Муля не нервируй... Книга 7

Глава 1

Дуся аж места себе не находила.

Ну вот как так-то?! Муля, её домашний мальчик, и вдруг решил уехать. Да не в какую-то там Югославию, прости господи, а чёрт знает куда, аж в Якутию, не к ночи будь упомянуто! Медвежий угол, куда даже каторжников не ссылали, потому что живые же люди, жалко. И мало того, если бы родители встали плечом к плечу, возмутились и запретили такую дурость, так нет же! Как шепнула Дусе расстроенная Надежда Петровна, это сам Адияков Мулю уговорил туда ехать, гад такой!

А вот Дуся всегда говорила, что не надо было за него замуж выходить! Осталась бы с Модестом Фёдоровичем и всё было бы хорошо, как раньше. Так нет же! И сама ушла к этому противному Адиякову, и Модеста Фёдоровича бросила, бедняжку, так что он теперь аж в Югославию решил уехать! Ну, так-то, с одной стороны, и хорошо, что он туда поедет – там же Лизавета Петровна. Вот им как раз сам Бог велел быть вместе, раз Надежда Петровна так поступила с этим Адияковым.

Но, с другой стороны, Модест Фёдорович ведь уедет, и всё – Дуся его больше не увидит. А так не должно быть! Ведь он же главный в семье, так ещё покойный Пётр Яковлевич говорил, царствие ему небесное. А теперь как оно будет? И как же жить дальше без него?

А Муля – мало того, что решил в эту кошмарную Якутию ехать, так ещё и девицу за собой тянет – Валентину эту. Так, ладно бы ещё какую нормальную взял бы – вон Надежда Петровна говорит, Танечка Котикова очень хорошая девочка, из хорошей семьи, стихи пишет и на скрипочке как играет! Так нет же – вот взял эту Валентину, а ведь она – вертихвостка, ещё похлеще Машки будет! Потому что Дуся хорошо помнит, как она с этим Жасминовым убегала. Да, потом оказалось, что это она всё придумала, но осадочек-то остался... И вот зачем Муленьке такая жена? Не нужна она ему такая!

Дуся сердито бросила кусок теста на стол и принялась его раскатывать так, что стол аж ходуном ходил.

И ещё Глашка эта, дура деревенская! Дуся чин по чину, всё как полагается, на базар за сметаной пошла, и новую кофту и юбку надела, что Муленька из Югославии ей привёз. И новые туфли перламутровые с красивыми пряжками. И вот идёт Дуся, как королева, по базару, а Глашка ей навстречу и так ехидно говорит: мол, правда ли это, что Мулю на каторгу ссылают? А на перламутровые туфли даже и не посмотрела, клуша.

Ну это ж надо дурой такой быть! – Дуся чуть не сплюнула, но вспомнила про тесто, вовремя опомнилась и заходилась ещё сильнее его раскатывать.

Нет, ну вот уедет Муля сейчас на каторгу эту… тьфу, в Якутию, а Модест Фёдорович – в Югославию. А что Дуся сама тут делать будет?

Неужели на этом жизнь закончена? И даже такие туфли, перламутровые, югославские, всего два раза надеть успела…

Дуся всхлипнула.

Нет! Дуся этого так не оставит! Да! Дуся будет бороться! И вообще, вон бабы за декабристами аж на каторгу пешком шли, а чем Дуся хуже? Ничем не хуже!

Решено!

Надо сегодня же сказать Муле, что Дуся тоже едет в Якутию!

И жилетку тёплую не забыть взять, а то там, говорят, холодно…

Домой я вернулся в прекрасном расположении духа. Всё потихоньку двигалось в нужном направлении, особых каких-то преград пока не было, и даже Тельняшев, который в последнее время себя начал проявлять, и то приутих и даже как-то морально скукожился.

Я прибежал домой, и тут Дуся посмотрела на меня и выдала такое, от чего я знатно обалдел:

– Муля, я еду с тобой в Якутию!

В это время я как раз пил чай. От неожиданности чашка с чаем выпала у меня из рук, с грохотом упала на пол и разбилась, заляпав пол.

– Обалдеть, – только и смог растерянно прокомментировать я.

– Да, Муля! – категорическим, не терпящим возражения, тоном ответила Дуся. – Дело решённое, твоё мнение значения не имеет. Я сказала, что я поеду, и я поеду.

– Послушай, Дуся! – воскликнул я. – Зачем тебе в Якутию? Там холодно и далеко.

– Ой, Муля, я всё предусмотрела! – отмахнулась Дуся. – Я уже заказала у Кузьминичны пояса нам из собачьей шерсти связать, чтобы поясницу не надуло. Жилетки ещё возьмём. Так что всё нормально будет…

От перспективы ходить с собачьим поясом на пояснице я совсем оторопел, но всё-таки сделал последнюю попытку отбиться:

– Дуся! Вообще-то я взял всего два билета! Мы едем с Валентиной!

– Ничего не знаю! – возмутилась Дуся. – Два билета как раз хорошо – мы с тобой поедем, а Валентине ещё учиться надо. Последний год остался.

– Но, Дуся…

– Один ты туда не поедешь!

Я аж опешил от такого напора. И вот что делать? Ругаться? Так она меня с пелёнок вырастила, это же всё равно, что с родной матерью ругаться. Неправильно это. Грех великий. Но и оставлять так, как она хочет – ещё более неправильно.

А коварная Дуся развернулась и отправилась в комнату, демонстрируя, что дальше нам не о чем говорить, и что, мол, дело решённое.

Ну ладно. Я и не таких укрощал, как Дуся.

Прямо с утра, даже не заходя к себе в кабинет, я заглянул к Лёле:

– Товарищ Иванова, можно тебя на минуточку? – улыбнулся я ей, а все сотрудницы из её отдела чуть шеи не сломали от любопытства.

– Чего тебе? – недовольно буркнула Лёля, но встала и вышла ко мне в коридор.

– Когда документы на мой садовый участок будут? – без обиняков спросил я.

– А когда я к Петеру уеду? – неприветливо буркнула она.

– На этой неделе я всё организую, – пообещал я, – как раз Йоже Гале вернулся, я его кое-какие документы просил сделать. Для тебя, между прочим. Так что там с участком?

– Я всё сделала, – вздохнула Лёля и с тревогой добавила: – А ты точно не обманешь?

– Лёля! – с упрёком посмотрел на неё я. – Никаких письменных гарантий я тебе дать не могу. Придётся тебе верить мне на слово…

– Я никому не верю! – буркнула Лёля и покраснела, казалось, она вот-вот расплачется.

– В общем, скажу тебе так, – успокоил её я, – вместе с тобой поедет мой отец. Я его одного в дорогу отпускать боюсь, он – учёный, поэтому товарищ рассеянный, обязательно что-нибудь напутает. Ещё не в тот поезд сядет. Так что ты за ним присмотришь, а он тебе чемоданы поможет донести. Тебе же тяжёлое поднимать нельзя…

Услышав об этом, Лёля просияла:

– И когда это всё будет?

– До моего отъезда, – пообещал я.

– Ты тоже едешь? – удивилась Лёля. – В Белград?

– Я совсем в другую сторону еду, – усмехнулся я, – по семейным делам.

– А Йоже Гале тоже с нами поедет? – не унималась Лёля.

– Ему раньше надо, – не позволил я увести разговор в другую сторону и вернул Лёлю к проблеме. – Так что там с участком?

– Ой, какой ты бука! – фыркнула Лёля, но не выдержала и рассмеялась. – Да сделала я уже всё давно. Ношу уже вторую неделю. А вот ты про меня забыл.

– Не забыл, Лёля, – покачал головой я, – просто всему своё время. Тащи давай ордер…

А на следующий день как раз была суббота. Когда я вышел на кухню пить чай и завтракать, Дуся, как обычно, что-то там хлопотала.

– Муля, ты что на обед будешь? – спросила она меня. – Делать лучше котлеты или же пирог с мясом?

– А отец что хочет?

– Он сказал тебя спросить, – нахмурилась Дуся, – так что выбирай.

– Дуся, – сказал я, – ты сейчас пока ничего не делай. Отец всё равно по делам на весь день в город уедет, там и пообедает где-то. А вот мы с тобой сейчас в одно место съездим.

– В какое место? У меня планы, – заявила Дуся. – А ещё я хотела холодец варить.

– Ну, ты же хочешь в Якутию ехать?

– Хочу, – сказала Дуся, но потом скривилась и поправилась: – Точнее я не хочу, но тебя одного не отпущу. Вот так!

– Вот поэтому нам с тобой нужно съездить в одно место и подготовиться… – зная Дусю, я решил ей пока не говорить правду. – Ты собери нам что-нибудь перекусить в дорогу, потому что, наверное, всё это займёт целый день. Мы втроём поедем. Ещё водитель будет. Мой товарищ. И оденься, Дуся, удобно…

– Я нормально одета, – поморщилась Дуся: моя затея ей явно не нравилась.

– Не туфли на каблуках, лучше какие-то кеды, – уточнил я.

– Вот ещё! – фыркнула Дуся и с сожалением посмотрела на перламутровые туфли с пряжками, которые стояли на почётном месте, на стульчике, прямо посреди коридора.

Я ухмыльнулся, но ничего не сказал, вместо этого зашёл к соседу Грише, с которым, как оказалось, Муля ещё в один класс ходил, и попросил его, чтобы тот отвёз нас.

Когда мы с Дусей выехали из Москвы, она хмуро посмотрела на меня и сказала:

– Что-то я не пойму, Муля, куда мы едем сейчас?

– Минут через двадцать будем на месте, – уклонился от прямого ответа я.

Гриша, который рулил, рассмеялся и подмигнул в зеркало.

Дуся смотрела в окно автомобиля, как тает Москва, а потом пригород постепенно сменяется деревушками. Она смотрела то в окно, то на меня с большим недоумением, но я пока молчал как партизан и не признавался.

И вот наконец мы заехали в садовое товарищество и остановились.

– Вот здесь, – сказал я и вышел первым. За мной вышел Гриша. И Дуся.

– Что это? – спросила она, рассматривая окрестный пейзаж.

– Иди сюда.

Я первым прошёл на участок, что был указан в Лёлином ордере. Хоть и шесть соток всего, но за участком явно когда-то хорошо ухаживали, здесь было всё: небольшой, крашенный синей краской домик, парничок-тепличка, беседка со столиком и лавками, пара плодовых деревьев и даже маленькая банька была. Вид портили лишь грядки, густо заросшие сорняками в пояс.

– Вот, Дуся, – сказал я и протянул ей ордер. – Это тебе подарок.

– Какой подарок? Как? Это мне? Домик в деревне? Чтобы вести хозяйство? Это мне? – причитала обалдевшая Дуся. – Но как же…

– А вот так, Дуся. Ведь ты же сама понимаешь – я человек молодой, рано или поздно женюсь, пойдут дети. Где-то мы должны будем проводить летом время. Почему бы не здесь? Я очень рассчитываю, что ты возьмёшь это под свою ответственность и наведёшь здесь порядок. Потому что ты меня знаешь – я здесь толку не сведу.

Я посмотрел на Дусю умоляющим взглядом.

Гриша, сосед, стоял сбоку, смотрел на наш разговор, курил и только посмеивался.

– Но, Муля! – всплеснула руками Дуся. – Ведь если здесь наводить порядок, то сейчас надо выкосить, а прямо на днях надо внести навоз, потом надо обрезать кустарники, надо проредить клубнику, она же совсем одичала, а потом, на зиму, засыпать её соломой или травой … Вон, смотри, как разрослась малина – она же не должна так быть! А как же я могу здесь всё сделать, Муля? Мы же в Якутию собрались, а мне вот теперь надо сейчас вот этим заняться!

– Ну, Дуся, сама смотри – можно на год её забросить, а потом на следующий год уже что-то делать, – развёл руками я. – Или второй вариант – ты прямо сейчас займись этим. А мы же с Валентиной ненадолго в Якутию съездим и вернёмся буквально за месяц, или даже недели за три, а ты как раз здесь наведёшь порядки…

Дуся задумалась. По её лицу было видно, как ей жаль бросать участок, а, с другой стороны, отпускать меня с Валентиной страшно.

Я не мешал.

Подошёл к Гришке, закурил тоже.

– Надо бы здесь покосить, – задумчиво сказал он, рассматривая участок.

– Косы нету, – покачал головой я.

– Как это нету? – весело хмыкнул Гришка. – У меня в багажнике есть. Я вчера только у тёщи косил.

Перспектива тратить выходной день на покос сухих сорняков меня совершенно не вдохновляла. Гришка взглянул на моё опечаленное лицо и засмеялся:

– Я сам покошу, Муля, тут работы на час. А ты секатор пока возьми и старые ветки порежь. Только не выбрасывай, в кучку сложи, на дрова пойдут…

Пока Дуся деловито копошилась в домике, работа во дворе у нас закипела. Гришка споро косил, оставляя только узкие участки возле деревьев или кустарников, чтобы не повредить их. Мне же было вручено нечто, похожее на допотопный секатор, но скорее это было как большие садовые ножницы, только изогнутые.

Ну, ладно, я принялся срезать сухие ветки. Хотя и не сильно понимал (точнее вообще не понимал), что конкретно надо срезать, но что-то там чикал. Через некоторое время посреди двора возле беседки образовалась довольно-таки большая кучка хвороста.

Тем временем Гришка выкосил большую часть участка и сказал:

– Здесь где-то должны быть грабли.

– Я не знаю, – сказал я. – Я тоже здесь впервые. Мне вот только дали ордер, и всё.

Гришка сказал:

– Я сейчас поищу.

И пошёл в ветхую сараюшку искать грабли.

Из домика вышла Дуся и, обнаружив то, что во дворе уже практически порядок, радостно ахнула:

– Муля, какой же ты… какой ты хитрый, несносный мальчишка! – всплеснула руками она. – Я ведь сомневалась и уже хотела отказываться, но теперь смотрю, что здесь прямо хорошо. Я вот сейчас вас с Модестом Фёдоровичем отправлю по своим делам, а сама приеду сюда и даже поживу здесь! Ты представляешь, я нашла тут примус, он исправный – и я смогу здесь готовить… а ещё сюда можно от столба провести электричество. А если не получится, то у меня где-то дома была керосиновая лампа. А ещё здесь, сзади домика, есть самодельная печка, она, конечно, маленькая, всего на две конфорки, но на ней можно варить варенье! И главное, она под навесом. Хорошо, что можно готовить на улице, чтобы в доме не коптить. Муля, какая здесь красота! Как ты думаешь, до того леса есть отсюда прямая дорога? Я буду туда по грибы ходить. А ещё надо посмотреть баньку – может быть, её тоже можно будет попробовать растопить? Только я не поняла, где воду брать? Здесь точно где-то колодец должен быть! Поищи, Муля…

Дуся отдавала распоряжение таким тоном, и я в душе порадовался, что нашёл ей подходящее занятие, и теперь ей будет чем заниматься, и она отстанет от меня и не поедет ни в какую в Якутию. Но всё-таки спросил (на всякий случай):

– Дуся, ну вот я уеду в Якутию, а как ты сюда добираться будешь? Гриша же на работе. И кто тебе этот электрический шнур перетянет и всё остальное сделает?

– Ой, Муля, не начинай! – отмахнулась она. – Найду я и электриков, и всех, кого надо, за бутылку мне здесь всё сделают.

– А добираться-то сюда как будешь?

– Так это же понятно, мы, когда проезжали здесь, я видела, что тут рядом электричка останавливается. Километра два всего идти. Нормально добираться я буду. Только когда будем обратно ехать, то посмотрим, как называется остановка, – сказала Дуся.

Я порадовался, что всё хорошо. Рядом, через несколько участков, виднелись обжитые домики, от одного курился дымок.

– Здесь вон люди живут, – кивнул я на соседские участки.

– Ну, конечно, ещё же не все урожай собрали, – степенно ответила Дуся, словно прожила здесь всю жизнь. – А многие так вообще до первых заморозков на таких участках живут. Всё же здесь лучше, чем в городе, особенно если они там в коммуналках живут.

– Тогда надо сходить к соседям, хоть познакомиться, – сказал я. – Давай прямо сейчас и сходим?

Мне хотелось быть уверенным, что Дуся здесь будет среди нормальных людей, а не среди каких-то бомжей.

Пока Гришка растапливал печку, потому что мы решили поджарить котлеты, которые Дуся взяла с собой, мы с Дусей сходили на соседний участок и познакомились с соседкой – бабой Варей. Это была бывший библиотекарь, довольно нормальная пожилая женщина, её дети жили в Москве, а вот она до холодов предпочитала жить здесь, на участке.

Дуся прямо расцвела, нашла с ней общий язык, и когда мы уже возвращались, я пошутил:

– Станешь настоящей барышней-крестьянкой и в город даже возвращаться не захочешь!

– Ой, Муля, я хоть и в рабочем посёлке детство провела, но у моей бабки был свой дом, сад и огород. Так мы с братьями к ней всё время бегали… Так что я всё это люблю очень. Ну не так, чтобы в селе жить и в колхозе за трудодни работать, но иногда так тянет на природу…

Мы свернули на соседнюю улочку. Здесь обжитых участков было больше.

Из одного дворика доносилась музыка из патефона. Здесь явно жили, причём хорошо жили, раз патефон даже был.

– Зайдём и сюда познакомимся? – спросил я.

– Конечно, – сказала Дуся, – раз я тут буду жить, я должна знать всех соседей.

Мы подошли к соседскому участку, и я крикнул:

– Соседи?! Есть кто живой?

– Муля? – раздался удивлённый голос.

Глава 2

С удивлением я обнаружил… Изольду Мстиславовну.

– Муля, что ты здесь делаешь? – переспросила она.

Сейчас она выглядела, как самая обычная бабушка-дачница, которых много на просторах нашей необъятной родины: в простом платке, в старенькой юбке и в цветастом фартуке, она совершенно не походила на ту неизменно элегантную Изольду Мстиславовну, которую, словно огня, боялся весь Комитет искусств СССР.

– Я привёз Дусю и показываю ей участок, – ответил я.

– О, так мы соседи! – обрадовалась она, нимало не смутившись своего вида. – Тогда заходите, соседи, посмотрите, как я здесь хозяйничаю.

Мне было интересно. А вот Дуся всё порывалась бежать обратно к себе на участок, потому что доверия у неё к Гришке явно не было, и она боялась, что он там куда-то не туда нахозяйничает. Но я всё-таки решил воспользоваться предложением и посмотреть, как же здесь обустроилась Изольда Мстиславовна и что она здесь делает.

Мы зашли на её участок.

– Вот, посмотрите, – Изольда Мстиславовна провела нас вглубь.

Ну что сказать… Участок, конечно, напоминал некий пряничный домик с любовно обработанными клумбами, палисадниками и прочим. Традиционных грядок с укропом и морковкой не наблюдалось. Возможно, там где-то одна-две и были. Но, в основном, всё пространство, все шесть соток, занимали цветы. Цветы были везде: и на грядках, и в подвесных кашпо, которые цеплялись ко всем деревьям, и по стене вились, и по забору.

Такое впечатление, что мы находились в дебрях Барнео. Причём растения все были как на подбор экзотические. Я обнаружил даже нечто похожее на пальму.

– А это что? – удивлённо сказал я, показывая на пальму. – Как пальма так просто растёт в наших климатических условиях?

– А это…, – рассмеялась Изольда Мстиславовна, – это – ливистония китайская. Она похожа на пальму, но это, можно сказать, наше растение, которое вполне миролюбиво себя чувствует в климате Маньчжурии.

– Обалдеть, – только и смог пролепетать я.

– А как вы сюда добираетесь? – спросила Дуся, которую интересовали исключительно приземлённые вопросы.

– Да на электричке. Ну, иногда Ваня мне даёт машину, и меня привозят, но это редко. Я стараюсь не злоупотреблять, – просто сказала Изольда Мстиславовна. – В основном, когда у меня переезд с дачи домой и наоборот. Я же на зиму все эти растения забираю к себе, потому что они же здесь не выживут с нашими-то морозами. Кроме ливистонии, конечно же. Ливистонию я здесь в совхозную теплицу отдаю на зиму. Хотя у меня тоже есть здесь теплица, но она маленькая. А я вот мечтаю сделать ещё одну, с подогревом. У меня вообще мечта – сделать на этом участке одну сплошную огромную оранжерею.

Изольда Мстиславовна говорила и говорила, всё рассказывала взахлёб:

– А вот здесь у меня растут бешеные огурцы. Осторожнее проходите, пожалуйста. Они плюются семенем почти за сто метров. Такой удивительный механизм: семечко попадает на кожу человека или животного, пронзает его, и обратно уже вытащить его невозможно – это очень больно. Более того, слизь бешеного огурца немного ядовита и когда попадает в ранку, разъедает там ткани, вызывая ужасный зуд…

– Простите, а зачем вам эти бешеные огурцы на дачном участке? – обалдело спросила Дуся. – Их же даже заквасить нельзя. Лучше бы простые огурцы выращивали.

А Изольда Мстиславовна посмотрела на неё, как на дурочку. И я понял, что эти двое общего языка явно никогда не найдут, поэтому, чтобы завуалировать столь острый момент, сказал:

– Дорогие товарищи женщины, я очень рад, что вы будете вместе здесь находиться, в этом садовом товариществе. Я думаю, что и в лес вы сможете вместе сходить за грибами, за ягодами, и так перекинуться каким словом, и из города ли в город что-нибудь передать. Это всё равно хорошо, такая поддержка.

И Дуся, и Изольда Мстиславовна кисло ухмыльнулись и отвернулись друг от друга.

Ну что же, я хотя бы пытался.

– Муля, я, пожалуй, пойду на наш участок – нужно посмотреть, там же печку растопили, как она дымит или нет, – и с этими словами Дуся торопливо распрощалась с Изольдой Мстиславовной и унеслась прочь.

Мы же остались вдвоём.

– Дуся, скажешь Грише, что я подойду чуть позже! – крикнул я ей вдогонку.

Она, не оглянувшись, махнула рукой. Я даже не знал, услышала она или нет.

Тем временем Изольда Мстиславовна посмотрела на меня, склонив голову к плечу, и спросила:

– Муля, как это понимать?

– Что? – спросил я.

– Ну вот, с Дусей… это кто? Она тебе кто?.. Это же не твоя мать...

– Можно сказать, что она мне как мать. Дуся меня вырастила с пелёнок. Это моя няня.

Изольда Мстиславовна удивлённо покачала головой и ничего не сказала.

– Ой, а это что за растение? – улыбнулся я, показывая на какой-то особо ужасный кактус.

– Погоди, Муля, с растениями, – тихо сказала Изольда Мстиславовна и серьёзно посмотрела на меня. – Скажи, что у тебя опять с Тельняшевым?

– А что? Всё вроде нормально, – пожал плечами я. – Он поначалу влез в мой проект, насколько я понимаю, кто-то его там поддерживает, «наверху». Но так как в последнее время он активности не проявляет – я ему ни сценарий не отдал, ничего, – то я спокойно себе продолжаю работать. Мы с Йоже Гале разработали новый план мероприятий, сейчас заканчиваем съёмки, и потом поедем с ним на студию «Мосфильма», и там начнём уже сводить в кучу все эти плёнки, делать фильм, а я буду смотреть, что ещё нужно добавить или как это лучше показать, и на этом всё. Дальше они вернутся к себе на родину и с лентой будут уже работать наши видеооператоры и звукорежиссёры. Когда это всё будет закончено, мы выйдем, ну, как обычно, на цензуру – в Главлит, а потом начнём запускать фильм.

– Так вот, – сказала Изольда Мстиславовна и посмотрела на меня многозначительно, – Тельняшев же работает в Главлите. Отец Тельняшва, я имею в виду.

– Я знаю, – сказал я.

– И вот там есть такая идея – зарубить тебя на заседании Главлита. А когда тебя зарубят и с фильмом будет крышка, то придёт Богдан Тельняшек и раскрутит этот проект, и «спасёт» его. Якобы за это ему даже планируют Ленинскую премию дать.

У меня аж глаза на лоб полезли.

– Ну, ничего себе!

– Да, Муля, так что у тебя вскоре грядут большие неприятности. Я не знаю, как ты разрулишь это. Вот я тебе этого, если что, не говорила… – она многозначительно посмотрела на меня.

– Конечно, конечно, – заверил её я. – Спасибо за предупреждение. Вы даже не думайте, что я что-то кому-то передам. Я вам очень благодарен за то, что вы мне это сказали...

– Ну, мы же друзья, Муля, – улыбнулась она и сказала совершенно другим голосом: – А вот этот кактус – это опунция. Она растёт у нас в Крыму, но я её уже три года закаливаю, приучаю к нашим холодным температурам. И она спокойно выдерживает на открытом грунте даже до октября, ты представляешь? Ну, только подкармливать её надо обильнее, чем в Крыму.

И она затрещала опять о какой-то ерунде. Я ходил за ней, кивал, но мысли мои были все о том, что планирует замутить Тельняшев.

А я ведь удивлялся, что он как-то притих и его не слышно и не видно после того памятного случая на перроне, когда его отец тогда митинговал и пытался меня выгнать. Потом они там сходили к Большакову, но чем там закончилось, я не знаю, Большаков не говорил. И вообще он последнее время со мной старается не пересекаться, поэтому что-то гарантировать или делать какие-то выводы я не могу.

А оно вот как оказывается. То есть они решили: раз Богдан не тянет, это всё не понимает, – дать мне возможность доделать проект до конца, получить нормальные результаты. И потом, когда он будет проходить этап цензурирования на Главлите, – меня пустить в расход, а Богдана поставить собирать сливки.

Меня вся эта рокировка не устраивала, и поэтому я решил на Главлите сделать им большой сюрприз. Надеюсь, они очень удивятся.

Я вернулся в Москву. Единственное, что мне хотелось, – это встретиться с Беллой. Для того, чтобы расспросить её о Маше. Потому как ехать в Якутию так надолго и не знать, что она там и как, я почему-то не мог. Вот не мог – и всё.

Я недавно разговаривал с Машей, и мы вроде как и поняли друг друга. Более того, у меня даже появилась надежда, что с ней будет всё нормально. Но какой-то червячок сомнения всё равно грыз меня, и я решил, что будет лучше, если я проконсультируюсь или узнаю мнение со стороны. А кто, как не Белла, может со стороны видеть всё без прикрас и рассказать, как там и что происходит.

Поэтому я отправился в тот ресторан, где работала до сих пор Белла, в надежде, что между выступлениями у неё будет антракт, и нам удастся перекинуться парой-другой слов, и я всё выясню.

Я пришёл в ресторан, но, к моему удивлению, Беллы я там не обнаружил. Официант сказал, что она уехала в отпуск. Я, уже расстроенный, собирался возвращаться, как вдруг за одним из столиков я увидел одиноко сидящую Веру Алмазную.

Она сидела в одиночестве и пила вино. Сначала я не понял, решил, что она, как вот эти ночные бабочки, снимает мужика, но, посидев некоторое время за другим столиком, допив свой чай, я понаблюдал за ней и обнаружил, что она просто сидит и банально напивается.

Изрядно удивлённый такой ситуацией, я подошёл к ней и поздоровался:

– Здравствуй, Вера, – сказал я, – можно присесть за твой столик? Я буквально на минуточку.

Она подняла на меня пьяный взгляд и криво засмеялась.

– А, это ты, Муля, –заплетающимся языком пролепетала она. – Да садись, куда ж от тебя денешься?

Я пожал плечами и молча сел напротив неё. Вера выглядела плохо: косметика размазалась, на лице появились новые глубокие морщины, причёска совершенно ей не подходила, да и одежда была подобрана кое-как и совершенно её не украшала. Лицо имело некий сероватый оттенок, и такое было впечатление, что она долго чем-то болела.

– Вера, как у тебя дела? – спросил я.

– Да какая тебе разница! – она обличительно посмотрела на меня и метнула злой взгляд. – Бросил меня! А ведь ты обещал мне помочь! Я-то все свои договорённости по отношению к тебе выполнила! Я тебе всё помогла, когда ты с этим институтом философии… искал компромат, а вот ты… ты…

Она хлопнула полстакана вина и вздохнула:

– Обманул ты меня, Муля. А ведь я тебе тогда поверила, я так надеялась, что ты мне поможешь…

Мне стало стыдно. Она была абсолютно права.

– Извини, Вера. Да, я знаю, что виноват. Я забегался, совершенно закрутился с этим проектом, с проблемами своих родственников. И да, я совершенно о тебе забыл.

– А я вот не забыла. Ждала, ждала, Муля. И по-моему, не дождалась, – она опять пьяно усмехнулась и долила сама себе вина.

– Вера, ты пьяна. Может, хватит пить, – сказал я осторожно.

– Не тебе меня учить! – она вдруг пустила слезу и вытерла глаза ладонью.

– Вера, что у тебя случилось? – спросил я.

– Что случилось? Что случилось? Всё случилось! Тебя это не должно больше волновать. Занимайся своими успешными фильмами, общайся с успешными людьми, а меня оставь в покое. Уходи!

Она пьяным жестом хлопнула ладонью по столу и повысила голос. На нас начали оглядываться из-за других столиков.

– Тише, Вера, – велел я. – Рассказывай.

Она ещё понемногу покочевряжилась, но потом всхлипнула:

– Ну, Валюха…

– Что?

– Ну, она… Валюха… Нонна Душечка… умерла она...

– Как? – обалдел я. – Как она могла умереть? Ей же ещё и сорока не было!

– Да как все умирают, – всхлипнула Вера. – Повесилась.

– Да ты что! – новость меня ошарашила. – Как же, у неё же дочка осталась… И Герасим… как же они?

– Да что Герасим… он на селе первый парень, там уже её младшая сестра его обхаживает. Он-то не пропадёт, а малышка с ней и с ним останется. Он так в селе и будет теперь жить. Ему-то там нормально…

– А почему же она повесилась, Вера? Что случилось?

– От жизни, от такой, – всхлипнула Вера. – Понимаешь, Муля, она же старалась, она очень старалась попробовать жить такой жизнью, как вы все живёте. Но, понимаешь, мы же не такие, как вы. И она как бы ни старалась, а она всё равно другая. И от такой жизни ей было тошно. И мне тошно. И я знаю, что ещё пару дней, и я тоже повешусь.

– Вера, прекращай, – велел я. – Зачем тебе вешаться? У тебя всё нормально.

– Да какое там нормально! – опять зарыдала она. – Я за эти дни что только не попробовала. Я и в ЖЭК устроилась работать диспетчером, я и продавать билеты в кинотеатре пробовала, и старалась устроиться в ателье… Но ничего у меня не получается. Два-три дня – и всё. Не могу.

– У тебя не получается работать? – удивился я. – Мне казалось, ты довольно трудолюбивая девушка.

– Нет, не работать… Не могу я жить такой жизнью... Я вроде как и хожу, вроде что-то там делаю, а изнутри такая тоска гложет, что я не могу.

– Вера, тебе всего лишь нужно найти дело твоей мечты. Чтобы ты сделала то, чего тебе всю жизнь хотелось. Почему-то ты выбрала для себя какую-то неосуществимую иллюзию, решила, что ты обязательно артистка. Но ты же уже сама понимаешь, что у тебя изначально старт твой не получился, что тебе уже сорок лет…

– Да какое сорок! Мне уже давно за сорок! – перебила она меня.

– Тем более тебе – за сорок, и уже никаких иллюзий ты питать не должна. Карьеру актрисы ты не сделаешь, а даже если и сделаешь, то это всё равно не то, чего ты хотела. Тебе нужна твоя настоящая мечта, Вера. Вот чего ты всю жизнь хотела, с дества?

– Не знаю, – она заплакала и схватила бутылку вина, но там уже вина не было. Она её сердито отшвырнула и оглянулась на офцианта. – Муля, купи мне вина!

– Я куплю, только чуть позже. Мы не договорили.

– Муля, я сейчас хочу вина!

– Да погоди ты, Вера, давай всё-таки поговорим нормально. Может, давай чаю?

Я пытался её отвлечь, чтобы она прекращала напиваться, но Вера была непреклонна.

И всё же удалось её немного отвлечь.

– Вера, – сказал я, – но ведь ты разве всю жизнь хотела быть артисткой?

– Да, я с детства мечтала быть артисткой, стоять на сцене, чтобы на меня все смотрели, чтобы мной все восхищались, – вздохнула она.

– Вера, но ведь это не то, что в чём заключается жизнь артиста. Это тебе просто не хватало любви. Ты просто хотела, чтобы тебя кто-то полюбил. Правильно? – сказал я.

– Возможно, – задумалась Вера.

– Потому что, если бы ты хотела быть именно артисткой, ты бы, как и Фаина Георгиевна, бесконечно читала какие-то монологи, бесконечно изучала бы Шекспира, стихи, общалась бы с поэтами. А ты очень далека от всего этого. Я же видел, как ты с тем же Жасминовым общаешься. Ты всегда со стороны потребителя с ними общалась. Но такого прям у тебя желания, тяги к искусству я не видел. Поэтому я лично считаю, Вера, что вся твоя фишка – это не быть актёром, а что-то другое. Давай мы с тобой сейчас попробуем определить, в чём именно ты нуждаешься, к чему у тебя есть склонность. И, может быть, именно это будет для тебя главным, и ты найдёшь своё дело жизни и утолишь вот эту злобную тоску, которая тебя поглощает, и которая, по сути, привела Нону-Душечку в петлю, – сказал я.

Вера задумалась.

Время было уже позднее. Более того, её ощутимо развезло. И я сказал:

– Вера, пошли домой. Пошли к нам. Дуся там пирог с ревенем испекла, она будет рада тебя видеть. Переночуешь у нас. Поговорим вечером, а потом… всё будет нормально.

Вера подумала и пьяно и бесшабашно сказала:

– А… пошли!

И мы пошли.

Но поговорить дома с Верой не удалось. Мы дошли до нашего дома, вошли в квартиру. Вера разулась, и мы прошли на кухню. Я налил нам чаю. Вера сделала несколько глоточков горячего и её моментально развезло. Она отключилась и захрапела прямо за столом.

Я посмотрел на неё, а потом постучал в комнату Дуси.

– Дуся, – сказал я, – нужно найти место, куда положить спать Веру.

Дуся удивилась и спросила:

– Муля, ты уже настолько стал бессовестным, что падших женщин вводишь прямо к нам домой, не стыдясь ни отца, ни меня?

– Да нет же, ты всё не так поняла, – и я кратко рассказал о проблемах Веры.

– Ох, Муля, Муля, – покачала головой Дуся. – Ты всегда был таким жалостливым. То в детстве какого-нибудь глистатого, брошенного котёнка домой притащишь, то ещё что-нибудь отчебучишь… Сейчас уже вот этих баб всяких несчастных жалеешь и всем помогаешь. Кто бы тебе что помог? Ладно, я постелю ей в гостиной, только не на диване, а на раскладушке, а то мало ли что – может, она какая больная, доверия у меня к ней нет. А ты потом руки хорошо вымой!

Я усмехнулся и сказал:

– Стели, я её сейчас перенесу.

Я с Верой на руках шёл по направлению в гостиную, когда мне повстречался Модест Фёдорович. Он с удивлением посмотрел на меня и сказал:

– Ох, ёёёё, Муля… ты переплюнул даже своего деда!

Покачал головой и отправился в кабинет шаркающей походкой. Оттуда послышалось его ворчание по поводу сломанного амперметра.

– Неси сюда! – крикнула из комнаты Дуся.

Осторожно, чтобы не разбудить, я нёс Веру по коридору в комнату, когда входная дверь распахнулась и в прихожую влетела радостная Валентина:

– Муля, смотри, что я нашла! – закричала она, но, увидев нас с Верой, осеклась.

Глава 3

– Муля, – возмущённо воскликнула Валентина, и на её лице отразился весь спектр эмоций: от негодования до сильного негодования. – Это ещё что такое?

От неожиданности мы чуть не рухнули на пол вместе с мирно спящей Верой.

– Муля, неси уже свою подружку сюда. Я кровать расстелила! – закричала из комнаты Дуся.

Сцена напоминала небезызвестную сцену из спектакля «К нам приехал ревизор».

Я посмотрел на Валентину, в её ошалевшие злые глаза. Что тут уже было говорить? Пусть сама делает выводы и принимает решение.

Вместо этого я удобнее подхватил Веру под руки, а она что-то там пробормотала, счастливо вздохнула и ещё крепче прижалась к моей груди.

– Мулечка, – сонно сказала она и громко захрапела.

Я отнёс её в комнату, следом за мной вошла Валентина. Дуся посмотрела на нас и заржала.

– Муля, – обиженно сказала Валентина, – я требую объяснений!

– Не рано ли ты ещё с него что-то требуешь, девонька? – ворчливо произнесла Дуся.

Я уложил Веру на кровать и сказал Валентине и Дусе:

– Раздевайте её, товарищи женщины. И положите на бок, вдруг ей станет плохо. Если её стошнит, то надо бы здесь ещё тазик поставить. Паркет жалко.

Валентина яростно фыркнула и выскочила в коридор.

Ну и ладно. Мы с Дусей начали сами раздевать Веру. Я снял обувь, а Дуся сказала:

– Иди отсюда, Муля. Дальше я сама.

Я вышел в коридор. Там меня ожидала Валентина. Она гневно посмотрела на меня и сказала:

– Муля, я вообще–то думала, что мы больше, чем друзья. Давай-ка проясним ситуацию! Этот разговор уже давно должен был назреть.

– Хорошо, Валентина, пошли на кухню, – обречённо вздохнул я.

Мы вышли на кухню, где на столе стояли чашки с недопитым чаем. На одной из чашек был жирный след от помады, оставленный Верой. Валентина брезгливо посмотрела на эту чашку, двумя пальчиками взяла её за ручку и бросила в умывальник. Причём она бросила так, что чашка аж звякнула.

– Не надо бить посуду, Валентина, – сказал я. – Она не виновата. И вообще, это семейный сервиз ещё моего дедушки.

Валентина зло прищурилась, но ничего не ответила. Она взяла чистую чашку из буфета и налила себе чаю.

– Муля, – наконец, сказала она, когда пауза затянулась, и она убедилась, что начинать разговор я не собираюсь. – Я думала, что мы с тобой встречаемся.

– А мы встречаемся? – спросил я.

– Ну, я же согласилась ехать с тобой в Якутию!

Я усмехнулся:

– Валентина, давай разберёмся в наших отношениях. Я очень рад, что у меня есть такой друг и соратник, как ты, но пока наши отношения ещё не продвинулись в какую-либо сторону. А ты уже права качаешь. Поэтому, скорее всего, я поеду в Якутию сам. Мне кажется, что так для всех будет лучше.

Валентина надулась.

– Ты постоянно меняешь своё мнение, Муля! – воскликнула она и зарыдала. Увидев, что я не отреагировал на эту женскую манипуляцию, подскочила, чуть не опрокинув стол, и выскочила из комнаты.

Я остался сам, вздохнул, долил себе чаю, отрезал внушительный шмат кулебяки, которую испекла Дуся, и принялся потихоньку чаёвничать.

Через какое–то время на кухню зашла Дуся.

– Я только что слышала, как хлопнула входная дверь, – заявила она. – Что, бросила тебя невеста?

Я флегматично пожал плечами и намазал кусочек булочки маслом.

– Бросили тебя обе девки – одна упилась, а другая разревелась, – засмеялась Дуся, которую вся эта ситуация необычайно веселила. – Да уж. Не везёт тебе, Муля, с невестами.

Я вспомнил о Мирке и согласно вздохнул:

– Да, как-то карма меня не жалует. Я постоянно решаю здесь чужие проблемы и иногда выдаю кого-то замуж, но мне самому пока ничего не светит, – хмыкнул я и добавил: – Так что, Дуся, если Валентина не едет, то придётся тебе ехать со мной в Якутию. Иначе билет пропадёт.

– Я не могу! – заявила Дуся категорическим тоном. – Я должна заняться участком. Кстати, ты на кого его переоформил?

– На тебя, Дуся, – сказал я. – Ордер лежит на верхней полке в шкафу со всеми документами. Так что поздравляю – ты теперь у нас владелица недвижимости и земельного участка.

– Вот и замечательно, потому что я договорилась – на следующей неделе должны привезти навоз. И с мужиками я ещё договорилась – они должны перекопать землю. Там земля в ужасном состоянии, и поэтому нужно вносить удобрения.

– Хорошо, – вздохнул я. – В смысле тебе хорошо. А вот мне теперь нужно искать напарника, кто со мной поедет в Якутию, иначе билет пропадёт.

– Но ты же можешь потребовать за этот билет деньги обратно, – сказала Дуся.

– Возможно, – сказал я. – Но лучше, конечно, ехать с напарником.

Мы ещё долго сидели на кухне, пили чай и обсуждали наше будущее.

– Модест Фёдорович едет в Югославию на следующей неделе, – вздохнула Дуся. – Я уже собрала ему чемоданы.

– Ты там много не накладывай, – сказала я, – иначе на границе его могут сильно шмонать.

– Ну, тебя же не шмонали, – сказала Дуся.

– Так ведь я же ехал вместе с нашей югославской экспедицией. Это, считай, дипломатическая миссия, и наш багаж был неприкосновенным, поэтому я и смог провезти туда так много мехов и всего остального на обмен.

– Муля, а это правда, что ты домик собираешься купить там? – спросила Дуся.

– Собирался для себя, но раз Модест Фёдорович… ну, в смысле мой отчим, будет там жить, то я не хочу, чтобы он сидел на шее у тёти Лизы.

– Зря ты так считаешь, – возразила Дуся, – авось у них что-то и получится.

– Да нет, пусть у него будет своя собственная недвижимость, а там уже как получится. Иначе он будет чувствовать себя обязанным ей. И это будет не то, если он был бы независимым…

– Но ведь это же твои деньги, их тебе дал Адияков, – покачала головой Дуся.

– Да, но он может просто жить там и как бы арендовать у меня жильё, а я тогда буду спокойным, что дом под присмотром.

– Муля, а ты уверен, что ты когда-нибудь туда поедешь жить? – удивилась Дуся.

Я не стал говорить Дусе, что буквально лет через сорок границы рухнут, и мы спокойно сможем ездить туда и обратно. А потом случится Косово, и туда лучше не ехать, но это всё будет когда-то потом. А сейчас я пытался решать проблемы по очереди.

Совместное совещание профсоюза и парткома началось сегодня почти на час раньше, чем планировалось. Потому что, кроме обязательных двух пунктов (по поводу дисциплины и правонарушений двух технических сотрудников – напились, подрались, а потом дуэтом пели песни прямо на рабочем месте), главным вопросом на повестке дня стоял вопрос о стремлении Ольги Ивановой выехать за границу, и в связи с её развратным и аморальным образом жизни во время делегации в Югославии.

Народу в зале набилось очень много. Обычно люди старались увильнуть от таких мероприятий, потому что, как правило, они проходили после рабочего дня, когда уставшие люди хотели поскорее добраться домой и заняться своими домашними делами. Но тут интерес был столь большим и резонанс таким масштабным, что буквально происходила нешуточная борьба за свободные стулья и место поближе к сцене. Народу было много, многим мест вообще не хватило, и люди стояли между рядами, сидели по двое на приставных стульях и даже в коридоре стояли, заглядывая внутрь через открытые из-за духоты двери.

Для меня место заняла Изольда Мстиславовна, которая тоже пришла и сидела сейчас на первом ряду, чтобы всё было видно. Рядом с ней сидел Козляткин, и ещё пустовало одно место, вероятно, для Большакова, хотя, насколько я знаю, он на такие мероприятия обычно не ходил. Ну, посмотрим.

За трибуной уже восседали товарищ Ксения Борисовна Уточкина, товарищ Сидоров и товарищ Иванов. Также подошёл товарищ Громиков и с важным видом сел по центру стола.

Началось совещание, стало очень тихо.

– Товарищи! – сказал товарищ Громиков. Он открывал заседание и выступал первым. – Сегодня у нас произошло, не побоюсь этого слова, неординарное событие! Которое бросает огромную тень на репутацию не только всего Комитета искусств СССР, но и, по сути, всего Советского Союза! На репутацию нашей Родины! Наша коллега и сотрудница, которую вы все прекрасно знаете, а именно – Иванова Ольга, которая, будучи в составе делегации в Югославии, предавалась разврату и вступала в интимную связь с капиталистом! С буржуйским рабом! И на данный момент блудница Иванова пребывает, не побоюсь этого слова, в интересном положении, при этом даже не будучи замужем! Иванова выбрала спаривание и посчитала его выше, чем борьбу за коммунистическое будущее! Считаю, что Иванову нужно осудить, внести ей взыскание и уволить с позором из рядов Комитета искусств СССР! Нужно искоренить гнойник разврата на теле коммунизма! Иванова – мелкобуржуазная ретроградка! Такие люди, как она, не должны позорить имя советского народа и имя работника искусства СССР, в частности! Аморалка и разврат в недрах нашего Комитета недопустимы!

В общем, товарища понесло, и он минут десять распинался по-всякому, обличая бедную Лёлю. Лёля сидела белая, как мел, и не знала, что и говорить. На неё бросали взгляды – как правило, все они были или жалостливыми, или откровенно злорадными. Особенно злорадно смотрели на Лёлю девчата, которые приходили слушать мои лекции в комитет комсомола.

Ну ладно, я решил это дело прекратить, и когда товарищ Громиков иссяк и задал вопрос, желает ли кто-то выступить, я поднял руку.

На меня посмотрели удивлённо. Обычно, по правилам, во время подобных мероприятий, выступало два-три человека, которые тоже позорили, обличали провинившихся. Затем кто-то мог немножко и в защиту выступить, потом все, как правило, осуждали и единогласно предавали человека анафеме.

В данном случае я решил немножко изменить ход событий, потому что бедной Лёле и так досталось, и она уже еле-еле сдерживала себя, чтобы не расплакаться.

– Я выступлю, – поднял руку я.

Так как должна сначала была выступить Уточкина, а потом ещё один товарищ, лысый и потный, из другого отдела, по-моему, из бухгалтерии, то все они с удивлением посмотрели на меня. В зале пошли перешёптывания, но мне было по барабану. Я встал и сказал:

– Товарищи! Имею ли я право, как руководитель проекта, выступить по поводу поведения товарища Ивановой? Как вы считаете?

Все опять начали перешёптываться. Громиков и Уточкина растерянно посмотрели на товарища Иванова, но тот кивнул.

– Пожалуйста, приступайте, товарищ Бубнов, – сказал Громиков и постучал линейкой по графину, чтобы в зале воцарилась тишина.

Все на меня уставились заинтересованно, и я, под перекрёстным огнём сотен любопытных глаз, вышел к трибуне.

– Товарищи! – сказал я, и тишина стала вязкой на ощупь. – Я хочу выступить в защиту товарища Ольги Ивановой!

В зале моментально поднялся возмущённый гул. Особенно старались бабы, то есть товарищи женщины. Они выражали возмущение разными способами: охали, ахали, ругались. Но я терпеливо ждал, пока это всё закончится.

Наконец товарищ Громиков не выдержал и постучал опять металлической логарифмической линейкой по стеклянному графину:

– Товарищи! Товарищи! Что это такое? Прошу тишины, соблюдайте тишину! Тихо, я сказал! – не выдержав беспорядка, рявкнул он.

Все постепенно утихли.

– Так вот, – сказал я, – спасибо, что дали мне возможность выступить, товарищи. Во-первых, никакого порочащего и развратного поведения у товарища Ивановой не было. А вот что на самом деле было. Было два человека: наш советский сотрудник из Комитета искусств СССР и меценат-филантроп из братской социалистической республики, который поддерживает нашу коммунистическую борьбу, искренне верит в победу коммунизма, в коммунистическое светлое будущее нашего народа. И который встретил нашу красивую советскую девушку, полюбил её, а она полюбила его. Ведь это же так прекрасно, когда будет создана семья, ячейка общества, и результатом этой любви будет ребёнок, который продолжит дело матери по укреплению коммунистического будущего в братской Югославии.

В зале была тишина. Все слушали, затаив дыхание.

– Я не думаю, что этот прецедент является столь отвратительным и ужасным, если два человека имеют одинаковые красные идеалы, если они верят в одинаковое светлое будущее и руководствуются лозунгами наших вождей – Иосифа Виссарионовича и Тито! Я прав, товарищи?

В зале царила тишина, и тут Изольда Мстиславовна зааплодировала и выкрикнула со своего места:

– Браво, Бубнов, ты прав!

И тут зал взорвался. Сначала один робкий хлопок, затем два, потом три, и так через буквально пару секунд зал весь утонул в овациях. Я раскланялся и, когда восторги поутихли, сказал:

– А теперь, товарищи, я предлагаю проголосовать за то, чтобы дать возможность товарищу Ивановой Ольге от имени нашего Комитета искусств выехать в Югославию и выйти замуж за этого человека. Насколько я знаю, его зовут Пётр, и он является социалистом-филантропом, поддерживает коммунистов на Западе. Нам нужно дать возможность им жить вместе. Более того, я лично буду ходатайствовать, товарищи, о том, чтобы Ольге, как опытному сотруднику Комитета искусств СССР, выделили аналогичную работу в Комитете искусств Югославии. И именно Ольга Иванова, я считаю, может стать тем связующим звеном, через которое в дальнейшем мы будем развивать наши международные советско-югославские проекты. Ведь этот фильм «Зауряд-врач» – он не последний. Я уверен, товарищи, более того, я точно знаю, что мы все с вами примем участие в таких вот разработках. Я всё сказал. Спасибо за внимание!

Зал зааплодировал.

Изольда Мстиславовна мне подмигнула. Лёля Иванова сидела довольная и счастливая.

Проголосовали все за Лёлю единогласно.

Собрание закончилось, люди начали расходиться, но не все. Многие подходили ко мне, жали руки, выражали уверенность, что проект советско-югославского фильма и дальше будет продолжен и что они тоже будут включены в делегацию и поедут в Югославию. Что мы вместе поработаем. И вообще они все уверяли меня, что всегда считали меня очень перспективным человеком и что у нас всё получится. А вот если они подключатся, то всё получится ещё лучше. И в таком вот духе по несколько минут, потом долго-долго жали мне руки и многословно расхваливали.

В общем, не успел я от одних отделаться, как попадал из одних рук в другие, но всё-таки постепенно очередь таяла, и наконец-то я вырвался на свободу.

Но не успел я выйти из зала, как меня перехватила… Зинаида Синичкина.

– Муля! – возмущённо воскликнула она. – Нам надо поговорить! Это срочно!

– Зинаида, я спешу, – попытался отделаться я.

Разговаривать с этой девушкой мне не хотелось. Она, мало того, что была туповата и ограничена, но после того, как Мулина мамашка ей всего наплела, мне как-то общаться с ней было уже неприятно. Понимаю, что неправ, но тем не менее.

– Муля! – между тем вцепилась она в меня, как клещ. – Все-таки мы поговорим! Иди сюда!

И она потянула меня за руку за угол.

– Ну, говори, что тебе? – раздражённо сказал я.

Мне нужно было спешить домой. Там где-то Вера уже должна была проснуться. И, если Дуся её не выгнала, нам нужно было с нею поговорить.

– Почему ты помог Ивановой? – обличительно ткнула Зинаида в меня указательным пальцем.

– В каком смысле «почему»? Товарищ Иванова – наш соратник, коллега. Мы вместе ездили с делегацией в Югославию, вместе работали над проектом, поэтому это мой долг был помочь ей… – пожал плечами я.

– А почему ты мне никогда ничем не помогаешь? – возмущённо воскликнула она и топнула ножкой. – Что значит «в каком смысле»!? Не притворяйся, что не понимаешь! Я тоже хочу выйти замуж в Югославию!

– Хоти, – развёл руками я и уже собрался уходить, когда она сказала:

– Если ты не поможешь мне, я всем расскажу, что ты болел и у тебя не будет детей!

Глава 4

– У вас что-то случилось, товарищи? – строго спросил товарищ Сидоров, увидев, как Зина зло смотрит на меня.

– Ничего не случилось! – почти выкрикнула Зина, отвернулась и буркнула: – Если не считать только, что товарищ Бубнов меня обижает.

– Товарищ Бубнов! – строго посмотрел на меня товарищ Сидоров. – Объяснитесь, пожалуйста.

– А вот пусть объясняется Зинаида, – усмехнулся я.

– Я разговариваю с товарищем Бубновым, – попыталась спрыгнуть Зина.

– Нет, нет, товарищ Синичкина, – я не дал ей возможности увильнуть. – Расскажите товарищу Сидорову, как вы потребовали от меня, чтобы я организовал вам выезд в Югославию с целью эмиграции. И как шантажировали меня, что иначе расскажете всему коллективу о том, что в детстве я переболел свинкой и теперь не могу иметь детей.

Товарищ Сидоров вытаращился на нас с Зиной и чуть ли не схватился за сердце.

– Ну, ничего себе!

– Да, товарищ Сидоров, – печально кивнул головой я, – вот такие у нас комсомолки нынче пошли.

– Хватит нам одной Ивановой, – поджал губы товарищ Сидоров.

– Ну, как раз с Ивановой там всё нормально, там настоящая любовь, там вспыхнуло чувство, и поэтому лично я её понимаю. А вот товарищ Синичкина, конечно, меня разочаровала, – сказал я, – а ведь я в неё когда-то даже влюбился…

– Да, пример товарища Ивановой оказался недостойным, – почесал затылок товарищ Сидоров, – потому что сейчас все девицы начнут пытаться выехать за границу, а мы этого допустить никак не можем.

– Согласен с вами, товарищ Сидоров, – сказал я, думая себе тихонечко: «Одно дело – выпнуть Лёлю отсюда, чтобы она у меня тут не крутилась под ногами и не гадила мелко, совсем другое – когда все начнут меня вот искать, как пошантажировать, вот как та же самая Зина. И что я тогда буду делать?».

Поэтому я посмотрел ясным взглядом на товарища Сидорова и сказал:

– Товарищ Сидоров, мне кажется, нам вообще надо цикл мероприятий провести по разъяснению таким вот, как товарищ Синичкина, о недопустимости подобного поведения для советского человека.

– Вполне согласен, – кивнул товарищ Сидоров, – мы обсудим это с товарищем Ивановым.

– А что же по мне? – посмотрел я.

Зина стояла бледная и только хлопала глазами, не смея ничего прокомментировать, но видно было, что она пребывает в глубоком ауте.

– Ну, с товарищем Синичкиной мы разберёмся, – поджал губы товарищ Сидоров. – Я думаю, что сегодня–завтра мы вызовем её в первый отдел, где она будет давать объяснения.

– И это правильно, – согласился я, развернулся, подмигнул растерянной и деморализованной Зине и ушёл к себе в кабинет.

А дома меня встретила сердитая Дуся и не менее сердитая Вера.

Вере явно было плохо с бодуна: у неё болела голова, лицо было красным и опухшим. Она сидела на кухне за столом и пила огуречный рассол, который Дуся нарочито выставила на стол целую банку аж сразу.

– Здравствуйте, товарищи женщины, – сказал я, когда зашёл на кухню. – Как у вас тут дела? Я смотрю, что не столь всё лучезарно, как хотелось бы.

– А ты у своей подруги спроси, – буркнула Дуся и, развернувшись, демонстративно приступила к нарезке лука, отчего у нас с Верой потекли слёзы. Но так как уходить из кухни она не собиралась, пришлось мне разговаривать с Верой при ней.

– Вера, – сказал я, – что такое? Давай нормально поговорим.

– Мы нормально поговорили, – сказала Вера. – Вчера. И я вообще не пойму, почему ты меня сюда притащил? Почему ты меня удерживаешь здесь, Муля? Я не собираюсь с тобой никаких разговоров вести.

– Зато я собираюсь, Вера, – сказал я. – Во-первых, что касается продолжения нашего разговора о том, что я тебе не помог, хотя я обещал, а ты мне помогла. Я с тобой абсолютно согласен.

От изумления Вера аж вскинулась и удивлённо посмотрела на меня.

– Да, Вера, извини. Я приношу тебе свои извинения. Закрутился и совершенно забыл о тебе. И я тебе ничем не помог, поэтому сейчас, до моего отъезда в Якутию, я приложу максимум усилий для того, чтобы помочь тебе встать на ноги, и этот вопрос для меня теперь будет в приоритете.

– Прекрасно, – сказала Вера, отхлебнула рассол, поморщилась. – Только не кричи так громко.

– Вера, ты начала пить? – тихо спросил я.

– Да нет, это просто… после того, как Валька… Нонна Душечка… повесилась, я… я не выдержала.

И она всхлипнула.

– Тише, тише, – успокаивающе сказал я.

Дуся, услышав причину, охнула и уронила луковицу на пол.

– Да ты что, – сказала она, – я и не знала…

Сразу её отношение к Вере поменялось на обратное.

– Верочка, может быть, давай я тебе бульончика куриного сварю? Тебе сразу на желудок полегче будет… – захлопотала она.

– Да подожди ты, Дуся, – сказал я, – нам надо с Верой договорить.

– Говори, – обречённо сказала Вера, видя, что выкрутиться и избежать разговора не получится.

– Вера, – сказал я, – давай прежде всего решим, в чём именно тебе надо помочь? В прошлый раз ты мне говорила, что хочешь замуж за обеспеченного человека из богемной тусовки… или же ты хотела выйти замуж конкретно за Завадского? Или же за такого, как Жасминов? Уточни, я запамятовал. Но ты видишь, та же самая Нонна Душечка, когда вышла замуж, чем это всё закончилось? Долго жить простой обывательской, мещанской жизнью она не смогла, ты же сама теперь видишь это?

– Вижу, – склонила голову Вера.

– Ты тоже хочешь так жить? Иметь обычную семью, простые семейные радости? – посмотрел я на неё пристально.

– Не знаю.

– Нет, Вера, – сказал я, – ты не должна говорить «не знаю». Или–или. Какие-то сомнения у тебя? Мы сейчас должны выработать для тебя жизненную стратегию, в соответствии с которой я тебе и помогу. А то я тебе сейчас найду жениха, а ты через месяц повесишься, как Душечка. Зачем это?

– Ох, Муля… – Вера покраснела и отхлебнула ещё раз рассолу. – Я думаю, что я не хочу выходить замуж за такого, как Герасим.

– А, может, ты вообще не хочешь выходить замуж? Или же именно вот за простого мужика? Если только не за простого, то за какого ты хочешь? Давай, с этого начнём, – сказал я. – За такого, как Жасминов, ты хотела бы? Это я к примеру говорю, мне же ориентир нужен.

– Нет, Муля, этот Жасминов… он только себя любит… Ему нужна такая, как Дуся, которая будет ему бульончики варить и огуречный рассол подавать и рассказывать с восхищением, какой он великий. Я же сама – свободная личность, и мне вот это всё присюсюкивание над ним не интересно.

– Понятно. Значит, тебе не подходит ни такой, ни такой… А такой, к примеру, как Глориозов или Капралов-Башинский, тебе подходит? – я посмотрел на неё. – Мужчна при власти.

Вера покачала головой.

– То же самое, как и с Жасминовым.

– То есть, получается, Вера, – подытожил я, – что замуж тебе сейчас выходить не стоит, потому что если по любви, то ты никого не любишь, а если по расчёту – то ты просчитала, что смысла нету. Правильно я говорю?

– Правильно, – кивнула Вера и отхлебнула ещё раз рассолу.

– Тогда остаётся следующий вариант – как тебе устроиться в жизни? Чтобы без замужества. Насколько я понимаю, твоя нынешняя жизненная позиция тебя не устраивает и твой бытовой уровень оставляет желать лучшего. Правильно?

– Правильно, – кивнула Вера.

– Хорошо. Тогда чего бы ты хотела? Ты хочешь играть в театре? Продолжать работать в ресторане? Пойти в школу работать? Может быть, какой-нибудь кружок для детей в Доме пионеров вести? Может быть, курсы кройки и шитья для молодых мамочек? Что именно? Или ты бы хотела продолжать играть на сцене в театре?

– Да на какой на сцене! – сердито вздохнула Вера. – Я ведь реально понимаю, что для сцены я уже и старовата, и некрасива, и жизнь меня уже подзатаскала, так что особой свежести у меня больше нету, – расстроенно вздохнула она.

Дуся тоже вздохнула печально.

– Единственное, что мне остаётся – так это думать, как более-менее пристроиться, чтобы остаток жизни не провести, как Душечка.

– То есть на село ты не хочешь? – сказал я.

– Да, не хочу.

– А куда ты хочешь? В Москве жить?

– И в Москве уже не хочу. Устала я от того, что постоянно вот это всё… Суета, все куда-то стремятся, бегут, и меня это всё начало дико раздражать.

– Хорошо, – сказал я. – То есть в Москве ты не хочешь, и в деревне ты не хочешь. Тогда у меня к тебе такое предложение: у меня есть свободный билет в Якутию. Может быть, тебе стоит поехать со мной в Якутию и посмотреть на ту жизнь? Для того, чтобы сравнить её с этой, и, может быть, ты тогда сможешь сделать какие-то выводы? В Якутии, а?

Вера удивилась:

– Муля! Но я же там никогда не была… Там холодно, и говорят, медведи везде ходят.

– Ну вот, я тебе и предлагаю, Вера. Подумай, это как один из вариантов. Если ты не захочешь, то мы сейчас будем искать тебе другой вариант. То есть тебе нужно найти работу, жильё и определиться, где ты хочешь жить.

– Нет, я лучше поеду в Якутию, – задумчиво сказала Вера. – Мне это даже интересно! Да! Решено! Хочу! Так когда мы едем? Или ты шутишь?

– Нет, мы едем через две с половиной недели, – сказал я.

– Прекрасно, я готова хоть сейчас, – сказала Вера и поморщилась. – Но лучше не сегодня, а завтра с утра…

– Ну, тогда ты ещё подумай. И если не передумаешь, то поговори с Дусей и займись тем, чтобы у тебя были тёплые и компактные, но не тяжёлые вещи, – сказал я. – Мы едем на две недели, возможно, задержимся и на три. Обратные билеты я не взял.

– Прекрасно! – расцвела Вера, и они с Дусей многозначительно переглянулись.

И на этом наш разговор был закончен.

– Дуся, помоги мне, – сказал я, когда Вера ушла, и мы остались вдвоём.

Я вытащил на середину комнаты четыре огромные сумки-баула (точнее прапрадеда современного баула) и начал выкладывать оттуда вещи, которые Йоже Гале привёз из Румынии. Перед обалдевшей Дусей начала появляться сперва румынская и югославская обувь: сапожки, похожие на современные в моём мире «казаки», сапожки, похожие на ботильоны (если я не путаю, конечно же), ботинки-«румынки», полукроссовки, какие-то подобия уггов, туфли – я затруднялся дать название всем этим видам обувного производства. Обувь была как женская, так и мужская.

Затем пришла очередь пиджаков, плащей и пальто (но Йоже Гале набрал этого поменьше), затем я вытащил платья, костюмы, рубашки и дамское бельё. Когда подошла очередь к духам и наборам косметики, Дуся вышла из оцепенения и пробормотала:

– Ого!

– Да, Дуся, – сказал я, – нам с тобой сейчас нужно рассортировать это всё и решить, что из этого пойдёт на подарки и кому именно, а что – на продажу, на реализацию. Я очень рассчитываю на тебя. Ты же ходишь на базар, на рынок, покупаешь у разных женщин продукты, то есть у них есть наличные деньги, много денег. Вот было бы хорошо, чтобы они у нас прикупили что-то из этого.

– Конечно, возьмут! – замахала руками Дуся. – Ты что, это же такой дефицит! За такие вещи они будут снабжать нас продуктами всю оставшуюся жизнь!

– Нет, нет, Дуся, мне же ещё деньги нужно отдать Йоже Гале и отложить для себя. То есть это всё нужно продать. Кроме того, мне ещё надо рассчитаться с отцом, потому что те деньги, которые я выручил за реализацию меха, они ведь все остались у тёти Лизы. Она купит дом, и сейчас отец, точнее отчим, поедет в Югославию и будет жить в этом доме… И я очень рассчитываю, что ты поможешь мне.

– Да я же в моде ничего не понимаю, – отмахнулась Дуся, – но аккуратно сложить или помочь тебе решить, кому что, я постараюсь помочь.

– Вот и прекрасно, – сказал я. – Давай сперва подумаем, что мы можем отложить для Изольды Мстиславовны.

– На продажу? – спросила Дуся.

– Нет, нет, на подарок.

– Ну, тогда вот это… – и она схватила с самого краю самую маленькую и самую невзрачную коробочку с какими-то не то тенями, не то помадами и положила передо мной.

– Да ну что ты, Дуся! Изольда Мстиславовна… ты же сама её видела. Она обожает цветы, и при этом она очень хорошо одевается, и имеет большой вес в Комитете искусств СССР. Поэтому ей вот такой коробочкой не отдаришься.

– Ну не будешь же ты ей дублёнку дарить, – проворчала Дуся. – Дублёнку если на рынке продать – так это сколько денег будет!

Я посмотрел и сказал:

– Дуся, а ведь ты права. – Я взял с дивана дублёнку, рассмотрел её и отложил; затем взял плащ, тоже отложил и, наконец, остановил выбор на тёмно-пурпурном вельветовом полупальто с серыми бархатными вставками и вышивкой в тон. – Как ты думаешь, вот это пальто – оно для Изольды Мстиславовны будет хорошо?

– Ну, такие подарки… она же тебе всю жизнь за них должна будет.

– Так она мне много чего сделала и ещё сделает, – кивнул я добавил. – Кстати, ты себе тоже пальто какое-нибудь возьми взамен того, что Машка забрала тогда.

Дуся благодарно вспыхнула.

Итак, пальто для Изольды Мстиславовны было отложено. Затем я приступил к выбору подарка для Татьяны Захаровны. Здесь, конечно, нельзя было что-то мелкое дарить, но и на большое она не тянула… В прошлый раз я дарил ей духи, и, по-моему, и ещё какую-то косметику, поэтому на данный момент я ограничился шелковой синей блузкой с кружевами. Вроде как её размер...

Разбор барахла на подарки и продажу занял весь вечер.

Поэтому к родителям Мули я попал очень поздно. Они ещё не спали.

Надежда Петровна решительно сказала:

– Так, Муля, передашь Модесту вот это! – и на столе передо мной стремительно начали появляться какие-то упаковочки, пакеты и свёртки. Гора всё увеличивалась и увеличивалась и размерами вскоре грозила превзойти Эверест.

– Ого, – сказал я, – так это же неподъёмный вес! Как он сможет это всё поднять?

– Да ничего страшного. Посадишь его на поезд, а дальше он доедет туда, а там наймёт грузчиков, – раздражённо фыркнула Надежда Петровна.

– Но ведь он ещё должен свои вещи взять.

– Ничего не знаю, – заявила она. – Для Лизы надо вот это вот всё передать. Такая возможность! Так что пусть везёт, раз едет.

– Нет, мам, ты давай наполовину хотя бы обратно отбери. И вообще, надо посмотреть, что там. Ведь его будут досматривать.

– Но ты же, когда ехал, ты же всё это ввозил! Тебя не досматривали.

– Мама! Я же был с дипломатической миссией, поэтому меня и не смотрели. А вот они едут как обычные люди.

– Они – это кто? – с подозрением прищурилась Надежда Петровна. – Только не говори, что с этой прошмандовкой Машей он едет!

– Ну, как кто? Модест Фёдорович и Лёля Иванова.

– Что ещё за Лёля Иванова такая? Она-то здесь при чём?

– Лёля тоже едет в Югославию, к своему будущему мужу. Я попросил, чтобы она присмотрела за Модестом Петровичем в дороге, а он поможет ей чемодан донести, потому что она в интересном положении, – объяснил я. – Ты же сама знаешь, что он без присмотра пропадёт.

– Ну да, это так, – задумчиво кивнула Надежда Петровна. – Тогда ладно, я, пожалуй, уберу сервиз. И хрустальную салатницу, и набор мельхиоровых вилок. Ну, это всё, на что я могу пойти навстречу, Муля!

– Мама, – примирительно положил я свою руку на её, – я скоро опять поеду в Югославию, где-то месяца через три. Я же планирую снимать продолжение фильма. И давай перебери это всё, отложи половину или даже две трети. Я потихоньку это всё тёте Лизе перевезу. Не надо сейчас так нагружать отца, тем более ты его знаешь – он или потеряет чемодан, или разобьёт это всё. Ну, на него надежды особой нету.

– Да, ты прав… это так, – кивнула Надежда Петровна и вернулась к свёрткам, начала их перебирать.

– А, может, потом получится и тебя с собой взять, так что сама и отвезёшь ей подарки, – подбодрил Мулину маму я.

Она просияла, перестала дуться и принялась перебирать подарки опять. Внушительная горка свёртков, которая поначалу ужаснула меня, начала потихоньку таять.

Я развернулся к Адиякову, который с каким-то странным выражением лица наблюдал за всем этим.

– Отец, вот деньги.

Я положил перед ним пачку денег.

– Это то, что тебе причитается за меха. Но здесь не всё, здесь ровно половина. Вторую часть я тебе отдам, когда Йоже Гале второй раз приедет. В общем, как мы с тобой и договаривались.

– Да, хорошо.

Он взял эту пачку и, не пересчитывая, бросил в ящик стола.

– Ты с Валентиной едешь? – вдруг спросила Надежда Петровна, не поднимая взгляда от перебираемых ею вещей.

– Да нет, с Валентиной мы рассорились, – осторожно сказал я. – Она застала меня в не очень… эммм… куртуазном виде…

– А я всегда говорила, что эта девица тебе не подходит, – фыркнула Надежда Петровна. – А вот Танечка такая хорошая девочка…

– Мама, – сказал я, – я сейчас немного отдохну от всех этих Танечек. Устал от самого проекта, и тем более сейчас у меня все мысли о подготовке к Якутии.

– Ну ты же взял два билета, – сказал Адияков. – Кто с тобой поедет?

– Ну, если хочешь, поехали со мной, – сказал ему я.

– Ох, Муля, я бы с удовольствием, но не могу, спина у меня, поясница ноет, – вздохнул Павел Григорьевич.

– Слушай, Муля, а ты таки бери Танечку, – опять завела старую пластинку Надежда Петровна. – Я вчера была у её мамы на даче и начала разговор о том, что она может поехать с тобой в Якутию, но она не согласилась. К сожалению, конечно. Сказала, что там сыро и холодно, и порядочной девочке нечего делать в таких дебрях. Но, может, ты её сам уговоришь?

Я внутренне порадовался, что она отказалась, а вслух сказал:

– Почему ты за меня решаешь, кто со мной поедет и как? Я бы её и сам не взял и не поехал бы с ней.

– Муля! – возмутилась мать. – Не надо так!

И она завела лекцию минут на десять. Я терпеливо это всё перенёс, потом она отвлеклась на какие-то очередные упаковки, а Адияков сказал:

– Пошли, выйдем, покурим.

– Ну ты же бросил курить! – возмущённо закричала Надежда Петровна.

– Я один раз, половинку только, – сказал он. – И заодно и с сыном поговорю, надо же ему мозги вставить насчёт этих девиц, а то перебирает их, кого попало. Мне это нее нравится.

Надежда Петровна просияла:

– Правильно, правильно, повоспитывай его!

Мы вышли на улицу, подошли к гаражам. Я посмотрел на Адиякова с удивлением – он никогда раньше особого интереса к моим сердечным делам не проявлял.

– Что такое, отец? – спросил я, понимая, что он просто хочет со мной переговорить конфиденциально.

– Вот, Муля, – внезапно охрипшим голосом сказал он и достал из внутреннего кармана пиджака два письма. – Вот, возьми. Только, чтобы мать не видела, ладно?

Я кивнул.

– Когда приедешь в Якутию, найди вот этих людей. – Он подчеркнул ногтем имя на конверте. – И передай им эти письма. Если они что-то мне передадут, то тоже привезёшь. Только смотри, чтобы никто не узнал. Я тебя очень прошу.

– Хорошо, – опять кивнул я. – Не беспокойся, отец, я всё сделаю.

Адияков, явно успокоенный, обрадованный, что-то там порассуждал ещё про Якутию, порассказывал о том, какой там климат и как общаться с местными якутами. Потом мы вернулись в квартиру.

А мне всё не давали покоя эти конверты…

Глава 5

Сегодня было солнечно и тепло. На съёмочной площадке, казалось, собрались все: даже те артисты, которые не были задействованы в пересъёмке сегодняшней сцены. Всё дело в том, что сегодня должны были приехать из Главлита смотреть, на каком этапе движутся съёмки и когда фильм будет закончен. По сути, это была эдакая негласная проверка готовности, поэтому все и волновались, крутились здесь и хотели обязательно попасть на глаза начальства, чтобы было видно их важную роль в этом проекте.

Съёмочная площадка гудела, как растревоженный улей. Звукооператоры, гримёры, костюмеры и тому подобная публика суетились туда-сюда, и от всего этого размеренного, делового гула у меня было прекрасное настроение. Было приятно наблюдать за таким вот рабочим процессом.

Актёры сбились в две кучки. Причём я с удовольствием заметил, что все они были вперемешку – как наши советские, так и югославские актёры вместе, а на кучки они распределились скорее по возрасту. Одна кучка, поменьше, которую возглавляла Фаина Георгиевна, Рина Зелёная и тому подобная публика, а вторая же кучка – там царил Миша Пуговкин и югославская актриса по имени Йована, и также другие парни, и девчонки, всех имён которых я даже и не пытался запомнить. Там же я заметил и Аллу Мальц.

Пока высокое начальство ещё не прибыло, я прошёлся по площадке, здороваясь со всеми, кое-кому улыбаясь, у кого-то спрашивая, как дела. В общем, постарался максимально с каждым перекинуться добрым словом.

И вот я подошёл к молодёжи.

– Товарищи! – как раз весело говорил высокий веснушчатый парень, если я не ошибаюсь, он был помощником костюмера. – Вот когда закончится наш проект, я предлагаю выехать всем коллективом на природу, снять домики и два дня пожить там! С костром и с песнями. Это же так здорово! Давайте отпразднуем это событие, как и полагается. У нас на «Мосфильме» всегда так.

– Я не смогу, я на работе, – расстроенно воскликнула девушка с белокурыми локонами, которая играла в массовке, но с удовольствием общалась с остальными артистами, и они принимали её в свою компанию.

– Алла, можно тебя на минуточку? – кивнул я, стараясь говорить тише и не мешать им.

– Да, конечно, Муля, – улыбнулась она.

Мы с ней уже давно перешли на более неформальное общение и называли друг друга на «ты» и по имени.

– Слушай, Алла, я хотел спросить такое, – сказал я и изобразил небольшое смущение. – Ты же слышала, что этот проект у меня практически отжал Тельняшев для своего сына?

– Да, – кивнула она, – Что-то такое я слышала. Но особо в эти бюрократические игры я не влезаю.

– Так вот, Алла. Ты в курсе, что я планировал снимать вторую часть этого фильма? А вообще, если честно, я планирую ещё и сериал сбацать по этому сюжету, – поделился с нею своими планами я, – только это между нами. Ладно?

– Хорошо, – она кивнула, глаза её аж заблестели от любопытства.

– И вот я тебе что хочу сказать: в моём сериале в главной роли будет не Миша Пуговкин, не зауряд-врач, а главной будет женская роль. Потому что для нас, для советской страны, важно сейчас поднять роль женщины и показать, как она справляется с трудностями, невзирая на исторические обстоятельства. Потому что, сама понимаешь, это идеологическая необходимость, которая стоит на повестке сегодняшнего дня.

Алла Мальц кивнула. Может быть, она ничего и не поняла, но кивнула согласно.

Я же продолжал закидывать дальше:

– И эта роль по своему наполнению предназначена для молодой девушки…

Кажется, до Аллы что-то начало доходить. Она вспыхнула, глаза её сверкнули, и всё же она не выдержала и спросила:

– Муля, я правильно поняла, у меня тоже есть шанс попасть на эту главную роль?

– Увы, Алла, – деланно вздохнул я, – особого шанса у тебя нету. Если… я ещё раз подчёркиваю, если ты слышала, что на этот проект наложил лапу Тельняшев, поэтому как оно дальше будет и что – всё будет зависеть только от него.

– А как же ты? – удивилась Алла.

– Я… ну, если получится отжать у Тельняшева и отстоять свой проект, то я бы, конечно, продолжил снимать это всё, и в главной роли я бы видел, конечно же, только тебя. Ты себя показала очень даже достойно. Потенциал у тебя есть. Немного, конечно, надо бы техникам актёрским подучиться, но тут можно Фану Георгиевну попросить… А вот если не получится… ну, тогда ты видишь, вон он там, возле камер, с рыженькой девушкой стоит? Думаю, он, видимо, её и возьмёт.

– Да, Зойка наглая, как собака, постоянно лезет во все дыры, и Богдан её во всём поддерживает, – фыркнула Алла, сердито глядя на Тельняшева-младшего, который любезничал с девушкой, а потом они вдвоём тихонько ушли с площадки.

– Ну вот так, Алла. Так что я тебе пожаловался. Сейчас я уеду в Якутию…

– Зачем в Якутию?

– Да, взял небольшой отпуск. Там надо дела отца порешать. Он же жил в Якутии, не успел там забрать кое-какие вещи, и так, по-мелочи… вот и попросил меня съездить.

– Так это же так далеко! – изумилась Алла.

– Да ничего, ещё зима ведь не началась, так что успею туда-сюда обернуться. А вот за это время, боюсь, что все сливки с проекта и сам проект заберёт Тельняшев. Вот такие вот дела, Алла, – подытожил я и вздохнул. – В общем, я тебе перспективу обрисовал. Чтобы ты знала, что у тебя есть все возможности. Я просто хотел тебя подбодрить. Вот. Так что, может быть, когда он станет руководителем, ты к нему подойдёшь и попросишься на главную роль. У тебя получится сыграть хорошо. Я уверен.

Я отошёл, оставив Аллу в глубокой задумчивости. Пусть подумает и отрефлексирует мои слова. Что со мной у неё есть перспектива и шанс, а вот с Тельняшевым у неё ноль – он её не возьмёт даже в массовку после того, как она отвергла его предложение встречаться. Честно говоря, я очень надеялся, что она подключит своего дядю. На сегодняшний день, пока я возьму якутскую паузу, мне любая поддержка будет очень кстати. Особенно такая весомая.

Отпустив задумчивую Аллу, я вернулся к поточным делам. Ко мне подбежала какая-то дама из отдела по финансам и бухгалтерии, протянула акты.

– Это чтобы я расписался? Что это? – поморщился я.

– Расходники для лошадей, – сказала дама и скривилась. – Никогда наш Комитет искусств этим не занимался, а сейчас финансирование идёт напрямую. Я уже устала все вот эти позиции прописывать! Две банки мази Вишневского для лошадей! Через финансирования Комитета искусств СССР! Кому скажи – засмеют!

– Ну ничего, потерпите, – подбодрил её я. – По окончании проекта все получат большую премию. Это однозначно.

Дама просияла, схватила подписанные акты и унеслась. На её место пришёл Альбертик, секретарь Козляткина, и принёс ещё более пухлую папку с документами.

– Здесь и здесь надо расписаться. А потом мы сделаем приказы, а также надо завизировать, что мы распланировали вот это мероприятие, – ткнул он пальцем в один из листов.

Пока я вчитывался в это всё, в общем, суета закрутила-завертела, и очнулся я, когда прошло часа два. Боссы из Главлита всё не появлялись, народ уже измучился ожиданием, и тут наконец кто-то крикнул:

– Едут!

Моментально все выстроились, так как и договаривались. Поначалу пошла съёмка сцены, когда раненого солдата несут на носилках, а навстречу идут крестьяне. Сразу мужчины-актёры бросились к носилкам, а Миша Пуговкин торопливо туда лёг.

– И вот они понесли героя! Только поосторожнее несите, – засмеялся он тихо.

– Начинаем! – крикнул звукооператор и возмущённо заорал. – Понесли! Где дождь? Нужен дождь!

– Дайте дождь! – закричал Йоже Гале, и ещё кто-то тоже подхватил эти слова.

Прибежали два парня с брандспойтом и принялись обильно поливать через деревянное сито актёров. Получился действительно дождь.

– Ещё больше дождя! – заверещал Йоже Гале, хоть вода уже стекала по актёрам ручьями.

Больше всех страдал Миша Пуговкин – вода буквально затопила его в носилках, и я уже забеспокоился, что он там и утонуть может. Но нет. Вроде ещё пока держится.

– Пошли-и-и-и! – взревел Йоже Гале, и солдаты, оскальзываясь на размокшем чернозёме, побрели, мужественно таща на себе носилки с Мишей и подбирая выше колен замызганные шинели.

– Пленного немца выпускайте навстречу! – опять крикнул Йоже Гале, и высокий серб в драном кителе, который играл немца, вышел навстречу…

Съёмки шли полным ходом. Актёры старались, помощники с брандспойтом изображали дождь, Йоже Гале и звукооператор орали то на актёров, то друг на друга. Остальные тоже рассосались по своим местам и изобразили срочный приступ трудоголизма.

В этот момент на съёмочной площадке показалась процессия из четырёх человек. Всех я их не знал, но среди них были знакомые лица: Тельняшев-старший и тот мужичок, с которым мне пришлось воевать ещё по Институту философии. Свинцов, кажется.

Кстати, он посмотрел на меня взглядом, который не предвещал ничего хорошего. Впрочем, и Тельняшев-старший не обласкал меня вниманием. Остальные явно тоже относились ко мне с превеликим предубеждением – очевидно, Тельняшев их здорово накрутил.

– Что здесь происходит? – сказал он деловым тоном и склочным голосом. – Где Богдан?

Я не ответил, так как не посчитал нужным. Да и при всём моём отношении к Богдану сдавать его родителю, что он, вместо того, чтобы принимать ответственную комиссию из Главлита, ушёл с девушкой.

К ним подбежала Таисия Владимировна, полная дама лет за сорок, которая постоянно вертелась вокруг Богданчика и была его, как бы это выразиться… «фрейлиной».

– Бубнов! Вы меня не слышите?! Что у вас здесь происходит? – поджал губы Тельняшев-старший, недовольный, что был вынужден повторить вопрос.

Я пожал плечами и кивнул на съёмочную площадку:

– Переснимаем сцену номер девять.

– Но почему вы её переснимаете? – влез толстый мужик с огромной проплешиной на всю голову. – Финансирование было фиксированным! Если вы некачественно подготовили сцену, то переснимайте её, пожалуйста, за свой личный счёт!

– Пересъёмки нескольких сцен изначально включены в смету, – спокойно ответил я. – Это нормальный киношный процесс. Всегда может внезапно пойти дождь или, наоборот, нет солнца, и съёмку осуществить не удаётся. Кроме того, аппаратура тоже может в любой момент выйти из строя, или же артист плохо сыграет. Это нормальный процесс, и мы это всегда предусматриваем в смете.

Чиновник посмотрел на меня и не ответил ничего, поджав губы так, что они превратились в тоненькую белую ниточку.

– Так, – протянул Тельняшев-старший. – А здесь что у вас творится? Что за цирк?

Он ткнул пальцем в группу гримёров, костюмеров и прочих, которые сгрудились поодаль и с интересом смотрели на нас.

– Это обслуживающий персонал, – пояснил я. – Они должны присутствовать на съёмках в обязательном порядке, и если нужно подправить грим актёру или порвался там, к примеру, костюм, то они сразу же вносят исправления.

– И что, такая толпа постоянно вносит исправления? – с неудовольствием хмыкнул второй незнакомый мужик, высокий и тощий, примерно лет под шестьдесят, и, не выдержав, люто гаркнул: – Дармоеды!

– Да, именно так, к сожалению, – сказал я и развёл руками для того, чтобы дополнительно аргументировать свои слова, – понимаете, съёмки – это очень сложный процесс, поэтому для того, чтобы снять даже двухминутный сюжет, приходится задействовать огромные ресурсы.

– Да, да, да, вы задействуете огромные ресурсы, а деньги платит наша страна, – фыркнул Свинцов, мой давний недруг из Института философии.

– На содержание Института философии она же деньги платит, – усмехнулся я, – чем мы хуже?

Товарищ Свинцов побагровел и почти задохнулся от возмущения, и не нашёлся, что ответить.

– Я считаю, что следует отстранить товарища Бубнова от работы в проекте, – процедил зло тощий мужик.

– Поддерживаю, – кивнул толстый.

– Составим акт и срочно заменим руководителя, – добавил Тельняшев и с триумфом посмотрел на меня. – Давно пора было это сделать, раз Бубнов не справляется со своей работой.

Они отошли и начали обсуждать меня, при этом демонстративно не обращая на меня внимания.

Ну и ладно. Я смотрел на них и думал: «Чёрт с вами, а ведь я такой мощный проект вытянул». В любом случае Фаину Георгиевну они из киноленты не вырежут, и Мишу не вырежут, и Рину. А я чем мог – всем им помог. Насколько я понимаю, этот проект даст Фаине Георгиевне возможность претендовать на главные роли в других фильмах и в театрах. Вениамин Львович Котиков тоже подозрительно часто крутится рядом, и, чую, дело тут нечисто. Живёт она сейчас в нормальной квартире. Материальное положение после выхода этого фильма у неё тоже существенно улучшится. Это однозначно.

То есть, по сути, всё, что я планировал изначально, когда я только попал сюда, я выполнил. И на сегодняшний день перед Фаиной Георгиевной у меня больше нет никаких долгов. Остаются кое-где небольшие мои недоработки, которые я должен доделать: к примеру – помочь той же Вере, помочь ещё кому-то, надо вспомнить. По сути, всех остальных я уже нормально пристроил.

Миша Пуговкин живёт в прекрасной квартире. Я думаю, что, если он там какое-то время ещё поживёт, то вполне сможет оформить её на себя. Я уже переговорил с Изольдой Мстиславовной о том, что надо это сделать. Она обещала посодействовать.

Дуся останется жить в нашей четырёхкомнатной квартире. Если даже что-то там пойдёт не так, к примеру, её оттуда та же Мулина мамашка выпрет, то у неё есть свой неплохой участок и садовый домик, и она там сможет жить.

Кроме того, у неё есть комната в коммуналке, так что Дуся не пропадёт. Конечно, хотелось бы ей оставить что-то получше, но пока так – чем смог, тем помог. Надо будет ещё на сберкнижку ей немного денег положить. Причём сегодня же не забыть это сделать. Ну, в крайнем случае, завтра.

Всем остальным друзьям, соседям и родственникам я и подсказывал, и советовал, и помогал. Модест Фёдорович с Лёлей Ивановой уезжают через четыре дня, документы уже все практически подготовлены, сумки сложены, остаются только небольшие какие-то нюансы, с которыми они могут справиться уже и сами, а там уже дальше, как будет. Тётя Лиза ждёт Модеста Фёдоровича, и я надеюсь, что у них всё получится. А может, даже если очень повезёт, то они найдут друг друга не только в науке.

Лёля будет жить с этим югославом Петером – тоже нормально. И даже у Валентины тоже всё нормально, хоть и некрасиво мы расстались. В общем, по сути, всё у всех хорошо. Единственное, кому я особо не помог, так это Белле и Вере. Ну, с Верой всё понятно. Я думаю, что даже если что-то и случится, то Дуся её не бросит. А вот Белла… ну что же, она единственный человек, кому я особо и не помог, так, подсказал пару вариантов. И на том всё. Но я же тоже не всемогущий и всем помочь не могу.

Так что чёрт с ним, с этим проектом. А я еду в Якутию! Может быть, там у меня начнётся совершенно другая жизнь?

Так я рассуждал, стоя на площадке, и даже не прислушивался, о чём бормотали эти наглые чиновники. И тут вдруг я заметил необычайное оживление на поле, на котором проходили съёмки. Бежал Козляткин, и лицо его было сосредоточенным и каким-то одухотворённым что ли. За ним торопливым шагом шёл Большаков, который буквально под ручку сопровождал высокого мужчину в добротном костюме и тёмном плаще нараспашку. Сзади шествовало ещё несколько человек, какие-то, очевидно, секретари, судя по строгим дорогим плащам и по количеству папок и бумаг подмышками, а также портфелей.

«Неужели получилось? – мелькнула мысль. – Ай да, Муля, ай да мамкин сын!»

И тут я услышал, как среди проверяющих, которые отжали у меня этот проект, испуганно прошелестело:

– Да это же сам Первухин! – вдруг воскликнул толстяк тоненьким испуганным голосом. – Первухин! Что он здесь делает?

Группа во главе с Первухиным, Козляткиным и Большаковым направилась в нашу сторону. Проверяющие из Главлита вытянулись буквально в струнку и поедали Первухина преданными глазами. Я стоял молча и наблюдал, чем всё закончится. Было необычайно любопытно: вздрючит их Первухин или очень сильно вздрючит?

Когда группа Первухина поравнялась со мной, он поздоровался с нами всеми:

– Здравствуйте, товарищи.

Остальные его секретари закивали синхронно.

– Здравствуйте, здравствуйте! – засюсюкали из Главлита.

Я поздоровался спокойно и старался не вмешиваться, особо не отсвечивая и наблюдая со стороны.

– Товарищи, как проходят съёмки? Есть ли успех? Какие затруднения? – спросил Первухин, кивнув на съёмочную площадку, где в это время мокрые изгвазданные в глине солдаты изображали, как им тяжело вытаскивать мокрую раненую лошадь из мокрой канавы, и злой оператор с камерой постоянно заставлял их переделывать, и всё кричал и возмущался. И Йоже Гале от него не отставал.

– Это идёт съёмка, – сказал Тельняшек, затем посмотрел на меня и велел. – Бубнов, объясните!

Я посмотрел на Тельняшеа и спокойно пожал плечами:

– Вы же меня отстранили от проекта, сами и объясняйте.

– Иммануил Модестович Бубнов? – внимательно посмотрел на меня Первухин.

Я кивнул:

– Я.

– Вы, как руководитель проекта, скажите мне, когда мы сможем посмотреть черновой вариант? И приедут ли югославы на это мероприятие?

– Да, пожалуйста… – я начал рассказывать о проекте и о перспективах на будущее.

– Прекрасно, – кивнул Первухин. – А что такое говорит этот товарищ по поводу того, что вас отстранили от проекта?

– Да вот, эти товарищи из Главлита считают, что моя работа неэффективна, – наябедничал я, стараясь, чтобы злорадство очень уж явно не прозвучало в моём голосе.

Тельняшев и остальные побледнели и, кажется, старались не дышать.

– А вот партия так не считает, – обличительно покачал головой Первухин и укоризненно посмотрел на них. – Мы очень рассчитываем на этот проект, который под вашим руководством, товарищ Бубнов, займёт достойное место среди, я уверен, лучших кинофильмов нашей страны и всего мира. И мы, а особенно Иосиф Виссарионович, ждём, когда этот фильм будет уже смонтирован, и желаем посмотреть на него.

– Как скажете, – кивнул я. – Осталось совсем немного, но только главное, чтобы мне не мешали из Главлита. Сейчас этап цензурирования ещё будет, и я чувствую, что фильм может провалиться.

– Иосиф Виссарионович будет расстроен, – подчеркнул последнюю фразу Первухин и многозначительно посмотрел на Тельняшева.

Тельняшев побледнел ещё больше:

– Да что вы такое говорите, товарищ Бубнов! Мы пропустим! Это прекрасный фильм, и всё хорошо с ним будет, хорошо! Михаил Георгиевич, послушайте! Товарищ Бубнов по молодости ошибается, никто его от проекта не отстранял. Мы просто дали некоторые рекомендации. Так сказать, в рамках своих полномочий…

– Вот и прекрасно, – усмехнулся Первухин, который всё прекрасно понял. – Продолжайте работу, товарищи. А от вас, товарищ Бубнов, я жду отчёта и надеюсь, что всё будет нормально.

С этими словами он развернулся и пошёл по полю. Большаков посмотрел на меня красноречиво, затем зыркнул на Тельняшева и преданной рысью побежал вслед за Первухиным. Козляткин и остальные секретари устремились тоже.

Я же остался на поле, провожать не пошёл. Первухин и его свита ушли, а главлитчики растерянно стояли и смотрели на меня.

Краем глаза я заметил, как Алла Мальц перекинулась с Первухиным взглядами, затем, когда уже высокие гости покинули съёмочную площадку, она посмотрела на меня и красноречиво подмигнула.

Ну что ж, я был абсолютно прав, когда сделал ставку на неё.

А вечером ко мне прибежала Валентина.

– Муля! – воскликнула она прямо с порога,. – Я много об этом думала! И я хотела извиниться! Прости меня, пожалуйста, я была не права. Понимаешь, я себе что-то там нафантазировала, надумала, но мы с тобой друзья и соратники, для меня это самое главное. Прошу, позволь мне остаться твоим другом и не гони меня, пожалуйста…

Она ещё что-то там лепетала, постоянно краснея и сбиваясь.

– Да тише, тише, Валентина, что случилось? – удивлённо посмотрел я на неё.

– Ну вот… ты… вот я…

– Всё нормально, – сказал я, – и никто тебя никуда не гонит. Мы с тобой продолжаем и дальше общаться.

– Тогда я пойду собираться в Якутию? – просияла она.

– Нет, Валентина, – покачал головой я, – в Якутию поедет Вера.

– Как же так? – залепетала Валентина и на глазах её показались слёзы. – А как же я?

– А вот так, – ответил я, но, видя, как у неё вытянулось лицо, поспешил её успокоить: – Не переживай. Понимаешь, для Веры очень важно найти себя и изменить свою жизнь. Поэтому она и едет со мной в Якутию – для того, чтобы посмотреть, существует ли другая жизнь за пределами Москвы. У тебя же и так всё нормально, тебе сейчас нужно закончить последний курс университета. Вот. А дальше мы с тобой ещё куда-нибудь поедем.

– Но ты и Вера… – пролепетала Валентина и густо покраснела.

– Нет, не выдумывай! Мы с нею просто друзья и соратники. Она мне много помогла. Да ты же сама помнишь, как тогда с Институтом философии вы на Александрова искали компромат. Ты много помогла, вот и она тоже. Поэтому я считаю, что я должен теперь помочь ей.

– Ну, хорошо, – вздохнула Валентина и с надеждой посмотрела на меня. – А когда ты уезжаешь в Якутию?

– Мы уезжаем с Верой, – поправил её я. – Через неделю. Сейчас Модест Фёдорович уедет в Югославию, закончатся съёмки, и когда звукорежиссёры и операторы сядут монтировать фильм вместе с Йоже Гале и другими киношниками, я возьму небольшой отпуск и уеду.

– Я буду тебя ждать, – тихо вздохнула Валентина. – Только возвращайся поскорее…