнотой, что стекала по стенкам медленно, густо, словно по ним не вода текла, а кровь, давно потерявшая цвет. Оттуда тянуло ничем — отсутствием всего. Там не было ни холода, ни тепла, ни ветра. Там было подлинное ничто, и оно дышало в лицо, засасывая взгляд.

Из глубины доносились шёпоты. Слова бестелесных существ: «иди… иди… здесь хорошо… здесь не больно…». Шёпот был вязким, лип к мыслям, замедлял их, упокаивал.

В глубине промелькнули тени. Они скользили в мутной воде, и каждая походила на человека, кто уже давно перестал им быть.

В самом конце прохода чернела гуща. Поднималась и опускалась в такт собственному пульсу. И когда она поднималась, в ней мелькали отражения десятков лиц.

Я хотел отшатнуться — и не мог. Меня неостановимо тянуло внутрь.

Я не мог сопротивляться.

Всё, что осталось от меня — ненависть, которая сворачивала кольца змеёй, готовящейся к броску.

Кикимора опять залилась бульканьем смеха, и сомкнула воды над моей головой.

Глава 13 - Лекари

Я лежал на топчане уже вторые сутки. Не сам, лишь тело. Душа осталась у кикиморы в болоте.

У тела не было ни чувств, ни ощущений. Здесь был лишь кусок мяса, который Евдокия поила с ложки и вытирала тряпкой.

Она подходила, шептала. Я не слышал. В воде у плотины было слышно лишь смех кикиморы.

Тело лежало. Открытые глаза смотрели в потолок. Не шевелился даже палец. Веки не моргали.

И когда лекари пришли, они увидели именно это. Пустую оболочку. Паралич, которого не излечить, ведь лечить некого — нет души в теле.

Приехали они после полудня.

Сначала залаяли собаки — не так, как на чужих, а как на государевых людей, с подвыванием, с визгом. Потом заскрипели колёса — тяжёлые, не тележные, с железными шинами. Евдокия выглянула в окно, перекрестилась и сказала:

— Приехали.

Я лежал на топчане, вытянув ноги, сложив руки на груди. Она накинула на меня одеяло, задернула занавеску на окне.

— Лежи, — сказала. — И не дёргайся.

Дверь отворилась без стука.

Их было трое.

Один был толстый, с красным, нездорово опухшим от кислой браги лицом. В рубахе, когда-то белой, а теперь серой от пота и грязи. Пахло от него кислым вином и чесноком.

Второй был рыжий и наглый, на лекаря совсем не похож. Он зыркал по сторонам, разглядывал нехитрую обстановку.

Третий — совсем молодой, с жидкой бородёнкой под испуганными глазами. Одет побогаче, даже с большим серебряным крестом на шее, который поминутно хватал двумя руками. Он явно трусил, перекрестился, входя в избу.

С ними был Фрол. От порога уставился на Евдокию в упор, сложив руки на толстом животе.

— Показывай, — сказал он.

Она подошла к топчану, на котором лежало тело, и отошла в сторону. Лекари приступили.

Толстый первым взялся за ногу. Щипал, колол иглой, прижигал огнём. Лежачий не дёргался. Не шевелился ни мускулом. Перешёл на другую ногу — то же самое.

Рыжий ткнул иглой в ладонь. Выступила кровь. Он отпустил руку — упала бревном.

Молодой лекарь приложил к груди пиявок. Пиявки набухали, но лежачий не реагировал.

— Расслаблен, — сказал толстый, вытирая пот со лба. — Никогда не встанет.

Лекари переглянулись.

— Моровка? — спросил молодой испуганно.

— Не похоже, — ответил толстый.

Фрол наклонился над телом, заглянул в глаза.

— Притворяется, — сказал он тихо.

— Батюшка, — Евдокия подалась вперёд. — Да где ж такое притворство видано? Игла в руку по костяк, а он ни звука. Пиявок на грудь — молчит, даже глазом не моргнёт. Не живёт он уже почти, душа в теле еле теплится. Нешто можно так калеку мучить?

Её глаза налились слезами.

Фрол выпрямился. Помолчал. Потом кивнул — нехотя, но зло.

— Прости, Евдокия, — сказал он. — Грешен, подумал на тебя. Сбил меня Кузьма с толку, клялся, с Никомом разговоры вёл. Ну, я ему покажу.

Лекари последовали за ним — толстый, потом молодой, потом рыжий.

Дверь на этот раз закрыли аккуратно.

Евдокия постояла, прислушиваясь. Когда лай собак уже еле слышался вдали, упала на колени перед топчаном, и заплакала.

Не в голос — тихо, скупо. Слезы бежали по морщинистым щекам, капали с подбородка и разбивались об одеревеневшую руку в кровавых потеках.

— Ником, — прошептала она. — Ником, прости меня. Не должно было так случиться. Я тебя из дому вытащила, под дождь положила, думала — исцелится. А ты заболел, три дня в жару горел. И очнулся чужим.

Она несколько раз быстро перекрестилась, забормотала.

— Господи, прости меня, грешную, помилуй. Если осталась в нём душа — сохрани. Если нет — прибери к себе, не мучай. А я за него вечно молиться буду.

Она склонилась, коснулась лбом моего плеча.

— Вернись… — прошептала она. — Я знаю, это ты. Я знаю, ты слышишь меня. Ты не Ником. Но ты — человек. Добрый. Сильный. Вернись.

Она замолчала.

А я лежал и не мог пошевелиться. Не мог ответить. Не мог даже показать знака.

Но я всё слышал.

— Кикимора, — сказал я. Не вслух — мысленно. Но она поняла. Она чувствовала своих рабов.

— Чего тебе? — отозвалось в мыслях.

— Давай ещё раз подерёмся. Но для такого тело мое нужно. А то разве радость выйдет с тенью драться? Ни хруста костей, ни крови. Скука, да и только.

Она опять заклекотала своим мерзким бульканьем.

— Ты ещё не понял, глупый человек? Тебе со мной никогда не справиться. Я старше твоего прадеда. Я сильнее любого человека. Я пила кровь, когда твои предки ещё по деревьям лазали.

— Попробуем, — сказал я.

Она замолчала. Думала — не спеша, тяжело, переваривала мою идею.

— Ладно, — сказала она наконец. — Иди к себе домой. Вселяйся. Но даже не надейся сбежать. Тело тебя само ко мне приведёт. Ты мой. Навсегда.

Я открыл глаза.

Надо мной — потолок. Изба. Запах дыма, кислого теста и ладана. Евдокия сидела на лавке, дремала, уронив голову на грудь.

Я повернулся на бок. Она не проснулась.

Встал. Ноги дрожали, но держали. Плечо, где кикимора укусила второй раз, горело огнём.

Я осторожно снял с Евдокии чесночную гирлянду. Она пошевелилась, но не проснулась. Нащупал на полке мешочек с ладаном — такой же, как тот, из которого она сыпала круг.

Намотал чеснок поверх мешочка, перевязал тряпицей. Получилась крепкая полукилограммовая гирька. Покрутил в воздухе — не очень удобно, но сойдёт.

Кикимора ждала меня у плотины. Сидела на коряге, болтала ногами в воде.

— Пришёл, — сказала она. — А я думала, струсишь.

— Я не умею трусить, — ответил я.

— Зря.

Я подошёл к шесту, стоявшему у дерева. Развязал пояс, просунул мешочек под нож. При первом же ударе лезвие распорет мешковину и всё содержимое брызнет наружу.

Покрутил шестом перед собой. Кикимора не двинулась. Смотрела на меня масляным взглядом, улыбалась кривым ртом.

— Бей, — сказала она. — Всё равно бесполезно. На меня ни палочки, не железки не действуют.

Я замахнулся — не как на тренировке, не как учили в ката. Тяжело, грубо, с вывертом, уводя всю силу не в руку, а в конец шеста.

Наконечник с мешком — чеснок и ладан — свистнул в воздухе.

Она даже не попыталась уклониться.

Удар пришёлся в висок. Мешковина лопнула — нож, вшитый в обмотку, распорол её по шву. Чеснок и ладан облаком окутали лицо кикиморе, забились в раскроенный череп. Она жутко взвыла, затряслась. Огромная голова лопнула с мокрым, чавкающим звуком. Жёлтая жижа брызнула во все стороны, смешиваясь с чёрной водой.

Громадная туша в последний раз дёрнулась и обмякла, сползла в болото.

Вода вокруг плотины закипела.

Из болота поднимались тени. Сначала по одной, затем сразу целая куча. Полупрозрачные, дрожащие в неясном мареве. Те, кого она замучила до меня. Они поднимали руки к небу, открывали рты в беззвучном крике — и таяли. Один за другим.

А последним — тот, кого я ждал. Коренастый и широкий даже в виде тени.

— Кондрат, — сказал я.

Он моргнул и криво ухмыльнулся.

— Живой, — сказал он. — И я — тоже.

— Как видишь. Я слово держу. Или она, или я.

И мы пошли берегом болота назад, в деревню. Назад, к жизни.

Глава 14 - Изгой

Два дня прошли спокойно.

Кондрат вернулся к себе, а я пытался колоть дрова, но руки пока не слушались — надо было набраться сил после приключений на болоте. Евдокия ворчала и гоняла Марфу, которая вернулась после разговора с Фролом и делала вид никуда не уходившей.

Собаки лаяли по ночам на лес и ветер, а на третий день к обеду залаяли по-другому. Злобно и взахлёб, будто на деревню враги напали.

Евдокия выглянула в окно и побледнела.

— Ником, — сказала она. — Выходи.

Я вышел. У калитки собрались все. Мужики в сермягах, бабы в платках. Детишки с любопытством глазели издали.

Кузьма, который приходил первым. С ним несколько мужиков, которых я не видел раньше. Марфа стояла чуть поодаль, сложив руки на груди.

— Ником, — сказал Кузьма. — Собирайся. Выходи на вече.

— Какое вече? — спросил я. — У вас тут никогда веча не было.

— А теперь будет, — ответил Кузьма. — Для тебя.

Собрались у старого дуба, на околице.

Меня поставили в центр. Мужики полукругом. Бабы шушукались за их спинами, крестились на меня. Евдокию не пустили — Марфа держала её за руку, шептала на ухо.

Кузьма кашлянул, посмотрел на своих. Те закивали.

— Ником, — сказал он. — Ты человек чужой. Мы тебя взяли малым, растили, кормили. Ты лежал, обузой был — никто с тебя не спрашивал. Но ты начал с лесными знаться. С Кондратом, с теми, кого не называют.

— Кондрат сам ко мне пришёл, — сказал я.

— А ты с ним потом ходил, — ответил Кузьма. — И в капище был. И с лешим говорил. И болото мутил. Мы всё знаем. У нас глаза есть.

Он замолчал. Потом добавил тише:

— Такое теперь не принято. Поп Фрол отлучает тех, кто к старым богам ходит. А мы не хотим быть отлученными. Не хотим государевых людей с расспросами.

—Твоё предложение? — спросил я.

Кузьма развёл руками.

— Ником, ты нам не чужой. Но и не свой. Ты лежал — мы тебя не трогали. Ты встал — мы обрадовались. Но то, чем ты промышляешь — не по-людски это. Лесные духи — они для леса. А мы — для пашни и дома.

— Я никого не трогал, — сказал я.

— А нечисть? — Кузьма повысил голос. — Ты с ними знаешься! А они ещё как трогают!

Я повернулся к нему. Мужики зашевелились, сжали топоры.

— Слушайте меня, — сказал я тихо. — Я никому из вас зла не сделал. Не украл, не убил, не изнасиловал. Я просто живу. Если вам не нравится, как я живу — ваше дело. Но не вам меня судить.

— А кому? — крикнул кто-то из толпы.

— А никому, — ответил я. — Я сам себе судья. И сейчас я сам решаю — уйти или остаться.

Я обвёл их взглядом. Мужики прятали глаза. Бабы крестились.

— В драке кто-то останется без зубов, — сказал я негромко. — Вопрос — вы или я.

— Ты это… того… — Кузьма почесал затылок, посмотрел на своих. — Разговоры странные ведёшь. Чуть недоволен и сразу — ты или я? Так тебя и прозвать надо?

— Да мне плевать, — ответил я. — Зовите как хотите.

— Илия, — повторил Кузьма, пробуя на язык. — Муромский, выходит. Ладно, Ником… Илия. По-хорошему. С миром. Мы тебе плохого не сделаем. Собирай пожитки — и ступай в лес, к своим. Или куда глаза глядят.

Я посмотрел на мужиков, крепко жмущих топоры и на баб с поджатыми губами за их спинами. На Марфу, которая смотрела волком, но молчала. На детей, которые глазели и не понимали, почему прогоняют того, кто ещё недавно лежал на печи.

— Уйду, — сказал я. — Но с условием.

Кузьма нахмурился.

— Каким?

— Вы будете поддерживать легенду о моей недвижимости. Никто не должен знать, куда я делся. Лекари приедут — скажете, не вставал.

Они переглянулись.

— А Евдокия, — продолжил я. — Она остаётся в деревне. Вы обеспечиваете её. Дрова, еда, вода, крыша над головой. Никто ее не сдаёт Фролу — я задержал взгляд на Кузьме, — и не называет колдуньей. Она живёт здесь, пока не умрёт.

— А если нет? — спросил один из мужиков.

— Тогда не уйду, — сказал я. — И буду ждать, когда вы решите взять в руки вилы. Только помните — я уже бивал тех, кто сильнее вас. И пока жив.

Кузьма посмотрел на своих. Те молчали.

— Ладно, — сказал он наконец. — Договорились. Евдокия остаётся. Никто её не тронет. А ты уходишь завтра.

— Завтра так завтра, — ответил я.

Развернулся и направился к избе.

Евдокия шла следом, белая как полотно.

— Слышала? — спросил я.

— Слышала, — ответила она. — Дурак ты. Не надо было соглашаться.

— Надо, — сказал я. — Здесь мне не место. А тебе — место. Будешь жить спокойно.

— Как же спокойно, когда ты в лесу будешь шастать? — она усмехнулась — горько, по-старушечьи. — Глаза мне отведут?

— Они будут молчать. Бояться. А если нет — напомни про меня.

Я присел на лавку, положил шест поперёк колен.

— Куда идти думаешь? — спросила Евдокия.

— Думаю прогуляться, — ответил я. — Со Стояном встречусь. Он вроде в лесу главный, вот и потолкую с ним.

— В разбойники подашься?

— В разбойники — не знаю, но союзников поискать надо. Драка предстоит серьёзная.

Она недоверчиво посмотрела, а потом с лица её отхлынула кровь.

— С Велесом? — спросила она тихо. — Не надо. Не тягаться тебе с ним.

— С ним — потом. Точнее, с тем, кто его именем в капище представился. Не верю я в таких богов. По мне, он вообще не пойми кто. На таких всегда есть управа. Вот я её и найду.

— А как же Бор?

— Бор подождёт. У нас пари на шесть седмиц. Время ещё есть.

Евдокия помолчала, потом спросила еле слышно:

— И Болотника не боишься?

— Болотник на десерт оставлю. — Я усмехнулся. — Он хитрее других. С ним так запросто не справиться. Но когда-нибудь я к нему тоже приду. И мы поговорим по-другому.

Она перекрестилась.

— Ты как тот, кто в пекло лезет, не оглядываясь, — сказала она.

— Не пекло, — ответил я. — Лес. Я в нём уже был. Теперь буду жить.

Я повесил шест на плечо.

— Пойду. Но ты помни — я благодарен. Буду нужен — зови. Я услышу.

— Да как же ты услышишь из леса?

— А вот так, — сказал я. — Лес теперь мой, а не их.

Я кивнул в сторону околицы, где ещё не разошлись мужики.

Евдокия вздохнула.

— Береги себя.

— Постараюсь, — ответил я.

Вышел во двор — звёзды усыпали небо, вдалеке шумел лес и звал подумать — завтра начнётся новая жизнь и в ней всё будет по-новому.

Глава 15 - Сбор

Я взял шест и нож — нажитого набралось немного.

— И куда ты теперь пойдёшь? — спросила Евдокия.

— Посмотрим, — ответил я. — Куда-нибудь, где ждут.

Она перекрестила меня на прощание. Размашисто. Троекратно расцеловала.

— Иди, — сказала она. — И возвращайся. Когда-нибудь.

Я кивнул и переступил порог.

Сначала зашёл к Кондрату.

Он сидел на крыльце, перематывал тряпицей руку. Увидел меня, кивнул.

— Прощаться пришёл?

— Нет. — Я плюхнулся рядом. — Кузница у тебя есть?

— Горн есть. Наковальня, молоты. Гвозди могу ковать.

— Отлично. Показывай.

Кондрат распрямился.

— Пошли.

Горн стоял за его избой, сложенный из камня и глины, наполовину разрушенный. Внутри — серая зола, уголья давно прогорели. Кондрат налёг на меха — два кожаных пузыря с деревянными планками, соединённые с глиняной трубой.

— Дуй, — сказал он.

Я взялся за рукоятки, нажал. Воздух пошёл в горн, уголь засветился красным. Кондрат подбросил ещё угля, подул сам.

Полез в сарай, выволок целую груду железного лома — обломки кос, проржавевшие ободья от телег, старые гвозди и подковы.

— Всё, больше нету, — сказал он. — Железо не очень доброе, но на пару гвоздей наберём. Что делать будем?

Я нарисовал на земле палкой. Маленькие железные пластинки с четырьмя лучами, похожие на крест, только концы острые. Бросать — и враг не успеет увернуться.

Мощности горна не хватало для расплавления металла. Мы раскаливали обломки добела, вытаскивали клещами и били молотами, сбивая окалину, сворачивая в полосы. Грязная, тяжёлая работа. Пот лил градом, дым ел глаза, искры прожигали одежду. Ещё приходилось постоянно раздувать меха.

Я расплющил молотом плоский обломок железа, нагрел, вырубил зубилом крестовину. Получилась уродливая блямба с неровными краями.

— Так не пойдёт, — почесал я в затылке. — Нужна форма.

Я порылся в залежах плоских камней с изъянами — у Кондрата была целая коллекция для вырезания кусков из туши. Нашёл подходящий. Не идеальная звезда, скорее похожа на крест с неровными краями.

— Давай сюда железо, — сказал я Кондрату.

Кондрат положил нагретый докрасна обломок на камень, я прижал булыжником. Железо расплющилось, заполнило выемку. Получилась грубая лепешка, из неё неровно торчали четыре здоровых железных треугольника.

Я дал ей остыть, вытряхнул. Взял зубило и молот — обрубил лишнее. Края обточил о другой, шершавый камень. Остроты в ней было как у тупого ножа, но зато полетела в цель довольно точно.

Первая звездочка вышла совершенно корявой. Вторая — чуть лучше. К десятой я уже набил руку: лучи выровнялись, края получались острее.

— Нормально, — сказал я.

Я отошёл на пару шагов, ухватил одну звёздочку поудобнее и метнул в соседнюю берёзу. Железо вонзилось в кору, оставив глубокую зарубку. Вторая вошла рядом с первой, на ладонь выше. Третья ушла чуть в сторону.

Не идеальный баланс. Надо подточить края. Но для начала сойдёт. Сюрикен-дзюцу — летит быстро, попадает больно.

Кондрат смотрел на меня, как на иллюзиониста. Подошёл к берёзе, потрогал зарубки пальцем и присвистнул.

— Такими и медведя завалить можно.

— Медведя вряд ли, — хмыкнул я, пряча звёздочки в мешочек. — А вот кого поопаснее — запросто. Давай ещё таких наделаем.

Мы продолжили нагревать железо, вытаскивали его клещами, неспешно били молотами. Железо поддавалось, растекалось под ударами, принимало новую форму.

— Теперь чего? — спросил Кондрат, вытирая пот.

— Надо отесать две деревяшки, — сказал я. — По длине руки. И внутрь два шарика железных вбить.

Кондрат кивнул. Нашёл два обрубка берёзы, обстругал, сделал гладкими. В торцах высверлил углубления.

Подал мне. Я взял в руку, покрутил.

— Нет, — сказал я. — Берёза тяжёлая. Руку оттянет. Нужно лёгкое дерево, но крепкое. Бук.

— Откуда я бук возьму? — удивился Кондрат. — У нас дуб есть, ясень, клён.

— Ясень давай.

Он нашёл кусок высохшего старого ясеня. Обстругал ножом, сделал гладкие, ровные палки. Я взял — легче берёзы, но твёрже.

— Этот пойдёт. Давай теперь шарики сделаем.

— А?

— Шарики, — сказал я.

Кондрат почесал затылок.

— Круглое ковать — неделю провозишься. Форма нужна. Легче здесь поискать.

Он порылся в железной куче и вытащил два амбарных ключа — здоровых, с круглыми головками. Ключи были длиной в ладонь и весили грамм по двести.

— Такие подойдут?

Я покрутил в руке. Тяжёлые, но не чрезмерно. Отбил стержни. Нагрел в горне, обстучал, вроде стали глаже.

— Теперь в самый раз, — сказал я.

Кондрат вбил шары в рукояти, закрепил по моей инструкции клиньями. Зацепил под клинья сыромятную веревку.

Я взял нунчаку в руки — получились на загляденье. Подергал веревку — крепкая. Шарики веса добавляют в самый раз, кисти слишком сильно не оттягивают.

Покрутил ещё раз. Палки просвистели в воздухе. Прекрасно. Отличное оружие ближнего боя.

Я разобрал старый пояс, разрезал на полосы. Из одной сшил петлю — нунчаки всегда должны быть под левой рукой. Из другой сделал крепление для мешочка на правом бедре — можно выхватывать оттуда снаряды, не глядя. Нож засунул за голенище рукоятью наружу, лезвием к ноге. Шест взял в руку — понесу посохом.

Покрутился, попрыгал. Ничего не гремит, не падает, не мешает.

Повесил нунчаки на пояс. Звёздочки ссыпал в мешочек. Нож засунул за голенище.

— Ну ладно, — сказал я. — Пойдём по свету, применять то, чему меня учили — драться руками и ногами.

— Ногами? — удивился Кондрат.

— И ногами, — ответил я. — Но лучше — головой.

Он недоверчиво хмыкнул.

— Странный ты.

— Знаю, — сказал я.

Я посмотрел на грязные руки. В копоти, со свежими волдырями от искр. Живые и сильные.

— Ну всё, — сказал я. — Бывай, Кондрат. Может, свидимся ещё.

Кондрат окинул меня взглядом — от пояса с нунчаками до мешочка со звёздочками — и спросил:

— А припасы? Хлеб, соль, вода? Ты же в лес идёшь. Надолго.

— На ночь, — ответил я. — Сегодня буду ночевать на мягкой постели.

Кондрат уставился на меня как на сумасшедшего. Даже рот приоткрыл от удивления.

— Ты совсем с ума спрыгнул? Какая в лесу мягкая постель? Там мох да земля, а ночью ещё холод и сырость. Да и зверье дикое…

— Это у тебя такие постели, — перебил я. — А у меня — другие.

Он покосился с сомнением, но в спор не пустился. Только рукой махнул — делай как знаешь.

— Лучше скажи, — сказал я. — Как мне Стояна найти?

— Стояна? — Кондрат нахмурился. — Зачем он тебе?

— Нужен.

— Опасно это. Стоян — атаман лесной шайки. У него люди с ножами и топорами. Прибьют — не спросят, кто ты.

— Я сам спрашивать буду, — ответил я. — Ты дорогу говори.

Кондрат помолчал, потом вздохнул.

— Иди на старый тракт. Там — до горелого лес, и смотри расселину между холмами. По ней спустишься, увидишь дым. Там их шалаши стоят. Но если не ждут — убьют. Поколотят точно. Да и если ждут — то же.

— Спасибо, — сказал я. — Передам ему привет от тебя. Скажу, скучаешь.

— Дурак, — буркнул Кондрат. — Иди уже себе, пока я не передумал и не привязал тебя к лавке.

Я вышел за околицу, прислонился к межевому столбу. Оглянулся.

Деревня уже вовсю дымила трубами, скоро вечер. Где-то там вовсю пекут, готовят угощение на вечернее застолье. Место начала. Здесь меня выходили. Накормили, напоили. Поставили на ноги. Но если уже встал на ноги — надо идти.

Мне здесь больше не было места.

Не с обиды и не от злости — я ждал этого. Каждое утро, просыпаясь в избе Евдокии. Это не моя жизнь. Я вытащил тело из паралича, но душа всё ещё искала свой путь. Птенцу стало тесно. Изба стала клеткой. Улица — колеёй. Люди были мне чужими, и даже Евдокия — хоть и близкая, но не своя.

Когда Кузьма заговорил об изгнании, я почувствовал не страх, а облегчение. Наконец-то я могу перестать притворяться кем-то и стать тем, кем я хотел быть. Кем — я ещё не знал.

Я не принадлежал ни этому месту, ни этому времени и, когда попросили уйти, обрадовался свободе. Мне её не хватало.

Я развернулся и шагнул в лес.

В голове зрел план. Мало встретиться со Стояном. Надо уговорить его помочь разобраться с тем, кто называет себя Велесом. И дожить до срока пари с Бором.

Дел по горло.

Глава 16 - Лес

Лес встретил меня птичьим щебетом.

Я шёл по старому тракту, не торопясь, вдыхая запах прелой листвы и хвои. Сосны росли ровно, солдатами на смотре. Берёзы роняли листья в лужи, и они плыли в воде маленькими золотыми лодочками.

Птицы пели. Всё. Где-то стучал дятел, перекликались синицы, в небе кружил ястреб — спокойно, лениво, не обращая на мир внимания.

Я шёл и вспоминал. Как я очнулся в этом теле и не мог поверить в попадание в настоящий мир. Как заново научился стоять и драться. Как обдурил кикимору, а вместе с ней — лекарей и попа. Как подрался с Чугой и чуть не проткнул ножом глаз Болотнику.

Как нашел Кондрата и сделал его своим вечным должником.

Но чаще всего я думал — наконец-то один, сам по себе. В лесу.

И мог признаться — мне так гораздо лучше. Без дома, без людей, от которых зависишь, без прошлого, которое тянет за ноги.

Разноголосо пели птицы. Я шёл дальше.

Болото изменилось. Вода посветлела. Сладковато-гнилостный запах, который бил в нос при первой встрече, исчез. Кочки покрылись мхом, а не тиной. Даже комаров было меньше. Я прошел по краю, туда, где раньше была плотина. От неё теперь торчали только два полусгнивших бревна. Вода под ними была чистой — я видел дно, песок, коряги. А посреди болота, на том месте, где жила кикимора, пробивалась трава. Молодая, ярко-зеленая, совсем не похожая на болотную. Мигом всё зарастает. Не любит пустоты природа.

Лагерь Стояна я нашел к вечеру. Он расположился в расселине между холмами — десяток шалашей, костровище. Телеги повалены на бока — защита от незваных гостей.

Меня заметили, лишь только я вышел из-за деревьев. Из-за телег выскочили двое с ножами, третий натянул лук.

— Стоян! — крикнул я, не останавливаясь. — Принимай гостя!

Из большого шалаша вышел атаман. Узнал меня — усмехнулся, развёл руками.

— Знакомец. Живой! А говорили — сгинул в лесу. Чего надо? Лихо пытаешь?

— Не, — помотал я головой. — В шайку к тебе не хочу. Мне бы перекантоваться. Выдели мне шалашик, я тут сам по себе устроюсь. Вот тот маленький мне подойдёт.

— Сам по себе? — Стоян хмыкнул. — В лесу сам по себе не живут. Волки сожрут.

— Не сожрут, — ответил я. — Я с ними уже встречался.

Атаман хотел возразить, но в этот момент из-за его спины вылез Пахом. Тот самый здоровяк, у которого я разбил колени. Он глядел на меня исподлобья, но не лез — стоял, переминался с ноги на ногу.

— Чего встал? — спросил Стоян. — Иди, обнимись со старым другом.

— Не пойду, — буркнул Пахом. — Он… он меня в прошлый раз… колени до сих пор не гнутся…

— Боишься? — усмехнулся атаман.

— Не боюсь, — ответил Пахом, но всё же отступил.

— Ладно, — сказал Стоян. —Заходи, гость. Заходи, рассказывай, как кикимору одолел. А завтра — посмотрим, кто ты есть и с чем пришёл.

Из-за телег высыпали остальные — человек десять, с ножами, с дубинами, с цепами. Молодые, злые, с горящими глазами.

— Стоян, — сказал я, не оборачиваясь. — Уйми своих.

— А это они сами, я тут над нами не властен. Проверить тебя хотят, — ответил атаман. — Традиция такая, лесная.

Я вздохнул. Аккуратно развязал пояс, положил шест на землю. Рядом — мешочек с сюрикенами. Снял с пояса нунчаки — лёгкие, ясеневые, с железными шариками на концах.

— Ну, раз традиция, тогда не обижайтесь.

Первый бросился с ножом. Я ушёл в сторону, ударил нунчакой по руке — нож полетел в траву. Второй замахнулся дубиной — я нырнул, перекрутился, и шарик на конце нунчаки пришёлся тому по колену. Он рухнул с воем.

Разбойники налетали с разных сторон, я уворачивался, вертелся и лупил по низу, прямо и с разворота. Палки свистели в воздухе, с хрустом впивались в ноги. Ни одного опасного удара — только по ногам и по коленям.

Через пару минут все разбойники валялись на земле и стонали.

Стоян смотрел на меня, раскрыв рот.

— Это что сейчас было?

— Карате, — ответил я. — Вернее, нунчаку-до. Неважно. Я показал умения. Теперь давай поговорим.

— Ладно, — Стоян закусил губу. — Тот шалаш… Клыка. Он в отъезде, будет через седмицу. С ним потом сам объясняйся.

Я огляделся. Маленький шалаш у края, приглянувшийся мне сначала, был из жердей, накрытых тряпьём и такой тесный — не развернуться.

— Не, — я поджал губы. — Этот мне уже не подходит. Взял бы, если бы сразу дали. А раз сначала испытание устроили — выбираю я.

Я ткнул пальцем в большой шалаш в центре — сшитый из добрых шкур, с очагом внутри, с входом, завешанным войлоком.

— Этот. Твой.

Стоян смерил меня взглядом. Я ждал. Атаман открыл рот, закрыл. Повернулся к своим — те молчали. Пахом вообще спрятался за телегу.

— Забирай, — сказал Стоян и отошёл в сторону.

Разбойники зашумели, но никто не вступился. Я заглянул внутрь шалаша. Там пахло потом, но мне было наплевать. В углу лежал тулуп, на очаге висел котёл с остатками похлёбки.

— Отлично, — сказал я. — Завтра поговорим. А сегодня — спать.

Я повесил нунчаки на колышек у входа, шест прислонил к жерди, мешочек со звёздочками положил под голову. Лёг на тулуп, закрыл глаза.

Снаружи Стоян негромко приказал своим отойти. Ему ответили — недовольно, но тихо. Потом разбрелись.

Вдали заунывно ухал филин. И впервые за долгое время я был именно, где должен был быть. Я лежал на отвоёванном тулупе, смотрел в просвет между шкурами на звездное небо, и гадал — кто же будет следующим?

К тому типу в капище впрямую не подобраться. Но если к нему приведёт Болотник — может и получиться. Ведь Болотнику плевать на людей — он хочет выслужиться перед тем, кто выше Бора. А Бор вряд ли этим будет доволен.

Бор. У нас пари на шесть седмиц. Если я не выживу — он заберет мою душу. Но я её не отдам. Никому. Ни лешему, ни самому черту.

А ещё, уже засыпая, я думал о самом себе. Кто же я теперь? Ведь я не Прет и не Ником. Я — никто из них, и все они вместе. Боец, которого собрали из цифр. Душа, которую кинули в чужое тело. Человек, который встал, победив паралич. Убийца кикиморы и угроза разбойникам.

И теперь, среди этих людей — Стояна, Пахома, и прочих — молодых, злых, с ножами и дубинами мне придется жить. А они не примут чужака просто так. Будут проверять, испытывать, провоцировать. Один захочет отомстить за унижение, другой решит доказать силу, третий своё придумает. Пускай их. К такому я давно готов.

Я не пришел сюда быть одним из них. Я пришел сделать их моими. Не сразу, не за один день. Но со временем увидят, каков я — и пойдут за мной. Стоян, возможно, подходящий атаман для разбоя, но для задуманного мной нужен другой вожак.

Умеющий ударить, но умеющий и промолчать.

Им нужен я. Это больше не история о Никоме. Это история обо мне. И она только начинается.

Лес шумел. Ветер качал кроны деревьев, и мне слышался в их шелесте голос — шесть седмиц, шесть седмиц.

Конец первой книги

ЧАСТЬ II. ЛЕСНОЙ ТАТЬ. Глава 17 – Матереющий зверь

Лес поднялся во весь зелёный рост. Дубы развесили кроны, берёзы разбрасывали в лужи золотые серёжки. Широко выбросил длинные побеги гибкий орешник. Солнце рвалось сквозь листву частыми золотыми бликами на стволах. Хрустела сочная трава под ногами.

Вдалеке дробно и неторопливо стучал дятел, звонко аукались во все стороны синицы. В овраге прошуршал крупный зверь — кабан ломится на водопой, а может, и сохатый.

Лес принял меня и зажил своей жизнью.

Комары висели чёрным роем, но меня облетали стороной. Ни один не сел на шею, не запищал над ухом. Ветки, раньше норовившие хлестнуть по лицу, мягко расступались — беззвучно, как вода перед лодкой.

Здоровье тоже радовало. Никаких адреналиновых побочек вроде тяжести в руках или дрожи в коленях, ни ссадин, ни синяков. Дышу ровно, плечи не болят, пальцы сжимаются в кулак легко.

Как и не подрался вовсе. Впрочем, разве это драка — так, пара тычков.

Отобранный мешочек приятно тянул руку. Я перебросил его с ладони на ладонь — серебро согласно звякнуло. Не жалкие резаны с чешуей, полновесные монеты. Хорошая добыча.

И сам мешочек выделан на загляденье. Тонкая кожа, мягкая, как перчатка. Прошит не абы как — мелким, ровным стежком, какой не всякий мастер осилит. По краю тиснёный узор — вьющийся хмель, а на завязке блестит бронзовое колечко с вензелем. Две буквы, хитро переплетённые, сразу и не разберёшь: то ли «П», то ли «Р», то ли вместе. Я покрутил колечко на пальце, влезло на мизинец, как влитое. Перемахнул ножом ремешок, там и оставил.

Не дешёвая работа. Такой мешочек у простого мужика не завалялся бы. Видать, обронил тот плюгавенький кого-то по дороге — самому не по размаху такие вещи носить.

Надо было и рыжего тоже тряхануть — вроде и у него звякало за пазухой. Ну да ладно, ещё найдёмся. Земля хоть и большая, а все дороги в одно место сходятся.

Размышления прервал окрик:

— Эй!

Я не сбавил хода и в кустах затрещало, двое ломились на тропу — меня перехватить. Мне пришлось остановиться, иначе мы бы столкнулись лбами.

Стояновы, судя по нашивке волчьей головы. Я их пока не всех выучил. Пожилого, с сединой в бороде, вроде встречал. Второго — молодого, тощего, с наглой мордой, видел впервые.

— Красиво у тебя мешочек звенит, — не стал рассусоливать молодой, заступая дорогу.

Я подкинул мешочек ещё раз на ладони. Прислушался. Звенело и впрямь приятно.

— Откуда будешь?

— Гуляй давай, — посоветовал я.

Молодой тут же вспыхнул, схватил меня за плечо. Я аккуратно взял его свободной рукой за запястье, вывернул в нужную сторону. Несильно, но отчётливо. Пацан взвизгнул, присел на землю.

Пожилой хмыкнул.

— Дурень, я ж говорил тебе — не связывайся. Это тот, про которого я тебе рассказывал.

Я отпустил. Молодой подскочил, тряся рукой. Зыркал исподлобья, но помалкивал.

— Ужин ловим, — пояснил пожилой. — Зайца или утку хотели поймать, уже весь лес обегали. Все попрятались. Стоян с народом к Луке потащился — хочет у него запасы выкупить, но думаю, проиграется как обычно.

— А вы что ж не пошли?

Пожилой смутился.

— Да так… не сложилось у нас, — пожилой потупился.

Я молча ждал.

— На обоз наскочили. Думали, купец. А там дружина с мечами. Пока бежали — троих зарубили, половину добра побросали. Стоян злой, нас с собой не взял — сказал, не рыпайтесь.

— Я бы не побежал, — буркнул молодой.

— Ты бы и не жил, — ответил пожилой без злобы.

Я подбросил мешочек.

— Пошли к Луке. Сегодня угощаю. Глядишь, когда и вы мне пригодитесь.

Не пришлось уговаривать.

Звали их Михей и Савка. Дядя и племянник.

Михей — бывший плотник. Срубил для церкви часовню — всю в резьбе, на манер старых капищ. Приезжий поп увидел — озверел, наслал государевых, пришлось уходить. Савка из той же деревни, прибился за компанию. Балбес, но не трус. Только горяч по молодости.

— По тракту пройдём, — предложил Савка. — Может, кого увидим. С утра на тракте всегда веселье — то купцы, то гонцы.

Оказалось, что Михей отлично знает лес и его тропинки. За пару сотен шагов вывел на широкую колею. Мощёная — крупный камень вбит в землю, поверх мелкий щебень. Давно построена — камень кое-где от времени покололся в крошку.

— Едут, — Савка схватил меня за рукав и потянул в кусты.

Теперь и я услышал — скрип колёс, цокот копыт.

Пожилой скрылся. Молодой присел. Я остался стоять.

Крытая телега, две лошади. Правил молодой парень в кожаном колпаке — сидел на облучке, нахлёстывал вожжами. Охрана — трое верховых с копьями.

На богу телеги, на холщовом пологе вышит герб: две перекрещённые стрелы, над ними знак молнии.

Из-за полога выглянул парень — бледный, черноволосый. Посмотрел на меня в упор — не испугался.

Охрана смерила меня оценивающими взглядами. Я не шелохнулся.

Телега проехала. Колёса затихли вдали.

— Кто это? — спросил я.

— Боярин какой-то, — ответил Михей, вылезая из кустов. — Не наш.

— Я такой герб видел, — сказал я.

— Где?

— Не помню уже. Да и не твоё дело.

Михей опять хмыкнул, но смолк — с дальнейшими расспросами приставать не решился.

А я вспомнил, точно, у Глазастой.

Так я её называл про себя, хотя глаза у неё были вполне обычные — серые, слегка навыкате. Немного кошачьи. Смотрит вроде на тебя, а вроде и сквозь. Всех отшивала: и купцов, и лихих парней. Говорят, никто ещё её в горницу не сводил.

Она выронила платок, когда я заходил в прошлый раз. В уголке были вышиты такие же стрелы.

Тогда я не придал значения. Мало ли у кого какая вышивка. Платок выскользнул из рукава, я подхватил, подал. Она тут же запрятала.

— Спасибо, — губы еле шевельнулись.

Теперь есть повод с ней поговорить. Спросить: откуда у неё этот знак? И зачем служить у Луки, если носишь боярскую вышивку?

Дальше шли быстро. Михей задавал тропу, Савка пылил сзади. Один раз догнал, поравнялся. Немного помялся, и спросил:

— А ты правда того… это самое?

— Кого самого?

— Ну это, кикимору из болота вытащил.

— Не вытащил, — сказал я. — А убил.

Савка хмыкнул. Скосил глаза на дядю. Михей отвернулся.

— И правда сам кикиморой стал? — спросил Савка, и в голосе смешалась насмешка и любопытство. Совсем малец ещё — по сказкам скучает, а делает вид, будто байки для дураков.

Я не стал отвечать. Прибавил шагу. Савка не отставал. Топал чуть сзади, забегал, поглядывал на меня то с одной стороны, то с другой. Не верит. А поверить хочет. Малыш знает, сказка — враньё, но просит рассказать ещё. Потому что страшно. И от того сладко.

— А верно говорят, — не унимался он, — что у кикиморы глаза светятся ночью, как у волка?

— Много болтают, — буркнул я.

Савка замолчал. Но держался вровень.

«Горелый ям» держал Лука — сын бывшего тиуна, кряжистый мужик лет сорока, с вечно красным носом и весёлыми глазами. Его отец в своё время запорол до смерти чужого смерда, боярин велел его тоже выпороть, а тот не вынес позора — умер в тот же день. Луку боярин не тронул и наказал: «Будь смотром на большой дороге, и разошлись».

Выстроили ладную постройку, понаставили столов со стульями. Поначалу набегали охочие до дармовщины, но боярин выставил на подмогу пяток наёмников — вышибал с дубинами, прошедших огонь и воду, и даже одного меченосца, которым положил оклад и поселил по соседству. Теперь при входе висит копьё с красным флагом, а это значит: хозяин под защитой тех, с кем лучше не связываться. Кто посмеет залезть — будет иметь дело не только с дубинами, но и с боярином.

С тех пор Луку не грабили, зато платили все без разбора — даже государевы люди. В плату брали всё: от зерна до серебра. И от купцов, и от разбойников. Со временем так и повелось — плати чем хочешь.

Постоялый двор сейчас вырос в добротный, богатый по здешней мерке. В центре — заезжий участок: два длинных сарая для лошадей, один крытый широким скатом, другой, под навесом, открытый — для телег. Чуть вдали — дом хозяина: двухэтажный, рубленый, крыльцо на столбах да резные петухи на коньке. От него тянется понизу большая общая горница, где кормили, поили и играли в кости. Лавки для небогатых гостей. Шесть небольших горниц для тех, кто заплатит. Полы в горницах застелены овчиной, на окнах занавески — не мешки холщовые, полотно, крашеное по краю. Сундуки для добра. Масляные лампы. Не княжеские хоромы, конечно, но получше, чем у многих в хатах.

Вокруг яма выставлен высокий частокол из заостренных брёвен, от волков. Сразу за воротами — колодец с журавлём, крытым дёрном. У коновязи прочный сарай, где Лука хранил товары проезжих, беря малую долю за сохранность. Никто из гостей не жаловался — вещей никогда не пропадало. Домик наёмников был напротив — они со скуки строго следили, кто что приносит и забирает.

В дальнем углу — выгребная яма и место для мусора.

Над воротами приставка на высоком шесте — красный флаг. Виден отовсюду. И крупный козий рог, крашенный под золото, и окованный медными полосами. Знак: тут кормят — если платят.

У ворот теснились три телеги. Чужие и по виду, и по раскрасу. Видно, народу сегодня набилось слишком много — не поместились.

— Кто в гостях? — спросил Михей у сторожа.

— Купцы рязанские. С товаром. Лука их на постой пустил.

Сторож продолжал торчать в дверях, выжидательно косился. Я протянул руку, разжал кулак — пусто. Сжал, повернул, разжал снова. На ладони лежала монетка. Детский фокус. Сторож юмора не оценил, но монету ловко поймал на лету и с почётом отворил перед нами калитку.

Мы прошли заставленное телегами место, и взошли по ступеням к основному зданию.

Дубовая дверь, обитая железными полосами, скрипнула, как живая. И подалась внутрь.

Глава 18 – Горелый ям

Галдёж голосов нахлынул степным ветром.

В лицо ударило сотней ароматов, но сильнее всего — кислого пива и жареного мяса.

Помещение было шагов сорок в длину и почти столько же в ширину. Сложенные брёвна держали потолок в два человеческих роста. Лавки собрали из толстых, грубо отёсанных досок, столы темнели пятнами пролитого воска и жира.

Савка дёрнулся к стенной лавке, я удержал.

— Сегодня гуляем.

Он не понял, но последовал за мной.

Вдоль стен вытянулись длинные столы для безденежных. Первая миска каши — бесплатно. Жидкой, серой, но горячей. За добавку — уже монета. Мясо, пиво — плата отдельно, берешь сам на раздаче и сам к столу тащишь. А лучше на месте употребляй, а то на лавках сидят рядком нищие да голодные — плечом к плечу, локти сталкиваются. Тут на миг от кружки отвернёшься — потом будешь зубами щёлкать.

Мы же расселись за одним из центровых столов.

Здесь еду подавали на хлебных краюхах, а для пива выдавали красивые деревянные кружки.

Подошла высокая девица — в льняной рубахе, подпоясанной цветным поясом, с низко вырезанным воротом, за которым угадывалось белое тело. Волосы русые, распущены по плечам, глаза зелёные, с наглым прищуром.

— Мясо будете? — спросила она, глядя на меня.

— Будем, — я не глядя тряхнул мешочком.

Монеты покатились по столу.

— Богато живёшь.

— Сегодня — да.

Девица усмехнулась.

— Тогда, может, и до сладкого охоч?

— Я подумаю, — сказал я.

Девица усмехнулась, собрала монеты, и ушла, покачивая бёдрами.

Савка проводил её взглядом.

— Вот это баба…

— Завидно? — спросил Михей.

— Чего завидовать-то? Просто красивая…

Я вздохнул. Зелёный ещё. Совсем зелёный.

Я незаметно огляделся. Стояна с людьми не видно. Наверняка в игровой — там самый галдёж. Приоткрытая дверь в углу доносила крики и взрывы смеха.

Я достал мешочек, высыпал на стол несколько монет. Серебро звякнуло о дерево.

— Поиграем потом? — спросил я.

Савка оживился. Михей сокрушённо поцокал языком, но не возражал.

Кормили у Луки славно — это не отнять.

Бараний бок запекали с чесноком и травами — мясо отваливалось от кости, едва коснёшься. Кожа хрустела, жир капал на хлеб, а подливка темнела густая, как дёготь. С мясом подавали закуску: солёные огурцы, квашеная капуста с клюквой, редька с мёдом — всё, чтобы пожалеть отходить от стола.

Местное пиво я недолюбливал. Пучило с него не переставая. Зато брага у Луки была шикарная — мутная, сладкая, с хлебным духом. Голова с неё тяжелела к концу вечера, но поутру не болела. Савка потянулся к кружке, но я придержал его руку.

— Рано тебе. Мясо сначала.

Савка тут же набычился.

— Ещё и ты мне в отцы набиваться будешь? Мало мне Михея?

Я искренне удивился.

— Вот дурной. Рано, говорю, тебе ещё не принесли. Это мне.

Принесли мясо.

Савка накинулся на еду, как не жрал неделю. Возможно, так оно и было. Михей ел степенно, но быстро — привык хватать еду, пока не отняли. Я жевал не спеша, поглядывал по сторонам.

Глазастую искал — не нашёл. Раньше она всегда крутилась у стойки или у дальних столов. А сегодня как сквозь землю провалилась. Может, не вышла. Может, у Луки отпросилась.

Я поймал себя, что выглядываю её уже в третий раз. И это начинало бесить.

Савка бормотал с набитым ртом — я не услышал за шумом.

— Чего? — переспросил.

— Говорю, мясо вкусное.

— Ага.

Мясо кончилось. Пиво тоже. Савка отвалился от стола, сытый, красномордый.

— Ничего так, — сказал он.

— Ага.

Круглолицая женщина молча собрала миски, сгребла объедки. На нас взглянула мельком, без любопытства. Мы им тут все на одно лицо.

Я заметил, как напрягся Михей. Взгляд у него ушёл в сторону — туда, где дверь в игровую.

Я не оборачивался. Ждал.

Стоян подходил не спеша. За ним — двое из его ближних. Клык, здоровенный, с рожей, на которой написано «убью», и второй — сухой, с сединой в бороде, Стоянов правая рука.

Атаман прошёл через зал к нашему столу, не глядя по сторонам. Остановился.

— А это кто у нас?

Голос спокойный, даже весёлый. Но глаза — нет.

— Михей, — ответил пожилой, вставая. — И племянник.

— Я помню, кого я оставил в лагере, — сказал Стоян, не повышая тона. — Ты, кажется, должен был сидеть и не рыпаться. А ты здесь.

— Я пригласил, — сказал я. — Мои гости

Стоян перевёл взгляд на меня. Медленно. Будто только сейчас заметил. Повисла тишина. Савка застыл с открытым ртом. Михей опустил глаза в стол.

Стоян усмехнулся. Но усмешка не дошла до глаз.

— Ладно, гости так гости. Играть-то пойдёшь?

— На что?

Стоян посмотрел на меня долгим взглядом.

— На интерес.

Усы вразнобой спутались, нос покраснел — давит. Он ждал, пока я спрошу, какой интерес. Я не спрашивал.

Я полез в мешочек, выудил монету. Кинул на стол.

— Давай. Поставь там за меня пока — я скоро подойду.

Стоян посмотрел на монету. Не взял.

— Сам поставишь, — сказал он, и ноздри раздулись, как у быка перед дракой. — Я тебе не на побегушках. Это раз.

Я и не хотел его провоцировать, но словно кто-то за язык дёргал.

— И до двух досчитаешь?

Он шагнул ближе. Совсем близко.

— А ещё, — добавил он тихо, — ты у меня людей не переманивай. Михей с племянником при мне. Понял?

Я кивнул.

— Понял.

Стоян постоял ещё секунду, потом отвернулся к игровой. Клык кинул на меня недобрый взгляд. Второй — сухой, с сединой — отвернулся сразу.

Дверь за ними закрылась.

Савка сидел белый, как мел. Михей выдохнул.

— Ты зачем это сделал? — тихо спросил он.

— Пригласил поесть? — ответил я. — Не под монастырь подвести.

— А он теперь запомнит. И тебя, и нас.

Я пожал плечами.

— Пусть запоминает. У меня тоже память хорошая.

Савка открыл рот, но Михей дёрнул его за рукав. Тот замолчал.

Я поднялся. Выудил ещё несколько монет из мешочка — он заметно опустел, но ещё позванивал.

— Да не сидите вы, как на похоронах. Празднуем же. Идите вон, лучше, к Вакуле.

Михей неверяще посмотрел на меня.

— Да брось, не расплатимся же никогда.

— Я гуляю… и вы тоже погуляйте. Видно же — хочется.

По лицу Михея действительно было видно — о такой гулянке он и не мечтал.

Кормили в «Горелом яме» и впрямь на убой, но приезжали сюда чаще за развлечениями.

У Луки была самая лучшая в окрестностях баня. Не обычная мыльня, а рубленая из отборного соснового леса. Топилась она по-белому, с трубой, не коптела. Вкусно пахла смолой и выбранными ароматами. Внутри раскалялась добела каменка, сложенная из диких речных булыжников, и грела тяжкие дубовые пологи. С деревянного ковша плеснёшь на камни квасом и по всей парилке разливается хлебный дух, веником взмахнешь — можжевеловый ветер в лицо.

В глубине мыльни вырубили купель — сруб из морёного дуба, уходящий глубоко в землю. И такой там царил холод — края обмерзали изморозью, а вода густела.

Парил гостей Вакула — бывший печенег, принявший православие. Кряжистый, с бритой головой и густой рыжей бородой, с глазами цвета осенней полыни. Он служил у Луки за твёрдую плату и харчи, но вроде раньше был лучшим воином в орде, чудом уцелел после разгрома и прибился в войско к одному из рязанских бояр. Никто не знал, как Луке удалось его оттуда переманить.

Вакула ворочал тяжёлые каменья в печи голыми руками, как щепки, и парил гостей до восторженных хрипов. Выходящие из бани, клялись, что заново на свет родились.

— Давайте, — подтолкнул я их. — Повеселитесь как следует.

— А ты не с нами?

— Нет, я пока ставку сделаю. Он же сказал — сам. Негоже приказ атамана игнорировать.

Я направился к игровой. За дверью орали, смеялись, звенели монеты. Я толкнул створку — и в лицо мне дохнуло азартом.

Ну, посмотрим, кто кого.

Глава 19 – Игральные ножи

Игровая была гораздо меньше основной залы — шагов пятнадцать в длину. Находилась она под скатом крыши, низкий потолок давил на плечи, в углах коптили масляные лампады. Воздух сгустился от дыма и дешёвых благовоний, которыми Лука пытался перебить вонь пота. Лампады чадили, и жёлтый свет прыгал по лицам, выхватывая то чей-то напряжённый рот, то жирные пальцы на монетах.

Вдоль стен стояли лавки для вещей, а в центре — два низких стола, за которые набивалось по десятку человек.

На подаче здесь работали только молодухи — не жалкие забулдыги, а чистые, румяные, с весёлым нравом. И пиво на столы мечут, и позубоскалить рады. А за оговорённую плату и в горницу сводят. Были они главной приманкой яма, и даже во время суровых драк первым делом глядели, как бы их не обидеть. Кто девок обижал — тому назад ходу никогда не было. Даже Стоянов народ вёл себя смирно и натужно улыбался, когда девки над их одёжей трунили.

Девки у Луки были особыми. Не монету ценили — веселье. Им нравилось дразнить проигравших, хохотать в лицо удачливым и подливать пиво тем, кто срывал банк. Разбойников на дух не переносили. «От вас, лесные, вонь стоит», — сказала мне одна, когда я спросил, чем не угодил.

На низких столах у очага бегали игральные кости. Четверо мужиков орали, меча их о столешницу. Проигравший, здоровенный детина в расстёгнутой рубахе, срывал с шеи крест — серебряный, тяжеленный. Кинул в кучу. Кто-то засвистел.

— Всё ставишь, дурень? — лениво спросил его сосед.

— А чего жалеть? — ответил детина. — Завтра новый куплю.

Здесь просаживали недельные обозы, лисьи шубы, кольчуги с чужого плеча и годами накопленное серебро. Ставки кидали прямо на столешницу: серебро, кольца, кошели. Случалось, на кон ставили даже исподнее — когда кто-то, уже не помня себя, кричал «на всё». Бывало, проигрывалась и обратная дорога домой. В этой игре любой гость в любой миг мог остаться без штанов, и это делало её ещё веселее.

Я огляделся.

Стоян сидел за дальним столом, окружённый своими. Кинул на меня взгляд — и отвернулся. Играл с кем-то, кто сидел напротив, спиной ко мне.

А за ближним к выходу столом сидел тот самый парень из телеги. Бледный, в дорогом, хоть и не новом кафтане. И рядом с ним — Глазастая.

Вилась вокруг него мухой над мёдом. Улыбалась, подавала пиво, наклонялась близко, а он даже глазом не вёл в ее сторону. Лицо спокойное, руки на столе, пальцы перебирают монеты.

Девка ему не нужна. Зря старается.

Меня передернула тупая и беспричинная злость. Она всем улыбается, значит, и этому может. Но именно ему улыбки бесили.

Я сел за стол напротив парня, не спросив разрешения.

Он перевёл на меня глаза. Без страха, без вызова. Спокойные, как у сытого кота.

— Играешь? — спросил я.

— Иногда, — ответил он.

Глазастая вся напряглась, застыла с очередной кружкой в руке. Она смотрела на меня, потом на него. Губы сжала в нитку.

— Давай. Одну партию.

Я высыпал на стол горсть монет. Серебро звякнуло, покатилось. Пара монет упала на пол — я не нагнулся. Глазастая подобрала, бросила на стол. Пальцы у неё дрожали.

Парень усмехнулся. Кивнул.

— Давай.

Стоян за дальним столом увидел нас и усмехнулся. Что-то со смехом сказал своим, те радостно загыкали. Я на него не обращал внимания. Смотрел на парня. И на Глазастую — не отходила, стояла вплотную, и лицо её посерело.

Мы играли молча. Кости бросал толстый мужик в засаленном фартуке — Лукин человек. Он считал ставки и делил доли, забирая свою. Парень выигрывал раз за разом. Не жульничал — ему и впрямь везло. Или я перестал верить в удачу. Каждый раз он не спешил забирать выигрыш. Пусть монеты полежат, а я вижу — они уже не мои.

— Жульё, — сказал я тихо.

Парень шевельнул бровью.

— Что?

— Я говорю, жульё ты. Везёт тебе не по-честному.

Он не вспыхнул. Только усмехнулся.

— Докажи.

— Докажу. На ножах.

У Луки для гостей были свои забавы.

В дальнем углу игровой, за ширмой, по утрам запускали петухов. Ставки на них делались крупные, проигрывались не реже, чем в кости.

А для тех, кому было мало птичьей крови, Лука держал мишень. Круглая доска, подвешенная к стене. В неё метали ножи. Простая забава, но Лука сделал из неё целое представление: ставки, очередь, победитель получал кувшин браги.

В эту игру я играл часто. И кидал лучше всех. Проверял не раз.

— Идём побалуемся, — сказал я, вставая.

Парень не двинулся.

— Зачем?

— Там без везенья, побеждает, кто лучше.

Он посмотрел на меня с сомнением. Потом кивнул.

— Идём.

Мы стояли у черты. Лука ворчал, потирая руки. Ладони у Луки всегда были влажные, жирные то ли от пива, то ли от возни с ветчиной.

— На какой кон играем?

— На интерес, — ответил я.

Парень метнул первым. Нож вонзился с глухим стуком, рукоять заходила ходуном. Он даже не посмотрел. Знал, куда попал. Нож вошёл в самую середину.

Я метнул следом. Рядышком, но чуть левее.

Парень усмехнулся. Метнул второй — снова в центр.

Я попал близко. Но не в центр. Мой нож вошёл чуть глубже — парень метнул раньше, я вложил больше силы. Но это не считалось.

Он выиграл вчистую.

— Мне везёт, — сказал он, пожимая плечами.

— Везёт, — согласился я. — А в драке везёт тому, кто сильнее.

Он повернулся ко мне.

— Ты чего добиваешься?

— Хочу подраться. Ты — я. Один на один. Без правил.

Все вокруг разом замолкли. Было слышно, как кто-то поперхнулся пивом. Глазастая двинулась было вперёд, но Михей перехватил её за локоть.

— Не лезь, — сказал он тихо.

Лука кашлянул.

— Драки у меня запрещены. Вы же знаете.

— Тогда разреши, — сказал я. — Как бой. По правилам.

Лука посмотрел на меня, потом на парня.

— Какой приз?

Я повернулся к Глазастой.

— Победитель ведёт её в горницу.

Она вспыхнула.

— Это ещё кто решил?

— Ты, — сказал я. — Ты решишь.

Она сжала губы, посмотрела на парня. Тот молчал, скрестив руки на груди.

— Ладно, — сказала она тихо. — Пусть так. Но я сама скажу, кто победил.

Лука вздохнул.

— Драться по правилам. До первой крови. Оружие не применять. Если кто падает — бой останавливается. Поняли?

— Понял, — сказал я.

Парень кивнул.

Мы вышли на свободное место. Пол блестел от пролитого пива и жира. Я пошевелил пальцами ног — нога скользнула. Неприятно, надо быть осторожнее с прыжками. Толпа расступилась, образовав круг.

Глазастая стояла у стены, бледная, с горящими глазами.

Савка смотрел на меня с испугом.

— Не бойся, — сказал я ему. — Я не проиграю.

Парень снял кафтан, закатал рукава. Крепкие, длинные руки. Полоски шрамов на предплечьях, один тянется чуть не до самого плеча. Бывший дружинник? Или бродяга, получивший от них подарочка? Драться явно умеет, по стойке сразу видно — боец опытный, на ногах стоит цепко, уверенно.

Я встряхнул кистями.

Лука поднял руку. Держал паузу. Я видел Глазастую у края круга, бледную, сжавшую кулаки. Савка опять открыл рот. Михей смотрел в пол.

— Начинайте.

Рука упала. Я рванулся в бой.

Глава 20 — Дорогу победителю

Парень встретил насторожённо, но уверенно. Руки держит у лица, ноги полусогнуты, готов скользнуть в любую сторону. Молодец, толк знает.

Я ударил в первый раз, для начала — слегка, не в полную силу. Проверка. Он блокировал. Быстро. Хорошо.

— Неплохо, — сказал я.

Он не отреагировал. Рванул вперёд, серия коротких в грудь, в челюсть. Я ушёл, пропустил все удары мимо корпуса, поймал его руку, крутанул. Он вывернулся. Ловкий.

Я усмехнулся.

Теперь моя очередь.

Прыжок вверх, ногой с разворота. Он уйти не успел — пятка замерла в волосах. Я убрал силу в последний момент, щёлкнул по уху — не ударил. Он всё равно рухнул на спину, заморгал.

Толпа потрясённо охнула.

— Вставай, — сказал я.

Он тут же вскочил. Лицо побелело, но глаза не испугались. Бросился снова — я подхватил его за пояс, перебросил через бедро. Он врезался в пол лбом, захрипел.

Перевалился на бок, потряс головой.

Я уважительно покивал. Вот кремень. После такого мало бы кто поднялся.

— Сдавайся, — сказал я.

— Нет, — выдохнул он.

Я замахнулся — ребром ладони в висок. Сейчас полетит в отключку.

— Стоп! — Глазастая выскочила в круг, закрывая его собой. — Я сказала — хватит!

Застыл. Кулак в воздухе.

Она подошла ко мне. Взяла моё лицо в ладони. Глаза — блестящие, расширенные. Я ждал. Думал — поцелует. Или скажет про приз победителю.

Она размахнулась и влепила мне пощёчину. От души вложилась — аж в ушах зазвенело.

Толпа ахнула, потом загоготала. Кто-то засвистел.

Глазастая взяла парня за руку, помогла встать и повела к выходу. Он обернулся на меня. Глаза его смеялись, но не зло.

Я стоял, ничего не понимая.

Савка закрыл рот. Михей крякнул с искренним сожалением. Кто-то хлопнул меня по плечу, я отмахнулся.

Сел за стол. Кинул монету.

— Пива. Кружку.

Лука принёс сам и наклонился ко мне, понизив голос:

— Зря ты парня того задирал. Она на него с первого взгляда запала. Как приехал — так и вцепилась, глаз не отводила. Я такого за ней не помню. А ты — ну, сильный, конечно. Но сильных она не любит. Или боится. Не разберу.

Он выпрямился и усмехнулся в усы.

Я запрокинул кружку. Толпа зрителей рассыпалась. Драка уже закончилась, интерес к победителю утратился. У стола началась новая игра.

Лука продолжал наблюдать за мной, посмеиваясь.

— Не расстраивайся, — сказал он. — Так часто бывает.

— Как?

— Ты сильнее. Он — слабее. Она потому его и выбрала. Такая уж женская доля — жалеть обиженных. Думают — пусть сильные сами за себя стоят.

Я посмотрел на него.

— Это ты сейчас серьёзно?

— А ты думал, она тебя полюбит за начищенную морду?

В углу расселись пятеро, с кожей, обветренной до синевы, с ножами на поясах. Нашивки — чёрные волки на сером сукне. Стояновы бойцы.

Все пятеро уставились на меня, и заржали.

Я не отводил от них взгляда, пока смех не стих.

Лука поставил передо мной очередную кружку. Пиво — тёмное, с густой шапкой пены.

— За драку — в следующий раз вылетишь. И ещё — такие вещи не таскай напоказ лучше.

Лука кивнул на мешочек на столе.

— Вензель узнаю. У Чурсина такие шьют при дворе. У кого взял?

Я пропустил вопрос мимо ушей.

— Дело твоё, — Лука пожал плечами. — Но если владелец объявится — не удивляйся. Такие вещи не теряют.

Я кивнул. Он отошёл.

Я осушил брагу в пару глотков, и ощутил на затылке взгляды.

Повернулся. За дальним столом расселась кучка побогаче. Кольчуги дорогие, морды наглые, наетые. Особенно у одного — самого толстого. Нижняя губа брезгливо оттопырена, щеки висят, как у хомяка полевого. Раньше я таких тут не замечал. Они открыто на меня пялились.

Я отвернулся.

Попробовал расслабиться. Не вышло.

Нога дёрнулась. Сначала чуть-чуть — носком сапога в пол. Потом сильнее. Вверх-вниз, вверх-вниз.

Я посмотрел на своё колено. Не слушалось.

Сжал рукой. Успокоил.

Отпустил — дёрнулось снова.

Явились Савва с Михеем — распаренные, расслабленные, еле на ногах стоят. У Михея в руке круглый жетон — нанял комнату, ещё и отоспаться планируют.

— Ты чего скачешь? — спросил Савка.

— Ничего, — ответил я, не глядя на них.

Подпрыгнуло плечо. Я дёрнулся всем корпусом. Савка отшатнулся. Михей нахмурился.

— Илья?

— Нормально всё, — сказал я. — Жарко просто.

Спрыгнул со стула. Ноги сами понесли к выходу. Не шёл — перелетал. Короткими, пружинистыми толчками.

— Я скоро. Посидите здесь.

Не оборачиваясь, толкнул дверь и вышел. В лицо ударила ночная прохлада. Я прислонился к стене, прижался лбом к холодному бревну.

— Что со мной? — спросил я шепотом.

Бревно не ответило.

— Эй, — та компания вышла за мной следом. — Ты, чучело. Ты где так бакланить научился?

Молчу.

— Я с тобой говорю, — он встаёт вплотную. Двое его людей тоже поднимаются. — По роже вижу, тать. Может, поговорим?

— Не о чем, — отвечаю я, не глядя.

— А мне есть о чём.

Он достаёт нож. Короткий, широкий — для резки мяса.

Я вздыхаю.

Первым я бью не его, а его соседа. Ребром ладони в челюсть — тот отлетает в стенку. Второму достаётся коленом в пах. Затем хватаю толстого за руку с ножом, выворачиваю. Локтем в переносицу. Хруст. Кровь.

Трое на полу.

Я навис над толстым. Он хрипит, хнычет, прячет лицо за ладонями. А меня одолевает голод — нечеловеческий. Зубы выезжают из десен, удлиняются. Я наклоняюсь к толстой шее, дышу запахом крови — она так близко. «Кусай. Пей. Он твой» — верещат вразнобой голоса в моей голове.

— Да кто ж ты есть… — шепчет он, глядя в мои жёлтые глаза.

Я слышу, как бьётся жизнь в его сонной артерии. Глаза сами закрываются. Все краски мира стекаются в пульсирующую точку на шее.

Чья-то сильная рука цепляет меня за плечо и оттягивает назад, едва не швыряя на пол.

— Отойди! — голос Луки. Не громкий, но режущий, как нож.

Я открыл глаза. Лука стоял надо мной, бледный, с трясущимися губами. В руке — тяжёлая скалка.

— Отойди, — повторил он. — Хватит.

Я встряхнулся, отгоняя наваждение. Голос внутри стих. Животное убралось обратно, в ту щель, откуда выползло.

Толстый лежал не дыша, но живой — грудная клетка ходила ходуном. Я с трудом оторвал взгляд от его шеи.

Выпрямился. Тоже с трудом. Потёр ладонью лицо, стирая наваждение.

— За ужин, — кинул я Луке мешочек с остатками монет, — и за остальное.

Вышел на улицу под ночные звёзды.

— Может, комнату хочешь? — крикнул Лука вслед. — Постель чистая, тёплая!

Я промолчал — боялся сорваться на звериное рычание. Очень остро чуял — мне надо скорее в лес, к корням и стволам, под их защиту.

Почти бегом добежал до ближайшего дуба. Земля пахла ночной сыростью.

Нога дёрнулась. Я замер. Всё тело натянулось, как тетива. Потом отпустило.

Подумал о Глазастой. О том, как она смотрела на того парня. Как вилась вокруг. И как ударила меня. Не больно — обидно. Не за себя — за него.

Я не понял тогда. И сейчас не понимал.

Но было в её поступке такое, чего я раньше не знал, и это вызывало восхищение. Может, Лука прав и бабы так устроены — жалеть слабых, и не бояться сильных. Но её полыхающие гневом глаза так и стояли передо мной.

Я усмехнулся в ночь. Лес молчал.

— Дура, — сказал я.

Подумал, и поправился.

— Дурак.

И заснул. А перед тем, как провалиться в сон, понял: именно он сегодня мне всё объяснит.

Глава 21 — Ночная гонка

Проспал я недолго. Проснулся рывком — и сразу ощутил необычную свежесть.

Я не отдохнул — воспрял, как проспал неделю. Тело не гудело, не ныло, не требовало ещё минуту полежать. Глаза открылись сами. Лёгкие втянули воздух полной грудью.

И тут же меня затрясло.

Мелкая, противная дрожь побежала по пальцам, по рукам, по позвоночнику. Я хотел вскочить — и вскочил, даже не поняв, как это сделал. Колени подпрыгивали, как у кузнечика. Пальцы царапали кору дуба, у которого я лежал. Челюсть свело.

Я хотел чего-то, очень сильно, прямо разрывало изнутри.

Я огляделся.

Стояла глухая ночь.

Тусклые звёзды еле светили на высоком небе, но я прекрасно видел каждую ветку и травинку. Лучше, чем днём.

Я сорвался с места. Рванул освобождённым зверем из западни.

Ветер засвистел в ушах. Деревья замелькали размытыми пятнами. Я бежал, вслепую перепрыгивая пни и огибал стволы, не глядя. Ноги неслись быстрее мысли. Дыхалка не сбивалась. Сердце колотилось спокойно, будто я стоял на месте.

«Горелый ям» вырос передо мной почти сразу. Я даже не заметил, как добежал до него. В один прыжок перемахнул через частокол, не зацепив сапогами. Необходимости не было — сторож спал у приоткрытых ворот, уронив голову на грудь, но меня разрывала энергия, которую было некуда девать. Мимо сторожа я прошёл на расстоянии вытянутой руки, а он даже не шелохнулся. И собаки меня не почуяли.

Заглянул в окно общей горницы. Усталый Лука задремал за стойкой на сложенных руках. Его люди спали на лавках, привалившись к стенам.

Я смотрел на них и чувствовал их сны.

Луке снилось — тонет в бочке с пивом. Одному из наёмников мерещилась старая драка, в которой он проиграл. Ближнему к стене виделась женщина — то ли жена, то ли невеста.

Очень странное чувство — знать чужие сны, но ещё удивительнее было знание –их изменить. Могу наслать в их видения кошмары. Мне достаточно этого захотеть.

Я захотел. Уже представил, как часовой бьётся в судорогах, как мечется в кошмаре, не в силах проснуться.

Но в этот момент до меня донеслось лошадиное ржание. Не одна лошадь — несколько. Громко и тревожно. И я забыл про сны, дёрнулся, как от удара. Ржание пропало, да поздно — я знал, где конюшня. Запах конского пота и свежего сена манили меня, как огонь — бабочку. Мне уже не хотелось мучить — хотелось бежать. Лететь. Гнать до смерти, до хрипа.

Я вошёл внутрь. Лошади забились в стойлах, вращали белками и храпели. Старались вжаться от меня в стены. Я подошёл к ближайшей — она забилась, заскребла копытами. Я отвязал её, вывел во двор, легко вскочил на спину — без седла, без узды. Лошадь крутанулась, попыталась сбросить — я прижался к ней бёдрами, сжал коленями, и она всхлипнула, поняв — не вырвется.

Мы помчали в чистое поле.

Ветер резал лицо. Копыта били по земле. Лошадь неслась, как бешеная, и я не сдерживал её. Вперёд, быстрее, быстрее! По полям, по оврагам, через ручьи — мы летели, не разбирая дороги.

Лошадь начала задыхаться, запнулась. Я спрыгнул на ходу. Она рухнула — споткнулась, лишившись последних сил. Лежала, хрипела, испуганно кося на меня белками глаз.

А я только разогрелся.

И понял, зачем мне этот бег. Я искал Стояна. Хотел посмотреть ему в глаза. Показаться ему таким и испугать до коликов.

Лагерь. Костры и железо. Я в два прыжка выпрыгнул на поляну, подскочил к шалашу — и упёрся лбом в невидимую стену. Не смог войти. Меня отбросило от порога, как ударом в грудь.

Попробовал снова — та же сила толкнула назад. Сюда меня не пускали.

Я отошёл — Стояну сегодня повезло.

У почти погасшего костра спал часовой. Я посмотрел на него и почувствовал его сон. Ему снилось — идёт по лесу, и в руке у него копьё, а впереди — жирный олень. Я смотрел, и лес превратился в болото, руки из тины потянули его за ноги в трясину, там схватили за шею. Часовой забился, захрипел, заскрёб ногтями по земле. Я смотрел, как он корчится, и чувствовал — мне нравится. Мне нравится его страх.

Я захохотал, указывая на него пальцем. И отшатнулся, увидев свою руку. Она была полупрозрачной, сквозь пальцы просвечивали искры от очага.

— Нет, — прошептал я, и бросился бежать. Подальше, прочь. Это сон. Надо проснуться. Надо!

Я бежал, не разбирая дороги, падал, вставал, снова бежал. Лес вокруг молчал.

Ни треска, ни шороха. Ни птиц, ни зверья. Звери забились в норы. Птицы улетели прочь. Даже насекомые затихли. Ветер шуршит листвой. И моё дыхание — ровное, спокойное, будто я не бежал, а спал.

Это невозможно. После такого бега сердце должно выскакивать из груди.

— Сон, — сказал я. — Это сон. Потому и дышу ровно. Потому и бегу без устали.

Никто не ответил.

— Проснись, — сказал я себе. — Проснись, дурак.

Между деревьями мелькнула фигура. Чуга дурашливо и радостно улыбался, махал мне рукой. Я повернулся к нему — пропал.

Я побежал дальше. Из-за ствола выглянул Бор. Увидел меня, скользнул в сторону, исчез за деревом.

— Стой, — крикнул я.

Бор вынырнул из-за сосны — не вышел, а именно вынырнул, как рыба из воды. Раз — и уже за другим стволом.

Бросился к нему, но за деревьями никого не было. Треснула вдалеке ветка, мелькнули рога.

— Ты не догонишь, — донёсся глухой голос. — Но можешь попробовать.

Я бросился за ним. Он не бежал — перетекал между деревьями, исчезал, появлялся. Я хватался за стволы, за ветки, но он всегда оставался недосягаем.

— Не останавливайся, — донеслось из ниоткуда. — Твой страх сзади.

Я нёсся за ним, не отставая, но и не настигая. Он вёл меня. Я понял это, когда под ногами захлюпало.

Болото.

Тихая гладь. И Болотник посередине. Он стоял по пояс в воде, раскинув руки. Улыбался беззубым ртом. Медленно и плавно поманил меня обеими руками. Ладони открыты, пальцы шевелятся.

— Иди, — прошелестело в мыслях. — Иди к хозяину.

Я выхватил меч. Замахнулся.

И проснулся.

Наступило утро.

Я лежал у дуба. Голова на корнях.

Перекликались в ветвях птицы, где-то стучал дятел.

— Сон, — сказал я вслух. — Это был сон.

Поглядел на руку. Рука снова была обычной. Плотной, с глубоко прорезанными линиями ладони. Совсем не прозрачной.

Я с облегчением сжал пальцы в кулак — и похолодел.

Ногти были чёрными от въевшейся грязи. А от ногтя большого пальца, зацепившись за заусеницу, свисал длинный и плотный тёмный волос.

Глава 22 - Последний завтрак

Солнце только встало, а уже начало припекать.

Есть хотелось зверски. Но идти к разбойникам не хотелось. После вчерашнего я не понимал, смотреть Стояну в глаза или бить, не здороваясь. И на голодный желудок точно лучше не драться.

Ладно, сначала завтрак. Потом разберусь.

Я вернулся в «Горелый ям», когда солнце начало печь по-настоящему.

В общей горнице было пусто. Лука возился за стойкой, протирал кружки. Увидел меня, укоризненно посмотрел.

— Живой?

— А ты сомневался?

- Немного.

Я удивлённо покосился на него. Лука неохотно поделился:

- Эти, Стояновы, я разговор слышал. Засаду тебе в лагере приготовили. Говорили – порешат. Как ты выкрутился?

Я оценил – в «Яму» не принято было совать нос в чужие дела, а уж тем более – сдавать подслушанные планы. Откровенность Луки обязывала, и я признался.

- Не дошёл вчера до лагеря. Прямо в лесу и отрубился. Видать, крепко ты на этот раз бражку заварил.

Лука искренне обрадовался – его всегда очень радовала, когда хвалили его угощения.

- Ещё плеснуть?

- Ну уж, спасибо, - решительно отказался я. – А вот если кашей угостишь – не откажусь.

- Кашей?

- Ну да, я у тебя вчера всё просадил.

- Ах, да… - Лука порылся под стойкой и вытащил мой мешочек. — На, забери. Таких вещей мне тут не надо. Садись уж, угощу, чем богат.

Он ушёл на кухню и вернулся с подносом. На столе выросла целая гора: миска каши с маслом, ломоть ржаного хлеба, солёные огурцы, варёное яйцо, кусок холодной говядины и даже мисочка с мёдом.

— Это всё мне? — спросил я.

— Жуй давай, — буркнул Лука. — Разбойник.

Угощение стоило оплаты. Да и информацию обычно сдают не бесплатно. Я без особой надежды раскрыл мешочек — серебра там уже не было.

— А про вензель ты что говорил?

Лука оживился.

— А это, брат, руна мастера. Имя и фамилия. У боярина Чурсина своя фабрика. Там такие вещи на заказ делают. Именные.

Он почесал затылок.

— Сам кошель на пару монет потянет. А с вензелем — на все двадцать. Не потеряешь — передай, когда найдёшь. Или не передавай, твоё дело.

Я перехватил ремешок ножом, оторвал вензель, сунул в карман. Сам кошель молча протянул Луке.

— За угощение. И за вчерашнее.

Лука взял, не глядя. Спрятал под стойку.

— Теперь в расчёте, — сказал он. — Почти в полном.

— Почти?

— А ты драк не устраивай. Тогда и друзьями станем.

Послышался стук сапог. Я повернулся. По лестнице спускался вчерашний парень. Огляделся, увидел меня — глаз не отвёл. Сел за соседний стол, для неимущих.

Лука принёс ему кашу. Парень кивнул, пододвинул миску.

Я кивнул ему.

— Пересаживайся. У меня мяса много. Не съем один.

Парень удивился, но ко мне пересел.

— Угощайся, — сказал я, пододвигая мясо.

Он кивнул, взял кусок. Мы молча жевали. Я чувствовал — он смотрит. Не нагло, с интересом. От него шла хорошая энергия – если бы не глазастая, я бы хотел иметь такого в друзьях.

— Синяк, — сказал он.

Я не понял.

— Чего?

— Синяк у тебя на скуле. Вчера не было. Я хорошо запомнил. И ты в меня не попал ни разу как следует.

— А ты в меня тем более, — ответил я.

Он усмехнулся.

— Мирослав, — представился он.

— Илья.

Он кивнул.

— Ты вчера зря на меня полез, Илья. Я тебе ничего плохого не сделал.

— Знаю, — ответил я. – Извини, вспылил.

— Но дерешься ты здорово. Я таких приёмов никогда не видел.

Я не нашёлся с ответом.

Мы доели кашу. Лука забрал миски. Я покосился на стойку — Глазастая стояла там, перебирала кружки. Смотрела на нас. Молчала.

— А ты из каких будешь? — спросил Мирослав.

— Из лесных, — ответил я.

— Это-то я ещё на дороге понял. Я про другое — что ты за человек?

Я оставил вопрос без ответа. Спросил сам:

— У тебя за герб на телеге — чей? Две стрелы с молнией.

Мирослав нахмурился, но ответил:

— Боярина Ратибора. Я при его дворе… числюсь.

- Охраной?

- Вроде того.

— А здесь по делам?

— По делам.

Не хотел рассказывать, я не настаивал.

Входная дверь распахнулась. Вбежал конюх, бледный, вспотевший.

— Нашли! — закричал он. — Нашли Звездочку!

Лука выскочил из-за стойки. Мы с Мирославом переглянулись и пошли следом.

Во дворе стояла лошадь из моего сна. До сих пор вся в мыле, ноги подкашиваются, глаза бешеные. Её держали под уздцы двое. Увидела меня – шарахнулась в сторону.

— На поле нашли, — объяснял конюх. — В крови вся, из сил выбилась. Кто-то гнал её всю ночь.

— Кто? — спросил Лука.

— Кто ж его знает? — конюх перекрестился. — Так загнать если только нечисть какая может. Да ещё и ночью. Кикимора разве.

— Попа надо звать, — сказал один из работников. — Фрол из Отшибинки пусть обряд проведёт.

— Лады, езжай за ним, — кивнул Лука.

Конюх кивнул и убежал.

Мы с Мирославом вернулись в горницу.

Лука всё-таки поставил перед нами по кружке браги.

— Развлекитесь уж, — сказал он. — День впереди длинный.

Я доедал мясо, когда на лестнице показались Михей и Савка. Оба сонные, с красными глазами. Увидели меня — оба разом оживились. Савка вытаращился на Мирослава.

— Стояновы вчера после тебя собрались, — тихо сказал Михей. — Пятерых послали. Сказали: если в лагерь явишься — резать. Мы хотели предупредить, да тебя уж и след простыл.

— Знаю, — ответил я. — Лука рассказал.

Михей выдохнул, сел за стол.

— Есть хочешь? — спросил Лука.

— Не откажусь.

Лука принёс кашу. Михей ел не спеша, поглядывал на меня.

— Я пару монет сохранил, — сказал он. — Вчера ты гулял, мы с Савкой... в общем, вернуть можем.

— Оставь себе, — ответил я. — Пригодятся.

Михей не спорил, монеты спрятал.

— Ты к Стояну сейчас?

— Да.

Михей помолчал. Потом прибавил, еле слышно:

— Мы ведь с Савкой к Стояну не за хорошей жизнью прибились. Нам идти было некуда. И ещё… тот обоз, — он запнулся. — Не было, в общем, там никакой дружины с мечами. В обозе девка была, молодая. Я побоялся… Стоян бы её обидел. Вот и...

Он замолчал. Савка смотрел в стол.

— Если Стояна арестуют — не заплачу, — добавил Михей. — А к тебе под начало пошёл бы хоть завтра.

Я кивнул ему, махнул Луке и полез из-за стола.

Мы вышли во двор. Мирослав протянул руку.

— Ты, Илья, не держи зла. Если к тебе свои так относятся, ты – стоящий парень. Я не в обиде.

Я пожал его руку.

— Тебе и не с чего обижаться. Есть кому утешить.

Я кивнул в сторону окна, где мелькнула тень Глазастой.

Мирослав усмехнулся.

— Не так ты всё понимаешь.

В этот момент дверь распахнулась. Глазастая вышла на крыльцо, взяла Мирослава за руку.

— Хватит, — сказала она резко. — Нечего тебе с этим разбойным племенем знаться. Пойдём.

Она окинула меня взглядом с головы до ног, и утащила Мирослава в дом. Он обернулся, пожал плечами, извинился взглядом, чуть разведя руками.

Дверь закрылась. Ветер холодил спину.

Надо идти.

Я понимал – меня ждёт засада.

Но всё равно шёл. Мне надоело бегать. Если я сейчас сверну — никогда не перестану сворачивать. И ещё где-то глубоко, в том месте, которое раньше было страхом, теперь жило любопытство. Давно хотелось посмотреть – кто кого. Ещё с той встречи у Кондрата.

Они выскочили из-за сосен, когда я проходил мимо старого бурелома. Двое. Один с ножом, второй с дубиной. Устали небось, всю ночь меня караулили.

- Стой, - сказал разбойник с ножом. Голос сиплый, наглый. - Знаешь, зачем мы здесь?

- Догадываюсь.

- Стоян велел проучить, - он сплюнул на землю. - За мутёж среди своих. Ты не дёргайся, сильно не покалечим.

Дубинщик выступил вперёд, поигрался оружием, прокрутил пару раз - держал умело. Замахнулся — я ушёл в сторону, дубина просвистела мимо уха. Короткий шаг, разворот корпуса, полуприсед - и локоть ушёл глубоко в солнечное сплетение. Мужик охнул. Согнулся, ныряя лицом на подставленное колено. Рухнул навзничь, даже не пикнув.

Второй метнулся с ножом, но поздно. Я перехватил запястье, рванул на себя, сильно ударил ребром ладони над сгибом вытянутого локтя. Хрустнула кость, нож упал в траву, мужик взвыл. Я прижал его спиной к сосне, перехватил за горло.

- Думать надо, на кого лезть, - прошипел я в расширенные от страха и боли зрачки. Даже если атаман приказывает.

Он закивал, похрипывая.

Я отпустил. Он сполз по стволу, заныл, зажимая руку. Первый лежал, не шевелясь.

Я подобрал нож и дубину, закинул в кусты.

Вытер руки о траву.

- Стоян, твоя очередь.

Глава 23 - Жаркий полдень

К лагерю я добирался, не торопясь. Солнце стояло в зените.

Жара навалилась мокрой овчиной. Воздух дрожал перед глазами, истекали смолой сосны, хрустела под ногами пожухлая трава. Даже птицы попрятались — только кузнечики стрекотали, словно дразнились.

Лагерь Стояна кипел обычной жизнью. У костра варили мерзкое варево, ржали над дурацкими историями.

Увидели меня — разговоры замерли.

Стоян сидел у своего шалаша, чистил нож. Услышал мои шаги, неприятно удивился.

— Опять живой.

— Сам видишь.

— А должен быть мёртвый.

— Не бывать такому.

Я надвинулся на него. При моём приближении разбойники отодвигались, некоторые тянулись к оружию.

— Стоян, — сказал я. — Ты — плохой атаман. Я забираю у тебя власть. Можешь остаться, если присягнёшь мне на верность, но лучше — уходи.

У него сползла с лица усмешка.

— Ты рехнулся, Илья.

— Может быть. Но ты не нужен своим людям. Ты их водишь на обозы, откуда они едва уносят ноги. Заставляешь платить за свои проигрыши. И хуже всего — ты их не знаешь.

Даже взбешённый, он услышал и удивился.

— Чего это я не знаю?

— Да ничего… ты гоняешь Пахома в драки, а он ведь крови боится — знаешь это? И вообще он лошадей любит и подковы им ковать. А Гришка — кашеварить. Стёпка с братом — охотники от бога, ловушки на зайца хоть из травы сделать могут. А ты об этом не знаешь и гоняешь их на налёты. Какой же ты атаман, если людей своих не ведаешь?

Стоян поднялся. Медленно. Нож в руке.

— Да ты…

— Ну да, я знаю, — перебил я. — Убью — побью. У тебя и слов-то в запасе двух десятков не наберётся.

Стоян обернулся к своим. Посмотрел на Пахома. Потом на Гришку, на Стёпку с братом. Те молчали. Отводили глаза.

— Пахом! — крикнул Стоян. — Бей его! За колени.

Пахом не двинулся.

— Ты чего?

— Он правду говорит, — буркнул Пахом. — И колено мне выбил, да. Но сам и залечил. Не буду убивать за это.

— Я тебе заплачу! — заорал Стоян.

— Не надо.

Стоян перевёл взгляд на других.

— Гришка? Стёпка?

Гришка опустил взгляд. Стёпка отвернулся.

— Вам всем деньги не нужны? — прошипел Стоян.

— Не всем, — ответил кто-то. — Нам нужны.

Они поднимались от костров, выходили вперёд. Те пятеро, из яма. Два ножа, дубина, два меча. Сзади ещё несколько, и ещё. Стоян довольно покивал, отступил на шаг.

Пахом хотел встать ко мне — я вскинул руку, остановил.

— Не надо.

Снял с пояса нунчаку. Покрутил. Цепь звякнула. Против меча — верная смерть. Если дотянется.

— Рубите его, — приказал Стоян. — Но не до смерти. Это я сам.

Я усмехнулся.

— Ну-ну.

Первый бросился с ножом.

Я ушёл в сторону — нож просвистел мимо уха. Перехватил руку, вывернул. Хрустнуло. Нож упал, я отбросил его ногой. Той же ногой подсек противника — он полетел в остальных, сбил одного с ног, те покатились по земле.

Другой уже был со спины, замахнулся дубиной. Я нырнул под удар, пропустил. Дубина со свистом пронеслась сверху. Я раскрутил нунчаку и с разворота влепил фури по колену — он рухнул, завизжал, как резаный поросёнок.

Потом пошло хуже. Третий взмахнул мечом — я едва успел подставить нунчаку. Веревка вжикнула и разлетелась. У меня в руке оказались две короткие дубинки. Меч свистнул снова — я отбил один удар, второй. Третий вскользь пришёл по плечу — брызнула кровь. Я заорал — не от боли, от злости. Ударил дубинкой в лицо — он отшатнулся, зажимая нос. Я добавил ногой в пах, другой отвесил маваши в лоб — осел с закатившимися глазами.

Очередной нож. Я вертанулся, уходя от удара, сбил плечом, добавил коленом в живот. Разбойник согнулся, выдохнул — я врезал локтем в затылок, он рухнул лицом в землю.

Второй меченосец уже замахивался — я запустил в него дубинкой. Попал в лоб. Он оторопело отшатнулся, опустил меч. Я перехватил руку, вывернул, подхватил меч в воздухе, ударил плашмя по затылку. Он рухнул, не пикнув.

А дальше кинулись толпой.

Дубины, копья, мечи — всё смешалось. Я отступал. Ещё метр. Ещё. Кромка леса была совсем близко. Я успел подумать — там будет легче. Деревья не дадут окружить, будут мешать им, не мне.

Они наседали. Я уходил от ударов, падал, перекатывался, снова вставал, и снова падал. Один заехал дубиной по спине — я упал на колено, но тут же вскочил, полоснул мечом по руке. Раздался крик — дубина выпала. Другой ткнул копьём — я отбил, схватил древко, дёрнул на себя, ткнул обратно в лицо.

Пропустил удар ножом, скользнул острием по ребру. Болезненно, но неглубоко. Ударил лбом в переносицу — хрустнуло, он засипел, захлёбываясь кровавой юшкой.

Очередной рубанул мечом по ногам. Я прыгнул, перелетел через лезвие, приземлился, потерял равновесие. Он замахнулся снова — я подставил свой меч, лезвия лязгнули, осыпав нас искрами. Я оттолкнул его руку, влепил ногой в колено.

Спиной прыгнул к лесу. Оставалось пять шагов.

Четверо с дубинами — отбивал неизвестно как. Меч выбили, я бил кулаками, ногами. Кто-то заехал по плечу, кто-то по спине. По лицу текли тёплые капли.

Двое с ножами — я ушёл от одного, перехватил руку второго, вывернул, ударил его же ножом в плечо. Он взвыл, но первый успел дотянуться в уже раненый бок — я ударил локтем в челюсть, он отлетел.

Кромка леса. Я был у деревьев. Сзади орали. Я нырнул за ствол, прижался спиной к сосне. Тяжело дышал. Кровь капала с подбородка и пальцев, бежала по боку, капала на сапоги.

Пять человек лежали на поляне. Остальные топтались, смотрели, не решались подойти. Я снова подобрал меч.

Раздался свист, плечо обожгла острая боль. Я охнул, схватился за древко стрелы.

Седобородый помощник Стояна стоял в стороне, снова натягивал лук.

— Не уйдёшь! — заорал он.

Ещё одна стрела свистнула — я едва успел пригнуться, вонзилась в ствол, слегка задев волосы.

Следующая клюнула в грудь. Я упал на колено, выдернул стрелу, заорал от боли и страха.

Седобородый выхватил из колчана ещё одну.

Следующие две стрелы я отбил мечом. Еле-еле. Отступая в лес. Он выхватывал стрелы из колчана за спиной и спускал их с тетивы с невероятной скоростью — несколько из них всё время висели в воздухе. Увёртывался от одной, налетал на другую.

Я побежал в чащу. Сучья царапали щёки, травы путались под ногами. Я бежал, не разбирая дороги. Стрелы продолжали свистеть — несколько ударили в спину, одна — в ногу.

За спиной орали, настигая, грубые голоса.

Я упал. Вскочил. Прихрамывая, потащился дальше. Опять споткнулся, и кто-то подхватил меня под мышки.

Мохнатые, сильные руки. Чуга.

— Пусти, — прохрипел я.

— Не пущу, — ответил он. — Болотных терпеть не могу. Но ты шильный, как я. Слегка подсоблю.

Он потащил меня в чащу. Голоса за спиной удалялись, терялись, затихали.

Чуга опустил меня на землю у корней старого дуба.

— Дальше сам, — сказал он и пропал.

Я попробовал вытащить стрелу из плеча. Дёрнул — боль взорвалась так, что попыло перед глазами. Попробовал шевельнуть вторую, но рука не послушалась.

Силы кончились. Кровь заливала рубаху. Лес плыл и качался, темнея перед глазами.

— Вот и всё, — подумал я. — Так бесславно. Не в драке, не в бою. От подлой стрелы, тихо дохнуть под дубом.

Не верилось. Неужели, после победы над параличом, кикиморой, после всех славных драк так глупо сгинуть от руки того, чьего я даже имени не помнил.

— Надо было спросить у Глазастой, — мелькнуло в голове. — Про платок. И почему она так смотрела.

Теперь уже не спрошу.

Деревья перед глазами качались всё сильнее.

Не ветер качал — меня качало. Земля уходила из-под ног, хотя я лежал. Сознание тонуло, выныривало, и снова погружалось — каждый раз всё глубже. Поплыли изменившиеся звуки: шелест листвы доносился как через толщу воды, собственное дыхание рвалось с хрипом и всхлипами, как у дырявой трубы. Грудная клетка поднималась и опускалась, но воздуха всё равно не хватало.

Стрелы в теле превратились в раскаленные гвозди, и ожили. С каждым ударом сердца вгрызались всё глубже, проворачивались, рвали ниточки, на которых висела жизнь. Сначала я перестал чувствовать ноги. Потом руки. Потом всё тело — лишь пульсирующую боль в груди.

И холод — он поднимался из живота, полз к горлу. Забирал тепло, унося жизнь.

— Всё, — подумал я спокойно. Удивительно спокойно. Без страха и сожаления.

Только одна мысль — короткая, как вздох:

— Не надо было.

А что именно было не надо — не успел подумать.

Деревья качнулись в последний раз.

И со всех сторон тяжело навалилась пустота.

Глава 24 - Новое начало

Я открыл глаза. Сосны развесили сверху тёмные лапы, светило чистое небо, сияло солнце. Пока ещё не жаркое — утреннее. Птицы орали, как ненормальные.

Я лежал, не верил, что жив, и боялся пошевелиться.

Потом попробовал. Рука легко поднялась, ноги согнулись. Ни хруста, ни боли, ни противного скрежета сломанных костей.

Я поднялся на ноги.

Четыре стрелы лежали рядком. Вытащенные, брошенные на мох. Кровь на них запеклась, но сами целы — не сломаны, не разрезаны. Кто выдернул их, пока я был без сознания?

Кругом переломанные ветки. Подсохшие тёмные пятна на листьях.

Я задрал рубаху. На боку — свежий шрам. Тонкий, белый. На груди — ещё один. На плече — третий. На вид – как месячной давности. И ни одной свежей раны.

Я помахал руками. Ничего не болело. Ни спина, ни нога, ни грудь. Лёгкая слабость, как после долгого сна – и всё.

— Что за чудеса? — спросил я вслух.

В ответ – тишина. Я огляделся. Места незнакомые.

- Чуга! – крикнул я. – Куда ты меня приволок?

Нет ответа.

Солнце висело над левым плечом. Чуга тащил меня в чащу. Получается, надо на север. Или нет?

Я огляделся. По земле тянулась цепочка кровавых пятен, уходила в лес. Я подобрал сломанную ветку. Зелёная, ещё сок не высох.

Я шёл часа два, прежде чем не начал различать знакомые места. И как я сумел умчать на другой конец леса в таком состоянии?

Первым меня заметил Пахом. Он сидел у костра и пытался обжарить на потухших углях здоровенную курицу. Увидел — выронил птицу в золу.

— Свят, свят... — прошептал он и шлёпнулся на зад.

Спиной сидел Гришка, обернулся.

— Нежить, — неуверенно сказал он.

— Сам ты нежить, — ответил я.

Пахом истово перекрестился.

— Многих я вчера..? — начал я.

— Троих, — отозвался Гришка. — Троих насмерть. И ещё пятерых покалечил - думаем, тоже не жильцы. А ещё шестеро ходить с трудом могут.

Меня схватили за плечо сильные руки. Не грубо. Михей.

- Ты жив? Как? Тебя же стрелами, как ежа, утыкали.

На это я не сказал ни слова. Но поинтересовался:

— Где Стоян?

Михей кивнул в сторону шалаша. У входа сидели двое с дубинами — вчера в драке их не было.

— Там. Повязали мы его, — хмуро сказал он. — Сдадим государевым людям. За награду.

— Почему? — спросил я. – Из-за тебя.

Михей сплюнул.

— И это тоже. Он вчера, когда ты в чащу ушёл, всё рвался и орал: "Добьём его, он один!" Мы говорим — хватит, и так уже трое лежат, ещё пятеро на ладан дышат. А он нож выхватил — и на нас. Ну, Пахом его и скрутил. А потом Клык говорит: "Хватит с нас такого атамана", мы и порешили – сдадим, награду поделим – и по домам.

Я кивнул.

— Идея неплохая. Но можно сделать лучше. Собери-ка всех ребят.

Охранники при моём появлении тоже шарахнулись, но не сбежали. Стоян сидел в шалаше, руки связаны за спиной, лицо в синяках. Увидел меня — усмехнулся. Криво, через разбитые губы.

— Опять живой... — прохрипел он.

— Как видишь.

— И теперь тут хозяином?

— Похоже на то.

— А я?

— Выбирай. Можешь остаться, но долго не проживёшь. Лучше не возвращайся.

Стоян покачнулся, но на ногах устоял.

— Ты меня отпускаешь?

— Я сказал — уходи.

Он посмотрел на меня. Потом вышел из шалаша и побрёл в лес. Никто не остановил, но и не отправился за ним следом.

Стоян скрылся в лесу. Я подождал, пока его тень растаяла между стволами, и повернулся к лагерю.

— Все сюда! — крикнул я.

Сходились не сразу. Переглядывались, перешёптывались, жались друг к другу, как побитые псы. Пахом поднялся от дальнего костра, застыл за спиной. Гришка встал к нему соседом. Стёпка с братом переглянулись, бросили перевязку. Тоже встали в шеренгу. Клык — всегда ходил за Стояном, - держался в стороне, сложив руки на груди. Смотрел волком, но убегать не спешил.

Остальные — кто хромал, кто держался за бок, кто просто бледный и испуганный — собирались в круг. Собрались полукругом, не зная, куда деть глаза. Пятеро лежали в шалашах — стонали, охали, не могли встать.

Лагерь затих. Даже птицы прекратили ор.

Я опустился на колоду у костра. Пахом принёс похлёбку, поставил передо мной. Я понюхал.

— Теперь ты тут главный, — сказал он.

— Знаю.

- Для начала, - я отставил котелок подальше. – Запретим тебе к готовке еды подходить. Гришка, ты у нас теперь по еде главный. Запрягай Пахома – пусть тебе дрова таскает.

Разбойники дружно грянули смехом.

Пахом согласно кивнул. Гришка усмехнулся.

— Михей, — сказал я. — Будешь моей правой рукой.

Михей не удивился. Только кивнул.

— А мы все? — спросил Пахом.

— Вы — как хотите. Можете остаться, работать, получать долю. Можете уйти. Я не держу.

— А грабить ты умеешь? — спросил кто-то из задних рядов. Голос неуверенный, но громкий.

— Умею, — ответил я. — И не без разбору. Глупо воевать с крестьянами. Вы же сами из них. А вот к боярам счёт предъявить можно. Да и попов потрясти. Что с ранеными?

— Перевязываем, — ответил Гришка. —Трое совсем тяжёлые — в себя не приходят. К вечеру понятно будет, жить им или нет.

— Лекаря надо позвать.

— Сами справимся, — буркнул Пахом. — Не впервой.

— А тот седой? — спросил я. — Тот, лучник.

Михей сплюнул.

— Сбежал. Первый. Сразу как ты в лес ушёл, он и дал дёру. Мы его искать не будем. Он мужик хитрый, опасность чует. И стреляет метко. Не хотелось бы на него в лесу нарваться.

Я кивнул – ладно, со временем разберёмся.

— А пока — приведите лагерь в порядок.

Вечером ко мне подсел один из старых разбойников. Звали его Хорь. Морщинистый, седой. Из лагеря почти никогда не выходил, боясь узнавания — лес стал ему домом. Своих не грабил, на налёты ходил редко, чаще сидел у костра, вязал сети да рассказывал байки. Его не трогали — и он не лез.

— Ты про бояр говорил. К Чурсину не подступиться – у него армия. Но вот к Ратибору можно – слышал про него? — спросил он.

— Слышал. Две стрелы с молнией.

— Я у него служил. Давно уже. Хороший был боярин. Пока не спятил.

- В смысле?

Хорь помолчал.

— У Ратибора двое детей было. Сын и дочь. Даже звали их одинаково. Близнецы. Сын — тихий, послушный. А вот дочь... огонь. С отцом спорила, из дому всё рвалась. Он её хотел замуж выдать, а она не захотела. Сбежала из дома и в реку кинулась. С тех пор Ратибор умом тронулся. Дружину распустил, в доме заперся и не выходит.

- Ну а нам-то что до боярина с его детьми?

Хорь удивился.

- Я ж говорю, он дружину распустил, сам из дома не выходит. Ты же говоришь – давай бояр грабить. Вот тебе и подходящий.

Я задумался. В принципе, идея неплохая.

Но на будущее. Пока надо с насущными проблемами разобраться.

Хорь ушёл, волоча больную ногу. Костёр догорал, угли тлели розовым, изредка вспыхивали и снова гасли. Разбойники расходились по шалашам — кто перевязывал раны, кто валился на подстилки и затихал.

Я сидел у костра, смотрел на угли, не думал ни о чём и сразу обо всём. Тело ныло от странного напряжения, не отпускавшего в последние дни. Требовало движения, драки, чего-то ещё, чего я сам не понимал.

Со стороны леса донёсся хруст ветвей. Не зверь — человек. Я не повернул головы, только рука легла на нож.

— Не бей, — донеслось слабое, с хрипотцой. — Свои...

Из кустов вывалился человек. Шёл тяжело, опираясь на сук. Рубаха драная, лицо бледное, одна рука прижата к боку, висит плетью. Я узнал его — один из тех, кто напал на меня по пути из «Горелого яма». Тот, с ножом. Я сломал ему руку и оставил в лесу.

Он почти рухнул перед костром. Здоровой рукой шарил за пазухой, вытащил окровавленный лоскут, бросил на землю. Волчья нашивка. Наш.

— Ты меня пожалел, — прохрипел он. — А они добить пришли...

— Кто?

— Стоян. Ночью. Сказал, мы теперь без атамана. Всех, кто тебя слушал - перерезать. И меня – моим же ножом...

Он закашлялся, сплюнул.

— Я не за тебя, — сказал он, глядя в землю. — Я за себя. Но теперь мне идти некуда. Скажи, ты теперь здесь главный?

Я посмотрел на него. На сломанную руку, на запёкшуюся кровь на боку, на бешеные глаза.

— Я, — ответил.

Он кивнул - этого и ждал. Потом закрыл глаза. Я тронул его за плечо — дышал. Тяжело, хрипло, но дышал.

— Гришка! — крикнул я. — Перевяжи его.

Из шалаша высунулась сонная голова.

— Кого?

— Раненого. Живого.

Гришка вылез, подхватил мужика под мышки, потащил к себе. Тот не сопротивлялся, только тихо постанывал.

Я подбросил углей в костёр.

Завтра начнётся такой грабёж, какого здешние леса ещё не видывали.

Глава 25 - Славный парень

Я сидел на ветке, болтая ногами, и ждал.

Из кармана высыпал рядом с собой горсть тыквенных семечек — сухих, твёрдых. Лузгал по одной, сплёвывал шелуху вниз. Она кружилась в воздухе, падала на землю, там её с охотой долбила клювами мелкая птаха.

Здесь шёл короткий отрезок дороги — старый путь между деревнями. Крупный обоз не проедет, а вот те, кого я жду — вполне могут выбрать этот путь. Отчитаются потом как за целый день, а сами и к Луке успеют — половину казённого дохода в кости спустят.

В этом месте дорога сужалась. Два старых дуба вставали стеной, корни вылезали из земли — телега едва протиснется. Справа и слева сплошная чаща, ни объехать, ни обойти. Место для засады лучше не придумать.

С двух сторон от дороги притаились мои ребята. Ждут сигнала. А я сижу, как сыч, над дорогой.

Семечка. Ещё одна. Шелуха летит вниз.

Телега показалась из-за поворота. Сперва я услышал её — скрип колёс, храп лошадей, глухой говор. Потом увидел. Две лошади, возница на облучке, три верховых с копьями.

На телеге поверх мешков развалился толстяк. Растянулся на спине, закинув руки. Кожух расстегнут, шапка на глаза съехала. День тёплый, солнце печёт, дорога ровная — вот и размяк. Кабы не храп лошадей, уснул бы, поди.

Я бросил недогрызенную семечку в траву.

Лошади приближались. Я уже слышал хруст сучков под копытами, поскрипывание сбруи. Считал приближающиеся шаги. Десять. Пять. Три.

Пора.

Я негромко и протяжно ухнул совой.

Из кустов слева вылетела верёвка. Перелетела через дорогу, с другой стороны её подхватили руки. Натянули — серая лента взвилась поперёк дороги на высоте лошадиной груди. Лошади шарахнулись, вздыбились. Возница кубарем скатился с облучка. Охрана зашаталась в сёдлах, теряя копья.

Отличный момент. Я закинул ноги за голову, кувыркнулся в воздухе, сделал в воздухе оборот и приземлился на корточки — мягко, бесшумно, как кошка. Выпрямился. Поправил пояс.

— Дружине привет.

Покрутил шеей, хрустнул суставами.

— Кто-то из нас таскает слишком много монет в кармане, вопрос — вы или я?

Передний охранник узнал меня — мы с ним уже встречались. Побледнел. Дёрнул поводья, развернул коня, и кубарем скатился наземь.

— Прячься! — заорал он.

Двое других спрыгнули не глядя. Один упал на четвереньки, вскочил, рванул к телеге. Второй — следом. Забились под неё, как зайцы в нору — только глаза сверкают.

— Пусти! — донеслось оттуда.

— Сам пусти! Я первый!

— Отвали!

Толстяк топтался снаружи, пытался тоже залезть под низ. Чья-то рука ухватила его за ворот и развернула. Он покатился по земле, оказался на четвереньках. Кожух в пыли, шапка съехала на глаза.

— Места тут нету! — крикнули из-под телеги. — Ты уж сам. Мы потом про твой подвиг расскажем.

— Вот же вы ироды… — прошептал сборщик, поднимаясь.

Из-под телеги донёсся звон монет — прятали поглубже. Небось сейчас глотать надумают, идиоты.

Толстяк трясся от ужаса — монеты в кошеле звенели бубенцами. Красномордый, кожухе на собольем меху.

— Ты… ты тот самый?

— А ты догадайся.

Я вынул из-за пояса кости. Потёр о ладонь.

— Сыграем. Я выигрываю — отдаёшь всё. Ты выигрываешь — ухожу.

Сборщик сглотнул. Глаза забегали.

— Да нет там ничего… пустая телега. Не собрали мы ещё. Деревня больно бедная. Сами знаете, Кузьма — он…

— Врёшь, — перебил я. — Урожай в Глухой в этот год был отличный. Рожь стояла стеной, овёс вымахал по пояс. Я сам видел. Чурсину весь оброк до зёрнышка отдали. А всё это вы теперь везете на продажу в Муром. Оставляете людям пустые закрома и голодную весну.

Сборщик побледнел ещё сильнее.

— Да мы ж не по своей воле — боярин приказал. Нам ослушаться разве можно? У нас же семьи, дети…

— А у них? — я кивнул на телегу с торчащими в разные стороны мосластыми задами. — И эти дурни даже не думают — поджечь же можно. Вместе с ними и с зерном.

— Да кто ж такое сделает? — прошептал сборщик.

— Я, — ответил я. — Если будете творить разбой на моей земле.

Я подбросил кости на ладони.

— Играешь?

Сборщик посмотрел на телегу. Из-под неё доносилось сдавленное дыхание и звон монет — охрана пересчитывала свои. Потом перевёл взгляд на меня. Кивнул.

— Идёт.

Он проиграл.

Кости легли для него неудачно с первого же раза. Сборщик вытирал пот со лба, надеясь перекинуть еще раз, но я уже убрал костяшки.

— Выгружай.

Охрана вылезла из-под телеги, молча начали выгружать мешки с зерном, короба с медом и воск в берестяных туесках. Сборщик пыхтел больше всех, сам таскал мешки, складывал в кучу на обочине.

— Передай боярину, — сказал я, когда последний мешок упал на землю. — Озимые по весне не собирают. Их сеют. А сеять нечем, если забрали всё. И пусть он сам решает: хочет кормить деревню или грабить пустые закрома.

Сборщик кивнул, не глядя. Полез в телегу, уселся на голые доски. Охрана вскочила на коней — кто куда, без копий, без порядка.

Телега тронулась. Сборщик обернулся.

— А вы кто будете? — спросил он. — Чтоб знал, кому кланяться.

— Илия, — ответил я. — Илия Муромский. Лесной тать. И земля эта — моя.

Он перекрестился. Пустая телега, дребезжа, скрылась вдали.

— Михей, — негромко позвал я.

Он тут же вырос рядом. Савка выглядывал из-за его плеча, глаза горят.

— Отнесёте рожь в Глухую. Раздайте народу, проследите, пусть каждому достанется. И по паре монет накиньте. Особенно бабке, Евдокией звать.

Михей помолчал. Переступил с ноги на ногу.

— Раздадим, Илья. Не впервой. Но… — он запнулся, — ты нас-то не забывай? Мы тоже малую толику заслужили. Вон Савка как отощал.

Я согласно кивнул. Щедро сыпанул из мешка горсть серебра, сунул в подставленную ладонь.

— Это ваше. Остальное — деревне.

Михей спрятал монеты, но не ушёл.

— Илья, — сказал он тихо. — Ты про боярина-то подумал. Чурсин — он не простой. Он при государе. Если до его ушей дойдёт про дань, которую лесные отбивают — нашлют погоню. Не пяток охранников, а сотню рыцарей с мечами и луками. От них ловкостью не отбиться.

— Знаю, — ответил я.

— И всё равно?

— И всё равно.

Михей вздохнул, подхватил мешок и потащил к дороге. Савка — за ним, с коробом мёда.

У опушки оставили две телеги — лёгкие, на одного коня. Туда и перегрузят. До Глухой часа два ходу. Успеют затемно. Вот там посмеются — то увозят, то привозят.

Лес шумел. В вышине прокричала птица.

— А рыцари пусть приходят, — хмыкнул я. — У них луки хорошие. В хозяйстве пригодятся.

Развернулся и шагнул в чащу.

Через лес шла не одна дорога. Была ещё перерезка по северу, вдоль оврага. Там должны были отъехать кожевники с товаром — ушлый народец, накануне чуть не всех у Луки обчистили на костях краплёных. И ещё на самом тракте купцы на Рязанский базар должны олово везти.

Кроме того, у меня было ещё одно личное дело.

Глава 26 - Ночное гулянье

Дорога на Рязань шла мимо леса, но было место, где старые сосны подходили к самому тракту. Солнце начало клониться к закату, и те, кто рассчитывал попасть в Муром засветло, проносились, торопя коней.

Сначала проехала группа купцов — трое на телегах, с охраной. Я не тронул. Потом — гонец на взмыленной лошади. Тоже не мой.

Я ждал конкретного.

Мы виделись с ним накануне у Луки. Точнее, я видел его, а он меня — вряд ли. Я сидел на боковой лавке, надвинув капюшон на глаза, и ждал, пока Лука принесёт мне плату за кольчуги и три добрых меча — у Стояна валялись и ржавели, а чего напрасно добру пропадать.

Рыцарь сидел за центральным столом. Мордатый, красномордый, усы колечком, в кольчуге серебряной, при мече. Рожа такая — сразу хочется кулаком разукрасить. Он хлестал брагу кружку за кружкой и хвастался:

— В псковских лесах я семерых разбойников положил! В одиночку! А князь мне за это пожаловал… — он запнулся, но тут же нашёлся: — Пожаловал меня своим вниманием! Уважаю тебя, говорит, Верига. Таких зубров победил. А ваши здешние… Разбойник Илия? Ха! Я ему рога пообломаю, если встречу.

Сидящие за его столом закивали, кто-то усмехнулся. Парочка подхалимов даже захлопали в ладоши в расчёте на дармовое угощение — и не прогадали.

А я заметил, как рука рыцаря скользнула по боку, зацепила предмет под одеждой. Этот жест я запомнил. И усатое лицо — тоже. Встретимся ещё.

Его-то я сейчас и ждал. Почему-то был уверен — не станет он дожидаться вечера, несмотря на всю похвальбу.

Так и вышло — вскоре послышался топот копыт. Один всадник. Лошадь понукает, в опор не гонит, но спешит.

Я размахнулся и бросил кошель с монетами прямо на дорогу. Он шлёпнулся с густым металлическим звоном прямо перед ним.

Всадник осадил коня. Тот самый. Красномордый, усы колечком. Только лицо теперь не наглое — удивлённое.

— Привет, Верига, — сказал я. — Ты недавно хотел мне рога обломать. Ну, ломай.

Он открыл рот. Потом закрыл. Потом сполз с седла, упал на колени, вытащил кошель, стянул с пальцев перстни.

— Забирай всё, не бей, — прошептал он.

— Мало, — покачал я головой.

Он засуетился. Стащил сапоги — один, второй — и поставил их перед собой на дорогу. Босиком, в одних портах, с красным от натуги лицом. Уши торчат, усы обвисли. Кольчуга съехала набок, меч болтается, мешая двигаться. Ни дать ни взять — ощипанный петух.

— Может, кольчугу? — спросил он, дрожащим голосом. — Меч? Серебряный, отличный клинок…

— Мне нужно это, — я ткнул пальцем в его бок, туда, куда он прижимал руку у Луки.

По лицу Вериги побежала гамма чувств. Страх, растерянность, злость, потом опять страх. Он приоткрыл рот, потом закрыл. Глаза забегали. Пальцы задрожали.

Я ждал. Надеялся, сейчас он вскочит, выхватит меч и бросится. Хоть какое-то веселье.

Но нет.

Он полез за пазуху, нащупал, вытащил. Маленький замшевый мешочек на кожаном ремешке. Развязал, вытряхнул на ладонь — и протянул мне.

Перстень. Тяжёлый, серебряный, с крупным тёмным камнем.

Я взял перстень, повертел. Верига смотрел, не дыша.

— Откуда? — спросил я.

— Боярин… боярин жаловал, — еле выговорил он. — За службу.

— Чурсин? — спросил я.

Верига кивнул, не поднимая глаз.

Перстень был знатный, но я смотрел не на него, а на мешочек, в котором он лежал. Замшевый, на кожаном ремешке. По краю — тиснёный узор, вьющийся хмель. Тот же, что и на кошеле, который Лука отказался у себя оставлять — «такие вещи не теряют, их ищут».

Я сунул перстень в карман. Мешочек — туда же.

— Живи, — сказал я.

Он вскочил, всунул ноги в сапоги, вскочил на коня и дал шпоры. Кольчуга гремела, меч бил по седлу, плащ развевался, как крыло у больной вороны.

Я смотрел ему вслед и смеялся. Потом достал мешочек, повертел, ещё раз взглянул на вензель.

— Чурсин, — сказал я. — Чует мое сердце, скоро увидимся мы с тобой.

К лагерю я возвращался уже в кромешной тьме.

Издалека услышал смех и хлопки. Топотали босые ноги. У костра плясали. Тени метались по стволам, и среди них — огромная, лохматая, с голубыми глазами.

Чуга!

Он отплясывал в кругу, топал, хлопал в ладоши, вертелся ужом. Разбойники хохотали, хлопали, подпевали. Пахом сидел на пне, хлопал себя по коленям. Савка скакал вокруг костра, как угорелый. Даже Гришка вылез из-за котла и приплясывал, помахивая поварёшками.

Я поспешил к ним. Чуга заметил меня, засиял голубыми глазами. Выкрикнул что-то задорное, но когда я шагнул к нему — резко остановился.

— Чуга, — сказал я. — Спасибо тебе за ту ночь — спас ты меня.

Он потряс волосами, отступил.

— Не подходи, — сказал он жёстко, без игривости.

— Ты чего?

— Не ш любовь с болотными играть. И не разговаривать.

Я огляделся. Разбойники плясали, но лица у них были не радостные — застывшие, как у кукол. Глаза пустые. Пахом хлопал себя по коленям и улыбался, но улыбка не доходила до глаз. Савка скакал заводной игрушкой и никак не мог остановиться.

— Чуга, — сказал я. — Отпусти их.

Чуга повернулся ко мне — медленно, нехотя. В голубых глазах ни игры, ни смеха. Я двинулся к нему.

— Погоди. Почему ты меня болотным зовёшь? Я же не такой.

— Не такой? — прорычал он. — А какой ж ты ешо ешть? Шильный, быштрый, да не едят? Вода под ногами не уходит и ветки не рашступаютша?

— Да всё так, — ответил я. — Но не знаю — почему. Потому и спрашиваю.

Он усмехнулся. Недобро, не по-своему.

— А давай пошмотрим.

И вдруг надвинулся плавно и резко — большой хищной рыбой. Я едва успел подставить блок. Его лапища ударила по моим рукам, сбила с ног. Я упал, перекатился, вскочил.

Чуга уже был рядом — не бежал, просто оказался. Ударил снова, я уклонился, попробовал нырнуть под руку — он перехватил меня за шиворот, приподнял, швырнул на землю.

Я отряхнулся. Злой. Но не раненый — он не бил всерьёз. Играл.

— Вижу, — сказал Чуга, склонив голову набок. — Ешо не нежить, да уже не жилец. Кто держит? Потешный ты, Илья. Жить будешь — узнаешь.

Он развернулся к лесу.

— Подожди! — крикнул я. — Куда ты?

Не обернулся. Только голос донёсся:

— К тем, кто меня ждёт. А ты штупай к болоту. Там твои.

Огромная тень исчезла за деревьями. Вот ветер шелохнул ветвями. Клекотнула в чаще потревоженная птица.

Я потёр ушибленное плечо. Повернулся к своим.

Наваждение с них уже спало. Разбойники заморгали, оглядывались по сторонам. Савка повалился, вытянул усталые ноги, Гришка очумело тряс головой.

— Ты чего его спугнул? — зло крикнул Пахом. — Веселье было! А теперь…

— Он вас заворожил, — сказал я.

— Ворожил не ворожил, а мне понравилось! — Савка отвернулся и плюнул. — И ты, Илья, не всегда нам указ. Сам ходишь, куда вздумается, а тут явился — и сразу нам всё веселье поломал.

Я не стал его разубеждать. Всё одно не поймёт.

«Болотных не люблю». Чуга сказал тогда. И теперь — «не ш любовь с болотными играть».

— Ладно, — сказал я. — Празднуйте. Я ненадолго.

На самом деле я долго бродил по лесу, пытаясь понять слова Чуги. «Болотных не люблю» — это про меня? Или про кого-то другого?

Кондрат мог бы объяснить. Он ведь знает лесных духов, водил же он меня к этому, как его… к Хорсу. Если кто и растолкует мне происходящее — это будет он.

В Глухую я пришёл уже за полночь.

Луна висела низко, молочная, тяжёлая. Я видел каждую травинку, каждый камешек на дороге. Лучше, чем днём.

Сна не было ни в одном глазу. Тело требовало движения, действия.

Я свернул к околице, где была овчарня. Зашёл внутрь. Ближайшая овца шарахнулась в сторону, но я положил руку ей на спину, и она покорно застыла.

Шерсть у неё была густая и серая, свалявшаяся от грязи. Пальцы нашли зацепку, рванули и клок полетел на землю.

Я ощипывал овцу аккуратно. Не спеша, не думая. Просто ощипал одну, принялся за следующую. Потом ещё одну.

Овцы молчали.

Под утро я сидел на завалинке, сжимая в кулаке клок серой шерсти. Испуганные полуголые овцы сбились в углу овчарни. Я посмотрел на свои руки — под ногтями была грязь, шерсть, и какая-то бурая засохшая корка. Кровь? Нет, смола от сосен.

От застывания на всю ночь ломило тело. Не болью — странной, тягучей слабостью.

Солнце вставало. Меня тянуло в лес рыбой на крючке.

— Надо идти, — сказал я себе.

Но сначала — зайти к Кондрату. Спросить, не слышал ли он чего о Чуге.

К избе Кондрата я добрёл, когда солнце уже во весь рост встало над лесом.

Дверь была приоткрыта.

— Кондрат! — крикнул я. — Ты дома?

Тишина.

Я толкнул дверь.

Кондрат лежал на лавке. Глаза открыты, смотрят в потолок.

В груди — нож. С рукоятью, обмотанной сыромятной кожей. Этот нож я уже видел.

Я пощупал шею. Холодная.

Сел рядом. Посмотрел на него.

Нож вынул. Вытер о его рубаху.

— Стоян, за это ты ответишь, — сказал я. — Обещаю.

Глава 27 - Загнанный зверь

Лука встретил меня у стойки. Хмурый, невесёлый.

— Живой? — спросил он.

— А ты сомневался? Скажи, - я выразительно позвенел в кармане отобранными у вчерашнего рыцаря монетами, - где мне Стояна нынче найти.

Лука мрачно покачал головой.

- Вот зачем тебе этот дурак сдался? Ты уходи лучше, раз выжил.

- В смысле?

Лука смерил меня взглядом.

— Ты в лагере-то вообще был?

Я недоумённо поднял брови.

— Часа три назад государевы люди проезжали. В полной выкладке, полчаса тут оправлялись. Облава. Твоих небось перерезали уже всех. Беги, пока ноги целы.

Я выбежал из яма и рванул к лагерю.

Лес молчал тишиной уже совершившейся беды.

Пахло дымом, но не от костров. Гарью пожарища.

Их было много — следы повсюду. Конные, пешие. Напали внезапно, без предупреждения.

Я выбежал на поляну. Шалаши сожжены, телеги опрокинуты. Повсюду сломанное оружие в кровавых потёках, обрывки одежды.

Ни одной живой души. Значит, или увели, или унесли.

— Михей! — крикнул я. — Савка!

Рывком перевернул тело у костра. Не Гришка. Чужой. В кольчуге, с нашивкой — княжеский знак. Государевы люди.

Мальца я нашёл у шалаша, с перерезанным горлом. Лук в руке, стрела не выпущена.

Я застыл над телом, до боли стиснув кулаки и до скрипа - зубы. Захрустели ветки за спиной. Я обернулся — двое. В кольчугах, с мечами. Узнали.

— Вот он! — крикнули сзади. – Держи! Живым брать!

Я рванул в чащу. За спиной затрубили рог, залаяли собаки.

Гнали умело.

Не толпой — редкой цепью, перекликались, передавали, где я. Сворачивали с пути, перехватывали. Я бежал, менял направление, но они не отставали.

Стрелы свистели со всех сторон, с чпоканьем впивались в стволы. Я не разбирал дороги, прыгал через овраги и ручьи. Кувырками перемахивал через низкие стволы и кустарники.

Первый раз настигли на спуске к ручью. Трое выскочили из-за сосен — мечи наголо. Я ушёл от первого удара, поднырнул, рубанул локтем в лицо. Второй полоснул по плечу — кровь брызнула. Я выхватил нож, саданул ему в бок, оттолкнул и рванул дальше. За спиной кричали, но не догнали.

Второй раз — на поляне. Я выбежал на открытое место, и тут же из кустов высыпали четверо с копьями. Я метнул звездочку — один упал, схватившись за глаз. Ещё две — двое покатились по траве, уклоняясь. Выбежал очередной лучник. Я швырнул последнюю звездочку - вошла в плечо, он взвыл. Звездочки кончились. Я побежал дальше.

Третий раз — в овраге. Они зашли с двух сторон. Я не заметил, как окружили. Засвистели стрелы. Почувствовал удары в спину, стрелы клевали, пробивая кожу. Одна впилась под колено. Я упал, вскочил, побежал, прихрамывая. Свист сзади — ещё одна скользнула по ребру.

Последний ждал на краю обрыва.

Сюда-то они меня и гнали.

Я выскочил из кустов и замер. Вниз, под ноги — пустота. Сосны внизу казались игрушечными. Река блестела тонкой ниткой. Высоко.

Обрыв здесь, видно, был старый — земля осыпалась, корни торчали из глины, как пальцы утопленника.

Он стоял у самого края. Невысокий, жилистый, в кольчуге, с мечом в руке. Лица я не разглядел — шлем с нащечниками скрывал всё, кроме глаз. Спокойные глаза. Усталые.

— Бежать некуда, — сказал он.

Я молчал.

— Сдавайся. Живым сдашься — может, помилуют.

Я двинулся вперёд. Он вздохнул. Двинулся навстречу.

Меч вошёл мне в живот.

Я даже не успел попробовать увернуться. Длинный, узкий клинок прошёл сквозь меня, ударил рукоятью в живот. Я охнул, схватился за лезвие, порезал пальцы — не почувствовал.

Он выдернул меч. Меня повело вперёд, я упал на колени.

— Живучий, — сказал он.

Пнул меня в грудь. Я полетел спиной в пустоту.

Ветки рвали одежду. Кувыркался, пытался зацепиться — ничего. Внизу блеснула вода. Я врезался в неё боком, захлебнулся, вынырнул. Течение потащило, ударило о камни, о коряги.

Я бился об деревья, окунался с головой, выныривал, снова бился.

Потом всё погасло.

Проснулся я от птичьего гомона. Солнце висело высоко, лучи пробивались сквозь листву. Опять ломило тело, как после длинного сна. Уже догадываясь, стянул рубаху.

Шрам на плече затянулся. Там, куда по рукоять вошёл меч – длинная багровая полоса, бледнеющая на глазах.

Я сидел на берегу, щупал затянувшиеся раны и гадал. Меч вошёл по рукоять — я видел кровь и чувствовал, как клинок царапает рёбра изнутри. Это верная смерть. А я спокойно сижу и шрамы бледнеют на глазах.

И ведь такое происходило со мной с самого начала. Я думал - сам накачался при жевании мяса и колке дров. Но тело исполняло программу, которую заложил тот самый первый дождь. Евдокия говорила - звала к Велесу, если я выживу. Видно, дозвалась.

Значит, это она. Та ночь под дождем, страх за калеку Никома – они сделали меня тем, кто я есть. Не моя железная воля бойца, а чужое старушечье упрямство и сила того, кто ей ответил.

Мне нужно услышать от неё подробности. Она может рассказать мне, как это произошло. Кроме того, мне нужно спрятаться – на меня явно объявлена серьёзная охота.

Лес расступался, под ногами хрустела листва. На дороге я заметил сломанные ветки, примятую траву, тёмные пятна на мхе.

Я шёл и ловил себя на мысли – я знаю, куда идти. Не потому что помню дорогу – я чую путь. Я принюхался. Запах тины и сгнивших корней висел в воздухе даже здесь, за версту от топей. И вспомнил: тогда, когда Чуга утащил меня в чащу, я также очнулся и тоже знал, как добраться до лагеря разбойников. Не гадал, не искал — просто знал, куда надо. А ведь до лагеря было ещё дальше, чем отсюда до деревни. Да ещё и с незнакомой стороны шёл.

Я тихо подкрался к околице, но меня никто не караулил. Ни собаки, ни солдаты. Только куры копошились в пыли да бабы таскали воду от колодца.

К дому Евдокии привалились две мешка. Те самые, с зерном, приказанные к раздаче. Михей притащил, а они так и лежат. Хорошо, дождя пока не было.

Мешки были тяжёлые, но я закинул один на плечо, второй подхватил под мышку. Донёс до крыльца, сложил у порога.

Постучал.

- Кто? – послышался знакомый голос.

- Это я, Марфа, - негромко ответил я. – Мне бы с матушкой твоей переведаться.

- Так заходи, не заперто.

Я потянулся отворить дверь и отдёрнул руку. Не прикоснулся — воздух перед дверью загустел, будто его заварили смолой. У меня возникло ощущение: если я притронусь к двери – меня затянет внутрь и уже никогда не отпустит. Такое же было в моём сне, у входа в шалаш Стояна.

— Отвори сама, — попросил я.

Дверь распахнулась, на пороге стояла Марфа. Я шарахнулся назад, прикрыл глаза рукой. На шее у неё висел амулет — камень с дыркой на кожаном шнурке. Обычный, серый, каких много. Но на меня от него пахнуло жаром и смотреть на камень было больно, как на солнце.

— Чего ты прыгаешь? — спросила Марфа.

— Что это? – по-прежнему закрываясь ладонью, просипел я, - на шее у тебя.

Она непонимающе дотронулась до камня.

— Обычная игрушка, — покрутила камень в пальцах. — Куриный бог. Я с детства его ношу.

— Где мать?

— В избе она. Заходи.

Я попробовал переступить порог — и не смог. Воздух встал непроходимой стеной. Как тогда, в моём сне. Мне стало жутко.

— Не могу, — сказал я. — Позови её.

- Уходи, Илья, - донёсся голос Евдокии. – Я уже тебе ничем не помогу. Иди к Бору – он ответы знает. Отпусти его, дочь.

Марфа пожала плечами и закрыла дверь перед моим лицом. Я ещё помедлил, глядя на тёмное дерево, на ржавую ручку. Потом развернулся. За спиной скрипнула калитка.

Никто в этой деревне мне ничем не поможет. Только тот, кто в лесу живёт, знает, что со мной.

Я долго бродил между сосен и звал Лешего.

— Бор!

Бор не откликался.

Ни ответа, ни шороха.

Я прошёл по краю опушки, где он впервые перегородил мне дорогу с посохом. Трава примята, но давно — неделю, а то и две. Следов огромных ног нигде не видно.

— Выходи!

Я обошёл поляну, где мы впервые встретились, — пусто.

Заглянул в овраг, где он появился впервые со своим посохом, — один сухой валежник хрустел под ногами. Крикнул ещё раз — эхо ударило по стволам и рассыпалось в верхушках.

Перестал стучать дятел.

Я вспомнил про капище. Может, он там? Там никого не было. Торчал идол, камни лежали вокруг - так же, как я их помнил. Я дотронулся до деревянного лица - обычная коряга. Я огляделся. Мягкий мох полянки прямо напрашивался на устройство тайника. Я быстро ковырнул землю – отлично режется. Аккуратно запрятал замотанный сверток, накрыл сверху дерном.

— Бор, — позвал я в последний раз. — Ты обещал. Пари. Мы же с ним не закончили.

Ветер зашумел в ответ ветвями.

Я присел на поваленную березу, на которой видел Хорса в последний раз. Сюда Кондрат привёл меня в первый раз от огромного дуба, где пахло сладкими ягодами. Там он шептал слова призыва в потрескавшуюся кору. И делал какие-то тайные знаки.

Я не знал ни слов, ни знаков, но примерно помнил, где это было, и пошёл наугад.

Долго петлял между стволами, пока не вышел на знакомую поляну. Дуб нашёлся на том же месте — огромный, корявый, с разлапистыми корнями, щупальцами ушедшими в землю. Но оно изменилось. Не смотрелось могучим лесным великаном. Теперь - обычное старое дерево. Замшелое, ободранное ударом давней молнии.

— Хорс, — сказал я, не зная, правильно ли делаю. — Ты здесь?

Ни звука. Я положил ладонь на шершавую кору. Постучал. Позвал ещё раз:

— Хорс.

Тень отделилась от ствола. Не вышла из него — просто стала видимой. Хорс был совсем рядом, скрестив руки на груди. Лицо — как кора, глаза — как щели в дупле.

— Чего тебе? — спросил он. Голос недовольный, желчный.

— Бор не приходит. Я звал его.

— Не придёт.

— Почему?

Хорс помолчал.

— Ты теперь не его. Не леса. Не нашего.

— В смысле?

— Иди в болото.

Я даже не успел обидеться на грубость, но Хорс поднял руку — узловатую, похожую на ветку высохшего дерева.

— Не лезь ко мне больше. Я с болотными не ведаюсь. Один раз скажу – в память о Конраде. Верил он в тебя.

Он махнул в дальнюю сторону.

— Не Бор тебе в этом лесу указ. Ты теперь под Болотником, а он под Щекатуном. Если до него доберёшься – может, и выпросишь свободу. Только ты ведь не пойдёшь.

- Почему это?

- Не захочешь из леса выйти. Куда уж тебе до Полесья добраться.

- Докуда?

Но Хорс уже шагнул назад и снова слился с корой.

Глава 28 - Хозяин лесов

Лес изменился. Раньше, куда ни ступи — звенели птицы, шуршал зверь в кустах, дятел стучал где-то в вышине. Тишина окружала меня облаком. Я слышал по сторонам разные звуки - то хрустнет веткой зверек, то птица пискнет за дальним стволом. Но стоило мне приблизиться — всё замирало. Лес задерживал дыхание, пропуская меня.

Хруст хвороста под ногами да мое дыхание - вот и все звуки.

Болото узнало меня раньше, чем я его увидел.

Тропа сама свернула вниз, под ногами захлюпало. Кочки покрылись мхом, между ними блестела непроглядная, маслянистая вода. Я ступил на первую кочку - не покачнулась. Вторая - тоже.

Я встал на сухом бугре, огляделся.

— Выходи, — сказал я. — Знаю, ты здесь.

Стоячая вода зашевелилась. Болотник вылез из тины, мокрый, скользкий. Глаза мутные, смотрят в сторону.

- Что тебе? — спросил он.

- Скажи мне путь в Полесье, - отозвался я. - Как Щекатуна найти.

Болотник застыл.

Не шелохнулся, как сковался тиной. Даже вода перестала колыхаться вокруг. Затянутые пеленой глаза впервые уставились прямо на меня - и в них заколотился жуткий страх.

- Ты… — прошелестел он, и голос его сел до свистящего шёпота. – Зачем ты это имя назвал? Кто тебе про него сказал?

Я молчал. Болотник отпрял от меня прочь всей тушей.

- Нельзя его имя вслух. Нельзя, - зачастил он, оглядываясь по сторонам. – Он – хозяин всех лесов, всё ведает. А услышит своё имя - обоим нам край. Тебе - первому. Мне – за тобой следом.

Он затрясся. Мелко, противно - ряска задрожала на его скользких плечах.

— Зачем тебе Полесье? Ты и так едва выжил. А туда сунешься - и вовсе не вернёшься. Никто не возвращается.

— Так ты знаешь дорогу?

Водоросли на его плечах перестали дрожать, он замер, прислушиваясь. Потом медленно, с явным усилием, коротко, почти незаметно кивнул.

— Знаю. Но ты же не сможешь дойти. Болото не пустит. Зачем тебе? Иди к себе – радуйся.

- Куда к себе?

Но Болотник уже начал уходить в воду - медленно, пятясь, не сводя с меня глаз.

— Подожди, — сказал я.

— Не могу ждать. Забудь про Полесье. Живи и радуйся.

Я ступил вперёд. Вода чавкнула под сапогом. Ещё шаг — по колено.

— Стой, — сказал я. — Мы не закончили.

Он не остановился. Тогда я схватил его за руку. Холодную, покрытую ряской. Болотник зашипел, задёргался, вырываясь, но я ухватил намертво. Пальцы провалились в кожу, прошли до твёрдой кости.

— Пусти! — взвизгнул он. Голос стал тоньше, противнее. — Пусти, кому говорю!

Вода вокруг забурлила. Холодная, чёрная, она плеснула мне в лицо, залила глаза. Я не отпустил. Захваченная кисть под моими пальцами продавилась сырой глиной и выскользнула. Я оказался по пояс в стоячей воде. В руке осталась тина с противным запахом. Вылез на кочку, обтер руку мхом. Тина не оттиралась.

— Трус ты, — сказал я воде. — Как все болотные.

Молчание. Вода успокоилась. Только пузыри пошли — и стихли.

- Дела… - протянул я.

Тёмная гладь замерла мутным зеркалом, в котором не видно отражения. Лишь небо - серое, низкое, и коряги на берегу.

Я ещё немного подождал, глядя в тину. В голове вертелось название Полесье. Где это? Вроде где-то на западе. А может, на севере. Лука говорил полесские купцы через Киев ехали. Значит, добраться до тех мест можно.

Точно, Лука должен знать. Все через него по тракту проезжают. Я отошел от воды. Болото гулко забурлило, бормоча проклятья мне в спину.

Мысли путались: Полесье, Щекатун, мутные глаза болотника, полные страха.

В «Горелом яму» уже зажгли огни. Сквозь окна пробивался жёлтый свет. Внутри царил обычный галдеж - взрывы смеха, выкрики игроков, споры, бряцание кружек.

Лука за стойкой тёр до блеска медный кубок - предмет своей особой гордости, полученный в уплату от проигравшегося иностранца. Увидел меня - кивнул. Не улыбнулся.

- Всё ещё на ногах, - сказал он. – Ну надо же…

- Не ждал? Я ненадолго.

Лука махнул на меня рукой с тряпкой.

- Садись уж… только лучше в тот угол, где потемнее.

Я сел за дальний стол, в сторону от игроков и пирующих. Лука принёс хлеба и похлёбки, поставил кружку с брагой. Я не притронулся.

- Лука, - спросил я негромко. – Как попасть в полесский лес?

Он оглянулся, наклонился ко мне.

- Ноги навострил? Разумно. А что ж так далеко сразу? В Рязань бы лучше подался. Или на Дон, хотя бы. Оттуда и выдачи нету.

- Нет, мне нужно в Полесье.

Лука посмотрел на меня с изрядным сомнением.

- Нехорошо придумал, - сказал он, наконец. – Места там странные и гиблые. Леса глухие, а пески зыбучие. Люди пропадают.

- Дорогу знаешь?

Лука вздохнул, потёр красный нос.

- Ну, знаю, конечно. На запад, за Оку, за Брянские леса. Там до реки Десны, по ней уже на ладьях до Полесья. Но тебя туда не повезёт никто – даже купцы редко суются. Глупость ты задумал.

Он похлопал меня по плечу и побрёл за стойку, неразборчиво ворча себе под нос.

И тогда я заметил её.

Глазастая стояла совсем близко, у двери, ведущей в горницы. Не подходила, но смотрела. Я подмигнул - не отвела глаз.

- Садись, - сказал я.

Она опустилась напротив, сложила руки на столе.

- Уходишь, - сказала она. Не спросила.

- Ухожу.

- Далеко?

- В Полесье.

Она не удивилась. Только голову наклонила, и волосы упали на лицо - мягкие, волнистые.

- Зачем?

Мне вдруг взбрело рассказать ей всю правду.

— Я очнулся калекой, — сказал я. — Не ходил, не говорил. Потом встал на ноги. Тётка меня выходила, чуть под отлучение не попала – ей поп грозил проклятием за колдовство. И прислал лекарей меня осмотреть. А тут как раз друга моего кикимора укусила – он лежал, как бревно. Ну, я и попёр на болото, разрешил себя укусить. Сам бревном лёг. Лекари решили - я не притворяюсь, старуху не отлучили.

Глазастая слушала, не перебивая. Её глаза изменились. Напряжение пропало. В них появилось что-то тёплое, губы искривились.

- А друга всё равно убили, - продолжал я. – А теперь ещё и шайку мою разогнали. Государевы всех в полон сволокли. Ну, мне вроде как и не резон оставаться. Боязно.

- Из-за кикиморы? – кусая губы, уточнила Глазастая.

- А? Нет, - махнул я рукой. – Кикимору я ещё тогда пришиб. Я и с Лешим спор заключил, а он теперь не появляется - проигрыша боится.

Глазастая опустила лицо - не разглядеть.

- А в Полесье я хочу пойти, - признался я, - Щекатуна найти и рога ему отшибить. Пусть народ не кошмарит. А то уж больно у вас нечисти много развелось.

Я замолчал. Посмотрел на неё выжидательно.

Она помолчала секунду. Потом рассмеялась.

В голос, от души, запрокинувшись. Хохотала, пока слёзы не потекли по щекам.

- Ну ты даешь, - еле выговорила она, вытирая глаза. – Зачем же ты в лесные разбойники пошёл? Сидел бы у Луки по вечерам, байки рассказывал – тебе бы цены не было.

Она отсмеялась, вздохнула.

— Ладно, шутник. Иди уже в своё Полесье. Может, там тебе кто-нибудь приглянётся.

Она ушла, оставив меня одного за столом.

Я продолжил сидеть. Сжал кружку крепче — костяшки побелели.

Я вышел за ворота, когда уже совсем стемнело. Луна висела низкая, жёлтая, как куриный желток. Ночь выдалась холодная и замёрзшая трава под ногами хрустела, как скорлупа.

Навстречу мне шелохнулась тень. Она ждала уже давно, вся замёрзла. Я стащил тёплую овчину, накинул ей на плечи.

- Не сердись на меня за пощёчину, — сказала она, глядя в землю. - Я тогда очень испугалась. Ты ведь так страшно его ударил…

- Мирослава-то?

- Да.

Она помолчала. Повернулась ко мне.

- Он мне не муж. И не жених. Он – мой брат. Единственный, кто знает, где я. Приехал звать домой – говорит, отец совсем плох. Просил вернуться.

- А почему ты сбежала?

- Там - не моё. Здесь я сама себе хозяйка. Никто не укажет, за кого замуж идти, кому кланяться. Отец тоже раньше был таким, а потом изменился.

Она пристально посмотрела на меня.

- Ты из тех, кто не сворачивает, - сказала она тихо. – И если твой Щекатун существует – ему не поздоровится.

Она снова замолчала. Потом спросила тихо:

- Ты не боишься? Ведь убить могут.

- Боюсь, - ответил я честно. – Но когда на бегу - не так обидно.

Она кивнула - поняла то, что я не досказал.

- Я тебя провожу, - сказала она неожиданно. - До околицы. Один не уходи - примета дурная.

- Не надо.

- А я всё равно пойду.

- Зачем?

Она взяла меня за руку. Тонкие холодные пальцы обожгли меня прикосновением.

- Я тебя не отпускаю. Если ты не вернёшься, я сама пойду в Полесье. Поэтому вернись. Пожалуйста.

Я сжал её ладонь.

Мы дошли до околицы. Рядом, под луной - молча. Потом она скинула овчину, легко отняла руку и, не оборачиваясь, пошла обратно к яму.

Глава 29 - Чужие глаза

На тракт я вышел к рассвету.

Дорога через лес вроде была короткой — я шёл сюда из «Горелого яма» и помнил каждый поворот. Но куда-то пропала вся ночь. В памяти - какие-то обрывки... Луна над соснами, сучья хрустят под ногами. Ветер доносит чей-то шёпот, голос манит к себе. А потом я сразу стою на тракте, и не помню, как сюда попал. Лес уже привычно молчит за спиной и над ним встаёт солнце.

За поворотом лежит дорога на запад. Неизвестно, сколько по ней идти, но с каждым шагом ноги всё тяжелели, и отчаянно тянуло назад.

За поворотом поперёк перегородила дорогу карета. Богато украшенная, изящная, на дверце – герб. Лошади в яблоках сопели, рыли копытами землю, но с места не трогались. Место кучера пустовало.

Я приблизился. Занавесь на окошке дверцы откинулась, выглянула женщина – чернобровая, яркая. Губы красные, глаза холодные. Увидев меня, удивилась, как не ожидала увидеть.

- Ты откуда взялся, разбойник? – вкрадчиво спросила она.

- Из леса, - честно ответил я.

- Странно, - пробормотала она. – Ну да ладно… Проводи меня, а то страшно одной. Лес большой, мало ли кто ещё встретится.

Она усмехнулась. Усмешка была пустая — губы растянулись, глаза не дрогнули. Я хотел сказать, что мне не по пути. Но слово застряло в горле.

— Провожу, — услышал я свой голос.

Сам не понял, зачем сказал.

Я тронулся к месту кучера, но она открыла дверцу, приглашая внутрь.

- Садись сюда, кони сами дорогу найдут.

Её глаза расширились, я почувствовал тепло в затылке, будто кто-то приложил тёплую ладонь. Приятное и тягучее ощущение.

Мысли поплыли. Я не перестал думать, но каждая мысль теперь вела в одну сторону: к ней. Захотелось сесть в карету и ехать с ней хоть целую вечность.

Я потряс головой, с удивлением обнаружив себя уже на мягком сидении внутри кареты. Колёса стучали по камням, лес плыл за окном, менялся полем, снова перелеском. В мыслях было тепло и зыбко, как в полусне.

- Я - Марьяна, - красавица, оказывается, не сводила с меня взгляда. – К Чурсину еду, год у него неурожайный, и погода плохая, помощи просит. И на дорогах, говорит, небезопасно. А ты куда путь держишь?

Она снова сверкнула глазами, и я выпалил ответ прежде, чем успел подумать.

— В Полесье.

Она удивлённо вскинула тонкие брови.

- Далеко собрался. А зачем?

- Нужно мне.

Она не спросила, зачем. Кивнула понимающе. Потом отвернулась к окну.

- Чурсин тебе поможет, - сказала она равнодушно. - Он всем помогает, кто с дороги сбился. Помолчим.

Я хотел спросить, с чего она решила, что я сбился с дороги. Но не спросил. Опустил глаза и уставился в пол.

Чурсин жил за лесом, как раз в нужном мне направлении. Я ни разу не доезжал до него, но был наслышан о богатстве его угодий. Оттуда мне выйдет гораздо ближе до Полесья. Или я только убеждал себя в этом?

Имение выскочило как из-под земли. Высокий частокол из мощных сосновых брёвен, ворота с медными заклёпками, за ними – целый набор теремов, рубленых, с резными коньками на крышах. Ладные, крашеные, богатые.

Слуги остановили лошадей, распрягли, подали руку графине. Я вышел следом, огляделся.

Чурсин уже ждал на крыльце.

Он оказался нестарым ещё мужиком – немногим старше меня, с окладистой бородой, в дорогом кафтане, подпоясанном расшитым поясом. Глаза умные, цепкие, без ожидаемой надменности. Увидел меня - не удивился, не спросил, кто такой. Низко поклонился Марьяне.

- Помощника взяла, - сказал он. – Прикажу со слугами поселить.

- Попутчик, - отозвалась Марьяна, стягивая перчатки. – Пусть при мне побудет. Устал с дороги. Пусть отдохнёт.

Чурсин кивнул, махнул. Слуги отвели меня в боковую горницу. Лавка, стол, кувшин с водой. Я присел на лавку, и меня тут же сморило. Открыл глаза вроде через секунду, а за окном уже садится солнце.

Я пробыл в имении три дня. Точнее, они промелькнули передо мной.

Никто не лез с расспросами, на меня вообще не обращали внимания. Кормили, поили, выстирали одежду, выдали чистую рубаху. Марьяна изредка появлялась, таинственно улыбалась, но на вопросы - молчала.

На второй день я бродил по двору и наткнулся на мастерскую.

Небольшой терем поставили чуть поодаль, откуда доносились стуки молотков, сочно пахло выделанной кожей. Я заглянул внутрь.

Вдоль стен висели кошели и пояса - тиснёные, прошитые мелким ровным стежком. Тот самый узор вьющегося хмеля.

Я вытащил оторванный вензель, сравнил. Тот же стежок.

- Кто здесь хозяином? - спросил у возившегося с горном парнишки.

- А вон, - он кивнул в угол.

Я повернулся.

У широкого стола работала красивая девушка.

Не мастеровая, не ремесленница – настоящая барышня в лёгком платье, с рукавами, закатанными до локтя. Пальцы тонкие, в игольных уколах. Волосы русые, заплетены в тугую косу, из-под косы глядит гордое лицо. Она ловко прошивала иглой ткань.

- Твоя работа? – спросил я, положив вензель перед ней на стол.

Она подняла глаза, увидела меня. Не спросила, кто я. Повертела кусочек ткани в руках. Бросила обратно.

- Откуда он у тебя?

- Нашёл.

- Врёшь.

- Пусть так. Ты сделала?

Она помолчала, потом вернулась к работе.

- Моя. Для кошеля боярину выделала, а он его своему охраннику подарил. Повезло тебе. Заметили бы, как воруешь – без рук бы оставили.

Она говорила сухо и коротко, на меня не глядела. Я чувствовал — ей не нравится моё присутствие. Но она не боится.

Я хотел спросить ещё, но она уже занялась вновь шитьём.

- Хватит. Ты своё спросил, я ответила. Ступай.

Я не ушёл.

- Как тебя зовут?

Она помолчала. Потом всё же неохотно сказала:

- Богдана.

И ушла в дальнюю комнату, притворив за собой дверь.

На следующий день я нашёл её снова.

Она сидела на крыльце мастерской, перебирала нитки. Солнце светило на её лицо, и оно уже не было холодным. Усталым - да. Но не холодным.

- Ты зачем опять пришёл? - спросила она, не поднимая головы.

- Спросить тебя хочу.

- Ну, спроси.

- Почему ты здесь? У боярина, в мастерской. Не твоё же место.

Она горько усмехнулась.

- А где моё? У мужа под началом или у отца в тереме? Научилась шить – вот и шью. Чурсин не лезет, платит вовремя.

Она явно не договаривала, но я не решился выпрашивать. Молча сел рядом, не прогнала.

Мы сидели молча. Я смотрел на ее быстрые и ловкие пальцы, и не хотел уходить. Хотел остаться здесь, смотреть, как она перебирает нитки, и ни о чем не думать.

- Ты странноватый, - сказала она, покосившись. - Молчишь всё. И глаза у тебя жёлтые, как у зверя. Ты человек вообще? Зачем Марьяне служишь?

- Я не служу никому, - пожал я плечами, - она меня на дороге нашла, позвала с собой. А зачем – я и сам не пойму. Но вот с тобой познакомился – и уже не жалею.

Она впервые пристально посмотрела мне в глаза.

- Ты впрямь про меня не знаешь?

- Нет. О чём я должен знать?

Она поднялась, скрестила руки на груди. Смотрела строго, но в уголках губ дрожала улыбка.

- Стой, - окликнул я. – Я не знаю тебя, но правда – хочу узнать. Как мне заслужить твоё доверие? Может, помочь с чем?

Богдана недоверчиво хмыкнула.

- Я думала, все знают. Я - дочь хана Самгуя. Моего отца держат в плену у Чурсина. Если убегу – его убьют. А колдунью Чурсин позвал его секрет вызнать. Путь к живой воде. Той, из-под дуба на границе трёх лесов. У дуба корни в трёх ручьях мыты, и вода там не замерзает даже в крещенскую стужу.

- Так и чего вызнавать, если даже ты путь знаешь?

- Путь знать мало, вода в руки никому не даётся. Только отец мой получить может. Поэтому и не трогают его, и меня тоже. В капкане мы с ним тут оба.

Она прошла мимо меня и ушла в терем, плотно закрыв за собой дверь из крепких тёсаных досок.

Я повернулся и отправился к себе — через двор, мимо конюшен, мимо спящей стражи. В голове шумело: Богдана, хан, живая вода, невозможное условие. И Марьяна — её холодная улыбка.

В горнице присел на лавку, стал ждать. Дождался, когда за окном погаснут последние огни и во дворе стихнут голоса. Тогда встал, отворил дверь и вышел.

Ночь выдалась глухая, безлунная. Ветер холодил лицо. Рванулся к воротам — и ноги сами повернули обратно к крыльцу. Я развернулся снова — та же сила толкнула в грудь, развернула, повела назад, словно кто-то держал за верёвку.

— Нет, — сказал я сквозь зубы. — Не выйдет.

Я попробовал бегом — через двор, напрямик, к частоколу. Перемахнуть через брёвна? Я мог. Но не успел добежать — ноги подкосились, я упал на колени. Вскочил - и снова оказался у крыльца. Собака гавкнула где-то за конюшней — и замолкла.

Я пошёл к воротам в третий раз. Не бегом — спокойно, упрямо. Сделал десять шагов, двадцать. У ворот выставил руку вперёд, нащупал невидимую стену — мягкую, зыбкую, как желе. Надавил. Стена поддалась, но не пустила — отбросила назад, мягко, но сильно. Я удержался на ногах, попробовал снова. И снова отбросило. Услышал тихий Марьянин смех. Или почудилось.

Тогда я бросил попытки. Встал, тяжело дыша, и тут же почуял чужой взгляд. Обернулся. С крыльца за моими попытками побега наблюдал Чурсин, с ним рядом - Марьяна.

Марьяна указала на меня рукой. Перевернула ладонь, поманила к себе пальцем. Мои ноги сами повели меня к ней.

Глава 30 - Волчья сыть

Я встал у крыльца. Марьяна смотрела сверху вниз, в холодных глазах плясало удовольствие.

- Теперь знаешь, - кратко сказала Марьяна. – Пойдёшь за водой. Я в лесу звала помощника - лес мне тебя послал.

– Почему сама не пойдёшь?

- Меня земля не пустит, - усмехнулась она, - да и волки сторожат. А я – мягкая, нежная. Не то, что ты – кость да мышца.

Чурсин молчал, поглаживал бороду. Глаза бегали - то на меня, то на дверь, за которой скрылась Богдана.

- Откажешься - умрёшь здесь, - добавил он буднично. – Выполнишь – награжу.

- Как? – поинтересовался я.

Чурсин усмехнулся.

- Жить будешь. Ну и денег отсыплю. Золотом.

Я посмотрел на Марьяну. Она кивнула.

- Добудешь воду - я тебя отпущу.

Я не поверил ни единому её слову. Но отказаться не мог. И возразить – тоже. Ноги не слушались, язык не слушался, мысли текли медленной патокой. Мог только согласиться.

- Пойду, - сказал я. – Но надо у хана узнать, как воду получить.

Марьяна растянула губы.

- Спросишь.

Вход в подземелье оказался прямо из большого терема. Обычная дверь открыла проход, уходящий в глубокий прокоп. Чурсин сам взял факел и отправился первым.

В подземелье было сыро и затхло. Ступеньки нескончаемо вели вниз, стены сочились, корневища пробили кладку, свисали с потолка, как тянущиеся пальцы.

Хан Самгуй был единственным пленником. Руки широко разведены в стороны, на запястьях – железные кольца, цепи внатяг прикованы к каменным стенам.

- Чтобы в ладоши не хлопнул, - пояснил Чурсин. – А то враз оковы скинет. Не кормим его, а он – вишь, живёхонек.

Рубаха хана истлела до нитей, сквозь прорехи проглядывало тело в язвах. Взгляд насмешливый. Ноги босые, колени чистые – не опускался передохнуть. Гордый.

Увидел меня — усмехнулся. Цепи звякнули.

- Ну, конечно, - сказал он хрипло. – Додумались. Болотные волков не боятся, только как им из болота-то выйти?

Я повернулся к спутникам.

- Дайте мне с ним наедине поговорить.

Чурсин двинулся было вперёд, но Марьяна остановила его рукой. Боярин сунул факел в кольцо на стене, они вышли, отошли подальше. Я молчал, пока их поступь не стихла. Затем приблизился к хану вплотную и шепнул на ухо.

- Я вытащу тебя. Но ты мне должен помочь.

- Я уже сто раз говорил, а они не верят, - он не сбавлял голоса. – Не даётся вода в руки за так. Да, её охраняют три корня, и волки чуют того, кто за ней идёт. Но корни можно раскопать, а волков - победить. А вот саму воду собрать – жертва нужна.

- Какая?

- Чистая душа. Она должна полюбить тебя и отдать себя для твоего будущего. Так, как это сделала мать Богданы, когда закрыла меня своим телом от стрел его слуг.

Он замолчал, закрыл глаза.

- Уходи, болотный. И не возвращайся.

- Давай так, - сказал я ему. – Если вернусь и освобожу тебя – извинишься. И должен мне будешь.

За воротами на меня тут же набросился ветер. Марьяна указала мне дорогу на запад. Тракт скоро кончился, началась тропа, потом и она пропала – осталась лишь звериная стёжка.

Сначала я шёл легко, а затем каждое движение начало даваться всё тяжелей, как кто-то держал за полы.

Менялись деревья. Сосны уступили место корявым берёзам, те — низкому криволесью. Затем зачавкало под ногами, замелькал мох, - и я вышел на край болота.

Того же самого.

Как я исхитрился дать такого круга? Ведь шёл совсем в другую сторону. Но я узнавал трясину – тот же рисунок берега, те же коряги.

- Так не бывает, - сказал я вслух.

Снова направился к полям на границе трёх лесов. И через пару часов снова очутился на том же месте.

Присел на краю болота, и задумался. Смотрел на лес, который тянулся за болотом, и понимал - не пройти.

Если только…

Сначала шёл легко. Потом тяжелее. Потом ноги сами потянули в сторону, куда-то влево, к знакомым местам, к трясине Болотника.

Он так и впился в меня мутными глазами, когда шептал: «Нельзя его имя вслух».

— Щекатун, — крикнул я в серое небо. — Ты мне нужен. Дай мне дойти до тебя.

Путь оказался коротким. Буквально сразу чаща сгустилась, и я увидел корявое дерево со многими стволами. Оно стояло прямо над водой, словно охраняя водоем. Ветви переплелись, а корни выступили, как пальцы, крепко держащие землю. Кора была похожа на морщинистую кожу. Дерево почти целиком поросло мхом, поэтому выглядело зелёным, хотя на ветвях не было ни листочка.

Кора была старой, глубоко прорезанной щелями.

В вырезах спряталось лицо – задумчивое, даже немного печальное. Глаза смотрят вдаль, рот слегка приоткрыт.

Я приблизился.

- Щекатун? – неуверенно спросил я.

Лицо шевельнулось. Губы беззвучно двинулись.

- Скажи, как найти живую воду.

- Волчья… - прошептали губы… - сыть.

- Какая ещё сыть?

И древесное лицо вдруг исказилось жуткой усмешкой, а глаза полыхнули нечеловеческой злобой.

- Ты! – прогремел голос. – Ты – она!

Лицо в коре застыло, снова стало обычной корой — морщинистой, мшистой, бездушной. Я ждал –не заговорит ли опять, но дерево молчало. Ветер шевелил мох на его корнях.

До меня донёсся вой. Сначала я подумал - ветер гуляет в ветках.

Но это оказались волки.

Первые вышли из-за деревьев бесшумно - серые тени в сером лесу. Не рычали, молча смотрели жёлтыми глазами. Разомкнулись в полукруг, затем приблизились.

Далёкий вой нарастал. Теперь их было много — голоса сливались в один протяжный стон, от которого стыла кровь.

Меня пробила дрожь.

Слишком быстро они появились. Не простые волки - попадешь к ним на зубы и конец, не отбиться.

Я отступил на шаг, на два, повернулся и побежал, не разбирая дороги.

Ветка хлестнула по глазам, корень вылез прямо под сапогом. Волки настигали.

Первый показался слева - серой тенью между стволами. Второй справа, третий скользнул прямо за спиной. Оскаленные зубы клацнули у руки – еле успел отдёрнуть. Он прыгнул. Полыхнули глаза над распахнутой пастью и горячее дыхание обожгло затылок.

Он прыгнул снова. Я успел уйти в сторону - клыки рванули рукав, не кожу. Упал, перекатился, вскочил. Второй уже тянулся - я ударил его ногой в морду, он отпрыгнул.

Я прибавил ходу. Волки мчали следом. Не лаяли, не рычали - молча смыкали круг.

Вдали зачернели сосны - край леса. Блеснуло зелёной рясой болото.

Я рванул из последних сил. Ветки расступились - нехотя, но расступились. Под ногами захлюпало, запахло тиной.

Волки выстроились по краю в ряд - серые, с жёлтыми глазами. Вожак с белым пятном на лбу внимательно смотрел на меня, проверял, усвоил ли я урок.

Я отступил дальше в болото. Вода чавкнула под сапогом. Ещё назад— по щиколотку. Ещё — по колено.

Волки не двинулись.

— Ступайте, — сказал я хрипло. — Сделали своё дело.

Вожак развернулся и скрылся в чаще. Остальные — за ним.

Я смотрел на не пускающий лес, и понимал: свою судьбу надо решать здесь.

- Болотник, - позвал я, не оборачиваясь.

И вода забурлила за моей спиной.

Глава 31 - Решение судьбы

Он возвысился за мной – огромный, как кит. Мне на плечо шлёпнулась склизкая капля.

- Опять драться будешь?

- Нет, - ответил я и протянул руки. – Обещание пришёл исполнить.

На мои запястья опустилась петля - плетеная из тины вязь.

Болотник вёл меня через болото. Я не спрашивал, куда идём. Он молчал. Верёвку он не стал затягивать – она болталась свободно, для вида.

Трясина расходилась перед ним коридором, за мной смыкалась. Под ногами чавкало и хлюпало.

Мы пересекли всё болото и взошли на сухое место. Я узнал место. Капище. Идол, камни полукругом.

— Пришли, — сказал Болотник.

Он потянул верёвку, она соскользнула с моих рук. Бросил на землю.

— Зачем вязал тогда? — спросил я.

— Ты ж сам просил, — ответил он. — Да и принято так.

Я сунул руку за пазуху — нож на месте. Болотник отступил назад.

— Зови, — сказал я.

Болотник подобрался к идолу, положил морщинистую лапу на дерево. Пошептал. Отступил.

Ничего не происходило.

Потом воздух загустел. Из пустоты раздался голос — низкий, тяжёлый.

— Зачем пришёл? Твоё место в топи.

Я оттолкнул Болотника, занял его место.

— Со мной говори. Ты сам знаешь, что мне нужно. Освободи меня от своего проклятья.

Голос замолк.

- Лес не терпит пустоты, - наконец, сказал он. – Не я наслал на тебя проклятье. Ты сам его на себя вызвал. Даже я – Велес, не в силах его отменить.

- Ты не Велес, - сказал я. - Ты – слуга, выдающий себя за господина. Если Велес узнает о твоих пакостях, он тебя в порошок сотрёт.

Кажется, я угодил в цель – голос взвился, как от укола.

— Да как ты смеешь мне угрожать, болотная слизь!

— Подраться хочешь? — спросил я. — Так выходи, разведаемся.

- Не смеши меня. В капище только голос. До меня тебя никогда не добраться.

— А если доберусь?

— Не доберёшься.

— А если смогу — выйдешь драться? Как тебя найти?

— Я – Мстивой, - прошипел голос. – И тебе меня никогда не победить. Даже если бы ты каким-то чудом доплёлся до Стивьего урочища в Полесье. Но ты не дойдёшь. Все мои слуги этого леса будут охотиться за тобой и развеют тебя по ветру, как прошлогодний пепел.

— Слуг, говоришь? — усмехнулся я. — Ну наконец-то. А то я так соскучился по хорошей драчке.

Голос пошипел ещё неразборчиво - и исчез.

— Зря ты так, — сказал Болотник из темноты. — Он же не врёт. А я тебя защитить не смогу. Да тебе и самому теперь вообще из болота ходу на землю не будет.

Нас ждали сразу у выхода.

Они стояли за деревьями, за кустами, за корягами. Не шевелились, не дышали — просто смотрели. Сотни глаз. Голодных и злых.

Я обернулся на Болотника. Он уже сидел на поваленной берёзе у самой воды, поджав под себя склизкие ноги. Сложил перепончатые руки на животе, смотрел на меня с беззубой улыбкой.

— Потешь, — сказал он. — Давно не видел доброй драки.

— Нет что б помочь, — ответил я. - Все-таки подлая ты натура.

— А кто ж спорит.

Я повернулся к лесу. Вдохнул полной грудью. Потянул руки за голову. Размял кулаки. У меня было время на разминку – они ждали, пока я переступлю черту камней. Правила есть правила.

Из-за деревьев высыпали первые, самые нетерпеливые. Маленькие, мохнатые, глаза горят. Лесавки. За ними — бледные тени в мокрых одеждах. Мавки. Их было много. Слишком много на одного человека.

— Ну, — сказал я, потягивая шею. Хрустнуло громко, как сухая ветка. — А у меня для вас сюрприз.

Я нагнулся к земле, где под мхом лежало то, что я припрятал до того, как зашёл в капище. Два меча. Отобрал у рыцарей во одного из налётов. Хорошие клинки, не ржавые, лёгкие, баланс удобный.

Взял оба. Один — в правую руку, второй — в левую. Покрутил, проверяя хват. Мечи просвистели в воздухе — коротко, жёстко.

— Идёте? — спросил я.

Мой сапог опустился на камень — я пересёк круг.

Они налетели толпой.

Первый бросился на меня с дерева — я рубанул наотмашь. Клинок вошёл в шкуру, хрустнул и вышел. Тварь взвизгнула, отлетела к стволу, сползла — и затихла. Следующую я достал ногой, в развороте, и сразу же махнул вторым мечом — широко, с ленцой, будто косил траву. Клинок нашёл сразу нескольких, дёрнулся, вырвался с мокрым чавканьем.

Они навалились всей кучей. Я рубил, колол, уходил из-под рук, сбивал с ног, и вертелся волчком, рубя всё, что подступало. Мечи в руках гудели, тяжелели с каждым взмахом, но лезвия шли по телам, как по гнилой траве.

Липкая кровь струями летела в лицо, на руки, на траву. Я не успевал её вытирать. Лесавки визжали, мавки шипели, а я атаковал, и сталь мечей надвигалась на них смертоносным облаком.

Их было слишком много. Они лезли со всех сторон, давили массой. Я устал и начал понемногу отступать. Пятка упёрлась в камень. Чёрные валуны лежали полукругом у капища. Граница. Я отступил за черту.

Они бесились, прыгали на месте, скалили зубы, но не нападали. Не могли. Правила.

Регенерация работала. Поцарапанное плечо затянулось. Ушла боль в ноге от укуса. Они не могли меня убить. А я их - мог.

Я засмеялся.

Громко, дико, с завыванием. От злого осознания - именно хорошей драки мне и не хватало все это время. Ведь это единственное, что я умею делать по-настоящему хорошо.

— Мало! — крикнул я. — Ещё!

Перешагнул опять.

И они полезли — новые, свежие, ещё злее.

Я рубил, пока не уставали руки. А когда уставали - отходил за черту камней, отдыхал несколько минут, и рубил дальше. Мечи отяжелели. Лес вокруг превратился в месиво из тел и сломанных веток.

Болотник любовался боем.

— Хорош, — сказал он, когда я отшвырнул к нему очередного лесавка, вцепившегося мне в сапог. — Но теперь – держись. Сейчас с тобой играть не будут.

Я вытер лицо рукавом — грязным, в чужой крови. Посмотрел на свои мечи - целы. И я - тоже.

Но врагов не становилось меньше.

Порождения лесных кошмаров шевелились за каждым кустом и корягой. Они лихо скользили по стволам, свисали с веток, лезли из густого моха. Сбежались, окружив меня широким шевелящимся кольцом, и вдруг - отступили.

Все разом. Разошлись, открывая широкий коридор до деревьев.

— Что, — прохрипел я, — навоевались?

Но сотни жёлтых и голодных глаз смотрели не на меня. Вглубь возникшего коридора.

Я повернулся.

Последний солнечный луч скользнул по поляне, выхватывая край леса. И там, между сосен, возвышался Бор.

Бор.

Огромный и косматый. С посохом, походящим на вырванное с корнями молодое дерево. Глаза его тоже светили желтизной, но не как у лесавок - разумом.

— Наигрался? — спросил он. В его голосе не звучало ни радости, ни злости.

Я размял плечи, хрустнул суставами.

— А ты проверь.

Бор двинулся вперёд.

Его камни капища не задержали.

Земля вздрогнула под ногами, когда он рванулся ко мне.

Я поднял оба меча. Правый — перед собой, левый — чуть назад, для защиты. Стойка неудобная, не для такой хватки. Но отступать некуда.

— Ты проспорил, — сказал я. — Шесть седмиц прошло. Я жив.

— Жив? — Бор глухо рыкнул. — Да ты глянь на себя. Человек в тебе давно умер. Ты - нежить.

Его посох взлетел в воздух. Я едва успел подставить под удар оба своих меча.

Глава 32 - Болотное чудище

Удар пришёлся в скрещённые лезвия — меня отбросило на три шага, сапоги проехались по земле, оставляя длинные борозды. Руки загудели от вибрации.

— Крепко держишься, — сказал Бор без усмешки. — Но ненадолго.

Второй удар — я нырнул под посох, ушёл влево, рубанул мечом по боку. Лезвие звякнуло о бок, высекло искры — не пробило.

— Бесполезно, — Бор развернулся, ударил посохом снизу. Я отбил, но не удержал равновесия — упал на колено, вскочил.

Меч в левой руке стал тяжёлым. Я перекинул его в правую, зажал два клинка в одной руке — глупо, опасно, но зато к такому он вряд ли окажется готов.

— Ты знаешь, чем кончится, — сказал Бор, наступая. — Твоя душа — моя. По правилам.

— По правилам? А тебе не стыдно? Ты — хозяин леса. А связался с кучкой тварей, которые на людей охотятся.

Бор замер. Жёлтые глаза сузились.

— Молчи!

— Вот ещё. Ты низок. Евдокия тебя бросила — и правильно сделала. Ты не защитник, ты — зверь. Обычный лесовик, который бьёт того, кто слабее.

Бор зарычал. Негромко, глухо — но земля под ногами задрожала сильнее.

— Не смей…

— Правда глазки режет? Ты проиграл пари. И боишься это признать — пришёл добивать. Как шавка за подачкой.

Посох взлетел вверх — и опустился.

Я не уклонялся. Шагнул вперёд, навстречу, под удар, и вонзил оба меча в его колено.

Огромная нога не выдержала двойного разреза, хрустнула, подломилась. Посох выпал из рук, Леший рухнул на одно колено, схватился за раненую ногу.

— А теперь, — сказал я, выдирая мечи из раны, — уходи. Пока я не передумал.

Бор смотрел на меня снизу вверх. Жёлтые глаза потускнели. В них была усталость и разочарование.

— Ты… — прохрипел он, — пожалеешь об этом.

— Вряд ли сегодня.

Бор выпрямился, подхватил посох, опёрся на него. Смотрел на меня теперь сверху вниз.

— Я сниму защиту, — сказал он глухо. — Она держала твою душу в теле и не давала лесу тебя забрать. Теперь ты — лесной. Полностью. И ни один заговор тебе не поможет.

Он поднял посох. Не для удара — для знака. Концом черкнул по земле.

В душе рванулся холод и я почувствовал внутри оборвалась тонкая нить, о которой я и не ведал, пока она была цела.

Теперь её нет.

Бор развернулся и побрёл в лес, волоча раненую ногу. Лесавки и мавки расступились перед ним, а за ним — пропали все.

Я остался на поляне. Мечи выпали из рук.

Тело ломило, руки тряслись, дыхание не выравнивалось.

— Ты Лешего победил, — раздался голос Болотника. Он всё ещё сидел на поваленной берёзе, но ухмылка сползла с его лица. — Лешего побил. В его собственном лесу. Такого вообще не бывает. Только проиграл — это ведь он тебя удерживал не разрешал забирать.

— И что теперь? — спросил я.

— А теперь… — Болотник замолчал. Посмотрел на мои руки. — Посмотри на себя.

Я опустил глаза.

Кожа на руках посерела, стала почти прозрачной. Сквозь неё проглядывали толстые, как корни, чёрные вены. Ногти почернели и заострились. Я потрогал лицо — пальцы наткнулись на твёрдое у висков. Костные наросты.

— Что это… — прошептал я.

— Ты убил кикимору — и стал ею, — сказал Болотник. — Лес пустоты не терпит. Сила болотная, ты её выпустил… она теперь твоя. Навсегда твоя.

Я бросился к воде. Непроглядная гладь колыхнулась, расступаясь передо мной, но я успел увидеть свое отражение.

Бледное лицо. Редкие волосы, спутанные, похожие на водоросли.

— Нет, — сказал я.

— Да, — ответил Болотник. — Теперь ты — хозяин этой топи. Таким ты и останешься, пока кто-то не займет твое место.

Он сполз с берёзы и ушёл в воду, не оглядываясь.

Я остался один.

Стоя на коленях, глядел, не отрываясь, и не мог узнать себя в том монстре, глядящем на меня из воды.

Я не знаю — сколько прошло времени.

Неделя? Месяц? Год?

Я сижу на кочке посреди болота, свесив ноги в топкую муть. Звери обходят моё жильё за версту — чуют меня. Птицы не поют. Лес молчит. И только волки заходят, смотрят, как на своего.

Я не помню, как выглядит моё лицо. Не смотрю в воду. Знаю — там чужое.

Ночами мне снятся люди.

Я стою над ними, когда они спят. Склоняюсь к самым лицам, дышу в раскрытые рты — и они задыхаются во сне, мечутся, не могут проснуться. Я насылаю кошмары: они тонут в тине, горят в собственном доме, бегут от мутной воды, которая их всегда настигает. Я смотрю на их страх, и мне тепло.

Иногда я выхожу на опушку. Смотрю на далёкие огни деревни. Там живут, едят, пьют, любят. У них есть имена. У меня — нет. Никто не вспомнит, как меня звали.

Я с каждым днем всё злее. Я знаю, если кто сюда придёт — я убью. Даже не задумаюсь. Вцеплюсь в горло, укушу, и сволоку в болото себе на потеху. Мне больше нечем тешиться.

Но никто не приходит.

И всё-таки однажды ночью я слышу шаги.

Человек идёт по моей тропе. Не сбивается. Не боится.

Человек идёт на свою погибель.

Я срываюсь с места. Выставляю вперёд когти — длинные, острее ножей. Шиплю — по-змеиному, нечеловечески. Бегу, не разбирая дороги, прыгаю через кочки, перелетаю через коряги.

— Сдохни! — не крик, рык из пересохшего горла.

Я налетаю. Срываю замотанную тряпку с головы — и падаю навзничь.

Эти глаза. Серые, чуть навыкате. Кошачьи. Смотрят в упор, не боятся, не отворачиваются.

Это она, глазастая.

Я валюсь навзничь, в чёрную воду, захлёбываюсь, отползаю к коряге. Тина под пальцами расступается — глубокие борозды тянутся за мной. Я не могу смотреть на неё — и не могу отвести глаз.

— Ты… — голос чужой, хриплый, с присвистом. Язык еле ворочается, слова выходят с хрипом, коротко, будто я их выплёвываю. Я давно не говорил. — Зачем ты здесь…

Она не отступает. Стоит на кочке, босая, на плечах — плащ дорожный. Бледная, кошачьи глаза запали — не спала ночей, шла долго. Но страха во взгляде нет.

— Тебя ищу, — говорит она. — Ты думал, я не приду?

Я пытаюсь встать. Ноги не слушаются — или это я не хочу вставать? Не хочу, чтобы она видела меня таким.

— Уходи, — шепчу я. — Я же тебя убью.

— Не убьёшь.

— Убью. Я теперь — кикимора. Не человек. Я хуже зверя. — Я скалю зубы, показываю когти, брызгаю слюной. — Видишь?! Бойся же меня. Я сам себя боюсь! Беги отсюда.

И слышу самый невероятный изо всех возможных звуков — смех. Она смеется. Тихо, коротко.

— Кикиморы не плачут, — говорит она. И протягивает руку к моему лицу.

Я дёргаюсь назад. Она не отстаёт. Тонкие пальцы касаются моей щеки. Там мокро. Я не замечал.

— А ты — плачешь, — говорит она. — Значит, не весь зверь.

Я закрываю глаза. Не могу смотреть на неё.

— Илья, — зовёт она. — Илья, слышишь?

Имя. Я забыл его, а она помнит.

— Отдай мне моего Илью, — говорит она. — Я его люблю. Он по-прежнему здесь, внутри. Я знаю.

Я открываю глаза. Она стоит на коленях передо мной, в грязи, в тине, не боится испачкать платье.

— А если не отдам? — хриплю я.

— Тогда я останусь здесь. Навсегда.

Она протягивает руку с открытой ладонью.

Её пальцы дрожат, но совсем чуть-чуть.

Я смотрю на ее руку, затем — на свои когтистые и страшные лапы.

— Ты не боишься? — спрашиваю я.

— Тебя? — она качает головой. — Нет. Только за тебя.

Я медленно, очень медленно, протягиваю свою руку. Когти впиваются в мою собственную ладонь, идёт чёрная кровь. Я не чувствую боли.

Наши пальцы встречаются.

Её — холодные, тонкие. Мои — склизкие, страшные.

И я тяну её к себе.

Конец второй книги

ЧАСТЬ 3 – НЕ ХОЗЯИН ТОПИ (I). Глава 33 - Око за око

Лес был мокрый и серый, как старое тряпьё. Дорога вилась между сосен, исчезала в низинах и выныривала на пригорках. Колеса телеги вязли в грязи, лошади храпели и мотали головами, норовили встать или попятиться, но хозяева только нахлёстывали их, торопясь засветло добраться до Мурома.

Ехало четверо. Трое в телеге, один верхом. Купцы, судя по добротной одежде и тяжёлым мешкам с товаром. Они громко переговаривались, смеялись, травили байки. Старались не замечать, как мрачнеет лес вокруг, и наполняется влагой воздух.

— Чего лошади-то так беспокоятся? — спросил один, молодой, с жидкой бородёнкой.

— Лес не любят, — ответил старший с облучка. Он единственный не расставался с оружием, острые глаза пристально оглядывали окрестности. — Сырость, темнеет. Вот им и не нравится.

— А мне нравится, — отозвался третий, толстый и красномордый. — Хорошо здесь. Тихо. Благодать. Хоть насовсем…

Он не договорил.

Стон донёсся слева, из чащи. В тонком крике слышалась отчаявшаяся жалоба.

Мужики переглянулись. Лошади всхрапнули и встали.

— Тихо, — сказал молодой, поднимая руку, и прислушался.

Стон повторился ближе. В нём слышалась мольба — слов не разобрать, но плач был такой отчаянный, что у молодого сжалось сердце.

— Ребёнок, — сказал он, спрыгивая с телеги. — Там ребёнок.

— Стой, — рявкнул старший. — В лесу детей не бывает.

— А если бывает? — огрызнулся молодой. — Ты слышишь? Он плачет!

Стон перешёл в рыдание. Голос был тонким, девичьим или мальчишеским — не поймёшь. Но он был человеческим. И он звал.

— Помогите… — донеслось из чащи. — Пожалуйста… я боюсь…

Толстый сполз с телеги, вытащил нож.

— Я с тобой, — сказал он молодому.

— Вы оба дураки, — крикнул старший, но тоже слез с облучка. — Едем дальше.

— Оставайся тут, коли боишься, — молодой уже шагнул в чащу.

Они пошли на голос. Плач приближался, затихал и снова звал. Они бежали всё быстрее, прыгая через коряги, и раскидывали ветки, не замечая царапины на руках. Толстый первым вылетел на поляну и остановился как вкопанный.

В центре поляны, по пояс в чёрной воде, стоял мёртвый человек.

Он был мёртв уже давно. Кожа бледная, набухшая от воды, глаза открыты, но бельма затянули их серой пеленой. Руки безвольно висели вдоль тела. Княжеский приказчик, пропавший по дороге из Киева — его описания знали по всем весям, государевы люди перетряхнули все деревни в его поисках.

Мёртвый пошевелил губами.

— Помоги… — доносилось из его рта, хотя грудь не вздымалась. — Помоги мне…

— Это не человек, — прошептал толстый, отступая.

Молодой не слушал. Он шагнул в воду, протягивая руку утопленнику. Нечто мягко захватило его за лодыжку, и он ушёл в глубину с головой, не успев даже вскрикнуть.

— Назад! — заорал старший. — Там кикимора! Выбирайтесь!

Толстый дёрнулся назад, но его нога тоже провалилась. И вторая. Он ухватился за корень, вылез по пояс, но его дёрнуло за сапог так сильно, что он разом ушёл в трясину с хлюпающим звуком.

Старший выхватил меч.

— Кто здесь?! — закричал он. — Выходи!

Вода в центре болота зашевелилась. Из неё поднялась фигура и кровь застыла у него в жилах. Бледное, высохшее лицо. Редкие волосы, похожие на водоросли. Глаза — жёлтые, как у волка. И когти, длинные, тёмные, которыми он вцепился в тину, вытаскивая себя на кочку.

— Ты… — выдохнул всадник. — Что ты такое?

Монстр оскалился, обнажив длинные и острые зубы.

Старший бросился бежать. Со всего маху, через кусты, разламывая ветки. Сзади слышался хруст — преследователь двигался слишком быстро. Человек споткнулся, упал, поднялся — и увидел перед собой жёлтые глаза.

— Стоян, — сказал монстр. Голос был хриплым, скрипел несмазанным колесом. — Ты убил Кондрата.

Стоян открыл рот для крика, но когтистая рука уже перехватила за горло. Он захрипел, задёргался, попытался ударить ножом — лезвие вошло в грудь монстра, а тот даже не вздрогнул.

— Стоян, — сказал он снова, и в голосе не было злобы. — Теперь ты мой.

Он потащил жертву в воду. Человек бился и царапался, кричал во весь голос, но трясина сомкнулась над его головой, оставив пузыри на поверхности. Когда они полопались, стало тихо.

Тело было тяжёлым и бесполезным — мёртвый груз мешает двигаться. Но его нельзя оставить на сухом берегу. Лес не должен знать, что сотворено. Лес должен помнить только страх.

Тина вязко чавкнула, когда тело нырнуло в глубокую яму, где дно уходило в бездонную муть. На поверхности зависли маслянистые круги, и монстр, стоя по пояс в трясине, наблюдал за их расхождением, пока гладь болота не успокоилась до зеркальности.

Потом развернулся и побрёл вглубь топи. Вода поднялась до груди, он нырнул, точнее, исчез в воде, не оставив следа на поверхности.

Девушка сидела на корнях старой ивы. Босая, в грязном дорожном плаще, с растрёпанными волосами. Монстр вынырнул из чёрной воды беззвучно, как коряга, которая поднимается со дна. Тина медленно стекала с его плеч и головы, оставляя разводы на поверхности.

Девушка не попыталась убежать. Она подняла голову. Взгляд спокойный, без страха. Глаза серые, чуть навыкате, кошачьи. Сидела и смотрела на бледное, иссохшее лицо, на редкие волосы, похожие на водоросли, и на жёлтые глаза, которые горели в сумерках.

Монстр шагнул к ней. Осторожно и неуверенно. Вода расступилась под его ногами, тина обволокла щиколотки. Не дошёл, остановился в трёх шагах.

Девушка не отвела глаз.

Монстр поднял лапу — серую, с длинными чёрными когтями. Протянул к её лицу. Коснулся кончиками когтей — осторожно, почти невесомо. Убрал лапу. Отступил на шаг. Развернулся и ушёл в чащу, срывая головой ветки и оставляя за собой мокрый след.

Вернулся он через час. В руках — дикие яблоки и глиняная кружка с водой. Поставил на кочку перед девушкой, снова отступил.

— Ешь, — приказал он. Голос хриплый, с присвистом, как у того, кто давно не говорил.

— А ты?

— Я не ем, — ответил он. — Теперь не ем.

Девушка надкусила яблоко. Жевала медленно, глядя на него поверх плода.

— Далеко ты ходил?

— Недалеко.

— Ты убил кого-то.

Молчание.

Она доела яблоко, бросила огрызок в воду, посмотрела на свои ноги — босые, грязные, в ссадинах.

— Можно мне погулять по траве? — попросила она. — Я же босая пришла. Далеко не уйду от тебя.

Монстр немного помедлил. Затем согласился.

— Я провожу.

Они шли по краю болота. Девушка — по берегу, монстр — в воде, в двух шагах позади неё. Она шла неторопливо, касаясь ногами влажной травы, иногда останавливалась, закрывала глаза и поднимала лицо к небу.

— Здесь хорошо, — сказала она. — Тихо. Пахнет сыростью.

— Гнилью, — поправил он.

— Нет. Ты привык, ты не чувствуешь. Раньше от воды шёл смрад. А теперь — просто вода. И мокрый мох.

Она остановилась у старой берёзы, положила ладонь на кору.

— Ты можешь подойти ближе, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не боюсь тебя.

— Не могу, — сказал он. — Не могу рисковать.

Девушка повернулась к нему.

— Тогда постой рядом.

После дождя было непросто отыскать сухие ветки, но он сумел. Разжёг костёр. Девушка сидела у огня, протягивая к нему босые ноги. Монстр стоял в тени, опершись о ствол ивы, и смотрел на свет.

— Я не знала, где ты, — сказала она. — Но мне подсказали.

— Кто?

— Лука. Не хотел говорить, но я не отстала. Дал карту. Сказал: найдёшь — передай привет. И скажи, чтобы верил в себя.

— Ты не спрашиваешь, зачем я пришла, — сказала она.

— Зачем?

Она усмехнулась, глядя в огонь.

— Хотела увидеть, какой ты на самом деле.

Монстр вздрогнул.

— И я увидела, — тихо добавила она. — Ты не чудовище, Илья. Ты просто устал.

Он тихо стоял в темноте, и прислушивался к дрожи своего сердца, которого уже не должно было быть.