Муля, не нервируй... Книга 4

Глава 1

Дуся возмущалась. И ведь не просто так. Ну, куда это годится? Закрылись вдвоём с этим противным Адияковым и ругаются там уже, почитай, час почти! А Дусю выставили на кухню.

Ужас!

Кошмар!

Ой, кошмар!

Дуся обиженно фыркнула и пошире открыла форточку. Ещё и эта противная Белла ходит тут, курит. А Дуся должна теперь сидеть и нюхать.

Но когда же они наругаются, божечки ж мои, божечки?

Нет, так-то Муленька прав, Адияков этот противный, ну как с ним не поругаться? Но вот всё равно, не по-людски как-то… Всё же он отец, хоть и никудышный.

Нет, надо положить этому конец!

Сейчас Дуся подойдёт к двери, как откроет! Да как выскажет им! Ну что же это такое! У неё там работы полно, а они её на кухню! Ужас!

Дуся решительно вскочила и, ворча и чеканя шаг, свирепо пошла к двери комнаты. Оттуда слышались приглушенные голоса. Явно на повышенных тонах.

Нехорошо. Ругаются. И вот что люди подумают?

Дуся вздохнула и покачала головой. Вся её решимость куда-то враз испарилась.

Ну ладно, можно ещё на кухне немного посидеть. Только недолго, минут двадцать, не больше. Ведь у неё дел полно. А потом она пойдёт и сразу разгонит их. Да!

Внезапно дверь распахнулась и Адияков, весь красный и злой, выскочил из комнаты:

– Ноги моей здесь больше не будет! – воскликнул он. – Делай, что хочешь, раз такой умный!

И хрястнул дверью так, что один из стульчаков от унитаза свалился на пол.

Дуся вздохнула и покачала головой:

– Муленька, что случилось? Чегой это он так на тебя ругается? – спросила она, когда Адияков ушёл.

– Ой, Дуся, хоть ты не начинай! – скривился Муля, отвернулся и принялся читать какую-то тетрадь.

А ей, Дусе, ничего так и не рассказал.

Ну, и ладно, раз так! У Дуси, между прочим, тоже есть характер!

И в знак протеста Дуся даже ягодный пирог не стала готовить. Обошлась морковной запеканкой. Знала, что Муленька страсть как любит ягодный пирог, чтобы, значится, ароматный, густо посыпанный сверху песочной крошкой, сахарной пудрой и орешками, и чтоб на разломе тёмно-бордовая ягодная начинка аж вытекала.

А раз так, то всё! Отныне только морковная запеканка!

Дуся не такая, Дуся характер выдержит. Пусть знает, раз так!

Я сидел за столом и перечитывал сценарий, который составили дамы под руководством Рины Зелёной. Честно сказать, очень даже неплохо получилось. Даже на мой предвзятый взгляд было неплохо. А если сюда напихать побольше спецэффектов и крючков, которые применялись в кино в моём времени, то в результате должно получиться если не бомба, то уж явно получше тех фильмов, которые были на слуху в этот год.

Одновременно я занимался ещё двумя делами. Набрасывал план действий по советско-югославскому проекту (а то сценарий и смета, это хорошо, но если уже все эти Завадские и Глориозовы начали хороводить вокруг нас, то не факт, что кто-то таки сможет подсуетиться и проект у нас банально отберут). И, во-вторых, делал наброски плана действий на ближайшие два-три месяца для меня лично.

А то со всеми этими заботами я банально, вон уже четыре дня, как забрать одежду и рюкзак из ателье не могу. И вот такой вроде как мелочёвки накопилось полно, а я чувствую, что перестаю весь этот ворох дел контролировать.

Я аккуратным разборчивым почерком дописал очередные пункты:

25. План мероприятий комсомольской организации переделать так, чтобы нас заметили «сверху». Дедлайн – с четверга.

26. Разобраться с деньгами. Чтобы какая-нибудь любопытная Дуся не влезла, или ещё кто-нибудь, я не стал писать, что деньги от госконтракта. Просто оставил так.

27. Продолжить бегать по утрам. Добавить утяжеление.

28. Срочно приобрести…

Однако дописать я не успел, так как в дверь постучали.

Я оглянулся. Обиженная Дуся, скорей всего, понесла выбрасывать мусор, или я не знаю, куда ещё умотала. Во всяком случае, в комнате её сейчас не было.

Мне же после всех этих треволнений и бессонной ночи вставать было лень, поэтому я просто крикнул, надеясь, что это кто-то из соседей, а, значит, свои и поймут:

– Открыто!

Дверь открылась, и на пороге возник… да, сосед. Но какой сосед! Это был (па-пам!) Орфей Жасминов!

Только сейчас это был уже не тот жгучий Орфей Жасминов, дамский угодник и бонвиван. Нет, сейчас это был тихий и печальный человек. Его некогда прекрасная густая шевелюра нынче растрепалась и остро нуждалась в ножницах цирюльника. Многодневная щетина отдавала неожиданной рыжиной, что не шло ему совершенно. Одет он был в какую-то не то кацавейку, не то клифт, явно на вырост и из дрянной ткани.

– Муля! – при виде меня расплылся в улыбке он. – А я вот…

Он сконфуженно умолк и пожал плечами.

– Заходи, Орфей! – улыбнулся ему я. – Давно не виделись.

– А эти… – Жасминов пугливо кивнул на дверь и чуть повёл подбородком влево, что, очевидно, символизировало комнату, где некогда проживала чета Пантелеймоновых.

– Там нету никого, – махнул рукой я, – так что заходи смело.

Жасминов вошел. Хотя если раньше он входил в комнату, словно солнце на небо, то сейчас он вошёл как-то робко, затюканно, что ли. Чуть ли не бочком, словно какой-то крабик.

– Садись, – гостеприимно предложил я, – ты, небось, с дороги?

Жасминов смущённо кивнул и вильнул взглядом.

– Сейчас ужинать будем. Дуся тут что-то такое настряпала, думаю, будет вкусно.

Жасминов шумно сглотнул и посмотрел в сторону столика с кастрюлькой жадным взглядом.

– Представляешь, она на меня обиделась и больше не разговаривает, – покаялся я, видя, что он словно не в своей тарелке, – ужин-то приготовила, а не даёт есть. И молчит. Я тут уже весь изголодался. А она молчит. Так что хорошо, что ты пришёл и спас меня от голода. Сейчас мы с тобой наедимся. И она ничего мне сказать не сможет, потому что у меня гости.

После моего такого вот монолога Жасминов чуть приободрился.

Я обнаружил в кастрюльке рагу с петушком и молодой зеленью. Пахло аппетитно.

Я наложил себе и Жасминову по тарелкам и поставил на стол.

Пока я резал хлеб, Жасминов в два-три захода выел всю тарелку и опять смотрел голодными глазами.

Нет, он не просил добавки, просто бросал на мою тарелку столь кровожадные взгляды, что ой.

– Ты уже? – спросил я, выкладывая хлеб на стол. – Давай я тебе добавки добавлю?

– Да ну что ты… – замялся Жасминов, но притворно. Он явно был всё ещё сильно голоден.

Я наложил ему полную тарелку с горкой и поставил перед ним.

Жасминов опять схватил ложку, в другую руку – сразу два куска хлеба и принялся наяривать, аж за ушами трещало.

– Мммм… – промычал он с набитым ртом, – фкуффно!

– Ты ешь давай, – кивнул я, – а я чайник поставлю. Попьём чаю. Тут Дуся что-то сладкое испекла. Так что сейчас попробуем.

Я раскочегарил примус и пока ставил чайник, бросал искоса взгляды на соседа.

Он изменился, как я уже говорил. Ел он жадно, почти не жуя, заглатывал всё большими кусками и сразу же торопливо хватал новые куски.

Создавалось впечатление, что он долго-долго голодал и вот наконец дорвался до еды. Да и внешне он сильно захирел и отощал.

Наконец Жасминов насытился и, устало отдуваясь, привалился к спинке стула.

– Ты что, да как? – спросил я, посчитав, что теперь уже можно и порасспрашивать.

– Да вот, вернулся… – уши Жасминова густо запылали.

– Вот и хорошо, – кивнул я, видя, что ему неловко.

– А эти… – Жасминов скосил глаза в сторону комнаты Пантелеймоновых.

– После вашего побега Гришка сжёг твой театр. Его поймали. Судили, посадили. А Кольку забрала Полина Харитоновна в деревню, – отчитался я.

– Как сжёг? – побледнел Жасминов, проигнорировав новость о Кольке.

– Да не сжёг он, – махнул рукой я, – хотел сжечь, но его вовремя поймали. Так что только за намерение, можно сказать, срок получил.

– А Лиля? – еле слышно прошелестел Жасминов.

– Лиля вернулась, немного пожила и уехала вслед за Гришкой. Его в колонию-поселение определили. Вот она и будет тоже жить там, в посёлке. Вместе с ним.

– Ей нельзя жить в таких условиях, – покачал головой Жасминов, – она неприспособленная. Пропадёт же.

– Они же там вместе будут, – развёл руками я: мол, такова селяви, – Гришка пропасть не даст. Уж он-то домовитый.

Жасминов кивнул:

– Но я рад, что она добралась сюда нормально и всё у неё наладилось.

Я комментировать не стал: развал семьи, судимость мужа и высылка его в колонию, жизнь в диких местах вдали от сына – вряд ли это можно назвать словом «наладилось».

– А ты как? Ты сюда надолго?

– Да я нормально, – сказал Жасминов неестественно весёлым неубедительным голосом.

Я как раз разлил свежезаваренный чай и поставил перед ним тарелку с кусками нарезанного то ли пудинга, то ли вообще какой-то непонятной запеканки. Цвет её был абрикосово-оранжевым. Но у Дуси всё вкусно, даже вот такая гиперболизация запеканки.

– А дальше что думаешь? – опять спросил я.

Жасминов отпил чаю, прикрыл глаза, явно смакуя, и, наконец, неспешно ответил:

– Да вот думаю, обратно здесь устраиваться как-то надо. Но совершенно не знаю, как и с чего начать. Вот пришёл сразу к тебе. Думаю, что ты мне обязательно совет хороший дашь. Ты всегда хорошие советы даешь, Муля, – неловко попытался подольстить мне он.

Вот только у меня иммунитет на такое.

Поэтому я сказал:

– Зачем так с Лилей поступил?

Жасминов понурился:

– Да кто же бы подумал, что вот так всё будет…

– А зачем её из дому сманил?

– Любовь… – пробормотал он.

– А теперь прошла любовь, увяли помидоры…– прокомментировал я.

– Ты ничего не понимаешь, Муля! – обиженно вскинулся Жасминов. – Ты не представляешь, как с нею трудно! Кто бы подумал! Она же в деревне росла. А элементарно жрать готовить не умеет! Как её этот тиран-поджигатель терпел?!

– Любовь, – ответил я, но Жасминов насмешливо фыркнул.

– Я не хочу наговаривать, Муля, но она только с виду трепетная лань. А так-то она фору ещё самой Полине Харитоновне даст.

– И тебе она дала, – усмехнулся я.

– И мне дала, – раздражённо повторил за мной Жасминов и быстро затараторил: – Понимаешь, Муля, если бы я только знал, что она окажется такой, да я бы её по дуге обходил бы. Да я вообще в эту квартиру ни в жизнь не заселился!

Я промолчал.

– Кстати, а если они уехали, то кто теперь будет у них в комнате жить? – забеспокоился Жасминов.

– Лиля перед отъездом отдала ключи мне, – объяснил я, – чтобы я приглядывал. Она надеется, что Гришку за примерное поведение уже через года два и выпустят. А пока квартиру они под мой контроль отдали.

Жасминов аж засиял.

– Я туда пока Дусю поселил ночевать, – объяснил я, – понимаешь, если комната без людей, то сейчас многие просто дверь взламывают и заселяются. Самосевом. Даже без документов. Вот как с комнатой Ложкиной получилось. До сих пор непонятно, кто там живёт. Шумные очень.

Жасминов кивнул.

– А так и комната под присмотром. Да и Дуся храпит, как паровоз. Кроме того, я оттуда телевизор не стал пока забирать. У меня здесь места мало. И ковры свои туда отнёс. Меня они тут бесят. А Дусе нравится. Так что сейчас она вернётся и отдаст свой ключ от комнаты. А ты допивай чай и заселяйся.

– А как же Дуся?

– Обратно ко мне переедет, – пожал плечами я, – койка и ширма её никуда и не делись.

– Нет, нет! – замахал руками Жасминов. – Не надо ей переезжать. Пусть там и дальше ночует. А я обратно в свой чуланчик пойду.

– Она храпит, как паровоз, – напомнил я.

Но на Жасминова это не произвело ровно никакого впечатления:

– Эх, Муля, знал бы ты, как храпела Изольда.

– Кто такая Изольда? – полюбопытствовал я.

– Моя семидесятипятилетняя невеста, – невесело улыбнулся Жасминов.

– И где она сейчас?

– Умерла моя Изольдочка, – загрустил Жасминов. – И так не вовремя умерла. Мы же пожениться через два месяца должны были. А так припёрлись эти её мерзкие дети и внуки и выгнали меня. Даже на похороны не позвали.

– Какая жалость, – без особого сочувствия сказал я. Никогда не любил альфонсов. – А сейчас что делать будешь? Новую бабу искать?

– Нееет, – усмехнулся Жасминов, – Изольда – это от отчаяния было. Это уж я потом полюбил её. Но больше я никого полюбить не смогу. Изольда навеки заняла моё сердце!

Он сказал это с таким пафосом, что я невольно перебрал все известные пьесы в уме, которые мне удалось посмотреть. Кажется, это что-то из Шекспира, если не ошибаюсь.

– Тогда что?

– На работу надо идти, – вздохнул Жасминов, – жить не на что.

– Куда пойдёшь?

– Ох, не знаю, Муля, – тяжко вздохнул незадачливый любовник, – на прежнюю работу, в театр, меня не возьмут…

– Почему не возьмут?

– Да мы расстались некрасиво, – понурился Жасминов, – со скандалом расстались. Кто бы подумал, что мне возвращаться придётся.

Я не стал комментировать, хотя мне было, что сказать.

– Муля! – внезапно умоляюще посмотрел на меня Жасминов. – А помоги мне с работой, пожалуйста!

– Да как я тебе помогу? – удивился я. – Ты хочешь, чтобы я сходил в твой бывший театр и помирил тебя с руководством?

– Нет! Да ты что, Муля! – замахал руками Жасминов. – Там уже ничего не будет. Но ты же с Глориозовым в хороших отношениях. Я помню, как ты Фаине Георгиевне помогал. Теперь мне помоги. Пожалуйста.

Он смотрел на меня с такой надеждой, что я не смог отказать.

Да, он был сам во всём виноват. Сам себе всё испортил. Но люди склонны совершать ошибки. И не всегда специально. Чаще – по глупости, потому что не просчитали риски и остальное.

– Хорошо, – вздохнул я, – я спрошу. Но ты же оперный певец, а в спектаклях ты не играл?

– Оперных они ещё лучше берут, – усмехнулся Жасминов, – просто не каждый оперный уйдёт в «низкий» жанр.

– А что ты будешь делать, когда Гришка с Лилей вернутся? – спросил я.

– До этого времени я что-нибудь придумаю, – легкомысленно сказал Жасминов. – Мне и самому с ними встречаться неохота. Просто сейчас мне нужно немного на ноги встать. А там дальше я устроюсь и отсюда уеду.

Я не стал озвучивать свои сомнения.

– Ещё чаю? – на правах хозяина вежливо спросил я.

– Да, если можно, пожалуйста, – заискивающе улыбнулся Жасминов.

Я, подавив тяжкий вздох, начал по новой заваривать чай (первый чайник Жасминов, считай, в одиночку выдул).

– Ты меня осуждаешь, да? – вдруг спросил Жасминов.

От неожиданности я чуть чайник не выронил.

– С чего ты взял? – осторожно спросил я.

– Да чувствую, – неопределённо покрутил руками Жасминов, – ты какой-то не такой.

– Не спал всю ночь, – ответил я, – документы нужно было срочно подготовить. Мог не успеть.

– Успел?

– Успел.

– А меня ты всё-таки осуждаешь… – вздохнул Жасминов.

Теперь уже вздохнул я:

– Понимаешь, Орфей, для того, чтобы кого-то осуждать, нужно самому быть безгрешным. Ну, положим, осуждаю я тебя сейчас. Но где гарантия, что потом, в будущем, со мной не произойдёт такое же? И как мне тогда быть? Поэтому лучше всего – никогда никого не осуждать.

– Даже преступников? – хмыкнул Жасминов.

– Для осуждения преступников есть суд. А мне до этого нет никакого дела. Что получилось, то получилось. Тем более, у вас это вспыхнуло, и вы просто поддались эмоциям, отключив разум. За свои ошибки вы все втроём уже и так поплатились и сейчас несёте расплату.

– Ну ладно ещё мы с Лилей. Но Гришка?

– И Гришка.

– Но почему? Он же не виноват!

– Он виноват в том, что женился на такой, как Лиля. Нет, чтобы найти себе такую же, как он сам. Какую-нибудь швею-мотористку или повариху. И жил бы припеваючи. Но нет, ему нужна была трепетная Лиля. Хотя и это ладно. Может, тоже любовь. Но раз уж ты себе такую жену взял, изволь соответствовать. Но он не желал. Вот и результат.

Жасминов вздохнул.

Воспользовавшись моментом, я сунул ему в руки ключ от Лилиной квартиры (у меня был запасной) и выпроводил спать. А сам опять взялся за тетрадку.

Только проработал я недолго. Все эти разговоры выбили меня из колеи.

Я вышел покурить.

Ещё из коридора я услышал смех и голоса. Сначала не понял, чьи. Вроде как Белла должна быть сейчас на работе, в ресторане. А Муза эти дни ночует в коммуналке у своего зоопарковского жениха. Дуся ещё не вернулась.

Странно.

Я вошёл на кухню и удивлённо застыл: за столом сидел Жасминов и, красуясь, травил анекдоты. Рядом с ним, заглядывая ему в глаза, сидела девушка-колокольчик и радостно хрустально смеялась над его плоскими несмешными шуточками.

Глава 2

Я прищурился и насмешливо взглянул на Жасминова:

– Готовишься к новой жизни, я смотрю, да?

Того моментально сдуло. И мы остались с новой соседкой одни. Повисла пауза, пока я прикуривал от конфорки.

– Курить – вредно, – вдруг строго сказала она. При этом её милое личико нахмурилось, а носик, и так донельзя курносый, комично вздёрнулся.

– Вредно, – согласился я и добавил, выпуская дым в форточку: – Как видите, я исключительно подвержен этой пагубной привычке. Поэтому меня нужно спасать и перевоспитывать. Но, увы, некому.

Я печально вздохнул и с надеждой посмотрел на соседку-колокольчика.

Но она даже не улыбнулась, лишь сердито сказала:

– Бросайте вы это дело. Нехорошо!

И вышла из кухни. Со стороны её комнаты послышались голоса. Опять что ли родители её ругаются? Это же её родители? Я так и не понял. А спросить не у кого.

События последних дней так меня закрутили, что я не успевал вообще ничего.

На кухню вошла сердитая Дуся и, подбоченясь, сказала:

– В общем так, Муля! Как себе хочешь, а из-за чего вы разругались с Адияковым, я хочу знать!

Я с интересом взглянул на неё. Нет, я и так понимал, что Дуся скоро всё узнает. По старой схеме: Адияков сейчас прибежит домой, весь в гневе, его там аккуратно обработает Надежда Петровна. А от неё уже всё, до последнего слова, будет знать и Дуся.

Я её троллил не просто так: было любопытно, сколь долго она выдержит. Поэтому я спросил, пытаясь сдержать смешок:

– Дуся, ты к маме ходила?

– Откуда ты знаешь? – захлопала глазами Дуся.

– Резко ушла, не сказала ничего, – я пожал плечами и таки усмехнулся, – сначала думал, что ты мусор понесла выбрасывать, но тебя слишком долго не было.

– Да вот, вспомнила, что обещала ей помочь с закваской, – заюлила Дуся и отвела взгляд.

Я не стал развенчивать её теорию, только заметил будничным тоном:

– И что мама тебе рассказала о нашем разговоре с отцом? Ругала меня или Адиякова?

Но ответа от Дуси я не дождался. Но не потому, что она не хотела отвечать, а потому что пришла расстроенная, вся в слезах, Белла. Она заглянула ко мне и, рыдая, сказала:

– Всё, Муля, амба!

– Что случилось? – взволнованно всплеснула руками Дуся. Беллу она недолюбливала, но тут такое событие: нечасто можно увидеть Беллу в слезах.

– Да Тарелкин….

– Какие тарелки? – не поняла Дуся.

– Не тарелки, а Тарелкин! – устало фыркнула Белла. – Директор ресторана.

Она опять зарыдала, некрасиво вытягивая шею и размазывая тушь по щекам.

И я понял, что дело плохо. Обычно, когда женщины плачут, они роняют слезинки деликатно, чтобы легонечко скатилась по щеке и не дай бог не потекла тушь. А тут Белла сама, добровольно, её размазывает и не обращает никакого внимания, что уже стала похожа на панду.

– На вот! – Дуся пихнула ей в руки чистый носовой платок и почти силой усадила за стол. – Щас я тебе чайку сделаю. Сладкого-сладкого. Всю досаду вмиг смоет. Не плачь, всё пройдёт…

– Не пройдёееееет! – опять зарыдала Белла.

Она, всхлипывая, уткнулась лицом в платок, её плечи содрогались от рыданий. Я чувствовал, как в воздухе сгущается напряжение. Белла была с характером, да что говорить, вздорная, эгоцентричная, но при этом, безусловно, талантливая пианистка. Если директор ресторана пошел с нею на конфликт – значит, причина была серьёзная.

Белла опять всхлипнула. Видеть её в таком состоянии было... тревожно.

– Рассказывай по порядку, – велел я, пока Дуся, хлопотливо подвинула к ней стакан сладкого чая. – Что натворил этот Тарелкин? Только давай без прелюдий. Говори кратко, ёмко и по существу.

Белла шмыгнула носом, сделала глоток и начала, прерываясь на всхлипы:

– Он... Он вдруг начал придираться! Вот так, ни с того, ни с сего. Говорил, что я играю слишком мрачно, что клиенты хотят весёлые шлягеры, а не мои мрачные завывания. А потом... – её голос сорвался, – потом начал требовать, чтобы я выступала в этом... в этом дурацком костюме! С перьями и блёстками! Я же не цирковая обезьяна!

Дуся, стоявшая у тумбы с примусом, фыркнула:

– Ну, если честно, Белла, ты и в обычной жизни любишь блеск. Вон, серьги-то какие.

– Это сейчас модно! – шмыгнула носом Белла. – А он хотел, чтобы я выглядела как... как дешёвая певичка из кабака! Я отказалась, конечно. Тогда он начал сокращать мои часы, ставил играть в полупустой зал, пока основные гости не пришли. Чтобы я чаевые не получала.

Она торопливо глотнула из стакана.

– А сегодня... – слёзы снова хлынули ручьём, – сегодня он заявил, что я «старая и не вписываюсь в концепцию советского заведения общепита». И что у них теперь будет «живой вокал с элементами водевиля», а мой рояль – «пережиток прошлого»!

Я задумчиво почесал подбородок. История пахла явной несправедливостью, но я при всём при этом прекрасно знал Беллу – она вполне могла утаить важные детали. К примеру, она вполне могла «случайно» облить шампанским какую-нибудь барышню из подтанцовки, с которой у директора ресторана был роман. Или её привычку невпопад наяривать джазовые вариации во время торжественных тостов.

– И что ты хочешь? – осторожно спросил я.

Белла резко встала, её глаза, подтёкшие тушью, вспыхнули яростью:

– Мести! Он унизил меня, Муля! Вышвырнул как старую тряпку! Ты же умеешь... Ну, там, подстроить что-нибудь. Можешь сжечь склад с продуктами? Или устроить скандал с проверкой? Я слышала, у него лицензия на алкоголь «серая»!

Дуся громко хлопнула крышкой кастрюли:

– Вот и стало всё ясно! Муля, не слушай её! Белла хочет втянуть тебя в свои ненормальные дела! А ты, между прочим, комсорг!

Я вздохнул.

Внезапно в голосе Беллы появились нотки страха:

– А ещё... Он грозился «испортить мне репутацию» в музыкальной среде. А потом сказал, что я даже дворником устроиться не смогу!

Мы с Дусей переглянулись. Это уже звучало серьёзно. Тарелкин, судя по всему, обладал связями – его ресторан часто посещали местные чиновники и прочие важные персоны.

– Хорошо, – кивнул я. – Завтра я с ним поговорю. Но только поговорю, ясно? Никакой мести.

Белла вздохнула. Дуся принялась её успокаивать.

А мне уже надоели эти бесконечные разговоры весь день, и я открыл сценарий опять. Полюбовался.

Сценарий получился, с моей точки зрения – пальчики оближешь! В общем, Рина Зелёная и Фаина Раневская написали, как я и думал, нечто, похожее на нарезку гротескных ситуаций из фильма «Подкидыш». Только история там была совершенно другая. Какая-то чепуха про поездку рабочих с завода в колхоз на сбор урожая. Но с той лишь разницей, что для себя, любимых, они взяли главные роли и расписали их очень подробно и с блестящим юмором. А всё остальное скомкали.

У Фаины Раневской получился персонаж, схожий по размаху и характеру на мадам Грицацуеву, а у Рины Зелёной – на Ульяну Андреевну, жену управдома Бунши. Я немного подумал и поменял их местами. Получилось – обхохочешься!

Но брать за основу этот текст, как сценарий, будет нехорошо и даже глупо. Получится очередной невнятный «Подкидыш» (если из него выбросить роль Ляли, то там и смотреть особо нечего, разве что на один раз). При этом обе женские роли были прописаны просто на ура. И я решил оставить их, почти ничего не меняя.

А вот за основу я взял совершенно другую вещь.

В моё время в том мире остался замечательный писатель-фантаст – Анатолий Дроздов. Я в своё время зачитывался его книгами взапой. Один раз даже на работу опоздал, что для меня, сами понимаете, нехарактерно. Поэтому я думал недолго и взял за основу сценария его цикл «Зауряд-врач». Изменил, правда, текст и сюжет, добавил больше современных (на момент 1951 года) шуток и песен, кроме того, адаптировал всё так, чтобы и для советского, и для югославского зрителя было близко и понятно. А враг – немец, он был актуальным и для наших, и для югославских людей и тогда, и сейчас. Поэтому я уверен, что фильм зайдёт. У Дроздова там цикл из трёх книг, но я всё сократил и сжал в один полнометражный фильм. Была мысль сначала сделать двухсерийный фильм (материала там много), но честно скажу, побоялся, что «наверху» могут не пропустить. И это будет хорошая отмазка: мол, большой формат, дорого. А так фильм – как фильм, стандартный метр, не прикопаешься. А продолжение потом всегда доснять можно.

Жалко, конечно, было выбрасывать целые сюжетные арки, но ничего не поделаешь.

Главного героя я тоже изменил. Если у Дроздова он серьёзный, то я своего сделал эдаким немного авантюрным трикстером, и, конечно же, на эту роль я видел только Мишу Пуговкина. А вот Рина и Фуфа будут играть его «свиту». Да, в оригинальном цикле этих героинь не было. Но кто сказал, что фильм должен быть точь-в-точь, как сюжет книги? Вон тот же «Иван Васильевич меняет профессию» по Булгакову как изменили? Вот и я решил поступить также.

И последний штрих, который пришлось поменять (не хотелось, но куда деваться – время нынче такое и советская цензура не пропустит), это дворянство. У Дроздова главным героем был дворянин Валериан Витольдович Довнар-Подляский. У меня он стал просто хорошим человеком и бравым воякой-лекарем Валерием Викторовичем Добронравовым.

По поводу того, что главный герой - попаданец, я не беспокоился. Если отбросить Марка Твена с его янками, то в начале тридцатых годов попаданцы были в моде у советских писателей, и своих героев перемещали туда-сюда и Булгаков («Иван Васильевич меняет профессию»), и Маяковский («Баня», «Клоп»), и многие другие. А у Гиршгорна, Келлера и Липатова («Бесцеремонный Роман») так вообще получилась самая настоящая альтернативка.

А чтобы получился залихватский антураж, обернул всю эту историю в разудалый и энергетически мощный драйв, такой, как был в «Свадьбе в Малиновке». В результате получился просто убойный микс. Тема помощи ближнему своему, а ещё плюс знания нашего современника – советский врач из 1951 года попадает в прошлое времён Первой мировой и начинает спасать жизни (или руки-ноги) простых людей: солдат, гражданских. После ужасов Великой Отечественной, когда люди получали тяжелые ранения и врачам не всегда удавалось спасти их здоровье, думаю, эта тема станет особенно актуальной.

Даже не сомневаюсь!

Перед Дроздовым было, как говорится, неудобно, но он гениальный, напишет что-то другое, ещё лучше. Кроме того, он ведь даже пока не родился. Таким вот нехитрым образом я успокоил свою совесть и опять полюбовался на сценарий.

На первой странице было выведено:

ЗАУРЯД-ВРАЧ

или

необыкновенные приключения советского врача на империалистической войне.

(советско-югославская научно-фантастическая комедия).

А на работе меня первым делом вызвал к себе Козляткин.

Он теперь сидел не на своём старом месте, а в другом кабинете – большом и просторном. Теперь у Сидора Петровича была своя секретарша в приёмной с красивой мебелью. Но здесь следует отметить, что Козляткин проявил похвальную наблюдательность, и, вслед за Большаковым, завёл себе не юную нимфу с волооким взором, а секретаря! Да! Именно так! Козляткин, очевидно, решил не копировать один-в-один своего шефа, а хоть и скопировал, но при этом проявил разумную креативность.

Секретарём у него был Альберт Кузьмич, аккуратный мужчина средних лет с ровным пробором волосок к волоску. Я его почти не знал, так, пару раз сталкивались в столовой и вроде на каком-то собрании. Но, судя по манере одеваться и значительному выражению лица, – человек это был педантичный, въедливый и знающий себе цену.

Ну что же, я только порадовался за бывшего шефа. Хороший секретарь – это уже половина успеха.

– Вы опоздали на десять минут, – безэмоциональным тоном сказал мне Альберт Кузьмич, не отрываясь от чтения какого-то необычайно важного документа.

– Альберт Кузьмич, – пока ещё по-доброму ответил я, – я пришел сюда сразу, как меня вызвали. Пять минут на дорогу. Ну, так я не летаю и телепортироваться с первого этажа на второй я при всём желании не смог бы.

– Вы опоздали на работу на десять минут, – всё также безэмоционально отметил секретарь.

– Ничего подобного, – прищурился я, стараясь сдержать закипающий гнев, – меня Сидор Петрович на два дня писать сценарий отпустил. А я за ночь всё написал. Пришел после того, как закончил. Ещё не спал даже.

Альберт Кузьмич изволил поднять на меня строгий взгляд:

– В регламенте Комитета по искусствам не сказано, что работники уполномочены приходить в свободное время, – степенно покачал головой секретарь, – вы опоздали на десять минут. Ваши причины никого не интересуют.

Ах ты ж сморчок! – меня уже начала душить ярость.

Думаю, ещё бы пару реплик с его стороны и я бы стукнул этого благопристойного дегенерата.

Яйцеобразную прилизанную башку этого, не побоюсь этого слова, представителя человекообразных, от встречи с моим кулаком спас вопль Козляткина из глубин кабинета:

– Муля! Ты где?

– Тут! – крикнул я.

При этом секретарь с несчастным видом поморщился.

– Ну, так иди сюда! Где тебя всё утро черти носят?!

Секретарь побледнел, а потом сделался желтоватым. Я уже побоялся, что его сейчас вытошнит прямо на секретарский стол, поэтому что есть мочи рванул в кабинет к Козляткину.

– Где ты ходишь? – возмущённо помешивая ложечкой чай в стакане в красивом подстаканнике, проворчал Козляткин. А потом, спохватившись, проявил гостеприимство: – Чай будешь?

Так как на массивном дубовом, покрытом зелёным сукном, столе никакого чайника я не увидел, то справедливо прикинул, что чай Козляткину и его гостям подаёт достопочтенный Альберт Кузьмич. Я не сомневаюсь, что чай мне он-то сделает, но по дороге, не факт, что не плюнет туда. Или чего похуже.

– Нет, спасибо, – отрицательно замотал головой я, – пил недавно дома.

– А зря не хочешь, – Козляткин вытащил из стакана кусочек лимона ложечкой, подцепил и отправил в рот.

Немного пососал, чуть постанывая от удовольствия, съел его и улыбнулся с довольным видом:

– Чай с лимоном – великое дело!

Я молча пожал плечами.

– Я вот зачем тебя позвал, – сделался серьёзным Козляткин, – так как ты сейчас заменяешь меня…

– Стоп! – возмутился я. – Какое «заменяешь»? Мы же всё обсудили, и я отказался стать на ваше место!

– Я помню, – кивнул Козляткин и отхлебнул чаю. От удовольствия он аж зажмурился, а потом открыл глаза и посмотрел на меня суровым взором, – ты пойми, Муля, я же не могу за пять минут найти замену! Нужна правильная кандидатура… Да ты и сам всё понимаешь. А пока мы ищем, ты побудешь и\о.

Я скривился. Знаю я эти и\о. Нет ничего более постоянного, чем временное. И сказал недовольным голосом:

– Почему я?

– Ну а кто? Ты знаешь работу, знаешь все поточные дела нашего отдела…

– Та же Лариса. Или Мария Степановна, – предложил я.

– Муля, тебе самому не смешно? – устало вздохнул Козляткин. – Какой из них толк? Здесь надо уметь реагировать быстро, быстро принимать решения. А они только и умеют, что мои распоряжения выполнять, да акты сверять. Нет!

Я промолчал, только скривился. Ну, а что говорить, если он уже всё решил.

Хитрость Большакова и Козляткина я раскусил сразу. Поставить меня начальником отдела, вроде как временно, пока кандидатуру ищут. А искать её они могут и год. И два. А потом я привыкну и так и останусь.

– Чего кривишься?! – возмутился Козляткин. – Тебе доверие вон какое оказывают, а ты!

– Я не терплю, когда за меня что-то решают, – отчеканил я, – и не хочу тратить время на эту работу. У меня другие планы на жизнь. Да и к тому же, общественная нагрузка. Я – комсорг.

– Ты ещё пару месяцев будешь комсоргом, – хохотнул Козляткин, – а потом в Партию пойдёшь. Так что не выделывайся, а то характеристику хорошую не дам.

– Так зачем вы меня вызывали? – демонстративно тяжело вздохнул я, понимая, что сейчас я ничего сделать не могу.

– А! Да! – кивнул Козляткин и полез в пухлый блокнот. Немного полистал его, нашел нужную страничку, пробежался взглядом по ней и поднял на меня глаза. – Нужно вот этот акт оформить.

Он положил передо мной бумажку и добавил:

– Поэтому прямо сейчас пойдёшь на «Мосфильм» и всё подпишешь.

Глава 3

– У меня другие планы вообще-то были, – начал набивать себе цену я.

– Бубнов! – нахмурился Козляткин.

– Если я пойду сейчас на «Мосфильм», то потрачу весь день, – развёл руками я и опять отчёт доделать не успею…

– Скажи, пусть Лариса доделает, – отмахнулся Козляткин, но потом, спохватившись, добавил: – Так, нужно же тебя сейчас коллективу представить как нового начальника отдела кинематографии и профильного управления театров.

– И аргументировать, каким это я невероятным образом из методиста сразу в начальники запрыгнул, – мрачно добавил я, – а, кроме того, я не хочу эту должность.

– Я знаю, ты квартиру хочешь, – вздохнул Козляткин и вдруг посмотрел на меня странным взглядом. Глаза его при этом приняли хитрое выражение.

– Хочу, – подтвердил я и, понимая, что он не зря это начал, уточнил: – Причём не просто хочу квартиру, а, во-первых, двухкомнатную, как минимум. Во-вторых, на Котельнической набережной, в высотке. И в-третьих, чтобы окна выходили на улицу, а не во двор.

– Ого! – вытаращился на меня Козляткин. – А не обнаглел ли ты, Муля?

– Почему обнаглел? – пожал плечами я. – Там, насколько мне известно, есть свободные квартиры. Да, я знаю, что туда заселяют артистов. Ну, так и я к артистической среде кое-какое отношение имею.

– Это ведь там живёт Раневская? – проницательно спросил Козляткин и тотчас же нахмурился. – Вот далась она тебе. У нас в Москве столько юных прекрасных актрис. Это я ещё не говорю о провинции. А ты зациклился на этой…

– У всех свои слабости, – не стал оправдываться я, – хочу, чтобы она была у меня под контролем.

– А твоя комната в коммуналке? – проявил осведомлённость шеф.

– Пропишу туда Дусю, – отмахнулся, как от несущественного, я и опять повернул разговор в нужное мне русло. – В общем, ситуация у меня такая, Сидор Петрович. Мой отец, только не Бубнов, а Адияков, настоящий отец… так вот он хочет, чтобы я поехал в Якутию на пару лет и продолжил там его работу. А я ссориться с ним не хочу. Моя мать только-только стала счастлива. Я просто не могу её расстраивать, понимаете?

Лицо у Козляткина вытянулось.

– И единственный аргумент, который отец может учесть – это то, что мне дали благоустроенную квартиру, и я теперь должен её отработать, – с честным видом пай-мальчика вздохнул я.

– Бубнов, это шантаж, – пробормотал Козляткин. – Это недостойно советского человека! Какие-то совершенно мещанские у тебя заморочки!

– Нет, Сидор Петрович, – не согласился я, – шантаж – это то, что сейчас творится у меня дома. А я вам честно обрисовал ситуацию. И на данный момент я или уступаю воле родителей и уезжаю в Якутию. Или я доказываю им, что мне лучше остаться здесь. И единственный аргумент, который они вынуждены будут принять – это то, что я от работы получаю определенные блага…

– А зарплата тебе, значит, не благо? – холодно спросил Козляткин.

– В Якутии тоже будет зарплата, – подчёркнуто смиренно вздохнул я, – только заполярная, сами понимаете.

Козляткин понимал. И крыть ему было нечем. От этого он начинал злиться.

Я не мешал. От стадии гнева к стадии смирения нужно, чтобы прошла хотя бы минута. Поэтому терпеливо ждал.

Наконец, Козляткин принял для себя какое-то решение и вздохнул:

– Ладно, Бубнов! Будет тебе квартира!

– На Котельнической? – еле сдержал усмешку я.

– На Котельнической! – взорвался Козляткин. – Да, двухкомнатная! И имей в виду, Бубнов, ты теперь так просто не отделаешься! Так что с завтрашнего дня приказом будешь начальником отдела кинематографии и профильного управления театров! А сейчас дуй на «Мосфильм» и подпиши уже эти чёртовы акты!

Я покачал головой и с невозможной печалью в голосе душевно сказал:

– Сидор Петрович! Прежде я хочу получить ордер на квартиру. А потом – приказ и всё остальное…

– Ты что, мне не доверяешь?! – аж задохнулся от возмущения Козляткин, но я покачал головой:

– Я вам доверяю, Сидор Петрович, как себе. Но система может в последний момент дать сбой, и я останусь и без квартиры, и с удвоенными обязанностями…

Козляткин хотел сказать что-то язвительное, но передумал и лишь покачал головой:

– До конца недели будет тебе ордер.

– Тогда представите меня коллективу как начальника отдела в понедельник, – с довольным видом кивнул я.

Расстались мы не очень довольные друг другом. Нет, я-то был доволен. А вот бедняга Козляткин… я ему сочувствовал. Деваться ему некуда, он уже просёк, что со мной можно получить больше плюшек, чем без меня, и не хотел упустить такой козырь. А я не мог не воспользоваться ситуацией. Иначе будут ездить все, кому не лень.

Ну ладно, раз надо – значит, надо. Пора поближе познакомиться с «Мосфильмом».

Мне собраться – секунда дело. И вот я уже на улице.

Шёл я по апрельской Москве, задумчиво позвякивая в кармане мелочью. Недавно пролил дождь, но вода уже сбежала в канавы, оставляя кое-где на асфальте маленькие чёрные лужицы, в которых кувыркалось и отзеркаливало солнце. Я легко перепрыгивал их. Да, мог бы и обойти, но сейчас было такое настроение, что хотелось вот так – перепрыгивать. От «Мосфильма» до центра – рукой подать, а вот желудок напомнил: с утра – ни крошки (проспал потому и не успел позавтракать). Решил завернуть в столовую по дороге.

Завернул.

Там в это время было ещё безлюдно. Вкусно пахло капустой, гречкой и лавровым листом. В зале – практически ни души. А вот за дальним столиком неожиданно сидел Мишка Пуговкин, уткнувшись в стакан портвейна. Сидел так понуро, будто хотел прожечь в столе дыру взглядом.

Я сильно удивился.

– Миша! – окликнул я, когда расплатился на кассе и подошел к нему с подносом. – Ты чего это среди бела дня? Случилось что? И разве у тебя сегодня нет репетиции!

Пуговкин поднял голову. Глаза красные, как у кролика после весеннего загула.

– Репетиция… – он апатично мотнул головой. – Да кому я нужен? Никто и не заметит.

– Как кому? – я уселся напротив, отодвигая полупустую бутылку и стакан с портвейном подальше. – Я с Большаковым и Козляткиным обсуждал твою роль в советско-югославском фильме. Между прочим, это будет главная роль. Немного комичная…

Я осёкся, обнаружив, что он меня почти не слушает:

– Главная роль… – он безразлично фыркнул. – От меня жена уходит, Муля. С Леной.

Я замер. Лена – его крошка-дочка, в которой он души не чаял.

– Куда уходит?

– Сказала, сначала к подруге. Говорит, в коммуналке жить больше не может. А я что могу сделать? – он стукнул кулаком по столу. – Комната шесть метров, соседи – алкаш да старуха с вечно орущим котом.

Я вздохнул. Знакомо. У меня самого новые соседи не ахти.

– Миш, – начал я, – давай поговорим нормально? У меня комната в такой же берлоге. За ту комнату, что я тебе говорил, я пытался выяснить, но там какие-то мутные люди вселились. Документы не показывают, бухают. Я ещё день-два попытаюсь разобраться. Попрошу Беллу в ЖЭК сходить. Ты держись. Думаю, после роли в советско-югославском фильме у тебя уже персональная квартира будет…

– Ох, Муля, – он горестно махнул рукой. – До этого проекта ещё дожить надо. А роль… Это вы там у себя порешали. А сейчас, когда все узнают, каждый из режиссёров своего артиста протолкнуть постарается. Мне там ничего и не светит...

– Так сценарий мы под тебя писали…

Сердобольная повариха принесла ещё одну тарелку супа, кивнув на Мишу, мол, пусть закусит хоть. Суп был холодный, но пах изумительно. Только Миша всё равно потянулся за стаканом, проигнорировав суп.

Я ещё немного поуговаривал его, дождался, когда он-таки съест суп, и портвейна ему больше не давал.

Из столовой мы вышли вместе. Немного прошлись по улице и разошлись, каждый по своим делам.

И тут я ещё раз убедился, что когда ничего такого не ожидаешь – оно обязательно случится.

И вот да, я шёл по улице дальше, досадуя на Пуговкина, когда буквально нос к носу столкнулся… с Надеждой Петровной, маменькой Мули. Она с двумя такими же «светскими львицами» стояла у витрины магазина и возмущённо обсуждала выставленную там радиолу.

При виде меня она сбилась, запнулась и торопливо сказала подругам:

– Я сейчас!

Затем она рванула ко мне с таким видом, что я уже решил, что меня сейчас будут бить, и уже раздумывал, как бы так аккуратно ей не позволить, чтобы и не обидеть, и не позволить.

Но Надежда Петровна подскочила ко мне и возмущённо сказала:

– Муля! У тебя совесть есть?

Я отстранённо пожал плечами. Когда женщина задаёт такой вот риторический вопрос – любой ответ может быть неправильным. Причём со стопроцентной вероятностью.

– Муля! – Надежда Петровна вся аж кипела (и, кстати, с ответом на вопрос я оказался прав – он ей и не потребовался). – Ты почему с отцом разругался?

– Я не ругался, – сказал я, размышляя, как бы эдак закруглить разговор и аккуратно свалить. Потому что Надежда Петровна явно приготовилась воевать долго. А мне на «Мосфильм» пора.

– Он был огорчён! – указательный палец Мулиной мамашки чуть не ткнулся мне в глаз.

– Он хочет, чтобы я взял фамилию Адияков, – буркнул я.

– Давно пора! – согласно констатировала Надежда Петровна.

– Это не обсуждается, – сказал я и, чтобы перевести разговор, торопливо добавил: – Мама, я, наверное, женюсь.

У Надежды Петровны глаза округлились и стали по пять копеек:

– К-как? – пролепетала она. – А как же Таня? Как же Валентина?

– На Валентине женюсь, – будничным тоном сказал я и для аргументации зевнул, – ты была права.

– Но Муля! – сразу же возмущённо затараторила Надежда Петровна, начисто забыв и об обиженном Адиякове, и о всех семейных неурядицах.

Я промолчал, давая ей возможность выпустить пар (нет, на Валентине я жениться не собирался, как и на любой другой кандидатуре, предложенной Мулиной мамашкой. Просто нужен был веский повод, чтобы отвлечь её).

– Но Муля! Давай ты не будешь торопиться? – с надеждой заглянула мне в глаза Надежда Петровна.

– Так ты же сама недавно советовала мне на ней жениться? – еле сдержал усмешку я. – Вот я и решил…

– Муля! – брови Надежды Петровны сошлись на переносице, а голос подозрительно дрогнул. – Мы ещё не всех невест посмотрели…

Я, конечно, понимал, что нельзя отбирать игрушку у Надежды Петровны, но мне реально нужно было уже бежать на «Мосфильм». Поэтому я сказал:

– Устрой очередной праздничный ужин. Передашь через Дусю, когда прийти. Только не сегодня и не завтра. Лучше заранее. И чтоб Валентина обязательно была. Остальные – на твоё усмотрение.

Оставив озадаченную Надежду Петровну в глубокой задумчивости, я заторопился на «Мосфильм».

Там мне нужно было найти некоего Виктора Парамонова и подписать у него акты.

Кто это такой и где он точно находится, я у Козляткина уточнить забыл.

К моему огорчению, отдел кадров оказался заперт «на клюшку». Причём никто из пробегающих мимо людей ничего внятного ответить, где кадровичка, не смог.

Поэтому решил искать народными методами. Заодно с киностудией познакомлюсь.

Первый павильон «Мосфильма» встретил меня запахом табака и гвалтом. Там снимали эпизод военного фильма, похожий на «побег из плена». Лысый мужик, очевидно «главный герой», в рваной гимнастёрке люто орал на массовку:

– Вы что, не видели, как немцы бегают?! Они же не как курицы!

Массовка – с виду, три студента из Щукинского и один пожилой бухгалтер (так я его окрестил по внешнему виду, а как оно на самом деле – не знаю) – переминалась, пытаясь изобразить «панику фрицев». Бухгалтер, видимо, решил, что «паника» – это когда чешешь затылок и оглядываешься на режиссёра.

– Гражданин! – артист заметил меня и начал багроветь. – Что вы здесь забыли?! Почему посторонние на съемочной площадке?

Дальше слушать его визг я не стал. Тихо спросил у бородатого и волосатого парня, явно осветителя, тут ли находится искомый Парамонов, и, получив отрицательный ответ, ретировался.

Пошел искать дальше.

Бутафорский цех находился в подвале, куда даже крысы боялись спускаться без спецразрешения. Там, промеж груд старых декораций и поломанных макетов танков, копошился толстяк – явно главный «мастер на все руки». Сейчас он красил «немецкие каски» серебрянкой, напевая «Кирпичики».

– Товарищ, – не выдержал я. – Каски же должны быть чёрные!

– Краска закончилась, – буркнул он, не отрываясь. – Серебро тоже сойдёт. На фоне сойдут за стальные.

– На фоне чего? На фоне пожара?

– На фоне бюджета, – он хмыкнул. – Наш главный сказал: «Экономить!».

Я покачал головой, везде одно и то же, и пошел искать дальше.

Костюмерная – место, где даже воздух пропитан нафталином, старыми сладкими духами и амбициями. Там пожилая толстая портниха штопала суконный мундир.

– Виктора Парамонова не видели? – спросил я с надеждой (обычно такие вот дамочки всё обо всех знают).

– А кто это? – флегматично вздохнула она, намётывая эполеты.

Я ответить не успел, так как тут вбежала прехорошенькая юная ассистентка:

– Срочно нужен костюм крестьянки! Для эпизода с хором!

– Какой размер?

– Ну… чтоб на всех хватило!

Толстая дама начала багроветь и раздуваться от гнева. Я поспешил ретироваться.

Затем я заглянул в павильон №4, где снимали «лирическую сцену» – свидание героя и медсестры под звуки разрывающихся снарядов. Актриса, явно студентка училища, никак не могла заплакать «по-настоящему». Режиссёр уже собирался лить ей в глаза глицерин, но тут послышался голос за спиной:

– Девонька, представь, что твой жених – вот этот удлинённый лилипут. И он тебе изменяет с той костюмершей с большими грудями.

Девчонка посмотрела на нас и вдруг разревелась навзрыд. Сняли с первого дубля.

Я обернулся – передо мной стояла и насмешливо улыбалась Фаина Георгиевна личной персоной.

– А вы что здесь делаете? – спросил я удивлённо.

– Что обычно артисты делают в киностудии? – фыркнула Злая Фуфа. – Урожай картошки собирают, разве не ясно?

У неё явно не было настроения.

– Пробы прошли неудачно? – спросил я.

– Да я сюда больше ни ногой! – рассердилась Раневская. – Мы как-то с Сухоцкой после съемок «Пашки» даже поклялись смертельной клятвой на Воробьевых горах – «больше в кино ни ногой»! Как Герцен с Огаревым.

– То-то я смотрю, то вы, то она сюда бегаете, – поддел я её, и Злая Фуфа вспыхнула:

– Много ты понимаешь!

– Если надо, то много, – ответил я серьёзно, – вы бы сейчас на это всё время не тратили, Фаина Георгиевна. Когда запустим наш проект, там у вас будет шикарная роль.

– А главная мужская роль у кого будет? – подозрительно прищурилась Фаина Георгиевна.

– Думаю, Мишу Пуговкина взять, – честно ответил я.

– Что?! Пуговкина?! – возмутилась она. – Даже и не думай! Я думала, ты шутишь! Главную роль должен играть Михаил Кузнецов! Только он и никак не иначе!

Я попытался вспомнить, кто это, и не смог.

– Почему он? – спросил я.

– Он со мной в "Александре Матросове" играл, – похвасталась она. – Хороший такой мальчик. Его все за это называют Тигр. Я буду с ним сниматься.

– Дома поговорим, – не стал раздувать скандал прямо тут я. Да и надо было торопиться.

Злая Фуфа кивнула и заторопилась по каким-то своим делам.

А я пошел искать дальше.

Вышел в коридор и наткнулся на высокого тощего парня с длинными волосами и в странной кепочке. Так как в коридоре поблизости никого не было, то решил спросить у него:

– Извините, а вы Виктора Парамонова не видели?

Тот посмотрел на меня каким-то сумеречным взглядом и печально покачал головой:

– Нет.

Ну нет, так нет, я пошел дальше. Буквально в трёх шагах стояла группа явно студентов из театрального и что-то весело обсуждала.

– Извините, а вы Виктора Парамонова не видели? – опять спросил я.

Все мгновенно замолчали и удивлённо уставились на меня. Наконец, одна девчуля, самая мелкая, и оттого, видимо, самая бойкая, отмерла и удивлённо сказала:

– Так вы же только что с ним сами разговаривали…

Глава 4

Я посмотрел на длиннющий коридор: заново искать Парамонова было лень. Особо не раздумывая, решил: скажу Козляткину, что не нашел. Пусть завтра опять посылает.

Время уходило к вечеру, и я отправился в тот ресторан, где работала по вечерам Белла. Пора разобраться, что это за конфликт у них такой вышел.

Ресторан от «Мосфильма» был довольно-таки далеко, пока добрался, да ещё прямого автобуса не было, пришлось с двумя пересадками ехать. Времени угробил уйму. Что настроения мне отнюдь не прибавило.

Я легонько толкнул задребезжавшую стеклянную дверь и зашёл в ресторан не как ответственный служащий при портфеле и с суровым взглядом, а как простой гражданин, которому захотелось пюрешки с котлеткой по-киевски.

Ресторан встретил меня шумом, сквозь который прорывались звуки рояля, луково-шершавым ароматом шашлыка, чуть отдающим то ли барбарисовой кислинкой, то ли кинзой, запахами свежесмолотого и только что сваренного кофе, и той таинственной атмосферой почти детского предвкушения, за которым всегда следует праздник.

Беллу заметил сразу. Сидела за роялем, играла вальс Шопена, пальцы порхали над клавишами, словно бабочки. Лицо у неё было печальное, бледное, под глазами залегли тени. А вокруг уже потихоньку разгоралась вечерняя развесёлая ресторанная жизнь – гул посетителей, звон бокалов, смех. Атмосфера вечного праздника: столики на четверых застелены белыми скатертями, в вазах живые цветы, всюду улыбки.

– Мне, пожалуйста, салат «Столичный», шашлык по-карски, жюльен из грибов с луком, запечённый под сырной шапкой, – сказал я официанту, садясь за столик у колонны, спиной к стене. Отсюда было видно и Беллу, и дверь в директорский кабинет.

– Десерт не желаете? – окинул меня профессиональным взглядом официант, одобрительно отметил мой добротный костюм, югославскую обувь.

– Мороженое с шоколадной крошкой и сиропом, – задумчиво кивнул я, продолжая незаметно наблюдать.

– Что будете пить? Шампанское, коньяк, грузинские вина? Могу предложить вишнёвый ликёр.

– Обычный морс, пожалуйста, – усмехнулся я.

Официант ловко скрыл гримасу разочарования под профессионально-вежливой улыбкой и пошел выполнять заказ. А я стал смотреть дальше (Белла пока меня не заметила).

Через пять минут лысоватый толстяк, похожий на перекормленного по сусекам колобка, выкатился из своего кабинета. Видимо, это и есть пресловутый Тарелкин. Он был красным, как рак. Подошёл к роялю и прошипел Белле:

– Прекращай этот джаз!

– Это не джаз, это Шопен… – попыталась она вставить, но Тарелкин уже рыкнул.

– Шопен, жопен! Мещанство! Я же сказал, у нас теперь народные песни положено!

За соседним столиком вдруг грохнул хохот, там дружно зааплодировали. Я поморщился, ничего не слышно. Белла что-то пролепетала неразборчиво, явно заискивающе, мне сквозь такой шум слышно не было. Я выпрямился на стуле, кулаки сами сжались, но… не время. Надо по-тихому.

Принесли заказ. Съел, даже не почувствовав вкуса. Залпом выпил стакан морса. Официант, парень лет двадцати с прыщами на лбу, опять спросил:

– Может, всё-таки коньяк? У нас есть замечательный коньяк, заграничный…

– Нет, спасибо, – улыбнулся я почти по-дружески. – А что, у вас тут музыкантов часто меняют?

– Вы эту имеете в виду… – он снисходительно махнул рукой в сторону рояля, где уже Беллы и Тарелкина не было, а вместо неё присаживался новый пианист, длинноволосый и с гусарскими усами, задолдонивший нечто развесёло-разудалое. – Старушку давно уже поменять пора. Играет ерунду всякую, не по уставу.

– По какому ещё уставу? – прикинулся простаком я.

– Ну, чтоб весело и… – официант замялся.

– И без Шопена, – подсказал я.

Он засмеялся, будто я выдал анекдот.

– Слушай, – наклонился я, доставая пачку сигарет. – Ты ведь старший здесь?

– Ну… да, – он приосанился, затем черканул спичкой, поднёс огонёк к сигарете.

– Проводи меня к директору, будь добр. У меня к нему дельце, – я оплатил счёт, докурил и пристально уставился на него.

Парень растерянно заморгал, но кивнул. Щедрые чаевые сделали своё дело.

Директор, тот перекормленный колобок Тарелкин, сидел в кабинете и с удовольствием жевал бутерброд с икрой. Перед ним стояла целая тарелка с бутербродами. Увидев меня, он чуть не подавился.

– Что-то случилось? – он торопливо дожевал веточку петрушки.

– Да нет, – улыбнулся я. – Я посетитель. Поговорить зашёл.

Тарелкин напрягся.

– Ну и..?

– Да вот, – я сел напротив него без приглашения. – Хочу банкет заказать. Нужен шикарный банкет. В честь открытия нового… советского учреждения.

– Какого? – насторожился Тарелкин и отодвинул тарелку с бутербродами подальше, за вазу с цветами.

– Учреждение полусекретное. Химия там, реактивы… – отстранённо махнул я рукой. – Неважно. Народу человек сто будет. Профессора, академики. Даже министр будет. Нужно всё, чтобы по высшему разряду: икра, водка, культурная программа…

– Будет! Всё будет! Программу организуем! – директор аж засветился. – Артисты, танцы!

– Прекрасно, – улыбнулся я, – на днях зайдёт мой человек, скажет, что от комитета. И уточнит детали и дату банкета…

При слове «комитет» толстяк побледнел, и на его лбу выступила густо испарина.

– Смета не ограничена, – ласково улыбнулся я, и толстяк расцвёл ответной улыбкой, явно уже подсчитывая барыши. – До встречи, товарищ Тарелкин.

Расстались мы вполне довольные друг другом.

Город был весь в огнях. Я шел по вечерней Москве, вдыхая пряные ароматы распускающейся зелени и влажноватые от земли, и улыбался – крючок заброшен. Теперь осталось чуток подождать.

Дома была ворчливая Дуся, и несло чем-то подгоревшим из кухни так, что смрад было слышно даже сквозь закрытую дверь моей комнаты.

– Ну и вонища, – сказал я, и Дуся рассыпалась в многословных возмущениях.

– Это всё Потатуевы, – буркнула Дуся.

– А кто это?

– Стыдно соседей новых не знать, – покачала головой Дуся, но не осуждающе, а так, для порядку, – Василий Петрович и Августа Степановна они.

– Как? – вытаращился я и расхохотался. – Орфей у нас уже есть, Муза – есть, Белла – есть, теперь будет ещё и Августа Степановна. Для полного счастья только Августы и не хватало!

– Чего смеёшься? – недовольно нахмурилась Дуся. – Как батюшка поглядел в святцах, так и назвали.

Дуся была человеком осторожным и, на всякий случай, уважала всё начальство подряд – от попов до милиционеров.

– Мда… – счёл нелишним не комментировать дальше я, затем вдруг вспомнил и осторожно спросил: – А дочку их как зовут?

– Какую дочку? – не поняла Дуся.

– Ну, девушка у них живёт. Такая… – сделал неопределённое движение пальцами в воздухе я, – светленькая.

– Ты про Нинку что ли? – не поняла Дуся. – Так это и не дочка ихняя. И она не живёт, она приходит.

– А кто? – спросил я, в душе радуясь, что хрустально-колокольчиковая девушка не приходится им дочкой. Таких родственников я не вынесу… да и гены… Ой, о чём это я..?

– Невестка это ихняя, – ответила Дуся, а я выпал в осадок.

Это известие я переваривал, очевидно, долго. Потому что Дуся уже давно что-то рассказывала, рассказывала, а потом, обнаружив, что я совершенно не слушаю, возмутилась:

– Муля!

– А? – ошалело посмотрел на неё я.

– Я говорю, что мамка твоя в субботу ужин праздничный заводить решила, – укоризненно покачала головой Дуся, – опять невест тебе искать будет. И вот что ей неймётся?

– Так мама же, – машинально пробормотал я, всё ещё не отойдя от неожиданного известия. – Добра мне желает.

В комнату потянуло чем-то пригорелым.

– Ну, это уже ни в какие ворота не лезет! – возмутился я и поспешил на кухню выяснять отношения.

Там хозяйничала давешняя юркая женщина, как сказала Дуся – Августа Степановна.

Она стояла у плиты и, словно сомнамбула, смотрела, как огонь лижет что-то в сковородке. Оттуда шёл густой жирный дым. И вонючий, до рези в глазах.

– У вас же горит! – возмутился я, схватил сковородку и бросил её в раковину. Тут же открыл воду. Раздалось адское шипение. Сковородка сварливо заплевалась черной водой напополам с сажей. Кухню ещё больше заволокло пеленой едкого дыма.

Августа Степановна закашлялась, продолжая так и стоять на одном месте.

– Хоть бы окно открыла! – я торопливо распахнул форточку и, дуя на обожженную до волдыря руку (схватился за горячую ручку, без тряпки), принялся чьим-то первым попавшимся под руку полотенцем выгонять чад из кухни в окно.

Августа Степановна вдруг заплакала навзрыд и выскочила вон из кухни.

– Что тут творится?! – на кухню выскочила гневная Муза, увидела меня и смутилась. – У тебя что-то сгорело, Муля?

– Да не у меня, – возмущённо сказал я, – у соседки нашей, новой. Вот же, блин, везёт с соседями. Лучше бы уже Желтков был.

– Надо дверь в подъезд открыть, – сказала Муза и рванула в коридор, но я удержал её за руку:

– Стойте! Вы сейчас дверь откроете, так все соседи из подъезда проклянут нас. Скандал будет.

– Но мы же задохнёмся! – чуть не плача, запричитала Муза. – И одежда вся гарью провоняется… уже провонялась.

Я с сожалением посмотрел на свой новый костюм, который надел всего-то второй раз. Да, он был безнадёжно испорчен. Нужно теперь нести в химчистку. Но только я не знал, были ли уже химчистки в это время или ещё нет. А если нет, то что тогда?

Придётся опять подключать Дусю.

Желание съехать на новую отдельную квартиру вспыхнуло с новой силой.

Всё! Я таки дожму Козляткина, и он меня переселит. Прямо завтра с утра начну. Или лучше дожму Надежду Петровну и свалю в Цюрих, чтобы там не ворчал и не планировал Адияков. Надоела мне эта бытовая борьба за существование! Хочу нормально жить! Не в коммуне с подгоревшей сковородкой!

Дуся тоже выскочила к нам, и мы втроём, под её опытным руководством, принялись уничтожать последствия хозяйничанья Августы Степановны.

– Хорошо, что я вовремя на кухню вышел, – сказал я, когда мы уже всё сделали (с горем пополам), и теперь умытые и в чистой одежде, сидели у меня в комнате и пили липовый чай с малиновым вареньем из Дусиных стратегических запасов. – Иначе сгорело бы всё к чертям!

– Я так испугалась! – пожаловалась Муза, накладывая себе варенья на блюдечко, и добавила: – Надо к Василию уже съезжать, наверное. Он всё зовёт, зовёт, а я никак не решусь. А тут такое. Это судьба. Знак…

– Как съезжать?! – всплеснула руками расстроенная Дуся. – Как это съезжать?! Зачем же?!

Музу Дуся уважала. Потому что Муза была балериной, из благородных профессий. А нос перед Дусей не драла, в отличие от той же Беллы. И Дуся ею хороводила, как хотела. Что ей необычайно льстило.

– Да не желаю я каждый день эдакое вонище нюхать, – возмутилась Муза. – Кошмар какой-то!

Я аж удивился. Обычно смирная и кроткая бывшая балерина сейчас рвала и метала. Словно тигрица.

– А в прошлый раз она селёдку бросила в буфете и забыла. И та завонялась. А мы ходим и понять не может – откуда воняет. Потом Белла нашла. Ругалась так, что ой.

– Да, Белла долго ругалась, – поддакнула Дуся.

– Нужно сначала поговорить с этой Августой, – ответил я, – по-хорошему. А если она будет регулярно нарушать технику безопасности, то это будет отличный повод, чтобы мы всем коллективом соседей написали на семью Потатуевых жалобу и потребовали переселения.

– Не выйдет, – сокрушённо покачала головой Муза.

– Почему это? – удивился я, щедро намазывая малиновое варенье на кусочек белой булки с маслом.

– Да мы когда-то уже на Ложкину жалобу писали, – смущённо сказала Муза и умолкла (видимо, вспомнила, как Варвара Карповна конфликтовала с её Софроном), – точнее Белла писала, а мы все подписи поставили. И ничего из этого не вышло.

Я вспомнил, как вела себя Ложкина до момента, когда я познакомил её с Печкиным.

Да уж.

В том случае всё благополучно завершилось: Ложкина обрела своё семейное счастье, а остальные жильцы квартиры вздохнули с облегчением.

Где бы и для Августы Степановны найти такого Печкина? Хотя у неё же вроде как есть Василий…

Я задумался и размышлял всё оставшееся время. Мы уже допили чай, Муза давно уже попрощалась и ушла, а я всё ещё никак не мог придумать выход.

А ведь из любой ситуации выход есть.

Ну ладно, потом придумаю.

В квартире всё ещё пахло неприятно. Дуся ушла мыть посуду на кухню, а я остался в комнате один. Посидел, поскучал. Книгу читать не хотелось. Можно, конечно, было пойти в комнату Пантелеймоновых и посмотреть телевизор. Но, во-первых, Жасминова не было, во-вторых, я как-то не особо любил по чужим комнатам ходить. Да и не показывали в это время по телевизору ничего особо интересного.

Поэтому я накинул старый пиджак и вышел на улицу на полчасика прогуляться.

Город стал уже серым. Повеяло влажноватым ветром от Москвы-реки. Я поёжился и застегнул пиджак на все пуговицы.

Зато пахло просто божественно – начали зацветать первые цветы и их медовый запах благоухал в вечерней тишине. Вдалеке и вокруг горели огни Москвы, а высокое тёмно-серое небо начало зажигаться первыми робкими звёздочками.

Дышалось так хорошо. Молодое тело отзывалось на каждый мой импульс чётким движением.

Я шел и улыбался – как хорошо быть молодым! Когда впереди целая жизнь! Да, сейчас послевоенный период, бытовые трудности. Но скоро наступит «оттепель» и станет легче.

Навстречу мне шла парочка влюблённых. Они держались за руки и ворковали. Увидев меня, они быстро разжали руки и разошлись на «пионерское» расстояние.

Я мысленно усмехнулся. Молодежь в это время ещё неиспорченная. На людях не принято открыто демонстрировать похоть.

Парочка прошла мимо, а мои мысли перекинулись на Нину. Оказывается, она замужем. Почему-то от этой мысли стало неприятно. Не то, чтобы я влюбился в неё по уши, но, честно скажу, девушка меня чем-то зацепила.

Жаль. Очень жаль. Я, конечно, при желании мог бы её и увести, но зачем? Я даже в той, моей прошлой жизни был кардинальным противником воровства семейного счастья. Ну, нельзя строить свою жизнь на обломках чьей-то чужой.

Нельзя.

Сам не понял, как я дошел до улицы Большая Полянка. Думаю, я бы даже не понял этого, если бы не столкнулся… с Верой Алмазной.

Улица освещалась сразу двумя фонарями, и в их свете было видно, как эффектная блондинка с томными глазами вспыхнула и покраснела при виде меня.

– Муля? – бархатным глубоким голосом удивилась она. – Ты ко мне идёшь?

– К тебе? – не понял я.

– Разве нет? Я тут живу, – ответила она, махнув рукой на флигель во дворе старинного дома, явно когда-то купеческого, и хихикнула.

– Я не знал, – развёл руками я, – просто гуляю. Сегодня новые соседи чуть не сожгли квартиру. Надышался этой гадостью. И вот решил немного прогуляться, а то голова как чумная.

– От чумной головы очень хорошо помогают мятные капли, – проворковала она и подошла ко мне практически вплотную.

Я почувствовал запах её сиренево-сладких духов.

– У меня дома есть мятные капли, – она наклонилась ко мне ближе, так что я чувствовал её дыхание. – Пошли, я накапаю. Выпьешь, и всё пройдёт.

Её глаза, словно два омута, призывно уставились на меня. А когда её грудь прижалась ко мне, меня словно током пробило и на руках пробежали мурашки.

– Идём, Муленька, – она хрипло и нежно прошептала моё имя, а затем мягко, как кошка, потянула за собой.

Словно лунатик, я сделал шаг, другой, третий...

А потом меня словно кувалдой по голове ударило – там, небось, рота солдат прошлась, и не одна. А я, мало того, что брезглив, так, во-вторых, насколько я помню из лекций по основам медицины в универе, в эти времена венерические болезни лечили то ли ртутью, то ли ещё какой-то токсичной ерундой. И в основном, безрезультатно.

Отсюда вопрос – а оно мне надо?

– Извини, Вера, – сказал я, отстраняясь, – я вспомнил, что дома утюг забыл выключить.

Оставив удивлённую моими словами девушку (вроде электрических утюгов ещё не было, но я на ходу, что смог – то и выдал), я заторопился обратно.

Сердце колотилось, как ненормальное.

Я должен в ближайшие дни найти себе женщину!

Глава 5

– И как это вам удалось, Сидор Петрович? – искренне удивился я.

Сейчас мы находились в кабинете (в новом кабинете) моего начальника Козляткина. Рабочий день ещё не начался, я пришел чуть раньше, но меня уже ожидал вездесущий Альберт Кузьмич. Который, еле сдерживая осуждающий взгляд, перенаправил меня прямо в кабинет своего патрона.

Насколько я уже изучил Козляткина, был он нетерпелив и любил «причинять добро». И вот сейчас он, аж ёрзая от нетерпения, тем не менее вальяжно бросил ключи на стол и самодовольно усмехнулся, наблюдая мою реакцию:

– Вот как уметь надо! – ему нравилось видеть восторг в моих глазах.

Ну, а как не быть восторгам, если на столе сейчас тускло поблескивали ключи от моей новой двухкомнатной квартиры?!

– Спасибо! – искренне поблагодарил я, широко улыбнулся и сцапал тяжёлую связку.

Я был рад этому. Честно говоря, в душе был уверен, что за квартиру эту придётся пободаться. Да что говорить, я сильно сомневался, что получу её вообще. Система редко одаривает несистемные винтики, а я таки был одиночкой.

– Это предварительно, – со вздохом потушил мою радость Козляткин, – пока предварительно. Но хоть так. Сам ордер получишь в конце месяца или даже во второй декаде следующего. А вот ключи я сейчас взял, чтобы ты мог оценить масштаб того, какой ремонт там нужен. И остальное. А то сам знаешь…

Он сделал неопределённый жест рукой в воздухе и, видя моё недоумение, со вздохом пояснил:

– Сейчас граждане совсем страх потеряли. Квартирный вопрос испортил их. Заселяются самостоятельно, где только информация просочится, что есть жилплощадь свободная. Ну не будешь же выгонять на улицу мать-героиню с десятком детей…

Он тяжко вздохнул.

– Поэтому заселяйся уже сейчас, Муля, и сторожи своё жильё.

– Но без документов… – растерянно пробормотал я.

– Я же сказал – будут документы! – раздражённо ответил Козляткин. – Иди, Муля. Советую прямо сейчас туда заселиться. Хотя бы шторки на окна повесить. И замок поменять. А то соседи же… бдят…

– Вечером и повешу, – пообещал я.

Не верить Козляткину оснований не было – сам своими глазами видел, какая борьба развернулась за комнату Ложкиной.

– Иди сейчас, Муля, – словно неразумному ребёнку повторил приказ Козляткин, – уж слишком лакомый это кусок.

– А работа?

– Потом отработаешь, – отмахнулся Козляткин и ехидно добавил: – На новоселье потом не забудь позвать нас с Иваном Григорьевичем. Уж больно вкусные пироги печёт твоя Дуся.

Я не стал испытывать судьбу дальше. Выскочил из кабинета, счастливо позвякивая ключами в кармане, и заторопился по новому адресу.

Высотка на Котельнической набережной встретила меня молча, монументально и торжественно. Вокруг было тихо, в отличие от того крикливого микрорайона, где располагалась моя коммуналка. Здесь лишь изредка вдали громыхал трамвайчик, позвякивая на поворотах. Двор был небольшим, но крайне аккуратным. Немного раздражала булочная на первом этаже и ещё какие-то хозяйственные учреждения. Рядом был, кажется, кинотеатр. Я вывеску увидел издали, но буквы не разобрал.

Да неважно это.

Я обошел небольшую очередь, которая выстроилась перед дверью магазинчика, пока четверо рабочих в синих спецовках споро разгружали фургон с выпечкой.

Пахло умопомрачительно. Но и шум стоял тоже капитальный.

Мда.

Я быстренько поднялся на третий этаж, где находилась моя будущая квартира. Дверь была обита добротным тёмно-синим дерматином, чуть блестящим, похожим на лакированную кожу, что по нынешним меркам было жуть как модно и пафосно.

Отпер дверь и вошел.

И улыбнулся.

Квартира была шикарная. Особенно после ограниченного пространства коммуналки. Довольно широкая прихожая, две небольшие комнаты, раздельный санузел. Кладовка, кухня и, о чудо (!) ещё одна комнатка рядом с кухней, правда без дверей, через небольшую арку. Насколько я понял – столовая. Таким образом по сути это была не двухкомнатная, а трёхкомнатная квартира.

Я радостно засмеялся.

Вот это да!

Это стоило того, чтобы замутить и проект этот чёртов, и всё остальное.

Сейчас я даже не жалел уже, что не уехал в Цюрих.

Я подошел к окну, распахнул его настежь и выглянул: оно выходило на проезжую часть. Внизу доносился мерный гул от магистрали. Вот просигналила какая-то машина, послышался скрип тормозов и дальше опять шум стал привычным, фоновым. Он не раздражал и не мешал.

Красота!

По сравнению с шумом во дворе, здесь – рай!

Я захлопнул окно и принялся дальше осматривать жильё.

Кухня имела стены, выкрашенные тёмно-зелёной масляной краской до середины. Дальше шла побелка. Что характерно – довольно свежая.

Но меня это всё равно не устраивало. И я подумал, что нужно будет положить здесь плитку до самого потолка.

В комнатах на стенах были обои. Бумажные, дешевенькие и какие-то пёстро-темные, в жуткую полосочку. Обои я решил тоже переклеить. А вот пол порадовал. На полу был прекрасный паркет. Я одобрительно посмотрел на него – моё отражение было видно, почти как в зеркале.

Не квартира, в общем, а мечта поэта! Точнее, в моём случае – мечта уже не методиста, а почти начальника отдела кинематографии и профильного управления театрами Комитета по делам искусств СССР. Потому что ради такой квартиры отказывать Козляткину в его просьбе негуманно. Так что придётся побыть какое-то время начальником. А там что-нибудь придумаю.

Планировка прямо радовала. Я опять пробежался по пустым, пахнущим свежей краской и побелкой, комнатам. В одной комнате будет моя спальня, в другой, что ближе к кухне, поселю Дусю (всё равно она одна в коммуналке не станется и сама сюда обязательно прибежит). А вот столовой мне не надо. Я и на кухне нормально поем. Она довольно большая. А гостей я всё равно домой не приглашаю. Так что там я лучше сделаю себе кабинет для работы. Только с дверью нужно придумать что-то, чтобы запахи из кухни не проникали туда.

Я опять широко улыбнулся, уже представляя, как поставлю там дубовый стол с зелёным сукном (обязательно такой же, как у Модеста Фёдоровича). А ещё надо будет заказать у краснодеревщика стеллажи для книг. Соберу себе библиотеку, чтобы все завидовали.

Прелесть! Просто прелесть!

Я в последний раз взглянул на будущий свой кабинет, опять печально, с ноткой зависти, вздохнул и вышел из квартиры. Там я спустился на один лестничный пролёт и попал на второй этаж. Позвонил в дверь.

Некоторое время было тихо.

Я нажал на звонок второй раз. Уже чуть дольше. Звонок задребезжал, захлебнулся и умолк.

Послышался торопливый топот. Дверь открыла взъерошенная девица непонятного возраста, вся какая-то неопрятная что ли. Подслеповато прищурилась, посмотрела на меня и сказала сквозь зубы:

– Здрассьти.

Посчитав долг гостеприимства выполненным, она молча развернулась и утопала куда-то вглубь квартиры.

Я остался стоять перед открытой дверью в одиночестве.

Из квартиры доносился крепкий запах табака, который перебивал все прочие запахи, супа и ещё какого-то одеколона вроде как. Точнее даже не табака, табачища. Явно Фаина Георгиевна опять «Беломорканал» курит.

– Глаша! – донёсся из глубины квартиры знакомый хрипловатый голос с характерным акцентом. – Кто там?

– А я почём знаю? – сварливо огрызнулась та. – Ходють и ходють! Я что, всех знать должна?

– Здравствуйте, Фаина Георгиевна! – я вошел в коридор и развернулся на звук голоса.

Квартира у Раневской была намного меньше моей. Хоть и тоже двухкомнатная.

– Муля! – обрадовалась она и выпустила дым.

Фаина Георгиевна восседала в кресле перед невысоким столиком. Она была в бархатном халате, на голове у неё громоздилась башня из бигуди, повязанная сверху газовым платком.

– Извините, что не предупредил о визите, – чопорно покаялся я.

– Ой, не начинай только! – отмахнулась она и без обиняков вдруг свирепо заявила: – А знаешь, Муля, я тут подумала и поняла, что не буду я играть в твоём этом советско-югославском проекте.

У меня вытянулось лицо:

– С чего это вдруг?

– Недосуг мне, – махнула рукой Злая Фуфа и заюлила, – я решила в кино больше ни ногой!

– Не выдумывайте! – возмутился я. – Знали бы вы, с каким трудом мне удалось этот проект запустить. И с какими проблемами уговорить руководство включить вас всех на главные роли…

– Я передумала, Муля, – легкомысленно отмахнулась она и с хитрым видом взглянула на меня поверх очков, – я лучше хочу сыграть в какой-нибудь классической пьесе. По Шекспиру, например…

– Угу, череп бедного Йорика, – проворчал я недовольно.

– Не ёрничай! – возмутилась Злая Фуфа и опять выдохнула струйку дыма.

– Почему вы не откроете окно? – не выдержал я. – Сами же задыхаетесь. И вещи дымом провоняются.

Я подошел к окну и открыл его. В комнату ворвался дикий шум со двора. Двор с высоты второго этажа напоминал каменный колодец или вертикальный гроб. Внизу шумел хлебный магазин и кинотеатр.

– Закрой, – поморщилась Раневская. – Из двух зол я выбрала меньшее. Лучше уж задохнуться в дыму, чем умереть от головной боли! Сам же видишь, живу тут над хлебом и зрелищами!

Я послушно захлопнул окно.

– Так что ищи себе другую актрису! – строго припечатала Злая Фуфа и улыбнулась одной из своих самых вредных улыбочек. – Или же я буду играть только с Кузнецовым. С Пуговкиным не буду.

Но на меня это не подействовало:

– Часть съемок будет в Югославии, – как бы между прочим сказал я и внимательно посмотрел на неё.

– И что с того, – фыркнула Раневская и опять затянулась.

– А то, что для вас это единственная возможность увидеться с матерью и сестрой, – тихо сказал я, и её сигарета вдруг застыла в воздухе.

– Что? Что ты сказал? – она аж закашлялась, и пришлось ждать, пока она прокашляется и сможет говорить внятно. Руки у неё задрожали.

– Вы когда семью свою в последний раз видели? – повторил я.

– Больше тридцати лет назад, – тихо прошептала она, и одинокая слезинка скатилась по щеке, – тридцать два года прошло, если быть точной.

– Ну, так вот, – сказал я и развёл руками, – у вас есть шанс. Мать ведь не молодеет. Когда следующий выпадет? И выпадет ли?

Она вздохнула. Хотя я видел, что щеки её порозовели и в глазах появился азартный блеск. Только природное упрямство не позволяло ей капитулировать окончательно.

– Ты столько для меня делаешь, Муля, – наконец, выдавила она из себя. Губы её превратились в белые ниточки.

– Это ещё не всё, – сказал я и предложил: – Если вы докурили, идёмте, что-то покажу.

– Но Муля! – поморщилась она и показала на свою башню из бигуди на голове. – Я ещё укладку не сделала. Я никуда сейчас идти не готова! Давай в другой раз!

– Это недалеко, – усмехнулся я, – вам нужно просто выйти со мной в подъезд. Я вам что-то покажу.

Недоумевая, недоверчиво, но тем не менее, она поднялась, затушила окурок в пепельнице, поплотнее запахнулась в халат и нехотя вышла вслед за мной из квартиры.

– Сюда, – сказал я и начал подниматься.

– Муля, я слишком старая, чтобы бегать с тобой по крышам! – заявила Злая Фуфа непреклонным голосом.

– Ещё три ступеньки, и мы на месте, – успокоил её я и подошел к синей двери.

– Але-оп! – сказал я и отпер дверь. – Прошу!

– Что? Что ты затеваешь опять? – недоумевала Раневская, но в квартиру вошла.

– Ну как вам? – хмыкнул я, когда мы очутились внутри.

– Миленько, – улыбнулась Раневская и подошла к окну, – а главное, здесь нет такого адского шума, как у меня. И квартира побольше. Хоть тоже двухкомнатная.

– И ещё одна комната здесь есть, – я показал на смежную с кухней столовую, где вскоре так удобно будет мой кабинет.

– Тебе дали квартиру? – наконец догадалась она и расплылась в широкой улыбке. – Поздравляю тебя, Муля! Будем и здесь соседями! На новоселье, главное, не забудь пригласить!

– Новоселье будете делать вы! – хмыкнул я и протянул ей связку ключей.

– Что? – не поняла она.

– Предлагаю обмен, – ответил я, – вы переезжаете сюда, а я – в вашу квартиру.

– Да ты что, Муля! – округлила глаза Злая Фуфа. – У меня ужасная квартира, ты сам видел! Там жить совершенно невозможно!

– Видел, – кивнул я. – Но мне шум абсолютно не мешает. А вот вам здесь будет гораздо удобнее. И тихо.

Фаина Георгиевна ахнула и только молча хлопала глазами, не в силах вымолвить ни слова.

Но не буду же я объяснять ей, что эта двухкомнатная квартира – это отнюдь не венец моих мечтаний? Что это лишь первая ступенечка. И вскоре у меня будет квартира побольше. А точнее, я хочу добротный дом. Ведь я молодой и рано или поздно заведу семью. А ютиться в узких комнатах с шумными соседями через тонкие стены, с моей точки зрения – ну, такое себе.

Сколько себя помню, я всегда ценил комфорт. Потому что я тяжело и много работал. А для того, чтобы быть продуктивным, нужно было хорошо отдыхать. А нормально жить и отдыхать можно только в уютном и комфортном жилище.

И менять свои принципы я не собирался.

А вот Фаине Георгиевне, насколько я помнил, ничего более комфортного не светит. Поэтому пусть хоть шума у неё будет поменьше и окно можно будет открывать. А то в той квартире её так надолго не хватит.

– Только я сейчас ремонт начну тут делать, – пояснил я, – обои эти ужасные…

– У меня ещё хуже, – хихикнула Раневская, но виновато.

– И плитку на кухне положу, – добавил я, – так что вы пока потихоньку там собирайтесь. Ордер мне дадут в конце месяца или в середине следующего…

– Я Глашку сюда ночевать отправлю, – деловито сообщила Раневская, потирая руки, – чтобы не заселился кто… А то времена нынче такие, только узнает народ – сразу начнется…

Я усмехнулся. Козляткин мне то же самое говорил.

– Вот и прекрасно, – сказал я, – а по поводу съемок в этом проекте – подумайте хорошенько. Не отказывайтесь. Это такая возможность…

– Да я и не хотела отказываться, – покраснела вдруг Раневская, – это Ринка мне говорит, что надо Мишку взять…

– Пуговкина? – удивился я. – Вы же не хотели с ним сниматься…

– Кузнецова! – хмыкнула она. – Мишка Кузнецов, красивый сукин сын и талантливый… вот Рина и говорит…

– Фаина Георгиевна, – строго сказал я, – передайте своей подруге, что она в этом проекте сама практически на птичьих правах. Желающих туда попасть ой как много. А на главные роли я сам подбираю кандидатуры. А не ваша Ринка…

– Да поняла я, поняла, – вздохнула Раневская и хитро добавила: – Но попытаться ведь надо было?! А вдруг бы получилось!

Я расхохотался! Ох уж эти женские штучки!

Я вернулся на работу в замечательном настроении. Душа пела и радовалась. Хоть уже был почти конец рабочего дня, но я всё-таки решил вернуться и доделать техническое задание на этот проект. Синопсис у меня был, но нужно было сократить его раза в три и включить в доклад, с которым Большаков будет выступать перед Сталиным.

Времени у меня ещё немного оставалось, но оно уходило быстро. Поэтому я решил прямо сегодня набросать черновик. А потом дня два-три буду спокойно редактировать. Иначе в последний день любая фигня произойти может. А так рисковать всем я был не намерен.

Я вошел в кабинет. Он был уже пуст. Коллеги, воспользовавшись моим отсутствием, свалили домой чуть пораньше (не думали, что я вернусь за десять минут до конца рабочего дня).

Но я был этому только рад. Мне теперь никто не мешал.

В кабинет Козляткина я всё ещё так и не перебрался.

Упёрся, что пока ордера не будет, я останусь на своём старом месте.

Поэтому плюхнулся за свой стол, вытащил из ящика стопку писчей бумаги (почему-то люблю писать именно на сероватой бумаге) и начал делать наброски.

Не успел я заполнить и половину листа, какдверь без стука распахнулась, и в кабинет буквально ворвался Козляткин.

Лицо его было багрово-красным, перекошенным. Губы дрожали.

– Что случилось? – забеспокоился я.

– Муля! – воскликнул Сидор Петрович, тщетно пытаясь взять себя в руки. – Всё пропало!

– ?

– Наш проект отобрали, Муля! Советско-югославский! И передали другим исполнителям!

Глава 6

Мне захотелось от души выругаться.

Не то, чтобы я не допускал такой вероятности развития событий, но ведь не столь нагло же! Мы ещё даже Сталину эту идею не донесли, а её уже отобрали. И вот мне даже интересно стало, кто это столь могущественный, что даже сам Большаков спасовал и не смог проект отстоять? Насколько я понимаю, для него этот проект тоже имел важное значение.

Иначе квартиру бы мне за просто так не дали бы.

И вот теперь ещё вопрос: если проекта у нас не будет, то надобность во мне отпадает, и я стопроцентно останусь без квартиры.

Я нахмурился. Не люблю, когда ломают мои планы. Причём столь нагло и примитивно.

– Сидор Петрович, расскажите подробно, – хмуро потребовал я.

Козляткина изрядно потряхивало. Но всё же он начал рассказывать.

И чем дальше он рассказывал, тем больше я хмурился.

Всё было не просто плохо. А очень плохо.

– Это Александров, – тихо пояснил Козляткин.

– Александров? – у меня от удивления аж глаза на лоб полезли. – Да ладно! Я же с ним пару раз пересекался – нормальный он человек. С виду так вообще очень порядочный и даже приличный. Так, по крайней мере, мне показалось. А его жена, Любовь Орлова, так вообще подруга и Фаины Георгиевны, и Рины Васильевны.

– Не тот Александров, – мрачно покачал головой Козляткин. – Не режиссёр, а Агитпроп.

– Что за Агитпроп? – не понял я.

Козляткин посмотрел на меня, как на умалишённого, пожевал губами, затем очень тихо, на грани слышимости, выдавил:

– Георгий Александров. Георгий Фёдорович Александров.

Для меня это имя ничего не значило. Хотя что-то эдакое смутное, тревожное, всплывало. Но столь неясное, что уловить мысль я всё никак не мог.

Ну, да бог с нею.

У меня сейчас на повестке стоит самое важное – проект.

– И что, Иван Григорьевич ничего сделать не мог? – недоверчиво поморщился я. – Не верю.

– Вот сам у него и спроси, – прошипел Козляткин и с недовольным видом отвернулся.

Судя по его лицу, он уже распрощался и с должностью зама, и со всеми остальными чаяниями и надеждами.

– И расспрошу, – сердито буркнул я и отправился прямиком к Большакову.

В приёмной, как обычно, восседала суровая и неизменная Изольда Мстиславовна. И, как обычно, зябко куталась в многочисленные шали и палантины. На лбу её залегала складка, стёкла очков неприступно поблёскивали.

Однако при виде меня она расцвела:

– Муленька! – её глазки сквозь толстые стёкла роговых очков умильно заблестели. – Ты представляешь, наш кориантес дал уже одну псевдобульбу! Осталось дождаться ещё две и можно будет отсаживать!

Она говорила «наш кориантес». Намекая на то, что хоть я его ей и подарил, но подарок этот, с её точки зрения, был слишком ценным, чтобы она могла его полностью принять.

– А цветёт уже? – придав своему голосу тревожные нотки, участливо спросил я (хотя на самом деле мне было абсолютно плевать).

– Ещё нет, – печально вздохнула старушка и закручинилась, – боюсь, что нескоро это будет.

Она обрушила на меня поток информации, начиная от того, сколько раз она подкармливает, поливает и лелеет эту ерунду, и заканчивая надеждами, что вот стоит только пересадить кориантес в какой-то особый горшок, и сразу всё наладится.

Я посокрушался, что нужный горшок всё никак не привезут из Жмеринки (странно, почему именно оттуда?). Выразил надежду, что скоро вся Москва заколосится кориантесами, сильнее даже, чем в Колумбии, а имя Изольды Мстиславовны навеки впишут в Летопись славных граждан столицы (очевидно, сразу после Минина и Пожарского).

– А ты, собственно говоря, зачем к Ивану Григорьевичу? – через полчаса спохватилась старушка-секретарь.

Я не стал скрывать причину своего визита и чистосердечно рассказал всё, о чём мне поведал Козляткин.

– Ох, не лез бы ты туда, Муленька, – пошамкала морщинистыми губами Изольда Мстиславовна. – Александров – страшный человек. Держись от него подальше, я тебя прошу.

Предупреждению моей ботанической соратницы я, конечно же, внял, но нужно было выяснить всё из первых уст. Поэтому к Большакову я таки был намерен прорваться.

– Ладно, иди, – вздохнула Изольда Мстиславовна и, кажется, перекрестила меня в спину.

Большаков сидел за столом и что-то сердито подсчитывал на самых обычных деревянных счётах. Костяшки метались туда-сюда и только громко щёлкали.

– Здравствуйте! – скромно сказал я.

Хозяин кабинета не ответил. Пощёлкал ещё пару раз и только потом изволил поднять на меня суровый взор.

– Вроде я тебя не вызывал, Бубнов, – неприязненно сказал он.

– Вопрос крайней важности, – решительно ответил я. – Я займу у вас буквально минуточку.

Большаков нахмурился и не ответил ничего. Сесть он мне не предложил, и я стоял посреди кабинета почти навытяжку.

– Мне сказали, что советско-югославский проект у нас отобрали, – пошел ва-банк я.

– Языки бы им поотрывать, – прорычал Большаков и стукнул кулаком по столу, аж счёты подпрыгнули и задребезжали. – Меньше надо было всем растрепать!

Я немного подождал, пока он выпустит пар, затем спокойно сказал:

– А вы можете рассказать подробности?

– Что-о-о?! – чуть не подскочил Большаков. – Ты кем себя возомнил, Бубнов?!

– Членом вашей команды, которая работает на результат, – чётко и ёмко ответил я, – узнав о проблеме, хочу выяснить подробности, чтобы попытаться с помощью мозгового штурма найти решение и вернуть проект обратно!

Но Большаков мою браваду не оценил. Он зло прищурился и процедил:

– Вон отсюда!

Но я уже закусил удила, раз всё рухнуло. Если я остаюсь без квартиры и остального, то делать мне в Комитете больше нечего. Фаине Георгиевне я всё равно больше помочь не смогу. Остается единственный вариант – мириться с Адияковым, брать его фамилию и ехать в Якутию. А дальше, года через два-три, когда страсти поутихнут, будет видно. Поэтому, имея «запасной вариант», гнева начальства я не боялся совершенно. И спокойно сказал:

– Кричать на меня не надо, Иван Григорьевич. Я вам, вроде как, ничего плохого не сделал. Наоборот, пришел помочь найти выход. А вы со мной, как с собакой, общаетесь. Хотя нет, на своего пса вы так не кричите.

Лицо у Большакова от моих слов ещё больше вытянулось, и он изумлённо сказал:

– Ты меня не понял, Бубнов?

– Я хочу услышать ответ, – продолжил настаивать я, – этот проект разработал я, вложил в него много труда. И я имею право узнать, что произошло!

– Я тебя уволю! – заскрежетал зубами Большаков.

– Я и сам сейчас выйду отсюда и напишу заявление об увольнении! – резко ответил я. – Работать с человеком, который даже не может отстоять простой проект на первых этапах – глупо!

Большаков побагровел и тихо сказал:

– Ты знаешь, что я за такие слова могу тебе сделать, Бубнов?

– Да мне всё равно, – усмехнулся я и мстительно добавил: – Тем более, если это единственное, что вы можете сделать.

Большаков на миг прикрыл глаза, словно собираясь с силами, затем посмотрел на меня нечитаемым взглядом и процедил:

– Александров подсуетился. Написал разгромную статью. Её показали Сталину. Он вызвал Александрова, и тот убедил его, что проект я запорю. Сталин отдал его ему.

Он устало вздохнул. Видно было, что это его очень подкосило.

– И вы молча это проглотили? – дивился я. – Не стали доказывать Сталину, что этот проект ваш и только вы сможете его реализовать достойно?

– А зачем это мне? – устало потёр виски Большаков.

– Да хотя бы, чтобы показать свой профессионализм, – ответил я, – показать, как надо снимать кино. Причём на самом высшем уровне.

Большаков не ответил.

– Да и Фаине Георгиевне помочь с главной ролью, – продолжил я, – как она теперь…

– Вот меньше всего я беспокоюсь о Раневской! – зло фыркнул Большаков.

– А зря! Она – великая актриса всех времён и народов. Лучшая среди остальных!

– А ты знаешь, что твоя великая и лучшая хотела меня убить? – хмыкнул Большаков. Глаза при этом его были серьёзными.

Теперь лицо вытянулось у меня.

– В смысле? – захлопал глазами я.

– В прямом, – усмехнулся Большаков. – Пару лет назад. В Ташкенте. Пришла ко мне в кабинет и сказала, что хочет меня убить.

Я обомлел и не мог от изумления выдавить ни слова.

– А теперь, если у тебя всё – закрой дверь с той стороны, – велел Большаков категорическим голосом, и перечить ему сейчас я не стал.

Вышел из кабинета, словно пыльным мешком пришибленный.

Во дела!

Не верить Большакову оснований у меня не было. Но, честно говоря, от Раневской я мог всего ожидать, но только не такого. Это же кем надо быть, чтобы заявиться в кабинет Министра кинематографии и сообщить, что планируешь его убить?

Я плюнул на всё. Зашел в отдел кадров и написал заявление об увольнении. Лица у сотрудниц стали ошалело-удивлёнными. Но задавать вопросов они не посмели.

А я тем временем вышел с работы. По правилам, мне полагалось какое-то время на отработку. Я точно не знал, сколько именно и какие трудовые нормы были в послевоенные годы. Но не думаю, что больше двух недель. За это время закончу дела и уеду отсюда.

В любом случае, уволить меня могут только быстрее. Что мне на руку.

Поэтому я с чистой совестью отправился к Раневской домой. Надо было получить ответы.

Высотка на Котельническом встретила меня обычной оживлённой суетой во дворе. Привычно я обошел возбуждённую очередь. Какой-то угрюмый мужик преградил мне дорогу, заподозрив, что я пытаюсь прорваться без очереди. Я объяснил, что мне, дескать, вон туда, он посторонился, и я, наконец, вошел в подъезд. Но если я думал, что квест закончен, то это было явно не так. В прошлый раз консьержа почему-то на месте не было, и я тогда спокойно прошел в квартиру. Сейчас же там восседал старик, бодрый и бдительный. Он окинул меня строгим взглядом и вдруг потребовал документы.

– Я к себе, – сказал я, и показал ему связку ключей.

– В какую квартиру? – удивился он.

Я назвал номер квартиры.

Старик вытащил из ящика стола какой-то донельзя замусоленный гроссбух и принялся листать его, периодически слюнявя пальцы. Наконец он оторвался от него и поднял на меня подслеповатые слезящиеся глаза:

– Здесь нет ничего, – и для аргументации покачал головой.

– Ордер я получу в конце месяца, – повторил я слова Козляткина, – а пока мне дали ключи, чтобы я мог оценить масштаб ремонта.

– Приходите, значит, в конце месяца, – сказал вредный дед.

– Вы что, меня не пропустите? – удивился я.

– Не положено! – свирепо развёл руками консьерж.

Вот это да! День, который начался с таких новостей, стремительно ухудшался и сейчас стал ещё хуже.

– А в гости пропустите? – спросил я.

– К кому в гости? – нахмурился старик и с подозрением посмотрел на меня, явно ожидая от меня явно какой-то хулиганской выходки.

– К Раневской Фаине Георгиевне, – сказал я.

Он опять полез в гроссбух, опять долго и медленно его листал, что-то внимательно изучая. Всё это время я стоял и терпеливо ждал. Ну как, терпеливо. С виду терпеливо, зато в душе я уже закипел. Ещё немного – и взорвусь.

– Она не оставляла распоряжений, что у неё сегодня будут гости, – наконец, изволил сообщить старик, – да и самой её нет. Ушла.

Моё лицо, очевидно, вытянулось, потому что старик дипломатично уточнил:

– Нарядилась и ушла. Наверное, в театр. Она всегда, как идёт в свой театр, коричневое пальто и зелёную шляпку надевает.

– Спасибо, – выдавил я и, ошалелый от всего этого, побрёл домой.

Дома, отмахнувшись от каких-то Дусиных вопросов, я схватил пачку сигарет и пошел на кухню. Хотелось покурить и спокойно во всём разобраться.

Но даже этого мне не дали.

– Муля! – на кухню вошла Белла и сразу же прицепилась ко мне. – Ты когда с Тарелкиным поговоришь? Он, конечно, сейчас не так сильно нападает, но всё равно хорошее время для игры не даёт.

Она подкурила от плиты и монолитным айсбергом стала возле форточки.

– Сегодня. Или завтра, – затянулся сигаретой я.

– Ты опять куришь, – обличительно констатировала очевидное Белла и сразу же проницательно добавила: – Случилось что-то неприятное, да?

– Белла, ты замечала за нашей Злой Фуфой склонность к убийству ближнего своего? – внезапно даже для самого себя спросил я.

– Это когда она Большакова убить хотела? – спросила Бела, и от неожиданности я аж закашлялся от сигаретного дыма.

Аж слёзы на глазах выступили.

– А ты откуда знаешь? – удивился я, откашлявшись.

– Да кто у нас этого не знает? – хмыкнула она. – Фаина Георгиевна сама рассказывала. Да и свидетели тогда были.

– Расскажи, – попросил я, пытаясь совладать с изумлением.

– Ой, да что там рассказывать, – вздохнула Белла, – гнусная история. Да и давно это было, пару лет назад где-то. Во время войны ещё.

– Расскажи! – прицепился я (уж чего-чего, а жажды убийства от миленькой и в принципе довольно мирной старушки я не ожидал никак).

– Ну ладно, – пожала плечами Белла и принялась рассказывать: – Конфликт с Большаковым у Фаины Георгиевны был давно. Всё началось с того, что он не дал ей сняться в фильме «Иван Грозный». Как Эйзенштейн его ни упрашивал – он велел взять Бирман на роль Евфросиньи. Фуфа тогда сильно расстроилась. Много плакала. Но никак.

Белла опять затянулась, выпустила дым в форточку и мрачно продолжила:

– А потом Ромм снял её в своём фильме «Мечта». Она там Розу Скороход играла. Ты же смотрел?

Честно говоря, я не помнил, смотрел я его или нет, но, на всякий случай, согласно кивнул.

– Его ещё до войны сняли. Потом, как и полагается, посмотрели все члены ЦК. Говорят, даже сам Рузвельт смотрел. И ему Роза очень понравилась, – доверительно сообщила Белла и оглянулась на дверь.

– А убивать Большакова за что? – всё никак не мог взять в толк я.

– Ну, слушай же! – Белла подкурила новую сигарету и продолжила: – А потом началась война, изменилась идеология. И Большаков вызвал Ромма из Ташкента к себе на собеседование.

– Из Ташкента? – удивился я.

– Да, они были там в эвакуации во время войны. А Большаков – в Москве, – пояснила Белла и продолжила: – Там нужно было вроде как внести какие-то правки в фильм. И Ромм поначалу даже согласился – потери для фильма были несущественны. Но потом Большаков раскритиковал динамику сюжета, затянутости отдельных мест. И вот для увеличения этой самой чёртовой динамики он велел Ромму убрать из фильма встречу Розы Скороход со своим сыном в тюрьме!

Белла выпалила это и посмотрела на меня.

Ну, а я что? Блин, надо будет срочно пересмотреть этот фильм.

– Ужас! – осторожно сказал я, потому что что-то же отвечать надо было. – Кошмар!

– Да! – возмущённо вскинулась Белла. – Настоящий кошмар! Фаина Георгиевна чуть с ума не сошла! Ромм тоже доказывал, доказывал, но так и не смог доказать Большакову, что это главная сцена!

Она опять затянулась и горько покачала головой:

– Большаков сказал, что Роза Скороход – враг. И её зрители жалеть уж никак не должны. А в этом эпизоде из-за игры Фаины Георгиевны она вызывает искреннее сочувствие. И что, мол, это недопустимо. Так-то он вполне даже допускает, что и у врагов могут тоже случаться человеческие чувства: к примеру, материнская любовь. Но простой советский человек в своей массе должного образования еще не имеет, поэтому, мол, может и растеряться и не понять, как же так, враг – и вдруг страдающая любящая мать? Поэтому Большаков велел всё к чертям вырезать.

– И что? – я пытался переварить весь этот информационный ворох.

– Да что! – зло затянулась Белла. – Ромм вернулся, рассказал всё Фаине Георгиевне. Она долго плакала и страдала. Ведь это же основная сцена в фильме! Хотела даже в Москву ехать. Но по законам военного времени это было бы дезертирством. Да и к Большакову бы её просто так не пропустили бы, сразу бы на Лубянку отправили.

– А как же она решила его убить?

– Да он через три дня сам в Ташкент приехал, – пояснила Белла. – Там у него командировка какая-то была. Потому что все же наши киношники и театралы в Ташкенте в то время были. Ты забыл разве?

Я кивнул, что, мол, не забыл.

– Ну вот Фаина Георгиевна наша записалась к нему на приём. Пришла в кабинет и с порога выдала, что сцена эта должна быть. Потому что человек в любой ситуации должен оставаться человеком, а какой он потом – белый или красный – это уже второе. Большаков что-то там начал ей возражать, и тогда она ему сказала, что если вы вырежете эту сцену, я вас лично убью! – Белла нервно хохотнула и покачала головой. – Мол, меня ничего не остановит!

– А он? – я смотрел на Беллу широко открытыми глазами: Раневская только что предстала передо мной в другой ипостаси.

– Сцену оставили, – криво усмехнулась Белла.

Глава 7

Мда. Информация оказалась из категории «очевидное-невероятное».

После разговора с Беллой я, не заходя к себе в комнату (чтобы не разговаривать с Дусей и не отвечать на её вопросы), вышел во двор. Надо было хорошенько всё обдумать.

А подумать было над чем.

Это что же получается. Во-первых, мой проект, который я хоть и сварганил по сути «на коленке», но это был полностью мой проект и на него я делал ставки (Козляткина – в замы к Большакову, себе – квартиру, Фаину Георгиевну – на главную роль). Так вот, теперь этот проект увели. Нагло так взяли и увели. Его больше нет. А значит, все мои расчёты рухнули.

И теперь придётся либо заново выстраивать новый проект, либо возвращать этот.

На этот проект я уже вбухал кучу времени и ресурсов. Начинать новый? Не факт, что опять на предпоследнем этапе кто-нибудь ушлый не подсуетится и не отберёт его у меня. Нет, прощать такое не надо. Стоит один раз проявить доброту, как окружающие сочтут это за слабость и начнут потом постоянно отбирать результаты и ездить на тебе. А оно мне надо? Не надо. Поэтому остается единственный вариант – объявить священную войну и выжечь врагов напалмом. А свой проект вернуть.

Итак, что мы имеем и кто же мои враги?

Со слов Козляткина, проект отобрал некий Александров, Георгий Фёдорович. Насколько я понял по разговорам, он был Агитпропом, затем его перевели директором Института философии, но весь функционал у него остался, и даже больше. Он также продолжает писать разгромные статьи и к его мнению прислушиваются наверху. Кроме того, он – главный враг Большакова.

Теперь второе. Большаков рассказал о сложных взаимоотношениях с Раневской. Что подтвердила Белла. Мне до этого ни Большаков, ни Злая Фуфа ничего такого не рассказывали. А это плохо. Потому что иначе такие вот неизвестные мне, но острые моменты могут разрушить всё. Конечно же, я не думаю, что Большаков бросился бы воевать с Александровым ради любой другой актрисы, которая была бы на месте Фаины Георгиевны. Но тут он вообще всё спустил на тормоза.

И главное, теперь нужда в Козляткине как бы и отпадает. И вполне возможно, что тот же Большаков особо торопиться утверждать его на своего зама не будет. А я должен Козляткину эту должность взамен финансирования Глориозову.

Кстати, какова роль Глориозова в этом всём? И ещё там вроде как Завадский суетился. Не они ли слили этот проект Александрову?

А ведь это всё меняет.

Итак, у меня сейчас несколько «ниточек», за которые я буду дёргать.

И начну я, пожалуй… с Капралова-Башинского.

Да-да, он давно вокруг меня вьётся и мечтает крепко задружиться. Ему мешал всё время Глориозов (его я прикормил финансированием ремонта театра и менять шило на мыло и начинать всё заново особо не спешил. Но я держал Капралова-Башинского как запасной вариант).

Поэтому, особо не раздумывая, я отправился прямиком в театр к Капралову-Башинскому. Заодно и посмотрю, что там да как.

Ранее в его театре побывать мне не доводилось. Зато теперь представился удобный случай. Время было уже довольно позднее, но в театре по вечерам жизнь только начиналась. Так что я был практически на сто процентов уверен, что застану его там, не важно, репетиция идёт или премьера.

Театр Капралова-Башинского, который носил малоскромное название «Новое пространство», меня удивил. Начнём с того, что он представлял собой какое-то вытянутое полуподвальное помещение. Хоть оно было довольно большим. Но абсолютно никакой лепнины с позолотой и всего того, что присуще классическим театрам, не было.

Зато были строгие стены, выкрашенные синей масляной краской. На них висели белоснежные афиши в белоснежных же рамочках.

При входе стоял швейцар в белом кителе и эполетах и с белым попугаем на плече.

Я ещё подумал, что хорошо, хоть не с пингвином.

При виде меня сей достойный служитель молча кивнул и, ни слова не говоря, посторонился, пропуская меня внутрь. Какова его роль здесь, я так и не понял. Возможно, просто для аутентичности. Попугай же и вовсе меня проигнорировал, только покосился взглядом падшей женщины, и на этом всё.

– Иммануил Модестович! – навстречу мне уже бежал Капралов-Башинский, от усердия слишком крепко прижимая руки к необъятной груди. – Ну, наконец-то! Наконец-то вы к нам заглянули, Иммануил Модестович!

Он старательно демонстрировал счастье от созерцания такого дорогого гостя, как я.

Но мне в его игры играть было некогда. Поэтому я напустил на себя самый суровый вид и сказал:

– Доброго вечера, Орест Францевич. Премного извиняюсь, что без предупреждения, но я на пару минут. Поговорить надо.

– Да как же на пару минут? – закручинился Капралов-Башинский, старательно пряча облегчение в глазах. – Прошу ко мне в кабинет, Иммануил Модестович. Прошу!

Я вспомнил, чем заканчивались походы «в кабинет» к Глориозову, и отказался:

– Я не займу много времени. Задам просто пару вопросов. Можно и здесь, – я сухо кивнул на просторный вестибюль (если его так можно было назвать), в котором в это время, кроме нас, никого больше не было.

– А разве вы не хотите посмотреть нашу репетицию? – взгрустнул Капралов-Башинский.

Смотреть репетицию я не хотел. Но признаваться в отсутствии тяги к прекрасному было некамильфо, поэтому я вздохнул:

– Увы, в другой раз, Орест Францевич. Тороплюсь, понимаете ли. Завтра важное совещание в Комитете, нужно успеть доклад подготовить.

При слове «комитет» и «доклад» Капралов-Башинский чуть ли не вытянулся в струнку. Это он понимал прекрасно.

Вот и чудненько.

Мы вступили под сень вестибюля, и я начал допрос:

– Скажите, Орест Францевич, что вам известно о советско-югославском проекте?

Он неожиданности Капралов-Башинский, который семенил рядом со мной, стараясь попадать в ногу, сбился с шага и приуныл.

– Эммм… – заблеял он и с тревогой посмотрел на меня.

– Да вся театральная Москва об этом знает уже, – с подчёркнуто легкомысленным видом взмахнул рукой я, – мне интересно, что именно говорят в высших кругах, среди режиссёров…

– Ах, среди режиссёров, – испустил облегчённый вздох Капралов-Башинский, – да много чего говорят…

– А всё-таки? И кто метит в этот проект? – прищурился я и, чтобы смягчить формулировку, добавил: – На ваш профессиональный взгляд, конечно же. Я потому к вам и пришел, что у вас есть чутьё на всё это…

От похвалы Капралов-Башинский чуть зарделся, и я, чтобы дополнительно мотивировать его на откровенность, добавил:

– Разумеется, всё останется между нами.

– А финансирование нашего ремонта… – нагло пискнул ушлый режиссёришка.

– … будет после того, как я разберусь с этим проектом, – почти искренне заверил его я.

Капралов-Башинский проникся, наклонился ко мне и выдал:

– Глориозов, Завадский и Кривошеин. – Он чуть замялся и добавил: – Но больше всех, конечно же, Кривошеин.

– А кто это такой? – удивлённо поморщился я. – Что-то я и не слышал о таком режиссёре.

У нас была картотека на всех режиссёров, драматургов и актёров. И я часто её изучал (да что говорить, в любую свободную минутку). Интернета в этом времени ещё не было, поэтому любая информация была на вес золота. Не знаешь, когда и что пригодится, а гуглить не получится.

– Кривошеин – сценарист и драматург, – молвил Капралов-Башинский, но взгляд его при этом слегка вильнул.

Я почувствовал – вот она, ниточка.

Но сколько я не просил его рассказать о Кривошеине, ничего не вышло. Единственное, что удалось выяснить, что это великий драматург и его пьесы пользуются спросом среди провинциальных театров. И всё. Остальное – как отрезало.

Поняв, что больше здесь ловить нечего, я торопливо распрощался с навязчивым режиссёришкой и вышел из театра на улицу, провожаемый ехидным взглядом попугая.

Было уже темно и холодно. Косо лупил дождь, и я брёл по направлению к асфальту также наискосок.

Путь мой пролегал к Мулиному отчиму. Да, было уже поздно, но, зная Модеста Фёдоровича, уверен, что он сейчас сидит в кабинете, курит и пишет очередную научную статью.

И я оказался прав.

– Муля! – обрадовался он мне, как родному. – Заходи! Заходи! Ужинать будешь?

Я отказался от ужина, и Модест Фёдорович потащил меня в кабинет:

– Я тут холостякую, – хмыкнул он, – поэтому извини за беспорядок.

Я окинул взглядом кабинет – Мулин отчим был педантом, поэтому то, что он называл «беспорядком» для других могло показаться образцом чистоты и уюта.

– А где Машенька? – спросил я.

– Бросила меня и уехала, – сказал он, но, увидев, как вытянулось моё лицо, не удержался и хихикнул: – в Брянск уехала. К двоюродной сестре погостить. Там у неё юбилей, а я с работы не смог. Вот она сама и уехала. Через два дня вернётся.

– Семейные торжества – это святое, – дипломатично сказал я и спросил: – Как у тебя дела на работе?

Затем я около часа слушал восторженные речи Модеста Фёдоровича о перспективах, которые открываются перед ним в новом институте. И как руководство старого НИИ только теперь оценило вклад Модеста Фёдоровича в фундаментальную науку и осознало коварство Попова. И что его даже просили вернуться, но Модест Фёдорович не такой и никогда не вернётся туда, где его так не ценят. Ну, в общем, всё в таком вот духе.

– И перспективы использования гидрослюд, в частности вермикулита, открываются такие, что дух захватывает! – подытожил Модест Фёдорович и сделал вдох.

Воспользовавшись ситуацией, я торопливо задал вопрос, пока он опять не перекинулся на рассуждения о физколлоидной химии и тому подобном.

– Отец! – закинул удочку я. – А в мире науки постоянно такие вот интриги царят?

– К сожалению, сын, – это слово Мулин отчим подчеркнул голосом с особым удовольствием, – в любой отрасли человеческой деятельности, где есть хоть какая-то перспектива, начинаются интриги. И чем больше перспектива, тем…

– Интриг больше, – перебил я начало новой лекции.

Модест Фёдорович, обнаружив, что его лекцию слушать не собираются, тяжко вздохнул, подкурил сигарету и спросил уже более внятным тоном:

– А что именно ты хотел узнать?

– Ты знаешь директора Института философии?

При этих словах добродушное лицо Мулиного отчима напряглось:

– Александрова? – спросил он и вильнул взглядом. – Да ничего особенного, Муля. Учёный, как учёный. Доктор философских наук. Профессор. Академик.

Он раздражённо затянулся и уставился на стену немигающим взглядом, очевидно, что-то припоминая.

А я молчал и терпеливо ждал.

Мулин отчим, увидев, что я жду, начал раздражаться:

– Зачем он тебе, Муля?

Я молчал и смотрел на него.

– Не лез бы ты в это дело! – фыркнул Модест Фёдорович и крепко затянулся. Пальцы его при этом чуть подрагивали, ну, или мне так показалось.

– Отец, – тихо сказал я, и Мулин отчим вынужден был повернуть лицо ко мне. – Когда скотина Попов попытался отобрать дело твоей жизни, ты разве сдался? Предпочёл не лезть?

– Чем он тебе уже навредил? – словно пружина, сжался Модест Фёдорович и с тревогой взглянул на меня. – Пойми, Попов и Александров – личности разного масштаба, сын.

Я опять промолчал и не стал комментировать, что Модест Фёдорович и я – личности тоже разного масштаба.

Мулин отчим вздохнул и добавил:

– Если бы мне пришлось бороться против Александрова, я бы лучше взял Машку и уехал в Киргизскую ССР.

Но я был не Мулин отчим и поэтому сказал:

– Ты мне расскажи всё, что знаешь. А я уже сам сделаю выводы. Может быть, ты и прав, и мне лучше туда не лезть, а уехать тихо в Якутию, как и хочет Адияков.

При упоминании имени биологического отца Мули лицо Модеста Фёдоровича приняло расстроенное выражение. Он ещё немного поколебался, а потом всё же начал рассказывать:

– Александров – страшный человек, Муля. Очень опасный. Его перевели из Агитпропа на должность директора Института философии. Говорят, пересадка на более высокую должность. Но что он там сейчас вытворяет – это просто кошмар… ты даже не представляешь…

Он сделал паузу и крепко затянулся.

– А ты расскажи, – попросил я, – и я пойму. Мне же разобраться надо.

– У нас кандидатские минимумы по философии для аспирантов там сдают. А перед этим аспиранты и соискатели ходят туда слушать лекции. Недолго, примерно полтора месяца начитка идёт. А за это время им надо реферат по философии на заданную тему написать. Ну и сам понимаешь, туда ходят аспиранты из большинства крупных НИИ. И все между собой общаются. И с местными тоже. Так вот, в Институте философии почти нет девушек. Во всех институтах девушки есть, даже в нашем, по физколлоидной химии. А в Институте философии – нету. Как думаешь, почему?

Я задумался, наморщив лоб, что-то такое всплывало в памяти. Но всё же окончательно чётко сформулировать мысль я не мог.

Поэтому просто пожал плечами и вопросительно уставился на Мулиного отчима.

Тот тяжко вздохнул, затушил окурок в пепельнице и подкурил новую сигарету.

– Потому что Александров там настоящий феодализм развёл…

И, видя, что я всё ещё не понимаю, со вздохом пояснил:

– Пользуясь служебным положением, он заставляет девушек эммм… спать с ним. Им-то деваться некуда. Вот и не идут девчата туда учиться. Порядочные девчата.

И я понял. Точнее вспомнил. Имя Александрова я слышал ещё в том, моём мире. Точно не помню, кем именно он был, но знаю, что при Хрущёве было очень громкое дело. Что-то связанное с подпольными борделями, куда убедительно приглашали актрис и аспиранток.

– А ещё он заставляет аспирантов вписывать себя во все статьи, – осуждающе покачал головой Модест Фёдорович.

Я усмехнулся: с точки зрения Мулиного отчима, не было на свете более тяжелого преступления.

– Если посмотреть, то из всех его публикаций и монографий он самостоятельно почти ничего не написал. Даже куцые тезисы на конференцию! Зато везде его имя нужно первым вставлять. Как-то наши хотели выпустить совместно с Институтом философии хрестоматию по истории химии. Так Александров там такие требования воздвиг, что наши все моментально отказались. Очень подлый человек он, Муля. Держись от него подальше, ладно? Прошу тебя.

Я не стал успокаивать Мулиного отчима, что, мол, ладно, просто промолчал.

Модест Фёдорович не выдержал и спросил:

– А что он у тебя отобрал? Или что сделал?

И я выложил, как мой советско-югославский проект, благодаря этому человеку, отобрали. Как рухнули мои мечты и, главное – квартира.

– Мда, – нахмурился Мулин отчим, немного подумал и тут же просиял:

– Ну так возвращайся к нам. Квартира у нас огромная, места всем хватит! Зачем тебе в коммуналке этой сидеть?

Я усмехнулся. Как представлю себе, то точно такая же коммуналка тут получается. А ещё скоро у Маши и Модеста Фёдоровича ребёнок будет. А тут ещё я с Дусей. А если я захочу жениться? А если дети пойдут? Как мы все здесь будем? Нет, не хочу я такого.

– Я сам решу этот вопрос, – отмахнулся я и улыбнулся.

Очевидно, усмешка вышла кривоватой, потому что Модест Фёдорович тяжко вздохнул:

– Ты такой же упёртый, как и покойный Пётр Яковлевич.

– Так это дед мой, – хмыкнул я. – Яблочко от яблоньки, как говорится…

От Мулиного отчима я выходил в решительном настроении.

Что-то начало проясняться.

Во всяком случае, кое-какой компромат на Александрова и его подтанцовку у меня теперь был. Теперь осталось составить план действий.

И вот, пока я шёл, план сложился у меня в голове. Точнее у меня было теперь три параллельных плана. Я хотел одержать победу наверняка, поэтому решил действовать сразу по трём направлениям.

И потому немедленно отправился к Осиповым. Хоть и было поздно, но ждать следующего дня я физически не мог. Надеюсь, они все в своей загородной резиденции.

И вправду, в городской квартире мне открыла Валентина, и я обрадовался – именно то, что мне нужно.

– Валентина, – без обиняков сказал я, – помнишь, ты говорила, что готова пойти на всё, чтобы изменить свою жизнь. Ты не передумала?

Валентина посмотрела на меня сияющими глазами и замотала головой.

– А опасностей не испугаешься?

Монументальная Валентина сжала свой полупудовый кулак и задумчиво посмотрела на него, затем перевела взгляд на меня и отрицательно покачала головой.

– Отлично, – улыбнулся я, – сейчас апрель. У нас ещё всё лето впереди, чтобы ты изменилась полностью. Особенно внешне.

– З-зачем? – удивилась и одновременно обрадовалась Валентина и спешно добавила: – Но я согласна, Муля!

– Потому что на весенний набор мы уже опоздали, да и институт ты ещё не окончила. А вот на осенний ты вполне успеваешь.

– Какой набор? – не поняла она.

– Набор в аспирантуру, – пояснил я и добавил: – Ты поступаешь в аспирантуру в Институт философии.

Глава 8

– Но я же не знаю философию, – пробормотала Валентина и удивлённо воззрилась на меня. – Никогда эту гуманитарку не любила… зачёт сдала и забыла.

Я хмыкнул.

– Нет, марксизм-ленинизм, конечно, это очень важно, для советского человека, – на всякий случай сообщила она, но потом всё же добавила: – Но это для меня слишком… эммм… сложно.

Очевидно, хотела сказать «скучно», но не решилась. Так-то мы были не слишком близкими друзьями. Да что там говорить, не просто не друзьями, но даже и не товарищами. Так, соратники, не больше. Поэтому правильно. Времена такие.

– Но попробовать можно же? – усмехнулся я. – Ты хотела измениться? Проверить себя? Вот у тебя сейчас прекрасная возможность.

– Но я никогда не хотела быть агитпропом, – смутилась Валентина, – я даже выступать боюсь. Нет, Муля! Давай что-нибудь другое придумай!

– Жаль, – подчёркнуто тяжко вздохнул я, – а я-то думал, ты готова на всё. Тем более тебя учиться там никто не заставляет. Я говорю о поступлении. Считай, проверка такая – сможешь ли ты поступить на совершенно противоположную специальность или нет.

Валентина задумалась. От усердия она аж губу закусила и смотрела сквозь меня рассеянным взглядом.

– Ладно, Валентина, – демонстративно вздохнул я, – не хочешь, как хочешь. Пойду я, пожалуй. Поздно уже.

И, не дав ей опомниться, я развернулся и ушел, оставив девушку в смятении и глубокой задумчивости.

Здесь главное, чтобы она подольше поразмышляла. Я более, чем на сто процентов уверен, что сегодня ей предстоит бессонная ночь. А завтра она сама найдёт меня и скажет, что согласна. Такие упорные натуры я хорошо знал. А Валентина, когда делала смету на мой проект, доказала, что упорства ей не занимать. Просто она не знает, куда двигаться. А я могу ей указать правильный путь. Поэтому она с меня не слезет. И аспирантура – это самое малое, что она может для меня сделать. Если надо, она и Эверест покорит.

На улице я чуть подзадержался, закурил. Ветер утих. Дождя не было. И хоть сырость оставалась, но было в принципе не настолько неприятно, чтобы я отказал себе в возможности спокойно поразмышлять на свежем воздухе.

А думал я о том, что мой принцип «не складывать все яйца в одну корзину» должен всегда реализоваться в нескольких направлениях. Вот сделал я ставку на советско-югославский проект, а о дополнительном варианте и не подумал. И вот результат – сейчас я, как старуха перед разбитым корытом. А имел бы запасной вариант, плюнул бы на этот проект, переступил и пошел себе дальше.

Сам, дурак, виноват. Поленился. Теперь придётся воевать.

Я вздохнул, крепко затянулся и посмотрел на небо. Оно было серым, свинцовым. Хотя сквозь густые ночные облака вдруг пробилась звёздочка.

Я улыбнулся и бросил окурок в урну. Буду считать, что это хороший знак. Путеводная звезда.

И пошел домой.

Пока шёл, из головы всё не выходила мысль, про яйца и корзину. И, хотя вдали уже показалась моя улица, а до дома оставалось каких-то пару сотен шагов, когда я развернулся и направился в обратную сторону.

Больше таких ошибок не допущу.

Я немного попетлял по улочкам и дворам (решил срезать дорогу напрямик, время было позднее), и остановился у дома, где в прошлый раз встретил Веру Алмазную.

Она меня приглашала к себе. И хотя было это с другой целью, но приглашением я решил воспользоваться сейчас.

Валентина Валентиной, но стопроцентно полагаться на чужого человека было непредусмотрительно.

Да, Вера тоже была тёмной лошадкой, но лучше пусть будут две. Тогда больше вероятности, что хоть одна из них доскачет до финишной прямой.

Я усмехнулся и посмотрел на дом. Все окна уже не светились. Была ночь и порядочные советские люди давно спали, набираясь сил перед трудовым днём.

Лишь в одном окне был свет. Оттуда доносилась патефонная музыка и смех.

Думаю, я знаю, где живёт Вера Алмазная.

Я хмыкнул и стал подниматься по лестнице.

И оказался прав, когда дверь распахнулась.

– Муля! – Вера была пьяна, но меня каким-то образом узнала.

Она была сейчас похожа на нечто среднее между пандой и Джокером: тушь вокруг глаз поплыла, помада тоже. Да и лицо слегка поплыло.

Чуть покачиваясь, она обличающе ткнула в меня зажатым в руке полупустым бокалом с шампанским:

– Т-ты-ы ф-фу!

Мда. Не учёл степень её опьянения.

– Вера, – сказал я строгим голосом, – нам надо поговорить.

– Хорошо! – с преувеличенно-пьяной готовностью кивнула Вера. – Давай говорить. Я всё скажу! Всё! Слушай же! Афонин – козёл!

– Почему? – решил поддержать разговор я (лучше в начале разговора всегда проявлять интерес, особенно, если женщина так шикарно пьяна. Так можно быстрее добиться поставленной цели, какой бы она ни была).

– Я отправила фотокарточку на кинопробы, – зло фыркнула Вера и чуть не упала, но успела вовремя ухватиться за дверной косяк, – Афонин сегодня позвонил и сказал, приезжать. Я приехала. Оказалось, он перепутал мою фотокарточку с открыткой…

Она икнула и злобно добавила:

– Как можно было перепутать меня с памятником Ломоносову?

Она посмотрела на меня с обидой и добавила:

– Муля, ты знаешь, кто такой Ломоносов?

Я знал. Поэтому кивнул.

– Разве я на него похожа? – удивлённо захлопала глазами Вера и вопросительно уставилась на меня.

Я закивал отрицательно: мол, нет, нисколечко не похожа.

Вера просветлела лицом:

– Муля! – расцвела улыбкой она и сказала, тщательно выговаривая слова заплетающимся языком: – Ты ко-о-отик!

– Не возражаю, – ответил я и добавил: – Вера, загляни завтра вечером ко мне, в коммуналку. Поговорить надо. Я могу тебе помочь. А ты – мне.

Не знаю, поняла ли она меня, но, когда я уже спускался по лестнице, дверь у нее закрылась и орущая музыка стихла.

Так, с Верой тоже вроде всё понятно. Если не зайдёт завтра ко мне, значит, придётся её вылавливать тут. Не хотелось бы время тратить. Но других таких вот вариантов пока не вижу.

Итак, у меня есть Валентина и есть Вера. Остался третий вариант. Запасной.

Надо будет его хорошенько продумать.

Я вернулся домой. Коммуналка уже спала, и я, стараясь не шуметь, осторожно прошел на кухню. Опять потянуло курить.

Там, за столом, сидел мрачный Жасминов. Перед ним печально стояла полупустая бутылка кефира, на которую он взирал совершенно нелюбезно.

Он был очень трезв и очень мрачен.

– Муля, – сказал он, – займи два червонца. Я потом отдам.

– Ты на работу устроился? – спросил я, вытаскивая из бумажника деньги.

– Да пока не получается, – ещё больше помрачнел он, но деньги сцапал и торопливо сунул их в карман (видимо, пока я не передумал), – не берут никуда. Говорят, из-за амораловки. А я что, один такой? Да там все! Вон в Большом что творится! Про остальные, помельче, вообще молчу!

Он подался вперёд и с горящими глазами начал передавать мне последние сплетни из театральной жизни:

– Дирижер балета Файер разводится! А сам сто лет уже как старый пердун!

– Ну, как бы это его дело, – с недоумением пожал плечами я, – возможно в молодости была любовь, влечение, страсть, к преклонному возрасту всё прошло, а общих интересов с супругой не было и нету. Так иногда бывает…

– Муля! Он в пятый раз разводится! И все балерины через него там прошли! И это только начало. Я точно знаю!

У меня лицо вытянулось.

– Но это ерунда по сравнению с остальными! – загорячился Жасминов. – Вон тот же Лавровский бросил жену с ребенком ради другой балерины. А он, между прочим, главный балетмейстер в Большом. А художник Рындин бросил семью с двумя взрослыми дочерями и сошелся с Улановой. Но с женой не развёлся и живёт на две семьи. Бегает туда-сюда. При этом из Партии его не погнали, он так и продолжает оставаться членом парткома. А дирижер Кондрашин, говорят, женился в третий раз. И это только за полтора года. Да и у Покровского рыльце в пушку.

– А кто это? – поморщился я.

– Главный режиссер Большого театра, – презрительно хмыкнул Жасминов.

– Ты их осуждаешь? – удивился я.

– Да не осуждаю я их, Муля! – фыркнул Жасминов. – Мне обидно, что меня теперь никуда не берут. Из-за того, что я с замужней бабой чуток покуролесил. Я теперь для них словно прокажённый. А эти товарищи спокойно занимаются развратом прямо на рабочем месте, не скрываясь, и всё им нипочём.

Он вздохнул.

– А зачем тебе два червонца? – спросил я, чтобы отвлечь его от мрачных мыслей.

– Напиться хочу, – сдержанно ответил Жасминов и с тревогой спросил: – Муля, ты знаешь, у кого можно самогон купить в это время?

Я пожал плечами: мол, не знаю.

– Вот и я не знаю, – вздохнул Жасминов. – Раньше всегда Гришка бегал. Он-то знал. А сейчас…

Помолчали.

Наконец я сказал:

– Орфей, я могу попробовать тебе помочь.

– Помоги, Муля, век должен буду! – глаза у Жасминова вспыхнули, словно лампочки Ильича. – Мне две бутылки хватит.

– Я не о самогоне. В другом помочь. Я поговорю с Глориозовым и с Капраловым-Башинским, – пообещал я, – результат не гарантирую, но спросить – спрошу.

– Глориозов? – скривился Жасминов. – Этот бездарь?! А про Капралова-Башинского я даже говорить не хочу…

– Тогда у тебя остаётся единственный вариант – петь куплеты на летней сцене в парке.

Жасминов от неожиданности аж возмущённо подпрыгнул, чуть не опрокинув бутылку с остатками кефира.

– Осторожнее, – сказал я и пояснил: – Я шучу, конечно же. Но если ты будешь носом и дальше вот так крутить, то вообще без работы останешься. Да, у тебя сейчас сложные времена. Но начинать нужно с той высоты, куда можешь дотянуться. И если не получается сразу на самый верх запрыгнуть – то нужно брать, что дают, потихоньку готовиться и ждать удобного момента.

Жасминов вздохнул, а я продолжил нотацию:

– Так что с этими товарищами я поговорю. Хотя результата не гарантирую. Сейчас в театральной жизни всё сложнее стало. Сплошные страсти и интриги.

Жасминов опять вздохнул и согласно кивнул.

– Но взамен, Орфей, я тебя буду тоже просить об услуге…

Говорят, беда не приходит одна. Вот и с Дусей у нас тоже началась война.

В отместку за то, что вчера я не стал ужинать, Дуся на завтрак приготовила пшённую кашу, но не просто пшённую кашу, а на молоке и с пенками (она знает, что я ненавижу пшённую кашу, поэтому её и приготовила). Я демонстративно отказался это есть и с ледяным выражением лица ушел на работу. Завтрак остался на столе нетронутым.

Пусть знает.

Я ушел и даже не обернулся на прощание, чтобы не видеть Дусино ехидно улыбающееся лицо.

Соответственно настроение у меня было не очень.

А на работе меня уже поджидал Козляткин. Злой и мрачный. Он сидел прямо в моём кабинете, на моём рабочем месте. Лариса и Мария Степановна сидели, как мышки, и старались не отсвечивать. И, кажется, даже не дышали.

При виде меня Козляткин надулся, побагровел и заорал:

– Бубнов! Ты что творишь?!

Он долго орал. В течение последних двадцати минут я узнал о себе много нового. Козляткин кричал, брызгал слюной, какой я несознательный, и тому подобное.

Я не спорил. Я тоже был злой и мрачный.

Дуся мне с утра то же самое сообщила.

А если двое взрослых людей сообщают одну и ту же информацию с разрывом в десять минут, значит, они либо сговорились, либо это действительно так.

– Я запрещаю тебе увольняться, – в конце своего экспрессивного монолога заявил Козляткин, – забери заявление из кадров. Ему ещё ходу не давали. Я запретил.

– Я Большакову обещал, – сказал я.

– Пока за финансирование на театр Глориозова не отчитаешься – никакого увольнения, – мстительно выбросил последний козырь из рукава Козляткин и при этом ещё более мстительно и многозначительно добавил: – Кроме того, ты мне кое-что обещал.

Мда. Крыть было нечем.

Уши у Ларисы и Марии Степановны предательски дрогнули и зашевелились от любопытства. Думаю, сегодня весь Комитет по искусствам СССР будет гадать, что именно я обещал Козляткину, что мне даже увольняться нельзя.

Это ещё больше не прибавило мне настроения.

– Пошли в мой кабинет, – заметив алчное любопытство коллег, буркнул Козляткин.

Пришлось идти.

– Ты понимаешь, Муля, я же тебя не виню! – возмутился он, когда мы остались в его кабинете без посторонних ушей. – Да, проект ты провалил, но ты лично мне обещал, ты помнишь какую услугу!

– Но я же всё выполнил, – осторожно сказал я, – вас повысили.

– У меня испытательный срок! – взревел Козляткин, но бросив тревожный взгляд на дверь, за которой стопроцентно подслушивал бравый и вездесущий Альберт Кузьмич, резко понизил голос почти до шёпота.

Тут в дверь дважды стукнули, и Козляткин совсем притих:

– Да! – раздражённо крикнул он.

В кабинет просунулась голова секретаря:

– Сидор Петрович, – игнорируя меня, сказал он льстивым голосом, – тут от товарища Александрова звонили...

– Что? – покраснел Козляткин.

– Из Института философии. Просили передать, чтобы пакет со сценарием на советско-югославский фильм передали сегодня же с курьером, – он выпалил это на одном дыхании и примерно улыбнулся, – но я нигде не могу найти этот сценарий.

Козляткин посмотрел на меня мрачным взглядом.

Я внутренне хмыкнул. Из-за отсутствия лишнего времени сценарий был у меня в единственном экземпляре. Я давал почитать Козляткину и Большакову, но потом сразу забрал, чтобы отдать машинистке и напечатать в четырёх экземплярах. Но закрутился и не отдал. Так что на данный момент сценарий есть только у меня. А Большакову и Козляткину я отдал лишь краткий синопсис. Чтобы был под рукой. Больше им и не надо.

– Муля, где сценарий? – спросил Козляткин.

– Машинистке отдал, – ответил я и широко улыбнулся.

– А сколько она его печатать будет? – нахмурился начальник.

– Пока не напечатает, – пожал плечами я и мстительно улыбнулся. – Может, и две недели. У меня почерк неразборчивый. И, к тому же, я писал, торопился. Так вообще всё непонятно. Так что долго будет.

– Но Александров велел… – заблеял Альберт Кузьмич.

Секретаря я проигнорировал. Стоял и смотрел на Козляткина.

Тот процедил:

– Альберт Кузьмич, спасибо. А сейчас оставьте нас, нам поработать надо.

– Но Александров… – опять заблеял тот.

– Вон я сказал! – заорал Козляткин, и бравого секретаря словно сдуло.

Он устало потёр виски и, глядя на меня, тихо и грустно сказал:

– Муля, что за детский сад? Уже ничего изменить нельзя. «Сверху» позвонили и велели проект передать Агитпопу. Большаков даже бодаться не стал. Понимает, что сейчас он ничего не сделает. Так что давай найди сценарий. Его до конца рабочего дня надо передать Александрову с курьером. Пусть, собака, подавится!

– Никак не могу, Сидор Петрович, – с печальной улыбкой развёл руками я, – лично мне никаких запросов не поступало.

– Как это не поступало? – возмутился Козляткин. – Тебе уже я сказал, Большаков сказал, вон даже Альберт Кузьмич подтвердил. Что ещё надо?

– Письменный запрос надо, – с милой улыбкой сказал я. – Все эти советы и рассуждения к делу не пришьешь. Пусть делают запрос из Института философии или «сверху» – мне всё равно. А потом Большаков отписывает его вам. А вы – мне. А уж я рассмотрю и приму к исполнению…

– Муля, – устало покачал головой Козляткин, – это всё быстро надо делать. А по запросу, пока они его состряпают, пока нам направят, пока у Ивана Григорьевича полежит, потом у меня… это же почти месяц пройти может.

Он вдруг понял и посмотрел на меня широко открытыми глазами:

– Муля, это что, ты саботаж затеять решил?

Я многозначительно промолчал.

– Муля, Александрова не зря называют Несвятой Георгий. И боятся. Его все боятся.

Он наклонился ко мне и еле слышно, одними губами прошептал:

– И Иван Григорьевич тоже…

А потом чуть громче добавил:

– Он страшный человек, Муля. Не надо с ним связываться. Всех под монастырь подведёшь.

– А вот и нет, – улыбнулся я, – верьте мне, и через пару недель этот проект вернут нам. Так что пусть делают официальный запрос.

Козляткин икнул и схватился за сердце. Хотя и возражать не стал.

В общем, заявление я забрал ещё до обеда.

Глава 9

А вот после обеда меня вызвал к себе Большаков.

Как только я вошел в приёмную, Изольда Мстиславовна сделала большие глаза и прошипела:

– Доигрался, Муля! – и кивнула на дверь Большакова. – Иди, он ждать не любит. И осторожнее там…

Она оборвала себя на полуслове и лицо её красноречиво вытянулось.

Я с благодарностью кивнул и вошел в кабинет высокого начальства.

Большаков сидел за столом, был хмур и мрачен. При виде меня глубокая складка на его лбу стала ещё глубже.

– Бубнов, – рыкнул он, – ты что творишь?! Ты что, мать твою так, творишь?!

Так как вопрос был явно риторическим, то и отвечать я не стал. Стоял, ждал продолжения. Молча.

И оно не заставило себя ждать.

– Какого хрена, я тебя спрашиваю, ты не выполняешь распоряжения руководства?! Тебе что было сказано, а?!

Я продолжал стоять и взирать на шефа. Молча.

– Тебе велено отдать сценарий, смету и техническое задание. Где они? Ты почему до сих пор не отдал?!

Я пожал плечами.

От моего, такого невинного жеста, Большаков взбеленился окончательно и заорал:

– Быстро документы на стол! Это приказ!

И тогда я тихо спросил:

– Иван Григорьевич, вы на чьей стороне играете?

Вопрос был совсем простой, без подвохов, но от этого моего вопроса лицо у Большакова побагровело, и он аж задохнулся от негодования.

Я уже хотел звать Изольду Мстиславовну на помощь, но Большаков, хоть и с трудом, но смог взять себя в руки. Хотя прошипел он мне совсем нелюбезным голосом:

– За отказ выполнять распоряжение руководства ты хоть знаешь, что тебе будет?

Я пожал плечами:

– Заявление об увольнении мне сказали обратно забрать. Но я его не порвал. Могу отнести назад в кадры.

– Сядешь, – прорычал Большаков, нервно стуча костяшками пальцев по крытому зелёным сукном столу.

– На каком основании? – удивился я. – Я работаю методистом отдела кинематографии и профильного управления театрами Комитета по делам искусств СССР…

– Ты начальник отдела! – перебил Большаков, но я усмехнулся и покачал головой:

– Ничего подобного. Я просто выполнял функционал начальника отдела и мне доплату делали. По просьбе Сидора Петровича. А официальная должность у меня – методист. Так что в моих должностных обязанностях ни слова не сказано, что методисты должны писать советско-югославские проекты, включающие сценарий, смету и техническое задание.

– Но ты написал! – указательный перст Большакова обличительно уставился на меня.

– Ну и что? – пожал плечами я. – Мало ли чем я на досуге увлекаюсь. Я ещё люблю крестиком вышивать. Александрову случаем салфеточки с помпончиками не нужны? А то я заодно могу презентовать, если уж ему моё творчество так в душу запало…

– Он даже не знает, что это твоё творчество, – хмуро вздохнул Большаков.

– Всё он прекрасно знает, – вежливо улыбнулся я. – Те, кто ему о проекте напел, рассказали и остальное.

– Ладно, Муля, хватит паясничать, – устало потёр виски Большаков, – давай не ругаться. Отдай курьеру документы, и будем считать, что инцидент исчерпан. С Александровым лучше не связываться…

– Я не против, –– покладисто ответил я.

Большаков облегчённо вздохнул, а я продолжил:

– Только хочу письменное распоряжение получить. От вас или от Козляткина.

Большаков опять начал наливаться краснотой, поэтому я торопливо сказал:

– Вам это не составит никакого труда, а для меня важно для дальнейших профессиональных перспектив.

Большаков посмотрел на меня как-то так… брезгливо, что ли. Но ругаться дальше не стал. Кивнул и с мрачным видом нацарапал на бланке пару строк.

Хмуро пододвинул бумажку ко мне и буркнул:

– Исполняй!

Я взял бумажку и посмотрел на неё. На ней было написано:

Методисту отд. кинем. и проф. упр. театрами Бубнову!

Срочно!

Распоряжение.

Подготовить пакет документов, включающий смету, сценарий и ТЗ по сов-юг. проекту. Передать курьеру для отправки в Институт философии Александрову Г.Ф. Срок – до конца рабочего дня.

Подпись: Большаков.

– Доволен? – на скулах Большакова заходили желваки.

– Вполне, – вежливо ответил я и добавил: – Но все эти документы находятся у меня дома. Сами понимаете, писал я это всё в свободное от работы время. Разрешите сходить забрать?

– Разрешаю, – проворчал Большаков и на всякий случай добавил: – И давай без этих своих штучек, Муля.

Я кивнул и вышел из кабинета. Изольда Мстиславовна сидела как на иголках.

При виде меня она чуть не подпрыгнула, вглядываясь в моё непроницаемое лицо:

– Ну что там, Муля? Сильно он кричал? – с тревогой спросила она.

– Не сильно, – успокоил её я и попросил: – Изольда Мстиславовна, зарегистрируйте, пожалуйста это распоряжение.

– Так тебе в канцелярию надо, – покачала головой она, рассматривая сквозь очки распоряжение Большакова.

– Там долго будут, – пояснил я, – я потому сперва и хочу у вас в журнале отметить. Видите же, здесь пометка стоит «срочно»?

Изольда Мстиславовна спорить не стала, лишь чуть нахмурилась, но запись в журнал таки внесла.

Распрощавшись с милой старушкой, которая не стала задерживать меня, потому что работа должна быть всегда на первом плане, я отправился прямиком в канцелярию. Там, сославшись на личное распоряжение Большакова, которое ещё и Изольдой Мстиславовной завизировано, я безо всякой очереди и проволочек зарегистрировал в общем журнале исходящей документации и, довольный собой, как стадо слонов, отправился домой.

Казалось бы, почему я довольный?

А всё было просто. Я таким вот образом подстраховался на будущее. Не хотелось подводить руководство.

Но домой я не пошел. Вместо этого отправился прямиком… к Надежде Петровне.

К моему счастью, Адиякова дома не было (мы так с ним и не помирились).

Зато Мулину мамашку я застал. Она возилась в большой комнате с какими-то выкройками и весело напевала что-то себе под нос.

Надежда Петровна мне обрадовалась:

– Муля! – воскликнула она. – Ты пришел с Пашей мириться?! А его нету. И завтра тоже не будет. Он уехал опять в Калинин. Ты так похудел! Давай я тебя покормлю! У меня есть совершенно замечательные биточки и чудесная запеканка. А ещё я достала совершенно потрясающий бисквит. Вот увидишь, тебе понравится…

– Погоди, мама, – перебил я этот бурный поток сознания. – Мне помощь нужна.

– Помощь? – растерялась она и пробормотала: – Но Паша же…

– Мне твоя помощь нужна, мама! – сказал я и посмотрел на неё, как обычно смотрит маленький сыночек на маму, когда хочет новую машинку или пистолетик.

– Что? Что случилось? – забеспокоилась Надежда Петровна.

– Пока ещё ничего, – поспешил успокоить её я, – но может случиться. В общем, у меня на работе небольшая проблема и выполнить отчёт я вовремя не успеваю.

Я тяжело вздохнул, посмотрел на неё полными печали, обречёнными глазами и продолжил:

– Мама, у тебя есть знакомый врач, чтобы сделал мне справку, что я заболел? Больничный.

Глаза у Надежды Петровны стали по пять копеек. А я добавил:

– Не безвозмездно, конечно же.

– Мулечка! О чём ты говоришь! – замахала руками Надежда Петровна и решительно нахмурилась: – Мама сейчас всё порешает! Иди, сыночек, на кухню и достань из холодильника биточки. А запеканка на сковороде. Ещё тёплая. Покушай! А мама сейчас позвонит кому надо и всё сделает! Ты только не волнуйся!

Я просиял, подошел и чмокнул Надежду Петровну в щёчку:

– Мама! Ты у меня самая лучшая в мире! Только проси, пусть подольше больничный делают. А то я отчёт не успею доделать. Уж очень он тяжёлый, не справляюсь.

Надежда Петровна от такого признания вся аж зарделась и со счастливым видом бросилась обзванивать знакомых врачей.

А я пошел на кухню. Почему бы не продегустировать биточки, раз мама сказала? Да и запеканка тоже вызывает интерес.

Я не успел ещё дойти до бисквитов, как на кухню заявилась довольная Надежда Петровна и сообщила:

– Всё, Муля! Через час сходи в больницу. Я вот адрес записала, – она положила на стол мне листочек из ученической тетрадки и добавила: – Там будет Ксения Владимировна. Она тебе больничный сделает.

– Надеюсь, она не гинеколог? – пошутил я.

– Муля! – вспыхнула Надежда Петровна. – Ну и шуточки у тебя!

А потом и сама не выдержала, рассмеялась:

– Нет, Ксения Владимировна – кардиолог. У неё ещё твой дедушка лечился.

Затем она задумалась и уточнила:

– А лучше отправь Дусю, она уже ходила, знает.

Я обрадовался и ещё раз чмокнул Мулину маму в щёчку. Заслужила.

Итак, у меня на руках больничный на неделю. Конечно, где-то глубоко в душе я надеялся на две недели, но, видимо, Ксения Владимировна решила не рисковать и подстраховалась.

– Вот, – отдала мне Дуся листочек и сказала заговорщицким голосом: – Дохтурша сказала по улицам не шастать, чтобы не заметили.

На бланке больничного листа стояла и дата. Предусмотрительная какая Ксения Владимировна. Я улыбнулся. Именно то, что мне нужно.

Теперь передо мною встала новая проблема. Как мне наладить коммуникацию с Валентиной и Верой? Ну, если к Вере я могу наведаться поздно, когда стемнеет (это если она не придёт сегодня), то как быть с Валентиной – ума не приложу. Отправить к ней Дусю с запиской?

Я посмотрел на Дусю, которая завела тесто, и по её решительному виду стало ясно, что пока пирожки готовы не будут, она даже с места не сдвинется.

Тогда как?

От всех этих дум и мыслей я вышел на кухню покурить. Там как раз оказался Жасминов. Он пытался варить то ли суп, то ли какой-то кондёр. Честно говоря, судя по запаху, выходило так себе.

– Привет, Муля, – буркнул он и торопливо сорвал крышку с кастрюли.

Крышка была горячей, схватил он её без прихватки и, соответственно, руку обжёг, да так, что отшвырнул её прямо на пол. Вдобавок в этот момент из кастрюли забулькало, запенилось и часть варева убежала на плиту. Насколько я видел – явно большая часть.

– Твою ж дивизию! – крепко выругался Жасминов и торопливо сунул руку под струю с холодной водой. – Поел, называется.

– Бывает, – посочувствовал я.

– И как я теперь? – чуть не плача, приговаривал Жасминов, охлаждая обожженную руку.

Вдобавок варево не только убежало, но то, что осталось, подгорело. И сейчас Жасминову предстояло вычистить кастрюлю.

Он посмотрел на неё, на загаженную плиту, и на его лице появилось такое удручённое выражение, что мне его стало аж жалко.

– Ладно, Орфей, давай так, – предложил я, – ты сейчас сходишь по одному адресу. Здесь недалеко. Отдашь письмо и дождёшься ответа. Ответ принесёшь мне. А я попрошу Дусю вымыть плиту и кастрюлю. И накормить тебя ужином.

– И завтраком! – торопливо добавил ушлый Жасминов. – Я этот суп готовил и на ужин, и на завтрак.

– Хорошо, – кивнул я, – жди, я сейчас письмо напишу.

– А сам-то чего не сходишь? – полюбопытствовал Жасминов.

– На больничном я, – вздохнул я, – не хотел в больнице оставаться, еле-еле отпросился, чтобы дома лечиться. Но сам понимаешь, попасться кому-то из начальства на глаза – не самая удачная идея.

Жасминов понимал. Если заловят, то и тунеядство впаять могут. Времена нынче такие. Суровые.

Я торопливо набросал на листочке просьбу, чтобы Валентина пришла ко мне, лучше завтра. А чтобы не задавала лишних вопросов, указал, что болею и сам не могу прийти. И что поэтому попросил соседа.

– Вот адрес и письмо, – протянул листочек Жасминову я, – сходи прямо сейчас и отнеси. Как раз Дуся убраться успеет. Да и пироги будут готовы.

При слове «пироги» Жасминов невольно сглотнул. Мне его опять жалко стало. Но нужно было сначала сделать дело. Так что уж пусть потерпит.

Да и всё равно пироги ещё не готовы.

Только он ушел, я вернулся в комнату и приступил к уговорам Дуси. И тут в дверь позвонили. В данный момент никого из соседей дома не было, кроме нас двоих.

– Я не могу, – сказал я, – я на больничном. Придётся тебе идти открывать.

Дуся что-то ворчливо буркнула, вытерла испачканные мукой руки о фартук и поплелась открывать.

Все эти мои интриги были ей совершенно непонятны и не нравились.

Ну, а что делать?

Буквально через минуту она вернулась и сунула мне листочек:

– Вот. Тебе просили передать.

Недоумевая, я развернул листок. Там, крупными каллиграфическими буквами, было написано:

«Тут такое было. К тебе в конце работы придут домой. И подпись – кориантес».

– Кто это принёс? – спросил я Дусю.

– Какой-то мужчина, – пожала она плечами, продолжая накладывать начинку в кусочек теста, – толстый и лысый. В костюме и галстуке. Отдал и ушел.

– Понятно, – задумчиво сказал я, – а он просил что-то передать?

– Он сказал только: «Продолжение утреннего», – вспомнила Дуся, укладывая пирожок на противень, – а больше и ничего. Потом он ушел.

В общем, дело пахнет керосином. Я взглянул на часы. Полчетвёртого. Рабочий день заканчивается в шесть. То есть полтора часа у меня есть.

Я заметался по комнате. Вытащил сценарий, смету и всё остальное. Торопливо запихнул в старую Дусину сумку. Она с ней на базар ходила.

Немного подумал и туда же бросил свёрток с деньгами и одной парой югославской обуви, что осталась мне после того «обмена». Держал я её на всякий случай, не стал продавать.

Сумку отнёс в чулан Герасима (ключ он оставил мне) и с огромным трудом впихнул её под топчан, что служил ему кроватью.

Фух!

Я перевёл дух и вернулся к себе.

Так, если они придут, то я должен выглядеть, как больной. А у меня Дуся тут пироги развела.

Я торопливо расстелил кровать.

– Никак спать собираешься? – удивилась Дуся, ловко мастеря очередной пирожок. – Так ведь рано ещё.

– Дуся, ко мне сейчас с обыском придут, – сказал я.

Дуся охнула и вдруг стала оседать на пол.

Чёрт! Не подумал я, что в эти времена люди настолько запуганы всеми этими обысками. Привык, что в наше время такого не было.

– Дуся! Дуся! – легонько похлопал я её ладонями по щекам.

– Ч-что такое? – захлопала глазами Дуся, потом всё вспомнила и ударилась в плач: – Ыыыыыыы! Да что ж это такое делаицццаа-а-а-а-а?! Да как же так-то-о-о-о-о… ыыыыыы…

– Тихо, – сказал я, но она завелась пуще прежнего.

– А ну цыц, дура! – рявкнул я, и Дуся моментально умолкла, лишь зыркала на меня испуганно.

Губы её тряслись.

– Ты чего это развела тут? – нахмурился я. – Решила меня под монастырь подвести? Умолкни! Ничего страшного. Это с моей работы придут. Просто проверят.

– Для того ты и больничный брал? – догадалась Дуся и посветлела лицом.

– Ну конечно! – попытался успокоить её я. – Они хотят убедиться, действительно ли я заболел. Я сейчас лягу, притворюсь, что болею. А ты пироги эти пока спрячь куда-то.

– Да ты ложись, Муля, ложись! – тотчас же захлопотала она. – Да не в этом ложись! Давай-ка переодевайся вон в тот синенький костюм.

Она протянула мне старую пижаму.

– Отвернись, – попросил я.

– Да что я там не видела! С рождения тебя тютюшкала, – возмутилась она, но отвернулась.

– Всё, – сказал я и направился к кровати.

– Стой! – велела Дуся.

Она вытащила откуда-то из закромов шкафа простую ситцевую хустку и замотала мне голову.

– Зачем? – удивился я. – У меня же сердце, как в больничном листе написано.

– Так жалостливее, – ответила Дуся, и я спорить с нею не стал.

Пока я лежал и репетировал, что буду говорить, когда они придут, как Дуся выскочила из комнаты. Слава богу, противень с пирогами с собой прихватила.

Буквально через пару минут она вернулась. В руках у неё была пачка разных таблеток, каких-то пузырёчков и баночка. Она разбросала всё на столе в художественном беспорядке. Поставила стакан с водой. Даже градусник положила. Теперь сомнений в том, что тут находится больной человек, ни у кого остаться не должно.

– Чьё это? – восхитился я Дусиной смекалкой.

– Немного у Беллы взяла, а остальное – у Пантелеймоновых, – пояснила она.

– Не знал, что Гришка и Лиля так болели, – удивился я.

– Да это Полина Харитоновна лечилась, – охотно пояснила Дуся, – не забрала с собой. У неё и так сколько всего везти надо было. Ещё и дитё малое. А вернуться и забрать всё никак не сподобится. Хотя, наверное, с Колькой и болеть ей некогда.

– Вот ты, Дуся, молодец какая! – искренне похвалил я.

Дуся радостно зарделась. Затем открыла один из пузырьков и покапала из него на всё вокруг: на скатерть, на пол, и даже немного на меня.

Остро завоняло валерианой и ещё какой-то вонючей дрянью.

– Что это? – еле сдерживая слёзы, спросил я.

– Тут всё вместе, – сказала она, – боярышник, пустырник и валерьянка.

И тут в дверь позвонили.

Глава 10

– Ох! – побледнела Дуся.

– Держи себя в руках, – напомнил я ей, подтягивая одеяло повыше, до самого подбородка, – ничего страшного. Придёт кадровик или ещё кто-то с работы. Посмотрят, что я болею, и уйдут. Так что делай вид, что я реально болен.

– Угу, – кивнула, кусая губы, Дуся и понуро поплелась открывать.

А я метнулся к окну и прикрыл занавески, чтобы сделать полумрак. Затем придал себе измождённый вид смертельно больного человека и даже легонечко постанывать стал.

Я не был актёром, но в школьной самодеятельности в том, моём мире как-то играл, и даже с удовольствием. Вот и пришло время проверить, что я ещё помню из этого.

И тут дверь в комнату открылась. Первой появилась Дуся. И вид у неё был какой-то… как бы это сказать… озадаченный что ли. И даже довольно сердитый. Не успел я отметить это обстоятельство, как в комнату вошел второй персонаж – гость. И это оказалась… Вера Алмазная.

Чёрт! Только этого сейчас и не хватало!

Вера принарядилась старательно, со всей ответственностью: новое алое шелковое платье до колен, на ногах чёрные чулки, волосы взбиты и уложены в высокую причёску, волосок к волоску, лицо накрашено по всем правилам боевой раскраски.

– Муля! – прощебетала она, взмахнув густо накрашенными ресницами. – Я тут подумала, что сделаю всё, что ты скажешь! Только помоги мне на работу нормальную…

И тут только она обратила внимание на обстановку в комнате и на меня, в частности.

– Муля! – всплеснула руками она и многочисленные браслеты задребезжали. – Ты болен?!

– Меня, может, и не станет скоро, – прохрипел я слабым голосом, – простудился я, Вера…

Пару мгновений она смотрела на меня с недоумением, а потом не выдержала, расхохоталась:

– Приложи подорожник и помажь лоб зелёнкой, Муля – и всё пройдёт!

– Ты гля, умная какая, – проворчала Дуся, – всё-то она знает… Вертихвостка!

– А ты сама… – начался огрызаться Вера, когда в дверь квартиры опять позвонили.

Дуся охнула и побледнела.

– Иди открывай! – строго велел я. – Делаем, как договаривались. Не перепутай!

Когда Дуся ушла, я только и успел сказать недоумевающей Вере:

– Ты же актриса! Подыграй, что я болен! – и со стоном откинулся на подушки.

Не знаю, что подумала в этот момент Вера, но, когда в комнату вошли люди, она уже, молодец, стояла у стола спиной к двери. В одной руке Вера высоко держала стакан с водой, во второй – какой-то пузырёк. Как только дверь открылась, она запричитала:

– Мулечка, я накапала тебе двадцать капель. Но мне кажется, лучше двадцать пять… доктор сказал, что тебе сразу станет легче… – и для аргументации принялась капать в стакан ещё.

В ответ я невразумительно простонал (просто не знал, что отвечать, да и опасался заржать).

– Товарищ Бубнов?! Что здесь происходит? – вместо приветствия, взвизгнул вошедший, приземистый толстяк, лысоватый, с мясистыми ушами и тройным подбородком. Он был в сером мешковатом костюме, мятой рубашке и при галстуке. К своему необъятному животу он бережно прижимал видавший виды кожаный портфель.

– Ыыыы… – со стоном ответил я и вздохнул.

– Отвечайте! – требовательно добавила высокая тощая женщина сильно постбальзаковского возраста (догадаться о том, что это женщина, можно было лишь по наличию у неё крупных жёлтых бусиков, коричневой юбки и жидкого пучка волос на голове).

– А в-вы к-кто т-такие? – простонал я и с обессиленным видом откинулся на подушку.

Ко мне тут же метнулась озабоченная Дуся и принялась промокать каким-то полотенцем (или тряпкой) лоб.

Я еле-еле сдержался, чтобы опять не заржать, ведь что там промокать, если лоб Дуся перед этим обвязала мне платком. Чуть не выдал себя с потрохами.

– Тише! Тише! – моментально сориентировавшись, замахала на посетителей руками Вера. – Ему же опять станет хуже! Не шумите, пожалуйста!

Для дополнительной аргументации она выразительно округлила глаза и укоризненно покачала головой.

Дуся, увидев такое, и себе сердито заохала.

Я жалобно застонал с кровати:

– Водыыыы…

– Сейчас, Муленька! Сейчас! – засуетилась Вера, следом засуетилась Дуся, а потом они принялись, как две идиотки, суетиться и метаться по комнате.

Так как в стакан Вера уже накапала какую-то гадость, а больше стаканов с водой в комнате не было, то эта дура не додумалась ни до чего лучшего, чем поднести мне стакан с вот этим вот.

– На, Муленька, выпей! – она бережно приподняла меня, поддерживая, чтобы я мог выпить эту гадость.

Я укоризненно посмотрел на неё.

Но она уже вошла в роль и поэтому опять сделала большие глаза: мол, ради искусства мог бы и выпить, гад такой.

Я же не спорю, если бы это был чай, я бы точно смог. Но дело в том, что из стакана нехорошо воняло лекарствами. Да так, что у меня чуть слёзы не выступили. Пить эту бодягу мне отнюдь не хотелось. А, может, там вообще что-то для наружного применения.

Я опять бросил умоляющий взгляд на Веру, но та была в образе и непреклонно ткнула мне злополучный стакан:

– Пей, Муля! – произнесла она тоном врача-реаниматолога у постели умирающего. – Тебе сразу станет лучше!

Но даже сама мысль, что я буду это пить, приводила меня в уныние.

В комнате стало так тихо, как перед грозой. Слышно было, как тикают ходики, как на кухне капает вода из-под крана и как тяжело дышит толстяк. Все стояли и выжидающе смотрели на меня.

Надо было как-то спасать ситуацию. В смысле, свою жизнь.

– Я сам, – капризным голосом простонал я и взял стакан из Вериных рук.

Поднеся стакан ко рту, я пару раз звонко поклацал зубами о стекло, затем изобразил потерю сил, даже почти полуобморок, а долбанный стакан выпал из моих обессилевших рук аккурат прямо на пол, но так, чтобы не разбиться.

А лужицу Дуся потом вытрет.

– Муля! – Бросились ко мне Вера и Дуся.

Я скривился - заманали бабы. Дуся поняла и отстала, а вот Вера продолжала терзать меня.

– Бедный Муля! – вскричала она, ломая руки. – Не умирай! Только не умирай! Ведь наш ребёнок никогда не узнает своего родного отца!

У меня аж реально чуть сердечный приступ не случился. А за Вериной спиной охнули гости. Дуся тоже издала какой-то невнятный звук.

Я уже перепугался, что Вера, войдя в образ, прочитает сейчас весь монолог из бедного Йорика, причём дословно. Но тут, к моему счастью (счастью ли?), толстяк проскрипел:

– Извините, но чем именно болеет товарищ Бубнов?

– Сердце схватило, – тотчас же сообщила Дуся донельзя печальным голосом, – доктор сказал, нужен постельный режим. И не волноваться. Муля в больницу отказывается ехать. Вот ждём Надежду Петровну, это его мама. Может, у неё получится уговорить…

Сообщив эту информацию, Дуся печально вздохнула. А затем, в подтверждение, промокнула уголки сухих глаз фартуком.

Женщина с бусиками и пучком волосиков и себе тоже вздохнула, она явно была не в своей тарелке. Зато толстяк, который всё это время крутился возле стола, взял один из пузырьков и начал внимательно его рассматривать.

Что-то мне не очень понравилось, с каким видом он это делает. Но помешать ему из своего положения я не мог, а мои бабы не додумались.

Наконец, дочитав этикетку до конца, толстяк возмущённо выпалил:

– Простите, но я не понимаю! Если у товарища Бубнова сердце, то почему ему приписали капли от геморроя?

Мы с Дусей от этих слов чуть по-настоящему в обморок не упали.

Вот Дуся, вот зараза! Не могла посмотреть, что схватила!

Но это мы с Дусей далёкие от искусства люди. А вот Вера сориентировалась моментально и злобно прошипела, глядя на Дусю:

– Дуся! Я сколько раз тебе говорила, чтобы ты свои капли на столе не оставляла! Также и перепутать можно!

После этих слов тишина стала ещё более вязкой. Все осуждающе посмотрели на красную от стыда Дусю. Обалдевшая от такой несправедливости, Дуся хотела что-то возразить, но слава богу, сообразила, что не надо, и промолчала.

Вера нахмурилась и выразительно посмотрела на Дусю: мол, твоя реплика сейчас. Слава богу, та уже пришла в себя:

– Ой! – демонстративно расстроенно сказала она, отобрала у толстяка пузырёчек и спрятала его в карман передника.

Ну, хоть так.

А скотина толстяк потянулся изучать следующий пузырёчек.

Я почувствовал, как горячая капля пота скатилась у меня по виску. Спина мгновенно вся взмокла.

Что делать?!

Не удивлюсь, если там все лекарства исключительно от геморроя или от молочницы (или чем там обычно женщины болеют?)!

Вот смеху-то будет.

Но мне было не до смеха. Такая прекрасная теория буквально рушилась на глазах из-за нездоровой любознательности чёртового толстяка.

Но тут Вера, милая, замечательная Вера, подошла к столу и принялась деловито собирать лекарства в свою сумочку.

– Вы что делаете? – возмутился толстяк, когда Вера буквально вырвала у него коробочку с какими-то пилюлями из рук.

– Лекарства собираю, – нагло заявила Вера.

– Но я же смотрю! – не унимался скотина толстяк.

– Здесь вам не цирк, чтобы смотреть, гражданин! – сурово отрезала Вера. – Здесь человек практически при смерти, а вы тут ознакомительную экскурсию устроили! Стыдно, товарищи! Нельзя быть настолько безжалостными к здоровью ближнего своего!

Выдав эту тираду, Вера захлопнула свой ридикюльчик, крепко прижала его к груди и вернулась ко мне.

Толстяк просто побагровел и сердито засопел.

– А вы, собственно говоря, кто такая?! – возмущённо взвизгнула ей в спину женщина.

– Я – Мулина невеста! – с неимоверно гордым видом заявила Вера и расплылась в гордой улыбке. – Меня зовут Вера, и мы скоро поженимся.

Я чуть в осадок не выпал. Но, в принципе, Вера молодец, быстро сориентировалась.

– А вот кто такие вы? – Верин палец чуть не воткнулся в глаз женщине с пучочком (если бы не роговые очки с толстыми стёклами, то непонятно, чем бы дело закончилось). – И на каком основании вы врываетесь в жилище Иммануила и устраиваете ему допрос?!

– Я – Клавдия Пантелеймоновна Лях, – с гордым видом сказала женщина в бусиках. А это – Роберт Давидович Свинцов.

Толстяк приосанился и высокомерно взглянул на нас.

– Мы из Института философии! – многозначительно подытожила женщина.

– И что? – слабым голосом сказал я с кровати. – Я не имею к Институту философии никакого отношения.

– Мы пришли за сценарием по советско-югославскому проекту! – с важным видом заявил толстяк. – На рабочем месте вас не было, поэтому нам пришлось идти к вам домой. Давайте сюда сценарий, товарищ Бубнов! Нам некогда тут рассусоливать!

– С какой стати? – искренне удивился я.

– Как это с какой стати?! Разве вам не передали личное распоряжение товарища Александрова? – окончательно вспылил толстяк. – Вы и так проваландались чёрт знает сколько времени! Вы должны были ещё утром передать!

– Вы не Александров, – ответил я, судорожно соображая, как его отбрить так, чтобы и волки сыты, и овцы целы остались.

– Меня Георгий Фёдорович уполномочил лично! – с важным видом заявил толстяк и ещё больше выпятил живот.

– Мне он об этом ничего не сказал, – медленно ответил я, – мало ли кто может прийти с улицы и прикрываться его именем…

От таких моих несправедливых подозрений толстый Роберт Давидович Свинцов побагровел, надулся, и я уже всерьёз начал опасаться, что он лопнет.

– Я – заместитель Георгия Фёдоровича по научной части! – возмущённо сообщила Клавдия Пантелеймоновна Лях и свысока посмотрела на присутствующих. – Доктор философских наук и профессор.

Мы все промолчали. Мне было как-то вообще фиолетово, а Дуся с Верой явно не оценили.

Клавдия Пантелеймоновна чуть обиженно поджала губы, но продолжила:

– А Роберт Давидович – кандидат философских наук, доцент. Его научные интересы включают анализ тенденций развития международных социально-экономических систем. Поэтому Роберт Давидович согласился лично курировать этот проект.

Толстый Роберт Давидович Свинцов опять приосанился и важно кивнул.

Повисло гнетущее молчание. Дуся и Вера стояли в прострации и просто не знали, что в таких случаях надо говорить, а я специально тянул паузу, ждал, что последует дальше.

Хотя, что говорить, меня внутри душила злоба. Вот сколько таких «свинцовых» паразитирует на чужих достижениях! Я ещё в том, моём мире, постоянно сталкивался с такими. Сколько раз бывало среди моих знакомых, что станет человек на новое место работы, наведёт там полный порядок, внедрит какие-то креативные и полезные идеи, работа работается как часовой механизм, эффективность резко возрастает, попёрли доходы. Тут бы руководству специалиста этого хвалить, поощрять и лелеять. Так нет же – обязательно уволят его, да ещё и с позором, да ещё и желательно без содержания (якобы чтобы сэкономить средства). А на его место возьмут какого-нибудь амбициозного, но тупого придурка. У которого из достоинств только наличие папаши или дяди в высоких эшелонах власти. И начинает этот придурок с энтузиазмом ломать и крушить всё, что наработал до него тот специалист. И если получилось доломать и завалить всю работу – так виноват во всём предшественник. А если не получилось, то молодец этот новичок, как он всё после того неудачника исправил и поднял на новый уровень.

И таких примеров девяносто девять из ста. Увы.

Как в моём мире, так и здесь.

Поэтому многие мои знакомые, уходя на новую работу, предпочитают не давать ярких результатов и вообще стараются не высовываться. И не потому, что не могут. А иначе заметят, и вместо поощрения, моментально подвинут вот ради таких вот «свинцовых».

Вот что ему стоило самому сесть и сочинить какой-то хороший проект? Мозгов не хватает? Так вроде как целый доцент и кандидат наук. Кандидатскую диссертацию писал же как-то? Или, может, таким же образом отжал у кого-то? Раз ничего не можешь, сиди тихо и получай вовремя зарплату. Так нет же, нужно обязательно влезть в чужое. Да ещё мало того, если бы попросили ради общего дела, со всей вежливостью, может, я бы и сам отдал, мне не принципиально. Я их ещё с десяток сочиню. Так нет же, ворвались сперва на работу, теперь сюда, домой, подсуетились и нагло отжимают мою интеллектуальную собственность. Что это, если не тот же рейдерский захват?

Пауза тянулась, тянулась и дальше молчать стало просто не прилично, поэтому Свинцов рявкнул:

– Где проект, Бубнов?!

– Да не беспокойтесь, Роберт Давидович, – слабым голосом сказал я, – вот чуть отлежусь, выйду с больничного через неделю и сразу отдам.

– Да вы что себе позволяете?! – завизжала Лях. – Какое через неделю?! У нас времени совсем нету! Вы и так целый день потеряли! Всё из-за вас, Бубнов! Теперь у вас будут большие неприятности! Я лично вам это обещаю!

Я усмехнулся. Вот люди. А вслух сказал:

– За что неприятности? За то, что сердце прихватило?

И тут толстяк завизжал так, что у меня чуть барабанные перепонки не полопались:

– Послезавтра у товарища Александрова доклад у товарища Сталина! А мне когда прикажете доклад писать?!

– Вера, – простонал я, – накапай мне лекарство. Ой, что-то опять сердце прихватило…

Вера с Дусей снова заметались, бестолково бегая по комнате туда-сюда и создавая движняк и суету.

А я лежал, периодически постанывая, а сам соображал, как выкрутиться. Я бы мог просто послать их на три буквы. По закону я на больничном и они мне ничего сделать не могут. Но тогда весь мой последующий план рухнет. А мне теперь чисто из спортивного азарта хотелось довести его до конца. Кто-то сильно пожалеет, что протянул свои загребущие ручонки к тому, что принадлежит мне.

Но додумать мысль я не успел.

Потому что в этот момент в дверь моей комнаты постучали (странно, я не слышал, чтобы звонили во входную дверь). Не дожидаясь моего разрешения, дверь распахнулась и на пороге возникли… тадам! Жасминов и Валентина!

При виде комнаты, набитой народом, улыбка на губах Валентины погасла.

– А это ещё кто такие? – рявкнула Клавдия Пантелеймоновна.

– Я – Мулина невеста! – выпалила в ответ Валентина.

Уважаемые читатели! Дальнейшая судьба цикла о Муле и Злой Фуфе зависит только от вас. Я ориентируюсь исключительно на ваш отклик, который измеряю количеством лайков, покупок, часов чтения, комментариев и так далее. Благодарю вас за интерес к этой истории. В данный момент мне нужно принять решение – финалить на 4-м томе или писать дальше. Посмотрим, как пойдёт…