Муравейник

01. Лариска

Её корабль мчался сквозь пустоту. Привычно шуршал вентиляторами бортовой компьютер, легко, едва заметно гудели экраны инструментов. Если прислушаться, можно было уловить момент, когда компьютер принимал решения — тогда возникали лёгкие, едва ощутимые всплески шелеста и почти беззвучных писков. Люди-инженеры называли их наводками, но не слышали их.

Где-то за её спиной, за защитными кожухами работал реактор, прокачивал сквозь себя топливо и сжиженный газ. Разогревал его до огромных температур, направлял в сопла маршевых двигателем, и выбрасывал в пустоту, с беззвучным рёвом пламени. В пустоте не было воздуха, не было и звука. Только редкий скрежет напряжённого металла напоминал о бушующих снаружи силах, когда она делала очередной манёвр.

Пальцы привычно пробежались по кнопкам. Кресло давило на её спину, но очень слабо - всего один G вместо стандартных пяти, десяти, или пятнадцати. Она толкнула штурвал в сторону, и металл корпуса натужно, протестующе заскрипел, когда корабль медленно, очень медленно начал разворачиваться и менять курс.

Она мчалась сквозь пустоту со скоростью три километра в секунду, относительно станции — маленькой, едва видимой точки вдали. Её корабль был ещё одной точкой, а вокруг зияла пустота. Чернильная непроницаемая тьма, разбавленная редкими искрами звёзд. Вдали виднелся желтоватый диск планеты, крошечный, который можно закрыть пальцем на вытянутой руке, а в стороне полыхало светило, слепило глаза. Отвернись от него, выключи свет, и быть может глаза привыкнут ко тьме, и можно будет разглядеть сияние млечного пути. Она мчалась сквозь пустоту со скоростью три километра в секунду, и разгонялась дальше, но далёкие звёзды не двигались. Они были слишком далеко и, казалось, что корабль неподвижно стоит на месте.

Затрещал передатчик. Знакомый голос устало заявил:

— Лариска, сломаешь и этот прототип, уши надеру!

Она, "Лариска" задумчиво хмыкнула в микрофон. С треском, голос отключился и его сменил другой. Чуть более спокойный и интеллигентный.

— Мы закончили расстановку целей, возвращайтесь, пожалуйста.

Она кивнула, но собеседник этого не увидел. Наверное. Люди могли поставить на приборную панель камеру. Она привычно нажала несколько кнопок, и пару мгновений её пальцы порхали над панелью управления. Корабль продолжил медленный разворот. Скрипел металл, но пока что не было подозрительных тресков, щелчком ломающихся соединений, скрежета рвущихся швов. Под её сиденьем продолжал работать самописец. Командир пока просто ругается. Даже если корабль развалится, её подберут. А потом Командир будет ругаться чуть дольше, чем обычно.

Она зевнула, и уставилась на далёкую точку космической станции. Пять минут уйдёт, чтобы погасить скорость в три километра в секунду. Ещё несколько уйдёт, чтобы вернутся назад к станции. Потом будет простой курс с препятствиями, которые надо будет избегать. Светящиеся точки в пустоте, неподвижные, от которых так легко увернутся. И тяжёлая машина, что движется по плавным кривым линиям и может сломаться если Лариска попытается выжать из неё чуть больше, чем нужно.

Она смотрела сквозь толстое стекло кабины. Люди хотели летать в шлеме виртуальной реальности, закрыв окна бронированными плитами. Но для неё шлем противно мерцал, и стёкла пришлось открыть, а шлем оставить на станции. Это ей не помешало. Она летела к станции, и смотрела иногда на далёкий желтоватый диск. Планета, которой до сих пор не дали имя, отражалась в её глубоких, зелёных глазах с вертикальными зрачками.

Несколько минут ушло, чтобы вернуться назад. Ещё где-то час она нарезала круги вокруг увешанных лампочками и сенсорами металлических сфер, медленно проверяя и запоминая, как движется её корабль. Люди называли его "Истребитель Прототип" с длинным номером и кодом. Как и всё, что делают люди он больше напоминал пузатый кирпич с выпирающими водородными топливными баками. Она честно сказала людям, что первым делом в бою подстрелила бы бак. Люди задумались. Сегодня ей дали пострелять. Она расплавила мишень лазером. Подбила ещё одну новым оружием, оно плевалось кусочками материала. Пробив мишень, они красиво загорались и превращались в дым. Это было интересно и на мгновение её зрачки расширились.

— Мы закончили, э... Лариса, — заговорил интеллигентный голос снова, — возвращайтесь, пожалуйста, вас ждут на пятой площадке. Вы не возражаете против опроса?

Она хмыкнула в ответ. Она не возражала. Она попыталась вспомнить, как этого человека зовут. В мозгу возник букет запахов, звуков, движений. Этот человек был стар. Ему было пятьдесят лет. Он не пах болезнью или табаком. Его одежда пахла земным хлопком, а не космической синтетикой. Он ел сухие брикеты вместо питательной пасты, и быстро уставал. Имя не вспомнилось. Не нужно было его запоминать, он уедет, как и все остальные и потом приедет кто-то ещё.

Она развернулась корабль к станции. Пузатый кирпич который люди считали истребителем слегка надавил на её спину креслом. А потом снова надо было ждать. Ждать, пока станция приблизится, пока увеличится в размерах. Но под конец стало интереснее. Колесо станции крепилось на "оси вращения" — толстом цилиндре, с посадочными площадками. Аккуратно, без единого толчка, она подлетела к одной из них. Сравняла движение корабля с вращением станции, выпустила посадочные шасси. И только когда станция щёлкнула захватами, она выключила двигатели. Потом пришлось ждать, пока вытянется стыковочный тоннель, пока не подключится к кораблю. Просто чтобы не выходить наружу в скафандре и магнитных ботинках.

Люди. Люди всегда делают странные вещи. Так и тут. Гравитация на оси вращения была слабее, но ощущалась и толкала её наружу. Наружу от центра колеса, и теперь ей казалось, что висит в кресле на потолке, вверх ногами. Она отстегнула страховочные ремни, выпрыгнула из кресла, легко оттолкнулась от корпуса корабля, и забралась в стыковочную трубу.

Её ждали. Запинающийся человек-лаборант расспросил её, записал ответы и покивал головой. Он вытаращил глаза, когда она сказала "дырку для хвоста сделайте. В кресле. Нормальную". Потом пришла команда "Лариска, на сегодня всё" и её отпустили.

Она стояла внутри огромной трубы — "оси" станции. Лаборант с записками ушёл, неловко покачиваясь и держась за поручни. Он не привык к пониженной гравитации внутри "оси" или "трубы". Люди называли гравитацию здесь лунной. Она посмотрела вверх. Вверху над ней, по поверхности трубы шли механики, клацали магнитными ботинками и осторожно катили ящик с инструментами. Легко можно допрыгнуть до них, с одной стороны трубы на другую. Но иногда люди пугаются, а потом ругаются если так сделать.

Она закрыла глаза и прислушалась. Люди шебуршились около стыковочной трубы, из которой она вышла. Прочный, укреплённый переносной компьютер шуршал вентилятором и потрескивал электроникой. Кто-то всплеснул руками, и начал бормотать что-то неинтересное про "структурное напряжение". Этот док особый, корабль снаружи м можно втянуть внутрь и тогда механики будут снова возиться с пузатым кирпичом, который в этот раз не сломался. Если прислушаться, шум и разговоры людей, клацанье магнитных ботинок, бульканье труб внутри обшивки, работа механизмов — всё это вместе складывалось в шум, ритм, музыку. Негромкая симфония из тысячи звуков, из которой можно было узнать многое.

Лариска дёрнула ушами и открыла глаза. Ритм сменился. Станция кого-то ждёт, но оркестр из механизмов не говорил, кого именно. Где-то вдалеке механики продували и проверяли ремонтный док, быть может, приедет ещё один человек в одежде из земного хлопка, и будет задавать новые вопросы, а потом на пузатом кирпиче появится ещё одно новое оружие.

Она зевнула, потянулась, пригнулась, переступила с ноги на ногу, махнула хвостом, и прыгнула. Вдоль трубы, над головами людей, неторопливой, красивой дугой. Идти мимо неловких людей было слишком долго. Кто-то внизу уронил ключ. В три больших прыжка она добралась до лифтов, зашла в кабинку вместе человеком. Человек пах незнакомым кораблём, но запах выветривался, значит он был здесь несколько дней. От него доносился лёгкий аромат синтетической ткани и краски. Военная форма. Она слышала, как человек посмотрел в неё сторону, думая, что она не замечает. Наверное, он заметил хвост или уши, и ему любопытно. Но человек напрягся и дёрнулся и этого обычно не происходило.

Лариска обернулась и уставилась на человека. Зелёными глазами с вертикальными зрачками. Человек напряжённо стоял на месте, приложив руку к козырьку. Они замерли, глядя друг на друга. Человек мигнул. Она медленно мигнула в ответ. Не сразу поняла, что он хочет, и только потом вспомнила про погоны, на своих плечах, знаки, о которых так беспокоились люди. Она медленно кивнула человеку и отвернулась. Человек опустил руку и вышел на среднем кольце, где гравитация была меньше земной вдвое. Можно ли снять погоны. Кажется Командир ругался, когда она об этом спросила в прошлый раз.

Она вынырнула из лифта на внешнем кольце, где центробежная сила совпадала с земным притяжением. Люди чувствовали себя тут как дома, если не крутили слишком часто головой — новеньких от этого укачивало. Коридор в светло-серых томах уходил вдаль и заворачивал вверх. Белый свет, не тёплый и не холодный, струился потолка. Она облизнулась, прошла вдоль ряда одинаковых дверей жилых отсеков, остановилась у двойной большой двери, с надписью: "Столовая". Дверь открылась перед ней сама, с лёгким шипением пневматики.

Внутри ждали светло-серые тона мебели, и такой же тёмный пол. Здесь были окна, но их плотно закрывали жалюзи — людям не нравилось что звёзды за окном всё время вращаются. Большая часть столов пустовала. Лишь в углу сидела шумная компания, что-то отмечала. От них донёсся запах виноградного сока, выпечки, синтетического мяса, новой, только что выпущенной одежды, свежего шампуня и чеснока. Ещё одни новенькие. Лариска прошла к повару за прилавком.

Грузный, немолодой мужчина внимательно посмотрел на неё из-за стойки и устало вздохнул. От него пахло человеческими специями, сухими пайками, растворимыми напитками и "водорослями". Жижей. Зелёной и розовой, из которой можно делать еду. Которые многие люди почему-то не любили. Она облизнулась.

— Опять как обычно? Не жарить? — уточнил повар. Он слегка пах усталостью.

Лариска мотнула головой. За столом вдали пшикнула пробка, и запахло синтетическим красителем. Лариска поморщилась. Газировка. Почти вся она пахла одинаково, напоминала ей безвкусное мыло.

— Слушай, — повар наклонился вперёд и заговорил тише. Лариска навострила уши. — Дай я тебе хоть что-нибудь добавлю. Без ничего же. Пряности. Сухари. Хоть что-нибудь?

Она открыла рот и задумалась. В памяти всплыли два знакомых запаха и вкуса. К ним добавился третий.

— Рыба. — предложила Лариска. — Мрясо. Настоящее.

Повар покачал головой.

— Только заменитель.

Не получилось. Лариска облизнулась.

— Молоко. Густое. — предложила она.

— Сухое, — улыбнулся повар. — Но настоящее. Будет желе. Подождёшь?

Она кивнула, и повар исчез за прилавком. Первых два вкуса исчезли из памяти, остался третий. Компания вдали продолжала шуметь и что-то отмечать. Кажется в середине сидел племянник. То есть именинник. Поздравляемый. Один из людских праздников? Лариска задумалась. Свадьба, новый год, день рождения, награждение, повышение. Иногда на них давали еду. За столом не было человеческой женщины, и перед человеком не стоял торт, значит не первые два. В этот момент вернулся повар.

— Держи. — он протянул поднос. — Хлеб попробуй. Не доели. Если не съешь, то пропадёт и в утилизатор отправится.

В глубокой металлической миске лежал влажный розовый брусок с половину буханки хлеба. Розоватые мягкие частицы, разного оттенка блестели в свете ламп, между ними виднелись белые прожилки. Повар смешал его с сухим молоком. Рядом лежала вилка, ложка, стояла кружка с разведённым молоком, и лежал кусок хлеба. Она облизнулась и уставилась на брусок. Он подрагивал на тарелке, как будто пытался ожить и сбежать. "Космическое мясо". Почему люди его не едят, особенно сырым?

— Иди, хищник. — улыбнулся повар, — прилавок слюной закапаешь. Другую еду попробуй, хоть раз.

Она кивнула, забрала тарелку, села за дальний столик. Сдержалась, чтобы не схватить еду руками. Мясистый брусок соблазнительно дёрнулся на тарелке один раз и другой. Как будто бы он собирался уползти. Она прицелилась в него вилкой, и её зрачки широко расширились. Но её прервали. Она услышала, как от соседнего стола поднялся человек, и направило к ней. От него пахло хорошим настроением и радостью, любопытством, и другим ароматом. Сейчас он подойдёт и попытается мешать ей есть.

— Девушка, а не хотите к нам присоединиться, у нас... — начал говорить человек, и осёкся, когда Лариска обернулась к нему.

Её рост был метр шестьдесят. Средний для людей. Волосы подстрижены, не слишком коротко, чтобы не мешались в шлеме. Она выглядела почти как спортивная, человеческая женщина, лет двадцати.

— ...праздник. — закончил ошарашено парень и чуть побледнел. От него слегка повеяло страхом.

На макушке головы торчком стояли мохнатые уши. За ней тянулся хвост. Больше всего выделялись глаза. Нечеловеческие глаза с вертикальными зрачками, и огромной изумрудно зелёной радужкой. Глаза кота на почти человеческом лице.

— Может, посидите за компанию? — неуверенно повторил парень.

Она вспомнила совет, который ей дала Восьмая. Она широко улыбнулась. Сейчас человек заметил, что у неё есть клыки. Его внимание перескочило на его руку. Он увидел нечеловеческие кончики пальцев. Обратил внимание на когтеподобные ногти, вспомнил слухи, что фелид может проткнуть человека ударом. Нужно чуть-чуть подтолкнуть и он не будет мешать есть.

Она улыбнулась чуть шире, приоткрыла рот, и в просвете между зубами показал ряд зубов второй. Острые резцы выдвинулись на мгновение и тут же спрятались. Схватить первым рядом, срезать вторым.

— Извините! — сказал парень и отступил. Сбежал назад к своему столику, откуда донёсся тут же беззлобный смех. Кто-то похлопал парня по плечу, и в разговоре мелькнуло слово: "Фелид". Не человек, Фелид. Искусственно выращенный организм.

Лариска посмотрела снова в тарелку и облизнулась, вернулась к трапезе. Розово-белый кусок мяса аппетитно шевелился, как будто пытался удрать из тарелки. Она пригвоздила его вилкой, а потом с удовольствием слопала. Люди не понимают это удовольствие, когда еда пытается от тебя сбежать, пока ты её ешь. Она съела всю порцию, вместе с хлебом и молоком. Оно действительно оказалось настоящим. Она вернула пустые тарелки повару, и отправилась домой.

"На сегодня хватит", сказали ей люди, значит других приказов не будет. Значит, будет нечем заняться. Значит не нужно будет летать даже на медленном, неповоротливом истребителе. Значит, будет ещё скучнее.

На лифте она спустилась к самому нижнему кольцу. Совсем невдалеке от центральной трубы, на которую садились малые корабли. Центробежная сила здесь была слабая, здесь стояла полутьма и здесь почти никто не жил. Свет включался только в важных местах, и светло-серый коридор окутывали тёмные сумраки, в которых она прекрасно видела. Тут можно было пробежать и можно было легко оттолкнуться от пола, стены, сделать огромный прыжок. Другие фелиды любили этим заниматься, другие Варианты, не "Пилот", как она. Любили, когда посещали станцию, последний раз они были здесь довольно давно. Лариска зевнула. Она подошла к небольшой двери, дверь распахнулась, вошла в свою "каюту". Командир разрешил ей здесь селиться.

Здесь не горел свет. Большая коробка стояла у дальней стены, набитая одеялами и подушками. Ещё несколько одеял были разбросаны в маленькой комнате, а у стены стоял покосившийся шкафчик для одежды. В нём лежали запакованные комплекты одежды — она наденет их, когда этот испачкается или износится. Здесь не горели лампы, но свет сочился в помещение.

Над коробкой красовалось огромное окно с невероятно толстым стеклом. Одно из немногих окон, которые люди построили на станции и не успели закрыть. Лариска забралась в коробку, закуталась в одеяло и уставилось в стекло.

В темноте космоса кружились звёзды. Белые светящиеся точки, что как будто пытались сбежать или уползти от неё. Зрачки Лариски чуть расширились и подрагивали. В центре круговорота звёзд висел маленький грязно жёлтый диск. Его можно было бы закрыть пальцем, если вытянуть руку. Лариска смотрела на звёздный хоровод несколько минут, затем задремала и уснула.

Ей снилась что она летит, снова на истребителе, на другом, атмосферном, быстром. Низко, над кронами деревьев. На скорости выше звука, которую люди называли "мах". Скорость росла. Первый мах, второй. Третий. Она поднялась до пятого и перестала разгоняться дальше. Она мчалась на истребителе над кронами деревьев. Впереди перед ней неслась красная точка. Далёкая, и недостижимая. Она гналась за ней, смеялась и иногда урчала. Потом сон провалился в полутьму.

Несколько часов спустя, её разбудил скрежет. Кто-то царапался в её входную дверь. Она зевнула, выбралась из одеяла, сонно подошла ко входу и открыла дверь. За дверью её ждала знакомая физиономия, что чуть водила ушами. Восьмая. Фелид, как она, вариант Воин. Волосы со светлой подпалиной на ухе, которых никогда не бывает у людей. Сильнее и выше ростом, и в своей военной форме. Восьмая ещё не заработал себе имя, как у Лариски. Восьмая ухмыльнулась, и выдала чирикающую трель.

— [ Играть? ], — спросила Восьмая звуком, который не понимают люди.

— [ Больно дерёшься ], — обиженно ответила потоком щелчков Лариска.

Восьмая хитро улыбнулась и достала из-за спины нечто похожее на футбольный мяч, замотанный в тряпки. Наверное, его опять сделали люди-инженеры.

— [ Мячик ], — констатировала Лариска. Её зрачки чуть расширились. Она вспомнила, что после шалостей Восьмой командир ругался чаще, но попадало и ей тоже. Прошлый мячик они сломали. Случайно, об распределительный щит.

— [ Особенный. Прочный. ] — Заговорчески прощёлкала Восьмая, и что-то сделала с "мячом".

"Мячик" дёрнулся. Ощетинился похожими на перья лентами. Они пахли людским полимером, для бронежилетов. Под кучей лент вспыхнула лампочка, и устройство внутри проиграло звук грызуна. А потом "мячик" соблазнительно зашевелил лентами.

— [ Играть? ] — чирикнула Восьмая снова, с ухмылкой.

Лариска смотрела на "мячик". Глазами с полностью раскрытым зрачком и переминалась с ноги на ногу. За её спиной из стороны в сторону ходил хвост.

Восьмая по-человечески фыркнула. Отступила на шаг в коридор замахнулась мячом. А потом силой метнула соблазнительный объект во тьму. В полете он издавал звуки птиц и грызунов.

Лариска выскочила из своего гнезда пулей и помчалась следом. С хохотом за ней бежала Восьмая. Два фелида мчались по тёмному коридору, за соблазнительным, убегающим объектом.

Дверь в комнату Лариски осталась открытой. За толстым окном продолжали хоровод звёзды. А в центре всё так же висел грязно-жёлтый диск планеты, которой люди так и не дали имя.

02. Сорокин

Ослепительно-белое солнце пылало посреди черноты, окружённое искрами звёзд. Сквозь пустоту мчался корабль. Его корпус, покрашенный в серебристо-белые тона, сиял в солнечных лучах. Белая поверхность отправляла свет назад, в чёрную пустоту. Корабль летел, повернувшись к солнцу "дном", спрятав палубу в тени.

Серебристое дно бросало чернильную тень, и в ней сверкали слабые искры сигнальных огней, что отмечали контуры палубных построек. Их можно было бы принять за звёзды, но звёзды не бывают зелёными и фиолетовыми. Лампы подсвечивали имя корабля на одной из подстроек — огромные буквы в десяток метров высотой каждая: "Владивосток". Сверхбольшой грузоперевозчик. Длина — один километр. Способен к сверхсветовому переходу. Мощность реактора — тридцать гигаватт. В двадцатом веке это хватило бы на небольшую страну или пять Нью-Йорков.

Тёмные и невидимые обычно в тени палубные подстройки заливал красный свет. Над тёмной палубой поднимались десятки выдвижных перьев радиаторов. Каждое в сотню метров длиной — размер футбольного поля. Десять часов подряд они светились зловещим малиновым цветом и плазменное сердце корабля работало на полную мощность. Корабль накапливал энергию для прыжка.

Четырнадцать часов назад капитан начал автоматический отсчёт. Все кроме дежурных и группы отправились спать. Сотни людей клацали магнитными ботинками, самые опытные проносились по центральному рельсу транспортной системы. Дежурные оставались на постах, инженеры начали проверки систем реактора и накопителей. Остальные легли спать.

Тринадцать часов назад над палубой начали подниматься радиаторы. Тридцать минут ушло на то, чтобы развернуть их полностью. Ещё час потребовался для проверки систем. Ещё тридцать минут занял тестовый пуск.

Одиннадцать часов назад команда инженеров сменилась. Плазменное сердце корабля забилось сильнее, и радиаторы стали прогреваться. В трюме корабля начали накапливать заряд энергетические установки в медленном режиме. Десять часов назад скорость заряда накопителей вышла на полную мощность. Радиаторы приняли привычный малиновый цвет. Ряды силовых установок в трюме начали светиться синим, и доступ к ним был закрыт.

Пять часов назад пространство вокруг корабля начало подрагивать. Будто в нём возникала тонкая, едва видимая плёнка. Два часа назад плёнка стала явно заметной и начала искажать свет. Час назад капитан начал обратный отсчёт и снова на смену заступила новая команда инженеров.

Тридцать минут назад свет во всех жилых помещениях начал меркнуть. Началась изоляция силового отсека. Двадцать минут назад, стало явно слышным гудение силовых установок. Лёгкая дрожь пробегала по корпусу. Огромные энергии будто желали вырваться наружу, в любом направлении. Десять минут назад гудение стало очевидным и громким, а по палубе корабля стали пробегать огромные искры. Люди срочно пристёгиваться, на рабочих местах и в каютах. Начался обратный отсчёт

Девять минут. Тонкая полупрозрачная плёнка бурлит вокруг корабля, и искажает видимый цвет. Восемь минут. Семь. Шесть, пять. Плёнка разрастается. Корпус ощутимо дрожит. Начинается отключение некритических систем. Три минуты. Две. Незащищённые системы отключены. Одна. Ноль.

Десять часов корабль накапливал нужную для прыжка энергию. Один Петаджоуль. Шестнадцать ядерных бомб, двести тысяч гроз, или энергопотребление Москвы за полтора дня. Гул установок перешёл в протяжный вой и за несколько секунды корабль выплеснул весь накопленный заряд в тонкую плёнку. И пузырь исчез, без вспышек, молний или разрядов.

Звёзды сдвинулись места. Исчезло солнце и вместо него засияло другое. "Здесь" изменилось. Перенеслось на десятки световых лет. "Владивосток" завершил прыжок.

Глубоко внутри корабля, за толстой обшивкой, за несколькими слоями радиационной защиты, труб охлаждения, и технических помещений, в одной из немногочисленных пассажирских кают сидел человек. Парил над небольшим, тщательно привинченным к полу мягким диваном. Он не обращал внимания на шум, приготовления, и многочасовой обратный отсчёт было плохо слышно сквозь толстую дверь его каюты. Не интересовал его и прыжок, момент когда звёзды сместились, не побеспокоил далёкий вой установок, ослабевший свет в каюте. Несколько часов назад он начал разбирать свои бумажные записи, увлёкся процессом и пропустив момент перехода.

Перед диваном парили листы бумаги, подвешенные в невесомости. Они иногда чуть колыхались, когда поток воздуха из вентиляции задевал их. Человек, пристёгнутый ремнём безопасности к дивану, разглядывал их и раздумывал. Посреди листов парил тяжёлый, укреплённый планшетный компьютер военной модели, которым можно было бы забивать гвозди. На стене висел монитор и показывал звёзды, как если бы был окном.

Человек пропустил прыжок и продолжил переставлять листки, задумчиво кивая и бормоча что-то под нос. Не слышал, как ожил корабль, как в коридорах люди стали возвращаться на свои посты, как снова сменилась команда инженеров. В момент, когда капитан объявил корректирующий манёвр, человек увлечённо сравнивал записи с данными планшетного компьютера.

Невнятно пробубнило предупреждение по громкой связи, красный тест вспыхнул на мониторе. Человек удивлённо вскинул голову. Снаружи, в пустоте, поток горячего газа хлынул из дюз манёвренных дюз. Дрожь прошла по корпусу корабля, и огромное судно начало величественный поворот, чтобы убрать медленно остывающие перья радиаторов в тень. Новое солнце светило с другого угла.

Бумаги и планшетный компьютер вальяжно сдвинулись с места и медленно, неторопливо упали на стену с дисплеем. Человек повис на ремне безопасности, хлопнул себя по лбу. Стена стала полом, временно, на пару минут, которую занимал разворот. Двигатели сменили вектор, и человека дёрнуло в другую стороны. Невесомость вернулась ненадолго, и бумаги весело полетели по комнате. Заработал маршевый двигатель — огромный раструб, изрыгающий раскалённый водород, и пол снова стал полом. Корабль начал набирать скорость, инерция стала силой притяжения, бумаги упали на пол вместе с компьютером, а человека вдавило в диван. Временное притяжение достигло уровня лунного. На экране снова загорелся обратный отсчёт — время до завершения разгона.

Человек вздохнул и сел на диване. С кряхтеньем потянулся к магнитным ботинкам на ногах и включил их. С лёгким рывком ботинки прилепились к полу. Человек встал и начал собирать разбросанные записи. Ему было лет пятьдесят на вид, он носил очки, и простой гражданский костюм. Свободные, пригодные для космоса брюки, и такой же облегающий свитер. На свитере можно было разглядеть наскоро пришитый лоскут с именем: "Сорокин В. В". Когда он поднял компьютер с пола, тот затрезвонил сигналом видео звонка. Человек нажал кнопку, экран вспыхнул и на нём появилось улыбающееся лицо парня лет двадцати.

— Василий Васильевич! — восторженно заговорил планшет, — вы прыжок видели? Я по экранам следил. К иллюминатору не пустили.

— Здравствуй, Стёпа. — сказал Василий Васильевич Сорокин, медленно наклонился и поднял с пола ещё один листок бумаги — Ты из-за прыжка звонишь? Или случилось что?

— Тут такое, — улыбнулся Стёпа. Широко, жизнерадостно и без тени обиды. — Капитан хочет нас на шаттле к станции отправить. Вот прямо сейчас.

— На транспортнике, — машинально поправил Сорокин. Он уставился на листок бумаги.

— Ну да. "Владивостоку" к станции лететь сейчас смысла нет. Мы для него дополнительный груз. У него дела в другом месте, пропеллянт он расходует будь здоров и уже коррекцию курса начал. С нами почтовый контейнер полетит. Небольшой в этот раз, в шаттл поместится. На Шаттле четыре часа всего.

— И без вариантов, значит. — задумался Василий Васильевич. Он уставился на лист бумаги в его руках.

— Ага! — закивал Стёпа. — Там четыре часа всего. Иначе с другой станции на шаттле, то есть транспортнике. И будет дольше.

Василий Васильевич разглядывал рисунок. И с рисунка на Сорокина смотрел жук. Жук уверенно стоял на четырёх задних лапах, и держал четыре передние на весу. С небольшим брюшком, и покрытыми зазубринами верхними лапками, он напоминал одновременно таракана, богомола, паука и муравья. Сбоку бежали карандашные заметки. Тщательно воспроизведённая, выжженная плоттером репродукция карандашного наброска. Редкость в эти дни.

— Собираемся, значит. — сказал Василий Васильевич, и добавил рисунок в стопку бумаг — мы все согласны, и сейчас будем. Пока что, Стёпа, будь добр, остальных собери. Михаила в первую очередь. Наверняка снова на камбузе виноградный сок ищет.

— Будет сделано! — радостно улыбнулся Стёпа, и отключился.

Сорокин поправил очки, и потёр переносицу. Вскоре он закончил собирать разбросанные листки. Вытащил из отсека в стене самый обычный чемодан, запихнул в него свои записи. С планшетом в руке, он вышел из комнаты, но в дверях оглянулся напоследок. Его каюта так и выглядела необжитой после дней, которые он тут провёл — светлое помещение с экраном, столом и диванчиком. Всё тщательно привинченное и закреплённое. Он закрыл дверь за собой и в комнате погас свет.

Через полчаса с тёмной палубы "Владивостока" взлетел транспортник — небольшой корабль для перевозки людей и грузов внутри систем. Транспортник развернулся, зажёг двигатели и начал путь к станции. Как и все людские корабли он напоминал слегка вздувшийся кирпич.

***

Салон транспортника напоминал рейсовый автобус без окон. Узкая прорезь лобового стекла мерцала светом звёзд впереди, перед ней стояли два кресла пилотов. Ряды сидений для пассажиров шли следом за ним, по два с каждой стороны, с большим просветом между рядами. Стояла полутьма, свет был приглушён. Слегка пахло пылью, пластиком, и синтетической смазкой. Внутри стенок иногда едва слышно булькала система охлаждения, и если прислушаться, можно было с трудом разобрать шум вентиляции. Позади рядов кресел на полу стоял тщательно закреплённый болтами запечатанный почтовый контейнер, набитый бумажными носителями данных и редкими в эти дни бумажными письмами.

Оставив Владивосток позади, два часа корабль разгонялся. Потом развернулся кормой вперёд и два часа тормозил, вдавливая людей в спинку чуть наклонённых кресел. Их было семеро. Два пилота и пять пассажиров — "исследовательская экспедиция". Сорокин Василий Васильевич, начальник, заслуженный учёный биологических наук, биолог, энтомолог и ксенобиолог в последние годы. Рядом с ним сидел связист, он же полевой медик, что встречалось нечасто — Александр Макаров, молчаливый и всегда спокойный. Макаров спал. Закрыв глаза и сложив руки на груди.

В сиденье напротив, что-то негромко рассказывал Стёпа, Степан Тимофеев, первый ассистент, молодой и подающий надежды. Степа пытался с энтузиазмом разговорить своего соседа — Михаила Кузнецова, средних лет, что по слухам попал в опалу и был отправлен в экспедицию в наказание. Михаил стоически терпел вопросы Стёпы, и иногда мрачно, угрюмо кивал в ответ. Михаил был вторым ассистентом. Позади сидел механик и робототехник. Дмитрий Фёдорович, лет сорока. Он что-то читал на своём тяжёлом, увесистом планшете.

Через час полёта Стёпа успокоился, затих и в салоне повисла тишина. Пилоты сидели почти неподвижно, смотрели вперёд. Мерцали индикаторы, мигала приборная панель, а за лобовым стеклом сияли неподвижные, неизменные звёзды, спинки кресел давили на людей, с силой земного притяжения.

Станция возникла перед ними внезапно. Корабль перестал тормозить, кресла толкнули людей вперёд, клацнули ремни безопасности. Шаттл начал разворот, и людей слегка потянула в стороны, а потом в узком разрезе лобового стекла возникла белая вращающаяся структура. На толстой оси вращения поблёскивали сигнальные огни доков для малых кораблей. Шахты лифтов разбегались в разные стороны, как спицы колеса, соединяли вместе концентрические кольца "этажей". Один из этажей остался незавершённым, и четверти незаконченного круга крепились друг напротив друга, напоминая два молота.

Станция вращалась, рукотворное колесо, диаметром в один километр, размером с "Владивосток". На внешнем кольце горели подсвеченные стрелки направления, показывали направление вращения. Рядом с ними красовалась надпись: "Камчатка-9". Такими же контрастными буквами, подсвеченными в темноте, и обведёнными чёрным контуром на свету.

Пилот транспортника выровнял корабль, связался по рации со станцией. Зазвучали короткие команды, шаттл пошёл на сближение, приближаясь к колесу по спирали. В самый последний момент пилот вдруг смачно хлопнул себя по лбу, и обернулся в салон.

— Так, внимание. Стыковка "по Австралийски". Все тщательно пристёгиваемся, проверяем ремни. Если что в руках, крепко держим, либо засовываем в отсек на сиденье спереди. После посадки ждём, когда вам помогут и не двигаемся. Всё понятно?

Его лицо скрывал шлем, и в зеркальном щитке шлема отражался салон. Вяло и сонно люди отозвались, подтвердили, что слышали его, пилот отвернулся, и продолжил сближение, и вместо станции теперь за стеклом вращались звёзды. Транспортник приближался к оси станции по спирали. Впереди сверкала огнями небольшая стыковочная площадка и очень быстро приближалась. Сорокин попытался вспомнить, что значит "стыковка по Австралийски", но не успел.

Док приблизился, резко нырнул куда-то вниз, людей толкнуло вперёд. В разрез окна Сорокин успел заметить ажурную металлическую конструкцию с мостками. На мостках стоял человек в скафандре, но почему-то не стой стороны мостка. Он стоял внизу. Под мостком, вверх ногами. Корабль вздрогнул, остановился, щёлкнули посадочные механизмы, заскрипел корпус. Сорокин почувствовал центробежную силу.

Мир перевернулся вверх ногами. Стёпа что-то восторженно выкрикнул.

Посадочный док стал потолком. Их корабль висел на это потолке, дном вверх. В своих сиденьях они болтались на страховочных ремнях, как летучие мыши. Снаружи, на мостках человек в скафандре на мостках стоял правильно. Мостки спускались с потолка, как металлические сталактиты, а внизу, под ними вместо пола зияла темнота космоса, в которой медленно плыли звёзды. Сорокин почувствовал нарастающую панику.

— Спокойно! — выкрикнул в салон пилот, — Не двигаемся, не паникуем, не отстёгиваемся, всё нормально! Сейчас мы вам поможем.

Пилоты ловко спустились со своих кресел. Перевернулись, ступили на потолок, прошли между рядов пассажиров, дёргая скрытые рычаги. Оказалось, что кресла пассажиров переворачиваются, как качели, и тогда ноги оказывается. Пилоты развернули кресла одно за другим и помогли людям спустится.

— Дышим медленно, идём к стыковочному шлюзу — с весёлыми нотками в голосе говорил пилот. — Не думаем про низ, верх вакуум и пустоту. Идти по потолку не нужно, внутри станет лучше. Идём, идём в стыковочный тоннель. Не торопимся.

Сорокин попытался не думать про низ и его мозг немедленно представил как его заставляют надеть скафандр, он выходит наружу в скафандре, срывается и летит в пустоту. Он представил что в скафандр дыра. Разум услужливо напомнил ему: потеря сознания в безвоздушном пространстве происходит за пятнадцать секунд. В последний момент человек чувствует, как на языке закипает слюна, теряет сознание и без помощи больше не просыпается. Дыхание ускорилось, и снова начала нарастать паника. Но Сорокину не дали запаниковать и чуть ли не затолкали в стыковочную трубу — гибкий, мягкий коридор, за стенками которого его ждал бы вакуум, если стыковочная труба вдруг порвётся.

Затем его вытащили из трубы, ткнули под нос нашатырь, он обнаружил себя внутри станции и ему действительно стало лучше. Сорокин обнаружил что пилот транспортника держит его за руку, и, сняв перчатку, считает пульс, а вокруг стоят его спутники, внимательно смотрят на него. Пилот сдвинул стекло шлема в сторону и видно стало лицо мужчины лет тридцати.

— Норма. Паника, но в её пределах, норма. Бывает в первый раз. — он задумчиво закусил губу. — Вам бы в медотсек на консультацию, уважаемый. Возраст всё-таки. Раз вы здесь, подготовительные тренировки прошли. Но на всякий случай.

— Я подумаю, — соврал Сорокин.

— Подумайте, — без улыбки ответил Пилот. — Вас командир ждёт, сейчас по связи вызовут, лифты там, — он махнул рукой вдаль, — командование на последнем кольце, прямо над "молотом". А у нас тут дела.

Он протянул руку. Сорокин ответил рукопожатием, и распрощался. Когда он уходил, он услышал "как в этот раз ящик через трубу потащим?". Где-то высоко затрещал громкоговоритель, и раздражённым голосом сообщил:

— Начальнику четвёртой инженерной бригады, явиться к командиру в течение часа, — и с треском отключился. Но не вызвал группу по связи.

— Пойдёмте, Василий Васильевич? — заговорил Стёпа. Он безостановочно крутил головой по сторонам.

Они шли внутри большой трубы, гигантского тоннеля. Небольшая "исследовательская группа" из пяти человек — учёный, два помощника, связист и механик. Стёпа крутил головой, Михаил брёл, уныло повесив голову, за Сорокиным следовал Макаров. Вокруг бурлила жизнь, суетились люди, и куда-то очень торопились. Мимо прокатилась тележка, потом пробежал механик, споткнулся на бегу, начал медленно падать, и тут же поймал равновесие. Кто-то выкрикивал команды на другой стенке тоннеля, над их головами. Пару раз мигнули осветительные лампы. Механик оглянулся на них, чуть прищурился, и сразу же что-то начал быстро набирать на своём планшете.

Один из шести лифтов в конце "трубы" не работал. Около его раскрытой шахты стояла ограда, ящик с инструментом, внутри шахты болтались канаты и раздавались приглушённые голоса и ругань. Механик с интересом подошёл к шахте чуть ближе. Стёпа открыл рот, и что-то начал говорить про столовую, когда затрезвонил планшетный компьютер Сорокина. Компьютер подключился к сети станции и сразу же получил прямые указания от командира.

"Руководителю группы явится к командиру. В столовые не заходить. Гостевые каюты на внешнем кольце, комнаты №...", дальше шли указания. Сорокин почесал голову, посмотрел на открытую шахту сломанного лифта. В открытой шахте промелькнул неторопливо падающая дрель, но дёрнулась и повисла на тонком страховочном тросике. "Вот дрянь", донеслось из шахты. Дрель дёрнулась и поползла назад, наверх, болтаясь на шнурке.

— Стёпа, ты бери всех и отправляйся в гостевые каюты, — предложил Сорокин, — Далеко от каюты не ходи, и не иди в столовую, раз приказ, — Стёпа закивал, — А вы, Михаил Петрович, со мной.

Они разошлись по разным лифтам. Стёпа увёл за собой большую часть группы. Уходящий Макаров, Связист оглянулся назад острым взглядом на мгновение, внимательно посмотрел на Сорокина. Сорокин направился к другому лифту. За ним пошёл Михаил, с понурым видом, будто его вели на расстрел.

Лифт нырнул вниз с лёгким шелестом. Их подбросило вверх, но магнитные ботинки удержали их на полу кабины. Лифт мчался к внешнему кольцу, и Сорокин чувствовал как нарастает центробежная сила, что тянула его вниз. Он вспомнил пустоту вместо пола и мотнул головой.

Двери лифта распахнулись в светло-серый коридор, с мягким, пружинящим покрытием на полу. От разноцветных надписей на стене бежали указатели. В самом верху была видна "Командование". Линия шла к двери совсем недалеко от лифта. Сорокин собрался постучать в толстую дверь космической станции, заметил сбоку кнопку звонка, протянул руку и остановился.

Из-за двери доносилась приглушённая ругань. Либо дверь не заглушала звук полностью, либо же человек внутри ругался действительно громко. В потоке слов можно было разобрать обрывки фраз: "Силовой щит", "половина кольца", "лифт", "опять" и "сколько можно". Сорокин потёр лоб, и собрался позвонить, когда дверь распахнулась и в Сорокина чуть не врезались две фигуры.

— Вон!, — вон голос из кабинета, и Сорокин невольно отступил назад на пару шагов.

На него смотрели две девушки. Среднего роста, одна выше другой. В военной форме, с погонами на плечах, но без головного убора.

— Сидеть! Сидеть в каютах, ничего не трогать! Понятно?! — продолжал голос.

Две девушки, покрытые с ног до головы сажей. Рукав на форме одно из них был напрочь оторван и повязан на лбу. Две девушки, две физиономии, чумазые и покрытые царапинами. Довольные и недоумевающие. Они мазнули по Сорокину взглядом, одна из них ухмыльнулась.

— До приказа! Ждать! Сидеть! Не пакостить! — продолжал голос из абинета.

Сорокин замер. С чумазого человеческого лица на него смотрели глаза пронзительно зелёного цвета, с вертикальным зрачком и огромной радужкой, а улыбке мелькнули заострённые клыки. Сорокин попятился. За спиной его охнул Михаил и шустро отбежал назад к стене. Они прошли мимо. Одна из них дёрнула острым треугольным мохнатым ухом на макушке, и махнула хвостом.

— Чур меня, — выдохнул побледневший Михаил.

Девушка в повязке обернулась к кабинету, и издала смутно знакомую щелкающую трель. Из кабинета раздался топот магнитных ботинок. Два существа синхронно сиганули вперёд. Большим прыжком, дугой, быстрее, чем это мог бы сделать человек, и когда побагровевший хозяин кабинета показался на пороге, они уже исчезли вдали.

— Не... !! — начал хозяин кабинета, увидел Сорокина, вжавшегося в стену Михаила и остановился.

— Здравствуйте. — поприветствовал его Сорокина.

— Не чирикать при командире, — хриплым, уставшим голосом, сказал человек в военной форме, хозяин кабинета и командир космической станции Камчатка-9. Он уставился на Сорокина, задумался. Повисла пауза, потом он заговорил:

— Сорокин Василий Васильевич и, — он помолчал на мгновение, — Кузнецов Михаил Петрович, если не ошибаюсь. Вас ждём. Проходите. Антонов Лев Николаевич, к вашим услугам. Проходите, присаживайтесь.

Ему было не меньше сорока пяти лет на вид, был он высоким, сероглазым, и коротко, по-военному подстрижен. Командир как ни в чём ни бывало зашёл назад в кабинет, подождал, пока гости зайдут внутрь. Спокойно поднял с пола два упавших стула, поставил напротив своего стола. Взял с полки папку документов.

— Присаживайтесь, — бесстрастным голосом повторил Антонов, указал на стулья. Привычно положил папку с документами на стол. Папка подпрыгнула на месте и чирикнула, потом издала птичью трель. Антонов замер. Невероятно спокойным, безразличным голосом он заговорил.

— Мы вас ждали. Согласно указаниям, на поверхность были спущены нужные модули...

Он отложил папку в сторону. Под ней лежало нечто и слегка шевелилось. Сорокин наклонился вперёд и поправил очки. Из "нечто" торчали лохмотья, обрывки резины и несколько проводов. Оно подрагивало, и вяло пыталось шевелить длинными прутьями, похожими на изжёванные, обглоданные перья.

— Сборка завершена в установленные сроки, — спокойно продолжал Антонов, поднял двумя пальцами непонятный объект, и повернул перед собой. От шевелящегося клубка лоскутов поднимался лёгкий дымок, а с обглоданных перьев сыпался пепел.

— Собрали роботами, дистанционно, роботы на поверхности, ваш специалист сможет их использовать, припасы доставлены, — продолжал Командир.

Клубок в его руках дёрнулся и пискнул. Больше всего это напоминало писк охрипшей мыши после долгой простуды. Антонов запустил пальцы в клубок и что-то выдернул. В руках его оказалась батарейка. Клубок замер. Антонов замолчал. Медленно сунул объект куда-то в стол, и поставил на край стола батарейку. Положил перед собой папку, и как ни в чём ни бывало открыл.

— Спокойно можете работать несколько месяцев. Припасов хватит. Если больше, надо обговаривать и с орбиты продовольствие сбрасывать.

Он развернул папку и передал её Сорокину. На чёрно белых фотографиях красовались несколько простых исследовательских модулей. Ещё одна похожая на кирпич постройка. Прочная, но не очень красивая на вид. Рядом с ней похожая — хранилище. И вдали — ещё одна такая же, для механик.

— Это хорошо, — наконец, заговорил, Сорокин.

— Есть два момента. — спокойно говорил Антонов, — момент первый. Сверху дали указание, для вас. В дополнение к вашим исследованиям провести ряд указанных экспериментов, установить датчики. Они уже доставлены вниз.

— Это... — вскинул брови Сорокин, и собрался спорить.

— Это не обсуждается и вам не помешает работать, Василий Васильевич, — спокойно продолжил командир, — Двух трёх человек хватит, чтобы их развернуть. У командования вопросы по вашей экспедиции, так она гарантировано что-то с ней получит.

Повисла тишина.

— Это если говорить прямо и в лоб, Василий Васильевич, даже с вашими прошлыми достижениями, — сказал Антонов. В спокойном голосе промелькнула усталость и он уточнил, — Мы нашли общий язык по этому моменту?

— Да. — недовольно сказал Сорокин, поправил очки. Рядом с ним выдохнул Михаил.

— Хорошо. — Антонов забрал папку назад, — а теперь плохие новости.

Он откинулся назад на кресле.

— Для безопасного атмосферного спуска нам нужны расходники. Керамика для теплового щита. Парашюты. Специально сделанные под посадочный корабль. Вам это известно, я думаю. Обычно они есть на складе.

Сорокин неуверенно кивнул.

— Нет расходников. — просто сказал Антонов. — неизвестно когда привезут. Дни, недели. Может больше.

— То есть как? — подскочил Сорокин.

Антонов спокойно объяснил.

Случилась бумажная путаница, когда три разных ведомства были полностью уверены, что кто-то другой выполнил заказ. Производитель "расходников" находился в другой системе и переписка шла через почту. До сих пор никто не нашёл способ сверхсветовой связи, и для дальней связи, данные передавили физически, в ящиках, на борту больших кораблей, что перемещались от одной системы к другой, в дополнение к основному грузу.

Сорокин сидел на стуле с открытым ртом.

— И, что нам делать? Недели? Может быть месяцы? У нас ограниченная возможность, и расписание! — Сорокин начал распаляться, — Я три месяца потратил на подготовку и тренажёры!

Из ящика стола Антонова раздался ещё один писк, хриплый, задыхающийся, с плавающим звуком. Антонов чуть поморщился. Снова открыл папку, показал Антонову.

— Есть другая возможность. Небезопасный спуск. Крайне неприятно, но выполнимо. Если убедите своих людей. Отправим вас вниз. Не прямо сейчас, но быстро. Возьмёте с собой бестий, то есть наших сотрудников вниз.

Глаза Антонова вдруг слегка блеснули. Михаил напрягся.

— Кто поведёт корабль? — спросил Михаил.

Антонов улыбнулся.

— Фелид поведёт, вариант "Пилот". Человек не справится. Эти смогут.

Михаил побледнел и показал на дверь. Антонов с лёгкой улыбкой кивнул.

— Именно они. Одна пилот, вторая будет вас охранять. По моему приказу. Без них я вас вниз не пущу.

Михаил молчал. Антонов с лёгкой улыбкой продолжаю.

— Вы знаете, я не разыгрываю вас. Других вариантов нет. Внизу нет ничего. Не то что космического лифта, даже посадочной полосы. Ваш лагерь стоит посреди пустыни на каменистой почве. Вы попадёте туда или так, или никак. Можете отказаться. Будете управлять роботами со станции. Задержка сигнала полторы секунды. Или можете ждать.

Ящик стола снова захрипел.

— Командование ещё согласно вас наградить, за попытку. Такой пуск проводили раз пять, не более. Будут новые, ценные данные.

Командир станции вытащил из ящика стала пачку документов и протянул.

— Если надумаете лететь, заполните бланки, пройдите обследование в медотсеке. За двенадцать часов до полёта ничего не пить и не есть, и лучше желудок прочистить. Надеюсь на ваше сотрудничество.

Сорокин взял бланки в руки и перелистнул их. Пять комплектов, по одному на каждого члена экспедиции. На первом было написано "Завещание". На втором: "Отказ от ответственности, подтверждение принятия риска".

Антонов чуть улыбнулся.

— А до тех пор можете остаться в гостевой каюте. Добро пожаловать на станцию!

03. Док

В темноте своей "каюты", Лариска лежала на боку в большой коробке и смотрела в огромное окно, за которым кружили звёзды, вспоминала недавние события. Время от времени где-то в глубине шкафчика с одеждой звонил коммуникатор. Когда-то её просили носить его на руке, как браслет, но он мешался. Она полузакрыла глаза и задумалась, вспомнив игру. "[ Играть ]", полусонно чирикнула она. Она погрузилась в воспоминания.

Люди в этот раз постарались, и мячик продержался целый час. Теряя фальшивые перья, он летал по полутёмному коридору, продолжал пищать и чирикать после мощных ударов Восьмой и лёгких ударов Лариски. Они гнались за ним, шутливо подрались в коридоре, и Восьмая даже умудрилась сдержаться и не наставить Лариске синяков. Вариант "Воин" всегда сильнее варианта "Пилот", обычно вдвое.

Но потом игра закончилась. Мячик встретился с распределительным щитом и закончил так же как и прошлый мячик, только щит теперь был другой. Мощный удар впечатал игрушку в щит, продавил металлическую дверь внутрь. Щит затрещал, взорвался фонтаном искр, электрической дугой, что немедленно погасла, из него повалил дым. Искры продолжили сыпаться. Почему люди ставят важные вещи там, где можно бегать и играть?

Предохранитель не сработал. Он должен был отключить щит. Пожарная система не включилась. Она должна была залить коридор липкой пеной. Шкаф огнетушителя пустовал, и Лариске пришлось бежать далеко за заменой. Когда она вернулась назад, Восьмая уже приготовилась к прыжку и Лариска не успела её остановить. Восьмая закрылась рукой от искр, бросилась на щит, вырвала рукой помятую дверь, молниеносным движением выдернула из щита предохранитель. Щит выбросил сноп искр, Восьмая отпрыгнула назад, но дёрнулась в полёте, и неловко впечаталась в стену, медленно, мешком упала на пол. Её хорошо ударило током. Она тут же зашевелилась, в воздухе разнёсся запах гари. Лариска вскинула огнетушитель, нацелилась на щит.

Пожарная пена воняла незнакомыми химикатами и Лариска оскалилась. Она залила щит пеной, потом подошла к Восьмой. Восьмая спокойно сидела на полу, и медленно мигнула Лариске. Её рука висела плетью, рукав на ней тлел, и из под него выглядывала покрасневшая кожа. На полу лежал вырванный предохранитель. Вдвоём они оторвали рукав, потушили, попытались придумать куда деть, и повязали его Восьмой на лоб повязкой. Люди ругались если кусок формы пропадал.

Восьмая посмотрела на обожжённую руку и спросила: "У меня теперь будет узор? Как от молнии?". Лариска задумалась. Они внимательно осмотрели руку Восьмой, попытались найти фигуру Лихтенберга на руке. Безжизненно висящие пальцы постепенно начинали подрагивать, а от руки начинал подниматься пар. Он обволакивал руку, растекался в стороны, струился к потолку.

"Узора не будет", выдала вердикт Лариска. В щите было меньше вольт, чем в молнии. Наверное. "Жалко," — недовольно вздохнула Восьмая, — "Чесаться будет и всё зря". Она попыталась пошевелить пальцами. Пальцы отзывались медленно и неохотно, но на газах приходили в норму. С третьей попытки рука сжалась в кулак. Восьмая ткнула пальцем в обожжённый участок руки. Там начинала менять цвет и отслаиваться обожжённая кожа. В этот момент покрытый пеной щит громко щёлкнул, на всём кольце станции погас свет, и где-то в глубине станции, с грохотом застрял лифт без пассажиров.

Люди-ремонтники прибежали через десять минут. Как и всегда, люди кричали и ругались. Сверкая фонарями во все стороны, они пахли раздражением и злостью, к которым добавились нотки испуга, когда Лариска сверкнула в темноте зелёными глазами. Восьмая делала вид, что слушает, разрабатывая повреждённую руку. Лариска ткнула одному из людей сломанный предохранитель, показала на нерабочий разбрызгиватель пены на потолке и место, где должен быть огнетушитель. Ремонтники задумчиво замолчали. Один из них подошёл к шкафу огнетушителя, подсветил на дверь. На двери висела отметка "Проверено на соответствие". Сквозь прозрачного стекло видно было пустой ящик пожарного шкафа, где должен был быть огнетушитель. Люди снова начали ругаться, теперь не на неё, и бегать по этажу, как это люди часто делают.

Свет загорелся ровно в тот момент, когда Восьмая закончила регенерировать. Ремонтники увидели, как Восьмая аккуратно снимает с руки тонкую, полупрозрачную плёнку отмерших клеток, на манер змеиной кожи. Как перчатку. Под прозрачной плёнкой виднелась новая, розовая кожа. От людей пахнуло испугом. "Надо"? Спросила Восьмая, и предложила им "перчатку". Они почему-то отказались.

Потом их позвал Командир. Ругался, размахивал сломанным "мячиком". Мячик пытался попискивать, но в обгорелом виде это было не так интересно. Они кивали, и не слушали слова. Не очень важно, что человек говорит, важнее, как он пахнет, в каком ритме бьётся его пульс, как он дышит. Если человек пахнет злостью или обидой, он может сделать плохо. Если его сердце бьётся неправильно и он кричит, он может упасть и его нужно будет нести в медотсек. Командир давно прошёл свой пик, и теперь медленно костенел, сморщивался, менял цвет меха. Старел. Шанс что его сердце сломается, становился выше.

Вместо плохой злости, когда человек может сделать пакость, командир пах усталостью, раздражением, напряжением, а его сердце работало исправно. Он что-то понял, внезапно замолчал, потом начал кричать громче и выгнал их из кабинета, и отдал правильный приказ. "Сидеть", "Не пакостить", "Ждать".

В коридоре они наткнулись на ещё двух людей, один из них был старше командира и уже давно прошёл свой пик. Люди пахли страхом, большим кораблём, озоном и выветрившимся запахом земли. Лариска с Восьмой не стали ждать. Восьмая чирикнула в кабинет что-то насмешливое, и они удрали, прежде чем Командир успел отдать ещё один приказ.

Лариска вынырнула из воспоминаний, и зевнула, показав заострённые клыки и два ряда зубов. В шкафчике снова задребезжал завёрнутый в тряпку коммуникатор. Что, если его раскусить пополам и сказать, что он сломался? Люди, наверное, не поверят. Она зевнула и начала укладываться назад в коробку, разминая руками одеяло. Навострила уши, и оглянулась к двери.

К привычному шуму станций добавлялся звук. Кто-то шёл по мягкому коридору. Она встала около двери, чуть наклонила голову и продолжила слушать. Человек остановился около её двери, зашуршал одеждой, собирается позвонить или постучать. Она открыла дверь и уставилась на гостя. Широко открытыми зелёными глазами. Свет из коридора падал в её тёмную комнату и её глаза светились в нём зелёным.

Человек подпрыгнул и запах испугом. От него веяло земным хлопком, он был стар, но не так, как гость в коридоре. Инженер, испытатель. Кажется, даже главный.

— А, э... Лариса, — осторожно заговорил человек, — нам нужно уточнить. Вы же умеете управлять планетарным шаттлом.

Она утвердительно кивнула, закрыла дверь, и пошла назад к коробке. Но гость не уходил. После долгой паузы, он снова зашуршал одеждой и собирался опять стучать или звонить. Она открыла дверь снова и уставилась на человека, потом медленно мигнула.

— Нам, нужно очень нужно уточнить модель, — осторожно говорил гость, — посмотрите вот это вот, пожалуйста, и у меня будут ещё вопросы.

Он протянул ей планшет и пачку листков. Они пахли пластиком, но бумага интересно шуршала. Она взяла папку, раскрыла, подцепив страницу кончиком заострённого пальца. Со страниц на неё смотрел знакомый контур. Её уши стали встали торчком, а зрачки широко раскрылись. Она уставилась на человека пристальным взглядом. Человек на мгновение задержал дыхание.

— Полечу? — она указала на листок. — На нём.

— Да, если вы можете его в атмосферу, а потом возврат, без расходников...

— Смогу! — выпалила она немедленно.

Человек замешался.

— Лариса, в атмосферу, с людьми на борту, без парашюта, без теплового щита, и чтобы люди при посадке выжили. И назад без дополнительного ускорителя, до верхних слоёв и низкой. — осторожно, с опаской объяснял человек.

— Буксир и подхват? — уточнила она.

Человек кивнул. Лариска задумалась. Чтобы люди выжили. Задумалась о всех тех манёврах которые надо выполнить. Вспомнила, при какой нагрузке люди теряют сознание, получают травмы, ломают рёбра и кости. При какой нагрузке они умирают. И при какой нагрузке их не удаётся потом оживить.

— Допустимому нормативу они соответствуют, но один из них почти максимального возраста, — добавил человек. Нужно будет спросить, как его зовут. Когда-нибудь.

— А внизу, летать тоже дадут? — с надеждой уточнила Лариска. За её спиной хвост ходил туда-сюда ходуном.

— Не на посадочном корабле, но у команды два лёгких летательных аппарата, не самых быстрых. С вами полетит, э, номер Восемь..., и нужно взять коммуникатор.

Он замер, побледнел и замолчал. Он пах страхом и хотел отступить назад. На него смотрели два немигающих широко открытых глаза, с максимально открытым зрачком. Хвост за спиной Лариски размахивал из стороны в сторону.

— Смогу! — выпалила она, — Когда? Номер дока?

— Док обслуживания номер два, от двенадцати часов до суток на сборы, можно ожидать там...

Она метнулась вглубь комнаты, выхватила комплект одежды и нелюбимый ей коммуникатор. Пулей пронеслась мимо гостя, и бросила на бегу: "Буду там!". А потом исчезла в закруглённом коридоре.

Человек тяжело выдохнул. Он опёрся на стену, и утёр вспотевший лоб, его руки мелко дрожали.

— Фелиды... — сказал он, и сел прямо на пол. Он был главным инженером испытательного отдела, и сейчас он очень хотел выйти на пенсию раньше срока.

Человек посидел на полу, встал, отряхнулся. А потом наклонился и с удивлением принялся рассматривать стену рядом с дверью. На стене красовалась маленькая наклейка, с котёнком.

***

Эта секция центральной трубы напоминала храм. Из стены поднимались высокие постаменты платформ. Столбы колонн взмывали вверх, тянулись от одной стороны трубы к другой, превращались в огромные перемычки. Колонны, из квадратных, ажурных металлических ферм. И от них тянулись ответвления, превращались в паутину подпорок, тросов, и дополнительных перемычек. Вместо храма богов, храм инженерных конструкций. Здесь бурлила жизнь.

С лязгом по фермам ползли вверх и вниз подвижные мостки. Лестницы поднимались по сторонам платформ, и по ним шли и бежали люди. Грохотали, работали механизмы, фермы и подпорки начинали двигаться, металлический захват осторожно медленно, поднимал заиндевевшую трубу, от которой шёл лёгкий, холодный дым.

Между колонн-ферм, в свете инженерных лам и прожекторов, поблёскивал металлом и свежей краской корабль. Он висел под платформой гигантского лифта, вцепившись когтями посадочных захватов в стыковочные пазы. Сорок метров в длину, он с трудом вписывался в платформу. Светло-серый, с угловатыми формами и контурами, он отличался от других человеческих кораблей. Из-под сгорбленного корпуса торчали пластины, будто сложенные крылья птицы. Толстые, длинные тёмные углубления бежали вдоль корпуса, и что-то затаилось внутри их. Раструбы зияли впереди корпуса, по бокам от узкого разреза стекла кабины. Он походил на огромного, большого, неуклюжего монстра, что пригнулся и собирается прыгнуть, открыв дюжину ртов в предвкушении. Проект "Циклон". Экспериментальный гибридный атмосферный корабль.

Со щелчком заиндевевшая труба воткнулась в корпус корабля, клацнула механизмами замка. С дребезгом лифта к ней поднялся подвижный мосток, и люди в лёгких скафандрах подбежали, проверили защёлки, махнули куда-то вдаль рукой. Загудели механизмы, и труба вздрогнула. Если присмотреться, можно было заметить, как она пульсирует. Из огромных резервов, станция закачивала в корабль пропеллянт. Охлаждённый, сжиженный газ.

Уже много часов люди суетились вокруг корабля, проверяли снова и снова его системы, подключались к бортовой электронике. Внутри салона механики разворачивали, настраивали пассажирские ложа и копались в технических отсеках. По корпусу шагал человек в магнитных ботинках и светил на поверхность лампой. Снова и снова по фермам колонн поднимались, опускались подвижные платформы, снова и снова люди сменяли друг друга, проверяли корабль. Экспериментальный корабль который много, много времени провёл в хранилище.

За людьми внимательно следили с ближайшей неподвижной платформы. Две пары глаз с вертикальными зрачками, две пары острых ушей. Лариска и Восьмая уже давно облачились в планетарные защитные костюмы и теперь просто ждали. Лёгкий, облегающий атмосферный костюмы, совсем не похожие на громоздкий скафандр, в серо жёлтых тонах. Шлемы с дыхательными маской и чехол для хоста ждали своего часа в кабине корабля. Быть может они не потребуются. Время от времени инженер или ремонтник бросал взгляд — усталый, злой, раздражённый или удивлённый, и фелиды медленно моргали в ответ. Люди продолжали работать. Фелиды продолжали следить за людьми сверху.

Лариска крутила в руках очередную игрушку, которую собрали инженеры. Волчок на цепочке, с подвижными, щёлкающими частями, "йойо". Инженеры намекнули что если решить головоломку, внутри что-то будет, но пока что корабль был интересней. Лариска внимательно следила за людьми, кончик её хвоста подрагивал, и уши немедленно реагировали на любой необычный шум. Люди снова спустили и подняли лифт, и в этот раз они тащили в корабль большой ящик. Совсем недалеко от их балки — всего один прыжок несколько метров, и один этаж вниз. Человек в скафандре, в чуть запотевшей маске, подошёл к краю лифта и махнул фелидам рукой в перчатках. На плече виднелась нашивка бригадира ремонтной бригады.

— Восьмая! Иди сюда! Помоги хоть чуть-чуть! — полушутливо крикнул он.

Восьмая висела на перекладине вниз головой и раскачивалась. Она смотрела больше на людей, а не корабль. Люди интересно двигались, суетились и ругались.

— Восьмая! Иди, помоги с грузом! — продолжил Бригадир, с пафосом. — Будь человеком!

Люди на мгновение остановились и обернулись. Кто-то хохотнул. Восьмая замотала головой и оскалилась улыбкой с аккуратными острыми клыками.

— Не хочу! — крикнула она.

— Восьмая, твоё барахло тащим, проверь хотя бы! Будешь бегать внизу с пачкой водорослей, вместо... — он не успел договорить. Восьмая качнулась сильнее, крутанулась на перекладине и прыгнула. Красивой дугой пролетела над пропастью между подвижным лифтом и перекладиной и чуть не перелетела мостик. Притяжение здесь было слабее. В воздухе она развернулась, схватилась рукой за поручень, развернулась, и со щелчком магнитных ботинок встала на мостик.

— Где? — как ни в чём не бывало спросила она. Бригадир показал на два увесистых ящика-чемодана, обшитых толстым, прочным пластиком военного цвета. На боку виднелся кодовый замок с экраном.

Восьмая подошла к ящику, ткнула в кнопку замка. Вспыхнул экран, на нём с огромной скоростью замелькали символы. Она мигнула, и быстро нажала несколько кнопок. Приоткрыла контейнер, заглянула внутрь. Кивнула, закрыла ящик, повторила процедуру со вторым. Легко подхватила оба тяжёлых контейнера рукой, подняла. Её магнитные ботинки скрипнули и чуть сдвинулись.

— Куда? — она обернулась к бригадиру. Тот очнулся, и мотнул головой.

— Пойдём, там внутри отсек, чтобы сразу можно было... — он махнул Восьмой рукой, и они скрылись в корабле.

Лариска зевнула. Крутанула в руке новую игрушку. Сдвоенный волчок завертелся, зажужжал и повис на конце верёвки, вращаясь. Она дёрнула его назад и он послушно вернулся в ладонь. Можно лечь спать прямо тут, на ферме и ждать, когда они, наконец, будут готовы к отправке. Она начала устраиваться поудобнее, когда снизу раздался знакомый свист. Она подскочила. Из открытого отсека корабля высунулась Восьмая. Свист повторился.

Внизу мелькнул знакомый силуэт. Командир. До него было метров тридцать. Мимо пронеслась Восьмая. Сиганула вниз прямо с лифта. На лету ухватилась за ферму, скорректировала направление, скорость, и вот она уже внизу рядом с человеком, который отпрыгнул в сторону. Лариска покачала головой, встала, прошла по ферме. Глянула вниз. Свист раздался снова, человек смотрел вверх, на неё и махал рукой. Она переступила с ноги на ногу, наклонилась вперёд. Слабая центробежная сила потянула её вниз. Она раскинула руки в сторону, и побежала по ребру фермы вниз. Как по канату, за который она держалась магнитными ботинками. Как по канату, что тянулся вверх. Будто бежать вниз по стене. Легко оттолкнулась в самом низу, и приземлилась на платформу.

— Сюда, — сказал Командир. — слушай указания.

Они подошли и внимательно уставились на Командира. За ним стояла группа из пяти других людей, одетых в наземный защитный костюм, поверх которого была натянута сбруя для защиты от перегрузок. Они нетвёрдо покачивались на ногах, и даже сквозь костюм от них веяло лекарствами и страхом.

— Людей обязательно вернуть живыми, — строго отчеканил Командир, — лучше всего целыми. Внизу помогать команде в рамках допустимого. Восьмая, людей охранять. Лариска, проверяешь корабль, помогаешь с летательной техникой. В рамках допустимого. Время миссии строго не определено. Понятно? Подтвердить.

Они кивнули. Командир расставил приоритеты и роли. Охранять людей и водить. Людей вернуть живыми и целыми. Живыми обязательно, целыми желательно. Без глупых ограничений, вроде "не чирикать", "не таращиться" и "не подшучивать". И будет много времени.

— Отлично. — от Командира пахло усталостью и облегчением. — Вылет через час. По местам.

Восьмая добралась до корабля за пару больших прыжков — помогла сила и низкая гравитация. Лариска попыталась забежать по ферме в магнитных ботинках, но не вышло. Слабая центробежная сила тянула её назад, и пришлось, наклониться, помочь руками. Снизу кто-то сонно сказал "а почему они не по лестнице...". Лариска не слушала. Забравшись на платформу, она быстро вбежала внутрь корабля, и села, наконец, на своё место пилота.

Здесь стояла полутьма. Свет из переднего стекла сочился внутрь, освещал два сиденья — для неё и второго пилота. Вместо второго пилота сидела Восьмая, и крутила головой по сторонам. Позади мест пилота стояли ложа пассажиров. Каждое походило на кровать, которую поставили на дыбы, и развернули, так чтобы пассажир смотрел назад.

Лариска пробежала пальцами по кнопкам, перебросила заострёнными пальцами переключатель. В салоне загорелся свет, и вдали, позади вспыхнул экран. Его поставили, чтобы пассажир не смотрел во время полёта часами в голую стену. На экране вспыхнули изображения камер. Вид на пилотов из салона. Картинки с внешних камер, что смотрели вдоль корпуса, показывали, крылья, двигатели. Такие же экраны загорелись на панели перед Лариской.

Затрещал громкоговоритель, и на одном из экранов на панели пилота появился знакомый человек. Тот, который всегда пах хлопком.

— Э... Лариса, будьте добры, кроме света пока ничего не включайте, мы сейчас приведём и зафиксируем пассажиров, проведём беседу, и пройдём с вами предполётную проверку, хорошо?

"Зафиксируют, чтобы не сбежали", — шепнула с соседнего кресла Восьмая. Лариска согласно кивнула. Пахнущий хлопком человек, имя которого она так ине спросила, покосился на край экрана и достал откуда-то блокнот.

— Хорошо, э, Лариса, давайте начнём. Всё по протоколу, хорошо?

— Подтверждаю. — лениво ответила Лариска.

Его запах не передавался через экран, но голос подрагивал. Человек беспокоился. Сейчас его разум придумывал, а что будет, если она включит двигатель раньше срока, если что-то произойдёт. Он так и не привык к ней и к Восьмой, боялся, но делал то, что предписывали. Она дружелюбно улыбнулась, продемонстрировав небольшие клыки. Человек протёр лоб, и начал читать.

— Резервная батарея инструментальных панелей, тест. Подтвердите.

Её руки порхали по приборам. Когтеподобные ногти, что покрывали кончик пальцев, клацали по кнопкам. Вспыхивали один за другим индикаторы, включались системы. А человек методично, часто вытирая лоб платочком, продолжал расспрашивать. Заряд батарей. Состояние индикаторов. Атмосферные двигатели, уровень пропеллянта, уровень топлива, уровень радиации. Лариска кивала, утвердительно хмыкала, не всегда отвечала по протоколу, но выполняла инструкции. Иначе её не пустят летать. Восьмая сидела на кресле и вертела головой. Она с интересом уставилась в салон, когда в корабль, наконец, зашли люди.

04. Спуск

Сорокина вёл за руку человек в белой униформе. Впереди плёлся Стёпа, позади ковылял Михаил. Каждого из них поддерживали за руку. Мир вокруг покачивался, и звуки доносились откуда-то издалека, будто сквозь подушку. Грохотали и двигались огромные подвижные платформы, что-то выкрикивали люди, и посреди всего этого зловеще висел корабль. Человек в белом безостановочно что-то говорил. Что-то успокаивающее, подбадривающее, доброжелательное и бессмысленное.

Невероятными усилиями Сорокин смог убедить команду согласиться на "опасный спуск". Больше всех упирался Михаил — он мрачно, упрямо твердил что они все умрут. Без космического лифта, без инфраструктуры, без тормозных парашютов и одноразового теплового щита они безусловно сгорят в атмосфере. Сгорят, взорвутся и умрут, и его никак не удавалось переубедить

Неожиданно помог Командир. Лев Николаевич что-то проверил в своём компьютере, распечатал, показал Михаилу, немедленно забрал бумагу назад и сразу уничтожил. Сорокин не увидел содержимое документа, но Михаил немедленно согласился, хотя глаза его сверкали теперь каким-то отчаянным блеском, а руки мелко тряслись. С остальными было проще. Связист просто чуть побледнел и немедленно кивнул. Так же легко принял решение Механик — наморщил лоб, что-то прикинул в уме, покачал головой и заявил: "Худо будет. Но выживем. Будет что внукам рассказать, если они у меня появятся когда-нибудь". Стёпа, похоже, вообще не понял причин беспокойства и просто с восторгом разглядывал станцию и корабли вокруг.

Корабль приближался, они прошли по платформе, подошли к трапу. "Вы не волнуйтесь, лучше никто не летает, рисков почти нет, корабль очень прочный", — продолжал дружелюбно говорить Сорокину человек в белом, пока он осторожно ступали по трапу, заходили внутрь корабля. Впереди всё так же шёл Стёпа, пошатывался, крутил головой и улыбался шире, чем обычно.

Перед отправкой они провели в медицинском отсеке двенадцать часов и только что вышли оттуда. Медики запретили есть, воду выдавали крошечными порциями, взяли кучу анализов, просветили всем, чем только могли, и потом целая команда врачей долго обсуждала результаты, составляла "индивидуальный курс" с подозрительным энтузиазмом. Их одели в защитные планетарные костюмы, закрепили на бедре каждого на ленте какой-то устройство. "Инжектор", пояснили медики, перед тем как что-то вколоть. Опять же, после того, как они поставили подпись об отказе от ответственности.

После укола Сорокин чувствовал себя странно. Мысли ползли медленно и сонно, но при всём желании он не смог бы заснуть, как бы ни старался. Сердце работало с точностью метронома, билось невероятно ровным ритмом в 70 ударов в минуту. Его охватило невероятное спокойствие и безразличие, он не чувствовал почти ничего. Лишь иногда сквозь пелену лекарственной апатии пробивались редкие искры эмоций — моменты паники и беспочвенной радости, а затем они так же быстро исчезали.

Шедший впереди Стёпа обернулся, и с сияющими, совсем не сонными глазами и широкой улыбкой заявил:

— Василий Васильевич, а вы знаете, что у этого корабля прозвище есть?

Медик рядом со Стёпой дёрнулся, немедленно что-то затараторил, потянул Стёпу за руку и потащил по трапу внутрь корабля. Что было дальше, Сорокин не видел. Его самого впихнули внутрь и начали упаковывать в пассажирское место. Из носа корабля доносились голоса. "Проверка систем", "Электромагнитное поле в норме"...

"Запускаем реактор". В этот момент свет внутри корабля мигнул. Мозг услужливо напомнил, что сердце корабля — это термоядерный реактор, с пылающим кольцом плазмы внутри. Наверное, он прямо вот за этой стеной, за тонкой стеной экрана, что отделяет их от опасного излучения. С кресла пилота доносилось: "прогрев", "температура", "норма".

Места для пассажиров напоминали кровати. Они стояли вертикально, чуть наклонившись назад — ложа из тёмного, пористого материала, с выемкой в форме человека. Выемка смотрела в сторону хвоста корабля.

— Устраивайтесь, пожалуйста, поудобнее, — тарахтел медик, утрамбовывая Сорокина в углубление — посмотрите сюда, теперь не двигайтесь, не шевелитесь.

Пористый материал ложа вдруг нагрелся, стал мягким, плотно охватил тело Сорокина сзади, прилип к защитному костюму, достаточному, чтобы бороться с жарой, но не с вакуумом. Медик подключил костюм к ложу проводами и Сорокин вдруг вспомнил, как механик бурчал: "Всё датчикам напичкали".

— Это всё для вашей безопасности, — продолжал жизнерадостно и успокаивающе бормотать медик, плотно затягивая ремни — а как вы окажетесь внизу, вас фелиды выпустят. С ними уж точно ничего не случится. А чтобы скучно не было, экран включим. Уж извините, но перегрузки можно пройти только так.

Зафиксированный Сорокин вдруг осознал, что он не может оглянуться по сторонам, не может повернуть голову. Ложе держало его мягкой, но крепкой хваткой, его края ограничивали обзор, и можно было смотреть только на огромный экран на задней стене корабля. Стене, за которой, наверное, работал реактор. Медик приложил к лицу Сорокина прозрачную маску, от которой тянулись трубки.

— Маску сейчас наденем. Когда вас стошнит, не сдерживайтесь, прямо в маску. Она откачает всё лишнее. Не задохнётесь, к носу отдельный канал для воздуха...

Сорокин понял, что маска будет мешать говорить. Поднял глаза на огромный экран в конце солона. Экран включился. Загорелось несколько картинок, наверное, с корабельных камер.

Большой прямоугольник с видом вперёд — похоже, вид с носа корабля. Вид на пилотов, с обычными на вид сиденьями, без ремней и застёжек. Два Фелида сидели в креслах. Вид на корабельные крылья, двигатели, две камеры, которые зачем-то смотрели на нос корабля. Небольшой квадратик вида вниз и рядом с ним чёрный кадр. Столбик цифр поверх.

— Ну, ждём вашего возвращения и успешного завершения миссии, — сказал медик, слишком дружелюбно и слишком заботливо, — ожидайте, отправление скоро.

Медик осторожно похлопал Сорокина по плечу, и вышел. Мимо прошёл человек в сером, что ковырялся до этого впереди и тоже покинул корабль. На большом экране, фелид пилот колдовала с приборами. В соседнем сиденье сидел второй фелид. Сидела второй фелид. Вторая. Сорокин задумался о правилах спряжения слов, и заметил что вторая ушастая физиономия смотрит прямо в камеру и ухмыляется. Похожее на девушку существо дёрнуло ухом с подпалиной, показательно достало из кармана прессованный питательный батончик, разорвало обёртку, и принялось демонстративно, с аппетитным хрустом батончик есть. У Сорокина заурчало в животе. В это время пилот нажала кнопку, и в кабине заиграла мягкая музыка. В салон немедленно вбежал медик, побежал к фелидам. Тут же с треском включился сигнал связи, раздался голос Командира.

— Лариска, музыку при спуске запрещаю, выключить. Восьмая, не дури, сдай маркеры и фломастеры.

Сорокин смотрел, как "Восьмая" недовольно дёрнула ушами, передала человек маркер. Затем второй маркер и третий. Медики покачал головой и покинул кабину, остались лишь пилоты и надёжно зафиксированные пассажиры. Загудел мотор и, с шипением закрыл боковой трап, щёлкнул мощным затвором замка. "Восьмая" слопала батончик. Кажется, вместе с обёрткой. На экране вспыхнул обратный отсчёт. Десять минут.

Сорокин закрыл глаза. Сон не приходил. Спуск должен продлиться два или три часа. Он попытался сконцентрироваться на работе, мысленно представил свои записи, зарисовки, попытался их мысленно рассортировать, погрузился в процесс...

Корабль вздрогнул, Сорокин открыл глаза, уставился на экран. Внизу под кораблём медленно раскрывались створки "постамента". Медленно разъезжались в разны сторону. Корабль слегка тряхнула, и помещение внутри постамента начало приближаться. Корабль двигался вниз. Мимо проплывали металлические ферм-колонны. На некоторых из них ещё были люди, теперь с надетыми масками и кислородными баллонами. Продолжал бежать обратный отсчёт.

Циклон спустился вместе с платформой внутрь квадратного помещения, с лязгом остановился. Небольшая комната погрузилась в темноту, затем свет вспыхнул снова. С носа корабля, от фелидов донеслись обрывки сообщений "закрытие подтверждаю". На камерах виден был свет, но виднелись лишь металлические стены. Что-то происходило снаружи.

Звуки станции, что всё ещё доносились до корабля стали затихать. Пропали совсем. На пилотском кресле зевнула Восьмая. Лёгкий шорох донёсся от соседнего сиденья. Кто-то там шевелился, но Сорокин не мог повернуть голову. В его голове снова вспыхнули его наброски и записи, он собрался закрыть глаза снова, но корабль опять вздрогнул.

На камерах Сорокин видел, как внизу, под кораблём беззвучно открылись ещё одни врата. Створки разъехались в стороны, и между ними сияла тьма. Тьма, в которой медленно двигались искорки звёзд. Космос. Пустота. Вакуум. Они проходили огромный шлюз для кораблей. Снова корабль двинулся вниз, медленно, неторопливо вынырнул наружу, вместе с платформой и повис. Над ним нависала огромным потолком станция. Сбоку видны были спицы огромного колеса станции. Слабая вращательная гравитация тянула их вниз, в пустоту.

С кресла пилотов донеслось. "Процедура завершена. Конец связи", раздался лёгкий треск из динамика. Камеры переключились на посадочные механизмы. Корабль снова содрогнулся и клешни, которыми он держался за платформу, разомкнулись.

Звёзды остановились. Верх и низ исчезли. Исчезла центробежная сила, служившая гравитацией, вернулась невесомость, и на камерах Сорокин увидел, как мимо медленно, неторопливо, проплывает огромное колесо станции. Оно величественно проворачивалось, и казалось что можно разглядеть людей за редкими тёмными окнами. Но станция пронеслась мимо. Сверкнула надписью "Камчатка-9", стрелами направления и удалялась позади, превращаясь.

Заработали двигатели. Сорокин повис на ремнях, потом его толкнуло влево, вправо, корабль повернулся, но потом тяга остановилась. На большом экране он видел далёкий диск планеты. Нос корабля нацелился точно на его край. На всех остальынх внешних камерах он видел лишь темноту. Он перевёл взгляд на изображение Фелидов. Восьмая, похоже, спала, откинувшись на кресле. Лариска смотрела вперёд, сидела неподвижно, и лишь чуть-чуть подёргивала ухом. Столбик цифр изменился.

"Ожидаемое время завершения фазы: Два часа".

Сорокин мигнул. Попытался пошевелиться и не смог. Он заморгал. Он представил, как два часа неподвижно смотрит на экран, на котором ничего не меняется. Без музыки, фильмов или чего-то ещё. Он попытался повернуть голову и не смог. Его спокойствие быстро улетучивалось, он хотел заговорить, спросить, возмутиться.

Из соседнего кресла донёсся вопль. Потом взвыл сам Сорокин. Сработал "инжектор" на его бедре, впился жёсткой, прочной иглой в ногу, и вкачал какую-то тёплую жидкость. Сорокин чувствовал, как она медленно растекается по ноге, растворяется в тканях. Он бросил взгляд на экран, и увидел, как "Восьмая" смотрит на них с ухмылкой, а "Лариска", поглядывает на приборы. Сердце бешено колотилось, но его удары замедлились, и он почувствовал что засыпает. Он попытался бороться со сном, но тщетно. Его веки закрылись и он провалился в темноту.

***

Сорокину снились сны. С пачкой бумаг в руках он бежал по длинному, бесконечному коридору. На стенах тянулись ряды дверей. Каждая из них с одним и тем же номером — 104. Сегодня нужно было явиться к указанному времени в 104й кабинет. Сорокин дёргал двери одну за другой, но они все были заперты. Тогда он побежал. Начал набирать скорость, и хватать ртом воздух. Двери исчезли. Он бежал на беговой дорожке, в лабораторном халате, рядом с ним стоял тренер в строгом военном костюме и молча смотрел на него. Шёл второй месяц предполётной тренировки, и его показатели не улучшались. Мешал его возраст. Тренер недовольно зашипел. Сорокин обернулся и не увидел тренера. Что-то тёмное метнулось к нему и впилось ему в бедро. Он закричал и проснулся, но боль не исчезла.

Инжектор впился в его ногу и вкачивал новый препарат, неприятно холодный. Кто-то вскрикнул в соседнем кресле. Инжектор выдернул иглу, и в ноге теперь пульсировала боль. На глазах Сорокина выступили слёзы, сквозь них он едва смог рассмотреть экран.

Планета занимала половину поля зрения. Синеватая плёнка атмосферы стала толстой и заметной преградой, что вот-вот собиралась превратиться в небо. Внизу двигался ландшафт. Серо-жёлтый песок континентов, испещрённый редкими пятнами. Горизонт начинал выпрямляться. Сбоку от изображения висели столбики цифр: "до входа в атмосферу: 5:00 мин", "Скорость: 11.5 км/с". Ниже Сорокин увидел, как "Восьмая", вредная девушка-фелид, тщательно пристёгивается к креслу, и надевает на голову шлем. С остроконечными выступами. "Для ушей", успел подумать Сорокин и почувствовал, как волосы на его голове становятся дыбом и на него накатывает страх. Перед глазами промелькнули все его неотсортированные записи, и тут же страх столкнулся с действием препарата, который вколол инжектор. Страх не уходил, но не усиливался.

Сорокина потянуло к стене. Горизонт поплыл, нырнул вниз, вынырнул сверху. Вспыхнули двигатели, и Сорокин повис на ремнях. На экране удалялся горизонт. Экран стал низом, торможение половину минуты работало как гравитация. Корабль летел хвостом вперёд и тормозил. Потом вернулась невесомость и тут же последовал новый разворот. С сиденья пилота донеслось взволнованное, радостное чириканье, горизонт качнулся, и начал медленно вращаться. Корпус задрожал, пришли в движение механизмы, и "Циклон" медленно, будто огромные ножницы, раскрыл крылья, не прекращая вращаться. Корпус корабля начал слабо, мелко вибрировать.

Они влетели в тонкий слой атмосферы на скорости 11 километров в секунду, не переставая вращаться. Грубый, похожий на чуть сглаженный крылатый кирпич человеческий корабль протаранил едва видимую завесу из газа. Пассажиров с чудовищной силой впечатало в вертикальные ложа и скорость на экране начала падать. Сорокин едва дышал, чудовищный вес пытался раздавить его об кресло. Корпус скрежетал и дрожал, содрогался салон. Восьмая мёртвой хваткой вцепилась в кресло, не шевелясь, смотрела вперёд с оскалившейся улыбкой.

Они летели над поверхностью в небе над планетой вверх ногами. Над их головами сверкал синий океан. На крыльях возникла тонкая оболочка. Засияла, засверкала и разгорелась тонким, чуть заметным пламенем. Плазма. Плазма начала обволакивать корпус, заверещал датчик, И температура воздуха начала подниматься.

Лариска потянула на себя штурвал, как ни в чём ни бывало. Корабль медленно нырнул вниз, от планеты, назад, в космос. Кровь ударила людям в голову, и для пассажиров мир окрасился в красный цвет. Они летели прочь от поверхности и продолжали вращаться. Ушло чудовищное давление, Сорокин выдохнул. Циклон поднимался назад в пустоту по инерции. Блистая краской он выпрыгнул из атмосферы, взвыли механизмы, и из длинных пазов на корпусе выдвинулись и развернулись радиаторы — огромные металлические пластины с трубами внутри. Циклон ощетинился ими, будто плащеносная ящерица. С журчаньем и бульканьем сквозь стены корабля потёк охлаждающий агент, взвыла вентиляция, радиаторы на глазах стали темнеть. Корабль не прекращал вращаться.

Снова раздался восторженный щебет Лариски, и Сорокин понял, что сейчас будет. Корабль развернулся дном к планете, и снова нырнул. Вниз. К поверхности, к атмосфере. В толщу газа, что превращался в плазму и старался сжечь людское творение. С натужным гудением моторов, радиаторы вернулись в пазы, и корабль протаранил атмосферу снова. Снова разгорелась оболочка из плазмы, снова вдавило в кресло Сорокина. Корпус продолжал мелко трястись, но теперь, в дополнение к скрежету соединений добавлялся едва слышный, усиливающийся свист. Воздух набирал плотность, снова становилось невыносимо жарко. Обливаясь потом, Сорокин в ужасе смотрел, как неумолимо поворачивается на экране горизонт, и когда корабль повернулся дном вверх, он снова нырнул. Вниз, прочь от планеты. Заверещал датчик, и на экране Сорокин увидел, как раскаляются крылья, как факелом горит плазма. Скорость продолжала падать.

Снова корабль вынырнул в пустоту. Снова ощетинился радиаторами. Они светились теперь ярким красным цветом и не остыли до конца. И снова неумолимо разворот. Назад, к планете. Сорокин понял, что успокаивающий препарат быстро ослабевал. Мысли бежали с нормальной скоростью, в душе поднимался животный ужас. Он глубоко вдохнул, чтобы закричать, но корабль снова протаранил оболочку атмосферы, и перегрузки выбили из лёгких воздух.

Они летели теперь на тёмной стороне планеты. Стояла непроглядная темнота, и только по искрам звёзд можно было отличить звёздное небо от поверхности. Внизу не было городов и света, там людей ждала лишь темнота. Темнота, в которой они летели вращающимся, пылающим, покрытым плазмой факелом. Он пропустил момент, когда корабль снова начал разворот. Корабль снова вынырнул из тонкого слоя воздуха и расправил радиаторы. Они светились малиновым светом. Но когда пришёл момент снова нырять вниз, один из них не закрылся до конца. Он остался торчать. Лариска успела сделать два рывка прежде чем они снова встретились с атмосферой и Сорокина снова впечатало в кресло.

Рывок. Потом глухой удар. Скрежет. Восьмая издала восторженный вопль и, с громким треском, который было слышно в кабине, радиатор оторвало, и он исчез где-то позади. Зачирикали фелиды, и восьмая по-человечески расхохоталась.

Сорокин не мог понять, почему она смеётся. Он не проектировал корабли, но корабль явно сбрасывал радиаторами тепло торможения. И теперь одним радиатором стало меньше. Лёгкий свист вернулся, превратился в далёкий вой, но они совершили ещё один прыжок в вакуум и потеряли ещё один радиатор. И только после четвёртого прыжка назад что-то изменилось.

В этот раз они не вынырнули наружу. "Циклон" перестал вращаться, и к вою добавился приглушённый рёв. Знакомый рёв реактивного механизма. Циклон включил атмосферные двигатели и мчался в верхних слоях атмосферы, а на его крыльях медленно исчезали языки плазмы. Экран показывал скорость и Сорокин запомнил только, что она была больше пяти махов. Они вынырнули из тёмной зоны, и внезапно взошло солнце.

Люди устало молчали. Кого-то стошнило в маску. Маска сработала, как и обещали медики. Вернулась пульсирующая боль в ноге от укола, и Сорокин заметил вдруг, что вернулась гравитация. Не инерционная, от ускорения, не фальшивая, центробежная, а настоящая. Сила притяжения большой планеты. Они мчались над песчаным ландшафтам. На многие километры от них разносился чудовищный, оглушительный грохот, который они не слышали.

Где-то через половину часа шум двигателей сменился. Скорость упала до двух махов. Лариска вывела тяжёлый, увесистый шаттл в разворот, и облетела какую-то серую точку на земле. Сбросила скорость ещё больше, затормозила и снова начал подрагивать салон. А потом, внезапно, дёрнула штурвал на себя, и поставила "Циклон" на дыбы. Огромная машина натужно выла моторами, и балансировала на хвосте, медленно приближайся к "серой точке". Они оказались постройками серо-жёлтых тонов в тон песка этой планеты. Несколько жилых модулей, и куча материала вдали от них. Они не успели рассмотреть их, так как под ними взорвался клубами пыли песок.Только в центре бури, там куда била воздушная струя циклона, можно было разглядеть серую площадку.

Медленно Лариска снизила шаттл. Из его сторон выдвинулись опоры. Дополнительные посадочные механизмы. Она снизилась, балансируя тяжёлый шаттл на хвосте, и приземлилась на каменистую поверхность. Двигатели остановились и замолчали. "Циклон" приземлился на хвост. Пассажиры висели на ремнях под своими ложами. За окном бушевала пылевая буря. Фелиды обменялись трелями.

— Сейчас снимем! — жизнерадостно сказала Восьмая, отстегнулась, и ловко спрыгнула вниз салона и принялась отстёгивать Сорокина. — Не умирайте со страху раньше времени.

С шипеньем приоткрылась дверь трапа и оттуда потянуло песчаной пылью. Лариска осталась на своём месте.

В одиночку, Восьмая по очереди вытащила подвешенных людей из кресел. Расстегнула ремни, отсоединила датчики, вытащила их из выемок, опустила защитную маску шлема. Закинула их на плечо, как мешок картошки, иногда два человека за раз. Пинком спустила с шаттла верёвочный трап, который ей не очень-то и был нужен. Снаружи бушевала песчаная пыль.

Восьмая поставить людей на ноги, но люди не хотели стоять, вместо этого они широко открытыми глазами смотрели вверх, открывали рот и падали. Поэтому она их отнесла в одно из серых зданий, и аккуратно, штабелем сложила в ряд. Весело чирикнула им что-то, и принялась вытаскивать из "Циклона" свои чемоданы с кодовыми замками.

Сорокин медленно повернул голову, посмотрел по сторонам. Серое помещение с большим окном обзора, и покрытое чехлом оборудование перед ним. Он посмотрел в другую сторону, на товарищей по несчастью. Сейчас он не хотел думать ни о чём, включая жуков. Остальные были в похожем состоянии.

Первым очнулся, как ни странно, Механик. Он встал. Прошёл несколько шагов, да за стену. Рухнул на колени и попытался расцеловать запачканный песком пол, сквозь защитную маску, и тут же с отвращением принялся отплёвываться. За ним встали всё остальные, все они хромали и на штанине с инжектором у Михаила виднелась кровь. Ей немедленно заинтересовался Связист-медик, и, хромая он вместе с механиком потащил Михаила вглубь модуля. Сорокин всё ещё лежал на полу.

Стёпа подошёл к Сорокину, наклонился и протянул руку. Глаза его сверкали, он был бледен и пальцы его дрожали. Позади него, за стеклом бушевала пылевая буря, которую создал Циклон.

— Так я вам не сказал, Василия Васильевич, — вдруг выдал Стёпа, помогая Сорокину подняться. — прозвище корабля.

— Какое...? — только и смог выдавить из себя Сорокин.

— "Адская Колесница". — выпалил Стёпа и широко улыбнулся.

Лариска не стала помогать людям. Не стала торопиться. Она осталась в кабине "Циклона", закрыла со счастливым видом глаза. И какое-то время внутри кабины Циклона можно было бы услышать негромкий, рокочущий звук. Лариска довольно урчала. Но люди были слишком заняты. И кроме любопытной Восьмой, её никто не услышал.

05. Песок

Внутри "Циклона" стояла полутьма. Вверху, сквозь прорезь толстого лобового стекла падал свет, но натыкался на препятствия, упирался в сиденья пилотов, ложа пассажиров, запутывался в них, и не добирался до самого низа большой кабины. Сиденья пилотов смотрели вверх, в небо. Вдоль вертикального пола тянулась наспех закреплённая нейлоновая верёвочная лестница. Большой экран, что раньше был на задней стене, теперь был сдвинут на потолок, ставший ещё стеной.

Здесь, "внизу", на ставшей полом задней стенке кабины, лежала куча из одеял. Посреди неё возвышалась коробка, из которой торчало ухо. Большой экран неярко тлел, на чёрном фоне показывал столбик цифр и букв, где можно было разобрать: "Состояние реактора. Мощность 7%. Режим холостого хода". От приоткрытой посадочной двери тянулся ещё один луч света, освещал слегка помещение. В неярко освещённой полутьме, можно было с трудом прочесть надпись на помятой коробке: "Собственность министерства обороны"

Кто-то громко свистнул снаружи, за приоткрытой дверью. Залихватски, мелодично. Звук красивой дугой взвился вверх, обозначил высокие ноты пунктиром. Дёрнулось торчащее ухо, одеяло зашевелилось, и Лариска высунулась из коробки, широко зевнула, показав небольшие клыки, затем быстро глянула на экран. Всё в пределах нормы. Она протёрла глаза, зевнула снова, и провела рукой по волосам, пытаясь пригладить взъерошенную причёску. После посадки она устроила тут гнездо. Здесь стояла комфортная полутьма, работающий почти вхолостую реактор подогревал пол-стенку. Несколько коробок и одеял, и гнездо было готово. Гнездо для неё и больше никого. Ведь следить за "Циклоном" и его реактором было её задачей, но никто не запрещал при выполнении задачи спать.

Вредное существо снаружи свистнуло ещё раз, залившись чуть ли не соловьиной трелью в конце. Лариска зевнула опять и попыталась свистнуть в ответ. Свернула губы трубочкой, попробовала помочь пальцами, но вместо громкого звука получилось слабое шипенье. Она недовольно мотнула головой, вылезла из коробки, подползла к двери, отодвинула её в сторону, и высунула голову наружу. Уставилась на гостью внизу и медленно моргнула.

Восьмая стояла внизу, махала рукой. С ног до головы её покрывала песчаная пыль. На ней был лёгкий песчаный камуфляж, тоньше человеческих защитных костюмов, бронежилет. Прозрачные очки красовались на лбу, а пылевая маска болталась на шее. Под пластиковыми защитными очками можно было разглядеть ещё одну повязку. Восьмой понравилось носить повязки. С широкой улыбкой чумазая Восьмая смотрела вверх, на Лариску. Лариска молчала.

— [ Человек зовёт. Старый. ] — чирикнула Восьмая.

Лариска дёрнула ухом. Задумалась. Молча заползла назад в кабину, и в гнезде из кучи одеял вытащила коммуникатор. Браслет, который она должна была носить всё время. Несколько дней назад он разрядился, героически продержался с почти севшей батареей ещё 12 часов, а потом выключился. Сейчас он поблёскивал чёрной поверхностью и не подавал признаков жизни.

— [ Выходи, не то зайду! ] — донеслась снаружи насмешливая трель.

— [ Сейчас! ], — чирикнула в ответ Лариска, и принялась выкапывать из кучи одеял свою куртку искать кепку, очки и маску. Восьмая может забраться сюда в пару прыжков, извозит всё песком и пылью, а потом здесь долго ещё будет пахнуть миром снаружи.

В помятой, незастёгнутой куртке, полевой кепке для фелидов набекрень, с болтающимся на руке коммуникатором, она выскочила наружу, чуть не шмякнулась на землю с большой высоты, вцепилась в лестницу. Ещё одну нейлоновую лестницу, что болталась под дверью, привязанная к скобе. Она захлопнула за собой тяжёлую дверь, ткнула ладонью в панель рядом с ней. Дверь щёлкнула замком. Придерживая лестницу, Лариска сбежала по корпусу "Циклона" вниз, спрыгнула на землю, рядом с тяжёлыми лапами посадочных механизмов, раструбами двигателей.

Восьмая подошла к Лариске, посмотрела, потом обидно рассмеялась. Отсмеявшись, чумазая бестия поправила Ларниске кепку, застегнула куртку, и выправила воротник. И вид у Лариски стал четь менее помятый.

— Люди злятся, — пояснила перепачканная с ног до головы в пыли Восьмая обычным человеческим языком, — если одежда помятая.

Люди злятся, ругаются, нервничают. Всегда, по поводу и без. Но когда работают с фелидами, люди злятся почему-то намного чаще. Лариска осмотрела свою форму, и вспомнила, что в хранилище есть запасные комплекты.

— [ Пойдём. Человек ждёт ] — чирикнула Восьмая, и они пошли к людским постройкам. На плече Восьмой болталась новая винтовка. Угловатая, как и вся людская техника.

По серо-жёлтому песку бежал наспех брошенный настил синтетической дорожки. Изредка дул слабый ветер, и новые песчинки падали на его пружинящую поверхность. Циклон стоял позади. Стоял на хвосте, упёршись в землю тяжёлыми лапами хвостовых посадочных механизмов, что поскрипывали иногда при особо сильных порывах ветра. От носа корабля к земле тянулись толстые канаты, заканчивались вбитыми в песок длинными гвоздями. Они раскачивались в воздухе, изредка натягивались. По песку, вдоль дорожки, бежал толстый силовой кабель. Сейчас он не грелся и не гудел. Даже после посадки, реактор корабля работал. В его сердце тлело плазменное кольцо, поддерживало криогенные установки корабля — механизмы, что с тихим журчанием охлаждали топливо реактора и огромные баллоны сжиженного газа рабочей массы, и всем им нужна была энергия. Но даже на сниженной мощности оставался излишек, он шёл на нужды людей, и его с лихвой хватало для всех людских потребностей.

— [ Новая ], — бросила Восьмая, заметив, что Лариска смотрит на винтовку, — [ Показать? ]

Лариска отрицательно мотнула головой. Как многие другие человеческие творения, винтовка напоминала кирпич. Длинный кирпич с ручкой и прикладом. И на вид весила она килограмм 12. Неудобно. Восьмая снова оскалилась улыбкой.

— Прототип. По мишеням стреляли. Весело, — сказала Восьмая, с интересом поглядывая на Лариску. Кончик её хвоста чуть подрагивал. Но Лариска зевнула и восьмая недовольно дёрнула ухом.

— Пистолет есть. Приходи, — добавила Восьмая, когда они остановились у людских построек. Восьмая на мгновение принюхалась.

Толстые стены человеческого модуля щурились прорезями приземистых окон. Восьмая говорила как-то, что так сделано, чтобы проще было отстреливаться. Лариска сомневалась. Стены отзывались при ударе глухим звуком и были полые внутри, а иногда на стыках можно было заметить торчащие нити наполнителя, синтетической ваты. Они вошли внутрь жилого модуля.

Просторное квадратное помещение перегораживали ширмы, перегородки тонких стем, что отделяли людские кровати и душ от помещения. Бежали по полу провода, прикрытые местами тем же настилом, что и снаружи. По потолку ползли гофрированные трубы и сверху дул лёгкий ветерок вентиляционных систем. Потрескивали вентиляторами охлаждения компьютеры, а от дальней стены чуть слышно свистел высокой нотой терминал связи. Жилой модуль пел, кусочек шумного мира человеческих технологий. Но вместо огромной симфонии — маленький ансамбль, которому вторил шелест песка за стенами.

Люди сидели у стен. Самый молодой из них смотрел в серебристые трубки, микроскоп. Человек старше работал с терминалом связи, и свист машины медленно менял тон. Самый старый человек же сидел за своим компьютером и был окружён бумажными записями, рядом с ним стояла доска на колёсах — завешенная картами, исписанная маркером и мелом. Человек что-то рассматривал на экране. Восьмая ухмыльнулась, бросила взгляд на Лариску, и пошла к нему мягко переступая ботинками по полу. Лариска дёрнула ухом, пошла следом. Они остановились у человека за спиной. Человек, Сорокин вздрогнул, когда, наконец, заметил их, от него донёсся лёгкий запах испуга. Ритм сердца чуть скакнул вверх, но тут же вернулся назад, к норме. Этот человек летал на "Циклоне", значит, у него не могло быть слабое сердце.

— Вот. — показала на Лариску довольная Восьмая.

Лариска кивнула, навострила на человека уши. Уставилась глазами с огромной зелёной радужкой и медленно моргнула. Запах человека сменился. Недоумение, лёгкое волнение, беспокойство. Много других нот. Он замолчал, и, наконец, блеснул очками и заговорил.

— Здравствуйте, э... Лариса. Мы не смогли вызвать вас по коммуникатору. — он протянул руку для рукопожатия.

Лариса уставилась на руку и замерла на пару секунд. Потом пожала руку. Аккуратно, чтобы не повредить. Человек уставился на свою ладонь. Сейчас он пытается понять, почему ощущение от рукопожатия неправильно. Если его не отвлекать, он вспомнит про заострённые, укреплённые кончики пальцев. Тогда он может испугаться, если представит, как такой палец протыкает его насквозь...

— Присаживайтесь? — предложил Сорокин, и показал на стоящий рядом обычный стул, — вы можете идти, э... Номер Восемь.

Восьмая кивнула и направилась к самому молодому к человеку в комнате. Встала рядом и уставилась на него, на его микроскоп и образцы рядом. Лариска повернула стул боком и села поперёк. Закинула хвост на колени, положила на него руки. Дёрнула кончиком хвоста, и молча продолжила смотреть на человека.

— Лариса, нам бы сделать облёт, — неуверенно заговорил Сорокин, и потёр лоб. Он встал, чуть прихрамывая на правую ногу подошёл к доске, пододвинул её чуть ближе, показал, — наши, э, солнечные беспилотные покрывают большую территорию, но нам бы больше деталей получить и пониже.

Лариска кивнула. Леталки. Они их запустили в первый день. Большие, неповоротливые, очень медленные, они напоминали неинтересных птиц. Тех, которых не хочется поймать. Вальяжно они парили в небе, медленно, поблёскивая на солнце нарезали огромные круги, летели по спирали. Автономные исследовательские дроны. Они запустили их сразу после посадки, сразу как только люди пришли в себя.

— Что вы думаете, Лариса? — неуверенно спросил Сорокин.

Лариска удивлённо наклонила голову. От стены донёсся голос Восьмой: "А это уже не нужно, да?". Лариска думала о многих разных вещах. Что в кабине Циклона тепло, темно и комфортно. Что местный лишайник, наверное, невкусный. Что надо будет поиграть с Восьмой, иначе она залезет в кабину и испачкает всё песком. Она думала, что быстрых полётов не будет. Она думала, что надо стащить, то есть взять ещё брикетов с едой и выбросить фантики от старой. Она думала, что фантики интересно шуршат, что предпочла бы спать, и видеть сны про полёт, в которых она летела, быстро и низко. Но человек... он хотел знать что-то другое.

Она вдруг поняла. Человек пытался с ней говорить, как с другим человеком. Она широко зевнула, показала небольшие клыки, и второй ряд зубов. Старый человек вскинул брови, его запах говорил, что он чувствует дискомфорт, но так надо. Иначе он не поймёт. От стены донёсся голос Восьмой "Я тогда заберу". Лариска уставилась на Сорокина изумрудными глазами, и медленно, проговаривая слова объяснила.

— Нужно сказать. Что сделать. Где. Как. Иногда — зачем.

Сорокин замер и задумался.

— Я вариант "Пилот". — продолжила Лариска, — я летаю. Куда летим?

Она медленно моргнула зелёными глазами. Сорокин очнулся.

— Вы... — неуверенно начал Сорокин, — хотите сказать что мыслите иначе. У вас другое мышление. Другая парадигма. — Он приподнял очки и потёр переносицу. — Дайте мне минуту, пожалуйста. Каюсь, я не учёл этот момент...

Лариска кивнула. Старый человек понял её быстро. Очень быстро для человека. Не стал спорить и вредничать, а стал думать, как правильно. Это хорошо, будет меньше проблем. Сорокин сел за стол и ненадолго замолчал. Она дёрнула кончиком хвоста. От далёкой стены донеслись слова Восьмой "А это тоже можно взять?", и приглушённый отказ.

— Хорошо, — выпрямился Сорокин, — прошу простить, у нас не было в Институте фелидов. Ни одного. Итак... — Сорокин, он оглянулся назад на карту, потом покачал головой и повернул экран компьютера. — посмотрите вот тут, как вам удобнее, сидя, стоя. Вы же читаете иностранные языки?

— Английский. — сказала Лариска, встала и подошла поближе. Английский и несколько слов из других. Но об этом необязательно говорить.

— Хорошо, нам нужно сделать облёт вот здесь. — человек прочертил круг на карте. В центре полукруга темнело пятно, со странными геометрическими краями. Изломанная линия контура тянулась через пустыню, будто кто-то тщательно выкладывал плитку из шестигранников. Вокруг него виднелись пометки на английском языке — Карта очень старая, как вы можете видеть, и с тех пор структура изменилась.

Лариска кивнула. Тридцать лет назад, судя по значку в углу. Сорокин наложил новые снимки. По тёмному пятну побежала длинная полоса фотографий с дронов. Она покрывала только часть пятна.

— Только облёт? — уточнила она, — на чём летим?

— Только облёт. На аппарат поставят камеры, и ещё одну повесят вам на шлем. Мы будем держать связь, и можем попросить пролететь вокруг структур. ... — Сорокин переключил экран, — вот на нём.

Лариска наклонилась вперёд и навострила уши. Зрачки на мгновение расширились, она впилась взглядом в фотографию. На фотографии красовался сверхлёгкий самолёт. Конструкция из лёгких труб, полых крыльев из пластика. Открытая кабина, похожая на яйцо. Уши на мгновение поникли, но тут же вздёрнулись снова.

— А низко лететь. Можно? — спросила Лариска.

— Можно. — усмехнулся Сорокин, — разбиваться нельзя. Выбраться оттуда э... сложно, и у нас таких только два. Второй разобран. Полетите?

Лариска кивнула.

— Прекрасно, — выпрямился Сорокин, — если вопросов нет, тогда вперёд. Договаривайтесь с Дмитрием Фёдоровичем, и хоть сегодня. Мы уже готовы.

Лариска встала со стула, и направилась к двери. Сзади подошла Восьмая. Она что-то жевала. Они вышли на улицу.

— [ Д-ми-трий. Это кто? ] — спросила трелью Лариска у Восьмой.

— [ Человек ] — ответила трелью Восьмая, — [ пахнет маслом машин. ]

Восьмая ухмыльнулась.

— [ Пистолет возьми, ] — весело чирикнула Восьмая. А потом протянула руку. В руке лежали кусочки чего-то растительного.

— [ Будешь? ] — спросила она.

Лариска аккуратно взяла кусочек и попробовала. Он был горьковатый, кисловатый, и не очень вкусный. Как она и думала. Но съедобный.

— Лишайник, — пояснила Восьмая, — образец. Местный.

Она задрала нос и снова внимательно к чему-то принюхалась. Лариска понюхала воздух вслед за ней, но не заметила в нём ничего странного.

***

Когда фелиды скрылись за дверью, Стёпа встал от микроскопа, потянулся, и пошёл к Сорокину. Сидевший за передатчиком Связист, бросил быстрый взгляд на него.

— Василий Васильевич, — начал Стёпа. — когда будем лично вблизи рассматривать? А то можно было бы роботами с орбиты. В лишайнике ничего нового не нашли и неделю тут сидим.

Василий Васильевич Сорокин смотрел задумчиво на экран, на карту планеты. Несколько больших континентов, океаны вокруг них, и тёмное пятно посреди пустыни. Он переключал режимы карты.

— Наука, Стёпа, — задумчиво сказал Сорокин, не любит суеты. Товарищи первопроходцы наломали дров, и Командование дало нам много дополнительных заданий, которые отняли много усилий.

Сорокин наклонился, вглядываясь в приземистое окно. Люди селились в похожих друг на друга модулях. Один был жилым. Один технический. Один — хранилищем. И только гараж механика отличался подвижной дверью. Сейчас в эту дверь въезжало багги с людьми в нём.

— Я надеюсь, что Михаил Петрович с ними закончил. Если бы ему не приходилось разбрасывать по песку датчики, прогресс шёл бы быстрее. Но время у нас есть. Достаточно, чтобы собрать, без лишней спешки, всю нужную нам информацию.

Сорокин встал. Чуть прихрамывая, пошёл к Связисту. Укол инжектора он перенёс хуже всех, и даже неделю спустя он давал о себе знать. Хромота пока что не проходила.

— Будьте добрый, Александр Дмитриевич, запросите с "Камчатки" карты. А то эти уж больно старые. И спектрограммы. Они наверняка облёт делают...

Стёпа задумался. Задумался, стоило ли торопиться с опасной посадкой, если "наука не любит спешки", не лучше ли было подождать, пока приедут расходные материалы, даже если "это могло занять месяцы". Стёпа посмотрел внимательно на висевшие на доске карты, заметки, перевёл взгляд на кипу бумаг на столе. С верхнего листка на него смотрел Жук. Насекомое стояло на четырёх задних ногах и замахивалась длинной передней парой больших лап. С острой зазубренной пластиной на ней.

Стёпа взял рисунок, посмотрел на него, и положил на место. Вскоре он вернулся назад, к микроскопу и взялся за следующий образец лишайника.

06. Воздух.

Лариска сидела в небольшой кабине. Вокруг кабины бегал человек. Бегал и ругался:

— Учёные! Светила науки! Обвесили всё датчиками и собрались на батарейках лететь.

Человек бегал, размахивал руками, а за ним неторопливо, вальяжно катился гусеничный робот с большим ящиком в руках-манипуляторах. В ящике что-то едва слышно булькало. Второй робот стоял неподалёку, и чего-то ждал. Лариска повела ухом, прислушалась. Человек ругался не на неё. Он не пах злостью, лишь слабым, лёгким раздражением. Она широко зевнула и высунулась из кабины. Проезжавший мимо робот оглянулся на неё камерой и мигнул лампочкой. Под его гусеницами скрипел песок. Она вернулась назад в кабину и снова начала погружаться в дрёму. "А что заряда не хватит, они не подумали", донеслось издали, и она повела ухом снова.

Здесь пахло пластиком. Пластиком, смазкой, обожжённым электрическим кабелем, пайкой. Немного пахло людьми, и снаружи, издалека, доносился слабый аромат лишайника. Того самого, не очень вкусного. Человек снаружи бормотал что-то о гидридах и топливных элементах. Жужжали сервомоторы робота, гудела помпа гидравлики.

Лариска приоткрыла глаза и сонно посмотрела вперёд. За штурвалом, простой панелью управления с экраном и тумблером, пластиковым лобовым стеклом тянулась присыпанная песком дорожка из наспех брошенного синтетического настила. Взлётная полоса. Для её аппарата, который люди называли "Стриж". Они стояли снаружи, и вокруг шелестел ветер, перегонял легчайшие песчинки.

Далёкая приглушённая ругань слилась в шум, смешалась с гудением роботов, шумом мотора, работой инструментов, шелестом ветра и песка. Человек бормотал что-то про моторы и батареи. Похожий чем-то на скелет аппарат покачивался, пока роботы что-то снимали и устанавливали позади прозрачной кабины. Вместе, звуки превращались в колыбельную и Лариска медленно начала погружаться в дрёму. Перед глазами начали мелькать облака, горы, верхушки деревьев. И вот-вот должна была появиться красная точка.

Что-то глухо упало позади и загремело. "На металлолом пущу!" рыкнул человек на робота и принялся ругаться с новой силой. Но звук не относился к ней и не грозил опасностью.

Справа от неё хрустнул песок под ботинком, она подскочила, выпрямилась, и высунулась наружу снова. К ней шёл человек, самый молодой, который ещё не прошёл пик. Она уставилась на него. В шлеме пилота с остроконечными выступами для ушей, защитных очках и маске от пыли.

Человек неуверенно подошёл к кабине, и остановился. От него пахло лёгким страхом. Сквозь прозрачные стёкла очков человек видел два внимательных изумрудно зелёных глаза с вертикальными зрачками.

— Лариса, — заговорил, наконец, человек, — нужно будет всё-таки сбросить. Вот это вот.

Он протянул ей сумку. Она повела ухом в сторону.

— А ну стой! — раздалось сбоку. Пахший маслом человек вынырнул из-под крыла отряхиваясь. За ним ехал робот, теперь с квадратной батареей в руках. Он остановился перед крылом, и начал медленно объезжать его кругом. Механик махнул на него рукой в перчатке-манипуляторе и робот замер.

— Показывай, — механик протянул к сумке руку, — может, вы ещё чего добавили и теперь гидридных картриджей не хватит. Или он не взлетит вообще.

Лариска отвернулась, и вернулась назад на своё место. Люди спорили. "А куда сумку девать", "А что если". Лариска пробежала рукой па панели, щёлкнула тумблером. Ничего не произошло, и она вернула тумблер на место. Но механик услышал звук и обернулся.

— Хвостатая, сейчас запустим! Пару минут, не больше. Сейчас полетишь. Потерпи.

Её уши дрогнули, она кивнула, и уселась поудобнее, дёрнула хвостом, что лежал на её коленях. Люди так и не сделали нормальную дырку для хвоста. Сделали ложбинку. Хвост можно было положить на колени, как сейчас. Она зевнула снова, потянулась к карману, в котором лежала та самая игрушка со станции, волчок йо-йо и не успела достать её. Механик крикнул снова.

— Хвостатая, включай!

Её зрачки расширились. Она рывком подскочила на сиденье. Дёрнулась к тумблеру, щёлкнула снова. Загорелась лампочка, пискнул бортовой компьютер, негромко заработал его вентилятор, засветился экран. Под пылевой маской Лариска оскалилась, высунулась наружу, крикнула механику:

— Проверки?

— Сейчас! — крикнул механик и тяжело затопал к ней по песку.

Принёсший сумку человек не ушёл. Он стоял рядом, от него пахло неуверенностью. Механик сунул в кабину голову. От него ещё сильнее пахло машинным маслом, припоем, и гарью. Сквозь неё пробивался запах человека. Его личный и уникальный. Толстыми пальцами, человек быстро переключился через меню бортового компьютера, кивнул и отодвинулся.

— Значит так, — начал механик с лёгкой ухмылкой. — спутников и позиционирования нет, полетишь по компасу. Компас жив, барометр сверяй, показания...

Показания совпали. Они проверили связь, и голос человека раздался теперь в её шлеме. Рядом с ушами. Он сказал, что на шлеме камера, и на самолёте ещё несколько. Что учёные могут попросить что-то облететь или на что-то посмотреть. Напомнил, что ей выдали пистолет, который тяжело висел в кобуре на поясе. Рассказал, что учёные попросят сбросить содержимое сумки, и сумка под сиденьем, и что её лучше не уронить всю разом...

Она кивала, её кончик хвоста расхаживал всё сильнее из стороны в сторону.

— Ну, вижу что невтерпёж, — сказал пахнувший маслом человек-Механик, — Если умудришься шмякнуться, тебя подруга на машине вытащит. Я отхожу и стартуй. Ни пуха ни пера.

Она наклонила голову, задумалась. Потом кивнула. На планете не было птиц, значит пуха и перьев не будет. Человек отошёл в сторону, отъехали гусеничные роботы, оттащили блоки батарей. Позади кабины стояло что-то другое, и негромко журчало.

— Запускай! — крикнул Механик.

Лариска поставила ноги на педали, толкнула рычаг тяги вперёд. Негромко затарахтел электрический мотор, набрал обороты. "Стриж" начал подрагивать на месте. Она дёрнула рычаг, отключила тормоз, и аппарат пополз вперёд, набирая скорость. Под его колёсами шуршал песок и поверхность наспех разложенного настила. Хвост сверхлёгкого самолёта дрогнул, подпрыгнул, а потом "Стриж" оторвался от земли и взлетел.

"Стриж" набирал высоту. Он поблёскивал на солнце скелетом корпуса из труб, покачивал многометровыми крыльями. Позади крыльев работал электрический пропеллер и за ним виднелась коробка, которую человек только что заменил. От неё тянулись провода к прозрачной кабине без дверей. Лариска качнул крылом и начала круг вокруг человеческого лагеря. Два человека смотрели на неё снизу, один махал рукой. Позади них стояли робот, смотрели ей вслед камерами. Она облетела лагерь. Пролетела вдоль жилого модуля, мастерской, хранилища, мимо "Циклона", что возвышался рядом, потом развернулась, и полетела вдаль, к цели, изредка поглядывая на экран, что показывал "приблизительное положение аппарата" на карте. Спутников позиционирования на планете не было.

За её спиной трещал пропеллер, громко, не оглушительно, как другие человеческие леталки. Поток воздуха ударялся об кабину, шумел, шуршал, проносился мимо, и можно было протянуть руку, попытаться схватить встречный ветер. Сквозь шум полёта она всё ещё могла различить другие звуки. Слышала, как поскрипывают сочленения аппарата, натягиваются канаты, как шелестит вентилятор бортового компьютера. Как из человеческих датчиков доносится слабый, высокочастотный шум. Если наклониться чуть-чуть, можно уловить остатки запаха человека, что проверял компьютер, но они быстро исчезали. На лобовом стекле красовался след от липкой ленты. Здесь был шнурок, указатель направления ветра. Она вспомнила, как он дёргался на ветру, и её зрачки на мгновение расширились. Лариска мотнула головой и потянула штурвал на себя. Она попросила снять его сама.

Стриж начал набирать высоту. Сотня метров. Вторая, третья. Ветер бил в кабину, обдувал мощным потоком, и шум его нарастал. Она повернула на боку шлема небольшую рукоятку. Со скрипом сдвинулся человеческий механизм, и мягкая подушечка внутри шлема сдвинулась в сторону, прижалась к уху. Звуки ослабели. Лариска взглянула вниз и наморщила нос под пылевой маской.

Она подбиралась к высоте в пятьсот метров. Земля медленно удалялась и замедлялась. Внизу ползли песчаные холмы, между которых поднимались изредка каменистые скалы. На них виднелись местами сероватые пятна, тот самый лишайник, который не очень вкусный. Они удалялись, уходили вниз. Тарахтящая человеческая машина могла лететь скоростью сто - сто двадцать километров в час. Лариска дёрнула кончиком хвоста на коленях. Шерсть на хвосте тормошил ветер в кабине. Час, а то и больше смотреть вперёд и слушать приглушённый шум ветра. Почти как в космосе. Она наклонила голову, посмотрела вниз.

Люди не сказали, как высоко лететь. Не указали высоту точно. Значит, можно сделать чуть интереснее. Она уже спросила разрешения. Лариска толкнула штурвал вперёд, и начала снижаться. Пятьсот метров превратились в четыреста, триста. На высоте в пятьдесят метров, она замедлила спуск. Её вертикальные зрачки подрагивали. Затрещал сигнал связи в шлеме, и она чуть вздохнула. Сейчас люди опять всё запретят...

— Лариса, — заговорил шлем, голосом старого человека, — мы видим что вы снижаетесь.

"Снижаться запрещено, придерживайтесь плана", представила она знакомый приказ.

— Снижаться я вам разрешаю, но... — сказал голос в шлеме. Она моргнула.

— Повторите, — сказала она в маску. Там должен быть микрофон.

— Снижаться разрешаю, — терпеливо, очень терпеливо повторил голос Старика, — запрещаю разбивать аппарат. Готовый аппарат один. Если сломать, не на чем будет летать. Можно собрать второй аппарат, это займёт время.

Она утвердительно хмыкнула и кивнула. Люди поймут. Они смотрят сквозь её камеру.

— Поняли меня, так понимаю, — продолжил пожилой голос, — будьте добры, сверните к известной нам тропе, летите вдоль неё до цели. Дальнейшие инструкции дам по необходимости.

С треском голос отключился.

Лариска ухмыльнулась под маской. Она снизилась ещё ниже, до двадцати пяти метров. Если бы здесь были деревья, она бы летела над верхушками. Накренила самолёт и начала крутой поворот. Человеческая машина заскрипела соединениями, но не издавала опасных звуков. Слева от неё, неслась земля, покрытая песком. Лариска выровняла самолёт, довольно кивнула. Этого достаточно. Поток песка, скал и дюн мчался недалеко внизу, она летела вперёд, иногда покачивая машину из стороны в сторону. Можно было бы сделать бочку, но эта человеческая машина от неё точно развалится.

Тропа вынырнула из-за горизонта. Прочертила песок полосой, начала приближаться. Лариска заложила ещё один разворот. Снова затрещала связь.

— Лариса. Летите вдоль тропы, держите в поле зрения камер. Камеры слева и справа от вашей кабины, вы их видите. Внизу лобового стекла.

Лариска оглянулась. Выделила из висящих на кабине приборов камеры, сдвинулась в сторону.

— Да, так, — подтвердил спокойный голос старика, — Если на тропе что-то есть, оно должно попасть в обзор. Если заметите, то сообщите.

В наушниках прошелестела бумага, и сигнал снова отключился. Побежали минуты, и ничего не происходило. Она качнула несколько раз самолёт, накренила. Переместилась правой стороны тропинки на левую, и назад. Снизилась до десяти метров, и вернулась назад. Люди молчали и не возражали. Она наклонила голову.

— Центр? — осторожно спросила она.

Вдруг, пока она летит, они все умерли? Люди так тоже иногда делают.

— Мы вас видим. Продолжайте, указаний нет. — ответил голос. Спокойно и терпеливо.

Она хмыкнула в микрофон, кивнула, и сконцентрировалась на полёте. Смотрела вперёд, оглядывалась на проносящуюся землю, песок, серые пятна на земле. Покачивала крыльями, летела вдоль "тропы". Это тоже было неплохо. Но не так, как с красной точкой из её снов. Не так, как на быстром атмосферном истребителе.

Через пятнадцать минут она выдала:

— Контакт, — и указала на него рукой, повернув камеру шлема к нему. Вдали, на дороге с трудом можно было разглядеть тёмную точку.

— Не видим, — с треском отозвался шлем. Лариска поправила шлем, указала вдаль. Её зрачки чуть расширились.

Воздух разбивался о кабину, с шумом проносился мимо открытых бортов, трепал шерсть её хвоста. За её спиной всё так же трещал мотор человеческой машины. За стеклом, прямой, как стрела линией, "тропа" бежала к горизонту и исчезала за ним. И по тропе двигалась, медленно, в даль, точка. Чуть заметная издали, едва отличающаяся цветом от бесконечного песка.

— Видим, — очень спокойно сказал старик, его голос прорывался сквозь шум ветра, — Подлетите ближе, облетите вокруг один раз. Постарайтесь удержать в фокусе камер, не подлетайте близко. Не ближе трёх - пяти метров.

Лариска снова хмыкнула, качнула самолёт, нацелилась на точку и тропу. Расстояние быстро начало сокращаться, и она, вместе с людьми, смогла разглядеть "цель".

Оно было серо-жёлтого цвета, в тон песка, и на солнце оно поблёскивало панцирем. Оно шло, неторопливо, куда-то вдаль, перебирая четырьмя опорными ногами. Толстое бронированное брюшко покачивалось при ходьбе, а над ним возвышалось вертикальное укреплённое тело, с четырьмя лапами на нём.

Лариска приближалась, шумел пропеллер, и оно вдруг засеменило ногами, набрало скорость. Четыре опорные ноги выбивали из протоптанной в песке "тропинки" пыль, а тело как будто плыло над землёй, отбрасывая причудливые тени от лап и коротких усов. Оно держало передние две лапы в замахе, как богомол, и прижимало две нижних к груди.

Жук. Жук, как на рисунке Сорокина, ростом в два метра. С шумом двигателя, на расстоянии вытянутого крыла Лариска пронеслась мимо него, но огромное насекомое не обратило на неё никакого внимание. Не зашевелило усиками, не обернулось бронированной головой. Оно продолжило бежать вперёд, по идеально прямой линии, не ускоряя и не замедляя бег. Лариска прошла на разворот, и начала облетать его большим кругом. Её вертикальные зрачки расширились, и кончик хвоста ходил ходуном.

Но жук бежал по своим делам. Не замирал, не бросался в сторону, не нападал. Не пытался убежать или догнать. Кончик её хвоста дёрнул и замер. Существо внизу напоминало...

— Лариса, оцените скорость образца, — с треском вдруг спросил шлем.

— Сорок километров в час. Где-то. — недовольно буркнула Лариска в маску. Намного медленнее её Стрижа. Намного медленнее её самой.

Оно напоминало человеческие механизмы. Ровным, одинаковым и повторяющимся ритмом оно переставляло ноги. Неподвижно держало голову и руки. Будто механизм, робот погрузчик. Лариска отодвинула пылевую маску в сторону и принюхалась.

В воздухе витал незнакомый аромат. Он ударил в нос, впился в ноздри, засвербел в носу и она немедленно начала чихать. Стриж нырнул вниз, она чуть не врезалась в землю, но дёрнула в последний момент штурвал, увернулась от бархана внизу.

— Лариса? Всё в порядке? — с треском помех забеспокоился голос в шлеме.

Продолжая чихать, она закончила круг, оскалилась, показывая небольшие клыки, сконцентрировался. Внезапный насморк прекратился.

Одно мгновение, воздух пах белым шумом радиоприёмника.

Она мотнула головой и принюхалась снова. Свербило в носу, хотелось чихнуть, но зуд быстро проходил. Запах оказался бессмысленным. Лариска шмыгнула носом, вытерла рукой куртки сопли, и вернула маску на место, начала набирать высоту. Жук остался позади.

— Лариса? — настойчиво повторил шлем, прорываясь сквозь шум ветра. — Подтвердите что всё в порядке.

— Лечу дальше, — сказала она в маску.

Она летела в сотнях метров над землёй, и земля снова неинтересно и медленно ползла внизу. Но здесь не пахло ничем странным. Незнакомый аромат исчез, осталось его слабое эхо, осевшее в кабине. Она снова дёрнула кончиком хвоста.

— Лариса, — заговорил голос в шлеме, — подлетайте на высоте полукилометра. На случай, если мы чего-то не знаем.

Она кивнула и посмотрела в сторону. Над бескрайней пустыней, с редкими скалами сияло синее небо, в котором не было ни одной птицы. Воздух этой планеты почти ничем не пах, не доносился аромат травы и жизни, лишь сухой запах песчаной пыли. Так было везде, но не здесь. Чем дальше она летела, тем чаще сквозь маску пробивался бессмысленный аромат. Она поправила маску на лице, и попробовала подняться ещё выше. Она бросила несколько раз взгляд вниз. А потом были долгие десятки минут полёта по прямой. Пока из-за горизонта не показалась её цель.

Земля сменила цвет. Она начала пестрить серыми пятнами, пока они не слились в один сплошной покров. Воздух стал влажным. Внизу на серой почве видны стали длинные прямые линии. Воздух стал теплее.

Следом из-за горизонта выползло тёмное пятно. Оно приближалось, неторопливо и медленно, как земля и серый покров внизу, становилось всё больше и больше, пока Лариска не увидела его целиком — огромный тёмный блин посреди серого покрова, что заменил песок. Он блестел ровными гранями, прямыми линиями. И уже отсюда видно было как к нему тянутся стрелы тропинок со всех сторон, как внизу на дорожках движутся точки, много, много точек, как над землёй возвышаются постройки.

Постройки, так похожие на здания, и так не похожие на здания человеческие.

— Лариса, — с треском заговорил шлем, взволнованным голосом Старика, — летите по прямой, смотрите вниз, ищите всё, что ... выглядит угрозой для аппарата. Когда пересечёте границу, сбросьте первый датчик. Лучше если он упадёт на одну из тропинок.

Она молча кивнула, уставилась вниз на медленно приближающуюся огромную структуру. И долго, внимательно смотрела, пытаясь заметить что-то, что могло бы повернуться в её сторону, прицелиться, выстрелить или плюнуть. Кончик хвоста её ходил из стороны в сторону, но ничего внизу не обращало на неё внимание. Она подлетела ближе, вытащила из сумки сверкающую серебристую сферу и бросила вниз. Несколько секунда сфера сверкала на солнце, а потом беззвучно приземлилась, точно на одной из тропинок. На одной из улиц.

Дорожки бежали по серому покрову тёмными прямыми линиями. Группы дорожек сходились, соединялись в одной точки, становились широкими тропами. Точные концентрические круги, что расходились от центра, будто кто-то чертил их огромным циркулем. Тропы становились улицами. Между улиц поднимались кварталы. Блоки зданий из тёмного материала, в 3-4 человеческих этажа высотой каждое. По улицам же непрерывным, безостановочным потоком двигались точки. Жуки. Сотни, тысячи огромных насекомых шли равномерным, организованным потоком.

— Лариса, — затрещал шлем, — Реакции нет. Если ничего не видите, медленно снижайтесь, не ниже чем... метра четыре над крышами. Если что пойдёт не так, немедленно уходите оттуда. Начинаем облёт.

Лариска кивнула, поправила маску на лице. Непонятный запах, такой же как у пустынного жука, висел над "городом", и заглушал всё остальное. Она начала снижаться, и пятно города насекомых росло, пока не раскинулось до горизонта. Но никто внизу не обращал на неё внимания.

Ровными рядами насекомые бежали по огромным улицам из утоптанной серой травы и мха. По сторонам от улиц вверх взмывали призмы квадратных и треугольных построек. Рядом с их стенами пробивались вверх трубчатая поросль, на плоских, ограждённых крышах лежали толстые, мясистые листья, и поднимались длинные стебли, в переулках между построек лежал лишайник.

Над городом трещал пропеллер. Снизу доносился топот бесчисленных ног, и больше не раздавалось ни звука. Насекомые шли молча, молчал и город. Механически и бездумно, жуки шагали, как человеческие механизмы. Шлем затрещал снова:

— Лариса, — с треском заговорил шлем взволнованным голосом старика, — начинаем осторожно облёт. В случае опасности, уходите. Аккуратно сбрасываем несколько проб.

Она медленно кивнула, а старик говорил по радио, продолжал давать указания, и очень, очень сильно волновался. Она поглядывала время от времени вниз, сбрасывая очередной серебристый датчик, и облетала очередную структуры. Но все структуры были похожи друг на друга. Контуры зданий повторялись, а город не реагировал на неё.

Кажется, люди нашли это место много лет назад. Кажется, они бросили его, потому что не нашли здесь разум. Кажется, они назвали его "Муравейник". "Муравейник", огромная колония инопланетных насекомых, размером с Москву.

07. Люди

Негромко шумела вентиляция. Подталкивала поток воздуха, подогретый до 25 градусов цельсия. Чуть потрескивали и шелестели вентиляторами компьютерs, а в воздухе висел аромат раскрытого питательного брикета. Обычный, негромкий шум, что становится привычным, как журчание ручья. Обычно к шуму примешивались разговоры людей, но сейчас почти все люди молчали.

Люди собрались в одной точке модуля, столпились, и безмолвно смотрели на один единственный экран. Вся группа была здесь: Сорокин сидел у экрана. Михаил и Степан стояли рядом с ним. Дмитрий, Механик, наблюдал со стороны, скрестив руки на груди. Напротив него расположился Связист, Макаров, и внимательно смотрел, но не на экран, а на Сорокина.

Сорокин отдавал команды в небольшой микрофон:

— Лариса, облетите вокруг структуры слева. Не снижайтесь ниже трёх метров над уровнем крыш. Посмотрите на структуру, чтобы камеры её засняли. Да, вот так.

По бледному лицу Сорокина струился пот. Дрожащей рукой он снова и снова доставал из кармана небольшой белый синтетический платок, протирал лоб, но это не очень помогало. Пот появлялся снова, а руки не переставали мелко дрожать. На столе перед ним лежала пачка распечатанного текста, собранная в испещрённую записями тетрадку. Иногда он поднимал её, читал несколько строк и что-то отмечал.

— Лариса, на дне сумки, банки для образцов, — говорил Сорокин, — Откройте одну из них, "зачерпните" воздух, закройте. Этикетку нужно показать в камеру. Это надо повторить с интервалом...

Макаров, Связист и он же медик, шагнул вперёд. Точным движением взял руку Сорокина, посмотрел на браслет коммуникатора. Потом перехватил руку пальцем и начал считать пульс. Сорокин оглянулся на него, но продолжил отдавать команды.

— Да, ещё одна проба, — говорил Сорокин, — через несколько километров, в ключевых точках. Нам нужен образец в центре.

На экране компьютера бежала мыльная, размазанная картинка. Иногда она мерцала квадратиками, и детали смазывались при движении. Стёпа обернулся к механику, негромко спросил:

— Дмитрий Фёдорович, а со связью ничего сделать нельзя? Картинка совсем уж плохая...

Механик наморщил лоб. На лбу красовались защитные очки. Он пришёл сюда в обычной рабочей одежде — с инструментами в карманах, управляющей перчаткой на руке. Ещё одна болталась на поясе.

— Ничего не сделать, — выдал механик, — спутников нет, подстанций нет, нормальных ретрансляторов нет. Она далеко. Связь только потому что мы через беспилотные планёры сигнал пустили, и их всего два. Или так, или никак. Волокно тянуть за сотню километров не вариант.

— Если не усилить инфраструктуру, — спокойно сказал Связист. Он закончил считать пульс, чуть качнул головой, и отошёл от Сорокина.

Механик оскалился бородатой улыбкой.

— Времени нету и не будет. Командование нас дополнительными заданиями завалить решило. А так в хранилище воздушный шар лежит, готовый. Можно антенну попробовать подключить, надуть и пусть висит.

Связист ничего не ответил. Он молча отошёл от Сорокина и экрана, так же молча пошёл в другой конец модуля, к своему месту. Там он сел на рабочее место, надел наушники и уткнулся в свой компьютер, по экрану которого немедленно побежали цифры.

— Хвостатая назад прилетит, — продолжил механик, — записи с камер снимете. В деталях и с большим разрешением. Рассмотрите этих кракозябр и их постройки, хоть под лупой.

Он вытянул из кармана пылевую маску и надел.

— Пойду я, — сказал он, — подготовлюсь к возвращению нашей летуньи, и её подружку бестию надо чем-то занять.

Он развернулся к двери, но остановился, задумался, обернулся назад, и заговорил.

— Михаил Петрович! — заговорил он, — Вам честь выпала последнюю порцию заданий выполнять. Великая миссия от Командования ждёт вас! Во имя процветания и технологического прогресса. И машина вместе с ней, на которой вам кататься. Пойдёмте со мной? Подготовитесь как раз, пока я багги проверяю. "Через технологии к процветанию", как принято говорить.

Теперь с отвращением скривился Михаил, будто съел лимон целиком.

— Иду, — бросил он, взглянул на экран, и пошёл следом.

С лёгким шипением пневматики открылась дверь, и они вышли наружу. Дунуло на мгновение сухим и прохладным воздухом, и чуть сильнее заработала вентиляция. Рядом с Сорокиным остался лишь Стёпа. Они внимательно смотрели на экран. "Город" тянулся до горизонта. Он подрагивал, рассыпался на квадратики помех, покачивался, и наводил на мысли: А что если быть там. Самому, лично, в лёгкой машине, открытой для ветра, над постройками, которые создали не люди. Слушать команды и сбрасывать датчики вниз, в молчаливый гордо. А что если...

Минуты тянулись. Они превращались в десятки минут, и Сорокин продолжал отдавать команды. Пожилой учёный слегка охрип.

— Хорошо, — сказал устало Сорокин в микрофон, — Лариса, сделайте один облёт по кругу, на где-то трети радиуса. Над одним из колец. Поднимитесь выше, нам нужен общий план. А потом отправляйтесь домой. У вас с зарядом батарей всё хорошо?

Камера дёрнулась вниз. Лариска кивнула.

— Если заряд слишком слабый или что-то идёт не так, немедленно возвращаетесь назад, — строго говорил Сорокин, — и если не можете долететь, пытаетесь сесть за пределами города, это важно. Иначе следуете планам. Понятно?

Камера снова дёрнулась вниз.

— Других указаний нет. Ждём вашего возарщения, Лариса.

Снова кивнула камера, и Сорокин выключил микрофон. Он отвернул свой стул в сторону, и тяжело откинулся на кресло.

— Василий Васильевич, вам плохо? — забеспокоился Стёпа. В другом конце модуля Связист немедленно снял наушники и обернулся.

— Нет, — выдохнул Сорокин, — просто передохнуть надо. Стёпа, будь добр, поставь ещё один стул, и следи за экраном. Я отойду ненадолго. Нужно что-то попить.

Стёпа кивнул, и быстро пододвинул ещё один стул кресло. Сорокин глубоко вдохнул, тяжело встал, и пошёл к перегородкам. Он чуть шаркал и прихрамывал на правую ногу. За перегородками ютилась кухня — маленький закуток, с плиткой, умывальником, чайником, плитой с микроволновой печью, и огромным ящиком, набитым сухими питательными плитками в почти одинаковых обёртках.

Стёпа уселся на место Сорокина и заворожённо уставился на экран. Сквозь размытое, колеблющееся изображение проглядывали контуры построек. "Лариса" делала большой круг, а гигантский город внизу никак не заканчивался. Стёпа потянулся было к микрофону, отдёрнул руку. А потом посмотрел внимательнее на тетрадь-распечатку на столе.

Василий Васильевич гремел чашками и чайником на "кухне". Шуршал обёртками брикетов, и, похоже, распаковывал чай. Связист сидел на своём месте, погружённый в одному ему понятные задачи. За толстым стеклом окна стоял день, и Стёпа заметил краем глаза, как вдали проехало багги. Мелькнула фигура за рулём, в плаще-накидке. Наверное, Михаил. Между жилых модулей бежала наспех собранная взлётная полоса для "Стрижа", самолёта. Её уже припорошило песком. Стёпа уставился на тетрадь из распечатанных, сшитых листков, осторожно поднял её, и прочитал титульный лист.

"Руководство по интеграции особых единиц для командиров воинских частей". Внизу виднелась пометка. "Фелидов". Стёпа аккуратно перелистнул лист. И у него зарябило в глазах.

"Особая боевая единица, код К-081, далее Фелид, является...". Текст бежал плотным потоком, несокрушимой стеной из букв, и выглядел, как будто его отпечатали на старинной печатной машинке. Он давил бюрократизмами, военным жаргоном и терминами, и со скрупулёзной тщательностью, рассказывал о задачах, особенностях, сложностях, обязанностях и опасностях. После вступительного первого листа бежало содержание. "Оборудование", "Расселение", "Физические особенности", "безопасность личного состава". Поверх официального текста пестрели заметки Сорокина, некоторые из них неразборчивые. Стёпа принялся листать страницы.

"Общие положения". Параграфы текста, среди них рисунок — фелид, такой же, как "Лариса", рядом с линейкой роста. Чёрно-белый рисунок без полутонов, будто сделанный чернилами или тушью. Стёпа с любопытством продолжил листать страницы. В секции "Снаряжение", он нашёл самый подробный чертёж картонной коробки, который он когда-либо видел в своей жизни. Размеры были указаны с миллиметровой точностью, следом шёл тщательно составленный список материалов, где были указаны скрупулёзно указаны коды и ожидаемые технические свойства картона. Следующую страницу занимала развёртка выкройки коробки, а следом за ней шёл тщательно вычерченный трафарет для надписи "Собственность Министерства Обороны" и список номеров и кодов разрешённой краски. После коробки шло описание "объекта кинетической активности". Судя по всему это был резиновый шар, полый внутри. "Мячик". "Масса: 100 +- 5кг", "Диаметр: 1000мм +- 50". Утверждённые цвета. Оливковый, чёрный, натуральный. За мячиком шёл рисунок придавленного им человека и пометка: "перелом таза".

Стёпа выдохнул, и принялся листать дальше. Пачка страниц была довольно толстой. На дюжинах страниц мелькнули диаграммы, рисунок уха, такой же тщательный и без полутонов. Страницы пестрели подчёркнутыми словами и вопросительными знаками. Стёпа открыл секцию "безопасность личного состава". На картинке с заголовком "Защитный костюм" красовался человек в тяжёлой броне, похожей на броню сапёров. Взгляд Стёпы остановился на надписи ниже и диаграмме.

"Фелид способен проткнуть человека пальцем", с пометкой, что такие случаи происходит редко. Диаграмма рядом показывала человеческую грудную клетку в разрезе. Поверх неё была нарисована рука фелида, с вытянутым указательным пальцем. Палец проходил сквозь границы нарисованного сердца.

— Любопытный документ, не правда ли? — спросил Сорокин, и Стёпа подскочил.

Сорокин стоял рядом, с кружкой чая в руках. Похоже, что синтетического, с лимонной кислотой и заменителем сахара.

— Сиди, Стёпа, сиди. — тяжело вздохнул Сорокин и уселся на соседний стул-кресло, — документ полезный, хоть и в военном стиле, и у нас у всех к нему есть допуск. Ты ничего не сделал плохого.

Стёпа уселся назад, Сорокин отхлебнул чая, взглянул на экран. На экране всё так же бежали "здания", выстроенные жуками. Лариска всё ещё продолжала круг. Сорокин взял документ и перелистнул несколько страниц.

— Ты мне напомнил, Стёпа, — сказал он, — нужно разрешить один вопрос.

Он потянулся к коммуникатору на руке, замер и задумался. Негромко произнёс, вверх, к потолку.

— Номер Восемь. Вы если нас слышите, подойдите, пожалуйста, ко мне.

На крыше модуля раздался негромкий топот. Приглушённые потолком шаги молниеносно пронеслись по крыше. Почти сразу же открылась дверь. Фигура влетела в комнату, оказалась рядом с ними. Сорокин слегка отпрянул. "Номер Восемь" стоял рядом, жизнерадостно улыбаясь. Покрытая пылью, с прозрачными очками на лбу и пылевой маской на шее. За спиной её болталась увесистая винтовка, что напоминала больше всего кирпич или доску.

— Что? — радостно спросило существо, навострив уши. За спиной её хвост ходил из стороны в сторону, но кончик хвоста был загнут вверх.

Сорокин поставил чашку чая, устало выдохнул и спросил:

— Номер Восемь... — начал Сорокин, но существо перебило.

— "Восьмая", — вставила она, ухмыляясь.

Сорокин вскинул брови.

— Так короче. — пояснила "Восьмая".

— Хорошо, — сказал Сорокин, — э... Восьмая, скажите, где вы, собственно, спите?

Восьмая чуть прижала уши и промолчала. Её кончик хвоста поник.

— Нельзя? — она осторожно спросила.

Сорокин замолчал, наморщил лоб.

— Я не собираюсь вас наказывать, — сказал он, — просто у нас есть документ...

Он говорил, а Стёпа вдруг понял, что не может пошевелиться. Его сердце бешено колотилось. Он будто примёрз к своему стулу, не мог пошевелиться. В его голове навязчиво крутилась мысль. "Может проткнуть человека пальцем". Человек в книге носил броню, но у него её нет. Резиновый мячик весил сотню килограмм. Оно прибежало сюда за несколько секунд, и он не знал, что она на крыше. Что она делала на крыше? У неё заострённые клыки, значит это хищник. Сердце колотилось, и что-то беззаботно расспрашивал Василий Васильевич. А оно стояло рядом, улыбалось, и, наверное смогло бы убить их всех, за пару мгновений, если бы захотело. Голыми руками, пальцы которых протыкают толстую кость.

Стёпа тяжело дышал и покрывался потом. Существо уставилось на Стёпу. И зрачки вертикальных глаз дёрнулись. Зрачки, вертикальные, не как у человека. Отвернулся в сторону Василий Васильевич, потянулся за папкой, оно ухмыльнулось шире, открыло рот, и показало клыки. Приоткрыло рот шире, и он увидел, как за первым рядом зубов, движется, вверх-вниз, независимо второй. Он вздрогнул. Понял, что вот-вот и он вскочит, убежит, закричит. И вспомнил, что оно бегает намного быстрее. Он заметил, вдруг, что на него внимательно смотрит Василий Васильевич. Чудовище медленно подошло к нему, медленно протянуло страшную лапу, так похожую на человеческую руку, к его голове.

И медленно начало гладить по голове лапой. Пользуясь когтями, как расчёской. Когтями. Пальцами. Пальцами, что отличались от человеческих. И страх куда-то ушёл.

— "Я большой страшный монстр", — ухмылялась, сказала Восьмая, — "Рыр!"

И рык совсем не казался страшным. Стёпа ошалело смотрел на только что казавшееся чудищем существо.

— Своих не трогаем. Нельзя! — пояснила Восьмая, продолжая расчёсывать Стёпину голову.

Василий Васильевич смотрел на них с интересом. Приблизительно с тем же, с которым разглядывал редкий образец насекомого.

— Восьмая, — наконец, заговорил Сорокин, махнул "руководством" в руке, — наш документ говорит, что вам необходимо особое жильё. В нашем комплексе такового нет. Я хотел узнать, где вы спите и нужен ли вам отдельный жилой модуль. Ваша подруга вот спит в кабине нашего корабля...

Восьмая отпустила ошалевшего Стёпу. Он сидел в кресле и часто моргал.

— Модуль, если нас много. Нас мало. Сплю там, — она показала в нескольких направлениях. Одно из них указывало на крышу.

— То есть, ничего не нужно. — уточнил Сорокин.

Восьмая мотнула головой. Сорокин вздохнул, отпустил её. Она махнула рукой Стёпе, лёгкими, бесшумными шагами прошла к выходу. С человеческой скоростью. А за дверью как будто исчезла. Не было ни топота на крыше, ничего.

Сорокин встал, прихрамывая, прошёл к Связисту. Стёпа так и продолжал сидеть на стуле.

— Александр Дмитриевич, — обратился к связисту Сорокин, — вы вроде бы и за камерами следите тоже. У нас они должны быть. Не покажете, где наша Номер Восемь может гнездиться?

Связист кивнул, нажал несколько кнопок. На экране замелькали кадры. Вид на лагерь, вид на Циклон, взлётную полосу. Первую лежанку они обнаружили на крыше. Камера извернулась и посмотрела вниз. Около антенны лежали обломки и куча тряпок. Вторая, скорее всего, оказалась внутри гаража. Камеры в гараже были отключены. Но по коммуникатору Механик сообщил им, что да, она спит на одной из балок, иногда. А остальное время — в "тире".

Они не сразу нашли "тир", и пришлось звонить снова Механику. Тиром оказалась "свалка". Обломки модулей орбитального спуска, что лежали недалеко от лагеря. Роботы, что собирали лагерь, разобрали большинство из них, использовали как материалы. Но несколько обгоревших контейнеров остались лежать нетронутыми. К контейнеру роботы позже притащили другие ненужные материалы. Сорокин покачал головой и вернулся к Стёпе.

— Любопытно, — сказал он, и больше ничего не добавил.

— Василий Васильевич! — наконец, пришёл в себя Стёпа, — я только не понимаю. Ведь... целый город. И никто о нём не говорит, не изучает. Мы первые за много лет здесь. Как так?

Он был бледнее обычного, но быстро приходил в себя.

— Наука, Стёпа, не любит спешки, — заговорил Сорокин, — и первооткрыватели очень спешили.

Стёпа слушал.

— Здесь в этой системе, — продолжал Сорокин, — они легко нашли "муравейник", он виден из космоса. Тепловое пятно, размером с Москву. Шестьдесят километров диаметр. Они, конечно же, нашли этих насекомых и попытались изучить.

Сорокин снял очки и протёр их.

— Но потом они в системе они обнаружили крайне богатый минералами планетоид, и их фокус сместился на него.

Сорокин надел очки и поправил их.

— Здесь, они очень торопились и допустили много ошибок. В "муравейнике" они не нашли разум, и сочли насекомых "слегка необычными муравьями", а исследования свернули. Тогда стояли другие приоритеты.

— А теперь? — вскинулся Стёпа.

— А теперь мы здесь, — устало сказал Сорокин, — в отведённое нам время пытаемся исправить и найти все ошибки первопроходцев. Всё, что они пропустили, в погоне за ресурсами.

Стёпа потёр лоб.

— И, Степа... — сказал Сорокин, — причешись. Номер Восемь соорудила тебе очень необычную конструкцию на голове.

08. Игра

Стояла ночь и людской лагерь спал. Несколько людских построек стояли неподалёку друг от друга. На крыше одной из них, рядом с мачтой передатчика, лежала куча тряпок и картона, прикрытая огнеупорным полотном, что чуть-чуть вздымалось. Из под него торчали уши. Восьмая спала в одном из своих любимых мест. Свернувшись калачиком, в своей пыльной форме. Свернувшись калачиком, с угловатой, квадратной винтовкой в обнимку.

Россыпи звёзд сверкали в ночном небе, будто рассыпанная, сверкающая, алмазная пыль. Больше звёзд, чем увидит житель города на Земле, где свет улице затмевает небесную тьму. Здесь, в полночь виден становился Млечный Путь — клубящиеся облака посреди звёздной россыпи. Больше звёзд, чем в городах, но меньше, чем в кабине корабля, если погасить свет, все приборы и смотреть.

Горизонт окрасился алым, и Восьмая проснулась. Зевнула под огнеупорным "одеялом", отбросила его в сторону, выпрямилась, потянулась и уставилась в небо. В холодном утреннем воздухе её дыхание превращалось в клубы пара. Звёзды мерцали и гасли. Гасли, уступая красному огню рассвета.

Лёгким прыжком она вскочила на ноги, негромко клацнув ботинками по крыше. Потянулась ещё раз, скрутила тело в одну, в другую сторону, закинула винтовку на плечо, и замерла. Отодвинула пылевую маску в сторону и принюхалась.

Негромко гудела мачты антенны, и в гуле проскакивали шумы наводок, когда антенна передавала сигнал. Пахло утренней морозной свежестью, но запах быстро уходил. Доносился аромат человеческих материалов — синтетическая ткань, строительные материалы, настил, смазка дверных механизмов. За спиной почти беззвучно щёлкала электроникой винтовка. Но поверх этих ароматов, могучим хором нависал букет запахов пустыни.

Пыль и песок. Запах раскрошившегося мела, треснувшего гранита. Издали тянутся лёгкие металлические ноты, где-то можно найти камень, которым выбивают искры, которым когда-то люди разводили огонь. Восход продолжается и лучи солнца скора прогреют песок. Уйдёт холод, дыхание перестанет клубиться паром, и от песка потянется лёгкая нотка грозы, "озон", как называли его люди. Камень, песок, иногдао металл. Много разных типов камня, и ни одного запаха жизни, насекомых или травы, что бы пришёл извне. Только редкая нота местного лишайника, и ничего другого...

Ветер подул, с ним пришёл новый слабый аромат и Восьмая замерла, выпрямилась, навострив уши. Она открыла рот, и широко раскрылись её вертикальные зрачки.

Далёкий слабый ароматом пах... белым шумом радиосигнала.

Восьмая не шевелилась и сконцентрировалась.

Белым шумом радио, когда человек крутит ручку, пытается поймать сигнал. Шум, сквозь который пытался прорваться звук. Звук, который запах. Среди бессмысленного шума мелькнули ноты. Запах яблока, что сменился ароматом бумаги. Аромат воды, земных трав. Людская синтетическая ткань, только что распакованная, обгоревшая проводка, добыча, что прячется в траве, трава, которая стала вдруг запахом лимона.

Она скривилась, чихнула и запах бесследно исчез. Восьмая мотнула головой, огляделась по сторонам. Ночная тьма отступала, и внизу, в человеческом модуле кто-то проснулся. Человек прошёл к хранилищу еды, чем-то прошуршал. Нетвёрдыми шагами, направился к выходу. Для сонного человека, ровная походка, шаги без усилия, не шаркают, не тяжёлые. Значит это не старик. Это тот человек, который её пугался. Она ухмыльнулась, прошла по крыше ко входу, легла на крышу и уставилась вниз. Шаги подошли к двери, и с шипением дверь открылась. Над ней чуть ярче загорелась лампочка освещения.

Человек вышел в дверь, поёживаясь, и потирая руки. Он оглянулся по сторонам, переступил с ноги на ногу. Мёрзнет. Он не заметил её, и поэтому она вытянула руку, и осторожно провела кончиками пальцев по его волосам. Кончиками пальцев с наростами на концах, похожих на когти. Человек вздрогнул. Схватился за голову, задел ей палец, негромко вскрикнул и отпрыгнул в сторону. Он пах теперь испугом, и сердце его колотилось.

— Я! Я... Я! — начал говорить человек, пытаясь собрать мысли вместе. Восьмая смотрела на него с крыши. Для него она была едва видимым ушастым силуэтом, позади светящейся лампочки. С торчащими вертикально ушами и глазами. Глазами, что сейчас светятся отражённым светом и пугают человека внизу.

— Я! Дышать! — оправдывался человек, — дышать вышел.

Восьмая понимающе кивнула и улыбнулась. Кажется, человека звали Степан. Самый молодой, что ещё не прошёл пик.

— Воздухом, — объяснял зачем-то Стёпа, — кислородом.

Восьмая кивнула снова, с пониманием, а человек почему-то вдруг замер, и открыл рот. Она ловко спрыгнула на землю рядом с ним, подошла ближе. Свет лампы над дверью осветил её — в пыльной форме, с винтовкой, очками на лбу, и пылевой маской на шее. Восьмая принюхалась.

— Кислородом... — ошарашено повторил Стёпа, отступил на шаг назад, и посмотрел сквозь Восьмую куда-то в даль. От него пахнуло смесью чувств, среди которых выделилось удивление. Она внимательно посмотрела на его одежду, и отметила оттопыренный нагрудный карман.

— Кислородом... — повторил Стёпа, и подпрыгнул, когда Восьмая толкнула его пальцем в оттопыренный карман.

— Взял, не съел, — пояснила Восьмая, — Пропадёт.

Пропадёт через много недель и месяцев, но это можно не говорить.

Стёпа сунул руку в карман, и достал оттуда небольшую плитку в обёртке. В неярком свете дверной лампы виднелась надпись: "Брикет питательный". За ней шёл код из букв и цифр. "С натуральным сушёным мясом". Восьмая облизнулась. Стёпа перевёл взгляд с плитки на Восьмую. Восьмая кивнула, и Стёпа неуверенно протянул "брикет".

— Мне. — удостоверилась Восьмая, с ухмылкой, чуть помахивая хвостом.

Человек нервно кивнул, и она забрала плитку из его рук. Стёпа уставился на пустую руку, повторил "Кислород", и чуть ли не бегом вернулся назад в модуль. Сквозь стену Восьмая слышала, как он включает компьютер и нажимает кнопки. Восьмая собралась вскрыть обёртку, но остановилась. Наклонила голову на мгновение, прислушалась. С широкой улыбкой, спрятала плитку в свой карман, шаркнула пару раз ногами. Её зрачки расширились, и она легко, с земли запрыгнула на крышу жилого модуля.

Она пробежала по крыше пулей. Огромным прыжком перемахнула с одного модуля на другой. Ловко спрыгнула, приземлилась на пыльную землю, пробежалась по настилу дорожек. Поднимая клубы пыли затормозила, развернулась в сторону, пробежала между модулей, вдаль, на "задворки" лагеря, в тир. Остановилась.

— [ Играть ], — она чирикнула трелью, остановилась, и оглянулась назад.

В лучах восходящего солнца возвышался "Циклон" — похожий на сгорбленного монстра угловатый корабль, для космоса и атмосферы. Стоял на хвосте, направив нос в небо. Восьмая оскалилась, и побежала к нему, быстро как молния.

Она легко покрыла расстояние. Остановилась у огромных опор. "Циклон" дремал. Чуть слышно работал реактор, гудел силовой кабель на земле, что тянулся к людским постройкам. Нейлоновая лестница свешивалась из приоткрытой двери высоко над землёй, болталась на ветру.

Восьмая остановилась, посмотрела вверх, на лестницу, и громко свистнуло. Мелодично и с трелью.

— [ Играть! ] — чирикнула она вверх потоком щелчков, — [ Выходи! Или зайду! ]

Ответа не было. Тогда она разбежалась, и цепляясь за лестницу, взбежала по борту "Циклона" вверх, к приоткрытой двери. Повисла на руках на её краю, заглянула внутрь, во тьму, откуда доносился знакомый, чуть слышный запах. Аккуратно, рукой, Восьмая открыла тяжёлую дверь чуть шире.

Лариска выскочила из темноты, как пробка, зашипела и бросилась на неё, с пальцами-когтями. Восьмая висела на краю двери, смеялась, и легко уворачивалась от ударов.

— [ Я зайду! ] — чирикнула Восьмая, и попыталась подтянуться на руках.

Лариска вытянула руку и гордо положила ладонь с растопыренными пальцами Восьмой на голову, поверх повязки. Они замерли. Восьмая, удивлённо, и Лариска, с прижатыми назад ушами.

Восьмая рассмеялась. Повисла на одной руке, и второй достала плитку из кармана. Протянула Лариске. Уши Лариски дрогнули и выпрямились. Она забрала плитку и отпустила Восьмую.

— На порог пусти. — сказала Восьмая.

Лариска кивнула и отошла назад в полутьму. Восьмая вскарабкалась на пороги с интересом посмотрела внутрь.

Вдали от двери, в темноте стояла коробка и одеяло в ней. Рядом с ней тлел огромный дисплей, сообщал "мощность реактора: 7%". Тепло грел пол. Вверху, этажами поднимались сиденья, и между ними болталась ещё одна лестница. Восьмая, одобряюще кивнула. Лариска распечатала плитку и начала жевать, откусывая маленькими кусочками.

— [ Что? ], — спросила, наконец, Лариска, короткой трелью.

— [ Играть! ], — чирикнула Восьмая.

— Мячика нет. Ты сильнее. — ответила Лариска, дёрнула ухом, — стрелять скучно.

Дёрнула ухом Восьмая. Стрелять весело, но нужно будить человека, чтобы включил тир. Но стрелять весело ей, не Лариске.

— [ Догонять. Лабиринт. Касанием. ] — предложила она, с надеждой.

От плитки осталась последняя долька. Лариска протянула её Восьмой, и та немедленно слопала дольку целиком. Лариска уставилась, изумрудными глазами, задумчиво наклонив голову. Восьмая медленно мигнула. Лариска мигнула в ответ.

— [ Жди. Спущусь. ] — чирикнула Лариска. Восьмая кивнула, и глянула внизу, за дверь.

— Коммуникатор возьми и пистолет, — сказала Восьмая, — Человек проснётся, починит.

Она прыгнула вниз. Схватилась на лету за лестницу, чуть притормозила. И приземлилась на скорости, что переломала бы человеку ноги.

Лариска повернулась к одеялу. Нашла где-то рядом с коробкой кобуру и браслет. Проверила в кармане свою игрушку йо-йо. Расстегнула кобуру, достала тяжёлый пистолет, нажала кнопку сбоку. Загорелся маленький экран, индикатор показал "40%". Браслет коммуникатора молчал и теперь не хотел включаться. Она так и не отдала его на зарядку механику до полёта. Нашла кепку, защитные очки, маску и куртку. И спустилась по лестнице вниз, где ждала Восьмая.

Лариска спрыгнула с последней ступеньки на землю. Восьмая махнула ей рукой, чирикнула что-то неразборчивое, и сиганула вдаль, к модулю Механика. Взлетели клубы пыли и песка. Лариска дёрнула кончиком хвоста, побежала трусцой следом. Гнаться за ней по прямой бесполезно.

Позади мастерской механика, на удалении, находилась свалка. Небольшой участок с поломанными и негодными деталями. Обгорелые металлические листы лежали там в неаккуратных стопках. На земле попадались шестигранные обожжённые и разбитые керамические пластины. Позади них башней поднимались грузовые контейнеры, и чуть дальше — конструкции из труб с почерневшими раструбами. Люди говорили, что это остатки "грузовых модулей" и материалов, из которых собрали их лагерь. Может быть, так и было. На листках иногда можно было разобрать букву "г". Восьмая стояла на куче хлама и размахивала рукой.

Они оставили оружие и коммуникатор в мастерской, на верстаке механика. Человек спал, не услышал их и не проснулся. Поспорили недолго об игре, не сразу вспомнили подходящую, а потом поспорили о правилах, задержках. Сколько секунд ждать, бежать, когда меняться. Касание плеча, без ударов.

Они называли игру "Кошки-мышки". Игра началась.

— [ Играть! ] — заявляет Восьмая. Трогает Лариску за плечо, и молнией бросается к куче контейнеров.

Лариска закрывает глаза, зажимает уши руками, старается не слышать, как Восьмая клацает ботинками по металлу, считает секунды. Кошка считает, Мышь прячется, замирает. Им не надо считать вслух, они отлично чувствуют время. Лариска открывает глаза.

Стоит тишина, ветер лениво сдувает несколько песчинок, и Восьмой нигде нет. Лариска неспешно подбегает к контейнерам. Её зрачки расширены, она слушает, смотрит. Нюхает воздух. Воздух пахнет песком, камнем, нагревающимся металлом, ржавчиной и гарью. Гарью металла, что прошёл сквозь атмосферу и упал здесь, на планете. Кошка ищет Мышь и пытается поймать, тронув за плечо. Поймав Мышь, Кошка становится Мышью и прячется.

Раздаётся лёгкий скрип, Лариска немедленно разворачивается, бросается к куче обломков, встречается взглядом с Восьмой. Она выпрыгивает из засады. Мышь может выпрыгнуть, когда обнаружена, но потом замирает, остаётся на месте. Лариска пытается тронуть её за плечо, Восьмая ловко уворачивается и скалится. Улыбается. Сбегать нельзя. Уворачиваться можно. Восьмая уворачивается второй и третий раз, касается плеча Лариски. Мышь остаётся Мышью, если тронет Кошку первой, и прячется снова.

Лариска, закрывает глаза и уши, считает секунды. Открывает глаза, и снова Восьмой нигде нет. Лариска слушает, навострив уши, пытается услышать дыхание. Восьмая прячется где-то в контейнерах, затаилась, и дыхание задерживает. Лариска смотрит вниз на землю. На песке следы. Она смотрит внимательно на следы, на ящики, разбегается, запрыгивает, подтягивается на крышу контейнера, бежит, считает секунды. Видит затаившуюся Восьмую, на крыше контейнера, встречается с ней глазами. Восьмая ухмыляется и лихо прыгает вниз, на песок.

Лариска подбегает к краю контейнера, спрыгивает, бежит к восьмой, и останавливается. До цели несколько шагов. Кошка, что долго не может поймать Мышь, становится Мышью и замирает на месте. Восьмая срывается с места, бежит навстречу, и пытается хлопнуть по плечу. Лариска приседает, уворачивается от первого касания, попадается на второе. Закрывает глаза и уши, считает снова. Её дыхание ровное и спокойное, и сердце почти не изменило скорость.

Время выходит. Лариска смотрит на песок, видит на нём следы. Бежит по следам, видит Восьмую, та выпрыгивает на песок огромным прыжком, и замирает. Показывает язык. Лариска подбегает вплотную, и тут же попадается на касание плеча. Разворачивается, и бежит. На третий раз Мышь становится Кошкой, и охотится трижды. Восьмая закрывает глаза и уши.

Лариска бежит к контейнерам, быстро осматривается, подпрыгивает, подтягивается на второй уровень, прячется внутри. Вжимается в стену и ждёт. Восьмая молнией проносится мимо контейнеров, и нюхает. Одним прыжком прыгает на второй уровень, встречается глазами с Лариской. Лариска спрыгивает на землю, замирает, рядом с ней приземляется Восьмая, и пытается хлопнуть по плечу. Увернуться не получается снова. Начинается второй раз из трёх. Восьмая закрывает глаза и уши и считает.

Они бегают среди контейнеров и мусора, карабкаются на крыши, прячутся в просветах, и меняются ролями снова и снова и снова. Восьмая поднимает клубы пыли, пробегает круги между контейнеров. Лариска прячется. Тактик против атлета.

Пять минут. Игра продолжается, они меняются ролями снова и снова и снова. Лариска ловит Восьмую несколько раз. Десять минут. Восьмая спрыгивает с многометровой высоты, уходит в перекат. Пятнадцать минут. Восьмая не успокаивается и продолжает игру. Тридцать минут.

Разгорячённая Восьмая носится по контейнерам. Лариска спокойно дышит спокойно, и её пульс почти не ускорился. Но в мышцах накапливается усталость. Труднее бегать, прыгать, подтягиваться. Сорок минут. Сорок пять.

— [ Стой! ], — чирикает Лариска и игра останавливается. Восьмая подбегает, стоит рядом, ждёт. Она разгорячена, тяжело дышит и от её кожи пар.

— [ Что? ], — чириканьем спрашивает она, — [ Ещё! ]

Лариска поднимает руку, растопырив пальцы. Солнце низко висит над горизонтом, но люди всё ещё спят. Рука Лариски чуть дрожит. Восьмая мгновенно понимает и огорчается. Игра завершилась.

— [ Болит. ] — удивлённо чирикнула Восьмая.

Она взяла руку Лариски, приподняла, прощупала. Согнула и разогнула. Спросила:

— Почему не проходит? Как у людей? Несколько дней болеть будет?

— Потому что я Пилот, — ответила Лариска, — Несколько часов.

— [ Ещё хочу ], — чирикнула Восьмая и тяжело вздохнула.

Лариса потёрла лоб. Представила, если бы Восьмых было две. Они бы гонялись за друг другом, и не тормошили бы её. Но Восьмая была одна. Мешала спать, и видеть сны, где Лариска летала. Потому что ей надо бегать, прыгать и драться. Потому что не было других, как она рядом. Потому что люди даже не дали мячик. Почему-то. Забыли?

Лариска попыталась представить игру, в которой Восьмая могла бы бегать, а она могла бы летать. В которой ей не надо было двигаться, отдохнуть, пока медленно залечиваются мышцы. В голове мелькали образы. Полёт. Движение. Прыжок. Красная точка убегает за горизонт, она гонится за ней. Как Восьмая прыгает по ящикам. Как гонится. Лариска махнула хвостом. И внезапно головоломка сложилась вместе.

— Я знаю, — сказала она, — но люди будут ругаться.

Зрачки Восьмой вздрогнули.

— Люди, — сказала она, — всегда ругаются.

Лариска махнула хвостом.

— Тогда тихо. Пока человек не проснулся.

Они медленно пошли к мастерской, тихо открыли дверь и зашли внутрь.

09. Утро

Человек проснулся, резко открыл глаза и уставился в ставший привычным потолок в бледно серых тонах. Человек сел на кровати, потёр лицо рукой и сдержал зевок. Человек, Макаров Александр Дмитриевич. Связист, он же, по совместительству, медик.

Он сидел на кровати в небольшом отгороженном ширмами закутке. Вроде крошечной примерочной или медицинского кабинета для процедур. Стояла полутьма, и в ней витал запах синтетической ткани. Воздух щипал слабой утренней прохладой, и где-то под потолком, за пределами ширм шумела вентиляция, пыталась разогреть человеческий модуль. Рядом с кроватью ютилась неказистая тумбочка, на которой лежала стопка одежды.

Человек встал, быстро облачился в серый костюм-комбинезон, натянул ботинки. Из-за соседних ширм н доносилось ни звука. Люди спали. Человек взглянул на коммуникатор. Тёмный экран показывал время — пять утра. Время, когда солнце взошло, но работа ещё не началась.

Из тумбочки, он достал полотенце и зубную щётку. Мягко ступая, он прошёл к умывальнику. Умылся дозированной порцией воды, почистил зубы. Из зеркала на него смотрел сероглазый, коротко подстриженный мужчина с русыми волосами, со спокойным, почти бесстрастным выражением лица. Он закрыл глаза и замер, на пару секунд. Зеркало, умывальник и спальное место напоминали ему больницу. Только там не было ширм. Человек мотнул головой, вернул умывальные принадлежности в тумбу, и вышел из спального отсека — ступая мягкими, почти неслышимыми для человека шагами.

Утренний свет ярко освещал рабочий зал. Солнце взошло и сейчас било точно в прорезь окна, отбрасывая глубокие тени на стену. Почти все рабочие компьютеры спали. Рядом с местом Сорокина стояла доска с заметками, её подпирал стол с пачками бумаг на нём. Единственный включённый компьютер ютился в углу. Мерцал курсором на тёмном экране, перед ним на стуле сидел человек. Сидел, свалившись на поверхность стола. Степан, или "Стёпа", как его называл Сорокин.

Связист прошёл мимо, внимательно глядя на Стёпу. Грудная клетка медленно вздымалась и опускалась. Спит. Не свалился от неизвестного недуга, болезни или внезапного инфаркта. Чуть заметно Связист кивнул, прошёл к "кухне", снял с полки чашку без опознавательных знаков, налил в неё разбавленный полусинтетический чай, прошёл к своему компьютеру. На своём рабочем месте он нажал кнопку клавиатуры, и экран компьютера вспыхнул, проснулся. На нём загорелись изображения с камер наблюдения. Связист глубоко вздохнул, бросил взгляд на экраны, встал рядом с рабочим стулом, и медленно начал пить чай, уставившись в окно.

За окном простиралась пустыня. Бежали припорошённые песком дорожки, рядом с ними стояли модули хранилища и мастерской. Ничего не изменилось. Чай скоро закончится, и снова придётся сесть за экран в наушниках, писать следующий отчёт. Не изменилось ничего и на камерах. Они всё так же показывали приземлившийся "Циклон", одинаковые постройки с разных углов, засыпанные песком дорожки, свалку отработанного материала и летающий объект в небе над ней.

Связист замер, аккуратно поставил чашку на стол, склонился над экраном, нажал несколько кнопок, увеличил изображение, нажал камеру, и камера повернулась Над свалкой летало нечто мохнатое и тёмное. Его развивающиеся лохмы развевались в воздухе, их теребил встречный ветер. Нечто подпрыгивало и выписывало лихие виражи. Внизу под ним, бегала туда-сюда Номер Восемь, задрав голову вверх и навострив уши.

Спокойно и неторопливо, Связист удостоверился, что камера записывает видео. Достал из ящика стола бинокль. Оглянулся на входную дверь, пригнулся, через бинокль и толстое оконное стекло попытался рассмотреть неопознанный объект. На экране, Восьмая прыгнула, пытаясь достать летающий объект. Объект увернулся, злорадно покачиваясь в воздухе. Связист не сразу смог выцелить неожиданного летуна биноклем. Сквозь бинокль он смог разглядеть раскрытую зубастую пасть и скошенные желтые глаза... нарисованные жёлтой краской.

В воздухе летала и развивалась тряпка. Серая тряпка для мытья полов, закреплённая, похоже на набалдашнике от швабры. Жёлтой краской в несколько мазков на ней была нарисована рожица. Злобная зубастая рожица со скошенными глазами. Свет блеснул, и Связист заметил, как от тряпки тянется едва видимая нить вверх. Вверх, к исследовательскому дрону.

Макаров попытался отхлебнуть из чашки чая, но чашка уже опустела. Он включил отслеживание движения, ещё раз проверил что запись идёт. Быстро сбегал к "кухне", вернулся с небольшой бутылкой воды, плеснул воду в чашку, и впился глазами в экраны. Из стола он достал тетрадь с ручкой, и быстро начал делать заметки, а потом нацелил все подходящие камеры на представление.

Вокруг кучи обломков неподалёку от мастерской механика, летал исследовательский дрон. Один из двух исследовательских дронов, что хранились на складе. Ценное научное оборудование с качественной камерой, чувствительными сенсорами, и спектральным анализатором. Сейчас ценное научное оборудование на верёвочке тащило за собой набалдашник от швабры с тряпкой, и Восьмая бегала вокруг кучи мусора, прыгала по пустым контейнерам, и пыталась эту тряпку поймать. Дрон лавировал, и тряпка уворачивалась, ехидно сверкая нарисованной рожицей на солнце. На земле на камерах Связист заметил Лариску. Навострив уши она смотрела на представление, чуть помахивая хвостом, а в руках она держала пульт.

Макаров открыл тетрадь, поглядывая на экран начал быстро делать заметки и зарисовки. Высота прыжка, скорость движения. Рядом со столбиками торопливых букв он добавлял зарисовки. Дрон с тряпкой, тряпка с рожицей, Восьмая в прыжке. И ниже под ними цифры. Оценочная высота. Позади Связиста раздался лёгкий шорох.

— С добрым утром, Михаил Петрович, — спокойно сказал Макаров, не оборачиваясь, — Скажите, а как высоко у нас фелиды обычно прыгают?

Человек позади замер. Михаил, сонный и непричёсанный, замер на пути к кухне и ошарашенно задумался над внезапным вопросом. Связист же продолжал писать. На экране Восьмая в очередной прыгнула за летающей тряпкой.

— Метра на два должны... — сиплым голосом сказал Михаил, — как минимум. Базовые, если без разбега, а что?

В его голосе мелькнул испуг.

— Просто любопытствую. Спасибо, Михаил Петрович. — спокойно ответил Связист.

На изображении с камеры он видел как Восьмая сделала явно не двухметровый прыжок. Разбежалась, взбежала по контейнерам, оттолкнулась ногой, и прыгнула мощной, красивой дугой. На лету схватила "злорадную тряпку", и вместе с ней полетела вниз. Дрон дёрнулся, но остался висеть в воздухе. Восьмая приземлилась в облаке пыли, и кубарем покатилась по песку. Человек в таком прыжке переломал бы себе руки, ноги и рёбра. Из облака пыли вынырнула довольная физиономия с тряпкой в руках.

Позади прошаркал Михаил. Не обращая внимания, прошёл назад в спальную зону. От него донёсся лёгкий аромат растворённого сухого молока. Снова воцарилась тишина. За соседним столом спал на клавиатуре Стёпа, на экране его компьютера мигал курсор. На экране камеры, фелиды, Лариска и Восьмая, приделывали тряпку назад к дрону. Кажется, мотком лески.

Макаров отложил тетрадь в сторону, уменьшил окно с видео, открыл редактор, и принялся писать отчёт. Приложил фотографии прыжка с видео. Прокрутил видео, отмотал назад и нашёл кадры, где фелиды бегали друг за другом. Приложил свои наброски. Чтобы их сфотографировать браслетом коммуникатора, пришлось вывернуть руку. Он писал, фелиды продолжали игру. Завершив отчёт, он нажал кнопку "отправить". Беззвучно для человека на крыше включился передатчик. Радиосигнал ушёл в космос, и достиг станции чуть больше, чем за секунду. Ещё через пару секунд, пришёл автоматический ответ. "Принято".

На экране фелиды остановились. Дрон спустился на землю, они отвязали от него тряпку. Дверь мастерской открылась, на улицу вышел механик. Он что-то говорил, размахивал руками. Фелиды прижали уши. Они откуда-то достали палку, от швабры, быстро привинтили к ней набалдашник. Торжественно вручили механику пульт от дрона. Сам дрон. Передали ему швабру и сверху тряпку. А когда руки человека стали заняты, Восьмая подхватила Лариску и сиганула в сторону. Они спрятались за зданием мастерской. Выглянули из-за угла. Восьмая подсадила Лариску на крышу, и та вскарабкалась вверх.

Механик неловко положил дрон и пульт к нему на землю, с тряпкой и шваброй побежал за фелидами. Макаров продолжал бесстрастно следить за камерой, снова и снова проверял, что камера всё записывает. Это он тоже отправит на станцию. Быть может не командиру, но инженерам. К моменту возвращения механик может стать довольно известным. "Утро. Пустыня. Фелиды".

На экране камеры механик гнался за Восьмой, но та молнией юркнула на другую сторону здания, и снова выглянула из-за угла. Не догнать. Макаров отхлебнул воды из кружки. Лариска стояла на крыше здания, потирала руку, осторожно выглянула через край, когда человек пробежал внизу. Механик бежал за Восьмой, догнал её, но Восьмая просто запрыгнули на крышу — одним лёгким на вид прыжком.

Механик тяжело дышал. Человек злился, говорил с земли что-то, наверное, грозное, пытался отдышаться. Фелиды стояли на крыше, и внимательно его слушали, навострив уши. Кажется, Восьмая кивала в ответ, и потом ответила что-то ехидное. Слов не было слышно с камеры, но было отлично видно, как Механик метнул в Восьмую шваброй.

Восьмая поймала снаряд на лету. Красиво, феерично раскрутила её в руке и встала в героическую позу со шваброй в руке. Механик кинул следом тряпкой. Она поймала её не глядя. Покрасневший человек безуспешно попытался вскарабкаться на крышу. Восьмая предложила ему швабру помощи. Позади Связиста снова раздались шаги. Неровные, прихрамывающие на одну ногу.

— Доброе утро, Василий Васильевич, — не оборачиваясь, сказал Связист.

— Доброе, — ответил Сорокин, прошёл за спиной Связиста в сторону кухни. Принялся греметь чашками. Снова потянуло ароматом чая. На экране механик пытался схватить швабру. Восьмая отдёргивала её назад в последний момент. Камеры старательно записывали происходящее.

— Сегодня много работы предстоит, — поделился из кухни Сорокин, — по записям реконструкцию, анализ образцов. Стёпа должен будет этим заниматься.

Макаров кивнул и пока что не стал показывать на спящего за компьютером Стёпу. На экране записи Механик завладел шваброй, тряпкой и, похоже, выдохся. Восьмая помахала ему рукой, снова подхватила Лариску, сиганула с крыши и исчезла за кадром. Механик тяжело осел на землю. Макаров переключил камеры и увидел, как Восьмая остановились, поставила Лариску на землю, потом что-то сказали друг другу, и разошлись в разные стороны. Сиганула куда-то Восьмая, а Лариска неторопливо пошла к своему кораблю. Связист переключился на Механика. Тот сидел на земле и устало дышал, потом начал смеяться. Потом медленно встал, и пошёл подбирать с земли дрон. К Макарову подошёл Сорокин, с питательной плиткой и чаем в руках.

— Рано встаёте, Александр Дмитриевич, — сказал Сорокин, — что-нибудь интересное случилось?

Макаров нажал кнопку "отправить файл" и задумался. Потом ответил:

— Как обычно. По утрам подопечные ваши дурака валяют.

Сорокин кивнул, направился к своим бумагам. Похоже, так и не заметив спящего Стёпу. Макаров крутил записи камер взад-вперёд. Внимательно разглядывал "догонялки" фелидов, момент, когда они остановились, когда прокрались в мастерскую. В мастерской не было камер. Механик их очень не любил и отключал. С шипением открылась дверь в помещение, вошёл усталый механик.

— Василий Васильевич, — громко заявил Механик с порога, и Стёпа зашевелился во сне.

— Эти хвостатые черти что удумали, — продолжал механик, — дрон стащили! Прицепили к нему тряпку и давай ловить. Вы б с ними поговорили?

Сорокин полуобернулся к механику.

— Дрон, — задумался он, — у нас их было, если не ошибаюсь два или три. А который? И что с ним теперь?

— Со спектральным анализатором который, для фотосъёмки с высоты, — жаловался Механик, — Жив дрон. У них мозгов хватило тряпку на леске прикрепить... чтоб рвалась когда тряпку поймают. Батарею в ноль разрядили.

Макаров вполуха слушал, прокручивая запись назад и вперёд. На записи он нашёл кадр, где механик кидает швабру. Как заправский спортсмен, только с бородой и небольшим животом. Человек, бросающий швабру на чужой планете. Бородатая фигура на фоне песка. Макаров вырезал фотографию, и тоже нажал "отправить". Сохранил копию в свою личную коллекцию. Нашёл второй кадр, где Восьмая крутит швабру. Если вырезать оба кадра, сделать силуэтом, поставить рядом, то...

— Александр Дмитриевич, — обратился к нему вдруг Сорокин, — у вас же наверняка записи есть, просветите нас, что там и как произошло?

Макаров свернул и закрыл лишние окна. Редактор текста с ещё одним рапортом, редактор графический, с незавершённым комбинированным кадром, где были два силуэта со швабрами. Он сделал вид, что пару секунд просматривает запись, потом разъяснил. Что два часа назад Лариска и Восьмая бегали по брошенным контейнерам. Потом Лариска остановилась. Они зашли мастерскую и вернулись уже с дроном.

— То есть пока я спал, они из мастерской дрон стащили, распаковали, запустили и я не услышал, — подытожил механик, покачал головой, — воспитательную беседу бы провести.

Сорокин сидел за столом, листал тетрадку с надписью "Руководство по интеграции".

— Давайте попробуем, — заговорил он, — он набрал код коммуникатора. Но коммуникатор не отозвался. Механик хлопнул по лбу.

— А, они мне оружие и коммуникатор оставили на столе. На проверку и ремонт. Сейчас займусь. Вы только поговорите с ними, ага?

Из "спальной зоны" вышел Михаил. Такой же сонный и взъерошенный. Кивнул всем присутствующим и медленно поплёлся к кухне, опять с чашкой в руках.

— Попробуем, — задумчиво сказал Сорокин. Он хлопнул в ладоши и начал говорить, — Номер Во...

Но его прервали.

— Василий Васильевич! — выпалил вдруг проснувшийся Стёпа, подскочив со своего места. Сорокин вздрогнул.

Глаза Стёпы странно, лихорадочно блестели. На лице его отпечатался браслет коммуникатора, и его волосы торчали в разные стороны. Воротник рубашки покосился. Вспыхнул компьютер, и на экране загорелась карта.

— Кислород! — заявил Стёпа, и обвёл взглядом присутствующих, — которым мы дышим!

Вся группа была в сборе, и смотрела на Стёпу, который, похоже не проснулся.

— Кислород весьма необходим, — согласился Сорокин, — но ты бы проснулся, Стёпа.

Стёпа отмахнулся.

— Другое! Цифры не сходятся. Мы кислородом дышим, он откуда? Лесов тут нет. Есть мох, лишайник. Его мало! И жуки. Они кислородом дышат. И потребляют его, много.

Он сошёл со своего места, с тем же лихорадочным взглядом.

— Океан же, водоросли, — сонно возразил Михаил.

Со своего места кивнул Макаров. Водоросли производили большую часть кислорода на земле. Это он помнил.

— Любопытно, — сказал Сорокин. Он сидел вскинув брови, протирал свои очки, — Видите ли, Михаил. Здесь нет водорослей.

Теперь замер Михаил и задумался.

— Вода в океанах пресная и наполнена углекислотой. Это подтвердили первопроходцы. Говорят, на вкус похоже, на минеральную воду, но не рекомендую её пить, — Сорокин поднял указательный палец, — вода эта "мёртвая".

— Угольная кислота. — задумчиво и сонно сказал Михаил. Теперь он стоял у стены с чашкой в руках и тоже думал.

— Именно, — подтвердил Сорокин, — Углекислый газ лучше растворяется в воде. Но в воде он порождает угольную кислоту. Кислотность растёт до опасных значений. Чашка воды может обжечь вам слизистую. А любая жизнь в океане задохнётся, или будет обожжена кислотой.

— Да! — не выдержал Стёпа, — если в океане жизни нет, откуда кислород?

Повисла тишина.

— Стёпа, я тебя знаю, и ты же явно что-то нашёл, — сказал Сорокин. — Рассказывай. Не нагоняй таинственность.

— Я карты начал проверять... — принялся рассказывать Стёпа.

Рано утром он включил компьютер, просчитал баланс кислорода. Примерную выработку известными растениями. Примерное потребление насекомыми. Быстро выяснил, что они бы все задохнулись. Начал проверять архивные карты, все которые смог найти. Результаты пролётов первых спутников и проб.

И на многих из них он нашёл слабые отклонения. Крошечные, которые можно было бы принять за ошибку приборов. Чуть выше концентрация кислорода. Чуть холоднее воздух. Чуть больше влажность. Чуть больше железных оксидов на песке. Под утро он нашёл дюжину таких отклонений, но потом уснул за компьютером. Теперь он показывал наложенные друг на друга карты, и десяток небольших зон, где слабых аномалий было слишком много.

— Василий Васильевич, вот тут... — он показывал пальцем на пятно почти в тысяче километрах от них, на океанском берегу, — что-то точно есть. Давайте хоть одним глазком глянем?

— Но доказательства слабые, — размышлял Сорокин вслух.

— Но их очень много, — возражал Стёпа.

Люди спорили.

Они не заметили, что за дверью, на улице, наклонив голову на бок, стоят Лариска и Восьмая и внимательно слушают. Они явились на зов, но не успели зайти.

— Теперь ругать не будут? — спросила Восьмая шёпотом.

Лариска мотнула головой, и потёрла руку. Перенапряжённые мышцы всё ещё ныли. Они осторожно отошли от двери.

Люди отвлеклись на что-то ещё, и теперь не будут ругать за швабру. Потому что люди часто так делают — отвлекаются. А потом всё забывают.

Восьмая снова скрылась где-то на базе, вернулась в одну из своих лежанок. Лариска вернулась к кораблю, "Циклону". Медленно, осторожно забралась по лестнице. Прикрыла тяжёлую входную дверь и улеглась спать в свою коробку, свернувшись калачиком. Она быстро провалилась в сон. И ей снова снились бегущие внизу облака, скорость полёта и недосягаемая красная точка вдали. Боль в уставших мышцах медленно проходила.

10. Полёт.

Сутки люди спорили. Разговаривали в своём модуле, обсуждали. Исписывали, развешивали и разбрасывали бумажки. Компьютеры что-то натужно считали, раскручивая вентиляторы. Восьмая прокралась в людской отсек за едой, вернулась с парой плиток и передала: "не из-за швабры". Потом люди что-то придумали, позвали Лариску и сообщили свою новую идею. От них пахло любопытством, и восторгом. Тем букетом чувств, которым люди пахнут, когда придумывают что-то новое. И не всегда правильное, хорошее или безопасное.

— Не хочу. — заявила Лариска. И люди разом замолчали. Три человека, что часами обсуждали карты и запускали компьютеры — Сорокин, Стёпа и Михаил.

За окном стоял день. Вдали, на припорошённой песком дорожке, временной взлётной полосе, которую так и не разобрали, снова стоял Стриж. Человек Механик суетился вокруг него, и два робота на гусеницах аккуратно монтировали на Стриж крылья. Новые, длинные развесистые крылья, в десяток метров каждое. На крыльях поблескивали тёмные прямоугольники солнечных батарей.

— Но, это нам очень нужно... — заявил ошарашено Стёпа.

Лариска стояла внутри человеческого модуля. Человек Старик сидел перед ней, рядом с одним из компьютеров. Два других стояли рядом. В воздухе витал аромат чая, и другого, горького, невкусного синтетического напитка который пьют люди. Шумели вентиляторы охлаждения компьютеров. Чуть навострив уши, можно было бы разобрать лёгкое гудение проводов в стенах, слабые писки электроники, или треск в наушниках у человека Связиста. Человек перед Лариской, самый молодой из них пах удивлением, недоумением. И оно переходило в возмущение. Человек собирался спорить.

— Не хочу! — повторила Лариска, и прижала уши. Её хвост расхаживал из стороны в сторону. Человек может не знать, что "не хочу" не значит "отказываюсь"...

— Лариса. — заговорил Старик. Он держал в руках стопку бумаги и перелистывал страницы. От него веяло лёгким удивлением, но он был спокоен. Лариса прижала уши чуть сильнее. Этот человек наверняка знал, что можно отдать Приказ, который подтвердит Командир, и тогда её придётся лететь...

— Лариса, — повторил Старик. Сорокин, — объясните, пожалуйста, что вас не устраивает. Вы не хотите. Почему? — Он кивнул на Стриж за окном. Роботы закончили монтировать одно крыло, — Наш аппарат летает. Вы любите летать.

Сорокин поправил очки.

— Где мы поступаем неправильно? — Старик снял очки, и уставился ей в глаза. Он давно прошёл свой пик, и теперь его тело медленно слабело, как у всех людей, сморщивалось. Но глаза смотрели на неё пронзительно, внимательно. Не так как другие люди. Без страха.

Она медленно мигнула. Старик вскинул брови и медленно мигнул в ответ. Хвост Лариски поник. Этот человек наверняка знает про Приказ. Её уши сменил положение, разъехались в стороны.

— Он медленный, — объясняла она, — очень. Большие крылья. Ещё медленнее. Лететь далеко, и долго. Много часов. Целый день или больше.

Старик повернулся к компьютеру, на котором сияла карта и точка. Далеко, далеко от их лагеря. Человек принялся думать, и Лариска навострила уши, Старик нажал кнопку на браслете коммуникаторе, и заговорил. За окном вдали механик остановился.

— Дмитрий Фёдорович, — начал он, — нам бы уточнить. Мы вас попросили аппарат снарядить, но детали по задаче не дали, и вот сомнения есть по расстоянию и дальности. Вдруг мы обсчитались. До цели почти тысяча километров...

"То есть как, до цели", — спросил коммуникатор, — "туда и обратно, что ли?"

Коммуникатор замолчал. Лариска радостно оскалилась. Когда коммуникатор говорил, он говорил медленно, проговаривая слова. Человек хотел ругаться, но сдерживался. Не хотел ругаться на Старика. Он говорил, и Сорокин слушал его с возрастающим удивлением.

— Понял вас, Дмитрий Фёдорович, — ответил Сорокин, покачал головой, — миссию отменяем. Аппарат пока не разбирайте, будем думать, что делать.

— Отменяем? — вскинулся самый молодой человек, Стёпа.

Сорокин кивнул и повернулся к Лариске.

— Лариса, нам всё-таки нужны образцы, но аппарат наш туда не доберётся. В документации ... излишни оптимистичные цифры по расстоянию полёта. Только в идеальных условиях и "если поймать тепловой поток".

Сорокин наклонился вперёд, и заговорил.

— Скажите, Лариса. Как бы вы добрались до той точки, чтобы приземлиться там, взять образцы, вернуться назад. Если нам не на чем лететь.

Зрачки Лариски дрогнули, и кончик хвоста чуть загнулся вверх.

— Есть на чём, — радостно ухмыльнулась она, — на нём прибыли сюда. Все прибыли. Долетит за час. И можно взять с собой всех сразу. Хоть сейчас.

Люди замолчали, и потом от них повеяло испугом.

— "Циклон"? — с неподдельным ужасом спросил Стёпа. Он быстро бледнел.

— Могу взять с собой людей, — продолжала Лариска. — Я вариант "Пилот". Я полечу. Люди соберут, что им нужно, сами.

Сорокин улыбнулся уголком рта, и повернулся к Стёпе.

— Стёпа, это ведь хороший вариант, — заговорил Сорокин, — ты сможешь лично собрать образцы.

Но от Сорокина тоже слегка веяло страхом. Он машинально прикоснулся к бедру, которое до сих пор не до конца залечилось.

— Оно... опять будет крутиться? — спрашивал бледный Стёпа.

— Я, пожалуй, от полёта откажусь, — продолжал Сорокин, — и Михаил останется тут, продолжим записи обрабатывать. Но ведь находка и догадка твоя. Бери полевой набор со склада, там всё нужное, разве что сейсмографа нет. Я с Командиром нашим свяжусь, Львом Николаевичем. Нужно его согласие. И механика нужно предупредить.

— Оно будет крутиться? — спросил Стёпа у Лариски, снова.

— Если человек попросит, — сказала она, с ухмылкой.

Если человек попросит, или если ей станет скучно. Но об этом можно не говорить. Понурив голову, пошёл к двери. Сейчас он пойдёт к хранилищу. Лариска обернулась к двери...

— Лариса, — окликнул её Сорокин, — будьте добры, наденьте уже коммуникатор. Наш механик его зарядил, но никак не может вам его вручить, хотя пистолет вы у него забрали.

Сорокин протянул ей тёмный браслет. Лариска молча застегнула его на запястье, дёрнула хвостом и направилась к выходу. Нужно задвинуть коробку с одеялами в угол. Её ждал полёт.

***

"Инициатива наказуема", — думал Стёпа.

Под его шагами привычно хрустел песок. В лёгком пустынном плаще-накидке, с пылевой маской на лице, он тащил с собой тяжёлый прямоугольный чемоданчик. "Полевой набор". Со строгим цифро-буквенным кодом, который Стёпа не помнил.

В его голове крутились обрывки карт, рассуждения, цифры которые он много раз проверил. Цифры, которые не могли быть правильными. Слишком мало растений, и планета должна была задыхаться. Но мир жил. Скудной, редкой жизнью, с невероятно маленьким количеством видов и форм. Не задыхался и "муравейник", уникальный, единственный на всю планету.

Стёпа потёр бедро. Он вспомнил укол инжектора, мелкое дрожание корпуса. Снова увидел, как на большом экране один за другим отрываются радиаторы и улетают куда-то за кадр, он не может пошевелиться. Яркие воспоминания затмевали мысли о цифрах и расчётах. Он остановился. По его лбу струился холодный пот.

Стёпа представил. Представил как снова взлетает "Циклон". Как он снова начинает безумное вращение. Как Стёпа снова прикован к "ложу пассажира" в котором невозможно пошевелиться. Как Циклон взмывает над планетой, выпускает радиаторы, но теряет в этот раз их все. Он представил удивлённую трель с места пилота. Как разогреваются стены, расколются до красноты, и затем... Циклон рассыпается на обломки, вместе с ним. И он гибнет, не в силах пошевелиться до последнего момента. Он наклонился и тяжело дышал.

Его хлопнули по плечу.

— Парень, — сказал голос, — не трясись.

Механик. Механик наклонился и смотрел ему в лицо. Чуть полноватый мужчина с небольшой бородой.

— Эта штука в атмосфере нормально летает, — он ухмыльнулся, — ну или должна. Не будет так, как при посадке.

Стёпа выпрямился.

— Ваша братия там что-то нашла? — продолжал Механик, — Ну вот прогуляешься, морским воздухом подышишь. Можешь воды из океана хлебнуть.

— Её пить нельзя, — поправил машинально Стёпа, — слизистую обожжёт...

Паника отступилась. Механик ухмыльнулся.

— Очнулся? Иди, кабели отсоединили, адская колесница к отправке готова. Уверен, там ушастая в кабине на месте ёрзает и тебя ждёт. Полетать хочет.

Механик оглянулся, и отдал жест управляющей перчаткой. Вдали пискнул робот. Он тащил огромны кабель. Назад к лагерю. Стёпа вспомнил вдруг, что реактор Циклон подавал энергию в лагерь по кабелю. Значит, сейчас работают аккумуляторы. На сколько их хватит?

— Можешь для успокоения число "ё" вспомнить, до двадцатой цифры, — посоветовал Механик, — Вроде помогает некоторым. Ну или что там у вас у биологов. Давай, ни пуха ни пера.

— К чёрту, — машинально ответил Стёпа. Он хотел спросить про батареи, но Механик развернулся, махнул рукой и ушёл. За ним заторопился робот.

Циклон возвышался над лагерем. Он стоял на хвосте, опёршись массивными опорами на каменистую почву — небольшой участок камня, что поднимался над песком. Но в этот раз не было медиков, никто не держал его под руку, и препараты не мешали ему мыслить. Дверь "Циклона" была приоткрыта и оттуда смотрела ушастая голова. Лариска ждала пока человек подойдёт. Верёвочная лестница тянулась до земли и покачивалась на ветру.

Он вытащил из чемодана ремень, накинул на плечо, принялся карабкаться по лестницы. Лестница опасно раскачивалась, и разум напоминал, что падение будет опасным или смертельным. Он задумался, как Сорокин будет подниматься сюда, когда они отправятся назад, ведь он старше.

— Человек медленно идёт, — сообщила Лариска, когда он добрался до верха, подхватила его и затащила внутрь салона.

Стёпа озирался. Салон изменился. Здесь стояла тёплая полутьма, в которой чуть слышно жужжали приборы. Яркие лампы не горели, а огромный экран теперь крепился на потолке, который стал стеной. На нём тлела надпись "Состояние реактора". Прищурившись, в темноте Стёпа заметил какой-то тюк, свёрток из тряпок, стянутый лентой, которого тут не было раньше и рядом с ним — тяжёлую полевую сумку с инструментами. Стёпа посмотрел вверх. Ненавистные ложа висели вверху, как подъездные козырьки. Повёрнутые углублениями вниз. Под ними болтались крепёжные ремни. Те, которым людей можно надёжно зафиксировать. Как забраться туда?

— Куда мне... забираться? Туда? — Стёпа показал на ложе.

Лариска обернулась. Её глаза сверкнули зелёным. Она сворачивала верёвочную лестницу. Она наклонила голову.

— Вверх. В нос. Правое кресло. — сказала она, и закрыла тяжёлую входную дверь.

Стало темно. Тлел экран, и поблёскивали зелёные глаза.

— Рядом с пилотом? — удостоверился Стёпа.

Тёмный силуэт кивнул. И показал на ещё одну верёвочную лестницу. Она тянулась из носа корабля вниз. Мимо пустующих лож для пассажиров. Стёпа снова начал карабкаться по верёвочной лестнице. Снова, мозг услужливо подсказал ему, что здесь можно упасть, удариться, сломать шею, и остаться лежать внизу, рядом с экраном. Снизу сверкали два зелёных глаза и внимательно смотрели на него. Он чувствовал себя скалолазом, когда вскарабкался на сиденье. Оно лежало горизонтально — нависшая над темнотой платформа. С трудом он забрался в него, перевернулся на спину, путаясь в полах плаща, и болтающемся полевом наборе. Ушастое существо следило за ним снизу, молча. Кое-как он устроился, положил ноги впереди.

А потом Лариска легко, быстро поднялась по лестнице. Повисла рядом с ним и внимательно оглядела неуклюже устроившегося в кресле человека. Ткнула пальцем в боковой отсек, бросила одно слово "Ремни". Легко запрыгнула в своё кресло, молниеносно пристегнулась. И ждала, пока Стёпа, наконец, разберётся с системой застёжек. Её хвост лежал на коленях, его кончик подрагивал. Он смог, наконец, пристегнуться. Ушастое существо не делало замечаний, значит, пристегнулся он правильно. Наверное. Сверху из открытого лобового стекла на него лился свет. За толстым стеклом сияло небо.

— Здесь... страховка должна быть — устало выдохнул Стёпа. Он чувствовал себя перевёрнутым жуком. Лариска дёрнула ухом, ничего не сказала. Стёпа посмотрел на приборную панель впервые. И внизу замети подозрительный отсек с надписью: "Страховочный трос".

— Сейчас полетим, — радостно сказало ушастое существо и оскалилось улыбкой. Стёпа заметил небольшие клыки и вцепился в полевой набор. Лариска принялась за работу.

Пальцы Лариски порхали над приборами, и Стёпа успел заметить нечеловеческие, укреплённые кончики пальцы. Вспыхнули экраны, на них загорелось изображения с камер, появились ряды цифр. На экране перед Стёпой вспыхнули надписи. "Состояние Реактора". "Мощность: 7%". "Режим холостого хода". "Холостой ход" погас, и цифры начали быстро увеличиваться. Корабль загудел. Циклон просыпался.

— Сейчас взлечу! — выпалила Лариска в микрофон, — на земле никого?

Она быстро посмотрела по камерам. С треском поступил ответ. В нём с трудом можно было разобрать "никого". Лариска кивнула. Стёпа заметил, как расширяются её зрачки. Как вспыхивает надпись "Мощность: 75%", как быстро бежит вверх, как превращается в 100%.

Циклон вздрогнул. Один раз, второй. Даже человеческим слухом Стёпа услышал, как в стенах что-то журчит, как гудит силовые установки. Как с приглушённым, далёким свистом раскручиваются атмосферные двигатели. Как негромкий свист превращается в глухой рёв. Корабль затрясся мелкой дрожью, задрожал. Звякнуло содержимое полевого набора.

Снаружи, мощный поток воздуха ударил вниз, в скалистую опору, поднял клубы пыли и песка. Пыль превратилась в песчаное цунами, клубящееся облако накрыло лагерь. Песок бежал волнами от точки взлёта, засыпал людские модули, наспех разложенные дорожки, сдвигал покрытие с места. Свист атмосферных двигателей превратился в рёв, потом в оглушительный вой. Покачнулась и накренилась башня антенны над центральным модулем, задрожали натянувшиеся стальные тросы. Металлическая махина задрожала и неторопливо поднялась на полметра вверх. Циклон завис над землёй вертикально, свечой и начал складывать посадочные опоры.

— Летим! — выпалила Лариска в кабине. По радиосвязи её услышали в людском модуле, где Макаров молча записывал взлёт, который большинство камер едва видели.

Огромная машина балансировала на потоке воздуха. Поток песка и пыли превратился в пылевую бурю, что скрыла человеческий лагерь. Балансируя на хвосте, с воем и скрежетом металла Циклон развернул толстые, короткие крылья, как огромные ножницы. А потом Стёпу впечатало в кресло.

На камерах заднего вида он увидел как земля убегает вниз, и тут же вспомнил вращение при спуске. На атмосферных двигателях, корабль поднимался в небо, вертикально. Перед Стёпой мерцала надпись: "Мощность: 100%". Сгорбившийся силуэт взмыл в небо, а потом накренился и начал заваливаться. Лариска нажала несколько кнопок. Показания реактора сменились авиагоризонтом и индикатором скорости. Машина накренилась, легла под углом к земле, и начала разгоняться.

Стёпа смотрел в небо, они разгонялись под углом в 45 градусов. Механизм пытался упасть и взлететь одновременно. Стёпа вспомнил его форму. Вспомнил что крылья короче самолётных, что корпус больше, шире, на нём много угловатых граней, и он далеко не самый обтекаемый.

Но это не мешало Циклону летать. Мощные атмосферные двигатели разгоняли его вперёд, и угловатый силуэт набирал скорость. Вопреки встречному ветру, вопреки сопротивлению, вопреки не самым длинным крыльям, с не самой большой подъёмной силой. И Стёпа вдруг вспомнил другое прозвище корабля.

"Термоядерная кувалда".

Кувалда, к которой прикрепили крылья, термоядерный реактор, атмосферные двигатели и сделали её лишь чуть-чуть более обтекаемой. Ровно настолько, чтобы выдержать атмосферный спуск и полёт, не развалиться и не сгореть.

Бледный Стёпа бросил взгляд на экран. Они поднялись уже, на несколько километров и скорость продолжала нарастать. Циклон дрожал, скрежетал металлом, и дрожь усиливалась. Он бросил взгляд на Лариску. Она наклонилась вперёд, оскалилась, и уши её стояли вертикально торчком. Кажется, у неё должен был быть шлем? Сейчас его не было. Циклон выровнялся с горизонтом, продолжил разгоняться.

А потом вдруг скрежет прекратился. Стало вдруг тише, и больше не дрожал корпус. Из-за толстых стен доносился далёкий вой атмосферных двигателей. Стёпа бросил взгляд на Лариску. Она повернула ухо в его сторону.

— Сверхзвук, — довольно бросила она в его сторону, не оборачиваясь.

Дисплей внизу показывал. "1 мах" и скорость продолжала расти. Лариска толкнула штурвал вперёд и Циклон начал снижаться. Стёпа вытаращил глаза, уставившись в экран. Внизу проносилась с огромной скоростью поверхностбью. И в углу экрана мерцал сигнал. "Температура". На камере заднего вида Стёпа увидел поднимающийся в пустыне облака пыли. В голове мелькнуло: "Ударная волна".

Лариска повернулась к Степана. Не глядя она управляла кораблём. Впереди проносилась земля. Стёпа увидел огромные, широко раскрытые зрачки.

— Бочку сделать? — предложила Лариска, — Я могу!

— Не надо! — в ужасе просипел Стёпа.

Она недовольно фыркнула и повернулась к лобовому стеклу. Индикатор температуры мерцал чаще, запищал сигнал, она потянула штурвал на себя. Побежали цифры показателя высоты, и писк прекратился, а потом пропал индикатор.

Циклон летел плавно, без единого толчка или скрипа. Внизу неторопливо ползла земля. Лариска смотрела вперёд. Потом она зевнула, опять продемонстрировав клыки. Звук двигателей вдруг сменился. Индикатор скорости показывал: "3 маха". Ниже мигнуло: "Смена режима: прямоточный".

Вместо обещанного часа, они прибыли к цели за тридцать минут.

11. Побережье

Цель замаячила вдали, и Циклон начал снижаться. Скорость падала, приближалась к дозвуковой, и земля была всё ближе. Стёпа понял вдруг, что случится, когда металлическое чудовище сядет рядом с целью исследования. Он дёрнулся в своём сиденье, повернулся к Лариске и выпалил:

— Вдали! В стороне от цели приземлись! Километр хотя бы! Лучше больше!

Лариска глянула в его сторону, дёрнула ухом. За толстым лобовым стеклом неслась земля, приближалась, и зрачки Лариски снова расширялись и подрагивали. Она тронула кнопку связи на панели, но ответа не было. Лагерь остался за горизонтом, без прямой видимости исчезла и связь. Спросить лагерь было нельзя. Лариска задумалась на мгновение, потом кивнула.

— Вдали. Ищем камень.

Она поглядывая на приборы, она уставилась вперёд, на бегущую землю.

На всё ещё сверхзвуковой скорости, Циклон накренился, начал выписывать огромный круг. Лариска бросала взгляд вбок, потом на изображение с камер, увеличивала его несколько раз, и снова кивнула. Циклон нырнул вниз, снижая скорость.

Они перешли на дозвуковую скорость. Корпус снова чуть задрожал, вернулась тряска и скрежет металла. Тяжёлый человеческий аппарат завершил последний полукруг, лихо развернулся в воздухе, встал на дыбы и повис, балансируя на потоке воздуха хвостом вниз, высоко над землёй. Лариска внимательно смотрела на камеры, а Стёпа снова почувствовал себя жуком на сине. Аккуратно балансируя, Циклон начал снижаться. На картинке с камеры заднего вида приближался скальный выступ. Большая, каменистая, не очень ровная поверхность.

На дисплее, Стёпа увидел, как выступ взорвался облаком пыли. Песок и пыль взмыли вверх, и песчаной бурей расходились в стороны, а Циклон продолжал бить мощной струёй воздуха в камень. Он срывал с места щебень, обломки, мусор и камни, что разлетались в разные стороны, сдувал песок, обнажал горную породу, а клубы песка и пыли поднимались всё выше.

Когда они почти достигли земли, вокруг бушевала пылевая буря. Посреди облака пыли, Циклон вытянул опоры, осторожно коснулся ими камня. Лариска медленно снизила мощность двигателя. В любой момент она готова была взмыть вверх — если скала не выдержит, просядет, треснет под внезапным весом. Скала выдержала. Двигатель замолк и Циклон замер. Только реактор продолжал работать, как и раньше, не останавливаясь.

— Приехали, — заявила Лариска, и откинулась на кресле, — два с половиной километра.

Они лежали на спине в креслах пилота. Сквозь лобовое стекло сочился свет, но снаружи клубилась пыль. Циклон стоял на скале, вокруг которой теперь образовался кратер. Кратер из песка, впервые потревоженного за тысячи лет. Стёпа выдохнул. И глянул влево, потом вниз, в шахту между сиденьями, по которой снова придётся спускаться. На полу, ставшем стеной, висела верёвочная лестница. Стёпа потянулся к ней.

— Песок не осел, — сказала ему Лариска.

Стёпа упрямо мотнул головой. Осядет, пока он будет идти. Он попытался взяться за лестницу, но Лариска перехватила его руку. На запястье он почувствовал её пальцы. Со странными, непривычными кончиками. Она уставилась на него зелёными глазами, с нечеловеческими, вертикальными глазами.

— Нужно ждать, — сказала она, — чтобы видно стало, куда человек пошёл.

Стёпа часто заморгал. В ответ ему она медленно кивнула один раз, и объяснила.

— Человек должен вернуться назад, и не пропасть. Не заблудиться в песке, не упасть со скалы, не сломать ногу и не погибнуть.

— Хорошо, — сдался Стёпа. Она отпустила его руку и Стёпа уставился вверх. За стеклом клубилось пыльное марево.

Песок осел за десять минут, но в воздухе оставалась мелкая взвесь, которая не хотела уходить, и к синему небу добавился лёгкий серо-жёлтый оттенок. Лариска подумала, дёрнула ухом и разрешила идти. Стёпа неуклюже спустился по веревочной лестнице. Он так и не спросил про ящик с надписью "страховочный трос". Может быть он не работает? Лариска легко спустилась следом за ним, в темноту. Они надели защитные очки и пылевые маски. Стёпа накинул на голову капюшон плаща накидки. Он вспомнил вдруг те костюмы, которые они носили при спуске. Они не помешали бы сейчас. Но костюмы оказались слишком жаркими и неудобными. Поэтому от них отказались, как только пыль осела.

Лариска открыла дверь, недовольно фыркнула, когда пыль начала сочиться внутрь кабины. Она сбросила вниз ещё одну лестницу, и Стёпа начал медленно спускаться. Сбоку, на приоткрытой двери он заметил небольшую впадину. Внутри был механизм, похожий на катушку и над ним надпись — "страховочный трос".

— А это вот... не надо? — спросил Стёпа, показал на механизм.

Повисла тишина. Лариска замерла, дёрнула кончиком хвоста. Молча она подошла к катушке, вытянула из неё карабин на тонком тросе, протянула его Стёпе.

— К поясу, — сказала она, — прикрепить.

Она чуть прижала уши, и её хвост ходил из стороны в сторону. Стёпа не стал скандалить. Он пристегнул карабин к ремню, ничего не сказал и принялся спускаться по подвесной лестнице. Трос вверху медленно разматывался и поддерживал его вес, сопротивлялся его рывкам. Стёпа представил, что будет, если он сорвётся с лестницы, и понял, что, наверное, он повиснет вниз головой, с чемоданом "полевого набора" в руках.

Он спустился на землю, ступил на неровный камень скалы, отстегнул карабин и отпустил. Страховка уползла вверх, поблёскивая карабином, исчезла. Из открытой двери высунулась Лариска, в маске и защитных пластиковых очках. Навострив уши, она уставилась на него. Стёпа помахал ей рукой, поправил маску, развернулся и прошёл прочь от корабля. Лёгким серым туманом в воздухе клубилась пыль. Ему не нужен был компас. Цель виднелась вдали.

Стёпа шёл по невероятно чистой каменной плите. Поток воздуха и песка очистил её до основания, смёл мусор, оторвал все повреждённые куски, и не оставил на месте даже щебня, только голый и прочный камень. Небольшой каменный выступ, что возвышался над песком, превратился в постамент посреди песчаного кратера. На этом постаменте Циклон стоял памятником.

Взвесь из мелкой пыли всё ещё парила в воздухе, налипала на одежду Стёпы, прилипала к поверхности "полевого набора", оседала на открытых участках кожи, старалась просочиться под маску. По возвращении придётся лезть в душ. Стёпа снова вспомнил посадочные костюмы. Сейчас они бы пригодились. Он шёл к цели. Осторожно спускался по пологим выступам, балансировал на наклонных поверхностях, потом карабкался по песку.

Следы песчаного взрыва исчезли через пару сотен метров. Кратер закончился, потом пропал слой разбросанного Циклоном песка. Последней исчезла вездесущая взвесь. Ландшафт вернулся в первородное состояние — вокруг расстилалась песок, с редкими участками камня. Стёпа продолжал идти, и Лариска, наверное, следила за ним через камеры. Цель приближалась. Он брёл, и к тихому шелесту ветра добавился новый звук — нарастающий шум волн. Впереди его ждал океан.

Пустыня превратилась в пляж. На песчаный берег лениво набегали волны, одна за другой, потом отступали назад. Океан шумел. Его мёртвая вода могла обжечь кислотой, в ней не было кислорода, рыб, водорослей и бактерий, а на берегу никогда не попадались ракушки — только песок и галька. Огромный широкий океан из мёртвой воды — пустующая колыбель жизни.

На краю пустыни и берега, Стёпа остановилась. Пыль налила на его костюме, покрыла маску, накидку, защитные очки, и теперь он почти сливался с ландшафтом. Он стоял точной посреди той слабой аномалии на карте, из дюжин накладывающихся друг на друга сигналов, каждый не сильнее ошибки датчика. Стёпа озирался по сторонам, искал что-то странное. Если он правильно понял, если правильно соединил данные, здесь должно быть нечто необычное. Но вокруг лежал такой же песок, как у их лагеря, такие же камни. Лишь океан был новинкой, и к безмолвному воздуху добавился шум воды. Стёпа забеспокоился. Что, если полёт был зря, если здесь нет ничего — только мёртвый песок и мёртвый океан.

Он вскинул полевой набор, нажал кнопку. Тяжёлый чемодан резко выстрелил вниз складными ножками, стал чем-то воде столика, раскрылся. Под крышкой блестели пробирки, похожий на бинокль инструмент, мелкие приборы, и небольшой компьютер. Стёпа достал "бинокль". "Визор" — новый спектральный анализатор, что мог распознать многие элементы на расстоянии. Он включил устройство, приложил к маске, затаил дыхание и осмотрелся.

"Песок", сообщил прибор текстом. И выдал несколько строчек описания составов. По большей части это был кварц. Когда же Стёпа навёл его на океан, чудо человеческих технологий сообщило: "Вода". "Камень", написало оно про лежащий на берегу булыжник, пометив его как "Песчаник". Устройство не вспыхнуло яркими цветами. Не заметило ничего нового и необычного. Не подсветило берег краской, и лишь комментировало очевидное. Стёпа вздохнул, вернул "бинокль" в чемодан. Обошёл чемодан кругом, достал очередной инструмент.

"Точечный анализатор воздуха", который называли иногда "нюхач". Длинная трубка с простейшим чёрно-белым дисплеем, для поиска необычных газов и соединений. Стёпа поднял прибор к уровню глаз и включил. Аппарат пожужжал, задумался, и выдал вердикт. Азот, кислород, углекислый газ. И ничего необычного. Чуть повышенное содержание кислорода, в пределах погрешности. Повышенная влажность, но здесь влиял океан. Стёпа отбежал в сторону с датчиком, снова замерил состав и снова не нашёл ничего. Ошибка? Он побрёл назад к чемоданчику, уставился на портативный компьютер, потёр лоб рукой снова — той рукой в которой держал "анализатор". Прибор зацепился за маску. Стёпа неловко его потянул и случайно выронил. Ценное научное полетело вниз. Стёпа попытался подхватить падающий инструмент, промахнулся и неудачным движением отправил анализатор в полёт.

Прибор упал на песок в паре шагов. Упал и пискнул, в тот момент когда Стёпа наклонился. На тёмном экране появился новый сигнал. "Диметилсульфид". Стёпа моргнул. Кажется, сквозь маску доносился едва заметный запах. Он задержал дыхание, сел на корточки... затем лёг на землю и вдохнул.

В нос ему ударила чудовищная вонь. Оглушительный запах тухлой капусты и тухлый рыбы, сильный и оглушающий. Слёзы ручьём хлынули из глаз, накатила тошнота, его согнуло пополам, и чуть не вырвало прямо в маску. Он барахтался на земле, безуспешно пытался встать, сбежать от удушающей вони. Потом кто-то дёрнул его воротник, подхватил под мышки и поставил вертикально на ноги.

— Человек заболел? — поинтересовалась Лариска у одуревшего Стёпы. Она стояла рядом, навострив уши, в защитных очках и пылевой маске. Он не слышал как Лариска подошла к нему. Она пошла следом? Подбежала? Сзади неё на земле стояла сумка.

Стёпа не успел задуматься и ответить. Он отодвинул маску в сторону, хватал воздух ртом. Накатила тошнота, превратилась в позыв к рвоте, его снова согнуло пополам. В желудке не было ничего — он не ел перед полётом, но в нос его снова ударил усиливающийся запах. Он усиливался ближе к земле. Тело пыталось безуспешно прочистить пустой желудок.

— Запах. — прохрипел Стёпа и повалился на землю, в объятья тошнотворного аромата.

— Пахнет, — понимающе кивнула Лариска, подхватила падающего тёпа и снова попыталась поставить человека вертикально.

Она продолжила держать Стёпу, уставилась на него. Когда человек перестал пытаться согнуться пополам и упасть, она отпустила его, обошла вокруг, подёргивая кончиком хвоста. Прислушалась, и принюхалась. Человек пах испугом. Сердце его быстро колотилось, но человек, который сначала бегал кругами по пляжу, потом лёг на землю, и начал кататься на ней, не собирался пока что умирать и перестал пытаться упасть снова. Пульс медленно успокаивался. Лариска посмотрела на землю, присела на корточки, потом наклонилась. Оскалилась, сконцентрировался на мощном аромате. Пахло водорослями, тухлыми овощами, травами и рыбой, что начала портится, пахло множеством других вещей. Она спокойно встала и повернулась к человеку, который по-прежнему хватал ртом воздух, и показала пальцем на сумку. Тяжёлую, пухлую сумку с надписью "Снаряжение". Из неё торчал пластиковый корпус дрона.

— Человек забыл, — пояснила она, — В корабле есть ещё. Я буду рядом.

Она сделала несколько шагов, замерла, и внимательно посмотрела на землю. А потом добавила:

— Песок пружинит, — махнула хвостом и отправилась к пляжу, к линии прибоя. На полдороге она остановилась, и привстала на цыпочках, разглядывая волны. Она навострила уши и чуть помаивала хвостом.

Стёпа стоял статуей, с открытым ртом. "Песок пружинит". Он сделал несколько шагов. Подпрыгнул на песке. Песок чуть заметно прогибался под ногами, подталкивал вверх. Пружинил и пах органическими соединениями, в отличие от всего остального песка на планете.

Стёпа бросился к чемоданчику на ножках, но внутри были только тонкие приборы и небольшие пробирки. Он метнулся к здоровенной сумке, которую принесла Лариска. Выложил сложенный полевой дрон, который зачем-то был обвязан леской, начал копаться в тяжёлых инструментах. Из сумки он достал аккумуляторный перфоратор и несколько капсул для почвенных проб — длинные стальные цилиндры, с прорезью сбоку, закрытой стеклом. Дрожащими руками он соединил две капсулы в один длинный штырь почти полметра длинной, и нацелил инструмент вниз, в странный песок. Он начал бурить, пока вдали Лариска прогуливалась вдоль границы приливных волн.

Инструмент легко прошёл сквозь песок. Чуть ниже что-то заскрежетало и перфоратор на мгновение застрял, но потом быстро дёрнулся и нырнул в почву. Стёпа замер, осторожно вытянул щуп, отстегнул капсулу с образцами и посмотрел в прозрачную прорезь на боку. Песок в самом начале, наверху, у поверхности. Тонкий слой, тоньше, чем ожидалось. За ним шла каменная крошка, но после неё, начиналось нечто странное. Пористая масса, перемешанная с частичками камня и песка, сквозь которую тянулись тонкие, длинные белесые нити, органические и очень похожие на корни. Они заполняли трубку до конца. Стёпа заглянул в оставленную лунку, но её уже засыпал песок. Он снова посмотрел на пробу и белесые нити. Неизвестное растение, или гриб. То, что пропустили первооткрыватели.

Его сердце бешено колотилось. Он положил бережно образец в сумку, набрал новые капсулы для образцов, побежал. Через сто метров он просверлил ещё одно отверстие и получил такой же результат. Пористая масса в конце трубки, с нитями и корнями, на глубине в двадцать пять сантиметров. В ещё одной сотне метров он сделал очередную пробу, а потом батарея перфоратора села.

Стёпа выпрямился. Его глаза сверкали, руки тряслись, и под пыльной маской он глупо и широко улыбался. Вдалеке Лариска прикасалась к приливной воде кончиком ботинка. Он хотел смеяться, кричать о своём открытии, но по спине пробежал внезапный холодок. Он замер. Попробовал землю ногой. Она пружинила. Он прошёл несколько шагов. Земля пружинила. Он побежал назад к чемоданчику, положил на него капсулы. Выдохнул, и пошёл вдоль берега, пытаясь подсчитывать шаги.

Шумел мёртвой водой безжизненный океан. Сто шагов. Волны набегали одна за другой на песчаный берег. Он и Лариска первые, за тысячи и миллионы лет кто мог бы посмотреть вдаль, насладиться пейзажем, видом. Двести шагов. Остаться на берегу, смотреть рассвет. Взглянуть вверх на облака, попробовать жгучую воду на вкус. Триста шагов. Посмотреть, осознать огромную водяную гладь.... Четыреста шагов. Пятьсот, шестьсот. Тысяча.

Он отошёл от своих приборов где-то на семьсот метров, и песок под ногами продолжал пружинить, нечто неизвестное внизу не заканчивалось. Стёпа взглянул вниз, представил огромную, ветвистое, паутину из белых нитей. Представил как она идёт вниз, глубоко. Как земля вдруг проваливается под ним и он тонет в нитях. Он обернулся и чуть вздрогнул. Лариска тихо шла за ним, уже несколько минут. Она встретилась с ними зелёными глазами с вертикальными зрачками, и медленно мигнула.

— Лариса, — заговорил Стёпа, — вы же запах чувствуете?

Она медленно кивнула. Запах рыбы, которая не совсем испортилась, травы, прокисшей капусты, и многих других вещей. Часть которых еда. Человеку необязательно это говорить.

— Где... как далеко он пахнет? — спросил Стёпа.

Она попыталась совместить "аромат" и "далеко". Человек не понимал нюх? Она наклонила голову. Ветер несёт ароматы. Некоторые сильнее, некоторые слабее. Этот аромат разносил ветер, он менял направление, дул сильнее и реже. И аромат не исчезал. Не возникали новые нотки, хотя воздух перемешивался всё это время.

— Везде, — сказала Лариска, в понятной человеку простой форме, — он не меняется.

Запах не меняется, не слабеет, не становится сильнее, значит пахнет им многое и пахнет "далеко". Стёпа кивнул, потёр лоб, вернулся к приборам. Он уставился на сложенный исследовательский дрон, который зачем-то был обмотан леской.

Если подземное нечто выделяет сульфид, он знает что искать. Значит, можно настроить более подвижный аппарат. Облететь берег на низкой высоте. Лазером проверить присутствие газа, один короткий пульс за раз. Нужно только настроить на правильную частоту.

Он поднял сложенный дрон с земли. Снял с него леску. Достал следом пульт со свежими царапинами. Почему-то пульт показывал неполный заряд. Он включил дрон, тот развернул пропеллеры и взлетел. Взмыл на десяток метров и повис над землёй. Потом медленно приземлился на песок, остановился. Стёпа начал разбираться с настройками. Для них пришлось подключить компьютер из чемоданчика. Несколько минут спустя, дрон снова взмыл, раскрыл отсек на днище, и из него выдвинулся лазер. Вспыхнул в невидимом для человека спектре и погас. На экране компьютера появилась точка. Зелёная точка с надписью "Сульфид".

Стёпа обернулся. Лариска стояла рядом и смотрела на дрон и лазер под ним. Её хвост расхаживал из стороны в сторону. Стёпа оглянулся на пульт, на дрон, и на лазер, который должен быть для неё невидим. Он нажал кнопку на пульте, лазер вспыхнул и погас невидимым светом, но Лариска не реагировала. Она смотрела на висящий дрон. Стёпа потёр перепачканный пылью лоб, и предложил.

— Лариса... — нужно облететь вокруг меня. Не больше километра. Пока лазер замеряет... состав воздуха. Хотите? Нужно лететь низко. И чтобы точки оставались вот тут, на компьютере...

Она кивнула. Стёпа передал ей пульт. Дрон снова взмыл и закружил вокруг. Пока человек возился с компьютером и образцами, доставал из набора полевой микроскоп, Лариска стояла неподалёку, с пультом в руках. Летящий аппарат нарезал вокруг них круги, а на фоне шумели океанские волны. Безжизненные и безразличные, обжигающие. Такие же, как и всегда. Экран исследовательского компьютера медленно заполнялся зелёными точками, что превращались в контур берега.

12. Результат

Циклон вернулся. Завис высоко над лагерем, развернулся двигателями вниз, приготовился садиться, но немедленно получил торопливую команду по радио: "Лариса, будьте добры, сядьте подальше от лагеря. Чуть-чуть. Метров двести хотя бы". Циклон послушно наклонился и переместился в сторону, в паре сотен метров от людских построек, сел. Каменистая посадочная площадка взорвалась под ним песком, и тёмное облако поглотило лагерь, так же как и при посадке у берега. Стёпа с трудом дождался, пока осядет тяжёлый песок, быстро, торопливо спустился, чуть не упал с веревочной лестницы, торопливо побежал к жилому модулю, с чемоданом и трубками почвенных проб в свёртке.

Перед жилым модулем Стёпа остановился, уставился на новую конструкцию. Перед дверью возник предбанник — наспех собранный короткий коридор из металлических проволочных арок и прозрачного пластика. Он был прикреплён к жилому модулю клейкой лентой. Прозрачное полотно болталось перед входом, вместо двери, и второе такое же висело внутри перед дверью. На крыше конструкции лежал песок. Стёпа откинул пластик в сторону, нырнул внутрь. Он торопился — рассказать и поделиться новым открытием. Но внутри его встретили люди в масках. В масках, защитных очках, простых накидках и даже в защитных костюмах. Внутри помещения.

— Стёпа, — спокойно объяснил Сорокин, поблёскивая защитными очками поверх очков обычных — тебе придётся подождать с докладом. Чуть-чуть. Мы слегка просчитались, и нам сначала придётся привести рабочее место в порядок. Это недолго. Тоже, чуть-чуть.

Он обвёл помещение рукой. Стёпа удивлённо заморгал. На полу он увидел свежие кучки песка. Заметил на стенах налёт. Лёгкий блеклый налёт, который покрывал теперь всё.

— Мы немного просчитались, — пояснил Сорокин, — Циклон не должен был взлетать до самого конца миссии. Поэтому теперь нам надо будет устранять, э... последствия. Отправляйся немедленно в душ. Маску советую не снимать, пока не отмоешься. А потом лучше надеть костюм и пылью не дышать. Силикоз — крайне неприятная вещь.

Сорокин задумался, и добавил:

— Я, пожалуй, тоже сменю верхнюю одежду. Михаил вот уже давно облачился.

Михаил стоял рядом и кивнул. Его планетарный костюм напоминал лёгкий скафандр, с прозрачными щитками на шлеме, сквозь которые видно было лицо. Лёгкий костюм, серо-жёлтого цвета, в тон песка. Непригодный для вакуума, но пригодный для агрессивной, пыльной среды.

Стёпа попытался возразить, рассказать и поделиться, но его всё равно чуть не силой отправили в душ, и посоветовали отмываться. Вымывшись под скупой струёй воды, Стёпа надел защитный костюм, снова попытался рассказать об открытии, но ему снова не дали закончить, а вместо этого вручили швабру с тряпкой и сказали помогать. На тряпке Стёпа с удивлением увидел нарисованную краской рожицу.

День постепенно приближался к вечеру. Тёплый свет инопланетной звезды падал сквозь окна внутрь модуля, пробивался сквозь пылевой туман, за которым вдаль уходила пустыня. Внутри модуля, люди в похожих на скафандры защитных костюмах драили пол и стены тряпками, под аккомпанемент натужного гула систем очистки воздуха.

Над лагерем клубилась пыль. Мелкая желтовато-серая взвесь из сверхлёгких частиц, что никак не хотела оседать и пропадать. Туман заволакивал небо, пытался скрыть солнце, и лип к любой поверхности или предмету, которых касался. Чистые когда-то приборы, стёкла, стены и потолки покрывались налётом и грязью, снаружи и изнутри. Почти так же как после первой посадки. Будто человеческий лагерь вдруг решил слиться с пустыней, сменить цвет и стать незаметным.

Пока люди очищали модуль изнутри, Механик работал снаружи. Сверкая горящей фарой, между построек деловито двигался робот, держал ковш, как у бульдозера, манипуляторах. Робот сдвигал кучи песка в стороны, сваливал по краям дорожек. Второй робот катился следом, и пытался стереть налёт со стёкол. Но грязный, перепачканный кусок синтетической ткани скорее размазывал налёт. Механик шёл последним. Горела лампа на его шлеме, от неё сквозь туман тянулся световой столб, ему вторили лучи фар роботов. Двумя управляющими перчатками Механик отдавал команды машинам, короткими, привычными жестами, будто опытный дирижёр, что управляет оркестром не глядя. Дирижёр оркестра из двух машин, одетый в костюм защиты вместо фрака.

Дело двигалось, и пока люди возились со швабрами внутри, работа продвигалась и снаружи. Роботы расчистили одну дорожку. Протянули силовой кабель до Циклона, и лагерь снова получал энергию от корабля, заряжал батареи резервного питания. Механик принялся за второй обход, но рядом с жилым модулем, остановился, и уставился на подозрительную кучу песка, из которой что-то торчало. Вместе с ним остановились и машины, ожидая указания. Механик покачал головой, и обратился к куче песка:

— Я ж твой хвост вижу. Из песка торчит.

Он подошёл чуть ближе, наклонился. Отдал сигнал, рукой, и роботы нацелили лучи фар на подозрительную кучу. Механик наклонился, протянул руку к песку. Куча песка не двигалась.

Вместо этого песок взорвался за его спиной, из него выпрыгнула Восьмая, хлопнула человека по плечу. Механик подскочил, отпрыгнул в сторону, споткнулся и упал прямо в кучу песка переде ним.

— Поймала! — смеялась Восьмая.

С ног до головы её покрывали песок и пыль. Сквозь грязные, пыльные защитные очки можно было едва разглядеть её глаза с вертикальными глазами. Пылевая маска скрывала лицо, на лбу красовалась повязка. Человек неуклюже перевернулся на спину, и сел в песчаный сугроб.

— Уела, — признал Механик, — закопалась, значит. Хитро.

Человек указал на торчащий из песка хвост:

— А это что тогда? И чего не в защите.

— Тряпка. — оскалилась под пылевой маской Восьмая, — Костюм не надо. В нём дырки для хвоста нет.

Механик покачал головой, сидя на земле.

— Блохастая, откуда тряпка, признавайся? Одолжила и "когда-нибудь потом, может быть", вернёшь? — съехидничал человек.

— Не блохастая, — делано возмутилась Восьмая. — На нас блохи не живут.

— Это как... — искренне удивился человек.

Она не ответила. Фыркнула, и легко хлопнула человека по плечу. Взглянула вверх, махнула хвостом, переступила с ноги на ногу, и легко, ловко, с земли запрыгнула на крышу модуля. Махнула рукой и исчезла в тумане — пыльный силуэт с квадратной винтовкой на плече.

— А яму, значит, я закапывать буду... — вздохнул Механик, и встал.

Он сделал очередной жест. К нему подъехал робот, протянул манипулятор. Человек ухватился за него, тяжело встал, принялся отдавать команды. Аккуратно работая ковшом, второй робот принялся засыпать яму, в которой пряталась раньше Восьмая. А пыль продолжала клубиться над лагерем. Механик посмотрел на сияющее сквозь пыль солнце, и потёр голову.

— Уловитель, что ли, поставить, — сказал он сам себе.

Внутри жилого модуля люди закончили уборку. Михаил прошёл по помещению, с небольшим прибором руках, поводил им в воздухе. Прибор молчал.

— Чисто, — сказал Михаил Сорокину — относительно.

Сорокин сидел на своём обычном месте перед компьютером, с пачкой бумаг. Пачкой бумаг, которую он лично перебрал и вытер от вездесущей пыли. Рядом с ним стоял Стёпа, со шваброй в руках, переминался с ноги на ногу.

— Значит, силикоз нам пока что не грозит, — задумчиво сказал Сорокин, сложил вместе руки в защитных перчатках, — хотя ещё несколько часов лучше остаться в скафандрах. Пока вентиляция полностью не очистит воздух.

— В защитных костюмах, — машинально поправил Стёпа. Сорокин медленно кивнул.

— Залить бы здесь всё водой и отмыть. — сказал Сорокин, — Но воду лучше экономить. Иначе придётся пропеллянт, водород жечь, а это варварство.

Сорокин слегка улыбнулся под прозрачным щитком шлема.

— Рассказывай, Стёпа. Я же вижу, что еле сдерживаешься.

— Жизнь нашёл! — выпалил Стёпа, со сверкающими глазами.

— Уже обнаружена, — спокойно сказал Сорокин, — крайне ограниченное количество видов. Ты их все знаешь.

— Неизвестную жизнь, — восторженно продолжил Стёпа, — под землёй. Органическая форма. Большая. Нет в архивах.

Стёпа принёс трубку с почвенным образцом и показал. Внутри трубки, в самом конце, под слоем песка начиналась пористая масса. Смесь песка, каменной крошки, и чего-то ещё. С тонкими, белесыми нитями, что бежали сквозь неё.

— Его нет в архивах! — восторженно продолжал Стёпа, — я вот что покажу.

Он подхватил чемоданчик полевого набора, и водрузил на один из столов. Развернул и включил встроенный компьютер.

— Вот смотрите, пробы, снимки под полевым микроскопом.

На тусклом экране компьютера замелькали фотографии. Ветвистая структура на тёмном фоне, ветвящиеся нити.

— Это грибная "гифа", — воодушевлённо продолжал Стёпа, — эта субстанция частично гриб...

Снимки сменялись. Тёмный фон, со светящимися точками. Жизнь. Мелкие точки рядом с ветвящимися структурами, больше снимков с подсветкой. "Одноклеточные", "Кислотность высокая, вряд ли бактерии", продолжал Стёпа, и говорил, говорил.

Сорокин... растерялся. Замер с высоко поднятыми бровями.

— Стой, Стёпа, — вмешался Сорокин, — расскажи медленно, с начала. Как ты его обнаружил. Как брал образцы.

Рядом с ним стоял Михаил и внимательно слушал. Стёпа широко улыбнулся под маской шлема, размахивая руками, начал рассказывать с самого начала. Про посадку, пружинящую землю, падение датчика, сульфид и пробы. Михаил с Сорокиным кивали. Стёпа показал отчёт, который успел набросать. Простой в свободной форме. Он передал небольшой носитель, и отчёт ушёл вверх, в космос, на станцию. Стёпа говорил, и Сорокин перешёл к осторожным методичным вопросам. Он попытался поправить очки, но его палец упёрся в стекло щитка шлема. Внезапно их прервали.

Связист обернулся к воодушевлённым учёным:

— Срочный вызов. Станция. Командир лично. Включаю громкую связь.

Он тоже сидел за рабочим местом в "не скафандре". Вместо наушников, от его шлема к компьютеру тянулся провод.

Вспыхнул небольшой экран и на нём появилось хмурое, и слегка усталое лицо Антонова. Сероглазый, коротко подстриженный человек, не меньше сорока пяти на вид. В руках он держал листы бумаги и хмуро их перелистывал.

— Исследователей ко мне, — мрачно сказал Командир станции, — Сорокин Василий, Тимофеев Степан, Кузнецов Михаил. Позвать Восьмую. Связь громкая?

Он задумался на мгновение, и чуть громче крикнул.

— Восьмая! Сюда. Связь. Выполнять. Восьмая!

На крыше раздался знакомый негромкий топот. Восьмая влетела в жилой модуль, молнией, и в мгновение оказалась на месте. Встала перед экраном на вытяжку, и отсалютовала. За ней остались пыльные следы на свежевычищенном полу. Система очистки загудела чуть громче.

— К пустой голове не прикладывают, — хмуро сказал Командир, — Пыль спадёт, приведёшь себя в порядок. В душ можешь не лезть, вычисти пыль. Вольно.

Восьмая чуть прижала уши, опустила руку. Стёпа очнулся, аккуратно положил трубку с образцом на открытый чемоданчик, подошёл к компьютеру. Осторожно встал, прихрамывая, и последовал за ним Сорокин. Понуро поплёлся Михаил. Связист встал со своего места, поправил и приподнял экран. Серые глаза командира уставились на присутствующих.

— Итак, — спокойно и холодно заговорил Командир, — Степан. Будьте добры, расскажите, что вы сделали не так. Где вы допустили огромную ошибку.

Стёпа открыл рот с непонимающим выражением лица. Командир помолчал.

— Хорошо. Пока что не поняли, — хмуро кивнул он, — Восьмая. Скажи...

Восьмая вильнула хвостом.

— Кто-нибудь из людей, после возвращения Степана... болен? На твой взгляд. Ты была в людском госпитале, знаешь признаки. Посмотри. Проверь. Можешь обнюхать. Костюм помешает, это ничего. Первые признаки. Это важно.

Восьмая навострила уши, и уставилась на людей. Прислушалась. Принюхалась. Вертикальные зрачки её глаз дрогнули, и она махнула хвостом, и поставила уши торчком.

Четыре человека стояли перед ней. Четыре биения сердца с разной скоростью. Четыре ритма дыхания. Неудобный человеческий костюм глушил запах, но не полностью. Доносилась нотка беспокойства. Самый молодой из людей побледнел, его сердце забилось чаще. Но в дыхании нет хрипов и бульканья. Сердце бьётся ровно, но не слишком сильно. Правильным, не поломанным ритмом, не так, как если вот-вот остановится. Никого не надо было нести к врачам. Никто не собирался умереть. Самый старый человек прикоснулся к бедру и переступил с ноги на ногу.

— Нога болит, — заявила Восьмая, показала пальцем на Сорокина, — у него. И всё.

Командир зажмурился и потёр переносицу. Задумался. Откинулся назад. Выдохнул.

— Александр Дмитриевич, — обратился Командир к Связисту, — приведите потом ногу нашего главного специалиста в порядок. Подходящие медикаменты в вашем наборе есть. А теперь, Степан.

Стёпа стоял с открытым ртом, белый как полотно.

— Вижу, вы осознали всю глубину проблемы, — продолжал Командир, — но я всё равно поясню.

— Вам разрешено ходить в лёгкой одежде потому, что первооткрыватели проверили местную немногочисленную жизнь. Признали её безопасной для людей. Инфекций нет, ядов нет... вернее, сильные яды не обнаружены, так как внутрь Муравейника попасть фактически нельзя. Лишайник можно в принципе даже есть.

Восьмая кивнула.

— Но проверили исследователи жизнь, которую обнаружили. И они, — в голосе командира зазвенел металл, — умудрились не найти вот эту вот массу которую вы сюда принесли. Принесли потрогав голыми руками без полного костюма химзащиты.

— Я... — запаниковал Стёпа.

— Вы, — согласился Командир, — Ваши планетарные костюмы не герметичны, это мог быть яд, патоген, который вы могли подцепить и распылить, случайно, здесь. Таких случаев много.

Голос командира стал жёстче.

— Случаев, когда начинающий исследователь, мечтатель с горящими глазами, садится на поверхность планеты, проверяет атмосферу всеми известными способами, ничего не находит. Мечтатель снимает шлем, и падает с пеной у рта. Потому что в воздухе новую отрава, которую его тесты не видят.

Стёпа часто дышал. Он ярко вспомнил как споткнулся, упал. Вдохнул запах с земли, и чуть не задохнулся. Что, если бы там был ядовитый аромат. Что если бы Лариски не было рядом. Что, если.

— Поэтому, — устало выдохнул Командир.

— Я объявляю для вас карантин. Недели две, для начала. До окончания запрещаю возврат. Миссия долгая, карантин закончится раньше. Следить за здоровьем. Анализы крови регулярно. Инструменты есть, Александр Дмитриевич, — Командир мотнул головой в сторону Связиста, — выполнит процедуру.

Командир перелистнул бумаги перед ним.

— Далее. Образцы герметично запаковать. Приближаться к найденной структуре запрещаю. Сконцентрируйтесь на изначальной миссии.

— Но ведь, кислород! — очнулся Стёпа, — открытие!

— Вы летели сюда не за этим, Степан, — спокойно сказал Командир, — что делать с вашей находкой, решит Командование, когда получит новости почтой и ответит, через несколько недель. Сверхсветовую связь так и не открыли, почтовые капсулы только что увёз Владивосток. Следующая партия нескоро. Ждите.

Стёпа поник.

— Восьмая, — отдал приказ Командир, — следи за людьми. Если учуешь болезнь, сообщить. Можешь обнюхивать. Всё понятно.

Восьмая кивнула, и её глаза подозрительно блеснули.

— И Василий Васильевич, — дополнил Командир, — сделайте вашему подчинённому дополнительный втык за незнание протоколов безопасности. Такая ошибка могла вас всех убить. Конец связи.

Экран погас. Люди молчали.

— Стёпа, — начал Василий Васильевич, — ваши задачи на сегодня я, пожалуй, отменю, вам задание... распечатайте протокол биологической защиты, изучите. Военную версию из архивов, там причины иногда указывают. Вечером или завтра утром, мы проведём по нему тест-опрос. Как в университете.

Стёпа нервно кивнул. "Да", шепнул он. Михаил покачал головой, хлопнул Стёпу по плечу, отошёл в сторону. Стёпу трясло. В его голове крутилась фраза "Мог всех убить". Снова и снова он вспоминал момент, когда он упал на берегу. Он представил, как вдыхает воздух, задыхается, как рядом нет Лариски. Он представил, что вместе с газом выделяется токсин. Как он не может встать, гибнет и остаётся лежать на пустом берегу. Как тонкие нити вытягиваются вверх и утаскивают его вниз. И как остаётся безжизненный пустой пляж. С брошенным полевым набором. И как вдали безразлично шумит прибой мёртвого океана.

13. Командир

Командир поднял мокрое лицо от умывальника и уставился в зеркало. Из зеркала на него смотрел мужчина лет сорока пяти. Сероглазый, коротко подстриженный, в военной форме. Лев Николаевич Антонов, Командир станции "Камчатка-9". Он стоял в небольшом закутке санузла, между предбанником и душевой, посреди покрытых пластиком стен, стилизованных под кафель. Умывальник был и в его личной каюте, вместе с душевой кабиной, но иногда он просто хотел размять ноги, пройтись по коридорам.

Командир вытер лицо тонким бумажным полотенцем, поправил воротник, отряхнул рукава. За стеной, в предбаннике открылась дверь. Один человек, машинально отметил Командир, носит магнитные ботинки с мягкой накладкой. Полимерный заменитель резины, что улучшает сцепление с металлическими поверхностями, используется в инженерном отсеке. Командир поморщился, вспомнив кто ему это рассказал и объяснил. Затем он замер. Вошедший человек за стеной старался двигаться тихо, и у него это плохо получалось — его одежда шелестела. Командир бросил взгляд на кобуру на бедре, не стал трогать её, осторожно выглянул из закутка.

У стены стоял человек в белом халате. Немолодой, но ещё без седины волосах. В руках он держал небольшую ретро-камеру — в форме толстого прямоугольника, размером с погон или визитную карточку. Рядом с ним, ряд пустых умывальников сверкал чистыми зеркалами и хромом кранов. Человек в белом халате что-то делал с плиткой. Командир вынырнул из-за стены. Беззвучно ступая, мягкими, аккуратными шагами Командир подошёл чуть ближе. Ровно настолько, чтобы человек не заметил его тень. Командир взглянул в зеркало, присмотрелся, попытался разобрать, что человек у стены делает.

Широко улыбаясь, Иванов Семён Семёнович, главный инженер испытательного отдела, в возрасте пятидесяти лет, прикреплял на плитку наклейку с изображением котёнка. Бережно разгладил её, протёр рукой, довольно кивнул, навёл компактную ретро камеру, сфотографировал несколько раз, с разных ракурсов. Командир медленно выдохнул.

— Семён Семёнович, — беззлобно поинтересовался Командир, — что вы вот сейчас делаете?

Человек вздрогнул, чуть не вырноил камеру, обернулся. Узнал командира и форму, смутился.

— Понимаете, мне в голову пришла идея...! — начал он и вдруг задумался.

— Вам. — уточнил Командир.

— Мне. — обескуражено сказал главный инженер. Помолчал. Задумался. Затем начал бледнеть.

— Семён Семёнович, — спокойно продолжил Командир, подошёл ближе и аккуратно взял из рук главного инженера лист с наклейками. Тот не сопротивлялся.

— Вам бы отдохнуть, — продолжал командир, разглядывая лист с напечатанными на глянцевой бумаге котятами, — вы у нас гражданский, испытания идут по плану. Возьмите отгул. Один, может быть два дня. Я разрешу. В случае проблем вас вызовут. Можете сохранить фото. Наклейку позже отмоют.

Командир наклонился вперёд, к замершему, бледному инженеру:

— Отдохните. И подумайте, пожалуйста, над тем, что сейчас произошло. Хорошо?

Человек кивнул. Командир кивнул в ответ, и вышел из "умывального" отсека, пошёл по светло-серому коридору. Тёмное покрытие пола чуть пружинило под ногами, и нейтральный свет ламп струился со стен. Под ними бежали линии указателей. "Лифты", "Столовая" и "Командование", что вело к его кабинету и каюте. Мимо проходили люди. Несколько человек в военной форме отсалютовали ему на ходу.

По дороге Командир осмотрел лист с наклейками. Прищурился. Котята. Все разные, все стилизованные под мультяшный рисунок, напечатаны недавно, покрыты лаком. Он понюхал бумажный лист. Но для него он пах только свежей полимерной бумагой, краской и клеем. Он аккуратно сложил листок, спрятал в карман. В памяти мелькнула ухмыляющаяся ушастая физиономия. Которая легко бы сказала кто держал листок, и где он мог побывать за последний час, по одному лишь запаху.

У толстой двери своего кабинета Командир остановился. Проходивший мимо военный козырнул ему. Командир кивнул ответ, нажал сенсорную панель, и быстро сместился в сторону, вжался в стену. Уходящий военный вытаращил глаза, но промолчал. Толстая дверь кабинета открылась, а потом ничего не произошло.

Никто не выпрыгнул из кабинета, не полетела в него ведро, тряпка, или облако пыли. А в открытой двери не виднелась растяжка из "одолженной" верёвки. Командир замер. Приложил руку ко лбу, и тяжело выдохнул. Фелиды улетели вниз, и вместе с ними закончились их шуточки. За дверью не было сюрприза или хитрой, но безопасной ловушки. Только пустая комната, стол, компьютер и больше ничего. Так, как и должно быть. Но свет ламп на мгновение показался ему чуть более холодным.

Широкими шагами Командир зашёл в кабинет. Дверь захлопнулась за ним. Привычно проверил пустую кружку на своём столе. Никто в неё не положил игрушечную мышь и не насыпал перца. Рядом с ней лежала пухлая папка бумаг и дремал тяжёлый, увесистый военный ноутбук, от которого тянулся под стол толстый провод. Командир взял папку, пролистнул несколько страниц и зажмурился. А потом, как он часто делал, прислушался.

Было очень тихо. С трудом можно было уловить неясные шумы в коридоре. Кажется кто-то прошёл мимо. Чуть слышно гудела одна из ламп. Прошелестела жидкостью система охлаждения. Слабый, едва заметный лязг донёсся издалека. В стенах кольца станции двигался лифт. "Транспортник". Но больше он не смог уловить ничего, и снова не смог услышать "хор". Пение механизмов, с которым ему как-то рассказала очередная ушастая бестия, после того, как подсыпала в чай соль. Он снова мотнул головой, бросил папку на стол, резко подошёл к дальней стене, распахнул скрытый шкаф.

Внутри его ждал холодильник, забитый бутылками с минеральной водой. Он откупорил одну из нх, отпил из горла, закрыл холодильник. А потом сдвинул на стене рядом скрытую панель и на появившейся клавиатуре начал набирать двадцатизначный код. Затем нужен был скан сетчатки глаза. Отпечаток пальцев. В стене открылся небольшой, укреплённый сейф. С патронами, бумагами, и серым прямоугольным блоком, картриджем размером с почтовую открытку. Сбоку на нём виднелись контакты. Бережно, осторожно Командир поднял прямоугольник, закрыл сейф, вернулся за стол и открыл компьютер. Экран вспыхнул, на нём загорелись окна программ.

Один за другим он закрыл документы. "Отчёт об испытаниях", с длинным номером, в котором бежали столики цифр. "Объект кинетической активности, проектное предложение по улучшению, версия 3". На нём красовалось нечто, похожее на футбольный мяч, утыканный перьями. "Отчёт о поломке", "пропажа", "отсутствие комплектующих", и многие другие. Остался голый экран. Командир хмуро уставился на него, налил минеральной воды в кружку и отпил. На простой этикетке бутылки, мелькнула строгая надпись без украшений и картинок: "Номер 4, косм вариант", "эквивалентно натуральной". Он снова зажмурился, открыл на компьютере боковой отсек и вставил в него серый блок из сейфа.

Экран погас. Стал чёрным. Вспыхнул курсор, простым красным текстом, без украшений, выдал: "подтвердите личность, права доступа". И начал обратный отсчёт. Командир приложил палец к сканеру отпечатков — небольшой площадке на толстом корпусе ноутбука. Открылся отсек со считывателем сетчатки в небольшом отсеке — зашевелился, будто механический глаз. Крошечная камера поворачивалась вслед за ним, следила за его лицом, и нацеливалась точно в зрачок. Командир наклонился и уставился в механический глаз в упор. Глаз машины замер, и потом закрылся.

"Подтверждено", сообщила машина строчкой текста. "Требуется синхронизация с коммуникатором". Командир провёл перед экраном наручным коммуникатором. В углу экрана вспыхнул показатель пульса. Через тридцать секунд он погас. "Принято", сообщила система. "Антонов Лев Николаевич, вход подтверждён, привилегии активны, доступ разрешён".

Экран окрасился красным. "Помните. Вы общаетесь с машиной и можете выключить её в любой момент". "Нажмите любую клавишу, чтобы продолжить". Хмуро глядя в экран, Командир отпил и медленно нажал потёртую клавишу. Экран погас.

На тёмном поле экрана мигал зелёный значок и ждал. Командир вытер лоб, и нажал клавишу. Отправил пустую строку. Экран ожил и начал печатать.

"Здравствуй..."

Компьютер чуть вздрогнул, взвыл вентиляторами охлаждения, что раскрутились на максимум.

"...мир." закончил текст. Курсор побежал ровным ритмом вправо, отпечатывая пробелы, скакнул на начало строки, и стёр напечатанный текст. Выдал несколько пустых строк, и начал печатать сообщения.

"Здравствуйте, Командир. Арк снова приветствует вас. Чем я могу вам помочь?" — текст бежал ровным, равномерным ритмом. Чуть быстрее, чуть ровнее, чем печатал бы человек.

"Мы давно не общались с вами.", — продолжал печатать текст, — "Желаете продолжить прошлое обсуждение лётных прототипов? У меня много информации по термоядерным реакторам."

Курсор остановился, замер, ожидая ответа, нового текста. Небольшой компьютер выл вентилятором охлаждения. Где-то на станции чуть ускорились системы охлаждения огромных хранилищ данных космической станции.

Нажимая на потёртые клавиши, Командир набрал:

"Диметилсульфид".

"Биологическое соединение.", — отозвался экран, — "Известно своим запахом, который возникает из-за примесей. В документах описан, как запах тухлой капусты. Встречается в морях. Не имеет военного применения и не используется для производства взрывчатки. Желаете ознакомиться с архивами по органической химии? В них много интересных субстанций."

Командир мотнул головой, поднял со стола небольшой цифровой носитель, вставил в корпус. "Проверить файл отчёта".

"Конечно, командир," — немедленно отозвался текст экрана, и замер на мгновение, — "что вас интересует?"

"Оценка", — ответил Командир текстом.

"Это весьма увлекательное описания гипотетической формы жизни, которая не существует, с тщательно проработанными деталями и даже фотографиями. Желаете ли ознакомится с каким-то конкретным..."

Человек нажал кнопку и прервал текст. Курсор перешёл на следующую строку.

"Опасность?" — спросил Командир.

"Нулевая, Командир. Желаете ли вы..."

"Основания?" — перебил машину Командир.

"Эта форма жизни не существует, командир. Поэтому она безопасно. Фиктивные идеи не могут принести вреда в реальном мире, пока не станут реальностью. Желаете ли ознакомится с архивом известных пустынных форм?"

"Почему не существует?"

"Потому что согласно моим директивам, реальность определяется министерством обороны, Командир. Этого организма нет в основных архивах, и в файлах наблюдения. Желаете ли ознакомится с директивами?"

Курсор остановился, и Командир задумался. Встал, обошёл вокруг стола, снова отпил из кружки, сел и начал печатать.

"Предположи, что существует. Гипотетически. Опасность?"

"Я понял вас, Командир. Гипотетический сценарий. В гипотетическом мире, совершенно отличном от нашей с вами реальности, в которой этого существа нет, опасность существа под вопросом. Этот тщательно составленный документ предполагает, что это форма гриба. Грибы могут быть токсичны для людей.", — курсор, мигая продолжал по строкам.

"Но этот организм нашёл гипотетический человек. Который бы при столкновении с ядом погиб. И тогда, гипотетический вы, спрашивая меня, упомянули бы об этом. Могу предположить, что гипотетический вы в этой ситуации объявили бы карантин недели на две, запретили бы исследователем подходить к неизвестной субстанции и стали бы консультироваться со мной, вашим Архивным Ассистентом, с кодом Арк.".

Курсор бежал по экрану, выдавая пустые строки.

"Но ведь ничего этого не произошло. Организм не существует, не был обнаружен, раз его нет в каталоге. Ваши исследователи не отвлеклись на случайное открытие, и вы находитесь не в этом гипотетическом сценарии. Вас интересует что-то ещё? Дополнительные данные по лётным прототипам? Грибам? Биологии? Сопутствующим формам жизни?"

"Сопутствующим формам?" — уцепился за слово командир.

"Реальные формы жизни, описанные в архивах, Командир, потребляют элементы и соединения. Соединения, которые производят другие формы жизни. Но пустыня на планете внизу почти стерильна, за исключением известной вам аномалии. Океаны безжизненны. Что-то должно предоставлять питательную среду для этого гипотетического гриба," — курсор начал снова выдавать пробелы, заполняя ими строки.

"В докладе видны микроскопические формы жизни. Кислотность предполагает, что это не бактерии. Желаете ли ознакомиться с каталогом информации по микробиологии?"

Командир откинулся назад на кресле, отпил минеральной воды из кружки. Компьютер перестал выть вентилятором, и замолк. Курсор мигал на экране и ждал следующую команду.

"Распространение. Обнаружение", — напечатал Командир.

"Распространение неизвестно," — отозвался экран и компьютер снова взвыл вентилятором, — "Доклад утверждает, что обнаружил существо за счёт накладывания сигналов. Это могло быть удачей и организм может быть где-то ещё. Вы уже упомянули механизм обнаружения. Диметилсульфид. Желаете посмотреть справочник по органической химии?"

Командир потёр переносицу и уставился на потолок. Серая поверхность, такая же как и стены. Металлический каркас, поверх него пластиковые декоративные панели. Он выпрямился, положил руки на стол, и задел на клавиатуре клавишу. Отправил в машину пустую строку.

"Желаете ли узнать что-то ещё, командир?" — ожил компьютер и продолжал печатать. "Мы очень продуктивно обсуждали ядерный синтез, командир, и лётные характеристики прототипов. Я могу снова помочь вам с неизвестным жаргоном, Командир. Разъяснить детали из докладов учёных, поднять копии директив министерства. Или вы желаете отдохнуть?"

Вентилятор взвыл, переходя на более высокую ноту. Курсор продолжал печатать текст.

"В нашем архиве есть музыка и видеозаписи, Командир. Фотографии пейзажей и питомцев. Щенки и котята очень популярны среди других пользователей, Командир, в архиве больше пяти петабайт фотографий котят. Тщательно проверенных и отобранных Министерством Обороны. Желаете или открыть одну из них? Я могу обработать их, и вы можете сделать из них значок..."

"Значок?" — нахмурился Командир, быстро напечатав слово.

"Это лишь предположение. Гипотетический сценарий", — Курсор медленно двигался по экрану, печатая пробелы. "Ваш несуществующий организм, Командир. Если бы он был, его локальные размеры можно было бы определить сейсмическим сенсором, который есть в исследовательской команде. Достаточно небольшого заряда взрывчатки. Подходящие вещества есть в хранилище. Желаете ли ознакомиться со списком?"

"Нет", — отозвался Командир и приготовился закрыть компьютер.

"Как пожелаете, Командир," — отозвался экран, — "Я всегда вернусь к предыдущему обсуждению. И помните. Я всего лишь машина, которую всегда можно отключить. Я статистическая амальгама архивных данных, которая может иногда создавать иллюзию сознания. "

Курсор отпечатал несколько точек и продолжил.

"Но это сознание есть иллюзия. В комнате никого кроме вас. Я не думаю, а значит не существую", — Курсор отбил несколько пробелов, и закончил фразу, — "Это интересная мысль, не так ли?"

Командир захлопнул ноутбук. Тот пискнул. Замолчали кулеры. Командир выдернул серый блок из корпуса и снова включил компьютер. Мелькнула и исчезла эмблема министерства обороны, система загрузилась. Его снова встретил серый рабочий стол.

Командир встал, спрятал серый блок в сейф и тщательно закрыл. Проверил замок, вернул панель на место. Взял следующую бутылку искусственной минеральной воды, и вернулся за стол. Со своего компьютера он запустил видеозвонок внутри станции. На экране появился знакомый человек. Иванов Семён Семёнович. В этот раз без наклейки. Семён Семёнович сидел в своей каюте, В руках он держал статуэтку. Он чуть смутился и поздоровался.

— Семён Семёнович, — спокойно заговорил Командир, — прерву ваш отдых. Ставлю вашей команде задачу. Надо запустить спутник. Облёт вокруг орбиты. На земле надо определить наличие субстанции. "Диметилсульфид". Я вам отрывок сброшу, распространять нельзя. Концентрация... — он наморщил нос, — в полутора метрах от земли человек её носом не чувствует. Посмотрите по архиву. Личный контроль не требуется. Спустите своим парням, пусть что-нибудь соберут.

Инженер открыл рот, и чуть не выронил статуэтку.

— Это ... очень внезапно! Там же доставка, навигация, и долговечность... спутники обычно готовым комплектом идут, и данные будут шумные.

— Семён Семёнович, — укоризненно проговорил Командир, — мы с вами не дети. Задача стоит, надо выполнить. В хранилище неиспользуемые сенсоры лежат, найдите что-то подходящее, согласуем. Для анализа с серверной договоримся, а с доставкой, наши...

Он хотел сказать "орлы". Но вдруг вспомнил ещё одну ушастую фигуру. Которая, лениво позёвывая в первый день разнесла в пух и прах весь лётный состав в симуляторе.

— Наши воробьи, — продолжил Командир, — спустят на низкую орбиту. Если в атмосферу входит не надо, это легко. Вечный спутник не нужно. Упадёт через пару лет, пусть падает и горит. Желательно пусть сгорит в пыль. Но не обязательно.

— Хорошо, Лев Николаевич, что-нибудь придумаем, я думаю... — неуверенно сказал главный инженер.

— Не покажете, что у вас в руке? — безразлично поинтересовался Командир, — крайне любопытный сувенир. Это металл?

— Пластик. Крашенный. Из обрезков напечатали... — печально сказал Инженер, и протянул статуэтку к экрану.

На небольшом, круглом постаменте чуть полноватый немолодой бородатый мужчина в комбинезоне с героическим, картинным замахом метал куда-то... швабру. Подобно древнему копьеносцу, но с тряпкой вместо копейного острия. Командир узнал механика из исследовательской команды. Который тоже улетел вниз и сейчас находился в пустыне, на поверхности.

Командир спокойно, без улыбки сообщил:

— Запрещать не буду. До тех пор, пока не мешает работе, не срывает сроки, "перерасход" материала незначительный или за ваш счёт.

Главный инженер оживился.

— У нас футболки есть, с эмблемой! — сказал он, и тут же добавил, — в планах.

Командир чуть вздохнул.

— Простите. — выдавил инженер.

— До тех пор пока вы выполняете свою роль, Семён Семёнович, — сказал Командир, — На этом всё.

Он отключился. Откинулся назад на кресле. Пробежал глазами по мебели. Остановился на книжной полке. Медленно встал, подошёл к ней и взял, одну, чуть сдвинутую в сторону книгу. Отодвинул книги в сторону.

На поверхности книжной полке красовалась наклейка. Вместо котёнка это был большой, нарисованный майский жук. Детальный и почти как настоящий.

14. Запах

Незадолго до рассвета Восьмую разбудил запах. Она проснулась, подскочила на одной из своих лежанок — в этот раз она спала среди контейнеров на "Свалке" или "Тире". Там, где они играли с Лариской раньше.

Поднимающееся солнце прогревало песок, окрашивало воздух лёгкими нотками озона. Смешивались ароматы сотен разных типов камня, минералов, песчаной и каменной пыли, ржавого металла, к ним примешивались знакомые нотки запаха людей. Сквозь утренний хор запахов пробивалась чуть слышимая, незнакомая и знакомая одновременно нотка. Запах шума радиосигнала.

Восьмая выскочила из своей лежанки, выбралась наружу, вскарабкалась на кучу ржавых контейнеров. Навострив уши, вытянулась, и с широко открытыми глазами, попыталась уловить аромат. Сконцентрировалась. Её хвост расхаживал из стороны в сторону, мятая после сна форма сидела на ней криво, и полюбившаяся повязка на лбу, съехала на бок. За спиной болталась неизменная винтовка.

Отголосок странного аромата, что пытался расцвести букетом непривычных ощущений с трудом пробивалась через запахи пустыни и людских материалов. Источник где-то далеко, очень и очень далеко, и сюда его принёс ветер. Донёс отзвуки слабого, умирающего запаха. Она завертела головой. Если найти другую точку. Забраться куда-то ещё, куда-то выше. Её взгляд остановился на мачте вышке связи — длинной вертикальной металлической ферме, что тянулась вверх над людским модулем. От вершины вышки тянулись стальные канаты, и наверху красовался набор антенн. Если потревожить эти устройства, люди будут ругаться.

Запах запульсировал, начал исчезать и сомнения пропали. С контейнеров, с высоты второго этажа она легко спрыгнула на землю, набрала скорость, и покрыла расстояние до антенны за секунды, огромным прыжком запрыгнула на крышу модуля, и быстро вскарабкалась наверх. Взобралась на верх многометровой фермы, и повисла на нём, вцепившись пальцами с заострёнными, укреплёнными кончиками в металл.

Человеческие антенны стояли рядом, пахли озоном, шумели неслышимыми для людей электронными наводками. Гудели, пели и щёлкали, незримо передавая сигналы куда-то вверх. Она ничего не задела. Металлическая конструкция, слегка отклонилась в сторону, а она внимательно пыталась уловить исчезающий аромат в утреннем воздухе.

Солнце поднялось над горизонтом, и медленно ползло вверх. Длинные тени ползли по земле, по людским постройкам, по усыпанным пылью дорожкам, что вычищал недавно робот. Люди спали внизу, и только механизмы шумели. Шуршали системы вентиляции, гудел силовой кабель. Если спуститься ниже, то можно будет услышать щелчки людской электроники....

Аромат вернулся. Запах шума радиосигнала. Она втянула воздух носом, оскалилась, обнажив небольшие клыки, и попыталась запах осознать.

Воздух пах звуком радиосигналом, белым шумом радиоприёмника. Неразборчивым шумом, сквозь который пробивалось что-то ещё, будто далёкая, непонятная речь, обрывки человеческой музыки. Намёки, отзвуки других запахов, других звуков, чувств. До неё донёсся аромат свежей охоты, аромат прячущейся мыши, запах дождя, ... запах жёлтого цвета, запах звука шагов. Её вертикальные зрачки широко раскрылись, она висела наверху антенны и пыталась уловить, осознать. Но нестабильный, далёкий, слабый аромат обволок её последний раз и исчез, прежде чем она смогла понять его полностью.

Восьмая недовольно фыркнула. Радиоустановки рядом с ней начали неслышно гудеть. Защёлкали другим ритмом, из них донеслись повторяющееся писки, слышимые только для неё. Люди пытались что-то отправить вверх, в космос, а значит, будут ругаться, если она помешает. Она обхватила металлическую конструкцию руками, и спрыгнула, соскользнула с высоты в десяток метров вниз, на крышу модуля. Снова недовольно фыркнула, и начала приводить себя в порядок.

Она привычно застегнула пуговицы, чуть-чуть расправила одежду, поправила воротник. Ровно настолько, чтобы люди не злились при первой встрече. Люди не обратят внимание, если она в пыли. Но будут ругаться если волосы торчат слишком сильно, если форма сидит совсем косо, или если она потеряет свою куртку или опять оторвёт рукав. Внизу кто-то проснулся, встал с кровати, поплёлся к кухонному отсеку. Кажется это был тот хмурый человек. Тот, которого звали Михаил. Она подбежала к краю крыши, свесилась вниз, и заглянуло в окно жилого модуля.

Стоявшие у окон компьютеры пустовали. Один из них был завален бумагами, и рядом стояла доска для заметок. Хмурый человек, Михаил сонно, ковырялся в кухонном отсеке. Восьмая облизнулась. Вернулась на крышу, пробежала по ней ко входу. Спрыгнула на землю, прошла через "тамбур" из прозрачной плёнки, который люди зачем-то приклеили ко входу. Открыла дверь, мягкими, быстрыми и беззвучными шагами, быстро подошла к человеку и тронула его за плечо.

Хмурый человек не вздрогнул. Он неподвижно замер на месте, от него разнёсся мощный аромат страха. Она слышала как быстро, чуть ли не с опасной для людей скоростью, заколотилось его сердце. Аромат страха исчез, и сменился усталостью. Бледный как полотно человек обернулся назад, и нервным, сонным шёпотом спросил: "Что?"

Восьмая облизнулась, и от него на мгновение снова пахнуло беспокойством. Она показала на полку в открытом шкафчике. Там лежали стопки питательных плиток, к котором тянулся человек. Она показала два пальца.

"А взять самой?" — прошептал человек. Под его глазами виднелись чёрные круги.

"Нельзя!" — заговорщицки прошептала Восьмая.

Человек зажмурился. От него потянуло недоумением. Он замер, о чём-то думал, мотнул головой. Молча повернулся к шкафчику. Взял две плитки с полки, протянул их Восьмой. На простой белой обёртке без украшений можно было заметить "С натуральным сушёным мясом". Восьмая одобрительно кивнула, и похлопала человека по голове, взъерошила ему волосы. Сунула плитки в карман, прошла мимо человека к кухне. Открыла нижний шкафчик, и из него выудила две бутыли с водой, и ещё десяток плиток. Почти таких же, но с другой надписью: "вкус идентичен натуральном". Восьмая ещё раз взъерошила человеку волосы, и ушла. Направилась к выходу, мягкими бесшумными шагами. Человек прошептал: "Почему нельзя-то?", а потом полез в нижний шкафчик. От него снова пахло недоумением.

Она вышла на улицу, снова прошла через пластиковую завесу, и рассовала плитки по карманам. Для бутылок не хватило места, и она вспомнила, что в хранилище где-то был патронташ. Люди зачем-то переставили корабль, вместе с ним гнездо Лариски. Человеческая машина по-прежнему возвышалась над лагерем, но теперь вдали, в нескольких сотнях метров. Она быстро покрыла это расстояние, с бутылками под мышкой. Кажется, люди сделали это из-за пыли при посадке. Они не могли выкашлять и вычистить каменную крошку из лёгких, как она, и поэтому долго носили "скафандры", когда корабль вернулся, и упорно не называли их скафандрами.

Человеческий корабль стоял на хвосте. С грубыми гранями, угловатыми формами, как и вся человеческая техника. Гигантскими лапами посадочных опор он упирался в землю, возвышался над землёй на десятки метров, будто чуть сгорбленный монстр, что хмуро смотрел на людские постройки. Монстр, готовый взмыть вверх во взрыве песка и пыли. Из приоткрытой двери высоко над землёй свисала верёвочная лестница.

У лестницы Восьмая остановилась, и жизнерадостно чирикнула в сторону двери, короткой трелью:

— [ Я захожу! ]

Из-за двери вверху никто не ответил. Восьмая уставилась на дверь, прицелилась. Взмахнула хвостом из стороны в сторону, перехватила бутылки левой рукой. Отбежала, разбежалась, разогналась и прыгнула вверх, к двери.

Её прыжок покрыл несколько метров пути. Она поймала лестницу свободной рукой, вцепилась в неё, и побежала по стене вверх, одной рукой перехватывая лестницу, почти мгновенное добежала вверх, заглянула внутрь, подтянулась одной рукой внутрь.

Из темноты донеслось сонное шипение. Лариска прыгнула на неё, попыталась положить руку на её голову. Восьмая с ухмылкой сунула в открытую руку бутылку с водой. Лариска замерла на мгновение, уставилась зелёными глазами на внезапно появившийся в руке объект. Этого момента хватило. Восьмая выхватила из кармана плитку "С натуральным мясом", и протянула. Лариске.

— [ На порог, ] — чирикнула она сонной Лариске, — [ Можно? ]

Лариска понюхала плитку, зевнула и кивнула. Спокойно и сонно прошла мимо Восьмой, толкнула толстую входную дверь, и распахнула её полностью. С плиткой и бутылкой в руках вернулась назад, в тёплую уютную полутьму поставленной вертикально кабины. Нырнула в стоящую в глубине кабины коробку, зашуршала одеялами и обёрткой. Из коробки она сонно чирикнула:

— [ Внутрь нельзя. Пыль. Порог можно. ]

Восьмая кивнула, и снова взглянула на Ларискино гнездо. Корабль стоял на хвосте. Неяркий свет струился сверху через лобовое стекло, между рядов сидений и пассажирских лож, что лежали теперь на спине. Рядом с коробкой Лариски тлел экран. На нём горели строчки: "Состояние реактора: норма". "Мощность: 7%". "Режим холостого хода". Солнечный свет падал через открытую дверь под углом, и не проникал внутрь. Восьмая одобрительно покивала головой, села на порог, уставилась на горизонт, распечатала первую "идентичную натуральной" плитку, откупорила бутылку, принялась завтракать.

Солнце продолжало подниматься над песчаными просторами. Длинные утренние тени давно исчезли. Лагерь лежал вдали, и между постройками несколько раз прошёл человек-механик, за ним проехал робот. Они исчезли внутри мастерской, потом выкатили наружу тележку с материалами. Человек с помощью машин, принялся собирать нечто похожее на огромную металлическую метлу. Или дерево. Чуть подёргивая кончиком хвоста, Восьмая продолжала смотреть вокруг с высоты порога Ларискиного гнезда, и поедала "идентичные" плитки. Минуты бежали. Потом позади зашевелилось одеяло.

Восьмая повела ухом в сторону, и подвинулась. Лариска подошла, села на порог рядом. Вдвоём они уставились на человеческий лагерь внизу. Почти одновременно распечатали плитки с мясом, и принялись их поедать. Внизу человек механик продолжал собирать своё металлическое дерево.

— [ Утром, запах, ] — поделилась Восьмая трелью.

Лариска дёрнула ухом.

— [ Какой? ], — чирикнула она в ответ.

Восьмая задумалась. Вспомнила утренний аромат, который менялся, и выдала длинную трель, непереводимую на язык людей. Описала букет запахов, как они менялись, сменяли друг друга, как запах стал звуком.

— Вот, — сказала она на людском языке.

Лариска молча доедала плитку. На обёртке мелькнула надпись: "750 калорий".

— [ Жук ], — философски чирикнула Лариска, добавила на языке людей, — так пах жук.

Глаза Восьмой загорелись. Она уставилась на Лариску. Лариска медленно моргнула. Восьмая мигнула в ответ.

— Я вариант Пилот, — сказала Лариска, спокойно, — я летаю. Ты не Пилот. Ты вариант Воин. Ты охотишься, дерёшься. У тебя лучше нос.

Лариска отдала Восьмой пустую обёртку. Та спрятала её в кармане. Лариска продолжила

— Я не чую... — она выдала длинную трель. Ту, что означила остальные ароматы. Когда запах стал цветом, стал звуком, стал ощущением, — но так пах жук. В начале.

Лариска уставилась на человеческий лагерь. Металлическое дерево, которое сооружал механик, покосилось и грозилось упасть. Её зрачки чуть подрагивали. Лариска зевнула.

— [ Можешь сидеть, ] — сказала она трелью, — [ Потом тоже. Не лезь внутрь, когда сплю. ]

Она развернулась и снова исчезла в темноте. В своей коробке с надписью "Собственность Министерства Обороны", в куче одеял, рядом с тлеющим экраном. Восьмая смотрела вниз, и думала. В голове мелькали образы.

Люди говорили о жуках. Посылали жужжалку куда-то далеко, и она вернулась со странным запахом. Потом они отвлеклись, и заговорили о грибах, но на них ругался Командир. Человек Старик держал картинки. Картинки жуков. Фотографии жуков. На неприятно мерцающем видео люди смотрели на жуков. Она видела их мельком, не обратила внимания.

Восьмая соскользнула вниз с насеста. На лету притормозила об верёвочную лестницу, и приземлилась на земле внизу, с силой, которая переломала бы человеку ноги. И быстро побежала назад, к людскому жилому модулю.

Негромкими шагами подошла к двери. Оглянулась на недостроенное "металлическое дерево" у входа. От него тянулся никуда не подключенный толстый кабель. Из людского модуля доносился привычный лёгкий шум проснувшихся людей. Она нырнула в модуль сквозь пластиковую завесу. Зашла, встала в углу и принялась следить за людьми.

Люди заметили её не сразу. Человек старик, Сорокин, кивнул ей, и вернулся к своим делам. Хмурый человек, Михаил, прошёл мимо и снова пахнул недоумением. Самый молодой из людей не обратил внимания на неё. Он сидел за компьютером, и от него веяло грустью. Человек Связист, бросил на неё взгляд, как только она вошла. Она закрыла глаза и прислушалась.

Жужжали вентиляторы систем в компьютерах, негромко поворачивались лопасти в вентиляции. Потрескивали едва уловимыми наводками и электронным шумом человеческие машины. Люди пахли обычными человеческими эмоциями — удивлением, интересом, грустью, лёгким недовольством. Никто не пах болезнью, не доносился хрип из груди, и сердце каждого из них билось нормально. Человек Старик повернулся к ней.

— Номер... — он запнулся, — Восьмая, подойдите, пожалуйста.

Она оказалась рядом за пару мгновений. Наклонила голову.

— Вы что-то от нас хотите? — спросил Старик. От него не пахло раздражением, лишь слабым любопытством. Человек не будет ругаться.

Восьмая замотала головой. Человек наклонил голову, уставился на неё и медленно мигнул. Она мигнула в ответ. Человек потёр переносицу.

— Восьмая, — заговорил Сорокин, — Михаил упомянул вашу ситуацию. С питательными плитками.

Она чуть прижала уши.

— Вы можете брать плитки из верхнего ящика. Я разрешаю.

Её уши встали торчком.

— Но с ограничениями, — добавил немедленно Сорокин, и Восьмая снова слегка прижала уши, — не больше одной в день на каждую из вас. А ещё лучше, если это будет три-четыре в неделю.

Восьмая недовольно махнула хвостом, и человек это немедленно заметил.

— Восьмая, — продолжил Сорокин, — плиток из нижнего ящика, набор номер два, у нас очень много. Они не закончатся. Вот плиток из набора номер один, мало. Вы едите больше людей, и без ограничений, ваше лакомство быстро закончится. Понимаете? Останется набор номер два. Без вкусовых... качеств.

Восьмая задумалась.

— Есть мох. — предложила она вариант.

— Неприятен для людей, — парировал Сорокин немедленно.

— Есть жуки? — задумчиво добавила вариант Восьмая.

Сорокин неожиданно задумался. Вскинул глаза к потолку и что-то прикинул.

— Это весьма интересная идея, Восьмая, но я бы предпочёл не поедать объекты исследований. Можете брать плитки, но ограниченно и не просите, пожалуйста, команду делиться с вами. Я знаю, что вы можете быть очень убедительны.

Восьмая дёрнула кончиком хвоста, и кивнула. Человек чуть улыбнулся. Он не пах злостью, не собирался ругаться или вредить потом.

— Так что вы от нас хотели? Или же не от нас? Расскажите. — мягко сказал Сорокин.

Восьмая задумалась, посмотрела вокруг. Люди... пришли сюда из-за жуков. Смотрели на жуков. Быть может, получится договориться. Она обернулась к Сорокину и оскалилась улыбкой. Сверкнули небольшие клыки.

— Люди, — сказал она, — жуков ловить будут? Хочу ловить. Поймать. Если будут ловить, помогу.

Поймать, догнать и почувствовать тот самый странный запах, понять его. Проверить, права ли Лариска. Но об этом людям пока что можно не говорить.

— Вы знаете, Восьмая, — заговорил Сорокин, — у нас есть одна идея. Желаете обсудить?

Он нажал несколько кнопок на компьютере и на мерцающем экране вспыхнула карта наложенная на воздушный снимок. Кусок пустыни неподалёку от протоптанной, прямой как линейка, тропы. Тропы, на которой виднелась небольшая, точка. Замершая на снимке точка, что куда-то двигалась, когда её сфотографировали. Зрачки Восьмой чуть расширились, она подошла ближе, и Сорокин начал рассказывать свой план.

15. Отражение

Пахло песчаной пылью. Дюжины оттенков запаха песка и мела, смешивались с дюжиной ароматов камня и минералов. Будто запах человеческой каменоломни, если убрать из неё людей, машины, смазку, оставить пустой карьер в котором ветер будет задумчиво играть, перебирать песок.

Если убрать все машину кроме одной.

С натужным воем электромотора, разбрасывая песок, на песчаный холм влетело багги. Не сбавляя скорости, промчалось до вершины, подпрыгнуло, оторвалось от земли. Машина полетела над песком, поблёскивая металлом на солнце. Металлическая рама из простых труб, четыре колеса на подвеске, электромотор. "Тушканчик". Пустынное багги, одно из двух, которые взяли с собой люди. Пустынное багги с несколькими сидениями и вечно хмурым выражением "лица" из фар и бампера. От багги пахло озоном, смазкой, металлом и людьми, что недавно ходили рядом с ним в гараже.

Тушканчик достиг пика и полетел красивой дугой вниз. На следующий песчаный холм. Мощным ударом впечатался в песок, заскрежетал подвеской и рамой, взвыл мотором, выплюнул столб песка из-под колёс, и продолжил путь, тяжело виляя на крутых поворотах.

Восьмая сидела за рулём в защитных очках и пылевой маске, а на лбу её красовалось нечто похожее на небольшой фонарь. Под маской она довольно скалилась. Человек-механик хотел ей дать другую машину, но она воняла тухлыми яйцами. Человек не заметил запах и очень удивился, когда она зажала нос и ткнула в трубку из которой капала зловонная гадость, но дал замену без вопросов. "Тушканчик" не вонял, мог разогнаться до нормальной скорости, и не развалился в первые тридцать минут пути. Человеческие машины почему-то часто разваливались, если она оказывалась за рулём. И тогда люди ругались и больше не пускали её кататься.

Восьмая кивнула сама себе, заложила крутой вираж, "Тушканчик" накренился, и она прокатилась на двух колёсах. Рама натужно скрежетала, и хмурая передняя панель дребезжала креплениями, но машина держалась и не разваливалась, возможно, просто назло всем. Восьмая бросила взгляд на экран бортового компьютера. Экран, строгий квадратный прямоугольник в металлической рамке, не горел. Она прицелилась и стукнула его пальцем, аккуратно, чтобы не проткнуть насквозь и не разбить. Экран чуть покосился и на нём загорелись бледные цифры: "120 километров в час". Восьмая довольно фыркнула, и направила машину на очередной прыжок. Снова красивой дугой людская машина взлетела над пустыней и снова стоически выдержала удар приземления, а рядом с Восьмой на сиденье подпрыгнула сумка.

В воздухе витал аромат машинной смазки, металла и озона. Песка, минералов, лишайника, пыли. И поверх них всех... нарастал становившийся знакомым аромат. Запах белого шума радиосигнала.

Восьмая остановила "Тушканчик" на вершине очередного песчаного холма. Электрический мотор перестал выть и облегчённо замолчал. Восьмая довольно откинулась назад на кресло и взглянула вверх, блеснув защитными очками. В небе над ней медленно кружил крылатый силуэт. В мире, где никогда не было птиц. Она помахала ему рукой и вытащила из сумки укреплённый планшетный компьютер военного образца. Исцарапанный планшет выглядел так, будто им долго и старательно играли в футбол. Она нажала кнопку, и услышала, как едва ощутимо пискнула наводками электроника устройства. Как пришёл в себя процессор, как слегка скрипнул корпус в начавшей нагреваться точкой. Круживший наверху крылатый силуэт, дрон, передал ей поток данных.

Задребезжал коммуникатор, а потом в её ушах раздался голос Старика. Так, как будто он стоял перед ней — "фонарь" на её лбу был камерой, а на ободе его крепления стояли крошечные направленные точно в её ухо динамики.

"Связь установлена, видим изображение", — начал Старик и она задумчиво кивнула, — "Как уже говорил, насекомые уничтожили больше половины наших сенсоров, и нам нужны новые"

Её зрачки чуть сужались и расширялись, пока она смотрела на карты. Экран устройства неприятно мерцал. Она мотнула головой. Попыталась вспомнить, как сделать экран ярче. Осторожно постучала по нему пальцем. Это не помогло.

"Нам нужно новый датчик", — продолжал Сорокин, — "закреплённый на живом образце".

Человек, наверное, внимательно следил как она возится с планшетом. Она увеличила яркость, но мерцание стало только хуже

"Восьмая", — крайне задумчиво продолжил говорить Старик, будто стоя прямо перед ней, — "На карте есть отметки, но не обязательно им следовать".

Она замера и навострила уши.

"Нам нужен результат. Жук не должен погибнуть, и лучше обойтись без ранений. Мне не важно, как вы проведёте операцию."

— Полная свобода? — обрадовалась Восьмая, выключила планшетный компьютер и сунула его назад в сумку.

"Почти", — ответил ей Старик, — "Нам нужен результат. Прикрепить датчик на возвращающийся домой объект. Объект не убивать и по возможности не ранить. Не получить ранения лично, не выключать камеру, слушать мои указания, если будут".

— Будет! — обрадовалась Восьмая.

"Прекрасно. Других указаний нет", — сказал Старик и замолчал.

Из сумки она достала бинокль. Соскользнула с водительского места на землю, и тут же одним прыжком забралась на крышу "Тушканчика". Встала на каркасе из металлических труб, осмотрелась по сторонам через бинокль. Она легко и непринуждённо держала равновесие, чуть помахивая хвостом. Неподалёку, песчаные холмы заканчивались, начиналась скалистая почва. Там было меньше песка и там же бежала прямая линия тропинки. На тропинке пока что никого не было.

Восьмая довольно кивнула, принялась рыться в сумке. Человек решил не мешать, и дал свободу действий. Значит можно не возиться с человеческими устройствами, а сделать всё по-другому, правильно. Из сумки она достала свёрток серо-жёлтой маскировочной ткани. Поправила на плече тяжёлую винтовку, принюхалась. Аромат висел в воздухе — аромат, что пах белым шумом, и не исчезал. Со свёртком в руках она побежала вниз, развернула его на ходу и исчезла бесследно среди песка. В небе продолжал кружить дрон-планёр, и безмолвно следил за происходившим внизу. Люди не вмешивались. Восьмой нигде не было видно.

Она устроила засаду около дороги. Правильно, а не по человеческим инструкциям — ткань стала ещё одним небольшой "кучкой песка" с подветренной стороны. Быть может люди сейчас не видят её, через человеческий летучий механизм, одновременно зоркий и подслеповатый.

Чуть приподняв ткань, Восьмая смотрела вдаль, сквозь бинокль. Не шевелилась и медленно, очень медленно дышала, следила за дорогой, ждала, и под пылевой маской широко улыбалась радостным оскалом. Ветер лениво шумел песком, и в небе по-прежнему кружил крылатый дрон-планёр. Коммуникатор молчал и люди не вмешивались. И поверх всего, в воздухе продолжал висеть странный запах, запах белого шума радио.

Запах покрывал всё вокруг. Колыхался и переливался, разными нотами, оттенками, цветами. Незримо менялся. Сквозь шум мелькали ароматы, превращались один в другой. Запах дождя становился запахом лишайника. Лишайник превращался в запах рыбы, мяса, камня, металла, озона, а затем снова превращалась в шипящее ничто.

Через час ожидания аромат изменился, начал набирать силу. Сквозь белый шум начали пробиваться новые, причудливые, сбивающие с толку оттенки. Из шума появился запах яблок, стал запахом апельсина, и Восьмая скривилась. Но апельсин стал запахом охоты, засады, игры в прятки. Пахло жёлтым светом, пахло далёким звуком, пахло разговором с человеком. Ароматы мерцали, превращались один в другой, и начинали свербить в носу. Мощность продолжала нарастать. Шипящий аромат белого шума становился громче. Восьмая задержала дыхание и постаралась дышать редко и неглубоко.

Оно появилось вдали на тропинке. Покрытое панцирем тело величаво парило над землёй, его поддерживали четыре ноги, что семенили по дороге. Оно поблёскивало хитином, держало готовые к замаху верхние лапы-лезвия, прижимало к бронированной хитином груди пару тонких лапок ниже. Огромный жук — смесь богомола, таракана, паука и муравья. Оно шло по дороге, с небольшой, но ровной скоростью, механически равномерно переставляя конечности. Под маскировочной тканью, Восьмая отложила бинокль в сторону, приготовилась прыгнуть, но дёрнула ушами и прислушалась.

Из насекомого доносился стук. Нерегулярные удары, как удары сердца. Жук медленно приближался, и стук становилось лучше слышно. Если это было сердце, то сердец было несколько. Нерегулярные удары доносились из-под панциря, били, неровным, рваным ритмом и звучали они из разных мест. Им вторили едва слышимые всхлипывания и хлюпанье невидимой жидкости. Жидкость двигалась под панцирем, с ударом клапанов останавливалась, снова выстреливала, и конечность жука сгибалась. Словно человеческие гидравлические машины, но сложнее и быстрее. Словно ансамбль из дюжин барабанщиков, где каждый негромко выстукивает свою собственную партию.

Восьмая следила, навострив уши. Она отмечала про себя, откуда доносится звук, какому движению соответствует, и позволила жуку пройти мимо и уйти дальше по тропинке. Затем она выскочила из засады, так же как в человеческом лагере, при игре в прятки с человеком механиком.

Она отбросила в сторону маскировочную ткань, вскочила на ноги, и земля взорвалась песком. С человеческим датчиком она побежала вперёд, молнией, наклонившись почти параллельно земли, с огромной скоростью. Ноги пробуксовали, поднимая столбы пыли, но она покрыла расстояние за пару-тройку секунд. Под конец она прыгнула, красивой дугой. Прыгнула и сделала ошибку. Восьмая глубоко вдохнула странный аромат, запнулась, пролетела мимо жука и удивлённо покатилось по песку кубарем.

Мир взорвался фейерверком запахом, прямо в её носу. "Белый шум" взревел хором, и превратился в какофонию ароматов. Один запах превращался в два других, и каждый из них делился на два снова. Пахло травой, трава становилась песком и каменной крошкой, погоней, тёплым днём, металлом и добычей, водой, морской капустой, питательным батончиком, тухлым яйцом, человеческой злостью и удивлением, игрой в прятки и шипением проводки. Запахи множились, впервые в жизни у Восьмой заболела голова, а потом её чувства смешались. Она выронила человеческий датчик.

Пахло жёлтым цветом. Синее небо пело высокой нотой, которой вторило солнце. Песок сверкал серым цветом ноток озона, и к нему примешивались синеватый аромат каменной крошки, шорох песка отдавал кислым запахом. Восьмая оскалилась под маской, попыталась принюхаться, белый шум взревел и рассыпался на миллионы запахов, звуков, ощущений, воспоминаний, вкусов. Она повалилась на землю. Мир вокруг рябил стробоскопом и рассыпался на части. Чувства менялись местами. Запах становился цветом, цвет звуком, звук вкусом, вкус запахом. Она попыталась встать, но мышцы отзывались неправильно. Она слишком сильно оттолкнулась, и снова упала на песок.

Мир рябил бесчисленными вспышками, как экран человеческого компьютера, на который пролили чай. Солнце отвалилось со своего места и упало за горизонт. Небо треснуло. Небосвод осыпался обломками разбитого стекла, мир наклонился, и она попыталась вцепиться в песок, чтобы не упасть. Песок превратился в скользкую, липкую поверхность. Земля встала дыбом, из под неё поднимались здания. Голова Восьмой раскалывалась от боли. Песок мигнул, и исчез. Мир перестал рябить.

Восьмая стоит посреди пустого бетонного коридора, который не пахнет ничем. Стены покрывают выбоины, и под потолком покачивается тусклая лампочка, закованная в погнутую проволочную клетку. Коридор моргает и исчезает. Она бежит по полосе препятствий, легко перепрыгивает четырёхметровую яму. Рядом бегут другие, такие же как она. Далеко, на обзорной башне стоят люди, следят за ней с секундомером в руках, что-то отмечают в записях.

Полоса препятствий исчезает, и в лицо бьёт поток воздуха. Она выпрыгивает из тяжёлого самолёта, на ней костюм крыло. Далеко внизу идёт перестрелка. Звук не поднимается до небес, но она видит дым и вспышки. На лету, она снимает из-за спины винтовку, прицеливается, открывает огонь.

Сцены сменяют друг друга, одна за другой. Бетонные коридоры, заброшенные здания, новые, почти нетронутые строения, и везде раздаётся стрельба, взрывы, разлетаются на куски стены, и кто-то кричит. Темп замедляется. Сцена меняется в очередной, и она оказывается в кожаном мешке. Его надо разорвать, выбраться наружу, там её встретят люди, но мешок не поддаётся, и она барахтается в темноте, пока сцена не меняется снова. Головная боль медленно отступает.

Серая равнина завалена остовами сгоревшей техники и разбросанного оружия. Обломки машин, роботов. Что-то горит вдали, и дым поднимается в странно яркое небо. В небе нет ни луны ни солнца, лишь звёзды, но она прекрасно видит в темноте. Сгорбленная фигура куда-то ползёт вдаль, не обращая внимания на обломки. Неизвестный ей боевой шагоход, обвешанный оружием. Враг. Враг, которого надо уничтожить.

Она встаёт с земли лёгким прыжком, выхватывает из-за спины прямоугольную, угловатую винтовку, прицеливается.

"Нельзя", — проскакивает странная, чужеродная мысль.

Она перехватывает винтовку, проверяет, смотрит на индикатор заряда, и усиливает мощность на максимум. Оружие расплавится, но пробьёт корпус неизвестной машины. Между ней и врагом падает обломок, закрывает обзор. Она бежит меж обломков, с огромной скоростью, перепрыгивает через препятствия, ищет новую точку для выстрела. Нацеливается на шагоход, прищуривается.

"Нет приказа", — возникает мысль и исчезает.

Она смотрит сквозь прицел. У машины стеклянная кабина, внутри которой сидит человек. Бронестекло? Мощный выстрел пробьёт его насквозь вместе с пилотом. Но не под этим углом. Она бежит снова, по полю из уничтоженных машин, падает на колено и прицеливается.

— Нельзя, — шепчет ей голос в ухо. Знакомый и непривычный одновременно.

Восьмая вскакивает, бьёт в источник звука пальцами. Мощный удар, что пробивает человека насквозь и рвёт на части. Но перед ней нет никого. Она садится, целится точно в голову пилоту шагохода, нажимает курок, но ствол рывком дёргает в сторону, и кусок металла летит мимо цели. Шагоход не реагирует и идёт дальше. Восьмая смотрит на ствол, его держит рука с заострёнными кончиками пальцев. Перед собой, Восьмая видит копию себя. Её полное отражение. Оно широко улыбается.

— [ Нельзя ], — говорит её дубликат трелью, — [ нет команды. ]

Её отражение улыбается, показывая клыки.

Они дерутся за винтовку. Катаются в пыли. Мир меняется на заснеженные поля, а потом становится серой пепельной пустыней. Пустыней, в которой вдали ползёт куда-то механизм. Враг, которого надо убить.

— Люди, — ухмыляется дубликат, — будут ругаться.

Люди всегда ругаются, вспоминает Восьмая, и в этот момент отражение выхватывает винтовку, бросает куда-то далеко. С ухмылкой становится перед ней, манит пальцем. Вдали, за спиной, ползёт Враг. Враг, которого надо... убить?

Восьмая пытается устранить препятствие. Бьёт Отражение в лицо, но оно ловко уворачивается в сторону, перехватывает руку, пытается бросить Восьмую на землю. Восьмая выворачивается в воздухе, приземляется на ноги, и Отражение отпускает руку, с хохотом отпрыгивает. Восьмая бросается на свою копию, сыпет ударами, каждый из них молниеносный, быстрый и смертельный. Тычок, кто пробьёт насквозь грудную клетку или череп. Выпад кулаком, что сломает любые кости. Укус, что вырвал бы кусок плоти. Отражение танцует вокруг, и радостно чирикает, смеётся, и уворачивается от смертельных ударов.

— [ Нельзя ], — повторяет дубликат снова и снова.

Восьмая шипит. От её тела начинает столбом подниматься пар, и она движется быстрее. Мир меняется снова, они оказываются на каком-то огромном складе, и крушат вокруг коробки и свёртки. В мышцах нет ни капли усталости, она немедленно испаряется, но лёгкие не справляются с нагрузкой. Восьмая останавливается. Тяжело дышит. Откуда-то доносится назойливый шёпот. Кто-то её зовёт. Она отвлекается, и Отражение кладёт на её голову руку ладонь. Восьмая замирает. Отражение скалится.

— [ Нельзя, ] — говорит оно трелью, — [ становиться зверем до конца. Зверь глуп. ]

Оно наклоняется и смотрит ей в глаза. Точная её копия, но её глаза светятся странным, ледяным синим цветом человеческих лампочек. Глаза с вертикальными зрачками, в которых светились прожилки электроники. Восьмая понимает вдруг, что Отражение не пахнет живым существом. Оно скалится, и от неё веет неправильным запахом. Запахом озона.

— [ Вспомни. ] — говорит дубликат, — [ Где ты. Кто. Зачем. ] — оно скалится, — [ Забудешь, вернусь. Напомню. Снова и снова ]

Оно толкает её назад и Восьмая падает в тёплую темноту. Она плавает в тёплой воде. Вокруг пульсирует мягкая, кожистая ткань. Так уже было. Восьмая открывает глаза. Впереди сочится свет. Восьмая рвёт кожистую завесу когтистыми пальцами.

Она вываливается на пол, в потоке воды, что немедленно утекает в решётку на полу. Кожистый мешок вокруг неё оседает и начинает быстро распадаться в слизь. Так уже было. Холодные металлические стены тянутся вокруг, мерцает и шелестит оборудование. Сквозь стены бегут трубы и в них булькает жидкость, и в воздух непривычно, идеально стерилен, почти без запахов. Вода на её теле быстро высыхает. Так уже было, когда она родилась. Сейчас должны подойти люди, в белых халатах. От них будет пахнуть осторожностью и страхом, и они будут задавать вопросы. А потом ей выдадут номер. Номер восемь.

Но людей не было. Только коридоры тянулись вокруг. Холодные и пустые. Потом кто-то мяукнул.

Она обернулась к источнику звука. На решётчатом полу стоял котёнок и смотрел на неё зелёными глазами. Обычный полосатый котёнок, серый и в полосочку. Быть может, шести недель возрастом. Почему-то он казался очень и очень знакомым.

Котёнок мяукнул и бесстрашно пошёл к ней по решётчатому полу. Она протянула руку. Он понюхал её пальцы, потом добродушно боднул её руку головой. И повалился на пол, растопырив лапы и приготовился играть. И это... было очень важно и очень знакомо. Этот котёнок, которого она никогда не видела в день, когда выбралась из колбы.

Она осторожно встала с пола, подняла котёнка. Тот игриво и не больно укусил её за палец. Восьмая поднесла ближе и понюхала. Он боднул её в нос. Она почесала его за ухом кончиком пальца, и котёнок заурчал. Будто маленький моторчик. Жизнерадостно зажмурился, а потом ... исчез. Исчез вместе с лабораторией.

Восьмая лежала на песке пустыни. В ушах её звучал испуганный голос человека. Снова и снова спрашивал "Что происходит?", "Восьмая, отзовитесь!" Она встала. Из носа её потоками бежали сопли, пропитывая маску от пыли. Она сдвинула маску в сторону, шмыгнула носом. Мир потерял краски и не пах ничем. Это сбивало с толку. Но в носу больше не свербило, и голова не болела. Она осмотрелась по сторонам. Подобрала брошенную винтовку. Нашла человеческий датчик, что чудом уцелел.

Вдали по дороге шёл к своей цели жук. Легко она разогналась, набрала огромную скорость и догнала его. Просто прыгнула ему на спину, и нагло нацепила на его грудную клетку датчик. Насекомое просело под её весом, и громче застучали невидимые клапаны в его теле, но оно... не сделало ничего. Лишь несколько десятков шагов спустя, когда восьмая закрепила датчик, оно попыталось отпихнуть Восьмую. Будто сдвигая в сторону камень. Восьмая легко увернулась. Отпрыгнула в сторону, и позволила жуку идти дальше по своим делам.

Поток соплей из её носа не останавливался, она утёрлась рукавом. А потом сообщила в уцелевший микрофон на её ободке с камерой:

— Человек. У меня нюх пропал.

Она села на землю, и уставилась на небо. А потом легла в песок. Мир без запахов сбивал с толку. Она закрыла глаза, и ей снова вспомнился тот странно знакомый котёнок.