Муля, не нервируй... Книга 5

Глава 1

У Дуси, между прочим, тоже была своя тайна. И даже две!

И не хуже, чем у других. А то вишь, поразводили тут секреты на пустом месте!

Первая тайна досталась Дуси ещё от прабабушки, Мавры Харитоновны. Говорят, Дусин прадед привёз жену откуда-то аж чуть ли не из Болгарии. А возможно даже и из Гомеля. Но болгаркой прабабку на селе не считали. А вот цыганкой – запросто. Хорошо хоть дети все получились похожими на прадеда, но всё равно были они все «цыганчатами». Даже после того, как в рабочий посёлок с матерью переехали. Так вот от Мавры Харитоновны достался Дусе по наследству большой секрет. Секретный секрет. Рецепт фаршированной рыбы. И сколько лет Дуся живёт на белом свете, но никогда и никому она этот секрет не выдавала. Уж сколько её и хвалили, и гостинцами задаривали, а она – ни в какую. А там всего-то и надо, что вместо хлеба брать манку в правильной пропорции, а вместо яиц в фарш добавлять только белки, перец и щепотку сахара. И всё потом хорошенечко взбивать.

Второй секрет был ещё секретнее. Касался он одного случая из Дусиной юности. Но об этом ещё больше никому. И никогда.

Вот и всё. А больше скрывать Дусе было и нечего. Потому что она – порядочная женщина. А эти, что ни день – то всё какие-то тайны у них и загадки. Вот где это видано, живут с тем же Жасминовым в одной квартире, считай, через стенку, котлеты и блины Дусины есть он забегает, а вот про то, что с Валентиной, гад такой, сбежал, Дуся узнала чуть ли не самая последняя! И где справедливость?

И главное, вчера эта самая Валентина к ним сама лично заходила. Муленьке новости порассказывала, а про побег – ни словечка. А Жасминов, скотина какая, так вообще весь вечер сидел со всеми соседями за столом. Водку жрал, как порядочный, а рассказать, что опять побег планирует – не рассказал.

Ну вот как можно от соседей такие вещи скрывать?!

Дуся вытащила из таза и сердито принялась вытряхивать простыню. Сегодня она затеяла стирку. Сама затеяла. Так-то Муленька её бережёт, деньги на хозяйство хорошие оставляет, говорит, чтобы она бельё и одежду в прачечную сдавала. Да знает Дуся ту прачечную. Там такие девки рукожопые работают, что белье после двух-трёх стирок аж серое становится. Вон Белла ленивая и носит туда. И что? Ерунда, а не бельё! Людей стыдно!

А вот Дуся не такая!

Дуся аккуратно развесила простыню на верёвке во дворе и полюбовалась: ровненько ли висит. Висело хорошо, ровненько, простыня сверкала на солнышке кипенно-белой поверхностью. Соседки опять завидовать будут. Пусть!

Честно говоря, любила Дуся маленько удариться в амбицию. У неё всё должно быть лучше всех: и еда самая вкусная, и чисто выстиранные и открахмаленные вещи, и чистота в комнате.

Дуся довольно улыбнулась и взялась за пододеяльник. Сейчас всё развесит, а там как раз и тесто подойдёт. Решила Дуся сегодня печь пироги. Да не простые, а с особой начинкой. Ярослав чтобы попробовал. Хороший мальчик. Творческий…

– Рассказывай, Муля, всё! – потребовала Анна Васильевна и с негодованием посмотрела на меня. Вид у неё был решительный и грозный.

А Аркадий Наумович поджал губы. На скулах его заходили желваки, но он промолчал. В общем, вся святая Инквизиция была сейчас в сборе: чета Осиповых и Мулины родители сидели в гостиной Адияковых и с осуждением взирали на меня.

– Да что рассказывать. Я с работы вернулся, и соседка сказала, что они сбежали, – рассказал всё, что знал, я и для дополнительной аргументации развёл руками.

– И это всё? – глаза Анны Васильевны налились слезами, – Муля! Я тебе не верю! Не верю! Расскажи нам правду, какой бы она ни была!

– Наша дочь не такая! – уверенно заявил Аркадий Наумович и с вызовом посмотрел сначала на меня, потом на Мулиного отца, – Валентина – очень трезвомыслящий человек. Она правильная девочка! И воспитанная! Она бы никогда даже не посмотрела бы на этого вашего… как его там? Певуна!

Судя по лицу Надежды Петровны ей как раз было-таки что сказать по этому поводу, но Павел Григорьевич вовремя наступил ей на ногу. Мулина мамашка чуть слышно охнула, зашипела, но зато хоть дровишек в огонь подкидывать не стала. Лишь осуждающе посмотрела на Адиякова, мол, гад, всю малину перебил. Погубил такой славный срач буквально в зародыше!

Ставлю червонец против пятака, что спать сегодня Адияков будет в гостиной на диване (если не на коврике под дверью). И завтра тоже.

– Но ведь это ты, Муля, её с этим… как его там? С Гладиолусом познакомил! – обличающий перст Анны Васильевны уставился на меня, – если бы не ты, она бы с ним никогда не сбежала!

– С Жасминовым, – автоматически поправил я.

Анна Васильевна демонстративно закатила глаза.

– Ой, да сбежала бы с кем-нибудь другим! – фыркнула Надежда Петровна, правда тихо. Но Анна Васильевна всё равно услышала:

И понеслось.

– Да ваш сын…! – заверещала она.

– Не смейте наговаривать на Муленьку! – в свою очередь заверещала Надежда Петровна, – она ему в подмётки не годится!

– Да моя Валентина…!

– Она ночевала в комнате Мули! У молодого мужчины!

– Там Дуся эта ваша была! Вы сами говорили!

– Мало ли кто что говорил! Вы что, свечку держали?!

– И Вера эта тоже была!

– Вера – шалава и профурсетка!

– Так почему у вашего сына профурсетки и шалавы ночуют?!

– И ваша Валентина в том числе!

– Да вы посмотрите…

Бабы сцепились и принялись верещать не своими голосами, пытаясь переорать друг друга. Я понял, что это надолго. Поняли это, очевидно и Адияков, и Осипов.

– Думаю, нам можно пока покурить, – тихо сказал Павел Григорьевич, – пусть женщины по-матерински пока разберутся.

Осипов был вполне солидарен. А я – тем более.

Мы осторожно, чтобы не отвлекать дам от экспрессивного разговора, устремились на кухню. Это был не побег, а временное тактическое отступление. Надежда Петровна на кухне курить, как правило, запрещала, делала исключение только на Новый год. Но сегодня было событие похлеще Нового года. Поэтому закурили там.

– Мдаааа… – сказал, глубоко затягиваясь, Адияков, – Делааааа…

– Валька, дура, учудила! – печально вздохнул Осипов и добавил, аккуратно выпуская дым в форточку, – лучше бы за Мулю замуж пошла. Так нет, амбиции у неё!

– Может, по пятьдесят? – предложил Адияков, которому эта тема была неприятна.

Предложение было встречено одобрительно. Адияков взял табуретку и полез на верхнюю полочку массивного немецкого буфета красного дерева. Оттуда он достал начатую бутылку коньяка. Коньяк явно был надёжно припрятан от Надежды Петровны. Потому что Адияков воровато посмотрел на кухонную дверь и торопливо плеснул нам в рюмки янтарную жидкость.

– Ну! За всё хорошее! – торопливо прошептал он и также торопливо выпил. За ним повторили и мы с Осиповым.

Адияков чутко прислушался к воплям за дверью и гостеприимно предложил по второй.

– Для морального духа, – веско аргументировал он.

– И чтобы всё закончилось хорошо, – горячо поддержал Аркадий Наумович.

Выпили и по второй. Потом покурили. Говорить особо не хотелось. Пауза затягивалась.

– А давайте, чтобы наша пропажа поскорее вернулась? – вдруг предложил Аркадий Наумович и мазнул жаждущим взглядом по бутылке, в которой оставалось ещё примерно четверть коньяку.

Отказывать отцу в горе было неудобно, поэтому гостеприимный Павел Григорьевич радостно пошёл навстречу и плеснул всем ещё. Мне, как представителю молодого поколения и по совместительству сыну и несостоявшемуся зятю, наливали на полпальца меньше. Мал потому что ещё.

Бахнули по третьей.

– Как думаете, куда они подались? – закуривая очередную сигарету, спросил Осипов.

– Я бы на их месте махнул в Якутию, – поделился сокровенным Адияков, немного помолчал и затем глубокомысленно добавил, – ну, или в Тбилиси.

– Почему в Тбилиси? – удивился Осипов.

– Говорят, там красиво очень, – мечтательно сказал Павел Григорьевич, – лучше даже, чем в Якутии.

– У нас и в Озерках ещё лучше, – доверительно сообщил Аркадий Наумович, – там такая красота, что никакому Тбилиси и не снилось!

– А Озерки – это что? – спросил явно неподкованный в географии Адияков.

– А это деревня, где я родился, – мечтательно вздохнул Аркадий Наумович и уже сам разлил всем по рюмкам. Причём даже мне налил так, как и всем, поровну. – Давайте, за малую Родину!

За Родину отказываться было никак нельзя. Выпили. Адияков начал рассказывать какой-то пошловатый анекдот:

– … и представляете, а она такая говорит своему мужу – а чтоб тебя холера за жопу хапнула! – утирая слёзы от смеха, закончил он.

Осипов и себе заржал, как конь. Я, конечно, все эти ретроанекдоты воспринимал не очень, но тоже поулыбался из вежливости.

И тут произошло то, что в библейских историях называют кратким и ёмким словосочетанием «Всемирный Потоп». Каким-то невероятным образом мы на кухне утратили бдительность и не заметили, что крики в гостиной давно стихли. А когда начали ржать над анекдотами, то совершенно упустили момент, когда дверь на кухню резко и внезапно раскрылась и на пороге появилась Надежда Петровна. Из-за её плеча выглядывала Анна Васильевна.

И вид у них не предвещал ничего хорошего.

– Так вот чем вы тут занимаетесь! – с плохо скрываемым злым торжеством воскликнула Надежда Петровна, – у нас в семьях, значит, горе, ребёнка похитили, а им хихоньки да хахоньки?!

– Бессердечные! – обличительно добавила Анна Васильевна и громко всхлипнула.

– Ещё и мальчика спаивают! – гнев Надежды Петровны искал выход и, наконец, нашёл. – Сам алкаш и ребёнка туда же!

– Мы ему недоливали! – попытался отстоять справедливость Адияков. Но, не найдя в лице Надежды Петровны понимания, апеллировал к моему сыновьему долгу, – Муля, подтверди!

– Мамой клянусь! – брякнул я.

Уж лучше я бы этого не говорил.

Надежда Петровна налилась багрянцем и заорала как резанная. Ей вторила Анна Васильевна, у которой сегодня тоже был стресс.

Бедные Адияков и Осипов отгребли за все страдания – начиная от родовых мук бедных женщин и заканчивая материнскими волнениями за великовозрастных оболтусов. Которыми занимаются только матери, а проклятым алкашам до родимых кровиночок нет никакого дела. Им лишь бы набраться.

Потом меня выгнали из кухни и разборки взрослых продолжились.

Я уже, честно говоря, подумывал, как бы аккуратно покинуть родительское гнездо и свалить отсюда поскорее, но мысль о том, что дамы не закончили, и если я уйду, то, чтобы закрыть гештальт, – они припрутся ко мне домой, и вытурить их оттуда быстро не получится, заставляла терпеливо ждать финала.

Поэтому тихо сидел на диване и вяло листал какой-то литаратурный альманах.

За стенкой, на кухне, скандал, кажется, только набирал обороты.

Бедным женщинам нужно было на кого-то выплеснуть свои эмоции. А тут как раз мужья под руку подвернулись. Да ещё в такой интересный момент.

Ну и вот.

Не успел я перевернуть очередную страницу, как дверь на кухню со стуком распахнулась и оттуда вылетел красный, взъерошенный Адияков. Взгляд его метался, он был в ярости:

– И уйду, раз так! – не своим голосом закричал Павел Григорьевич и бросился обуваться.

– И я уйду! – Осипов тоже устремился вслед за Адияковым.

– Присмотрю за ними! Мало ли что! – сообщил я растерянным дамам и тоже смылся.

Ну, во-первых, надо было действительно присмотреть за ними. А то все беды совершаются именно в состоянии аффекта. А, во-вторых, я прекрасно понимал, что если я останусь в квартире, то разборки и гнев Надежды Петровны и Анны Васильевны перекинутся тогда на меня.

Поэтому я вышел из подъезда, где на лавочке сиротливо курили Адияков и Осипов.

– Дела-а-а-а, – хмуро буркнул Павел Григорьевич и затянулся.

– Бабы, – солидарно ответил ему в тон Осипов.

Я просто молча вздохнул – у меня жены не было, и моё мнение в данном вопросе веса ещё не имело.

– Ночь на дворе, – немного подумав, сказал Адияков.

– Мда, – подтвердил Осипов, немного подумал, стряхнул пепел и добавил, – надо думать, куда идти ночевать.

– Можно к моему другу, – задумался Адияков, – он в Химках, правда живёт. Как туда сейчас добираться?

– Водителя я отпустил, – вздохнул Осипов.

– А ключи от машины я дома оставил, – поморщился Адияков и посетовал, – чёрт, не подумал, надо было ключи взять. Хотя и паспорт я тоже дома забыл.

– Может, сходить туда? – предложил Осипов, с надеждой глядя на Адиякова.

Становилось прохладно, подул ветер и долго сидеть на лавочке было не очень комфортно.

– Нет, я не пойду! – замотал головой Адияков.

Помолчали. Осипов тяжко вздохнул.

– Слушайте, Аркадий Наумович, – вдруг посветлел лицом Адияков, – а давайте я вам скажу, где ключи лежат? А вы сходите и заберёте!

Но эта идея совершенно не понравилась Осипову, и он даже руками в знак протеста замахал.

Опять помолчали.

Становилось всё холоднее. Начал накапывать мелкий противный дождик.

– Фу, погода какая! – многозначительно, с намёком, сказал Адияков и укоризненно посмотрел на Осипова.

Осипов остро воспринял взгляд на свой счёт и решил перевести стрелки:

– Пусть Муля сходит! – предложил он, – его бабы не тронут.

– Правильно, Аркадий Наумович! – горячо поддержал товарища по несчастью Адияков и, повернувшись ко мне, велел, – сын! Сходи к матери, забери ключи от машины. Сейчас в Химки поедем. Ночевать же где-то надо. Ночь на дворе.

Но мне эта идея тоже не понравилась. Всё-таки мне было не двадцать семь лет, как этому Муле, а сорок пять, и опыта в таких делах я имел уж побольше, чем у Адиякова и Осипова вместе взятых.

Поэтому я сказал:

– Зачем в Химки ехать? Идём ко мне. Я тут недалеко живу. Хоть и коммуналка, но место найдётся всем.

Долго уговаривать никого не пришлось. Отправились ко мне.

По дороге Адияков многозначительно сказал:

– Здесь рядом есть место… там можно чекушку взять…

– Чекушки мало будет, – мрачно поддержал его Осипов.

Я вздохнул – ночь сегодня обещала быть бессонной.

Так и вышло.

Дуся постелила Павлу Григорьевичу на моей кровати, Аркадию Наумовичу – на своём диванчике. Сама она временно перекочевала в чуланчик Жасминова, а меня было решено отправить в каморку Герасима.

Но нашим чаяниям поспать, сбыться в эту ночь было не суждено.

Весть о том, что на кухне сидит отец Валентины, которая сбежала с Жасминовым, моментально облетела всю коммуналку. Невзирая на позднее время, на кухню потянулись сострадающие соседи.

Опять откуда-то материализовалась бутылка коньяка, затем – водка, потом появились дусины пироги с рыбой и с ливером, квашенные помидоры, огурцы и недоеденное вчера сало, которое привезла из деревни Ложкина.

Да и сама Ложкина сидела ту же, за столом, пила самогон и со слезами на глазах утешала потерявшего старшую дочь отца.

– Возьмите ещё кусочек, – сердобольная Муза положила Осипову на тарелку очередной кусок сала и огурец.

– В Тбилиси, говорят, подались они, – пожаловался Осипов Дусе.

– Почему в Тбилиси? – удивилась Фаина Георгиевна, – если не ошибаюсь, в прошлый раз, когда он с Лилей сбежал, они поехали в Одессу.

– Правильно! – поддержала её Белла, – в Тбилиси далеко ехать! Конечно, в Одессу!

Следует ли говорить, что остаток ночи, до утра все коллективно разрабатывали план, как ехать в Одессу и ловить беглецов. Единогласно было принято решение, что едут Белла, Осипов, Адияков и Фаина Георгиевна. Меня решили не брать с воспитательной целью, в наказание, раз такой дурак и такую невесту упустил.

Дальше помню всё плохо…

Утром я опять с больной головой, хмурый и невыспавшийся шёл на работу. Причём шёл, как и хотела Татьяна Захаровна, на пятнадцать минут раньше. Не то, чтобы я принял её правила, но сегодня воевать пороху в моих пороховницах не было. И вообще, я шёл писать заявление на увольнение. Поэтому был не просто зол, а очень зол. И очень хотел спать.

И тут внезапно я услышал:

– Муля!

Обернулся и обомлел – из-за угла здания мне махала руками… Валентина.

Глава 2

– Валентина? – скажу честно, у меня от неожиданности даже голова болеть перестала.

– Муля! Иди сюда! Только тихо! – махнула мне рукой Валентина.

Я зашёл за угол:

– Как это понимать? Где Жасминов? Он что, похитил тебя? Отвечай! – я был сейчас не в ресурсе и разводить политесы отнюдь не желал.

– Да ты что, Муля! – сделала круглые глаза Валентина, – никто никого не похищал!

– А зачем же вы сбежали? Как ты могла поверить ему?! – возмущение переполняло, я уже еле сдерживался.

– Да погоди ты, Муля! – замахала руками Валентина, – там всё не так было!

Я понял, что на работу я опоздаю и обречённо вздохнул:

– Давай, рассказывай.

И Валентина рассказала. Одним словом, это можно было назвать – полный бред.

В общем, родители на неё наседали, и она не придумала ничего лучше, чем продемонстрировать свою самостоятельность. Вот только как это сделать, она никак решить не могла. Когда она выполняла моё поручение в Институте философии и Жасминов её провожал и встречал, они много беседовали. Незаметно для себя, Валентина рассказала ему о своей жизни. А он в ответ пожаловался о глупости, которую совершил с этим побегом с Лилей, и которая перечеркнула ему всю карьеру.

И тут в голову Валентины впервые пришла эта мысль, со временем она сформировалась, но ждала своего часа. Можно сказать – бомба замедленного действия.

И вот вчера у них с Анной Васильевной возник конфликт. Из бессвязных слов девушки я не совсем понял суть, да и не важно это. А важно то, что Валентина, разозлившись, решила отмстить родителям. Она шла ко мне с желанием обсудить. Но не дошла. Зато на улице наткнулась на Жасминова, который стоял у бочки с пивом и жаждал похмелиться после добротной пьянки с соседями по случаю возвращения Ложкиной. Они разговорились и Валентина попросила его помочь. Как истинный джентльмен, да ещё и настолько бухой, конечно же, он не сообразил отказаться.

Они договорились. Валентина вернулась домой, оставила родителям душераздирающее письмо, мол, полюбила мужчину, и мы убегаем далеко и навсегда, раз вы такие. Не ищите меня никогда и прощайте навеки. Вместе с Жасминовым они ушли в общежитие, где проживали одногруппницы Валентины. Как Валентине удалось провести бухого Жасминова мимо бдительных старушек-вахтёрш – я вообще не представляю. Но не суть важно.

Прошли почти сутки, и Валентина уже совсем по-другому взглянула на этот конфликт. И ужаснулась. Глупый сумасбродный эгоистичный поступок. Теперь она, наконец, поняла это.

А вот что теперь дальше делать – она вообще не знает. Всё, до чего она додумалась – подкараулить меня возле работы и просить, чтобы я разрешил её проблему.

– И где сейчас Жасминов? – мрачно спросил я.

– Спит, – понуро сказала Валентина и разрыдалась. – Муля! Я не знаю, что делать!

– Вот ты затейница, – проворчал я, – твои родители чуть не поседели за эти сутки. Анна Васильевна выгнала из дома Аркадия Наумовича.

– Где он? – всплеснула руками Валентина.

– У меня в комнате спит. Вместе с Павлом Григорьевичем. Его тоже выгнали. За компанию.

– Муля, что делать? – всхлипнула она.

Я взглянул на часы – на работу идти уже смысла не было. Теперь я даже не сомневался, что меня уволят. Ещё и из комсомола выпрут.

– Пошли, – проворчал я.

– Куда? – пискнула Валентина.

– Ко мне домой, – вздохнул я. – Будем сочинять план возвращения тебя и твоего отца обратно домой.

– Но мама… – пискнула деморализованная девушка.

– Именно для твоей мамы версию и нужно сочинить, – ответил я и потащил её домой.

– Как ты вообще до такого додумалась, – ворчал я, – умная же девчонка вроде, на бухгалтера учишься. А тут на тебе…

– Сама не знаю, что нашло на меня, – всхлипнула Валентина, – ты понимаешь, Муля, я же всю жизнь танцую под их дудку. Мама всегда решала, что я должна надеть, что я хочу кушать, что я должна читать и с кем дружить. А потом появился ты и начал рассказывать, что жизнь можно выбрать самой. И вот я…

– Но я тебе никогда не рассказывал, что, выбирая жизнь по своему вкусу, можно вот так манипулировать людьми! – отрезал я.

– Я не манипулировала! – выкрикнула Валентина.

– А что ты делала?

– Я хотела, чтобы они…

– Вот именно! – перебил девушку я, – ты хотела заставить их всё делать по-твоему. И тогда чем ты отличаешься от них?

– Но я…

– Тебе не нравится, что Анна Васильевна всю жизнь делала за тебя выбор, а ты сейчас что сделала, а?

Валентина молчала, слёзы текли по её лицу, но я церемонится не стал – именно сейчас нужно было вдолбить ей, что есть этичные действия и неэтичные. Иначе она не остановится.

– Но самое худшее это то, как ты поступила с Жасминовым! – продолжил обличать её я.

– Ничего я с ним не сделала! Он спит! – возмутилась Валентина.

– Не сделала? – я аж остановился и посмотрел на неё, как на дурочку, – как ты думаешь, что твои высокопоставленные родители сделают с остатками его жизни и карьеры?

Валентина зарыдала, громко, навзрыд.

– Молодой человек, нельзя так с женщинами разговаривать! – сделала мне внушение какая-то старушка-прохожая. – Что вы себе позволяете?!

– Это она от радости, – постарался придать лицу беззаботное выражение я, и добавил от греха подальше, – правда же, Валентина?

– Конечно, конечно! – закивала Валентина. – Всё хорошо. Спасибо. Это я от радости.

Старушка, покачав головой, удалилась, ворча себе под нос и несносной молодёжи, которой лишь бы хулиганить.

Мы вернулись ко мне домой. Валентина по дороге пыталась ещё оправдаться, постоянно что-то доказывала, даже всплакнула пару раз. Очевидно, для дополнительной аргументации. Но мне было так нехорошо, что половину я пропустил мимо ушей. И больше в дискуссию вступать не стал. Незачем. Основной посыл я ей сделал. Так-то девочка она умная и вполне сама найдёт выход.

Наконец, мы пришли. И Валентина прекратила словоизвержение. Но легче от этого не стало. Так как дома бушевал ураган. Даже не ураган, а целое торнадо.

Злющая Белла орала на Ложкину, Ложкина орала на Беллу. Им активно помогали Дуся и Муза. Фаина Георгиевна нервно курила в форточку, не орала, но её молчаливый протест был хуже любого крика.

– Что случилось? – спросил я, пытаясь пробиться через шум.

Все заорали ещё сильнее. Правда теперь пытались хором, вразнобой, объяснить мне, что случилось. В таком бедламе ничего вообще понять было невозможно.

– Тихо! – гаркнул я. – Давайте по порядку. Белла. Что тут?

– Ярослав, – зло сказала Белла и фыркнула.

– Что Ярослав?

– Он прибил мои калоши к полу! – выпалила она и, глядя на Ложкину, едко добавила, – нужно лучше детей воспитывать!

– У самой детей нету, так на бедного сироту нападаешь! – не осталась в долгу Ложкина.

– Ах ты…

– Тихо! – опять рявкнул я, – где Ярослав?

Привели Ярослава. Сейчас у него оба уха были уже симметричны – оба красные и оба большие.

Он тихо посмотрел на меня лукавыми глазами и отвернулся.

– Ты зачем калоши Беллы к полу прибил?

– Как бы я прибил их? Пол же бетонный, – удивился он, и мне даже стыдно стало – действительно, как ребёнок мог бы прибить обувь к бетону, тут и здоровому мужику непросто сделать такое.

– Я обулась и сразу упала! Вот, рукой ударилась, – обиженная недоверием, заверещала Белла и продемонстрировала большой синяк на руке, – как тебе не стыдно?! Ещё и врёшь!

– Я не вру, – тихо сказал Ярослав и добавил, – я не прибивал.

– Но Белла упала, – напомнил я ему. – Хочешь сказать – не твоя работа? Как ты это сделал?

– Я их приклеил, – равнодушно пожал плечами Ярослав. – в чулане, где ты сегодня должен был спать, был клей. Я взял. И приклеил.

– Зачем? – вытаращилась Муза.

Но ответить Ярослав не успел – Фаина Георгиевна как раз докурила и решила вернуться в свою комнату. Она прошла по коридору, открыла дверь и ахнула. Оттуда вышел сердитый Букет и, ворча, укоризненно чихнул. Он словно говорил: люди, вы совсем с ума, что ль посходили?!

Мы все аж обалдели. И было отчего.

Сейчас Букет стал уже полностью оранжевым, но по рыжему шёл крупный зелёный горох.

– Мать моя женщина! – тихо сказала Белла и нечутко заржала, позабыв о калошах.

– Боже мой! – пробормотала Раневская и добавила, – удивительно!

– Ярослав! – заверещала Ложкина и принялась извиняться перед Раневской, – извините, я его отмою! Сама отмою! Простите его, пожалуйста!

И тут же набросилась на парня:

– Проси прощения у Фаины Георгиевны, скотина! Она милицию сейчас вызовет и тебя в тюрьму посадят!

Ярослав тяжко вздохнул и отвернулся. Извиняться за содеянное он не снизошёл.

– Вот это да! – послушалось за моей спиной и все обалдели ещё больше.

– Валентина! – всплеснула руками Белла и удивлённо добавила, – ты разве не сбежала с этим гадом Жасминовым в Ташкент?

– Почему в Ташкент? – удивилась Валентина.

– Не в Ташкент, а в Тбилиси! – поправила её Муза, которая пила мало и всё прекрасно помнила, – Аркадий Наумович собирался сегодня с утра ехать тебя искать. Но пока не проснулся. Поедет завтра.

– Папа! – охнула Валентина и побежала в мою комнату.

– Дурдом! – покачала головой Фаина Георгиевна и пошла в свою комнату. За ней, цокая когтями по полу и виляя задом, украшенным лысым хвостом с огромной уже зелёной кисточкой, прошествовал Букет.

Аркадия Наумовича удалось разбудить с третьей попытки. А Павла Григорьевича – с пятой. Они очень удивились, обнаружив Валентину в моей комнате.

Я посоветовал всем одеваться и идти мириться с Надеждой Петровной и Анной Васильевной.

– Она меня никогда не простит, – пробормотал Аркадий Наумович и поморщился – явно болела голова, причём сильно.

– Когда вы приведёте дочь. Да ещё целой и невредимой – она простит, – заверил его я.

– А Надя? – встрял и себе Адияков.

– Скажешь, что ты помогал Аркадию Наумовичу искать пропавшую дочь, – ответил я, мечтая, чтобы они поскорее ушли и я мог завалиться и поспать, – кроме того, скажешь, что хотел обелить имя сына.

Выпроводив гостей, я, наконец, завалился на кровать прямо как был, в одежде. Уплывая с объятия сна, я услышал, как в дверь постучали. Дуси в комнате не было (увязалась вслед за Адияковым, Осиповым и Валентиной. Уж очень ей любопытно было, чем всё в результате закончится), а стучали настойчиво. Поэтому пришлось вставать и открывать. Хорошо, хоть одеваться заново не пришлось.

На пороге стояла… Ложкина. Вид она имела крайне смущённый.

– Муля! – воскликнула она, – Помоги!

Меньше всего я сейчас хотел кому-то помогать. Кто бы мне помог – спать хотелось неимоверно, и голова разрывалась.

– Что? – еле удержал зевок я.

– Муля, я не знаю, что делать, – Ложкина бесцеремонно плюхнулась за стол и я с ужасом понял, что это надолго.

– Варвара Карповна, давайте вечером поговорим, – взмолился я, – голова разрывается и засыпаю я.

– Поняла! – подпрыгнула Ложкина, – Полминуты. Жди. Я сейчас. У меня рассольчик капустный есть.

От этого чудесного словосочетания рот мой наполнился слюной и аж в зобу дыханье спёрло.

Ложкина смоталась в комнату Жасминова и принесла целую банку с капустным рассолом. Я припал к живительной влаге, словно Моисей, который ходил по раскалённой пустыне тридцать лет и внезапно добрёл до Макдональдса с холодной колой.

Ммммм…. Жизнь налаживается…

– Муля! – убедившись, что я чуть воспарял, опять прицепилась Ложкина.

– Говорите, – разрешил я, – только недолго, а то я прямо за столом усну. Двое суток напролёт бухать. Даже я не выдерживаю.

– Муля, я не знаю, что делать с Ярославом, – прошептала Ложкина и её простецкое лицо скривилось. – Пётр Кузьмич сказал, чтобы я решила проблему и без решения обратно не возвращалась.

– Так вы же его в Суворовское училище отдать хотели, – напомнил я.

– Понимаешь, в Москве нет Суворовского училища, – всхлипнула Ложкина.

Я впервые видел её настолько расстроенной.

– Да разве это беда? – удивился я, – в других городах они есть. Я не помню в каких точно, но можно в любом военкомате спросить.

– Я спросила, – вздохнула Ложкина, но мы начали сегодня медкомиссию проходить и обнаружили плоскостопие. Сказали, его не возьмут. Что мне делать?

– Мда. Проблема, – я задумался, прикидывая варианты, и тут Ложкина горячо зашептала:

– Муля! Мулечка! Придумай что-нибудь! Давай я тебе его на перевоспитание оставлю?! На месяц всего! А потом заберу. Ты с ним легко справишься. Он тебя будет слушаться, Муля! Иначе он совсем от рук скоро отобьётся…

– Уже отбился, – хмуро заметил я. Перспектива получить на иждивение малолетнего неуправляемого хулигана меня совершенно не радовала. Да я в принципе детей не очень люблю и не умею с ними особо ладить.

– Мулечка! Век благодарной буду! И Пётр Кузьмич тоже! – Затараторила Ложкина, – я буду вам их деревни продукты пересылать. Свеженькие. Или, может, ты денег хочешь? Хочешь денег, Муля? У нас есть деньги!

Я замотал головой. Сейчас я хотел только спать. Поэтому сказал, чтобы она отцепилась:

– Ладно, что-нибудь придумаем.

Счастливая Ложкина ретировалась, буквально кланяясь на ходу.

А я, наконец, завалился спать. И моментально отключился, когда голова ещё даже не коснулась подушки.

Проснулся аж вечером. Чувствовал я себя заново родившимся. Вот что сон животворящий делает. Плюс молодой организм.

С подвыванием я потянулся, размышляя, чего я сейчас больше хочу – капустного рассолу или крепкого кофе.

И тут же поперхнулся от изумления – за столом сидел… Ярослав и читал мою книгу про графа Монте-Кристо.

– Ты что здесь делаешь? – спросил я.

– Читаю. Не мешай, – хмуро ответил Ярослав и перелистнул страницу.

– Я вижу, что читаешь, – сказал я и решил прояснить ситуацию, – а почему здесь сидишь?

– А где мне ещё читать? – удивился Ярослав и даже соизволил оторваться от книги и посмотреть на меня.

– У себя читай, – предложил я, – или на кухне.

– На кухне на меня Белла ругается, – отмахнулся Ярослав, – а ту комнату баба Варя заперла.

– Так пусть отопрёт, – зевнул я и велел – дуй к себе давай.

– Так нету её, – ответил Ярослав.

– Кого нету? – не понял я.

– Бабы Вари нету. Уехала домой, – пояснил Ярослав и тут же нелогично добавил, – я конфет хочу.

– Перебьёшься, – автоматически ответил я, размышляя, что мне теперь делать. Я брякнул что-то, чтобы она отцепилась. Даже подумать не мог, что Ложкина подкинет мне малого и сама слиняет. И главное, так хитро всё провернула, не подкопаешься.

– Где я спать буду? – хмуро спросил Ярослав и добавил, – у тебя в комнате две кровати только.

– В коридоре на коврике, – буркнул я. – Вместе с Букетом.

– Букет – вонючка! – возмутился Ярослав.

– Ты зачем его перекрасил? – поинтересовался я.

– Для красоты и дезинфекции, – ответил тот, – он воняет.

– А калоши Беллы зачем приклеил к полу?

– А как бы я их прибил? – удивился Ярослав, – я же тебе говорил. что пол бетонный и прибить невозможно. Пришлось клеить.

Я не придумал ещё, что ответить, как в дверь постучали и в комнату вошел, не дожидаясь разрешения… Завадский.

Он был угрюм и мрачен.

Войдя в комнату, он скривился – видимо почувствовал перегар.

– Мальчик, пойди погуляй, – велел он Ярославу, – нам с твоим папой поговорить надо. Нечего тебе взрослые разговоры слушать.

– Это не мой папа, – ответил Ярослав и его глаза блеснули предвкушением.

– Ярослав, выйди, – сказал я и посмотрел на режиссёра, – чем обязан?

– Иммануил Модестович, – с крайне независимым видом сказал Завадский, – я считаю, что нам нужно закопать топор войны и начать сотрудничать.

Я удивился и без слов посмотрел на него.

– Мы взрослые люди…

– Юрий Александрович, – криво усмехнулся я, – когда вы влезли в мой проект и по сути отняли его у меня, вы этим вопросом даже не задавались. Что теперь изменилось?

– Сценарий исчез, – нахмурился Завадский.

– Что, прямо взял и исчез? – не поверил я.

– Не весь сценарий, – вздохнул тот, – примерно треть листков. Мы не можем восстановить отсутствующую часть. А без неё ничего не получится…

Глава 3

– Ярослав! – позвал я подростка, который ещё не ушёл и активно грел уши, – сходи-ка, позови бабушку.

– Какую? – уточнил парень.

– Ту, у которой Букет, – подмигнул ему я.

От Завадского это не укрылось, и он нахмурился, но пока ещё держал себя в руках.

Глаза Ярослава блеснули, и он вылетел из комнаты как пробка из бутылки с шампанским, чуть ли, не повизгивая от предвкушения.

– Иммануил Модестович, – Завадскому явно не понравилось, – зачем вам бабушки с букетами? Пусть лучше чепчики подбрасывают. Это, знаете ли, гораздо приятнее. Но если без шуток, я же к вам со всей душой пришёл. Поговорить. Да, у нас возникли… эммм… некоторые недоразумения… разногласия. Но мы же взрослые люди, и никто не мешает нам во всём разобраться и неудобные вопросы решить.

– Воровство чужих проектов вы называете неудобными вопросами? – настроение крутить реверансы у меня не было, поэтому брякнул, что думал.

Завадский побагровел.

Но ответить достойно он не успел – раскрылась дверь и со словами:

– Муля, так чем там их побег закончился..? – в комнату вплыла Фаина Георгиевна.

Причём была она в цветастом крестьянском платке, которым повязала массивную конструкцию из бигуди. При виде Завадского, она умолкла и лицо её вытянулось.

А Завадский так вообще побледнел.

– Муля! – всплеснула руками она, – что это?

– Это – Юрий Александрович, – усмехнулся я, предвкушая славный скандальчик.

– Попрошу! Не что, а кто! – выпятил нижнюю губу Завадский. – Я человек, между прочим!

– Да? Неужели? – сделала демонстративно круглые глаза Фаина Георгиевна.

– Вы не считаете меня человеком? – зло нахмурился Завадский. В воздухе отчётливо запахло серой.

– Вам для этого нужно сперва слезть с постамента! – фыркнула она, – хотя можете не утруждаться – пройдёт какое-то время, и благодарные потомки всё равно вас оттуда сбросят…

– Фаина Георгиевна, я не понимаю эту вашу женскую логику!

– Возможно потому что вы мужчина? – прищурилась Злая Фуфа, а Ярослав откровенно заржал.

Я незаметно показал ему кулак, чтобы не мешал. А сам приготовился наблюдать дальше. Тем временем ссора разгоралась:

– Это вы из зависти, что больше не играете в моих спектаклях!

– Но вы же сами выгнали меня из «Шторма»!

– Потому что вы своей игрой испортили мне весь замысел!

– А вы публику поменяйте, Юрий Александрович, – едко усмехнулась Злая Фуфа и добавила, – напишите на афише «Спектакль «Шторм» только для тех, кто способен понять великий замысел режиссёра Завадского»!

Тут уже и я не выдержал, ржал так, что ой.

Завадский налился нездоровой краснотой и прошипел:

– Зачем вы этот цирк устроили, товарищ Бубнов?

– Какой цирк? – прищурился я, – вы же пришли со мной о проекте разговаривать, если не ошибаюсь. Или не так?

– Именно так! – кивнул Завадский, – но она здесь причём?

– А при том, что одна из главных ролей писалась как раз под Фаину Георгиевну. Так что она – человек заинтересованный. Кроме того, Фаина Георгиевна принимала непосредственное участие в написании отдельных частей сценария.

– Я сам знаю, кого приглашать на роли! – он сказал это пафосно и даже подбородок задрал высоко-высоко.

– Тогда зачем вы пришли ко мне? – изумлённо развёл руками я, – приглашайте сами, делайте всё сами. Я-то причём?!

– Мне нужен текст! – проворчал Завадский, – весь текст!

– Ничем помочь не могу, – демонстративно развёл руками, и я подчёркнуто злорадно улыбнулся, – уж извините!

И тут заржала Раневская. Завадский побагровел, процедил что-то нечленораздельное и выскочил из комнаты, напоследок так хлопнув дверью, что, наверное, вздрогнул весь дом и на чердаке обильно посыпалась штукатурка.

– Муля, ты прэлесть! – разулыбалась Фаина Георгиевна, – как красиво поставил на место этого мешигине*!

– Он сказал, «поговорим в кабинете Большакова», – тут же наябедничал Ярослав. – Я всё расслышал.

– Вот же сволочь, – пробормотала Фаина Георгиевна, – но сволочь гениальная, что тут говорить.

Она тяжко вздохнула и посмотрела на меня как-то… по-матерински, что ли:

– Тяжело тебе со мной, да, Муля? Ничего-то у нас не получается. И с режиссёрами я постоянно ругаюсь, и из театров меня выгоняют, и роли отбирают.

– Ничего, Фаина Георгиевна, – вздохнул я, – раз я пообещал – значит сделаю. Не получилось сейчас – получится потом. Я вообще считаю, что неудачи – это хорошо. Больше материала для мемуаров будет.

Раневская усмехнулась. И добавила:

– Трудно мне с Завадским. Очень трудно, Муля. Сам видишь же.

Я кивнул, а она продолжила:

– Если я молчу – он начинает думать, что он прав, а если пытаюсь доказать свою точку зрения – так считает вдвойне.

Она посмотрела печальным взглядом и сказала:

– Но остальные режиссёры ещё хуже.

– Ничего, Фаина Георгиевна, и это мы преодолеем. Все вот эти неприятности – это хорошо. Даже очень хорошо. Когда преодолеваешь их – это и есть жизнь, движение. Только тогда можно насладиться победой, если прошёл трудный путь. А если всё на блюдечке с золотой ложечкой, то обычно такое не ценится…

– Жаль, что так с фильмом этим получилось, – вздохнула Раневская, – я так уже на него понадеялась. Думала с сестрой действительно, хоть на старости лет увижусь. И что квартиру ты получишь рядом со мной. Соседями станем.

– Всё так и будет, – с уверенностью сказал я.

– Нет, Муля, – почала головой Раневская, – Завадский – это такой жук, он своего не упустит никогда.

– Завадский не вытянет этот проект, Фаина Георгиевна, – пожал плечами я, – вот увидите. Тем более, что фильм на карандаше у самого…

Я ткнул пальцем в потолок.

Раневская кивнула, мол, понятно, знаю.

– Он ещё попыжится немного и Большаков сам мне всё отдаст. Думаю, и недели не пройдёт. Сроки-то никто не отменял.

– Большаков – сложный человек, – возразила Фаина Георгиевна. – тут тоже непонятно, его не просчитаешь.

– А я не говорю, что легко будет, – ответил я, – но торговаться придётся. И будет или по-моему, или проект попросту лопнет. Они на второй вариант не пойдут, побоятся. Поэтому и квартиру дадут, и на все мои условия пойдут. Вот увидите.

На лице Фаины Георгиевны было сомнение.

И тогда я сказал:

– А давайте пари?

– Опять? – нервно хихикнула она.

– А почему нет? – пожал плечами я, – если через неделю… нет, подстрахуюсь, если через полторы, недели проект не отдадут обратно мне, причём целиком, на моих условиях и без Завадского и прочих деятелей, то вы выполняете одно моё желание. Причем без оглядки. По рукам?

– Я надеюсь, там под поезд прыгать не надо? Я же не Анна Каренина, – проворчала Фаина Георгиевна, но потом улыбнулась, – ладно, по рукам.

Она ушла, а я отрубился ещё до того, как моя голова коснулась подушки.

А вечером припёрся Жасминов. Трезвый и грустный.

Я как раз сидел за столом и ужинал. Дуся убежала к Белле узнать последние новости, и я был в комнате один. Сидел и размышлял, что его делать дальше. Фаине Георгиевне-то я сказал, что всё будет хорошо. И даже поспорил. Но в душе я не был столь уверен. Поэтому сейчас следовало составить план. Первым пунктом нужно было поставить вопрос с работой. Я прогулял уже несколько дней. И если за две прошлые недели у меня были больничные листы, то следующие два дня я прогулял нагло, без всякой на то причины. И продолжаться это долго не могло. Особенно с приходом новой начальницы.

Вторым пунктом был вопрос с жильём и деньгами. Последние дни всё это меня настолько достало, что сил моих больше нету. Двое суток пить с соседями и вообще не спать. От такого режима дня и лошадь копыта двинет. А в это время с медициной ещё не особо хорошо. Так что скоро я стану внешне похож на Жасминова. Муля и так далеко не красавчик, и хоть я его немного уже привёл в ному, но всё равно есть ещё над чем работать, а после такого отношения к своему организму – даже боюсь думать, каким я стану.

Третьим пунктом нужно было разобраться с женщинами. А ещё – с родственниками. С Адияковым сейчас отношения вроде как потеплели. Общие неприятности сплотили нас. Но я уверен, стоит ему помириться с Надеждой Петровной, и вопрос о смене фамилии и поездке в Якутию всплывёт опять. А ссориться на ровном месте ой как не хотелось.

– Муля! Что мне теперь делать? – с порога воскликнул Жасминов, оторвав меня от размышлений.

– Как что? Жениться, – сказал я.

Лицо Жасминова пошло пятнами:

– Не смешно. Мне помощь нужна, а ты смеешься. Был бы ты на моём месте, тебе бы не было смешно!

– Но я не на твоём месте, – ответил я и помешал ложечкой сахар в чашке с чаем. – Ужинать будешь?

– Буду! – кивнул Жаминов. – Представляешь. Муля, проснулся я в какой-то общаге, никого знакомого, вокруг какие-то девки. Где Валентина, ни они, ни я, не знаем… Ужас, в общем.

– И ты, первое, что сделал, – вернулся домой. А потом начал думать, что тебе дальше делать, – покачал головой я и наложил ему в тарелку перловку с грибами, которую Дуся сегодня приготовила на ужин.

– Ну… – неуверенно протянул Жасминов.

– То есть тебя не судьба Валентины интересует, а только ты сам! – я посмотрел на него недобрым взглядом, поставил тарелку на стол и принялся нарезать хлеб, – а что, если бедная опозоренная девушка, не в силах выдержать такое, наложила на себя руки?

Жасминов вздрогнул и вилка со звоном упала на пол.

– К-как? – выдавил он помертвевшими губами и полез под стол доставать.

– Я просто предположил, – ответил я и аккуратно сложил кусочки хлеба на тарелку и поставил всё это дело тоже на стол. – Теоретически могла. Юные девицы очень мнительные. Особенно после такой вот потери невинности по пьяни жениха.

– Да не было у нас ничего! – взорвался Жасминов и швырнул вилку на стол так. Что она аж звякнула.

– Ты точно уверен?

Жасминов задумался. Затем неуверенно посмотрел на меня и испуганно пожал плечами.

– Вот видишь, – сказал я умудрённым голосом, – и чем ты думал, Орфей? Тебе Лили мало? Ты уже одной девушке жизнь сломал. Причём не только ей, но заодно и Гришке, и Кольке. Всем сломал. Теперь вот взялся за следующую жертву…

– Я был пьян! – возмутился он, – она воспользовалась…

– Ага, – поморщился я, – невинная девица напоила взрослого мужика и сбежала с ним, чтобы совратить. Ты сам в это веришь, Орфей?

Жасминов молчал, только сердито сопел. Крыть было нечем.

– Но даже не это самое страшное, – продолжал нагнетать я.

– А что? – прошелестел Жасминов.

– А то, что у Валентины вся родня – очень высокопоставленные люди. И ты сам можешь примерно представить, что они с тобой теперь сделают.

Губы Жасминова затряслись. Он даже про источающую умопомрачительный аромат перловку забыл.

– Что мне теперь делать, Муля? – взмолился он.

– То, что ты умеешь лучше всего, – безжалостно ответил я, – бежать.

– Куда бежать? – схватился за голову Жаминов, – господи! Я так бездарно спустил всю свою жизнь в унитаз! Что делать?!

Он некоторое время только раскачивался и мычал под нос нечто нечленораздельное.

Дав ему немного времени пострадать и видя, что он уже хорошо так проникся, я сказал:

– Здесь есть только один выход.

– Какой? – на лице Жасминова затеплилась надежда.

– Уехать, на время.

– Куда уехать, Муля! – скривился Жасминов.

– Родственники у тебя где-то в провинции есть? – спросил я.

– Нет, я сирота, – покачал головой Жасминов.

– Плохо, – нахмурился я и спросил, – а друзья?

– Да какие у меня могут быть друзья? – удивился тот, – у таких, как я, друзей не бывает…

Он немного помолчал и добавил:

– Ну, кроме тебя…

А потом ещё добавил:

– И Беллы.

– Вот-вот, – сказал я, – и Беллы, и Музы, и Дуси… у тебя по сути в жизни, кроме соседей по коммуналке, больше никого-то и нет.

Жасминов кивнул и вздохнул.

– Поэтому тебе нужно уехать к Герасиму или к Ложкиной. В деревню. Пересидишь там какое-то время. А, когда всё уляжется – вернёшься.

– Да что я там буду делать?! – возмутился Жасминов. – Я же умру там со скуки!

– В деревне не соскучишься, – ухмыльнулся я, – там работы много. На всех хватит.

– Но я сойду там с ума, Муля! – нахмурился Жасминов. – Это не для меня!

– Зря ты так думаешь, – сказал я, – деревня, на свежем воздухе, овощи и фрукты, физическая работа. Ты хоть немного омолодишься и придёшь в себя. Ты свою рожу давно видел?

– А что с ней не так?

– А ты в зеркало глянь, – посоветовал я.

Жасминов вздохнул. Он знал, что после возвращения из Одессы выглядел он не очень. Все эти треволнения и стрессы сказались на нём не лучшим образом: лицо стало какое-то помятое, одутловатое, шевелюра поредела. Волосы утратили упругость и блеск.

– В деревне ты вернешь себе прежний вид, немного посвежеешь. Заодно всё тут уляжется и ты вернёшься.

– Ты прав, – тяжко вздохнул Жасминов, хотя перспектива его явно не радовала.

– Лучше тебе уехать к Ложкиной, – задумчиво сказал я, – там Пётр Кузьмич сейчас председатель сельсовета. А в клубе место вакантное. Он не потянет и то, и это. А для тебя как раз прекрасная возможность. И денег немного на первое время подзаработаешь, там же официальная зарплата. И жить стопроцентно есть где. Или даже у них в доме комнату снимешь. Но, скорей всего, Печкин тебе отдельный дом даст.

Глаза Жасминова затуманились. Он уже так устал жить в тесном чуланчике, что упоминание об отдельной комнате, и тем более доме, сделали своё дело и окончательно решило ситуацию.

– Ты прав, Муля! – выдохнул он, – решено! Еду!

– Вот и хорошо, – кивнул я, стараясь не показывать довольного вида.

– Муля, а ты немножко денег на дорогу мне подкинешь? – заискивающе спросил Жасминов. Он значительно приободрился и пододвинул тарелку с перловкой к себе, – я с первой же зарплаты тебе почтовым переводом всё верну.

– Подкину, – кивнул я.

– Ты не помнишь, Ложкина что говорила, когда там ближайший поезд на Кострому будет?

– Ты прямо сейчас хочешь ехать? – спросил я.

– А что тянуть? – ободрённый Жасминов оживал прямо на глазах и уже более активно заработал вилкой.

– Я думаю, лучше будет, если ты дня через два уедешь, – сказал я.

– А родственники… – перепугался Жасминов.

– Ты можешь пока у Веры попроситься поночевать, – отмахнулся я, – а мне надо ещё одно дельце провернуть, чтобы ты успел…

– Что успел?

– Ярослава с собой забрать, – закончил я.

– Но он…

– Он – хороший мальчик, – перебил его я, – я сейчас кое-какие дела порешаю и займусь ним. Проведу профилактическую беседу. А потом ты отвезёшь его домой, к приёмным родителям. Нельзя разлучать семьи. К тому же в деревне ему будет лучше, чем в коммуналке.

Я не сказал, что для меня будет лучше. Становиться нянькой для великовозрастного оболтуса я не намерен. Кроме того, мне банально некогда. Но и не помочь Ложкиной я не мог. Поэтому сделаю Ярославу внушение и отпущу домой. И всем будет хорошо.

– Ну, если ты уверен, что он не учудит ничего, тогда я согласен, – тяжко вздохнул Жасминов.

– А сейчас доедай давай, – сказал я, – и сходим в одно место.

– Куда? – забеспокоился Жасминов.

– Орфей, ты же литературой интересуешься? – спросил я, – великой литературой. Можно сказать, даже эпической.

– Конечно, – удивился Жасминов, – особенно люблю нашу, русскую классику. А ещё немецкую поэзию.

– Вот и замечательно, – обрадовался я, – значит, познакомишься сейчас ещё с одним произведением. Точнее, с творцом этого произведения.

– С кем это? – заинтересовался Жасминов.

– Тебе имя Эмиля Глыбы о чём-то говорит? – спросил я.

Жасминов отрицательно замотал головой.

– Жаль. Очень жаль, – печально вздохнул я, – очень талантливый драматург.

– А что он написал? – поинтересовался Жасминов.

– Великую пьесу. Что-то, связанное с мелиорацией зернобобовых, если не ошибаюсь.

– Бред какой-то, – нахмурился Жасминов, – ты сейчас шутишь, да?

– Отнюдь, – не согласился я, – доедай и сходим к нему. Есть у меня несколько комментариев к его творчеству…

– Будешь бить? – наконец, сообразил Жасминов.

– Мы же не хулиганы какие-то, – возмутился я и добавил, – буду хейтить…

- - - - -

Мешигине* (идиш) – глупый, сумасшедший

Глава 4

Великие писатели и не менее великие поэты на протяжении веков претерпевали столь же великие лишения и нужду: Достоевский часто прозябал в лютой нищете и даже был на каторге, Жан-Жак Руссо подвергался жёсткому абьюзу от мастера-гравёра, Кафка страдал от голода, туберкулёза и душевных расстройств, а польский писатель и поэт Циприян Норвид ослеп в приюте для нищих и был похоронен в безымянной могиле. Эдгар По, Оскар Уайльд, Говард Лавкрафт… список можно продолжать и продолжать. Не отставал от собратьев по перу и Эмиль Глыба. Будущий великий драматург не изменял литературной традиции и стоически проживал в общежитии Школы фабрично-заводского обучения.

Контингент вокруг был сплошь суровым и малокультурным. Ну, а что можно говорить, если соседи обучались на каких-то там токарей, формовщиков-литейщиков, слесарей, кузнецов ручной ковки, столяров и монтёров? Ни о какой великой литературе эти люди даже и не думали. Их не интересовали Гёте и Гейне, они не знали, чем отличаются Моне и Мане, и даже (о, ужас!) никогда не читали «Тошноту» Ж.-П. Сартра.

Эмиль Глыба очень страдал, но терпел.

В данный момент он сидел за столом в своей комнате и тщательно выписывал из старого настенного календаря способ приготовления органической подкормки для тыквы в период цветения из древесной золы, настоя одуванчиков и навоза. Эмиль Глыба трудолюбиво собирал материал для будущей великой поэмы о советском свиноводстве. И для этого он прорабатывал все нюансы, от кормов до утилизации навоза. Потому что в Великой Литературе главное – достоверность.

На стене висела репродукция из журнала «Огонёк». Когда Эмилю Глыбе становилось совсем уж тошно, он смотрел на нищего слепого Гомера и понимал, что ему ещё сравнительно хорошо: не надо ходить по улицам и просить милостыню – советская власть дала Эмилю и комнату в общежитии, и стипендию.

Да, да, и стипендию. Потому что Эмиль Глыба тоже учился в Школе фабрично-заводского обучения. Кажется, на фрезеровщика. Советская власть давала возможности всем, независимо от возраста, способностей и всего остального.

А, впрочем, к настоящей Литературе это не относится.

Эмиль Глыба считался позором своей семьи. Не потому, что, поправ все семейные традиции он не хотел работать на камвольной фабрике, и даже не потому, что хотел хорошо жить, то есть носить импортные штаны и пить дорогой коньяк, нет, не потому! А потому, что Эмиль Глыба хотел прославиться. Он прямо чувствовал в себе талант. И поэтому уехал из родительского дома в забитом райцентре и подался в столицу покорять большой мир.

Здесь, в одной из комнат общаги Школы фабрично-заводского обучения мы с Жасминовым и его застали.

– Иммануил Модестович? – Глыба так удивился, что даже бросил писать в пухлой тетради.

– Мы, собственно, ненадолго, – культурно начал Жасминов, но я перебил:

– Ты зачем все деньги у Раневской забрал, урод?

Глыба икнул и не ответил. Его перепуганный взгляд скользнул к окну, от окна переместился на дверь за спиной Жасминова, и затем на его лице появилась выражение тупой обречённости.

– Не слышу ответ! – рявкнул я, – где деньги, Глыба?!

– Не смейте мне хамить! – возмущённо взвизгнул великий драматург и снова неизысканно икнул.

– Да я тебя сейчас и бить буду! Где деньги, которые ты выманил у старухи?!

И тут Эмиль Глыба, будущий великий драматург и певец советской мелиорации, свиноводства и зернобобовых, вдруг подскочил и рыбкой сиганул прямо в полураскрытое окно.

– Убьётся же! – ахнул Жасминов и подскочил к окну.

– Второй этаж, – беспечно махнул рукой я, – что с ним будет. Такие, хоть и рождены не для того, чтоб летать, но, увы, чрезвычайно живучи.

– Ты прав, Муля, – рассмеялся Жасминов, выглядывая в окно, – вон побежал как. Только пятки сверкают.

Мы перерыли все скудные пожитки певуна великой литературушки, но ничего так и не нашли.

– Пусто, – развёл руками Жасминов. – Жаль Фаину Георгиевну.

– Удивительно, – сказал я, – судя по обстановке, он руководствуется принципом «художник должен быть голодным». Вот только куда он такую огромную сумму за две недели мог подевать? В нашей стране и покупать-то особо нечего.

– Может, прокутил? – предположил Жасминов, с небольшой ноткой зависти в голосе.

– Скорее всего или долг отдал, или в карты проиграл, – хмыкнул я.

– Так что денежки тю-тю, – поддакнул Жасминов.

– Почему тю-тю?

– Глыба сбежал, а в комнате денег нету.

– Ничего. Он скоро мне их сам принесёт, – заржал я. – Ещё и с процентами.

– Как?

– А вот так, – я аккуратно собрал в стопочку разбросанные листы с черновиком великой пьесы по свиноводству. Немного порылся в пухлых папках и выудил оттуда ещё пьесу о мелиорации зернобобовых. И заодно прихватил рассказы – что-то о трудовых буднях героических прессовщиков керамзитобетонных смесей. И ещё какую-то дичь. Взял и отпечатанные листы, и черновики. Чтоб уж наверняка.

– Зачем тебе это? – удивился Жасминов.

– За эту макулатуру Эмиль Глыба вернёт всё, до копейки. Ещё и сверху приплатит.

Я оставил на опустевшем столе записку: «Слушай сюда, мерзавец! Ты знаешь, где меня найти. Меняю всю твою макулатуру на те деньги, которые ты обманным путём выманил у Ф.Г. Так что приходи меняться. Но не тяни. Даю ровно сутки. Иначе каждый день я буду сжигать одну главу пьесы или рассказ. Как Гоголь вторую часть «Мёртвых душ». Или вообще – начну публиковать их в литературном журнале под своим именем!».

– Думаю, это его здорово мотивирует, – рассмеялся я и предложил, – пошли отсюда. Пока этот великий деятель милицию не привёл.

– Пошли, – вздохнул Жасминов и добавил, – только к нам я не пойду. Вдруг действительно родственники Валентины припрутся. Махну сразу к Вере. Если что, ищи меня там.

– А если она в ресторане?

– Рано ещё для ресторана. А если и там, то схожу к ней за ключом, – ответил Жасминов, – ты, главное, за наш уговор не забудь. Воспитывай быстрее пацана, купи нам билеты, и мы поедем.

Я клятвенно обещал, что тянуть не буду.

Распрощавшись с Жасминовым, я вышел из общаги, и понял, что у меня есть ещё одно неоконченное дело. Завтра я обязательно зайду к Мише Пуговкину – где бы он ни прятался, где бы ни пропадал, я его всё-таки найду и нормально поговорю. Мне самому надоело, что этот проект так застопорился. И хотя я уверен, что рано или поздно я заберу его обратно – вопрос только в том, когда. Возможно, завтра. Возможно, через месяц. Возможно, когда кто-нибудь «наверху» споткнётся в сценарии и поймёт, что всё катится не туда. Но на данный момент я ничего точно сказать не могу.

Поэтому, чтобы Миша прекратил заниматься ерундой и бухать, я решил отправить его вместе с Жасминовым и Ярославом к Печкину. Уж там, в деревне, он, человек с крестьянской жилкой, так сказать «от сохи», может немножко воспрянет. Вздохнёт полной грудью, посмотрит на звёзды, послушает, как мычит корова, и вспомнит, что жизнь – она не только в бутылке. Может быть, тогда он осознает, что такое ответственность. Что такое работа. И я очень надеюсь, что там он перестанет пить. А если нет… Ну, тогда буду применять кардинальные меры…

Я шел по улице домой и предавался размышлениям о том, что я сейчас буду делать. Думал, как бы мне половчее построить разговор с Ярославом…

– Муля… – Вдруг услышал знакомый голос.

Обернувшись, я увидел Изольду Мстиславовну. Она смотрела на меня отнюдь не приветливо, как обычно, кутаясь в бесконечные шарфы и палантины.

– Здравствуйте, Изольда Мстиславовна, – с улыбкой сказал я, – время вроде ещё не столь позднее, а вы уже идёте домой.

Странно, но Изольда Мстиславовна лишь печально усмехнулась:

– Да вот, Муля, Ивана Григорьевича вызвали «наверх» по делам, его точно до завтра на работе не будет. И я сейчас абсолютно свободна… Полностью свободный вечер. Вот решила пораньше домой вернуться. Займусь хоть своими цветами. Заодно пересажу те вазоны, что ты мне так любезно подарил.

Она многозначительно и даже чуть насмешливо посмотрела на меня, но я даже не смутился.

– Ах, Муля, ты даже не представляешь, как у меня цветёт меланжевая орхидея, – и старушка защебетала о растениях, вываливая на меня потоки совершенно ненужной и скучной информации.

А я стоял и терпеливо переносил всё это. Почему-то подумал, что пьесу Эмилия Глыбы она бы восприняла вполне благосклонно.

Я вежливо слушал весь этот поток сознания, не перебивая, потому что прекрасно знал: ей хочется хоть кому-то выговориться, ведь никто из окружающих ее увлечений не разделял.

Когда новости о секретах правильной внекорневой подкормки чуть иссякли и пошли на спад, я решил подкинуть дровишек и процитировал фразу из материалов к повести вышеупомянутого Эмилия Глыбы, которую давеча видел у него на столе и даже прихватил кое-какие фрагменты с собой:

– Говорят, очень хорошо в период цветения использовать органическую подкормку из древесной золы, настоя одуванчиков и навоза, – невинно заметил я и Изольда Мстиславовна впала в ступор.

– А ещё хорошо опрыскивать листья раствором дрожжей, – многозначительно сообщил я.

Изольда Мстиславовна задумалась, кивнула, затем посмотрела на меня более благосклонно.

Я порадовался, потому что на этом весь мой запас новых знаний и выращивании урожая вазонов в домашних условиях иссяк. И как поддерживать беседу дальше, я не представлял совершенно. Но Изольда Мстиславовна пришла мне на помощь: она немножко нахмурилась и вдруг сказала:

– Муля, что ты себе позволяешь?! О чём ты вообще думаешь?!

Переход от удобрений к этим вопросам был настолько резким, что я завис.

– А что такое? – осторожно спросил я.

– Ты уже несколько дней или совершенно не ходишь на работу. Или приходишь, чуть покрутишься и убегаешь. Ты разве не знаешь, что терпение руководства не безгранично?! Уже все об этом говорят, и все тебя заметили! Из отдела кадров уже дважды прибегали и спрашивали! Муля, сколько я могу тебя прикрывать? Ты знаешь, что Сидор Петрович уже несколько раз давал объяснения Александру Григорьевичу, где ты? Говорил, что он тебя отправляет по каким-то делам. Но так продолжаться не может, Муля!

Я поморщился – этого я не знал. Но, посмотрев на Изольду Мстиславовну, а ведь нужно было что-то отвечать, и отвечать внятное, я сказал:

– Изольда Мстиславовна, буду с вами честным и откровенным. Данная ситуация, которая сейчас происходит на работе, в том числе оценка моих способностей и моей работы – это всё меня категорически не устраивает. Я планирую увольняться. Поэтому ходить на работу и заниматься нелюбимыми делами, выслушивать постоянные оскорбления и смотреть, как у меня отбирают результаты моей работы, я не собираюсь. Я себя всё-таки уважаю…

Изольда Мстиславовна опешила. Буквально на миг. На ее лице вспыхнули красные пятна, она посмотрела на меня со странным выражением, затем покачала голову и тихо сказала:

– Эх, Муля, Муля… А ведь я думал, что ты амбициозный мальчик, который знает, чего хочет…

– Изольда Мстиславовна, – ответил я, – я знаю, что хочу. Но при этом не могу допустить, чтобы мной помыкали. Я всегда, когда начинаю что-то делать, чётко вижу конечную цель, точнее конечный результат, который я должен получить. Сейчас же моими результатами работы воспользовались совершенно другие люди. Вы сами знаете и помните, сколько труда было вложено в этот советско-югославский проект. Сколько мне пришлось задействовать ресурсов, привлечь своих друзей, просить нужных людей о помощи, – и всё для того, чтобы в результате добиться хорошего, удобоваримого проекта, который не стыдно показать и Иосифу Виссарионовичу. А в результате – что вышло? Повысили Козляткина, квартиру получил тоже Козляткин, начальником отдела взяли какую-то бабищу. А я что? Что в результате получил я? А ничего! А ведь мне ещё с этими всеми людьми рассчитываться придётся. То есть использовать уже личный ресурс. То есть я вышел даже не в ноль, а в глубокий минус!

– Погоди, Муля, – тихо сказала Изольда Мстиславовна, – ты просто ещё не всё знаешь. Пройдёт время – и ты увидишь, что всё обстоит совершенно не так.

– Ну, Изольда Мстиславовна, вполне возможно, – кивнул я, – но это будет потом. Сейчас же я вижу, что всё именно так. А так меня не устраивает.

– Вот и увидишь, – строго повторила старушка. – В любом случае, как бы то ни было, Муля, но ты сейчас числишься у нас на работе, работаешь обычным методистом, поэтому изволь завтра прийти вовремя.

– Новая начальница хочет, чтобы я приходил на пятнадцать минут раньше, – проворчал я, но был перебит вредной старушкой.

– Вот и приходи раньше. Ничего с тобой не случится. Всё! Я всё сказала! И попробуй только не прийти!

Она поджала губы, развернулась и, не прощаясь, пошла, сердито цокая каблучками по асфальту, а я так и остался стоять, глядя ей вслед, и размышлял, что мне теперь делать.

Хотя одна идея таки пришла в мою измученную голову. Я же всё-таки комсорг! А что если напустить на неё моих комсомолок? К примеру, назначить комсомольское собрание на двадцать минут раньше, до работы. Или даже на полчаса. Придут всё. Да что придут – прибегут вприпрыжку. Я начну интересную лекцию и оборву на самом интересном. Мотивирую тем, что совершенно забыл, что новая начальница велела прийти раньше.

А уж девочки ей устроят.

Успокоенный таким хорошим выходом, я пошел дальше по улице. Хотя настроения совершенно не было. Я задумался – идти в коммуналку не хотелось: там были любознательные, хитрые соседи, жадные до сплетен и новостей. Они регулярно лезли в мою жизнь, постоянно нарушая мое личное пространство. С одной стороны – дружелюбие, коллективизм, добрососедство – всё это было хорошо. А вот с другой стороны – это было трудно, особенно для человека XXI века, который привык, что у него есть своё личное пространство, которое просто так не нарушалось – в моём времени это считалось моветоном.

С другой стороны – а куда же мне пойти? К родителям? К ним я тоже не хотел – ни к тем, ни к другим. Потому что, по сути, при всем моем отношении они мне были чужими людьми. И как я ни старался найти с ними общий язык, навести мосты дальше, –дело у нас совершенно не двигалось. Потому что они родителями мне не были.

И вот куда мне сейчас идти?

Друзей я как-то за это время не завёл, любимая женщина тоже не появилась. Почему у меня так происходит? Может, потому, что я абсолютно чужой человек в этом мире, в этом обществе? И, если ещё с соседями я смог навести нормальные отношения, то с друзьями и тем более с любимой женщиной, такое не проходило. А всё потому что с соседями можно было всё-таки соблюдать хоть какую-то дистанцию. А с друзьями ты рано или поздно всё равно душу и сердце открываешь. Тем более с любимой. Поэтому у меня так никого и не было.

Я опять задумался: нет, так дело не пойдёт. И хотя нет у меня любимой девушки, но тут я вспомнил медсестру, с которой мы тогда неплохо и конструктивно провели время. Ноги сами понесли меня по направлению к больнице.

По дороге я думал о том, что, в принципе, отношения у нас будут нормальными – можно сильно душу не раскрывать и оставаться друзьями, которые периодически дружат более близко.

Я заскочил в магазин в надежде купить или тортик, или хотя бы коробку конфет. Ну, конечно же, на прилавке ничего не было. Так, с пустыми руками я дошёл до больницы и расстроенно думал, как это нехорошо. Вот идёшь ты так к любимой женщине, а ничего с собой и не имеешь. Как нищеброд какой-то.

Я очень надеялся, что она будет дежурить сегодня. Потому что адрес, который она мне дала, я где-то не помню, куда засунул...

И вот возле больничной ограды я увидел кое-что странное...

Глава 5

Возле больничной ограды я увидел такое, что изумился: возле самой решётки, под разлогим покоцанным ясенем, чуть в стороне от главного входа, стояли… Валентина и Свинцов. И при этом довольно-таки мило разговаривали. Судя по их жестам, по тому, как они наклонялись друг к другу, было видно – это не просто служебная беседа. Хотя диалог был явно напряжённым. Но из-за расстояния я не смог разобрать ни слова.

Странно. Всё больше и больше удивляюсь с Валентины. Сначала хотел подойти, но потом решил не делать этого. Пока так.

Осторожно, стараясь не попасть им в глаза, я обошёл ограду по периметру. Постоял немного за углом, прислушался. Нет, я не заметили. Тогда я быстро прошёл мимо, и нырнул за ближайший дом. Так, чтобы даже моего силуэта не было видно.

Заодно решил, что и к очаровательной Тамаре Сергеевне зайду в другой раз. Мне бы сначала разобраться, что происходит. Кто с кем, зачем и почему.

Сам же я отправился всё-таки домой. Ноги сами понесли обратно. Хотелось тепла, хотелось чего-то родного. Даже если родное – это коммуналка с вечно орущими соседями, тонкими стенами и инсталляцией из седушек для унитаза на стене.

Дома вкусно пахло пирогами. Дуся готовила мне – как и обещала, пироги с рыбой. Первая партия уже лежала на большом подносе, источая запах сдобы и начинки – картошки с луком и рыбы.

Ярослав сидел тут же, на кухне, за столом. Перед собой он держал одну из моих тетрадей. И, что-то бормоча себе под нос, рисовал в нее. Как будто это была его тетрадь. Как будто я ему разрешил.

– Ярослав, – сердито сказал я, подходя ближе, – что ты делаешь?

Он вздрогнул, поднял глаза. Увидел меня, улыбнулся. Не смутился, ни капельки.

– Рисую, – спокойно ответил он и тут же похвастался. – Вот смотри, получается хорошо?

На странице действительно был эскиз. Что-то вроде группового портрета. Очень неплохо нарисовано. Женское лицо, полуобернувшееся в сторону. Глаза полуприкрыты. На голове то ли платок, то ли повязка. Очень странный образ. А мужское лицо – перекошенное, и на щеках изображены слёзы.

– Это кто? – спросил я, склонившись над его плечом.

– Это соседи, – пробурчал Ярослав, не отводя взгляд от бумаги. – Тётя Августа и дядя Вася.

Я замер. Странная ассоциация соседей. Он их так видит? Внутри что-то дрогнуло. Какая-то тревога. Странно.

Пока я стоял и думал, Ярослав аккуратно положил тетрадь, положил ее на место и встал. Подошел к окну, посмотрел на улицу.

– Они совсем не такие, – вдруг тихо сказал он, – иногда мне кажется, чтобы понять, что происходит, нужно просто посмотреть со стороны. И тогда станет ясно. И Нинка эта…

Он оборвал сам себя и вышел из кухни, цапнув кусок Дусиного пирога.

А я остался один. Стоял, курил в форточку и думал. Из коридора на кухню вошёл Букет. При виде меня чихнул, шлёпнулся на задницу и громко зевнул, щёлкнув зубастой пастью.

Сегодня он был полностью раскрашен зелёнкой, и напоминал помесь крокодила и кота, которого купают в ванной.

Первое, что я сделал, прийдя на работу – воплотил главный пункт моего плана по курощанию новой начальницы. То есть собрал всех комсомолок на двухминутную летучку перед началом работы.

– Товарищи девушки, – торжественным голосом сказал я, – что-то давно у нас не было комсомольских собраний. Это нехорошо, как мне кажется. Вы согласны с этим?

Девчонки засмеялись. Зашумели, мол, конечно, согласны.

А смуглая девочка из архива (я забыл её имя) задорно выкрикнула из заднего ряда:

– Потому что ты болел, Муля! А мы тебя так ждали!

Я улыбнулся ей и продолжил:

– Нам необходимо поддерживать дух коллектива в Комитете. Нужно держать планку идеологической работы. Иначе всё рассыплется. И виноваты в этом будем именно мы!

Лица у девушек вытянулись, но, когда я им подмигнул, они поняли, начали переглядываться, заулыбались, закивали головами. Больше всех старались Оля и Надя – они всегда были в авангарде. То ли потому, что любили комсомольские собрания, то ли просто были неугомонными, то ли им нравились мои лекции.

– А когда у нас следующее собрание? – спросила кто-то из них, уже предвкушая, наверное, как это всё будет. – Может, сегодня в обед, как обычно?

– Нет, нет, товарищи девушки, – строго сказал я, – на обед я не могу. Во-первых, в обед нужно обедать – и вам, кстати, тоже. А во-вторых, я предлагаю провести собрание завтра прямо с утра. Сможете прийти на полчаса раньше? Мы ведь должны ещё обсудить, как добиться успеха.

– Конечно! Конечно! – одобрительно зашумели девчонки, оживлёно переговариваясь.

Я договорился с ними и, довольный тем, что замутил такую аферу. Вот теперь-то я начну новую начальницу ставить на место.

Краем глаза я увидел лицо Лёли Ивановой – вытянутое и словно злое, как будто она ждала чего-то другого. Она смотрела на меня с непонятным выражением. Словно хотела понять – что я задумал. С ней также предстояло ещё много мороки.

Я уже собрался уходить, но тут меня окликнула Надя:

– Подожди, Муля! А какая тема будет в лекции?

Я задумался, немного постоял и ответил:

– Ну, у нас два варианта: «Как стать красивой и всем нравиться», и второй вариант… – я хитро посмотрел на них, – «Механика успеха. Секреты и тонкости».

– Второй! Второй! – зашумели девчонки.

– Ну хорошо, – кивнул я, – для меня без проблем. Мы можем сначала поговорить об этом, а в следующий раз – о красоте.

Так мы договорились и разошлись.

Они отправились работать, а я – к Козляткину.

При виде меня шеф покраснел, потом побледнел, потом лицо его стало сердитым, и он воскликнул:

– Где ты пропадаешь, Муля?!

На это я пожал плечами и ничего не ответил. Я уже давно понял: с Козляткиным лучше вот так. Он тогда сам всё вывалит.

– Сколько можно шляться! Ты доиграешься! – сердито воскликнул он. А потом зарядил нотацию минут на двадцать.

Монолог Козляткина продолжался и продолжался. Он говорил о дисциплине, о морали, о доверии, о том, что я обязан быть примером для других, хотя сам-то он никогда так не делал. И всё это время я терпеливо выслушивал, не перебивая, ни разу даже не подняв голос.

Когда он немного успокоился, я сказал:

– Сидор Петрович… в общем, тут такое дело – у меня больше нет мотивации работать дальше. Я написал заявление по поводу увольнения.

Он замер. На секунду показалось, что он даже задержал дыхание. Потом рассмеялся коротко и зло:

– Муля, ты только грозишься этим постоянно. И уже в который раз? Один раз ещё это действовало, второй – более-менее. Сейчас я уже к этому отношусь скептически. Привык, знаешь ли, к твоим угрозам.

– Как вам угодно, Сидор Петрович, – пожав плечами, сказал я, – но я предательство не приемлю.

– Предательство? – возмущённо переспросил он, чуть повысив голос. – Это ты о чём?

– Вы сами прекрасно знаете!

– Муля, ты на меня обижаешься за квартиру? – примирительно произнёс он.

– Да, Сидор Петрович. Именно за нее.

– Так вот пойми, надо было так сделать, чтобы проект вернулся к нам. Без этого не получилось бы…

– Этот проект и так бы к вам попал, – перебил его я. – Эдак или иначе. Просто вы решили сыграть свою игру, Сидор Петрович. А в результате пострадал я.

– Я ни в какой мере не собираюсь там жить, – сказал он, замявшись. – Мы через неделю проведём акты, комиссию, приёмки, всё, как положенно – и в эту квартиру поселим тебя.

Я демонстративно промолчал.

– Скажу так, – добавил он, как бы оправдываясь. – Я знаю, что ты хотел именно эту квартиру. Именно на Котельнической. Поэтому и провернул такую схему. А в результате она достанется тебе.

– Посмотрим, – неопределённо пожал плечами я. – Всё равно придётся две недели отрабатывать. Как раз за это время и станет всё ясно.

– Если ты получишь квартиру – ты останешься? – спросил он демонстративно равнодушным голосом, но, если присмотреться, то видно было, что он страшно нервничает.

– Конечно, – кивнул я.

Козляткин торопливо вытащил носовой платок в крупную клетку и нервными движениями вытер взмокший лоб.

– Тогда иди работай, Муля, – сказал он, стараясь скрыть облегчение.

Я кивнул, а про себя усмехнулся: он за эти два дня всё хорошо обдумал и понял, что явно погорячился. И что временная победа, вызванная его жадностью, не принесёт ему победу вдолгую.

– И ещё, Муля! – вдруг «вспомнил» он, когда я уже собрался уходить, – Иван Григорьевич о тебе спрашивал. Уже два раза, между прочим.

– Злой? – спросил я.

– Не знаю. Наверное. Но он всегда злой. Особенно после того, как тебя отстранили от проекта и туда влез Завадский.

– Я схожу к нему, – пообещал я.

– Я бы не советовал идти прямо сейчас, – нервно ответил Козляткин. – Он очень злой. Очень.

– Ну, всё равно, конечно, надо сходить. Надо поговорить.

– Ты давай как-то подумай, что он тебя может спросить, – задумчиво сказал он, уже вставая из-за стола. – И сходи. Только осторожно там… сам понимаешь...

Я кивнул. Встал. Хотел было уйти, но вдруг он добавил:

– Ты ведь знаешь, Муля… он мог бы тебя защитить. Если бы захотел. Просто ему тогда выгоднее было промолчать.

Я только плотнее сжал зубы. Мне не нужно было большего. Я и так всё понял.

И всё же я решил сходить к Большакову.

Когда я уже выходил из кабинета Козляткина, его секретарь, который опоздал на несколько минут и поэтому не успел воспрепятствовать мне проникнуть к Козляткину, посмотрел на меня с уважительной ненавистью. Я ему подмигнул и направился к Большакову.

Изольда Мстиславовна была расстроена. Это видно было по поникшим плечам, по отсутствию блеска в строгом пенсне.

– Что случилось? – спросил я.

– Ах, Муля, ты даже не представляешь! – прошелестела она, – сегодня за ночь у кориантеса облетели все листья! А ведь я даже не представляю, что могло произойти! Он стоит отдельно от всех остальных цветов. Форточку я не открывала. Ума не приложу! Будет ужасно, если он погибнет!

– Не отчаивайтесь, – попытался успокоить старушку я, – у нас есть два варианта. Первый – я могу спросить у Анны Васильевны, что случилось. Может быть она знает. Всё-таки столько лет занимается ним. И ещё можно сделать запрос в научный институт. Должны же быть какие-то заведения, где сидят лучшие ботаники страны и рассматривают пестики и тычинки…

– Муля! Ты гений! – обрадованно всплеснула руками Изольда Мстиславовна, – я прямо сейчас этим и займусь!

Она схватила телефон и пододвинула его к себе поближе.

– А Иван Григорьевич у себя? – торопливо спросил я, пока она не занялась кориантесом. А то потом не допросишься.

– Здравствуйте, Иван Григорьевич, – сказал я, глядя на хозяина кабинета.

Большой человек сидел за покрытым зелёным сукном столом и читал какие-то документы. Он был хмурый и сердитый – это было видно по его лицу, по сжатым губам, по тому, как он даже не поднял на меня взгляд.

Любой другой при виде сердитого начальника сразу бы почувствовал внутренний холодок. Но мне было не привыкать разговаривать с «большими» людьми в моменты их плохого настроения. Поэтому я спокойно посмотрел на Большакова и продолжил:

– Иван Григорьевич, мне сказали, что вы несколько раз спрашивали обо мне, хотели меня увидеть… И вот я здесь.

Большаков медленно поднял голову и вперил в меня пристальный взгляд – сердитый, недобрый, как будто пытались разглядеть во мне не просто человека, а предателя.

– Бубнов, – свирепо сказал он, – что-то я в последнее время не вижу тебя на рабочем месте. Почему это ты во время рабочего дня где-то шляешься?

Я посмотрел на него и спокойно ответил:

– Иван Григорьевич, вы же прекрасно знаете, что я болел.

– Ты болел всего две недели, – взорвался он, – а остальные дни ты не болел! Ты прогулял!

Он ударил кулаком по столу, так что несколько листов перед ним взметнулись в воздух.

– Ты что творишь, Бубнов?! Ты что делаешь?! Ты меня под монастырь решил подвести?!

Он кричал и кричал, а я молча слушал. Ждал, пока он выпустит пар. Я знал этот прием: если не перебивать, то рано или поздно человек сам выдохнется, и тогда уже можно будет говорить по-настоящему.

– Бубнов, как ты мог? Как ты мог так поступить со мной и с нашим проектом? Вот почему ты Завадскому не передал все документы? Где сценарий?! На каком основании ты меняешь решение, принятое сверху? Ты... ты кто такой, Бубнов? Ты кем себя возомнил?

Когда он сделал паузу, я ответил:

– Отвечаю по существу, Иван Григорьевич. Во-первых, я не уполномочен писать сценарии. Это не входит в мои профессиональные обязанности согласно должностной инструкции. И тем более я не уполномочен передавать труды своей интеллектуальной собственности посторонним лицам.

– Да что ты мне говоришь! – снова заорал Большаков. – Что ты здесь паясничаешь? Ты клоун или сотрудник?

– Я сотрудник, – спокойно ответил я. – Хотя считаю себя сейчас клоуном.

– Ты почему Завадскому не отдал весь сценарий?

– А с какой стати я должен был ему это делать? – зло спросил я. – Мы с вами договорились: я даю вам компромат на Александрова – вы помогаете мне с проектом. Компромат вы получили?

– Получил, – как от лимона скривился Большаков, но больше ничего не добавтил.

– А вот я за это ничего не получил. Квартиру отдали Козляткину. Начальницу поставили новую. Ни премий, ни благодарностей – лично мне ничего. А то, что я ради этого компромата получил удар по голове, что нанесли вред моему здоровью, что я лежал в больнице – за это мне что, никаких поощрений не положено?

Большаков скривился и не ответил.

– Как-то неправильно мы с вами, Иван Григорьевич, понимаем вопросы сотрудничества. Это не сотрудничество. Это использование одного человека для хотелок другого. В такие игры я играть не собираюсь.

– Это не игры, – буркнул Большаков.

– Я уже сегодня говорил с Козляткиным, – сказал я, – и сейчас повторяю вам: я написал заявление об увольнении. Отработаю эти две недели – и только вы меня и видели.

– Погоди, Муля… – сразу пошёл он на попятную. – Давай не будем горячиться. Давай подумаем и найдём компромиссный вариант.

– Я знаю, что ты обижен, и даже в чем-то понимаю тебя, – продолжил Большаков ужен мягче. – Но и ты должен понять: Завадский – очень грамотный режиссёр. Один из лучших. Если бы ты видел, какой фильм снял Эйзенштейн об «Иване Грозном»… Там были карикатуры, а не актеры. Не накрашенные, с красными губами, чёрными глазами… Не мужики, а бабы. Отвратительно. Я столько стыда натерпелся перед Иосифом Виссарионовичем. А ведь финансирование туда бахнули очень большое. А в результате – ерунда. Зато Александров сиял, как пятак.

Я хмыкнул. Тот фильм я прекрасно помнил. И ещё всегда удивлялся, насколько он ерундово снят. А Фаина Георгиевна всё страдала, что её роль отдали Бирман.

– Вот представь, что этот проект попал к нему, к Эйнзейштейну, – между тем сказал Большаков. – Нет, я этого допустить не могу. А у Завадского всё традиционно, всё аккуратно.

– Иван Григорьевич, – тихо сказал я, – мы же договаривались: режиссёром с югославской стороны будет Йоже Гале, а с нашей стороны – актёры первого плана: Михаил Пуговкин, Рина Зелёная и Фаина Георгиевна. Все остальные – югославы. Ну, может быть, ещё две-три роли наши.

Большаков вздохнул.

– В том-то и суть проекта. – продолжил я, – А теперь вы ломаете всю структуру. Более того, мы «Зауряд-врач» писали специально под этих трех актеров. Теперь вы хотите ломать полностью сюжетные арки, характеры персонажей, чтобы переписать под кого-то другого. И мы прекрасно с вами знаем, что Завадский хочет туда воткнуть опять свою Веру Марецкую. Это будет ерунда. Проект просто сольётся. Она не сможет сыграть такую характерную роли, как играют Раневская или Зелёная.

Мой спич явно произвёл на Большакова совсем не то впечатление, на которое я рассчитывал. Он смотрел на меня так, как я говорил на иностранном языке. Как будто я не аргументировал, а просто пожаловался. И я понял: ему не нужны объяснения. Ему нужен исполнитель. Тот, кто сделала, что увидел. Без вопросов. Без обид. Без мыслей.

А я так не хотел.

Он сидел за столом, слушал и как будто не слышал меня. Или просто сделал вид, что не слышит. Пальцы его постукивали по деревянной крышке, взгляд опустился на документы, которые, я был уверен – он не читает.

– Ты всё это говоришь, – сказал он наконец, – потому что обижен. Какая-то детская обида, не достойная советского труженика! Комсомольца! Но ты подумай трезво. В кино нет места личным обидам. Кино – дело государственное. Нам нужен результат. А кто будет играть – вопрос второстепенный.

Я чуть горько усмехнулся:

– Государственное? А мне показалось, что вы тут решаете всё на своё усмотрение. Без меня, без моего мнения. Даже без энтузиазма – отдали проект. Отдали квартиру. Отдали мою идею.

– Я же тебе объяснил почему, – ответил Большаков.

– Да, объяснили. Чтобы Завадский вытянул проект на хороший уровень. Но если бы вы действительно хотели сохранить его, вы бы не стали менять режиссуру. Вы бы пошли против, если надо было. Но вы пошли по пути наименьшего сопротивления! И теперь требуете, чтобы я всё за Завадского сделал сам, да ещё и поблагодарил за это.

Большаков замолчал. Он не любил, когда ему напоминали о его ошибках.

– Муля, – сказал он наконец, – ты слишком много хочешь. Сейчас пока не время. Потерпи. Мы живём в стране, где человек должен быть благодарен за возможность работать в общем проекте. А ты хочешь прямо сразу получить благодарность, признание, квартиру… Так не положено. Бывает, люди ждут годами.

– Ну вот и получается, – едко ответил я, – что я всё делаю, а не получаю ничего. Ни слов благодарности, ни даже простого «спасибо».

Он помолчал. Потом встал, подошёл к окну. Посмотрел на улицу, где проходили люди, не знающие наших киношно-театральных баталий.

– Я тебя понимаю, – сказал он, не поворачиваясь. – Серьёзно. Но и ты должен понять меня. У нас есть договорённости. Есть давление сверху. Если бы я мог сделать всё так, как мы договаривались, я бы так и сделал. Но я пока не могу.

– Тогда зачем вы меня позвали? – удивился я.

– Чтобы ты закончил то, что начал, – ответил он. – Чтобы ты помог нам с этим фильмом. Ты ведь знаешь материал лучше всех. Ты знаешь, как всё должно быть. Помоги Завадскому. Иначе этот проект может развалиться.

– А мне, – сказал я, – если честно, уже плевать на ваш проект. Он стал для меня не делом, а обузой. И каждый день, проведённый над ним, это как плевок в душу. Я ухожу, Иван Григорьевич. Я не хочу больше быть тем, кого используют, а потом забывают.

Он повернулся ко мне. Впервые за весь разговор его взгляд был не сердитым, а печальным.

– Ты прав, – тихо сказал он, – да, тебя использовали. И не только тебя. Такая у нас система. Люди у нас – расходный материал. Но если ты уйдёшь сейчас, ты потом сам себе не простишь.

Я посмотрел на него. Сказал:

– Возможно, вы правы.

И в этот момент на его столе зазвонил телефон.

Глава 6

Пока Большаков разговаривает по телефону, я тихонько выхожу из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. Да-да, именно так – не дожидаясь окончания разговора.

А зачем? Всё уже сказано.

Изольда Мстиславовна копошится в бумагах. Услышав звук закрываемой двери, она поднимает голову и спрашивает:

– Ну как он?

– Занят, – тихо отвечаю я, для дополнительной демонстрации прикладываю палец к губам, делаю большие и круглые глаза и выхожу из приёмной.

Вот и всё.

Остались мелочи – отнести заявление в кадры, собрать вещи. А также придумать, как бы не отрабатывать две недели.

Дома опять натыкаюсь на Ярослава. Он сидит в коридоре верхом на перевёрнутом торшере и пытается прикрутить к каблукам на чьих-то женских туфлях вырезанные из картона крылышки.

– Что ты делаешь?

– У Меркурия были крылатые сандалии, – ответил он, не отвлекаясь от важного дела, – это такой бог. На Олимпе жил. И он мог быстро бегать.

– Замечательно. А к туфлям ты зачем их присобачил?

– Муза старая, – вздохнул Ярослав, – она уже не может быть балериной, как раньше. И вот…

– И ты решил ей помочь? – понятливо усмехнулся я.

– Ну кто-то же должен этим заниматься, – невозмутимо сообщил Ярослав. – Балерины должны танцевать. Они рождаются для этого. Если они не могут больше танцевать – они умирают. Это как пчёлы.

– А зелёнкой Букета ты зачем покрасил? – мне уже стало интересно проверить дальше его креативное и нестандартное мышление. – И почему именно зелёнкой?

– Букет дурак и вонючка, – поморщился Ярослав. – Он всё время старается привлечь к себе внимание. А получается плохо. Я ему просто помог.

Я восхитился таким элегантным решением проблемы.

– А я какой? – вдруг спросил я, – ты мне помочь можешь?

– Ты тоже всем хочешь помочь, но ничего не успеваешь, – ответил Ярослав. – Их много, а ты один.

– Может, и меня нужно выкрасить зелёнкой? – задумчиво пошутил я.

– Тебе нужно спрятаться в шкаф, – посоветовал Ярослав, – и сидеть там долго-долго. Можно взять с собой подушку и спать там.

– Зачем? – спросил я.

– Когда тебя не будет – никто им помогать не будет, – пояснил юный вундеркинд, – и тогда они поймут, кого они потеряли, и будут потом тебя всегда слушаться.

– Хм… – задумчиво сказал я, – а знаешь, ты прав…

– Я всегда прав, – как-то совсем по-взрослому вздохнул Ярослав. – Вот только скоро и мне придётся прятаться в шкаф. Или поступать в Суворовское училище.

– А ты хочешь туда поступать? – осторожно спросил я, помня, как Ложкина рассказывала, что медкомиссию он не прошёл по состоянию здоровья.

– Всё равно меня куда-то пристроят, – вздохнул мальчик. – Почему бы и не в Суворовское. Говорят, там они маршируют под барабаны. Вот интересно, а если налить в барабаны воды, то маршировать они смогут или больше нет?

– А сам-то ты чего хочешь? – спросил я, проигнорировав риторический вопрос о барабанах.

– Чтобы клей так быстро не густел.

– Ты же понял, что я тебя не про клей спрашиваю, - покачал головой я.

– Так и ты понял, что я не хочу отвечать на твой вопрос, – в тон мне ответил Ярослав.

– Что вы тут делаете?! – в коридоре показалась Белла и, увидев, как Ярослав священнодействует над туфлями Музы, а я стою рядом и спокойно наблюдаю, она возмутилась, – У Музы это единственные приличные туфли! А ты их испортил!

– Мы с дядей Мулей решили сделать Музе приятно, – сообщил мелкий засранец.

– Муля! Ну ладно он молодой, сирота, а ты-то зачем это делаешь?! – моментально принялась выговаривать мне Белла. Что-что, а читать нотации она просто обожала.

– Тихо, Белла, – ответил ей я. – Не советую ругать меня. А то в следующий раз Ярослав возьмёт уже твои туфли.

– Белла не танцует, – равнодушно и несколько отстранённо заметил Ярослав, – потому что она не балерина. Но у Беллы есть шляпка с белыми перьями.

– Что ты сделал с моей шляпкой?! – моментально взвилась Белла и побежала проверять.

– И вот зачем ты её так? – спросил я.

– Я украсил шляпку бусами бабы Дуси, – ответил он, – она всё равно их не носит, бусы эти, а вот Белле нужнее. А перья ей не нужны…

Я только покачал головой и стал думать, как бы поскорее юное дарование отсюда сбагрить обратно в родную деревню под чуткий присмотр Ложкиной и Печкина.

Пока он ещё чего-то не придумал.

Тем временем я вышел на кухню, хотелось покурить и спокойно всё обдумать. Там опять копошилась Августа Степановна, которая, при виде меня, опять также ретировалась.

Ничего и с её странным поведением я ещё разберусь.

А затем на кухню ворвалась Белла:

– Где этот шаромыжник?! – возмущённо воскликнула она.

– В коридоре был, – ответил я, сразу понимая, что «шаромыжник» – это Ярослав.

– Нет его в коридоре, – отрезала Белла, – испортил Музе туфли и исчез.

– Прямо волшебник, – пошутил я.

– Не смешно, Муля! Не смешно! – фыркнула Белла, – а мне, между прочим, он испортил единственную шляпку! Она мне ещё от бабушки досталась!

– Вы всё равно её не носите, – заметил я.

– Да. Не ношу! Ну и что из этого?! Это, между прочим, моя шляпка! И мне не нравится, что её уродуют! А всё-таки куда он подевался?

Я пожал плечами. Развивать данную тему не хотелось.

– Муля, нужно его обратно Ложкиной отдавать! – понизив голос до шёпота, яростно зашептала Белла, – иначе мы тут с ним сойдём с ума.

– А в деревне с ума сойдёт Ложкина.

– Ой, Муля, она и так малость не в себе всегда была, так что он ей не повредит. А вот мы так долго не выдержим!

– Ох, Белла, не замечал раньше за вами такой меркантильности, – хмыкнул я, автоматически переходя на «вы», – ради какого-то побитого молью барахла вы готовы человека в деревню сбагрить. А ведь он ещё и не пожил даже.

– Да, Муля, готова, – призналась Белла, – так-то я добрая, но он пока маленький и уже такой. А что с ним будет, когда он вырастет? Он же нас всех зарежет. Только для того, чтобы посмотреть, какого цвета у нас кровь внутри. Нет, Муля! Надо его срочно отдавать Ложкиной!

– Послезавтра где-то его увезут, – успокоил её я, – нужно подождать день-два.

– Кто увезёт?

– Жасминов, – усмехнулся я.

– Вот ты даёшь. Муля! – хихикнула Белла и тут же задумалась, – а что, может, ты и прав. Для Жасминова трудотерапия – это единственный выход. Смог же ты спасти Герасима. Он там уважаемый человек сейчас. В деревне. А тут спивался.

– Вот бы ещё как-то Фаину Георгиевну в деревню отправить, – размечтался я, – ненадолго. На недельку-другую.

– Зачем?

– Трудотерапия на свежем воздухе ей тоже не помешает, – и я рассказал, как она отдала все деньги Эмилию Глыбе, а сама лежала и умирала, но от гордости никому ничего не сказала.

– С Фаиной Георгиевной не получится, – убеждённо сказала она.

– Почему?

– Горбатого только могила исправит, – Белла тоже закурила и добавила, – меня, впрочем, деревня тоже не исправит. Есть такое поколение людей, как мы с Фаиной Георгиевной, – неудобные и ненужные люди.

– А давайте я и вас к Ложкиной отправлю? – вдруг предложил я.

Белла аж закашлялась:

– Ну и шуточки у тебя, Муля!

Но я не шутил.

На кухню вальяжно виляя толстым задом, вошёл Букет и при виде нас недовольно тявкнул. Был он уже своего обычного цвета (интересно, чем Ярослав смыл с шерсти зелёнку?). А вот вокруг головы у него была «грива», как у льва. Вот только вместо шерсти, эта грива была сделана из страусовых перьев.

Мы с Беллой переглянулись, и она сказала упавшим голосом:

– Один день, Муля! У тебя один день, и пусть Жасминов везет его на деревню!

А Букет опять злобно тявкнул.

Остаток дня я занимался тем, что бегал по домашним адресам и на работу. Убил кучу времени. Но, наконец-то, я собрал их всех у себя в комнате. Окинул удовлетворённым взглядом всю Мулину родню: Надежда Петровна задумчиво сидела за столом, облокотившись на него и рассеянно водила пальцем по ободку чашки. Рядом притих Павел Григорьевич Адияков, Мулин биологический отец. С виду он был спокоен и даже несколько лениво расслаблен. Но по странным взглядам, которые он украдкой бросал на Модеста Фёдоровича, – он был на взводе и явно не в своей тарелке.

Мулин отчим, наоборот, весь аж извёлся. И даже не пытался скрывать этого. Он нервничал и ёрзал на стуле, барабанил пальцами по столу. Чашка с чаем осталась нетронутой. Как и кусок кекса, что испекла Дуся. Машеньку я приглашать не стал – не в том она положении, чтобы нервничать. Да и к воспитанию Мули она никакого отношения никогда не имела.

Зато вот Дуся по-хозяйски расселась прямо на моей кровати и зоркой орлицей отслеживала обстановку. Чувствовала она себя лучше всех присутствующих и явно наслаждалась моментом.

– Так ты расскажешь, что всё-таки случилось? – первой не выдержала Надежда Петровна. – Зачем ты нас всех собрал в таком вот составе, Муля?

Я не успел ответить, как Адияков едко меня поддел:

– Надеюсь, больше твои невесты с соседями не убегали?

– К-какие невесты? – пробормотал Модест Фёдорович и густо покраснел.

– Было дело, да, Муля? – хохотнул Адияков. Очевидно, он был из тех людей, которые, если не в своей тарелке, то обязательно пытаются найти кого-то, чтобы самоутвердиться и показать себя. Надежду Петровна для этой цели явно не подходила. А Мулиного отчима он трогать не осмеливался. Оставался только я.

– Было, – не стал раздувать истерику я, и пояснил, глядя на Модеста Фёдоровича, – мне недавно невесту нашли, из хорошей семьи. А она с моим соседом сбежала. Но уже нашли и вернули. Так что всё нормально.

– Я надеюсь, после этого ты на ней жениться не собираешься? – слегка обалдевшим голосом спросил Модест Фёдорович.

А я не смог не пошутить:

– А что, бедная девушка должна сама нести свой позор? Я, как честный человек, просто обязан теперь на ней жениться. – И, глядя на растерянные лица родителей, ехидно добавил, стараясь, чтобы ехидство не проскользнуло в моём голосе, – как ты в своё время поступил.

– Муля! – взвизгнула Надежда Петровна и покраснела.

– Я не знал же! – возмутился Адияков и тоже покраснел.

– Так было надо, – промямлил Модест Фёдорович и, вместо того, чтобы покраснеть, как все приличные люди, он наоборот – побледнел.

Я решил, что хватит издеваться над Мулиными родителями, они и так настрадались, и перешёл непосредственно к вопросу, ради которого я их всех здесь собрал:

– В общем так, – начал я и все умолкли, и только настороженно смотрели на меня, – я вас всех собрал, чтобы не бегать за каждым и не играть в испорченный телефон. В общем, у меня большие неприятности.

Я вкратце, в двух словах, рассказал о проекте советско-югославского фильма, о том, как Сталин его одобрил, а Завадский отжал. О том, как квартиру получил Козляткин и якобы для меня. Но это не точно. О том, как странным образом исчез кусок сценария. И что Большаков ругается. А в заключение рассказал о том, как я собирал компромат на Александрова.

– Так это ты? – побледнел и схватился за голову Бубнов.

Надежда Петровна, которая до этого момента относилась ко всему прозвучавшему из моих уст, довольно легкомысленно, при виде такой реакции своего бывшего супруга тоже напряглась и спросила:

– Что он?

Модест Фёдорович замялся, и Надежда Петровна поднажала:

– Модик!

Модест Фёдорович вздохнул, а Адияков сразу надулся – ему явно не понравилось такое фамильярное обращение к бывшему мужу. Поэтому он тут же не преминул язвительно спросить:

– Когда там пополнение планируется?

Бубнов сконфузился, а Надежда Петровна обожгла супруга недобрым взглядом. Не знаю, до чего они бы сейчас договорились, то тут вовремя вмешалась Дуся:

– Муля! Да говори уже! Что ты опять замыслил?!

И всё. Этой волшебной фразы оказалось достаточно, чтобы все распри были моментально забыты.

– Муля! – требовательно подала голос Надежда Петровна, обозначая своё первоочерёдное доминирующее право на меня. – Рассказывай!

– Да, Муля, не тяни, – добавил Адияков и с вызовом зыркнул на Бубнова.

Тот не нашёлся, что сказать, и просто кивнул.

Ну, я тянуть и не стал. Раз просят:

– В общем, сообщаю всем вам, что мне на время надо уехать из Москвы, – тихо сказал я.

Ой, что тут началось! Надежда Петровна возмущённо вопила, что никуда она меня не отпустит и всё такое. Дуся вторила ей, вспоминая какие-то забытые детские болезни Мули, и вообще, как он в детстве боялся змей и пауков. И что ему вот из-за этого никак нельзя никуда ехать. Бабы подняли такой гвалт, что почти ничего не было слышно. Адияков и Бубнов неожиданно сообща напали на меня, взывая к сыновнему долгу, что как же можно бросить мать на старости лет.

Упоминание про старость лет Надежде Петровне явно не понравилось, и по её многообещающему взгляду стало ясно, что совсем скоро непростой разговор предстоит как с Адияковым, так и с Бубновым (невзирая на скорое пополнение в его семействе!).

Они возмущались и возмущались. Я же дал им время, чтобы немного выпустить пар и, когда страсти поутихли, сказал:

– Так вот, я подумал и решил, что поеду я в Якутию. Как и ты и предлагал мне, – и я кивнул Адиякову (в присутствии Мулиного отчима. Модеста Фёдоровича, говорить Адиякову «отец» было некрасиво и неэтично. Но и не говорить – было бы ещё более некрасиво. Поэтому я аккуратно старался обойти острые углы).

– Это ты правильно! – обрадовался тот, – это я хоть и завтра устрою!

– Паша! – возмущённо воскликнула Надежда Петровна, – какая ещё Якутия?! Как ты можешь сына отправить в эту глушь! На погибель!

Она схватилась за голову и застонала.

– Вы бы ещё на Колыму его отправили! – свирепо набросилась на Адиякова Дуся (когда дело касалось Мули, она тут же начинала пренебрегать любыми авторитетами).

При слове «на Колыму» в комнате мгновенно установилась звенящая тишина. Затем все, не сговариваясь, поплевали трижды через плечо. Даже Дуся. И даже Модест Фёдорович, который всегда был атеистом и имел научное мировоззрение. Причём он даже перекрестился. Очевидно, на всякий случай.

– Надя! – возмущённо сказал Адияков, – парню пора становиться мужчиной. Он просто обязан посмотреть жизни в лицо. За мамкиной юбкой этого не сделаешь!

Он посмотрел на Дусю и добавил:

– И нянькиной.

Как ни странно, Дуся благосклонно ему улыбнулась, ей это явно польстило.

– Я всё решу, сын, – резко сказал Адияков, – не беспокойся. Ты когда сможешь ехать?

– Мне две недели отработать надо, – задумчиво сказал я и спросил Мулину мамашку, – а можно как-то не отрабатывать? Больничный опять сделать?

Не успела Надежда Петровна ответить, как Модест Фёдорович тоже решил вставить и свои пять копеек:

– Нельзя, Муля. Разве ты не знаешь, что согласно Трудовому кодексу, если ты возьмёшь больничный, то после него, всё равно придётся отработать две недели…

– По обоюдному согласию можно, – ввернул ехидно Адияков.

– Это если по обоюдному, – не менее ехидно вернул подколку Бубнов, – но Муля, насколько я понял, ты же решил назло руководству свинтить? Я правильно понял, сын?

Я не успел кивнул или ответить, как Адияков при слове «сын» из уст Бубнова прямо весь аж взбеленился и вдруг едко брякнул:

– Кстати, сын, – слово «сын» он произнёс подчёркнуто-демонстративно, – а что там с фамилией нашей? Когда, наконец-то, поменяешь? Ведь ты – Адияков!

Ба-бах!

Тишина прямо грохнулась на комнату. Тихо охнула Дуся, а Надежда Петровна побледнела и казалось, вот-вот упадёт в обморок. В воздухе запахло скандалом.

– Да, конечно, – вежливо кивнул я.

– Что конечно? – дрожащим голосом переспросил Модест Фёдорович и посмотрел на меня, как на предателя. А Адияков, наоборот, торжествующе поджал губы.

– Конечно, я буду менять фамилию, – спокойно сказал я, – как раз до отъезда должен успеть.

Павел Григорьевич с видом победителя злорадно посмотрел на Модества Фёдоровича. Тот побагровел. Надежда Петровна побледнела ещё больше. Дуся сидела тихо-тихо, как мышка и боялась даже вдохнуть.

– Вот это правильно! – радостным бизоном взревел Павел Григорьевич, – будешь теперь Муля Адияков!

– Нет, я не буду Адияковым, – ответил я.

Глава 7

– В каком смысле не будешь? – не понял Павел Григорьевич. – Ты о чём?

– Чем тебе вдруг разонравилась фамилия Бубнов? – со своей стороны возмутился Модест Фёдорович, – всю жизнь был Бубнов, а теперь не пойми что! Что люди про тебя скажут, Муля?!

Я обвёл взглядом присутствующих, дождался, когда эмоции чуть поутихли и ответил:

– Я беру фамилию – Шушин!

Тихо ахнула Надежда Петровна, икнула Дуся. Изумлённо вытаращился Модест Фёдорович. А Адияков вдруг рассмеялся:

– Каков шельмец! Прям настоящий Адияков! Наша кровь!

– Муля, объясни, – слабым голосом потребовала Надежда Петровна и промокнула слезинку надушенным кружевным платочком.

Дрожащими руками Дуся торопливо отсчитывала капли в стакан с водой. В комнате остро запахло валерьянкой.

– А что тут говорить, – пожал плечами я, – раз вы начали борьбу за мою фамилию, то мне больше ничего не остаётся. Если возьму фамилию Адияков – обижу человека, который меня вырастил. Если оставлю фамилию Бубнов – обижу человека, который дал мне жизнь. Ни один из вас этого не заслуживает.

– Но почему ты взял фамилию деда? – озвучила за всех общий вопрос Дуся и протянула стакан с валерьянкой Надежде Петровне.

– У деда две дочери, – пожал плечами я, – насколько я знаю, тётя Лиза замуж не вышла…

– Вышла! – выпалила Мулина мать и покраснела. Она торопливо хлопнула стакан залпом и аж задохнулась от ядрёного лекарства.

– Даже если и вышла, то детей у неё нет, – ответил я.

– Всё так, – согласилась Надежда Петровна, пытаясь отдышаться. Дуся протянула ей чашку с чаем – запить.

– А моя мама сейчас Адиякова, – сказал я.

Надежда Петровна опять покраснела и с вызовом посмотрела на Модеста Фёдоровича. Тот ничего не сказал. Молча сидел, опустив голову и барабанил пальцами по столешнице.

– То есть род Шушиных прервался, – развёл руками я, – а Пётр Яковлевич слишком многое сделал для страны и мира, чтобы вот так просто взять и предать такую славную фамилию забвению.

Здесь никто из присутствующих не смог возразить ничего. Мулиного деда боялись и уважали даже после его смерти.

– В семействе Бубновых скоро пополнение, так что фамилия не прервётся, – продолжил я, но Модест Фёдорович перебил с возмущением:

– У нас будет девочка!

– Это стопроцентно? – прищурился я.

Модест Фёдорович растерянно пожал плечами, а Надежда Петровна пренебрежительно закатила глаза.

– И даже если девочка, то никто ей не мешает оставить потом девичью фамилию, – вернулся к теме разговора я, – это – раз. Во-вторых, у вас первая будет девочка. Я не думаю, что через пару лет Маша не захочет ещё ребёнка. Ну, и ты тоже…

Модест Фёдорович задумчиво кивнул, выражая согласие, а Надежда Петровна язвительно фыркнула.

– Тогда бери фамилию Адияков, – опять влез Павел Григорьевич. – У нас с твоей мамой пополнения не предвидится. И ты у меня один единственный сын.

– А вот этого я вообще не понимаю, – хмыкнул я, – вы с мамой вполне ещё можете успеть подарить мне братика или сестричку. Но лучше братика. Сестричка у меня скоро будет.

– Мне сорок пять лет! – возмущённо вскинулась Надежда Петровна, – какой там уже братик!

– Да, – поддакнул Адияков, но как-то неуверенно.

– И что из того? – поморщился я, – это же не первый ребёнок у тебя. А второго можно и поздно родить. Так-то ты на сорок пять лет и не выглядишь. Максимум – на тридцать шесть.

Надежда Петровна польщённо зарделась, а Дуся ляпнула:

– В соседнем доме Левонтиха вон пятого родила. Так ей сорок четыре.

– Но не сорок пять! А если рожать, то мне все сорок шесть будет. И даже сорок семь! Куда это годится! Чтобы люди смеялись?!

– А Левонтиха опять на сносях ходит, как раз в сорок пять родит опять, – невозмутимо заметила Дуся.

Адияков задумался, да так глубоко, что совсем не обращал внимания на возмущённые взгляды, которые бросала на него Надежда Петровна. Модест Фёдорович тоже пребывал в задумчивости.

А Дуся подытожила:

– Молодец, Муля! Дед бы тобой гордился!

На работу я пришёл, как и обещал, на полчаса раньше. Точнее на двадцать восемь минут раньше (вчера пришлось ещё долго сидеть и успокаивать взбудораженных родственников, но ничего, всё в результате утряслось).

– Муля! Ты опаздываешь! Мы тут ждём, ждём! – возмущённо воскликнула Надя при виде меня.

Они вместе с другими девушками уже собрались в Красном уголке. К моему удивлению, народу было много. Набили полный зальчик, да так, что стояли. Как шпроты в банке.

– Всего на две минуты, – примирительно поднял руки я, – приношу извинения. Не мог второй носок с утра найти, представляете? Сами понимаете – холостяк. Жены нету, проконтролировать некому…

Ответом мне была звенящая тишина.

И тут я понял, какую ужасную стратегическую ошибку я только что совершил.

Все присутствующие девушки посмотрели на меня какими-то странными, оценивающими взглядами. Так смотрели, наверное, работорговцы, выбирая невольников на рынке, или светские львицы на шопинге в брендовых бутиках.

– Давайте перейдём к теме нашего сегодняшнего собрания, – попытался перевести стрелки я, и торопливо начал занятие.

Однако слушали меня сегодня невнимательно – все девушки явно витали в облаках. И даже когда я резко прервал сам себя на самом интересном месте, оставив мощный клиффхэнгер, и мотивируя тем, что новая начальница велела приходить на рабочее место на пятнадцать минут раньше – эта новость не вызвала того возмущения, на которое я рассчитывал.

Девчата были тихие, задумчивые.

– На сегодня всё! Всем спасибо и до завтра! – сказал я, и только после этого все оживились.

Я вышел из духоты Красного уголка в коридор и выдохнул – после спёртого воздуха здесь было прямо даже хорошо. Вот только как же я мог так проколоться?! Вроде бы тёртый калач и тут на тебе!

Я вздохнул и успокоил себя, что, мол, и на старуху бывает проруха, а все эти события последних дней немного выбили меня из колеи. Вот и ляпнул. Косяк.

Но чем дальше я шёл по коридору, тем яснее становилась мысль: что-то здесь не так. У меня появилось подозрение, что личность Мули, того, бывшего тюфяка Мули, всё-таки бесследно не исчезла и уже незаметно частично повлияла на меня. Потому что я стал за собой замечать много подобных косяков за последнее время. Они были мелкими, пока ещё не слишком заметными, но для меня из того мира это было крайне нехарактерно.

И с этим тоже предстояло что-то делать. Пока не стало слишком поздно и тюфяк Муля из двадцатого века полностью не вытеснил жёсткого коуча Иммануила из двадцать первого.

Я так задумался, что практически налетел на Изольду Мстиславовну. Она как раз выходила из женского туалета с полной лейкой для полива вазонов. При виде меня она сказала, даже не пряча ехидства:

– Всё-таки снова передумал заявление подавать? Просто угрожал увольнением, да? В очередной раз, Муля?

– Почему передумал? – покачал головой я, – я вчера ещё в кадры подал. Вам разве с остальными документами не передавали?

– К десяти документы всегда приносят, – нахмурилась она, но потом ещё более едко добавила, – и, видимо, именно поэтому ты в очередной раз прогулял рабочий день?

– Именно так, – не стал оспаривать очевидное я и аккуратно отобрал у неё из рук лейку.

– А ты соображаешь, что после такого демарша тебя ни на одну нормальную работу больше не возьмут? – в её голосе прозвучала еле различимая угроза. – Даже дворником в Москве не устроишься!

– А я не собираюсь в Москве оставаться, – ответил я. – Пойдёмте, провожу вас до кабинета, а то лейка тяжёлая.

– Да где бы ты не решил устроиться, Муля, первое, что твой новый начальник сделает – позвонит нам, – продолжила пилить меня она и сердито попыталась отобрать у меня лейку обратно, но безуспешно, – неужели ты сам этого не понимаешь, Муля? Ты больше нигде работу не найдёшь. А у нас тунеядцев не жалуют…

Она не договорила, оборвав себя на полуслове. Давая мне возможность додумать свою будущую судьбу самому.

Так как лейку я ей не отдал, пришлось ей идти по коридору в сторону приёмной Большакова, а я нёс ей лейку.

– Нет, Муля, нельзя так, – проворчала она, – сделаешь, значит так, загляни после обеда ко мне, если Иван Григорьевич будет в хорошем настроении, я тебе кивну. Пойдёшь к нему, извинишься и пообещаешь больше не дурить. Он хоть и строгий – но справедливый и отходчивый. А прогулы свои отработаешь в выходные. Я с кадрами договорюсь.

При всей своей свирепости и ворчливости, видно было, что Изольда Мстиславовна за меня переживает. От такой заботы на сердце аж потеплело:

– Спасибо вам, Изольда Мстиславовна, – тихо и проникновенно сказал я, – я очень ценю вашу заботу и хорошее ко мне отношение. И понимаю, что не заслуживаю этого.

– Вот именно! – едко ввернула вредная старушка, но голос предательски дрогнул, и я понял, что она капитально расчувствовалась.

– Буду скучать за вами, – вздохнул я и, войдя в кабинет, водрузил лейку на специальном столике, где стояли вазоны.

– А куда ты намылился? – с подозрением прищурилась Изольда Мстиславовна.

– В Якутию уеду, – ответил я.

– Да ты с ума сошёл! – всплеснула руками старушка и ну давай меня ругать.

Видя, что нотация грозит затянуться на добрый час, я пробормотал, что мне надо на рабочее место и торопливо ретировался. А, по правде говоря, сбежал.

До конца рабочего дня меня никто не трогал. Казалось бы, все обо мне позабыли. Чему я был очень рад. Даже Лариса и Мария Степановна не донимали меня своим любопытством. Наоборот, они, казалось, были рады, что я с ними не разговариваю.

Пользуясь моментом затишья, я занырнул в текучку и потерял счёт времени. Даже на обед не сходил. Как честный человек, я считал, что оставлять после своего увольнения недоделанные дела – неэтично. Поэтому пахал сегодня, как раб на галерах.

До конца рабочего дня оставалось примерно минут пятнадцать, я уже начал ловить себя на мысли, что думаю о том, что же сготовила Дуся на ужин (сказалось то, что я не обедал). Как вдруг дверь открылась и к нам заглянула Симочка, новая «девочка на побегушках», которая числилась где-то то ли в бухгалтерии, то ли в канцелярии, а на самом деле выполняла роль курьера и «сбегай-подай».

– Иммануил Модестович, – пискнула она. – Вас Иван Григорьевич вызывает. Срочно!

Мария Степановна и Лариса переглянулись между собой, но на меня даже не посмотрели, старательно уткнувшись в бумаги.

В полной тишине я встал, надел пиджак и вышел из кабинета.

Не успел я закрыть дверь, как услышал за спиной возбуждённый гомон коллег.

Когда я шёл к Большакову через приёмную, Изольда Мстиславовна свирепо взглянула на меня, но потом вдруг хитро подмигнула и хихикнула.

Хм…

Приободрённый и немало заинтригованный, я вошёл.

Большаков ходил по кабинету из угла в угол. При виде меня, он остановился, как вкопанный.

– Муля! – сказал он абсолютно недоброжелательным голосом, – это что за финтифлюшки у тебя?! Ты советский человек или нет?!

Я кивнул, мол, да, советский.

– Тогда зачем ты цену себе набиваешь?! Одно же дело ведь делаем!

Я промолчал.

– Проект на грани провала! А кто за него отвечать будет?!

– Завадский и вы, – тихо ответил я.

– Вот именно! Я! Я буду отвечать! – заорал Большаков и аж побагровел от возмущения. – Не ты, а я!

Я пожал плечами и не ответил. И так понятно, что должности у нас несопоставимы и логично, что перед Сталиным отвечать будет лично Министр, а не методист одного из многочисленных отделов Комитета.

– И что ты решил сделать, а?! Мало того, что ты закрутил этот проект! Мало того, что подбил нас всех на него! Так теперь, когда сам Иосиф Виссарионович одобрил, ты прыгнул в кусты! Ты мужик, Муля, или нет?!

А вот этого я уже не люблю. Когда вместо аргументации начинают манипулировать и давить на ЧСВ, тогда разговаривать дальше нечего.

Очевидно и Большаков понял это по моим глазам, так как сказал уже более примирительным тоном:

– Вот чего ты вдруг взбеленился, Муля?

– Мы это уже обсуждали, – устало ответил я.

– Чем тебе Завадский не нравится?! – вскипел опять Большаков, – он лучший режиссёр, понимаешь, Бубнов! Он лучший! И когда он будет режиссёром, только тогда я буду уверен, что проект хотя бы не угробят.

– Это мы тоже уже обсуждали, – равнодушно ответил я и опять поймал себя на мысли, что думаю о том, что же Дуся приготовила. Хорошо бы котлет нажарила. Почему-то мне сейчас страшно захотелось котлет. С пюрешкой. И надо ещё будет с Ярославом поговорить. Скажу ему, что я надумал. А ещё…

– Бубнов, ты меня слушаешь, или нет?! – взорвался большаков.

– Нет, – честно ответил я, втайне надеясь, что он рассердится, выгонит меня из кабинета, и я сразу же пойду кушать Дусины котлеты.

– Ты совсем страз потерял, Бубнов? – как-то потерянно удивился Большаков.

– А мне уже терять нечего, – равнодушно ответил я, – я уже потерял всё, что мог.

– Свобода у тебя ещё осталась, – прищурился Большаков и внимательно посмотрел на меня.

Я рассмеялся:

– Моя свобода или несвобода никак не помогут вам, Иван Григорьевич спасти проект. Завадский его угробит. А знаете почему? Да, он – хороший режиссёр, я и не спорю. И, может быть, он даже и гениальный. Но этот проект он не вытянет. Потому что он – творческий человек, ему в облаках летать – самое место. А для реализации этого проекта нужен человек, который умеет в стратегию. Который стоит на земле обоими ногами! Крепко стоит! И смотрит на десять шагов вперёд! Причём на международном уровне. Который понимает, что такое целевая аудитория! Причём как у нас, так и за рубежом! И зарубежных зрителей тоже надо делить – на зрителей из соцлагеря, и буржуинов. И нужно этот проект забабахать так, чтобы и нам, и тем, и третьим было интересно. Чтобы они оторваться не могли! Только тогда проект получится!

– И этот человек – ты? – нервно хохотнул Большаков и язвительно добавил, – ну и самомнение у тебя, Бубнов, аж противно.

– А я не считаю уместным скромничать, – ухмыльнулся я, – и ещё раз говорю: да, именно у меня есть все необходимые компетенции. Вы забываете, кем был мой дед и в какой обстановке я рос и воспитывался. Меня готовили к великим делам. Правда я в науку не пошёл. Ну нет у меня педантичности и скрупулёзности. Зато как чиновник я вижу, как этот проект надо правильно внедрять, чтобы получить не просто результат, а такой результат, чтобы все остались более, чем довольны!

– Вот и внедряй, Бубнов! – наигранно развёл руками Большаков, – что ты здесь обиженную ромашку изображаешь?! Кто тебе внедрять не даёт?!

– Вы! – протянул я.

– Да я тебя уже который день уговариваю работать в нём! – возмутился Большаков.

– Да ну! – ехидно хохотнул я, – вы мне предлагаете быть на побегушках у Завадского. А он проект сольёт. Смотреть, как тупо убивает мою идею – это выше моих сил. Кроме того, я прекрасно всё понимаю: если проект взлетит – то молодец будет Завадский, а если рухнет – то виноватым буду я!

– Я буду виноватым, – глухо сказал Большаков.

– И вы, – согласился я. – Поэтому с Завадским я работать и не хочу.

– Но ведь он дельные идеи предлагает, – начал Большаков, но я перебил:

– Какие? Взять на главную роль Веру Марецкую вместо Фаины Раневской? Это вы считаете дельной идеей? Вон Эйзенштейн уже Бирман вместо неё взял, и что получилось?

При упоминании эпического провала «Ивана Грозного» Большаков помрачнел и нахмурился.

Я замолчал. А что ещё говорить? Основное уже не раз сказано. От своего я не отступлюсь. Поражения тоже нужно уметь принимать с достоинством. Делать выводы, проводить работу над ошибками, вставать и идти дальше. Во всяком случае я прекрасно знаю, что я всё это время старался, как мог. Но, очевидно, и в великом Советском союзе один человек против Системы – это ноль. Песчинка. Букашка.

Пауза всё затягивалась.

Наконец, Большаков как-то крякнул с непонятным выражением лица и вдруг сказал совсем другим голосом:

– Давай-ка садись, Иммануил.

И сам первым сел в своё кресло. Ну ладно, раз велено садиться – я сел в кресло для посетителей.

Большаков молчал. Долго. О чём-то думал. Я ему не мешал. Наконец, он не выдержал и спросил:

– Говорят, ты в Якутию намылился?

Я кивнул.

– Что там делать?

– Отец хочет, чтобы я семейную традицию продолжил, – ответил я, – буду работать на факториях и лабазах по заготовке пушнины.

– Хорошее дело, – одобрил Большаков и спросил, – но там, говорят, очень холодно. Минус пятьдесят.

– Ничего страшного, и при минус пятьдесят люди вполне себе живут, – пожал плечами я. – Буду тепло одеваться, валенки носить. А в домах топят. Во всяком случае, должны топить. Как-то буду.

– Молодец! Храбрый какой, – чуть насмешливо усмехнулся Большаков, но потом стал серьёзным. – Это я так спросил. Во время войны, помню, мы зимой в окопах сутками сидели и ничего – выжили. А в Советской Якутии тем более выжить не проблема тебе будет.

Я кивнул. Уже прям мечтал уходить, но хозяин кабинета всё не отпускал.

Опять молчал.

Затем сказал:

– Ты точно уверен, что сможешь сам, без Завадского, вытянуть этот проект?

– Уверен, – глухо сказал я (котлет хотелось всё больше и больше, а этот странный разговор всё никак не заканчивался).

– Тогда на, держи, – Большаков протянул мне какую-то бумажку, свёрнутую вдвое.

– Что это? – сперва не понял я.

– Ордер на квартиру в высотке на Котельнической. Она твоя, – вздохнул Большаков и добавил, – и попробуй только завалить проект, Муля! Уши оборву!

– Так Завадского и всей его подтанцовки там не будет? – всё ещё не веря своим ушам, спросил я.

– Не будет, – ответил он.

Глава 8

Столы вынесли прямо во двор, и сейчас сидели хорошо и весело. Собрались все соседи: были и Белла, и Муза, и Ярослав, и Орфей Жасминов, и Верка Алмазная, и слесарь Михалыч, и тётя Валя из четвёртой квартиры, и даже Михайловы из соседнего подъезда пришли, как водится, всем семейством, и даже мелкого карапуза Борьку с собой притащили. Дуся, в подаренной мною новой жёлтой кофте, с заколотым брошью воротом, расселась надутым коршуном во главе стола и зорко следила, чтобы на столах не заканчивались закуски. Верка и Муза были у неё на подхвате, и, если нужно было внести ещё пару тарелок винегрета или там сало с чесноком – они моментально бежали и всё, что надо, приносили. Так что столы буквально ломились.

– Ой, вы знаете, этот мой Муля – прямо охламон, ей богу! – деланно возмущалась она бабе Балалаихе из восьмой квартиры, которая считала себя лучшей хозяйкой во дворе и негласно соревновалась с Дусей. Правда шептала-таки на ушко, чтобы сидящая рядом Валентина не слышала (Дуся всё ещё лелеяла мечту, а вдруг мы поженимся). – Ну вот почему не сказать мне хотя бы за два дня! А лучше и за три. Я бы успела щуку нафаршировать. А так на базаре только карп был, да и то по знакомству взять получилось…

Баба Балалаиха менялась в лице и ревниво бросала полный зависти взгляд на большие тарелки, где вальяжно возлежали пузатые, набитые всякой кулинарной вкуснятиной, карпы. А гадская Дуся ещё и поиздевалась над честными людьми – в рот каждому карпу сунула веточку петрушки, и теперь эти карпы были словно из известного каждому советскому человеку стихотворения: «ешь ананасы, рябчиков жуй…». И ведь даже не поспоришь! Были на столах, пусть не рябчики, но жаренные куры, были даже два запечённых и набитых гречневой кашей гуся, и чесночная колбаса была, да не абы какая, а домашняя, пальцем пиханная, и исходящий сочностью сальтисон тоже был (Дуся явно имела контрабандную смычку с окрестным селянством). А уж про всякую мелочь, типа котлеты-отбивные-бризоли-голубцы, и говорить нечего!

– Ну, откуда он мог знать, что всё так получится, – снисходительно ответствовала баба Балалаиха на Дусины стоны, при этом с удовольствием наяривая кусок сдобного пирога с жаренной требухой и грибами. – Может, случайно так вышло…

– Ой, а то вы нашего Мулю не знаете! – возмущённо фыркала уязвлённая Дуся. – Не удивлюсь, если он это всё распланировал ещё до того, как в эту коммуналку переехал! Это же Муля! Весь в деда! Покойный Пётр Яковлевич, царство ему небесное, тоже такой был. Великим человеком стал. А я и говорю – Муля его ещё и повыше станет! Вот увидите!

– Зато теперь вы переедете на новую квартиру, с удобствами, – расстроенно влезла в разговор Муза. – А я ведь к вам с Мулей уже так привыкла… Сиротливо теперь будет в коммуналке нашей…

– Ну так и тебе никто не мешает к своему мужику перебраться! – парировала Дуся, немного сердитая, что её перебили на самом интересном месте, во время расхваливания Мули, – сколько он ждать может?!

– Я всё ещё надеюсь, что выйдет Софрон, поселится в моей комнате, а я тогда со спокойной душой уйду к Виталию, – смутилась Муза.

– Зря ты надеешься, Муза! – не смогла промолчать Белла, – Софрон выйдет и начнёт к твоему будущему мужу бегать деньги стрелять на чекушку и курево. И закончится всё это тем, что или твой муж станет таким как Софрон – вместе будут бухать и деньги подворовывать, пока не попадутся. Или он двинет в ухо Софрону, а тебя под зад ногой со всеми твоими родственниками и затруднениями. Но Софрон тебя в комнату обратно уже не пустит, поверь моему опыту. Будешь потом под забором жить!

Муза содрогнулась, представив перспективку.

– Не нагнетай, Белла, – оборвала её Фаина Георгиевна, – может всё ещё и хорошо будет. Хотя да, я бы на месте Музы с замужем не тянула. Ты оглянись, баб свободных вокруг полно. Молодых причём, на все вкусы! Сколько ему ещё тебя ждать!

– Да это я просто говорю! – пошла на попятную Белла, с Фаиной Георгиевной она спорить опасалась, больше из уважения, – просто тоже как подумаю, что сейчас Муля с Дусей уйдут, вы тоже к себе обратно вернетесь, а Муза замуж выйдет. А в ваши комнаты новых жильцов заселят. И не факт, что они нормальными будут. Как вон та же Августа со своим Василием эти… Даже на праздник не вышли! Не по-соседски! Прямо дундуки какие-то!

– Ну, Августа ещё ничего, – пожала плечами Фаина Георгиевна, – а вот Софрон это да. Хотя давайте будем честными, пока Муля за вас не взялся, вы тут все в коммуналке, как собаки жили.

– Предлагаю тост! – перебил разговоры Жасминов и встал, высоко подняв чарку с водкой, – давайте за Мулю! За его удачу! И за его талант!

– И за ум! – немного ревниво добавила Надежда Петровна.

Она тоже была приглашена вместе с Адияковым, поэтому, как мать, то есть главный персонаж на этом празднике, нарядилась, даже шляпку новую надела и новые бусы чешского стекла. И хотя чуточку кривила губы на простецких коммунальных соседей, но её примиряло, что в обществе были Раневская, и Рина Зелёная, и Миша Пуговкин (Муля утверждает, что очень подающий надежды артист, хоть и молодой), и даже этот противный Жасминов (хоть и алкаш, но оперный певец же, а не какой-то там слесарь!). Кроме того, нужно было по-матерински следить, чтобы между сыночкой и этой профурсеткой Валентиной не возникло, не дай бог, чего. Нам такие невестки не нужны. И хотя Валентина доказывала и Анна Васильевна тоже, а Аркадий Наумович так вообще клялся, что это была просто детская выходка назло родителям – но сердце материнское не проведёшь. Тем более сейчас Котиковы из Варшавы вернулись, их глава семейства по дипломатической линии служит, а у них дочь как раз по возрасту Муленьке подходит. Чем не пара? Надо бы присмотреться к девочке. Говорят, она на скрипочке хорошо играет и стихи пишет.

– Муля – весь в меня! – горделиво выпятил грудь изрядно уже поддатый Адияков. Надежда Петровна скривилась и незаметно наступила ему на ногу под столом. Но глава семейства предпочёл не заметить и лихо хлопнул целую рюмку, – эх! Хороша наливочка!

– На персиковых косточках, между прочим, настаивала, – похвасталась Дуся и зорко отследила завистливую реакцию Балалаихи.

– Скоро сам уже будешь, как пэ-эрсик, – свирепо проворчала Надежда Петровна, но очень тихо, чтобы кроме Адиякова никто больше не слышал, тем временем продолжая ласково всем улыбаться.

– А всё-таки почему решили здесь праздновать? – поинтересовалась у Надежды Петровны Рина Зелёная, – раз ордер дали, значит и в квартиру уже можно заселяться. Лучше бы новоселье там отмечать, как мне кажется…

– Да я сама не знаю, – вздохнула Мулина мамашка и пожаловалась, – я Муле говорила, а он упёрся и ни в какую.

– Весь в меня! – самодовольно заявил Адияков и макнул кусок мяса в горчицу. – Потому что он не Бубнов! Он – Адияков! А Адияковы – упорные!

– Угу, я вижу… – скривилась Надежда Петровна и незаметно отодвинула бутылку с наливкой подальше.

– Муля, а почему? – прицепилась ко мне Рина Зелёная.

После того, как проект был отдан мне, и Фаина Георгиевна, Рина Васильевна и Миша узнали, что они таки да – будут играть там главные роли и, более того, вот уже скоро мы все едем в Югославию – она вилась вокруг меня, практически не отходя ни на шаг. Даже в комнату к Раневской переселилась. В коммуналке, я имею в виду.

Но отвечать пришлось:

– Потому что квартира двухкомнатная и туда много людей не поместится. Это – раз, – начал объяснять я, – во-вторых, я хотел всех соседей пригласить на новоселье. Но раз не поместятся, то лучше сделать «проводы» из коммуналки в квартиру во дворе. А самое главное, в-третьих, здесь соседи, как родственники – помогли и наготовить, и столы накрыть. Помогут и всё убрать, и посуду перемыть. А там бы Дусе самой всё пришлось бы.

Надежда Петровна и Рина Зелёная одобрительно закивали. Сами они участия в накрывании столов принимать не желали, а если бы я затеял это дело в новой квартире – то уж им бы точно пришлось.

– Ты у меня молодец! – расцвела улыбкой после моего признания Мулина мамашка, – умничка!

– Муля! – подсела ко мне с другой стороны Фаина Георгиевна, – а ты когда в новую квартиру переезжать планируешь?

– А Глаша когда вернётся?

– Послезавтра, – задумчиво наморщила лоб Злая Фуфа. – Или даже завтра. Ой, надо в блокноте глянуть. Забыла я.

– Вот когда Глаша вернётся вам помогать, когда приступит к ремонту в новой квартире – тогда и о переезде подумаем, – ответил я.

– Ты решил нанять мою Глашу делать тебе ремонт? – удивилась Злая Фуфа, – но она только белить умеет. И красить. Да и то не очень. А обои она не поклеит. Точнее налепит как попало, а на стыках цветы всенепременно будут не совпадать, уж я-то её манеру хорошо знаю!

– Нет, – сказал я, – она будет делать ремонт в вашей квартире, Фаина Георгиевна, – сказал я.

– Но у меня ещё вполне приличный ремонт, – удивилась Злая Фуфа.

– Фаина Георгиевна, вы забыли разве, что мы с вами решили квартирами поменяться? – сказал я, – вот в новой квартире она пусть и делает. Потом вы переедете, а потом уже я вселюсь в вашу старую.

– Но Муля! – всплеснула руками Фаина Георгиевна, от переизбытка эмоций у неё аж слёзы брызнули из глаз, она смутилась и торопливо их вытерла, – я думала, что ты шутишь! У меня очень плохая квартира, поверь! Там булочная и кинотеатр, и такой шум от этого «хлеба и зрелищ» стоит, что выдержать невозможно!

– А у меня окна как раз на другую сторону выходят, там проспект весь в деревьях, солнечная сторона, и замечательный вид из окна. Так что вам там хорошо будет, – ответил я.

Злая Фуфа трубно высморкалась в большой клетчатый платок и притихла. Она всё ещё не могла поверить в то, что я не шучу.

– Муля! – прошипела Надежда Петровна, – можно тебя на минуточку!

Она вскочила и буквально вытащила меня из-за стола. Краем глаза я увидел, как обрадованный Адияков подсунул свою пустую чарку Мише Пуговкину, который был сегодня на разливе (сам Миша не пил. После того, как я сначала сообщил ему, что он едет на съемки в Югославию, он воспарял и жутко обрадовался. Но после того, как я добавил, что, скорей всего, придётся искать кого-то другого на главную роль, так как лицо у Миши стало испитое – он изрядно перепугался и моментально взял себя в руки. Теперь крепче лимонада «Колокольчик» не пьёт больше ничего).

– Муля! – прошипела Надежда Петровна, когда мы немножко отошли в сторону и гости слышать нас не могли, – что ты делаешь?!

– Ты о чём? – сначала даже не понял я.

– Ты зачем квартирой с Раневской поменялся?!

– Захотел – и поменялся, – пожал плечами я.

– Но ты же сам слышал, что у неё плохая квартира! – возмущённо продолжала воспитывать она меня, – там шумно, воняет. Зачем ты с нею меняешься?!

– Потому что там шумно и воняет, – ответил я.

– Муля! Я серьёзно! – от негодования Надежда Петровна аж подпрыгнула, – как ты собираешься там жить?!

– Да нормально, – пожал плечами я. – Мне шум совсем не мешает.

– Муля! Это сейчас! Пока ты ещё молодой! – от возмущения Надежда Петровна аж покраснела, – а когда женишься! А потом дети пойдут! Как ты потом будешь?!

– Мама, – примирительно ответил я, – ты забыла, что сказала Дуся?

– А что она сказала? – с подозрением посмотрела на меня Надежда Петровна. – Дуся много чего болтает. Особенно в последнее время. Слишком ты разбаловал её.

– Дуся сказала, что я – как дедушка, – напомнил я, предпочтя не услышать её последнего замечания о Дусе, и для дополнительной аргументации, добавил, – или ты не согласна?

– Я согласна, – пролепетала она, – но при чём тут это?

– А при том! – я сделал большие глаза, затем по канонам всех шпионских фильмов несколько раз оглянулся, затем нагнулся к Надежде Петровне и очень тихо сказал, – поклянись, мама, что никому не расскажешь!

– Клянусь! – глаза Надежды Петровны зажглись любопытством.

– Точно никому?

– Никому!

– В общем, слушай. Я в этой квартире надолго жить не стану. Это просто часть плана. Понимаешь?

– К-как это?

– Я буду жить в большой квартире. Ты правильно сказала, мама, у меня рано или поздно появится жена, пойдут дети. Да мало ли! А вдруг когда-то и ты переехать ко мне захочешь. И что мы – будем всей толпой в двухкомнатной квартирке ютиться?!

– Но люди живут и в одной комнате по семь человек, – вздохнула Надежда Петровна, – времена такие.

– Пусть люди живут, как хотят, – хмыкнул я, – а я планирую заиметь квартиру на три-четыре комнаты. А ещё лучше – собственный дом. И это случится в ближайшие годы. Так что не переживай, всё идёт по плану.

– А вдруг у тебя не получится? – заколебалась Надежда Петровна.

– Ну мама! – деланно надулся я, – ты разве в меня не веришь? Мой дедушка смог получить четырёхкомнатную квартиру почти в центре, почему я не смогу?

– Там было пять комнат, – сердито заметила Надежда Петровна, – пришлось из двух делать одну. А теперь там эта живёт! В моём родовом гнезде!

– Так что ты не беспокойся и не вмешивайся, – торопливо постарался перевести тему разговора с острого вопроса я, – я всё просчитал. Так надо.

– Ну раз так… – Надежда Петровна успокоилась и потянула меня обратно за стол, где уже затянули хором какую-то народную песню.

Из-за угла вышел Букет. Был он сейчас ярко-синего цвета, а хвост – зелёный.

– Что это с ним? – ахнула Надежда Петровна.

– Да это Ярослав ему самовыражаться и привлекать внимание помогает, – ответил я.

– Кошмар! Дурдом какой-то! – простонала Надежда Петровна и с мученическим видом приложила пальцы к вискам.

Я внутренне хмыкнул – это хорошо, что она его вчера не видела, когда он был в чёрно-зелёный цветочек.

Мулина мать уселась на своё место, а я решил сходить с Беллой покурить на кухне. Сигареты я оставил в комнате – так что всё равно пришлось идти в дом.

Там я взял пачку и вышел на кухню. Белла по обыкновению курила в форточку, Вера резала сало, а Валентина застирывала мылом пятно на рукаве блузки под краном.

– Ты зачем такими большими кусками режешь?! – сердито сказала ей изрядно захмелевшая Белла, – сало нужно тонюсенькими лепесточками резать, чтобы на языке аж таяло. А ты как была колхозницей, так и осталась!

Я пропустил, что ответила ей Вера. Потому что одна мысль вдруг пришла мне в голову.

Пользуясь тем, что и Валентина, и Вера были на кухне, я спросил:

– Девушки! А скажите мне, пожалуйста, как так получилось, что треть сценария в той общей папке не было?

На миг в кухне воцарилась тишина, только Вера ойкнула:

– Ну вот, Муля, болтаешь под руку, а я палец порезала! – она кинулась к крану с водой и подставила порезанный палец под воду, – Валь, дорежь ты, а то у меня кровь идёт.

– Так всё-таки? – проявил настойчивость я (а то знаю я их, сейчас и пальцы резать будут, и слёзы лить, и мне зубы заговаривать).

– Я случайно! – покраснела Вера, – я, когда переписывала, случайно листы перепутала. А потом смотрю – два листочка я положить забыла.

Она посмотрела на меня умоляющим взглядом и сказала:

– Ну, Муля, не сердись! Там всего два листочка! Я под скатерть у тебя на столе положила их! Думала, Дуся будет перестилать скатерть, и найдёт. И что на меня никто не подумает.

– Там не два листочка, Вера! – вспылил я, – не надо мне тут зубы заговаривать! У Завадского забрали проект, потому что там треть листов не было, в сценарии! И у меня их тоже нет! Не два листочка там! Где сценарий, Вера?

– Это не Вера, – невозмутимо сообщила мне Валентина, – это я часть припрятала.

– Зачем? – вытаращился на неё я.

– На всякий случай, – пожала она плечами и спросила, – Белла, как ты думаешь, остальное сало, может, лучше на другую тарелку порезать?

– Погоди с салом и Беллой! – не унимался я, – зачем ты спрятала?

– Потому что решила, что если у тебя отберут сценарий, то без этих листов у них ничего не выйдет. А если оставят тебе, то я всё верну…

На следующий день на работу я пришёл с больной головой. Хотя я и не пил много. Но праздник удался и разошлись мы ближе к пяти утра. А потом ещё дружно помогали Дусе тарелки со стола убирать (не оставлять же на улице). Так что поспать практически не удалось, и на работу я явился немного в прострации.

А дел на работе было завались.

Перво-наперво предстояло составить план на поездку в Югославию, списаться с Йоже Гале и Франце Штиглицом, обсудить с ними ряд вопросов. А ещё и текучку никто не отменял.

В общем, голова пухла.

К тому же в кабинете сегодня был проходной двор. Коллеги, узнав о моих успехах, и, главное, о квартире, устроили к нам паломничество. Сегодня им всем вдруг срочно понадобилось одолжить у меня линейку, попросить поточить карандаш, посмотреть инструкцию по инспекции театров, которую вдруг все одновременно и резко потеряли (трое человек приходили с одним и тем же вопросом).

И так они меня достали, что я перестал обращать внимание, работал, не поднимая головы, и отдуваться приходилось Ларисе и Марии Степановне.

– Муля, нам надо поговорить, – прозвучал вдруг над головой сердитый категорический голос.

Свирепо я поднял голову от бумаг – передо мной стояла… Вера Марецкая.

Глава 9

– Нам надо? – удивился я.

– Ну… эмммм… ладно, мне надо, – совершенно не смутилась Марецкая.

Я взглянул на часы – до обеденного перерыва оставалось ещё десять минут. Сдержал вздох: придётся разговаривать – ведь судя по её решительному виду и крепко поджатым губам – всё равно работать не даст.

– У вас десять минут, – сказал я, поднимаясь из-за стола. – Давайте только выйдем.

Марецкой это явно не понравилось:

– Это что, нынче так принято с народными артистками СССР разговаривать, да? – едко и напористо спросила она, уперев руки в бока.

Я пожал плечами:

– Я же не заставляю со мной разговаривать, Вера Петровна. Это вы сюда пришли…

Марецкая побагровела и зло фыркнула:

– Ладно, пошли.

Мы вышли из кабинета – за спиной фыркнули Лариса и Мария Степановна, и моментально зашушукались. Вот уж сейчас все кости мне перемоют.

– Слушаю вас, – сказал я, когда мы отошли от кабинета подальше и остановились у окна.

– Почему меня выкинули из кино?! – набросилась на меня Марецкая.

– Из какого кино вас выкинули? – не понял я.

Марецкая посмотрела на меня, как на придурка. И почему-то этот её высокомерный взгляд меня разозлил. Ну, и плюс я уже говорил, что не спал этой ночью. Очевидно всё это вкупе и сподвигло меня на эту реплику:

– Может быть, вы билет забыли купить, вот и выгнали вас? – уточнил я вежливым голосом, пока ещё вежливым голосом.

Марецкая побагровела, но всё ещё пыталась держать себя в руках:

– Какой билет?!

– В кино, – пожал плечами я.

– В какое кино?

– Ну откуда мне знать, в какое кино вы ходили?

Марецкая опять посмотрела на меня, как на придурка, словно в первый раз в жизни такое видела. Но всё же ответила:

– В кино, в котором я должна была сниматься. «Зауряд-врач» называется!

Блин, приплыли. Сейчас будет два часа права качать. Честно говоря, когда я ставил условия, что проект отбирают у Завадского и возвращают мне обратно, я совершенно забыл, что объясняться с разъярёнными артистами, которым Завадский уже наобещал роли и поездку в Югославию, придётся именно мне. Вот и первая ласточка.

– С чего вы взяли? – я попытался притвориться незнайкой и оттянуть разборки хоть на пару дней, когда я буду выспавшимся и не уставшим. Сейчас отбиваться банально сил не было.

– Списки видела, – зло ответила Марецкая и с вызовом уставилась на меня.

Я вопросительно посмотрел на неё, и она сочла нужным уточнить:

– Списки актёров, которые едут в Югославию на съемки.

– А что, уже списки составили? – брякнул я (да, я-то тех актёров, которых планирую на съемки, как то Раневскую, Зелёную, Пуговкина, сам лично в списки вносил, но откуда эти данные у Марецкой?). И я так и спросил, – а как эти списки попали вам в руки?

– Это списки на оформление документов на выезд за границу! – взорвалась Марецкая, – Бубнов! Хватит врать и изображать ромашку! Я точно знаю, что это ты всё подстроил! Меня выкинул именно ты! А главную роль должна была играть я! И я буду играть! Не тебе со свиным рылом решать, кто должен играть!

Я терпеливо ждал, пока она выпустит пар и наорётся. Народ уже начал выходить из кабинетов и идти на обед. Коллеги проходили мимо и смотрели, как она на меня орёт. Так что сегодня я опять буду самой обсуждаемой звездой Комитета. При этом я понимал, что остановить её сейчас может только локомотив в разгоне.

Но, наконец, уже и я не выдержал и тихо сказал:

– Хватит.

От удивления она запнулась и не нашлась, что ответить, только открывала беззвучно рот, словно выброшенная на берег большая рыба.

– Если вы сказали всё, то давайте до свидания. Выход вон там. А сейчас извините, у меня обед, – с этими словами я развернулся и пошел по направлению к столовой. Вдобавок ко всему разболелась голова.

В столовой было уже много народу. Как раз час пик начался. Когда я вошёл, все головы трудящихся повернулись ко мне, словно подсолнухи к солнышку.

Другой бы на моём месте, может, и смутился бы. Но, во-первых, как я уже говорил, я был всю ночь не спавши, а, во-вторых, у меня была закалка корпоративных войн двадцать первого века. Но, главное, мне было фиолетово на их любопытные взгляды. Поэтому я бесстрастно отстоял очередь, нагрузил поднос первым-вторым и компотом, и побрёл за первый попавшийся свободный столик.

Не успел я приговорить чудесный рассольник «по-ленинградски», как прямо над моей головой опять раздался знакомый голос:

– Приятного аппетита, Муля!

Я поднял взгляд и чуть не выругался – надо мной опять стояла Марецкая. Сейчас она с трагическим видом держала поднос, на котором были тарелка с винегретом, стакан компота и огромная сладкая булка.

Худеет, видимо.

Но не отвечать было бы невежливо, поэтому я ответил:

– Спасибо. Вам тоже, – и, демонстративно потеряв к ней интерес, флегматично зачерпнул очередную ложку густого кисленького рассольника.

– Можно я присяду? – не спросила, а скорее сообщила мне Марецкая, уже усевшись рядом.

Я посмотрел по сторонам – примерно треть столиков была свободна.

Марецкая явно заметила мой взгляд, но не прокомментировала никак.

Некоторое время (секунд пять) мы молча ели. Я доел рассольник и взялся за гречку с котлетой, а Марецкая вяло ковыряла винегрет.

– Муля, – наконец первой нарушила молчание она, – давайте поговорим спокойно!

Я чуть скривился. Спокойно она поговорить хочет. Даже на «вы» перешла. И это после того, как орала на коридоре и окончательно меня задолбала.

– Когда я ем – я глух и нем, – ответил я и продолжил свирепо поедать котлету.

– Ох и шуточки у тебя, Муля! – деланно рассмеялась она кокетливым смехом и вдруг резко, без перехода, сказала мурлыкающим голосом, – Муля, верни меня обратно в проект! Главную роль должна играть я!

– Главная роль там мужская, – осторожно ответил я, – зауряд-врача будет играть актёр Пуговкин. Он по типажу и манере игры лучше всего подходит.

– Я про женскую роль! – возмущённо воскликнула она, аж вилка сердито звякнула, – её должна играть я!

– Там две роли, – я бесстрастно пододвинул к себе стакан компота из сухофруктов и отхлебнул немного. Вкусно.

– Та, которая старше! – раздражённо сказала Марецкая. – Помощницу сестры милосердия будет играть Любочка Орлова. Мы уже за всё договорились. И даже немножко порепетировали.

– Замечательно, – криво усмехнулся я и вяленько поапплодировал, – вы с Любочкой обо всём договорились и сейчас решили сообщить мне. Замечательно! Молодцы!

– Ну, раз тебе Юрин проект передали, то да, – не врубилась в мой сарказм Марецкая.

– Какой Юрин проект? – сначала не понял я. – Что за Юра?

– Проект под названием «Зауряд-врач», – терпеливо, словно дебилу, пояснила мне Марецкая, – а Юра – это Юрий Александрович Завадский. Стыдно лучшего режиссёра не знать, молодой человек!

И так она меня этим выбесила, что сам не знаю, как я вместо того, чтобы не послать её лесом, на волю, в пампасы, ответил спокойно:

– Эту роль будет играть Фаина Георгиевна Раневская. А ту, что молодая – Рина Васильевна Зелёная.

Марецкая побледнела. Несколько долгих мгновений она молчала, только желваки на скулах ходили взад-вперёд. Наконец, она выпалила, зло прищурив свои красиво накрашенные глаза:

– А вы в курсе, что Раневская – еврейка?

После этого я встал, взял поднос и молча отнёс в окошко для грязной посуды. А потом вышел из столовой. Марецкая осталась за столиком одна.

Мне она больше была не интересна. Мне она и раньше была не интересна, и как актриса, и как личность. Особо ярких ролей я за ней не замечал (то, что в СССР её вовсю хвалили и пиарили, в двадцать первом веке меня, к примеру, как зрителя, оставило полностью равнодушным, в отличие от игры той же Рины Зелёной или Фаины Раневской). А как личность? Я вдруг подумал, а если бы она не стала женой Завадского, стали бы её так выделять и давать главные роли? Да и то, как она травила Фаину Георгиевну, её вообще не красило. Да, я бы мог найти и для неё какую-нибудь роль. Не главную, конечно, но вполне хорошую. Но я всегда руководствуюсь принципом: поддерживать надо таланты, бездарности пробьются сами. И нет, я не считал, что она прямо совсем уж бездарность. Так, актриска средней руки (как и Любочка Орлова, кстати), но меня всегда раздражало то, как они легко, с весёлыми улыбками, задвигали остальных актрис. Взять хотя бы ту же самую Раневскую. А о скольки сломанных судьбах мы вообще ничего не знаем.

Поэтому я, как только вышел из столовой, так сразу выбросил Марецкую из головы.

Мне нужно было доделать документы.

Ага. Документы. Доделать.

Конечно же, мне опять не дали. После обеда неожиданно припёрся… Миша Пуговкин.

Да, прямо на работу, чего за ним ранее никогда не водилось.

– Миша, что надо? – нелюбезно спросил я его, – ночью поговорить не мог? Рядом же сидели. В общем, у тебя пять минут. Или приходи вечером. А то я сейчас прямо горю в бумагах.

– Мне сейчас надо! Извини, вчера не мог, – густо покраснел и замямлил он, – сам только что узнал. Извини, Муля.

– Ладно, говори, – вздохнул я, понимая, что с документами сегодня я снова не успеваю. – Что у тебя?

– Жена, – смущённо выпалил Пуговкин.

– Что жена? – не понял я.

– У меня, можно сказать, нет жены… – начал он и тут уже взбеленился я:

– Твою мать! Ты совсем офонарел, что ли?! Ты припёрся ко мне на работу, чтобы задушевно поговорить о том, что у тебя жены нет?! Что ты от меня хочешь, Миша? Тебя пожалеть срочно надо? Или что?

Пуговкин стал уже не красным, а бордовым и от моего крика вжал голову в плечи:

– Извини, Муля, – хрипло промямлил он, –вижу, что не вовремя. Извини. Я сам как-то, может, что придумаю…

У него был такой несчастный вид, что я заподозрил, что дело не в его внезапно вспыхнувшей тяге к семейной жизни.

– Рассказывай! – хмуро велел я, – только кратко и ёмко!

– Мы с Надей, супругой моей, на развод же подали, – начал объясняться он, – я тебе рассказывал, из-за жилплощади… и что Леночка у бабушки…

– Так, Миша! Прекращая мямлить, – покачал головой я, – твою печальную историю с обиженной из-за жилплощади супругой я помню. И помню, что обещал помочь. И помогу. Сейчас Глаша вернётся и займётся ремонтом в квартире. Это недолго. Я смотрел там: нужно обои переклеить, да по мелочам – подкрасить, потолки подбелить. Всё остальное там приличное. Как только Фаина Георгиевна переселится в ту квартиру. Мы с Дусей уйдём в её. А ты будешь жить в нашей комнате. Там вы все втроём вполне поместитесь. Пока так. Это примерно месяц подождать надо. Может, и раньше. Чуть позже я тебе постараюсь помочь с комфортабельной квартирой. После съемок в Югославии это будет сделать легче. Ты бы так своей супруге и объяснил. Миша, неужели она месяц-другой подождать не может? Люди десятилетиями ждут, в бараках вообще живут, по десять человек в одном углу ютятся. А тут гляди, какая прямо королева!

Я сердито читал нотацию ему, а он всё порывался меня перебить, но не перебивал. Наконец, я выдохся.

– Ты не так меня понял, Муля! – замахал руками Михаил.

– Так объясни, чтобы я понял правильно, – нахмурился я, голова разболелась опять.

Пуговкин помялся, повздыхал, икнул и, наконец-то, сформулировал мысль:

– Муля, я же документы в Югославию готовлю…

– Опять Югославия! – сердито буркнул я.

– Что? – не понял он.

– Ничего, продолжай, – махнул рукой я.

– Так вот, я готовлю документы. Но мы с Надей давно ещё подали заявление на развод… точнее Надя так решила. А я не стал с ней спорить…

– И что? Передумал? – не понял я, – при чём тут документы?

– А при том! При том! – заволновался Пуговкин так что у него прорезался деревенский акцент. – Если я сейчас разведусь, меня же не выпустят за границу! Понимаешь?! Выпускают только семейных!

– Оп-па! – ошеломлённо сказал я.

Мда, такого обстоятельства я не предусмотрел. Меня это, кстати, тоже касается. А времени уже мало осталось.

– И что делать? – зачем-то спросил я Мишу, который пришёл ко мне спрашивать, что делать.

– Не знаю, – поник Михаил.

– Ты это… не вздумай пойти набраться! – строго припугнул его я. – Ты наш уговор, надеюсь, не забыл?

– А что остаётся делать? – спросил полностью деморализованный Пуговкин.

– Бороться. Выход есть всегда. Если даётся ситуация, значит где-то рядом должен быть выход. Это аксиома. Когда у тебя должен состояться развод?

– Через неделю, – вздохнул Пуговкин. – Точнее через пять дней.

– А помириться с Надей нельзя?

– Она сильно обижена, – на несчастный вид Миши жалко было смотреть.

– Ну конечно, ты же все эти дни не просыхал, вместо того, чтобы решать проблемы, – не смог не прочитать ему нотацию я.

– Знаю, что виноват, – понурил голову Миша.

– Так, давай смотреть на ситуацию под прямым углом… – задумался я.

– Давай! – Миша посмотрел на меня с надеждой.

– Раз примирения она категорически не хочет, значит, разводишься и через неделю ты свободный парень, – подытожил вводные я.

– Да. Всё именно так, – вздохнул он.

– Ну, значит, сразу после развода подаёшь заявление в ЗАГС и женишься, делов-то, – выдал рациональную идею я.

– Муля! – укоризненно покачал головой Миша, – сейчас после подачи заявление три месяца ждать надо!

– Мой отец на Маше женился, так там полдня прошло, – вспомнил я, – попрошу его через знакомого подсобить и вопрос решён. Так что готовься к свадьбе.

– Но Муля! – всплеснул руками потрясённый Пуговкин, – какая свадьба! Я люблю только Надю! Она – лучшая женщина в мире! И, кроме того, у меня другой невесты нету…

– И что? – не понял я.

– А то, что ничего не выйдет! – заверил меня Миша.

– Миша, а какое отношение твой выезд за границу через свадьбу имеет к любви и невесте? – не понял я.

– Ну как же? Как без невесты жениться?

– Миша! – я уже начал терять терпение, пять минут давно прошло, более того, прошло почти пятнадцать, а разговор всё продолжался, – ты разводись. Всё остальное – не твоя забота! Вопрос с тремя месяцами ЗАГСа, считай, решили. Невесту тебе какую-то на время командировки найдём, хоть ту же Дусю попросим, остальное будем решать по мере возникновения новых обстоятельств.

– Дусю? – сдавленно пискнул Миша, а я, глядя на его потрясённое лицо, не смог сдержаться и прямо зашёлся в хохоте – такой он был смешной в этот момент.

– Что вы тут веселитесь? – я даже и не заметил, как с тылу (то есть со спины) к нам подошла новая начальница, и уставилась на меня не самым дружелюбным образом, – так ржёшь, что весь этаж содрогается!

– Ладно, я пойду, – тут же воспользовался моментом, и слинял деморализованный моей идеей Миша Пуговкин.

А я остался наедине с начальством.

– Заняться нечем, товарищ Бубнов? – нехорошо прищурилась она, – работы нет? Так я сейчас найду!

– У меня есть работа, – осторожно сказал я.

– Ага, я прекрасно это вижу, – ехидно поджала губы она и велела, – а раз нечем заняться, то извольте подготовить, товарищ Бубнов, сводное ранжирование по итогам соцсоревнования среди цирков Москвы и Московской области. Срок – до завтра, до одиннадцати часов. Рейтинг нужно в трёх экземплярах!

Она с триумфом посмотрела на меня и уже хотела развернуться, чтобы уйти, как я пришёл в себя и сказал:

– Татьяна Захаровна, цирки не входят в мой участок работы. Я занимаюсь театрами и кинематографом.

– Теперь входит, – злорадно сказала она и добавила, – и советую не тянуть. Лариса не собрала информацию с цирков, так что придётся всех тебе обзванивать. А уже рабочий день заканчивается…

Она отрывисто хохотнула и с триумфальным видом поцокала каблуками по паркетному полу.

Я аж офигел от такой наглости. Вот ведь дрянь. Знает, что у меня, кроме завала с поточной документацией, ещё и подготовка к Югославии идёт, и взяла ещё и цирки мне накинула! Да ещё и горящая работа. Это же самый настоящий саботаж.

Но нет, ночевать я на работе не собираюсь.

А раз так, то гори оно всё синим пламенем.

У меня было два варианта (точнее три, третий вариант – сидеть до утра и сводить информацию по циркам, чтобы завтра Козляткин её похвалил, я это сразу отбросил). Так вот, первый вариант – ничего не делать. Но он глупый. Она свалит на меня всё, я, конечно же, отобьюсь, потом она опять очередную гадость придумает. И так мы будем воевать долго и нудно, пока кто-то первый не сдаст позиции и не уйдёт из Комитета. Но этот вариант тоже не подходил. Тратить всю энергию и время на позиционную войну с какой-то непонятной карьеристкой без ясных преференций для себя я не хотел

Поэтому выбрал второй вариант. И сразу отправился его реализовывать.

– Здравствуйте, Изольда Мстиславовна! – заглянул в приёмную я. – Мне очень нужен ваш совет!

Глава 10

– Совет? От меня? – она прищурилась и посмотрела на меня с подозрением, – признавайся, что уже опять натворил, Муля?

– Ну почему же сразу натворил? – демонстративно запечалился я. – Может, я просто хочу с опытным человеком, чьё мнение уважаю, посоветоваться?

– Таки что-то натворил, – укоризненно покачала головой она, но потом смягчилась, – ладно, рассказывай!

– Вот смотрите, такая ситуация, – начал я, – мне скоро ехать в Югославию. Нужно кучу документов подготовить, вся эта бумажная волокита, сами понимаете…

– Понимаю, – кивнула Изольда Мстиславовна.

– Работы полно. Казалось бы, логично дать мне в помощь ещё несколько сотрудников, чтобы всё было идеально. Но вместо этого Татьяна Захаровна поручила мне до утра сделать сводку ранжирования всех цирков Москвы и области по соцсоревнованиям. Причём цирки даже не обзвонили. А срок – до утра завтрашнего дня.

– Эммм… – вытаращилась на меня Изольда Мстиславовна, – а от меня ты что за совет хочешь?

– Подскажите, разве такое действие не словом «саботаж» называется? – невинно спросил я.

– Ну… – потупила взгляд Изольда Мстиславовна, – я всегда знала, что ты неглупый мальчик, Муля.

– То есть ни о каком проекте, я имею в виду – реальном проекте, с реальной поездкой в Югославию и съемках реального фильма, – речи не идёт?

– Ну зачем ты так, Муля? – с ласковой укоризной покачала головой Изольда Мстиславовна, – Иван Григорьевич верит в тебя.

– И поэтому поставил начальником моего отдела тётку из Института философии?

– Это не он поставил, – тяжело вздохнула Изольда Мстиславовна и сделала вид, что страшно занята и принялась перебирать какие-то листочки на столе.

Но я на такую уловку не повёлся:

– Изольда Мстиславовна, что мне делать? – тихо спросил я и положил руку на листочки, не давая ей возможности и дальше перебирать их.

Старушка тяжко вздохнула, пожевала губами, плотнее закуталась с шаль и, наконец, ответила, – а что ты собирался делать?

– Подставить Татьяну Захаровну и выпереть её отсюда с треском, – честно ответил я.

– Ну так кто тебе не даёт? – оживилась Изольда Мстиславовна, – раз решил – действуй! Это будет настоящий мужской поступок!

Она разулыбалась и подмигнула мне.

– Только не тяни, Муля.

Я настолько удивился, что второй вопрос даже не задал. Вышел из приёмной в полном раздрае.

Вот это да!

Что же это за силы такие, что сам Большаков предпочитает не вмешиваться и, если и воюет, то только чужими руками?

Вопрос был риторический. Но рано или поздно я найду ответ.

А пока, раз мне дали карт-бланш, я решил, что вполне могу доделать свою работу (сколько успею) и идти домой. Очень уж спать хотелось.

Но увы. Часто мечты так и остаются мечтами.

Это я к тому, что как только я вернулся домой с закономерным намерением завалиться на свою кровать и поспать эдак часиков двенадцать, как все мои чаяния пошли прахом.

Только-только я принялся разоблачаться, успел снять пиджак и галстук, как в дверь забарабанили. Да ещё с такой силой, что я решил уже, что случился пожар.

– Открыто! – успел крикнуть я до того, как дверь с треском распахнулась.

На пороге, вся взъерошенная и изнервированная стояла… Муза.

Её буквально трясло.

– Муля, быстрее!

– Что случилось?

– Жасминова забрали!

– В смысле «забрали»? Кто? Куда?

– Из милиции приходили, скрутили руки и забрали! – Муза не выдержала и разрыдалась, – он успел только крикнуть, чтобы тебе сообщили. Ну и вот…

– Понятно, – нахмурился я.

– Муля! Сделай что-нибудь! Он же в ментовке! – взвизгнула Муза, – Нельзя так!

– А что он натворил, не знаешь? – спросил я от порога, натягивая пиджак на ходу.

– Ничего не знаю: пришли, забрали, – всхлипнула Муза.

– Чёрт! – я вернулся и цапнул со спинки стула галстук. Можно было бы пойти и так, но лучше было чтобы при полном параде – представительный вид в таких делах часто самый главный фактор, чтобы с тобой хотя бы разговаривать стали.

До нашего районного отделения милиции, к счастью, было недалеко, так что добежал за каких-то десять минут. Пару секунд постоял, пытаясь отдышаться. Негоже появляться в органах власти словно мокрый заяц.

Долго не мог найти, у кого выяснить судьбу несчастного Жасминова. Интересно-таки, что он уже натворил? Опять какую-то девицу соблазнил и пытался сбежать с нею? Других проступков за ним не водилось.

– Лейтенант Иванов! – представился мне молодой конопатый летёха.

– Бубнов, Иммануил Модестович, чиновник из Комитета искусств СССР, – в ответ представился я, посчитав, что это будет вежливо, хоть и проверяли мои документы при входе. – Скажите, пожалуйста, в чём подозревается Жасминов Орфей?

– Что за Арфей? – не понял лейтенант.

– Орфей. Вы его сегодня задержали и привели сюда… – пояснил я. При этом постарался не улыбнуться – лейтенант Иванов явно с литературой и искусством не был знаком.

– Загоруйко! – рявкнул Иванов, – проверь, к нам поступал Орфей Гладиолусов?

– Жасминов, – подсказал я.

– Точно, Жасминов, – поправился летёха, который явно в геоботанике разбирался ещё хуже, чем в литературе и искусстве. – Орфей Жасминов, да.

Прошло буквально пару минут, на протяжении которых мы с лейтенантом хранили молчание – разговаривать было не о чем. Наконец, появился долгожданный Загоруйко. Он был мордат и флегматичен.

– Нету такого, – коротко отчитался он.

– Не может этого быть! – удивился я (Муза врать не будет, тем более так). – Его привели во второй половине дня. Из коммуналки.

И я назвал адрес нашей коммуналки.

– Иди ещё раз проверь, – недовольно скривился Иванов. – он никак не мог идентифицировать мой статус, чтобы понять, как вести себя. Судя по моему служебному положению – вроде сошка мелкая, но глядя на то, как я держусь – важный человек. Кажется, товарищ Иванов сделал для себя выводы, что я «оттуда» и на этом успокоился. Поэтому старался отвечать максимально полно.

– Нету такого! – опять отрапортовал запыхавшийся Загоруйко, – сегодня привели только одного – по имени Питросий Распопов.

– Эммм… а можно увидеть его? – попросил я.

– Можно, – благожелательно кивнул летёха и велел, – Загоруйко, организуй.

Меня перепроводили к комнате, где держали всякий сброд: хулиганов, злодеев, пьяниц и воров. Народу было немного, трое мужиков простецкой наружности вяло переругивались. Жасминов сидел поодаль, брезгливо поджав губы. Здесь ему явно не нравилось.

– Орфей! – сказал я.

Жасминов меня увидел и аж подскочил:

– Муля! Муля, ты пришёл! Это какое-то чудовищное недоразумение! Вытащи меня отсюда, Муля! Я не могу больше здесь находиться! Я погибаю!

Он так отчаянно кричал, что мужики аж переругиваться перестали.

– Идёмте, – потянул меня из коридора Загоруйко.

Мы вернулись к товарищу Иванову.

– Ну что? – спросил он.

– Это он и есть, – кивнул я.

– А почему имена разные? – нахмурился следователь, – вор в законе? Скрывался?

– Да нет же! – усмехнулся я, – Жасминов – это его сценический псевдоним. Он оперный певец. Знаменитый, между прочим. Кстати, а за что его посадили?

– Не посадили. А задержали! – важно поправил меня лейтенант, – за тунеядство.

– Тунеядство? – удивился я.

– Так точно! – кивнул Иванов, – был сигнал о том, что Распопов ведёт паразитический образ жизни и уклоняется от общественного труда.

– Понятно, – нахмурился я, – а кто сигнал дал – вы, конечно же, не скажете?

Иванов демонстративно промолчал.

– Товарищ Жасминов – советский артист… – начал было я.

– Все артисты где-то служат, – прервал меня Иванов, – в каком учреждении работает Жасминов?

– Так, – сказал я, – а что ему грозит?

– Если факт тунеядства и нарушение советской конституции будет установлено – то два года колонии-поселения с конфискацией имущества. – Чётко, по-военному отрапортовал Иванов.

– А когда будет разбирательство?

– Суд?

– Да, суд, – кивнул я.

Иванов полистал бумажки в тоненькой папочке:

– Через три дня.

– Спасибо, – сказал я и поднялся, – всего доброго!

И вышел из здания.

Шёл и думал – как помочь Жасминову? Ведь он действительно не работает. И действительно ему светит статья. Насколько я помнил, массово привлекать тунеядцев начали десять лет спустя. Но и в послевоенные годы частенько закрывали цыган, артистов и вольных художников. Так что Жасминов явно попал. И вот интересно – кто стукнул на него?

Кто стукнул и что делать? – эти два вопроса не давали мне покоя.

Я вернулся домой, где меня уже ждали взволнованная, нервная Муза и Дуся (которая вернулась откуда-то из магазина, где как раз выбросили сливочное масло, маргарин и шоколадные конфеты).

– Ну что?

– Как там он? – засыпали они меня вопросами.

– Живой он. Я его видел, – постарался успокоить я их.

– Что говорил?

– Нам не дали возможности поговорить, – ответил я, – я его только в обезьяннике видел. Сидит на нарах. Живой, здоровый, не побитый. Всё нормально.

– А почему его забрали? – спросила Муза.

Я решил не говорить ей о том, что кто-то стукнул. Явно же это сделал кто-то из своих. Просто ответил:

– За тунеядство судить будут.

– Ох ты ж божечки мои! – всплеснула руками Муза и зарыдала, – а ведь я же ему говорила, что так будет! Я же предупреждала! Софрон вон тоже…

Её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Муза явно привязалась к своим соседям.

– Тише, тише, – обняла её за плечи Дуся и попыталась успокоить, – не плачь, Муля что-то придумает…

Ну вот, как всегда – расхлёбывать всё придётся Муле.

Вот только как?

Этот вопрос я и озвучил.

– Нужно его на работу устроить, – сказала Дуся.

– Задним числом? – поморщился я, – на это вряд ли кто-то пойдёт. Времена сейчас такие. Стоит узнать и наказание очень жёсткое.

– Муля, ну придумай что-то! – нелогично попросила Муза.

Ладно, буду думать, – ответил я, – суд через три дня назначен. Время есть.

– Ты уж поспеши, – поддакнула Музе Дуся, – а то мало ли. А Орфей такой весь неприспособленный. Он же в тюрьме пропадёт!

– В колонии-поселении, – уточнил я.

– Тем более! – с отчаянием воскликнула Муза, утирая слёзы.

Я вышел покурить на кухню. Чёрт возьми, со всеми этими проблемами, я так курить никогда не брошу. А ведь сто раз себе обещал.

Я затянулся и выпустил дым в форточку.

Слышно было, как кто-то пришёл. Явно ко мне, судя по шагам на коридоре.

И правда, на кухню вошёл Миша Пуговкин. Я подавил вздох. Судя по его решительному виду – выспаться в ближайшее время мне не светит.

– Муля! – нервно воскликнул он, – помоги мне!

– Что опять стряслось? – проворчал я.

– С семейным положением, – пробормотал он.

– Мы же с тобой разговаривали уже на эту тему, – напомнил я.

– Но ни до чего конкретного не договорились, – ответил он, – твоя начальница помешала. Вот я и подумал…

– Миша, – вкрадчиво сказал я, – а что ты всё утро до обеда делал?

– Ка что? – удивился он, – спал.

– Замечательно! – изобразил аплодисменты я, – а я, пока ты отсыпался, работу работал. А сейчас вернулся домой и в милицию бегал – проблемы Жасминова решал. Теперь пришёл ты со своими проблемами. Опять надо решать. А я спать хочу… Я не прошу решать мои проблемы. Я всего лишь хочу немного поспать!

– Извини, Муля, – смутился Пуговкин, – я завтра зайду.

При этом вид у него был такой несчастный, что сердце моё растаяло:

– Ладно, – проворчал я и резко затушил сигарету. – Подожди секунду – я холодной водой хоть умоюсь, а то вырубает меня, и пойдём.

– Куда пойдём? – нервно спросил Пуговкин и добавил, – я не буду на Дусе жениться, даже фиктивно!

– Жди! – велел я и пошел в ванную.

Плеснув в лицо холодной водой, я немного пришёл в себя.

– А теперь идём, – велел я и задал важный вопрос, – у тебя деньги есть?

– Нету, – приуныл Миша, – а зачем?

– С пустыми руками к невесте неудобно идти же, – ответил я. – ну да ладно, нет, значит, нет. И так сойдёт.

– А к кому мы идём?

– Где живёт твоя Марина? – спросил я.

– Какая Марина? – удивился Миша.

– Супруга твоя! С которой ты на развод подал.

– Она не Марина! Она – Надя!

– Не важно, идём!

– Зачем?

– Мириться будешь, – ответил я.

– Я не буду с нею мириться! Ты понимаешь, Муля, она мне сказала…

– Тихо, Миша! – жёстко велел я, – у тебя какая сейчас цель?

Видя, что он не понимает, я сказал вместо него:

– Твоя цель – собрать необходимые документы, чтобы тебя выпустили. Правильно?

Миша кивнул.

– А для этого тебе нужно семейное положение. Вот мы и идём его делать.

– Но, Муля…

– Миша, – твёрдо сказал я, – я не заставляю вас любить друг друга, если любви больше нет. Но нужно попробовать все варианты. И вариант забрать заявление из ЗАГСа проще, чем новая женитьба. Тем более – фиктивная.

Пуговкин вздохнул и поплёлся за мной.

К моему удивлению мы пришли в ту общагу, где он раньше жил.

– Она же не хочет тут жить? – удивился я.

– Это она со мной не хочет, – вздохнул Пуговкин, – а когда я ушёл отсюда, она тут спокойно живёт.

– А дочь?

– Леночка так и осталась у бабушки, – помрачнел Миша.

Мы прошли наверх и постучали в дверь.

Буквально через мгновение та открылась и на пороге возникло воздушное создание с кукольным личиком и лучистыми глазами. Девушка несколько секунд изумлённо хлопала длинными ресницами, а потом, наконец, отмерла:

– Миша? – взгляд её потяжелел и лицо исказилось от гнева, – ты зачем пришёл?! Мы же договаривались, что здесь буду жить я. Ещё и собутыльника привёл! Как тебе только не стыдно! Я сейчас милицию позову!

Она распалялась всё сильнее и сильнее.

– Так! А ну, тихо! – рявкнул я, и Надя аж охнула от неожиданности и испуга.

– Ч-что?

– Нам надо поговорить! – заявил я непреклонным тоном, – мы пройдём? Или будем греть уши всем соседям?

Я махнул рукой на двух женщин в ситцевых халатах, которые делали вид, что они тут, в коридоре, по своим делам, а на самом деле с любопытством прислушивались.

– Мы займём у тебя пять минут, – сказал я, – не больше!

Видимо мой жёсткий тон и свирепый вид. А может быть, добротный костюм с галстуком, сделали своё дело, и Надя посторонилась, пропуская нас в комнату.

Мы протиснулись внутрь.

Сейчас комната отличалась от той, что я видел в прошлый раз – сейчас она вся аж блестела.

Но мне было некогда обсуждать чистоту, жутко хотелось спать. И нужно было порешать все Мишины вопросы до того, как я вырублюсь от переутомления.

– Слушаю вас, – Надя опять взяла инициативу в свои руки, и вся прямо транслировала неодобрение и возмущение. – И я сразу говорю, мириться с этим алкашом я не буду!

– Так! – отобрал инициативу в разговоре у неё обратно я, – сейчас оба сели на кровать и слушаем! Молча!

На меня уставились две пары глаз. И если Миша смотрел с надеждой, то Надя – с вызовом и упрямством.

В общем, задачка была не самая простая.

– Сперва представлюсь. Иммануил Бубнов. Методист Комитета искусств СССР. – представился и я, видя, что выражение Надиного лица стало озадаченным, спросил. – Итак, первый вопрос: почему вы разводитесь?

Миша замялся, а Надя возмутилась:

– Это наше личное дело!

– Нет, не ваше личное, – жёстко оборвал её я, и, видя, как её аж перекорёжило от такой моей бесцеремонности, сказал, – объясняю. Я руковожу советско-югославским проектом от Комитета. Это – фильм под названием «Зауряд-врач». И Миша там будет играть главную роль.

Надежда недоверчиво фыркнула, а Миша приосанился и посмотрел на супругу торжествующе, мол, а я же тебе говорил.

– И что с того? Я тут причём? – недовольно спросила она.

А я вспомнил, что она тоже была вроде как актрисой. Возможно, здесь ещё профессиональная ревность.

– А при том, – ответил я, – что съемки будут проходить в Югославии. Не полностью, но больше половины фильма. Режиссер, кстати, югослав, Йоже Гале.

– Ну и пусть себе катится! – нахмурилась она, – я не даю разве?!

– Не даете, – ответил я спокойно, а Надежда аж вспыхнула от возмущения:

– И как это я не даю?

– Очень просто, – пояснил я, – у вас развод через пару дней. И Мишу не выпустят из страны за границу.

– Ну и пусть не выпускают! – злорадно хохотнула Надежда, – другого алкаша на главную роль найдёте!

Миша покраснел и порывался ответить что-то едкое. Но я не дал:

– А вот это уже глупо, – сказал я, – очень глупо с вашей стороны и недальновидно.

– Почему это! – взвилась Надежда, – я ему всю молодость отдала! Дочь родила! Карьерой пожертвовала! Ради чего?! Ради чего, я спрашиваю?! Ютиться в этой конуре?!

– Всё просто, – сказал я, – слушайте меня внимательно…

Глава 11

– Надежда, вы ведь тоже актёрскую профессию имеете, если я не путаю? – спросил я.

– А при чём тут это? – раздражённо фыркнула она.

– Мне нужно понимать – вы разбираетесь в нюансах этой профессии или нет, – спокойно объяснил я.

– Разбираюсь! – её лицо исказилось от гнева.

– Замечательно, – вздохнул с облегчением я, – Значит мне будет легче вам объяснит всё, раз вы сами не понимаете…

– Да что тут понимать! – взвилась Надежда. От эмоций волосы её растрепались, на щеках выступил румянец. Она сейчас была чудо как хороша. Видимо, Миша тоже так считал, потом что те взгляды, которые он на неё бросал, были далеко не монашескими.

– Не перебивайте! – резко пресёк бабскую болтовню я. – Когда вы с Мишей разведётесь, вы его на алименты для Леночки подавать будете?

– Ну конечно! Это же его дочь! Пусть платит! А что, я одна должна её растить?

– Надя, но я разве… – влез с оправданиями Миша.

– Я кому сказал молчать! – рявкнул я, – Слушайте молча! Оба! У вас было время друг другу всё сказать! А мне балаган слушать некогда! Я сейчас всё скажу и уйду. А вы дальше сами решайте!

Воцарилось долгожданное молчание. Миша смотрел на меня несколько ошеломлённо, таким он меня ещё не видел, а Надежда – недовольно. Но мне было плевать. Я хотел поскорее разобраться и свалить отсюда.

– Итак, вы разводитесь через пару дней…

– Через четыре, – опять влезла Надежда, но я на неё сердито зыркнул и она угомонилась.

– Надежда подаёт дочь на алименты. Михаил платит. Правильно?

Оба кивнули.

– Размер алиментов имеет значение? – я требовательно посмотрел на Надежду.

– Ну конечно… – кивнула она.

– То есть чем больше денежная сумма, тем для ребёнка лучше? Правильно?

– Да.

– Тогда я скажу так. Вам просто необходимо завтра же пойти в ЗАГС и забрать заявление! – начал я и, видя, что Надежда опять вскинулась, не дал ей сказать, – Михаил скоро поедет на съемки в Югославию. Как женатого человека, его выпустят. Там он заработает хорошую сумму, часть из которой пойдёт на ребёнка. После возвращения Миши из Югославии, вы можете хоть сто раз разводиться. А Лена будет получать хорошие алименты. Понимаете? Дальше. После этого фильма Мишу начнут активно приглашать на съемки других фильмов, в театры играть. Плюс не забывайте о прокате «Зауряд-врача» в зарубежных кинотеатрах. То есть вам сейчас нужно отодвинуть все ваши детские обиды. Временно, разумеется. Включить взрослого человека и подумать, какую выгоду можно получить из этой ситуации обоим. Ведь там не только деньги. Ту же импортную одежду Миша ребёнку привезёт из заграницы. Это вам ясно?

Надежда сидела задумчивая, тихая.

А я решил ковать железо, пока горячо:

– Если же вы пойдёте на принцип и не заберёте заявление, то Миша скорей всего никуда не поедет. Других ролей ему не предлагают. И не будут предлагать в ближайшие годы. А роли в театре если и дадут, то какие-то второсортные, небольшие. То есть на нормальные алименты ребёнку вам рассчитывать нечего. Придётся дочь действительно поднимать самой. У меня всё. Если есть что сказать – говорите быстро и я пошёл.

Несколько мгновений царила тишина: Надежда обдумывала мои слова, а Миша, кажется, даже вздохнуть боялся. Наконец, его супруга отмерла и сказала:

– Вы правы, Иммануил. Заявление мы завтра пойдём и заберём.

И, видя, как радостно вскинулся Миша, она жёстко добавила:

– Это временно. Чтобы ты поехал в Югославию. И не просто так. Привезёшь мне за это туфли.

– Привезу! – Миша аж воссиял от радости, – и сапоги привезу! И Леночке!

Судя по скептическому взгляду Надежды, Мишиным обещаниям она давно уже не верила. Поэтому я не смог не вступиться за друга:

– А вообще я скажу так – зря вы, ребята, разругались. Такая хорошая пара. Крепкая, красивая. Любо-дорого посмотреть.

– Потому что он алкаш! – выдала Надежда со злостью. – Сколько я просила его! Сколько умоляла! А он ни в какую!

– Кстати, Миша, а почему ты так пьёшь? – спросил я.

Пуговкин смутился и только тяжко вздохнул. А я сказал Наде:

– А я скажу. Как я понимаю, пить он начал, когда ребёнка в деревню увезли, и семья разваливаться начала. Правда же?

Надежда взорвалась. Очевидно тема для неё была болезненная и ей ужасно хотелось выговориться:

– Да вот же сами смотрите! Это не комната! Это конура какая-то! Как здесь с ребёнком жить?! Ей же бегать нужно, двигаться. А здесь из одного угла до другого руку протяни и достанешь!

Я посмотрел – действительно, Надежда была абсолютно права. Но за друга заступиться надо:

– Сами понимаете, что в Москве получить жильё сложно, – мягко заметил я, – вот поехали бы в любую область, в райцентр или даже в деревню. Миша пошел бы завклубом. А вы – в библиотеку, к примеру. Вам бы от колхоза сразу дом дали бы. Вон как Печкину…

– Так мы же хотели в кино сниматься, в театрах играть… – вздохнула Надежда.

– Вот именно, – поддержал её я, – а так не бывает, чтобы и в столичных театрах играть и сразу трёхкомнатную квартиру в Москве дали. Вон сосед мой, по коммуналке, Орфей Жасминов, оперный певец, между прочим, а вместо отдельной жилплощади, ему чуланчик через проходную комнату у чужих людей дали. И ничего, живёт. А у вас отдельная комната. Не проходная. В общежитии есть вода, канализация, кухня. Что ещё надо?

– Тесно, – вздохнула Надежда.

– А вот такой вопрос вам, Надежда, – сказал я, – если бы у вас была большая комната, вы бы не разводились с Мишей?

– Ну если бы он не пил… – задумалась Надежда.

– Хорошо, если бы ещё и не пил, – кивнул я.

– Ну тогда я бы не разводилась, – твёрдо сказала Надежда, избегая смотреть на Михаила, который прямо весь засиял.

– Тогда давайте договоримся с вами ещё и так, – предложил я, – вы всё равно завтра заберёте заявление в ЗАГС. Миша потом поедет в Югославию на съемки. Но вас же будут проверять, правильно?

Надежда вздохнула.

– Поэтому я предлагаю, чтобы вы пустили Мишу пока пожить к себе в комнату. Временно и формально! – добавил я, видя, как вскинулась Надежда, – чтобы комиссия увидела. Он пить больше не будет. Я понимаю, что тесно. Но сейчас я жду, когда у меня в квартире сделают ремонт. Когда я перееду, а это будет примерно в течение месяца, может быть раньше или чуть позже. А моя комната в коммуналке останется. И я передам её Мише. Вам там будет нормально жить. И Леночку к себе заберёте. Там, в соседней комнате у нас, Колька жил, ему четыре или пять лет, я точно не помню, так он по коридору на велосипеде катался. Кухня у нас большая. Ванная отдельная. Две плиты. Соседи хорошие, дружные. Да Миша их всех хорошо знает. И опять же, это тоже всё временно. Там вы поживёте пусть год или два. Пусть даже три. А затем, когда «Зауряд-врач» выстрелит – стопроцентно Мише дадут отдельную комфортабельную квартиру. А если вы не прошляпите это время и у Леночки появится братик – то может даже и трёхкомнатную.

Михаил и Надежда тихо смотрели друг на друга.

Я сказал «до свидания» и бесшумно вышел из комнаты. Кажется, мой уход даже не заметили…

Если я надеялся поспать – то зря.

Потому что, как оказалось, в моей комнате за столом сидела Валентина. И, размазывая слёзы и сопли, пила чай. Над ней курицей-наседкой хлопотала Дуся:

– Возьми ещё кусочек кексика, Валюша, – и Дуся пододвинула ближе к ней огромное блюдо, на котором ароматно пахли свежеиспечённые кексы.

– Нет, не хочу я кексика… – рыдая, Валентина отодвинула блюдо с кексами подальше.

– Ну один хотя бы…

– Не хочу!

– Что случилось? – я вошёл, остановился у двери, посмотрел на эту картину: одна плачет, другая утешает, а я стою как столб и понимаю, что сейчас начнётся женская слезливая драма, от которой мне не уйти.

– Что случилось? – повторил я уже строже.

– Я такая дура, Муля… – начала всхлипывать Валентина.

– Поговори с ней, Муля, – с облегчением сказала Дуся, и торопливо слиняла на кухню. Хитрая. Сама сбежала, а меня бросила наедине с рыдающей женщиной.

Больше всего я не люблю в женщинах – это слезы. Тогда они из меня могут верёвки вить, делать что угодно. Только бы перестали плакать.

Тем временем Валентина высморкалась в большой платок и посмотрела на меня заплаканными несчастными глазами.

– Рассказывай, Валя, – велел я. – Что опять стряслось?

Она вздохнула, в последний раз всхлипнула и заговорила:

– Ты понимаешь, Муля… Я столько всего начудила… Столько ошибок наделала… Я опозорила себя, разрушила свою репутацию… Я опозорила родителей… Моему отцу на партийном собрании сегодня сделали замечательные… За недостаточное воспитание дочери…

– Уже и туда дошло? – удивился я. – быстро они. Интересно, кто стукнул?

– А ведь я всего лишь хотела… хотела… – она зарыдала снова.

Я постучал чайной ложечкой по чашке, привлекая её внимание:

– Подожди, Валентина. Не надо сейчас рыданий. Сформулируй, пожалуйста, что ты хочешь? Какой сама видишь выход из этой ситуации?

Я сел напротив. Посмотрел на нее. Она – на меня. Слёзы катились, но уже не так бурно. Где-то за стеной хлопнула дверь, сквозняк прошуршал по полу. Тишина стала гуще.

– Н-не з-зна-а-аю-у-уу… – зарыдала она вдруг опять.

– Знаешь, Валентина! Прекрасно знаешь! – рявкнул я (из-за недосыпа и всех этих разговоров, был я сильно нетолерантный). – Если ты пришла тут слёзы лить – то это к Дусе или к Музе. Они и порыдают за компанию, и пожалеют! А я тупо спать хочу. Так что давай, решай сама…

– Помоги мне найти выход… – всхлипнула она, торопливо уничтожая следы слёз.

– Вот так-то лучше, – проворчал я, – выход простой. Прекрати быть трусихой! Это недостойно советского человека!

– Я не трусиха!

– Трусиха! Иначе зачем ты постоянно убегаешь от проблем, вместо того, чтобы взглянуть им в глаза.

– Я просто не знаю, как это сделать, – прошептала Валентина и густо покраснела.

– Иди домой. Сядь напротив родителей – перед папой и мамой. И скажи: «дорогие родители. Я была не права. Я хотела, чтобы вы считали меня взрослой. И мне казалось, что, если я буду делать все вот эти вещи, вы поймёте, что я выросла. Но на самом деле мне просто хотелось, чтобы вы гордились мной и восхищались. К сожалению, у меня не вышло. И мне очень жаль, что так всё получилось. Извините меня».

– Это очень трудно… – перепугалась Валентина.

– Знаешь, Валя, – сказал я, – жизнь вообще штука жестокая. Особенно, когда ты женщина, и особенно, когда ты хочешь быть свободной. Тебя всегда будут осуждать. За всё. За то, что плачешь. За то, что не плачешь. За то, что любишь. Из-за того, что перестала любить. Но ты не дура. Ты просто человек. И если ты ошиблась – значит, ты живёшь. А кто не ошибается, тот ничего и не делает.

Она посмотрела на меня. Глаза были всё ещё мокрыми, но уже не пустыми. В них просыпалась надежда.

– Спасибо, Муля, – прошептала она.

А я только пожал плечами:

– Не благодари. Просто знай: завтра новый день. И ты можешь начать его с чистого листа. А твои родители тебя любить будут всегда. Что бы ты не чудила. И возьми, наконец, ты этот кексик! Дуся старалась, пекла. Зачем её обижать?

Валентина с удовольствием цапнула кексик и принялась жадно его есть.

А я решил воспользоваться ситуацией:

– И, кстати, если хочешь быть полезной и доказать, что ты взрослая – помоги мне.

– Чем помочь, Муля? – с готовностью вскинулась Валентина, даже о кексике забыла.

– Попроси отца соорудить какую-то справку задним числом, что якобы Орфей Жасминов где-нибудь работает. Да хоть дворником. А то его в тюрьму забрали и могут на несколько лет посадить за тунеядство. Он на днях, примерно послезавтра, если его выпустят, уедет в деревню к Печкину. Тот его на работу в клуб возьмёт. Но сейчас ему помочь нужно. А то загубят человека.

– Но папа и слышать о нём не хочет… – перепугалась Валентина.

– Значит, тебе задание – донести информацию до отца так, чтобы он захотел помочь нашему другу. Поняла?

Валентина задумчиво кивнула.

– А раз поняла – забирай кексик и иди домой. Я спать хочу, – проворчал я.

Рано утром, когда я только-только закончил вести комсомольское собрание – сегодня мы разбирали очень интересную тему, о преодолении страха выступать перед большим количеством людей, – я попросил Надю и Олю остаться.

– Что такое, Муля? – спросила довольная моим вниманием кареглазка и расцвела улыбкой.

Наденька просто смотрела на меня лучистыми глазами.

– Товарищи девушки, мне нужна ваша помощь, – сказал я. – Вспомните, пожалуйста, кто из наших комсомолок работает в отделе, который связан с журналами и газетами?

– Муля, ну ты что? Я работаю! – воскликнула Оля.

– Ну ты же в архиве, Оля.

– Я работала в архиве, – весело ответила она, – но уже неделю как перешла в другой отдел. Меня повысили до замначальника отдела. Ты всё пропустил, Муля со своими проблемами. Со своей Югославией…

– Конечно, конечно… – покаялся я.

– Готовишься в Югославию… Куда там тебе на нас, простых людей, смотреть, – поддела меня и Надя, отчего и сама смутилась, да так, что её веснушки стали ещё более заметными.

– Извините, девочка… Точно закрутился… Всё забыл… – вздохнул я.

– Так что ты хотел? – блестя глазами от любопытства, спросила Оля.

– Да вот… мне подсказка нужна. Мне нужен один из журналов... Или, может быть, это газета... Но такая, чтобы она была популярной среди театральной богемы, в том числе среди режиссёров, писателей... В общем, чтобы они её все читали.

– Есть такой альманах, – кивнула Оля.

– Есть и газета, и два журнала, – подумав, добавила Надя. – А ещё есть несколько сборников попроще, есть альманахи.

– Нет, мне самое такое… рейтинговое.

– Что такое «рейтинговое»? – с недоумением спросила Оля.

– Потом объясню. Ну, такой, который больше всех читают.

– Хорошо. А зачем тебе это надо? – спросила Надя.

– Я хочу дать объявление.

– Ну так ты можешь спокойно дать в любое издание. В чём проблема?

– В том, что мне надо дать непростое объявление, и чтобы его обязательно напечатали. То есть мне, видимо, нужна какая-то справка или звонок от Комитета, чтобы мне не отказали. И вместе с тем это не сильно законно. Поэтому чтобы у вас тоже не было проблем…

– Ха-ха-ха-ха! – рассмеялась Оля. – Ты решил кого-то убить и хочешь дать об этом объявление?

Надя и себе захихикала.

– Ну, практически да. Только не убить, а другое, возможно похлеще.

– Какое другое?! – воскликнули девчата хором.

Я кратко рассказал им ситуацию: как Эмиль Глыба выманил деньги у Раневской. Правда, не называя ни имён, ничего.

– Это ужасно! – пробормотала потрясённая Оля.

– Это ужасно! – поддержала её Надя. – Надо в милицию сообщить!

– Никакой милиции! – ответил я. – Старушка-актриса сама отдала деньги добровольно. По сути, этот писатель выманил у неё на жалость к своему бедственному положению. Он размягчил доброе сердце этой старушки и забрал все деньги.

– Ужасно…

– Как кошмар… До чего люди дошли!

– Да это фашист какой-то! – вскричала Надя.

– Тише, тише, Надя… Так вы можете мне как-то помочь с этим?

– А что ты конкретно хочешь в нём написать? – спросила Оля.

– В общем, я пришёл к нему отобрать назад деньги, но он от меня сбежал. Поэтому всё, что я смог сделать – забрал все его рукописи, пьесы и черновики. Они сейчас все у меня. Теперь я хочу написать объявление о том, что скоро под моим именем будет опубликована очень интересная пьеса под названием «Чернозём и зернобобовые». Чтобы он, тот человек, который прячется от меня, зашевелился и сам на меня вышел. Иначе сам я его в Москве никогда не найду.

– Муля, вот ты голова! – со смехом воскликнула Оля.

– А если он убьёт тебя? – забеспокоилась Надя.

– Это уже мои проблемы, – ответил я. – Мне главное – с ним встретиться. Так что поможете?

– Ну, конечно! – сказала Оля. – Ты, Муля, сейчас беги на работу, а то твоя каракатица тебя сожрёт с потрохами. А мы сейчас с Надькой подумаем. Еще надо Валерию Ильиничну позвать. Она вот в этих делах хорошо понимает.

– Нет, нет, девочка! – я остановил их. – Вы же понимаете, что это всё должно храниться в тайне?

– Понимаем, – сказала Оля.

– Но надо придумать: к кому из редакторов обратиться, чтобы это объявление напечатали, и потом не было никакой разборки.

– И это подумаем, – пообещала Надя. – Мы к концу дня всё порешаем и тебе скажем.

Окрылённый этом разговором, я выскочил из Красного угла и по дороге, чуть ли не посвистывая, отправился к себе в кабинет.

А там меня уже ждали.

– Где сводное ранжирование? – завизжала Татьяна Захаровна, как только я вошёл в кабинет.

– Здравствуйте, Татьяна Захаровна, – спокойно ответил я и сел на своё место.

– Бубнов! Я к кому обращаюсь?! – перешла на визг она.

– Ко мне, – сказал я, расстегнул пиджак, аккуратно повесил его на плечики, распустил узел галстука, закатал рукав рубашки, и сел за стол, приготовившись писать дальше свой отчёт.

– Я к тебе обращаюсь! Встать!

– Ну, Татьяна Захаровна, мы же не в школе, чтобы вставать, – укоризненно вздохнул я. – Ну, пожалуй, если вы так сильно хотите, могу и встать.

Я встал, посмотрел на нее:

– Слушаю вас.

– Где информация?

Я пожал плечами, мол, и сам не знаю.

– Ты когда всё мне сдать должен был?! Где оно?!

– Ой, извините... забыл... – развёл я руками и смущенно улыбнулся.

– Да ты что себе позволяешь?! Как ты мог забыть?! Мне сейчас к Большакову идти с докладом! А у меня ничего нет! Ты знаешь, что тебе за это будет? Тебя уволят за это, и никто тебе не поможет! Тебя после этого не то что в Югославию – тебе даже дворником никуда не возьмут! – завизжала она.

– Татьяна Захаровна, – тихо сказал я, – подготовка информации о цирках не входит в круг моих обязанностей. Ни в моих должностных обязанностях это не прописано, ни приказа нету, ничего нету. Вы что-то мне когда-то сказали? В коридоре возле подоконника дело было, да? Напротив туалета. Я думал, может, вы анекдот рассказываете, откуда я знаю? Или, может, я забыл. В общем, сами причину придумайте. Вы хотели дать мне поручение – надо было написать приказ или распоряжение, и я бы это сделал. Это – раз. Во-вторых, если вы планируете переводить меня с театров и кинотеатров на цирки, то тоже для этого должен быть соответствующий приказ и согласие вышестоящего руководства.

– Я сама решаю, кто что должен делать! – парировала она.

– Нет, Татьяна Захаровна, у нас не крепостное право, и вы не помещик. Спектр работы каждого сотрудника обусловлен его должностной инструкцией. Если никаких дополнений не внесено – значит, ничего лишнего делать я не буду.

– Ах ты ж буржуй! Самодур, тунеядец! – заверещала она.

Я улыбнулся, сел на место и углубился в свои отчёты.

Татьяна Захаровна ещё немного поорала и, перед тем как хлопнуть дверью, крикнула:

– Ты у меня ещё пожалеешь!

– Угу, угу... уже слышал это, – криво улыбнулся я и принялся за очередной отчёт.

Глава 12

Я сидел за столом в своей комнате и починял примус.

Ну, а чем ещё может заниматься обычный советский мужчина, если ему вдруг выпал свободный вечер? Причём классик был абсолютно прав – эта зараза имела свойство постоянно ломаться. Дуся поначалу таскала гадский примус к Михалычу, соседу-слесарю. Он был, как говорится, не просто слесарь, а чудо-слесарь, на все руки мастер. Правда на третий раз ему это надоело, и он научил меня.

И вот теперь сижу, починяю примус. Всё, как положено.

Дуся тем временем хлопотала на кухне (то, что свой родимый примус снова сломался никак не отменяет того, что ужинать нужно полноценно и вкусно).

Я как раз возился с форсункой, пытаясь её прочистить, как дверь без стука раскрылась и в комнату вошли.

Не поднимая взгляда от примуса, я сказал:

– Дуся, подай мне маленький нож, а то тут сажу немного счистить надо.

– Муля! – голос был явно не Дусин.

Я поднял голову – это было Надежда Петровна, Мулина мама.

– Мама, привет! – сказал я и добавил, – подай вон тот нож, на полке лежит, слева.

– Муля! Тебе что, нечем больше заниматься?! – возмущённо скривилась Надежда Петровна, но нож всё-таки подала.

– Почему это? – я аккуратно счистил густую жирную накипь со стенки (Дуся частенько вместо керосина брала бензин у соседа в обмен на пирожки по бартеру, чтобы сэкономить. А что от этого примус портился – ей не докажешь).

– Это разве работа для интеллигентного человека?! – она аж задохнулась от возмущения, – лучше бы к нам в гости пришёл! А то отец уже ворчит, что ты совсем от семьи отбился!

– Каюсь, неправ, – примирительно сказал я (спорить с Мулиной матерью было себе дороже) и водрузил сифонную трубку на место. – На неделе обязательно зайду. Или на следующей. Это точно. Обещаю!

– Муля! – тон Надежды Петровны внезапно поменялся, в нём проскользнули мурлыкающие, гипнотизирующие нотки, – а давай ты завтра прямо после работы к нам зайдёшь?

– Зачем? – не понял я, аккуратно вытирая нож и руки куском чистой тряпицы, которую загодя приготовила мне Дуся.

– У нас будет небольшой праздничный ужин… – обтекаемо ответила она, – я пирог с ягодами испеку, такой, как ты любишь…

– Да Дуся вчера только пирог пекла, – не врубился в очередную интригу Надежды Петровны я. – С яблоками. Вкусный.

– Муля! – возмутилась Мулина мать, – а, может, я соскучилась за тобой?! Может, я поговорить хочу?! По-семейному!

– Ну, давай поговорим, – согласился я (вечер всё равно был свободным). – Садись к столу, мама. Я сейчас Дусю позову, у неё там сырники были. Очень вкусные. Она их в этот раз как-то совсем по-другому сделала. Вроде манку добавила и ещё что-то. Тебе должно понравиться.

– Да погоди ты со своими сырниками! – поняв, что манипуляция не удалась, Надежда Петровна решила приоткрыть карты:

– У нас завтра гости будут, сынок.

– И?

– Да вот, мы с отцом хотели тебя с ними познакомить. Хорошие знакомства – это важно.

Я постарался подавить тяжёлый вздох – как же мне надоели эти смотрины невест! Но я сам виноват, тогда сказанул, чтобы она отстала, а она ухватилась за это, и теперь я страдаю. Хотя следует признать, что знакомство с Осиповыми вышло полезным – что с Анной Васильевной, которая выручала меня с экзотическими цветами для Изольды Мстиславовны, что с Валентиной, которая помогла сделать смету. Так что отказываться вот так сразу – глупо.

– А что за гости? – осторожно решил выяснить я.

– Котиковы, – нейтральным, деланно-равнодушным тоном сказала Надежда Петровна. Она сейчас напоминала мне кота Матроскина, который таким же независимым и равнодушным тоном учил дядю Фёдора как правильно бутерброд с колбасой есть.

– Что за Котиковы? – не позволил спрыгнуть с темы я.

– Иван Вениаминович, Ангелина Степановна и Таня, – со вздохом призналась Надежда Петровна и даже чуть покраснела. Совсем чуточку.

Угу-м. Что-то примерно эдакое я и подозревал. Но вслух сказал:

– И это очень нужные люди, да?

– Как ты не понимаешь, Муля! – возмущённо вскинулась Надежда Петровна, – создание семьи – это очень ответственный шаг! Очень! И нельзя вот так просто взять и жениться на первой попавшейся вертихвостке!

Я не стал комментировать ситуацию с замужеством самой Надежды Петровны и «тайну» моего рождения. Но, видимо, на моём лице всё и так было написано, потому что Мулина мама свирепо загорячилась:

– Не надо вот так хмыкать, Муля! Не надо! Я тогда была молодая и глупая! Отец был занят своей наукой, мать болела. Поэтому я наделала много ошибок. И отец потом еле-еле расхлебал всё. Я не желаю, чтобы ты, сын, перенёс такие же страдания, как перенесла я. Поэтому я хочу, чтобы твоя жена была из хорошей порядочной семьи, чтобы у вас была поддержка родителей, связи. Понимаешь?

Я понимал, но, число формально спросил:

– А что за связи у Котиковых? Кто они?

– Ты прям как твой дед, – грустно усмехнулась Надежда Петровна, – тебя в первую очередь не Таня интересует, а связи Котиковых…

– Хочу понимать, стоит ли время тратить, – нейтрально ответил я.

– Иван Вениаминович по дипломатической линии служит, вот только-только они из Варшавы вернулись. А до этого где-то в Африке были. Я точно не помню, но ты сам можешь спросить. Ангелина Степановна домохозяйка. А Таня…

– Я согласен! – торопливо сказал я. – Я приду завтра обязательно. Иван Вениаминович ведь будет?

– Ну конечно… – не врубилась Надежда Петровна, – а зачем тебе он? Вот Танечкая чудесно на скрипочке играет. И такие стихи душевные пишет, ты будешь в восторге.

– Знаю, – кивнул я и добавил, – но ты уж проследи, чтобы Иван Вениаминович обязательно был.

Когда Надежда Петровна ушла, попив чаю с хлебосольной Дусей и прихватив с собой чудо-сырники, я с довольным видом откинулся на спинку стула: удача сама идёт ко мне в руки! Тру-ля-ля! Мне сейчас кровь из носа нужно было проконсультироваться с главой семейства Котиковых в разных нюансах выезда за рубеж и проживания там. Так-то за границу я мотался часто. Но это было там, в моём мире. И однозначно выезд за границу в двадцать первом веке и выезд через «железный занавес» в двадцатом послевоенном – это были абсолютно разные вещи. Поэтому консультация была крайне необходима.

А во-вторых, мне нужно было выяснить, как передать сестре Фаины Георгиевны информацию о том, что она будет в Югославии, и организовать им встречу. Но организовать надо всё так, чтобы ответственные товарищи не заподозрили, что это моя работа. И чтобы не сорвали встречу. Ведь я ей обещал.

Поэтому завтра на ужин с Котиковыми я пойду обязательно! Ради этого я готов слушать и Танину игру на скрипочке, и даже стихи.

Мои размышления прервала Валентина.

Она ворвалась в комнату, также, как и ранее Надежда Петровна – без стука.

И я подумал, что женщин из моего окружения пора начинать воспитывать. А то создаётся впечатление, что они все давно уже вылезли мне на голову.

– Муля! – радостно воскликнула она прямо с порога, – получилось!

– Что получилось? – я так замотался по своим делам, что уже даже и забыл, о чём речь.

– С Орфеем получилось!

– Да? – искренне обрадовался я. – Как это тебе удалось?

– Прекрасно удалось! – похвасталась Валентина, – папа, как узнал, то сказал, что от меня можно ожидать чего угодно. И лучше пусть Орфей уедет в село и там его доярки быстро подхватят, чем зять-уголовник.

– Он дал справку?

– Дал! – зарделась Валентина и протянула мне сложенный вчетверо листочек, – вот!

Я развернул. Действительно, это была справка, подтверждающая, что Жасминов Орфей работает грузчиком в магазине стеклотары «Волна» и находится на испытательном сроке два месяца.

– Замечательно, – заулыбался я, аккуратно сложил бумажку и сунул её в карман пиджака. – Спасибо, Валя.

Я ждал, что после этого она уйдёт, но не тут-то было. Она решительно плюхнулась за стол напротив меня.

– Что? – спросил я.

– Муля, – смущённо пискнула она, – мы тогда говорили…

– Я помню, – проворчал я.

– И что мне делать?

– Что делать? – задумался я и тут светлая мысль пришла мне в голову, – а знаешь, что, Валентина. А докажи-ка ты своим родителям, что ты чего-то-таки стоишь.

– Как, Муля? Я бы с радостью!

– Очень просто, – улыбнулся я. – Сейчас набирают молодёжь высаживать лесополосы по берегам Волги. Даже к нам в Комитет искусств по комсомольской линии инструкция такая пришла. Многие наши девчата берут отпуск, сбиваются в стройотряды и едут туда. У тебя же сейчас каникулы?

– Каникулы, – согласно кивнула Валентина, – осталось только последний зачёт по трудовому праву сдать. Точнее пересдать и всё. Экзамен по налогам мне автоматом засчитали. На «отлично».

– Ну вот, – удовлетворённо кивнул я, – сдавай свой зачёт и сразу же подавай заявку. Поедешь в Поволжье. Ты только представь – студенты из разных ВУЗов, жизнь в вагончиках посреди степи, работа на свежем воздухе, вечером песни под гитару и купание в Волге. Романтика! И главное – никакого контроля от папы и мамы. А в конце лета вернёшься домой, и родители сразу увидят, что ты уже взрослая, раз трудностей не испугалась и выдержала…

– И Родине помогу! – загорелась Валентина.

– И денег подзаработаешь, – добавил я.

Окрылённая Валентина ускакала домой «обрадовать» родителей, а я с облегчением выдохнул. Замечательно я придумал – и взбалмошную дурынду сплавил подальше и надолго, и заодно к физическому труду её, считай, приобщил. Как говорил классик: «труд создал человека». И я очень надеюсь, что, хлебнув реальных трудностей, Валентина снимет свои розовые очки и начнёт смотреть на мир трезвым взглядом. Заодно и комфорт в родительском доме оценит.

Теперь у меня остались вопросы по Жасминову и Ярославу.

Сейчас уже поздно идти вытаскивать Жасминова из милиции. Схожу завтра прямо с утра (только на работе покажусь и всё). Значит, на сегодня остаётся только Ярослав.

Вошла Дуся с большой пахучей кастрюлей, источающей умопомрачительный аромат борща:

– Муля, борщ будешь? Я на завтра целую кастрюлю наварила. С фасолью, как ты любишь.

– Я знаю, кто будет, – усмехнулся я и вышел из комнаты.

Ярослав нашёлся в чуланчике Жасминова. Он сидел на полу и сосредоточенно отрывал от внутренней поверхности крышки жасминовского чемодана фотокарточки с полуобнажёнными актрисами. При этом он их внимательно рассматривал и сортировал на две кучки.

– Привет, Ярослав! – сказал я.

– Борщ буду, – ответил тот, не отрываясь от занятия.

– Откуда ты знаешь, что я за борщ пришёл спрашивать?

– Он пахнет на всю квартиру, – ухмыльнулся Ярослав, отодрал последнюю фотокарточку с томной толстопопой девицей в корсете, чулках и такой короткой юбкой, словно её и не было, и сунул обе кучки все себе за пазуху, – догадаться нетрудно.

– Тогда пошли, – согласился с его логикой я, – а то Дуся сейчас прибежит.

Мы вернулись ко мне в комнату и, пока Дуся хлопотала над голодной сиротинушкой, подсовывая ему лучшие куски, я завёл разговор:

– Ты знаешь, зачем баба Варвара тебя здесь оставила?

– На перевоспитание, – хмуро буркнул Ярослав и подул на ложку с густым ярко-бордовым борщом, где между золотистыми жиринками плавали белые капельки сметаны.

– Всё верно, – вздохнул я.

– Ну так перевоспитывай, – и себе вздохнул Ярослав, причём вздохнул подчёркнуто обречённо и демонстративно сокрушённо отодвинул миску с борщом. И даже ложку отложил, мол, поесть ребёнку спокойно не дадут, ироды.

Но я эти манипулятивные техники и сам хорошо знаю. Тем более, я прекрасно видел, что борщ всё равно в ближайшее время есть нельзя – сильно горячий.

– Я не считаю, что тебя надо перевоспитывать, – сказал я.

Лицо у Ярослава вытянулось.

– Ты – талантливый парень, – продолжил я.

Ярослав скептически фыркнул и закатил глаза, но я сделал вид, что не обратил на этот демарш никакого внимания, и спокойно продолжил:

– У тебя есть два варианта развития твоей жизни. Первый вариант – это продолжать валять дурака, красить Букета зелёнкой, йодом и синькой. Ещё, кстати, марганцовкой тоже можно попробовать…

Ярослав заинтересованно насторожился.

– Но тебе уже пятнадцать лет…

– Четырнадцать, – перебил меня Ярослав.

– Пусть четырнадцать, – равнодушно пожал плечами я, – но три-четыре года пробегут очень быстро. И ты станешь взрослым. И останешься в родимом селе, возле Варвары Карповны и Петра Кузьмича. Будешь работать в колхозе. Может быть даже трактористом. Или на комбайне. А, может, всего лишь коров пасти будешь. Думаю, в колхозе стадо большое, так что работа тебе найдётся. Женишься. На доярке или телятнице. А, может, если повезёт – на фельдшерице или почтальонше. Пойдут дети. Заведёте корову, уток и поросёнка. Будешь летом копать огород, зимой пить самогон. Пока не состаришься и не умрёшь…

– А второй вариант? – спросил Ярослав уже более заинтересованно.

– Ты возвращаешься в деревню. С тобой поедет Жасминов. Он – городской житель. Очень неприспособленный к деревне. От слова «вообще». Но при этом – он талантливый оперный певец. Очень опытный. Пётр Кузьмич возьмёт его завклубом или просто в спектаклях в клубе играть. Ты можешь постараться с ним подружиться. Помочь ему адаптироваться в деревне. Причём постараться задружиться так, чтобы он тебя тоже брал во все эти спектакли играть. Пусть он тебя научит правильно петь. Правильно играть роли. Это трудно, если правильно, чтобы зрители верили. Чтобы дарить эмоции.

Ярослав слушал, затаив дыхание.

– Потом ты отслужишь в армии и приедешь сюда, к нам. Мы поможем тебе поступить в театральный ВУЗ. Или в Щуку. И ты станешь актёром. Или певцом. Или художником. Или скульптором. Кем захочешь. Будешь жить в Москве, заниматься творчеством. Но тебе для этого нужно перестать заниматься ерундой – заборы в маки разрисовывать, собак выкрашивать …

– Я понял, – неожиданно серьёзно кивнул Ярослав. Немного помолчал и добавил, – а в цирке я смогу работать?

– Смотря кем, – честно ответил я, – если эквилибристом, то, увы, нет. Ты уже старый начинать, они же там с самого раннего детства готовятся. Но кем-то другим – вполне.

– Старый, – хихикнул Ярослав и снова стал серьёзным, – я клоуном хочу быть, дядя Муля. Это если в цирке. Или директором кукольного театра. Как Карабас-Барабас.

– Это всё реально, – сказал я.

– А как мне в этом поможет дружба с дядей Орфеем и оперное пение?

– Потому что на вступительных экзаменах это всё сдают. Многие из деревень приезжают, не умея правильно петь и играть, и срезаются на этом. А ты будешь подготовлен.

– А дед меня разве не может научить? – спросил Ярослав, имея в виду Печкина, – он в театре играл!

– Он самоучка, – пояснил я, – просто от природы талантливый. А тебе академическое образование надо. Знание методик и техник.

– Я постараюсь, – серьёзно кивнул Ярослав и по его мечтательному взгляду я понял, что он постарается однозначно.

Вот и ладненько.

А утром я пришёл на работу, первым делом показался перед коллегами, заскочил к Козляткину и отпросился на час «по делам». Тот только рукой махнул.

Забежала довольная и аж искрящаяся от радости Оля и показала мне газету «Советское искусство».

– Смотри! – хихикнула она.

Я развернул и расплылся в улыбке:

– Замечательно! Ты просто молодец, Оля!

На последней странице, сразу после статьи «Народное зодчество Верхнего Поволжья» было напечатано большое объявление:

«Открыт набор артистов театра для игры в четырёхактной пьесе «Чернозём и зернобобовые». Автор – драматург Бубнов Иммануил Модестович. Обращаться в театр Глориозова».

– Вечером газета вышла! – похвасталась она.

– Спасибо, буду должен, – расплылся в улыбке я.

Очень довольная собой Ольга ушла, а я сообщил Ларисе, что уйду на часик по поручению Козляткина, сам же со всех ног помчался в милицию спасать Жасминова.

Только я вышел на улицу, не успел ещё даже выйти за ограду, как раздался крик:

– Сдохни, тварь! – и на меня с ножом бросился разъярённый Эмилий Глыба.