Муля, не нервируй... Книга 3

Глава 1

Дуся сердилась. Ох и сердилась.

Ну, вот как так-то?

Как можно было жениться на своей этой аспирантке, прости господи, и умотать с нею в какой-то Дом отдыха, а о том, что у Муленьки неприятности, даже не подумать?

А ведь неприятности и большие у него, у Муленьки нашего. Надежда Петровна вон даже слышать о сыне не хочет – обиделась сильно. Ну, а что тут обижаться? Как бы он не пошел на свадьбу-то? Чай не чужие люди. Вот как Дусе не хотелось, и то она пошла. Ещё и столами целых два дня руководила.

Нет, зря Надежда Петровна на Муленьку дуется. И Адиякова этого своего противного подговорила. И в Цюрих Муле не помогла уехать. Хотя нет, про Цюрих, это правильно. Нечего ему там, у буржуев этих загнивающих, делать. Пусть лучше Муленька здесь будет. Под Дусиным присмотром. А то совсем исхудал вон как. Такие щёчки были, как пышечки. А теперь что? Кожа да кости. Дусе уже соседям в глаза смотреть стыдно.

Но ничего, теперь уж Дуся возьмёт всё в свои руки и в первую очередь откормит Муленьку. Вот бы его ещё от пробежек этих дурацких отговорить. Лучше бы поспал утром подольше. Устаёт на работе поди.

Дуся вздохнула.

Нет, как ни крути, а придётся к Муленьке в коммуналку таки переселяться. Ну, а что, ширмой там можно отгородиться, у Модеста Фёдоровича где-то была в чулане, и нормально ей будет. Она-то привычная. А иначе он же сам не справляется.

Хотя коммуналка Дусе совсем не нравилась. Ой, как не нравилась. Прям кошмар.

Особенно соседи не нравились.

Вот что это такое, как так можно было эту Лильку воспитать, что она с этим певуном канареечным взяла и сбежала? А муж ейный решил сдуру театр спалить? Дурак. Ну, спалишь ты театр, так что, от этого Лилька вернётся разве?

Хотя, если бы на Дусю, то она бы все эти театры разом попалила. Баловство от них одно. Ещё и Муленька занимается ими, время своё тратит.

Дуся опять вздохнула и принялась вытирать пыль на комоде. Когда дело дошло до бюста Менделеева, Дуся посмотрела на него сперва скептически, потом укоризненно. Но бородатый телепень не отреагировал. И тогда Дуся сердито замахнулась на него полотенцем и смахнула пыль, свирепо ляпнув по кудрявой гипсовой башке. Так его, обалдуя пустоголового! Ишь, Машка-то лелеет его, носится с ним. А вот какая от него польза?

Дуся свирепо погрозила Менделееву кулаком и пошла готовить ужин для Муленьки.

В коммуналке теперь стало тихо. Ложкина и Печкин всё ещё не вернулись из свадебного путешествия в Костромскую область. Полина Харитоновна, расстроенная бегством дочери с Жасминовым и глупым поступком Григория, забрала Кольку и умотала с ним в деревню. Фаина Георгиевна репетировала в театре Глориозова допоздна и переселилась на свою квартиру, оттуда до театра ближе.

То есть теперь тут оставались только мы с Беллой, Муза и Герасим. Правда, Дуся постоянно грозилась переселиться ко мне, но я под разными предлогами её отговаривал. Получалось не всегда удачно, но пока получалось.

Так что здесь и сейчас была относительная тишина.

Остро пахло краской – это Герасим взялся за ум и с кропотливостью муравья наводил порядок в своём чулане. А заодно и на кухне, в ванной и даже в сортире. Вот только коридор он принципиально не трогал. На моё искреннее удивление: мол, а не навести бы нам порядок ещё и в коридоре, все оставшиеся жильцы коммуналки замахали руками и начали хором доказывать, что весь этот хлам там неспроста:

– Ты что, Муля, хочешь, чтобы нам и в коридор кого-нибудь подселили? – возмутилась Белла категорическим тоном. – Сам посмотри, какой у нас коридор широкий. С них станется. Там по площади ещё даже двоих впихнуть можно.

И я сдал назад. Действительно, с них станется.

– Муля, тебе подкрасить ничего не надо? – в дверь без стука просунулась голова Герасима. Между прочим, чисто выбритого и трезвого.

– Нет, спасибо, не надо, – на автомате буркнул я.

Передо мной лежала стопка бумаг. Я их тихонько стянул из шкафа у Ларисы. Завтра утром приду на работу пораньше и поставлю на место.

Мне не давала покоя мысль о том, откуда у Мули такие деньги и что это за волшебный госконтракт № 43/2547-1277/3 такой? Откровенно говоря, в этой теме я совершенно «плавал». Но попыток разобраться не оставлял.

– Ну как это не надо, Муля? – возмутился Герасим. – Вон у тебя на подоконнике сбоку краска облупилась. Давай я сейчас закрашу маленько? А то засохнет ведь, пропадёт такая краска хорошая, жалко же.

– Ну и как ты себе это представляешь? – поморщился я и устало расправил затёкшую спину. – Вот ты мне сейчас закрасишь, а я что, по-твоему, потом всю ночь должен краску нюхать?

– И то правда, – вздохнул Герасим, – пойду тогда на кухне гляну.

Он печально ушел, и опять воцарилась тишина.

Я отодвинул от себя ненавистные папки и задумался. Где Муля мог взять деньги и как он их вывел с государственных счетов? И, главное, куда? И как вся эта бухгалтерия пропустила это?

Вопросы, вопросы… А вот где ответы – неизвестно.

Я находился здесь, в этом мире, уже почти полтора месяца. А всё ещё не могу принять многие обыденные вещи. Но зато хоть ловко бриться опасной бритвой научился. Я почесал бритый затылок.

И с Козляткиным нужно ускориться. Мда, знатную свинью мне подложили Мулины родичи по материнской линии. А так был бы уже в Цюрихе… эх…

В дверь постучали.

Ну что это такое?

На всякий случай я торопливо спрятал папки под скатерть и крикнул:

– Открыто!

Дверь отворилась и на пороге возникла монументальная женщина. Без весла, но примерно где-то так. Лет ей было непонятно сколько, но за сорокет точно.

– Здравствуйте, – она заглянула в комнату. – Можно войти?

Я аж вздрогнул. Обычно, в американских фильмах так всегда спрашивают вампиры перед тем, как войти к своей жертве.

Хотел уже крикнуть, что нельзя, но она уже оказалась в комнате:

– Меня зовут Клавдия Петровна Пожидаева, – представилась она глубоким грудным голосом и сказала: – А что это жильцов никого нет?

– Как это нет? – удивился я. – Входную дверь-то вам кто-то открыл же?

– Ничего подобного, там было не заперто, – покачала она украшенной объёмной бабеттой головой, – я толкнула дверь и вошла.

– Забыл кто-то запереть, значит, – неопределённо пожал плечами я.

– А вот двери во все комнаты заперты, – обличительно сказала она и мстительно добавила: – Здесь живут, если не ошибаюсь, одиннадцать человек.

Она водрузила на нос очки в роговой оправе, достала из объёмной сумки папочку, раскрыла её и внимательно посмотрела на какую-то бумажку.

– Точно одиннадцать, – кивнула она и, на всякий случай перечислила: – Прево, Присыпкин, Рябова, Пантелеймоновы – трое, Колозян, Ложкина, Свистун, Бубнов, Жасминов. Всё правильно?

Я пожал плечами. Большинство фамилий я знал, а вот кто такие Рябова, Свистун и Колозян – не имел ни малейшего представления. Но озвучивать свои мысли не стал. Как-то эта дама абсолютно не внушала мне никакого доверия.

– И где они все? – прищурилась поверх очков Пожидаева. – Они здесь проживают или нет?

– Проживают, – пожал плечами я и посмотрел на неё недовольно. – А вы, собственно говоря, кто? И с какой целью интересуетесь?

– И где они? – едко заметила Пожидаева, проигнорировав мой вопрос. – Я никого, кроме вас, не вижу. Фамилия ваша, кстати, как?

– Бубнов, – представился я, – Иммануил Модестович.

– Так вот, Бубнов, – она опять склонилась над папочкой, – вас я вычёркиваю. А где остальные?

Меня она начала раздражать, я не сдержался и сказал немного резковатей, чем следовало:

– Откуда я знаю? Я что, слежу за всеми? Спросите в ЖЭКе.

– Нет, Бубнов, так дело не пойдёт, – недовольно покачала она головой, – мне нужно выяснить, кто формально числится на данной жилплощади, а кто действительно проживает, и составить акт. Ни по каким ЖЭКам я бегать не буду. Давайте по списку. Первая или первый – Прево. Где он или она?

– Так кто вы и зачем всё выясняете? – заупрямился я.

Пожидаева демонстративно зло вздохнула и процедила:

– Я из Мосгорисполкома. Отвечайте на вопрос, Бубнов.

– Прево Муза Витольдовна, – вздохнул я, видя, что от неё не отцепишься, – сейчас должна вроде находиться на территории Московского зоопарка. Она в выпойке молодых оленят помогает.

– Нечем заняться человеку, – буркнула под нос Пожидаева, – давайте дальше. Присыпкин?

– Софрон Присыпкин, это её брат, – сказал я, – находится в данный момент под следствием.

– То есть здесь он не проживает? – глаза Пожидаевой остро блеснули.

– Он под следствием, – с нажимом повторил я, – решения суда ещё нет. Он может быть отпущен домой в любой момент. Кроме того, Муза его в своей комнате прописала. На собственной жилплощади.

– Ладно, – разочарованно сказала Пожидаева и назвала следующую фамилию: – Рябова?

Я не знал, кто это. Но подводить человека не хотел. Поэтому буркнул:

– На работе. Но я точно не знаю. Сегодня я её не видел ещё (я не врал, я её точно не видел. А так-то ни сегодня, ни вообще никогда. Но уточнять вредной тётке не стал).

Пожидаева опять отметила что-то в папочке.

– Пантелеймоновы.

– Их сейчас нет, – вынужден был сказать я.

– Всех троих нет? – Пожидаева вонзила внимательный взгляд в меня.

– Лилия Пантелеймонова в отъезде, – не вдаваясь в подробности, начал перечислять я, – её сына, Николая, бабушка забрала в деревню погостить. Григорий Пантелеймонов под следствием.

– Я смотрю, у вас здесь не квартира, а чёрте что! – припечатала она.

– А ещё боремся за почётное звание дома высокой культуры быта, – печально процитировал известного киноперсонажа я.

– Правда, боретесь? – уважительно покивала Пожидаева.

Я не стал отвечать. Всё равно бы меня в этом времени никто не понял бы. И выжидательно уставился на неё.

– Да, дальше, – спохватилась она. – Колозян?

Я завис, я не знал, кто такой Колозян.

– Где Колозян? – вцепилась в меня Пожидаева.

– Не видел его, – сказал я, – может, в магазин ушёл.

– Это женщина! – возмущённо сказала Пожидаева, сверившись с очередным листочком из папочки, – Колозян Белла Симеоновна. Вы что, всё время мне врёте?!

– А! Белла! Так она в ресторане сейчас. Это я её фамилию с фамилией Герасима перепутал, – выкрутился я.

– Какой-то вертеп у вас, – недовольно прокомментировала Пожидаева, – то под следствием, то в кабаке.

– Она по вечерам там работает – на рояле играет, – я уже начал заводиться. – Классическую музыку. Приобщает граждан к культуре.

– Ладно, пусть играет, – поморщилась, словно съела лимон Пожидаева, – а Ложкина где?

– В Костромскую область уехала, – ответил я.

– Насовсем, что ли? Так она не выписалась? – взглядом голодной барракуды уцепилась Пожидаева. – Почему не выписалась? Как давно уехала?

– Она на две недели уехала, – ответил я, – в свадебное путешествие к родственникам. Потом вернётся.

– Так она у мужа жить будет? Где он прописан?

– Послушайте, гражданочка! – рыкнул я. – Откуда я могу знать? Спрашивайте у Ложкиной, как вернётся.

– И спрошу, – с угрозой в голосе сказала Клавдия Петровна.

Она погипнотизировала меня немного взглядом, затем, очевидно, решила, что я достаточно проникся, и вернулась к заветной папочке:

– Остались Свистун и Жасминов. Где они?

Я сообразил, что Свистун – это Герасим, и ответил:

– Свистун пошел куда-то во двор. Он здесь на кухне подкрашивал. Возможно, пустую банку выбросить. Поэтому и дверь не запер. Скоро вернётся.

– То-то я смотрю, воняет у вас здесь как, – наморщила нос Пожидаева.

– Угу, облагораживаем жилплощадь собственными силами. Раз Мосгорисполкому дела до благоустройства нашего дома нет.

Мой комментарий Пожидаева оставила без ответа и переспросила:

– Жасминов где?

– Откуда я знаю? – развёл руками я. – Он певец из театра. Где-нибудь на гастролях. Он часто в командировки ездит.

– То есть у вас все на месте? – разочарованно констатировала дама. – А уплотнять куда я буду?

Я не ответил.

– Мне нужно все помещения осмотреть и перемерять, – сказала она и осмотрела мою комнату. – У вас, я смотрю, лишние метры есть.

Я опять промолчал.

– Сколько у вас квадратных метров здесь? – прицепилась ко мне Пожидаева.

– Десять, – сказал я.

– А по нормам на человека должно быть шесть и восемь, – довольно улыбнулась она и осмотрела комнату ещё раз хозяйственным взглядом. – Готовьтесь, Бубнов. В среду подселим вам соседа. Хороший сосед.

– Э, нет, товарищ Пожидаева, – покачал головой я, – на человека положено шесть целых и восемь десятых квадратных метров. А у меня только десять. То есть лишние три целых и две десятых. Так что вы мне можете подселить только полчеловека.

– Вы шутите? – фыркнула Пожидаева.

– Отнюдь, – сказал я, – нарушать свои права я не позволю. Мне положено шесть и восемь. И соседу положено шесть и восемь. А здесь десять. Не складывается.

Пожидаева ожгла меня ненавидящим взглядом, молча встала и сказала:

– Я ещё вернусь. Когда все будут. И мы перемеряем каждый угол.

– Как угодно, – пожал плечами я. – Но только имейте в виду. У нас двое вообще в чуланах живут. Там меньше нормы. Вы бы сперва их жильём обеспечили.

– Обеспечим. Мы вас всех обеспечим, – с угрозой в голосе сказала она и ушла.

Мерзкая тётка.

Ходит тут, вынюхивает.

Надо будет Белле сказать. Она всегда этим вопросом занимается.

Я опять вернулся к чёртовым папкам. Бумажки пестрели цифрами и показателями. У меня аж голова опухла. Незаметно для себя мысли мои перенеслись на позавчерашнее мероприятие.

Я улыбнулся.

Девчата таки дожали руководство, и комсоргом переизбрали меня.

Особенно старалась Оля. Надо будет её куда-нибудь пригласить. Симпатичная деваха. Правда, язык без костей.

Также нужно будет провести комсомольское собрание. Образцово-показательное. Вот только высоких гостей отбудем, и сразу проведу. Хорошо, что их визит перенесся на две недели. А то что-то в последнее время такая суета, вообще ничего не успеваю.

Я вытащил из-под папки лежащее на столе письмо. Письмо было от Зины. После того вечера в театре она решила, что может претендовать на меня, на мою руку и сердце, и принялась с маниакальностью вылавливать меня, где только можно.

Я не хотел идти с нею в прямую конфронтацию, поэтому просто старался избегать. Но при этом я реально понимал, что рано или поздно всё это закончится и придётся выдержать капитальную разборку.

Я вытащил листочек из конверта и вздохнул.

Круглым каллиграфическим почерком там были написаны стихи. Что-то типа ах, любовь-морковь. Я не дочитал, в общем, эту графомань.

Что ж, разборке быть. И нужно не откладывать, а то она меня укачает.

Я смял бумагу и бросил конверт, вместе со стихами, в корзину для мусора.

Мысли перескочили на Фаину Георгиевну. Пока она меня слушает. После того триумфа в театре и «аукциона» у режиссёров она воспаряла духом и поверила в себя. Пусть пока играет у Глориозова. Он будет терпеть её характер (хоть она и старается очень уж сильно его не гнобить). Потому что знает, что финансирование зависит от меня. И занавес для сцены он у меня таки выцыганил.

Я вздохнул.

А ведь мне теперь придётся взамен этих денег делать Козляткина начальником. А для этого предстоит разговор с Большаковым. Хорошо, что он тоже будет вместе с высокими гостями. Завтра же выясню у Козляткина, что там планируется точно, и буду думать, как накачать его и вывести на разговор. Надеюсь, коньяк будет и будет хорошим.

Я ещё раз вздохнул и с хрустом и подвыванием потянулся.

Проклятые папки! Ничего разобрать не могу. Придётся подкатить к Ларисе. Только нужно правильно понять, как у неё всё выяснить, чтобы она и не догадалась.

Я печально перевернул очередную страницу, от руки исписанную цифрами в колонку. Рядом была отпечатанная на машинке такая же страница.

И тут в дверь позвонили. Так как в квартире я сейчас был сам, то пришлось идти открывать.

На пороге стоял незнакомый мужик. Он посмотрел на меня недобрым взглядом и сердито сказал:

– Бубнов, где деньги?

Глава 2

У меня было два варианта: первый – спросить, какие деньги, и пусть объясняет, и второй – сказать, что денег нет и разобраться с ним сразу. Поэтому я выбрал третий вариант, сказал:

– Подожди секунду, я сигареты возьму. Пойдем, покурим. А то в квартире, сам понимаешь, коммуналка, все уши греют.

Мужик понимал.

С виду он был обычный гражданин средней руки, ничем не примечательный. Но кто его знает.

Я захватил сигареты, и мы вышли во двор, закурили. Он повторил:

– Бубнов, где деньги, я спрашиваю?

– Уточни, какие именно? – невозмутимо спросил я, выпуская дым.

– О! Дак ты не один госконтракт срезал? – уважительно протянул он и добавил: – Те самые.

– А, те, – затянулся я и ответил, – записывай или запоминай. Адрес: улица Ленина, дом 61, квартира ¾. Пакет лежит на столе. Вот ключ от квартиры.

Я протянул ему ключ, он, даже не удивившись, забрал его.

Мы ещё перекинулись парой слов ни о чем, и он ушел.

Ну-ну, иди, иди. Там тебя уже ждут.

Надеюсь, больше никому не нужны эти деньги?

Дуся сказала, что Мулин отчим с молодой супругой уже вернулись, поэтому на следующий день я отправился к Модесту Фёдоровичу прямо на работу.

– Привет, сын! – обрадовался он мне. – Чего домой к нам не заходишь?

Он сильно изменился: помолодел, похорошел и аж светился весь изнутри. Вот что любовь делает с людьми. А если к любви прилагается молодая жена, то вдвойне (и даже втройне).

– Да всё некогда, – отмахнулся я, – вон комсоргом меня выбрали, так общественная нагрузка добавилась, сам понимаешь.

– Общественная нагрузка – это зло, – вздохнул Мулин отчим и назидательно добавил: – Но это хорошее зло, полезное. Так что тяни, старайся. Молодец, Муля. Я рад за тебя и горжусь.

– Как там Маша? – спросил я.

– Да нормально, правда опять начала вторую главу диссертации переписывать, – проворчал Модест Фёдорович, но беззлобно, можно даже сказать, с гордостью. – Правда, с Дусей всё никак общий язык найти не могут.

– А я-то думаю, почему Дуся ко мне решила перебираться, – усмехнулся я.

– Женщины, – философски пожал плечами Модест Фёдорович и спросил: – Говорят, ты с матерью рассорился, Муля?

– Дуся, небось, говорит, да? – ехидно прищурился я.

Модест Фёдорович хмыкнул и сказал:

– Не надо ссориться, Муля. Вот зачем ты её расстраиваешь?

– А причину Дуся тебе не сказала? – нахмурился я.

– Нет, – покачал головой Мулин отчим, но, спохватившись, торопливо реабилитировал её: – Я её просто даже не спрашивал.

– Мать обиделась и рассердилась на меня за то, что на свадьбу к вам ходил, – наябедничал я. – Даже в дом последний раз не пригласили войти. И в Цюрих обещали помочь к тётке уехать, а теперь всё, отмена.

– Вот оно как, – поморщился Модест Фёдорович, – Надя всегда была себялюбива. Но она не виновата, Муля. Пётр Яковлевич её больше всех любил и избаловал до невозможности. Ты должен понять.

Я развёл руками: мол, я понимаю, но поделать с этим ничего не могу.

– Помирись с ней, Муля, – вдруг требовательно сказал отчим, – она такая вот, как есть. Нужно просто принимать все её недостатки как данность.

– Так я с ней и не ссорился, – попытался донести эту базовую, простую мысль до него я, – она сама всё это раздула и обиделась. И разговаривать со мной больше не хочет. И, кроме того, что я могу сделать, если на вашу свадьбу я уже сходил?

– Ну, так придумай повод, – строго сказал Модест Фёдорович и погрозил мне пальцем, – и помирись. Да, она сама придумала, сама обиделась. Но ведь она сама и страдает. А так не должно быть, Муля. Сын не должен доставлять страдания матери, даже если это она не права. Помирись с нею.

– Но как? – вытаращился на него я.

– Ты у меня умный, что-нибудь да придумаешь, – констатировал Модест Фёдорович и добавил: – В общем, жду тебя, Муля, послезавтра у нас дома на ужин. И чтобы ты пришёл с хорошими новостями. Ты меня понял.

Я понял.

На работу я возвращался изрядно огорошенный. Мулин отчим задал мне такую головоломку, что так просто и не разрешить. Кроме того, унижаться и лебезить я был не намерен. Она не моя мать, а Мули, да к тому же ведёт себя взбалмошно и нелогично. Так с чего я должен всё это терпеть? Да и с Цюрихом вон как подвела.

Я вздохнул, представив весь тот ворох проблем, с которым сейчас столкнусь.

Но Мулин отчим абсолютно прав: сын не должен огорчать мать. Никогда. Даже, если ошибается именно она.

И хоть это была не моя мать, но я всё равно решил пойти на мировую.

Вот только как это осуществить, если меня даже на порог не пускают?

Я так глубоко задумался, что абсолютно потерял всякую бдительность. А я уже давно дошел до работы и сейчас брёл по коридору, весь в размышлениях. И закономерно столкнулся с Зиной.

– Муля! – обрадованно проворковала она, накручивая локон на палец. – Ты сейчас прямо весь такой неуловимый стал…

Она сделала многозначительную паузу, вероятно, рассчитывая, что я рассыплюсь в извинениях.

Но я сказал:

– Так я комсорг ведь. Знаешь, какая это нагрузка!

– Если тебе что-то надо помочь, ты говори, – защебетала она переполненным энтузиазмом голосом, а потом вдруг добавила: – Муля, а давай на танцы сегодня сходим?

Я завис. Если откажу, сославшись на занятость, она меня и завтра, и послезавтра доставать будет. Если отфутболю её – получу врага на ровном месте.

И вот что делать?

И тут вдруг в голову пришла прямо-таки отличная светлая идея.

Если есть две проблемы, которые нужно решить, то почему бы не совместить всё это и пусть эти две проблемы решают друг друга.

И я сказал:

– Зина, сегодня я точно не смогу, у меня дела ещё. Давай я тебе завтра утром скажу, и мы обязательно куда-то сходим?

Зина вспыхнула от удовольствия:

– Хорошо, Муля, я подожду.

– Вот и ладненько, – кивнул я, посмеиваясь в душе: если б ты знала, Зина, если б ты знала…

А дома, когда Дуся пришла ко мне с двумя торбами еды, я сказал, как бы, между прочим:

– Дуся, открою тебе страшный секрет. Только ты никому не говори, ладно?

Глаза у Дуси при слове «секрет» вспыхнули:

– Конечно, конечно, Муленька. Что за секрет такой?

– Дуся, я, наверное, жениться буду, – сказал я будничным голосом, злорадно наблюдая, как у неё отвисла челюсть.

– К-как? Муля, ты что? – запричитала она. – Муля, ты на ком это жениться собрался уже?

– Хорошая девочка Зина, – процитировал я киноклассика, видоизменив имя. – Любит меня.

– Но как же… – пролепетала полностью деморализованная Дуся. – А что говорят Модест Фёдорович и Надежда Петровна?

– Ничего они не говорят, – с концентрированной печалью сказал я, – отец занят своей новой семьёй, ему не до меня. Да и мама…

– Ох! – расширенными глазами уставилась на меня Дуся. – Если Надежда Петровна узнает, что будет! Ой, что будет!

Я и не сомневался, что «ой, что будет», как не сомневался, что Надежда Петровна узнает сегодня же.

– Ладно, Муля, я борщ в кастрюльке в холодильник поставила, – скороговоркой принялась перечислять Дуся, с нетерпением поглядывая то на дверь, то на часы, – в горшочке пудинг, котлетки в чугунке. Я всё в холодильник сунула. Ты бери кушай, только разогрей сперва, а мне бежать пора! Я тут про одно дело вспомнила! Я побежала!

Она что-то ещё неубедительно и невнимательно выпалила и заторопилась вон.

А я довольно усмехнулся и достал с книжной полки «Робинзона Крузо». Хоть и читал сто раз, но это такая книга, что я люблю её периодически перечитывать.

Не успел я углубиться в историю незадачливого мореплавателя (по моим прикидкам, прошло полтора часа где-то), как ко мне в дверь торопливо и требовательно застучали.

Я усмехнулся и пошел открывать дверь.

На пороге стояла Надежда Петровна. И была она хмурая и сосредоточенная.

– Муля! – не здороваясь, строго сказала она и, отодвинув меня, стремительно вошла в комнату. – Ты почему пропал?

Напоминать о том, что они с Адияковым сами буквально выгнали меня из дома, я не стал. Не будем мелочиться. Поэтому в ответ сказал печальным голосом:

– Да вот на работе комсоргом меня избрали, нагрузка огромная просто, ничего не успеваю.

– Ты когда к нам придёшь? – пропустив мимо ушей радостную новость о том, что я теперь комсорг, спросила Надежда Петровна озабоченным тоном.

– Не знаю, – пожал плечами я и спросил, – чаю хочешь, мама? Есть ещё котлеты и пудинг, что Дуся делала.

Но Надежда Петровна не хотела пудинг, да и к котлетам она отнеслась равнодушно. Её всю переполняли противоречивые чувства, и она еле сдерживалась, чтобы не взорваться и не выдать себя.

Усилием воли она всё же сдержалась и сказала категорическим голосом:

– Завтра у нас ужин будет… такой… праздничный, так что приходи в гости.

– Праздничный ужин? А что за повод?

– Не важно, – отмахнулась она и, глубоко вдохнув, добавила: – А если у тебя есть… эммм… какая-нибудь невеста, то приходи с нею. Пора нам с отцом посмотреть, с кем ты связался.

На последних словах голос её слегка дрогнул.

Бинго!

Надежда Петровна, конечно, в дипломатии была не особо сильна, но зачем придираться, правда?

Так что я еле сдержался, чтобы не воскликнуть ликующее «тру-ля-ля» и не пуститься в пляс.

А Надежда Петровна тем временем начала допрос:

– Муля! У тебя что, есть невеста?! – и столько трагедии и возмущения было в её голосе, что мне на минуточку даже стало стыдно.

– Конечно, есть, – сказал я, – зовут Зина.

– И какая она, эта… Зина? – сказала, словно выплюнула, Надежда Петровна.

– Ну как какая? – напустив на себя глупенький вид, ответил я. – Она красивая.

– И это всё, что ты можешь о ней сказать? – всплеснула руками Надежда Петровна. – А родители у неё кто? Из какой она семьи?

– Не знаю, – с глупеньким видом пожал плечами я, – а разве это важно, если мы любим друг друга?

– Муля! – голос Надежды Петровны зазвенел от возмущения. – Завтра же в семь часов жду вас обоих у себя дома! И попробуй только не прийти! …с Зиной!

Выпалив эту угрозу, она покинула моё жилище.

Ну вот, даже Дусиных котлеток не попробовала. И пудинг.

Я был очень доволен.

А на следующий день я заглянул к Зине в отдел. Она была в кабинете одна, перебирала какую-то картотеку.

При виде меня девушка расцвела, как майская роза, и незаметно поправила сбившуюся чёлку:

– Муля! – обрадованно воскликнула она. – Ну так, когда и куда мы идём? Сегодня прямо, да?

– Сегодня, – с важным видом кивнул я, – к семи часам ты должна быть готова. Успеешь?

– Успею! – заверила меня она и спохватилась. – А куда мы идём?

– Как, разве я тебе не сказал? – удивлённо спросил я. – Мы идём в гости к моим родителям. Мама хочет познакомиться с моей невестой.

Когда я выходил из кабинета, за спиной рассыпалась картотека.

А я посмеивался.

Вот и хорошо, вот и ладненько.

К назначенному времени Зина была готова как штык.

И, конечно же, она ни до чего лучшего не додумалась, чем надеть то же самое алое платье в кружевах, взбить пергидрольные локоны в пудинг и ярко накраситься.

– Как я выгляжу? – подрагивающим от волнения голосом спросила она.

– Именно так, как надо, – похвалил я.

Думаю, Мулина мама будет довольна. Главное, чтобы в доме была валерьянка.

Когда мы с Зиной пришли к дому, где проживали Адияков с Надеждой Петровной, у меня уже болела голова: Зина всю дорогу трещала как угорелая. Я, конечно, понимал, что это от волнения, но, увидев, что мы наконец дошли, испытал огромное облегчение.

– Мама. Отец. Это – Зина, моя невеста, – представил зардевшуюся девушку Мулиным родителям я, – Зина, а это мои родители. Надежда Петровна и Павел Григорьевич.

Надежда Петровна была одета сдержанно – в тёмном бархатном платье с кружевным воротничком и небольшой жемчужной брошью, явно дореволюционной. Волосы она убрала в скромный узел. На её фоне Зина выглядела словно нарядный пёстрый попугай.

– Мы рады, – ледяным голосом процедила Надежда Петровна, окинув красноречивым взглядом Зинин легкомысленный наряд.

Ужин проходил без особого воодушевления. Точнее я-то, как раз, был в ударе, Адияков, как обычно, сохранял невозмутимый вид, а вот Надежда Петровна вся аж клокотала от еле сдерживаемого гнева.

Для праздничного ужина была специально приглашена Дуся, которая под видом того, что нужно подносить смену блюд, сама с интересом грела уши.

– Зина, а какое у тебя образование? – промурлыкала Надежда Петровна обманчиво-любезным голосом.

Зина, подкупившись на это показное радушие, ответила бесхитростно:

– Я библиотечный заканчивала. Заочно.

Надежда Петровна поджала губы и продолжила допрос мягким тоном:

– А родители у тебя кем работают?

– Отец – на кирпичном заводе, а мать - на почте.

Надежда Петровна побледнела:

– Так ты не москвичка что ли?

– Нет, я из Лапушнянского района.

– Это где такое находится? – дрожащим голосом переспросила Надежда Петровна и метнула на Адиякова красноречивый взгляд.

– В Молдавской республике, – улыбалась и цвела Зина.

– А здесь где живёшь?

– В общежитии, – пожала плечами Зина и наложила себе рагу.

– Зина, рагу не едят этой вилкой, – Надежда Петровна смотрела на то, как ест Зина широко распахнутыми глазами, – она для рыбы.

Зина пожала плечами и поменяла вилку.

Надежда Петровна схватилась за голову и пролепетала:

– Зина, а эта вилка для закусок. Обеденная вилка лежит вторая с краю.

Зина недоумённо хмыкнула, положила обратно неправильную вилку и взяла ложку. Десертную:

– Да какая разница? Очень вкусно приготовлено, – беспечно сказала она. – Хорошо, что у Мули есть домработница. Я вот готовить совсем не умею.

На Надежду Петровну было больно смотреть. Она кусала губы и смотрела только в тарелку. Наконец, справившись с собой, она подняла взгляд и выдавила:

– А что, мать не обучила тебя готовить?

– Да у нас же в селе только начальная школа была. Я училась в интернате, в райцентре. А там в столовой кормят. Ну, вы не думайте, яичницу и картошку пожарить я могу. Да и суп из пакетика сварить умею. И кисель ещё.

Надежда Петровна, казалось, вот-вот упадёт в обморок.

На выручку ей пришел Адияков, который сказал своим сухим тоном:

– А жить вы где будете?

– У Мули, конечно. Хотя мне там не нравится, – радостно защебетала Зина и охотно пояснила: – Когда мои родственники приедут, даже разместить их негде будет.

Это оказалось последней каплей.

Дальше ужин прошел в полном молчании. Со стороны Мулиных родителей, конечно. Разговор дальше не склеился. Мы ели. Тишину нарушала только болтовня Зины, которая охотно рассказывала, как я помог ей со стенгазетой и как её за это похвалили.

Когда тягостный ужин, к счастью, подошел к концу, Надежда Петровна сказала непреклонным тоном:

– Муля, когда проводишь Зину, вернись, пожалуйста, к нам, сюда. У отца к тебе разговор есть.

Адияков удивлённо посмотрел на Мулину мать, но спорить не стал, кивнул с важным видом:

– Да, Муля. Так что не задерживайся.

Когда мы распрощались и наконец, вышли из дома, Зина спросила:

– Ну как? Думаешь, я им понравилась?

– Ты их буквально ошеломила, – сказал я, ни грамма не покривив душой.

Когда я вернулся к Адияковым, Надежда Петровна в изнеможении сидела на диване. Вокруг хлопотали Дуся и Павел Григорьевич. В квартире сильно пахло валерьянкой и ещё чем-то едким. Вроде как нашатырным спиртом.

При виде меня Надежда Петровна ожила и набросилась на меня:

– Муля! Как ты мог?! Как?!

– Что не так? – простодушно спросил я. – Тебе не понравилась Зина?

И тут на меня вывалилось столько информации, столько эпитетов и характеристик Зины, что впору было брать ружье и пристрелить её за сам факт её существования.

– Она совершенно необразованна! И невоспитанна! – причитала Зинаида Петровна, заламывая руки. – Ты видел, как она ела? Это ужасно!

– Наденька, успокойся, – попытался привести её в чувство Адияков, но добился обратного эффекта:

– Она глупа! Вульгарна! Необразованна! Из плохой семьи! Из какого-то района… Как она там сказала?

– Лапушнянского, – подсказал я.

Надежда Петровна схватилась за сердце и вскричала:

– Дуся, накапай мне ещё валерьянки!

– Мама, не волнуйся так, – сказал я, как и должен был сказать любящий сын в этом месте.

– Муля! Как ты мог?! Как ты мог связаться с такой девицей? – зарыдала Надежда Петровна. – Как ты собираешься привести её в нашу семью?! Это же позор! Над нами же все знакомые будут смеяться!

Я бы мог, конечно, напомнить историю любовных похождений самой Надежды Петровны, но это был бы уже верх садизма. Я и так, кажется, чуть переборщил с представлением. Поэтому я сказал с самым что ни на есть наивным видом:

– Но ты сама виновата, мама!

– В чём я виновата перед тобой, сын? – подняла на меня заплаканные глаза Надежда Петровна.

– Ты обещала найти мне невесту, познакомить с хорошими девушками, – сказал я простодушно, – а сколько мне ждать можно. Вот и нашел Зину.

Надежда Петровна подняла на меня глаза, и взгляд её сверкнул триумфом.

Глава 3

Сидели в самодельной резной беседке под могучими дубами. Наслаждались торжественной тишиной вечера и прозрачным, пахнущим травами и чистой экологией, воздухом. Водная гладь лесного озера темнела прямо перед баней. Оттуда уже ощутимо тянуло дымком – это Митрич суетился, растапливал. На столе было хлебосольно накрыто, как и положено. Козляткин, после моего совета, подключил каких-то знакомых из ресторана «Астория» и уж они расстарались вовсю. Так что стол ломился от закуси.

Из выпивки я отбраковал всё лишнее, незачем на природу все эти ликёры и портвейны тащить, баловство это. Взяли только водку. Но много. И заодно захватили пару ящиков пива.

Сидели хорошо, душевно.

Кроме нас с Козляткиным, присутствовали высокие гости: два режиссёра из Югославии, Франце Штиглиц и Йоже Гале, и два каких-то негра в пёстрых платьях и бусах. Имена у них были зубодробильными, я, как ни пытался запомнить, но не получалось. Насколько я понял, гости были из Либерии, и с ними нам нужно было установить дружеские и дипломатические отношения. Кроме того, был ещё человек, в штатском, конечно же, но военная выправка прямо-таки чувствовалась. Он представился как Иван Иванов. И он же переводил неграм. Штиглиц и Гале изъяснялись на русском, хоть и корявенько.

Но главное, за столом был человек, с которым мне нужно наладить контакт: Большаков Иван Григорьевич, Министр кинематографии СССР.

Его водитель и ассистент, Володя, как ни ломался, а за стол мы его таки затащили, и сейчас он тоже стал душа человек. А ведь поначалу показался таким чопорным сухарём.

– Муля, скажи тост, – чуть заплетающимся языком предложил Козляткин и многозначительно подмигнул мне.

Я глянул на гостей, у всех ли налито, и сказал:

– За кинематограф!

Выпили, вкусно закусили маринованными хрустящими груздями и огурчиками.

– Вот за что я тебя уважаю, Муля, что ты короткие тосты говоришь, – усмехнулся Иван Григорьевич, щедро накладывая ложкой икру на блин.

Он уже изрядно расслабился и тоже стал почти своим в доску. Хотя дистанцию, конечно же, сохранял. Но ничего, не всё сразу.

– Муля у нас ещё и комсорг, – ни к селу ни к городу брякнул Козляткин и потянулся за прозрачным ломтиком пропахшего чесноком сала.

А я понял, что нужно менять тему, и сказал:

– Там баня поспела. Давайте ещё по одной, и – в баню.

Возражений не последовало.

Мы бахнули ещё и пошли париться. Иван Иванов тщетно старался объяснить неграм, куда мы идём и с какой целью.

– Но зачем? – на ломаном английском пытался выяснить дальнейший график отдыха толстогубый курчавый негр. – Мы сегодня уже мылись. В гостинице. С мылом даже. Много воды истратили.

– Это баня, – силился донести эту простую истину до непонятливого сына солнечной Либерии Иван Иванов, – понимаешь, баня, парилка, пар…

– У нас в пустыне Намиб парилка, – задумчиво сообщил второй негр, помоложе и с длинными то ли косицами, то ли дредами, – мы там всегда паримся.

– Ну, вот, – обрадовался Иван Иванов и аккуратно подтолкнул негров по направлению к бане.

Гостей пропустили вперёд, а я чуть задержался. Хотел спросить у Митрича по поводу шашлыков (после бани всегда есть охота, особенно если пар удался правильный, крепкий).

– Слушай, Муля, – задумчиво сказал Митрич, который как раз подошел с охапкой дров, – ты представляешь, я, сколько здесь работаю, сколько народа перепарил, а до сих пор жопу живого негра и не видел. Говорят, жопы у них розовые, как и ладони?

– Все мечты когда-нибудь обязательно сбываются, – философски ответил я и вошел в парилку.

Парилка была правильная, раскалённая так, что вода, только попав на камешки, с тихим шипением испарялась практически моментально. Все сразу полезли на полки. На полу стояли две кадушки с запаренными вениками. В одной – берёзовые, в другой – дубовые.

Я вытащил один, дубовый, взмахнул - хорош, чертяка.

– Я ещё в веники, между ветками, стебли зверобоя и полыни кладу, – похвастался Митрич.

Иван Иванов сразу напрягся.

– Они, когда распариваются, изумительный запах дают. И для тела хорошо, и от ревматизма, говорят, помогает.

Иван Иванов расслабился и замер на полке, полуприкрыв глаза и истекая обильным потом.

– От ревматизма моя бабка в веники высушенные стебли крапивы добавляла, – сказал Козляткин, – очень хорошо оздаравливает, кстати.

– Так они же жгутся, – не поверил Володя, – крапива-то.

– Так сушеная же, с чего ей жечься? – хмыкнул Большаков и полез на самую верхнюю полку. – Поддайте там парку.

Митрич плеснул из туеска на каменку – густо пахнуло горячим хлебным духом, аж в зобу дыхание спёрло, до слёз.

– У-ух! Кр-расота!

Большаков с наслаждением вытянулся на самой верхней полке, закрыл глаза. Володя порывался его парить веником, но тот отмахнулся: рано ещё, пусть тело сперва как следует распарится. Франце Штиглиц и Йоже Гале примостились на нижней полке, опустили головы под пар, слабаки. Иван Иванов парную явно уважал: сел тоже высоко, но так, чтобы контролировать сразу всех. Негры сидели, нахохлившись, и явно кайфа от парной не понимали. Они даже не вспотели ни капельки, привычные.

– Подвинься, Муля, – рядом со мной на полку плюхнулся умиротворённый Козляткин и аж застонал от удовольствия, но всё же спросил: – Дальше всё по плану?

Я кивнул, не произнося ни слова.

Хорошо как…

После первой парилки вышли в предбанник, распаренные, расслабленные. Там уже вездесущим Митричем был накрыт небольшой стол. Всё по делу: водка, лепестки сала, чёрный хлеб, хрустящая, истекающая рассолом, квашеная капуста с укропными семенами и солёные огурчики, только из бочки. Ну, и пиво, куда же без него, для слабаков.

На старые дрожжи да ещё парком, и всех уже слегка развезло. Поэтому выпили и заговорили все сразу, одновременно, перебивая и не слушая друг друга:

– А я во-от такую рыбину там поймал, – размахивал руками на метр Козляткин, объясняя толстогубому негру, – хотя обычно еле-еле полведра карасиков мог наловить. А тут сразу такая рыбина! Ты представляешь?

Негр сидел и с задумчивым видом кивал, не понимая ни слова по-русски.

– А она мне говорит: « Если ты, Володя, так сделаешь, я с тобой больше на танцы не пойду», – горячился ассистент, жалуясь Йоже Гале.

Тот кивал и улыбался:

– Како добро!

– Иванов, ты меня уважаешь? – возмущался Большаков. – Значит, прекращай крыситься. Давай лучше выпьем.

– Вси наси филмы со поснети на исто темо, – энергично доказывал Франце Штиглиц Митричу. Его раскрасневшееся от парилки лицо лучилось довольством.

Тот мычал согласно и лишь подливал югославу пива.

Хорошо сидим.

После второй парилки, распаренные, выскочили все голышом и попрыгали в озеро.

– У-у-ух!

Негры тоже было сунулись в воду, но сразу же замёрзли, вернулись на берег и, дрожа, устремились снова в баню. За ними, тяжело вздохнув, нехотя вылез и потрусил Иван Иванов.

– Ишь ты, и задницы у них тоже чёрные, – удивлённо покачал головой Митрич.

Остальные плескались, хохотали, брызгались.

Накупавшись, замёрзли и потянулись обратно.

По дороге к бане меня придержал Йоже Гале и тихо шепнул:

– Морамо се поговорите.

– Говори, – также тихо сказал я.

Тот покачал головой и кивнул на Франце Штиглица, который что-то бурно обсуждал с Большаковым:

– Потем.

Я его понял и настаивать не стал, хотя самого разбирало любопытство. Захочет – расскажет, раз начал.

В парилке Митрич поддал пару, потом ещё разок, и все принялись хлестать друг друга вениками. Я влез на верхнюю полку и прикрыл глаза. Суматоха последних дней здорово измотала меня. Тут я расслабляться и не планировал, но всё равно капитально расслабился.

Невольно события последних двух дней заняли все мои мысли.

И ведь как хорошо-то получилось! Надежда Петровна, окрылённая тем, что сынуля ей ни в чём не противоречит, взяла всё в свои руки. Она даже на следующий день сходила к нам на работу и объяснила Зине, почему та не может быть моей невестой. Честно говоря, я изрядно опасался, что заполучу врага в лице Зины. Но, видимо, женщины умеют между собой договариваться, если надо. Не знаю, что там наплела ей Надежда Петровна, но сразу после их разговора Зина подошла ко мне и, смущаясь, сказала, что невестой моей она быть не может. Потому что замуж пока не планирует. И предложила остаться друзьями. На что я с радостью согласился, изобразив, правда, перед Зиной печальный вздох и грусть.

Надеюсь, Надежда Петровна не наговорила, что у Мули недавно была свинка и теперь детей не будет? Или ещё чего похлещё выдумала. В принципе, я не удивлюсь, она такая, что может, что угодно, если надо.

Как бы там ни было, но с этой проблемой я разобрался. Но при этом появилась новая проблема – активный поиск Надеждой Петровной мне невесты.

Ну да ладно, пусть ищет, а там разберусь.

В крайнем случае, скажу, что всё ещё страдаю по Зине.

Так что с Мулиной матерью я помирился, о чём на следующий день за ужином и сообщил Модесту Фёдоровичу. Тот обрадовался и назвал меня умницей.

У Мулиного отчима и Машеньки было всё хорошо. Кроме любви, их соединяла наука. Они, думая, что никто не видит, всё время смотрели друг на друга блестящими глазами и постоянно норовили прикоснуться, ну хотя бы пальцами.

С Дусей правда вышла нехорошая история. Машенька засекла, как та пыталась молотком разбить голову Менделееву. Разразился жуткий скандал со слезами и выяснением отношений. И теперь разобиженная Дуся переехала жить ко мне вместе с экспроприированной у Модеста Фёдоровича китайской ширмой. Всё бы ничего, вот только храпит по ночам она сильно.

Тоже что ли её кому-то замуж отдать? Или новую квартиру себе начинать искать? Так ведь она за мной увяжется.

– Муля, не спи, замёрзнешь! – хохотнул Володя и окатил меня из ведра ледяной водой.

От неожиданности я заорал, и тут же на меня набросился Митрич с двумя вениками и принялся свирепо хлестать.

Час спустя мы сидели перед избушкой, во дворе, и ели шашлыки.

– Ммммм… – мурлыкал Йоже Гале, вгрызаясь в ароматные мясные ломтики, перемежеванные кольцами лука.

– Вкусно, – одобрил Козляткин, повернулся ко мне и салютнул шапуром, – молодец, Муля, хорошо придумал.

Я улыбнулся и кивнул. Благодарит он меня. А сколько боёв мне пришлось перед ним выдержать, чтобы отстоять эту программу именно в таком вот формате.

Зато и результат есть.

Я оглядел довольные, умиротворённые лица присутствующих.

Толстогубый негр впился в шашлык и крепкими белыми зубами рвал мясо крупными кусками, прямо из шампура, и заглатывал их, не жуя.

– Мне кажется, он каннибал, – тихо пробормотал Володя, – ты гляди, как грызёт мясо.

– Его дед лично съел Кука, – также тихо ответил ему Козляткин, – что ему какой-то шашлык?

– Так Кука же вроде в Новой Зеландии съели? – удивился Митрич.

– В Австралии, – поправил его Володя, – это Сидор Петрович шутит так.

– Спать ты будешь с ними в одной комнате, – хмыкнул Козляткин, – посмотрим завтра, кто тут шутит, а кто нет...

Здесь следует сказать, что спать нам предстояло по трое в каждой комнате – у Митрича места маловато, особо не разгуляешься.

– Я хочу сказать тост, – поднялся со своего чурбачка Франце Штиглиц, – давайте выпьем за хорошие фильмы. Сейчас очень трудно снимать хорошие фильмы.

Все загомонили, опрокинули стаканы.

– Да уж, хорошие фильмы всё труднее снимать, – неожиданно поддержал его Большаков, – приходится или на военную тематику, или мелкосюжетные.

– И хороших артистов нет, – поддержал его Франце Штиглиц.

– Я могу вам порекомендовать лучшую артистку всех времён и народов, – моментально влез я.

– Кто она? – моментально сделал стойку Франце Штиглиц.

– Кто она? – нахмурился Большаков и спросил грозным голосом: – Почему я ничего не знаю?

Козляткин аж вжал голову в плечи и посмотрел на меня квадратными глазами.

Ситуацию нужно было разруливать и срочно.

Я кивнул Митричу, и тот торопливо принялся наполнять стаканы водкой.

– Я говорю об актрисе всех времён и народов, – начал пиар-акцию я, – она, когда играет, то полностью преображается и вживается в роль. И зрители, кроме неё, других артистов больше не видят. Такой мощный талант.

– Как зовут? – спросил Большаков. Он выпил и теперь закусывал. От этого его настроение улучшилось опять.

– Фаина Георгиевна Раневская, – сказал я.

– Еврейка? – нахмурился опять Большаков.

– Это псевдоним, – дипломатично ответил я.

– Так, когда её можно увидеть? – продолжал выяснять Франце Штиглиц. – Я как раз собираюсь снимать новый фильм. Государство финансировало. И ищу подходящих артистов на роли. Роль главной героини у меня ещё свободна.

– У нас и своих фильмов вполне хватает, – торопливо возразил Большаков.

А Иван Иванов даже бросил шашлык доедать, вперился в нас взглядом и жадно слушал.

– Можно же сделать совместный югославско-советский фильм. И режиссёром будет товарищ Штиглиц. – предложил я, – а финансирование можно разделить между двумя странами.

– Интересная идея! – чуть не захлопал в ладоши Штиглиц. – И ведь как хорошо придумали! Когда вы познакомите меня с мадам Раневской?

– Да по возвращении и познакомлю, сразу, – я оглянулся на Большакова и Козляткиа и добавил: – Если руководство, конечно же, не будет против.

– Раневская, – задумчиво повторил Большаков, – так вот почему на тебя Завадский жаловался.

– Завадский держит её на вторых ролях. А если роль получается удачной, он сразу отбирает её и отдаёт Марецкой.

– Да, бабы всегда умели из нас верёвки вить, – хохотнул Большаков и схватил новый шампур с шашлыком.

Его настроение явно опять улучшилось. Гроза миновала.

Я посигналил глазами Митричу: мол, наливай.

Тот моментально разлил водку по стаканам.

– У меня есть тост, – решил ковать железо пока горячо я. – Давайте выпьем за будущий совместный югославско-советский фильм с Раневской в главной роли. Который посрамит капиталистов и покажет им, как надо снимать настоящее кино!

– Ох, ты и жук, Муля, – хмыкнул Большаков, но, однако, выпил.

Даже негры выпили. И вдруг тот, что постарше, толстогубый, истошно запел что-то на своём гортанном наречии, периодически отфыркиваясь, далеко высовывая язык и выпучивая глаза.

Все умолкли и уставились на него как на чудо господне.

– Чего это с ним? – испугался Володя.

– Шашлык был, видимо, несвежий, – прикололся я.

– Да ладно тебе! Шашлык свежий был! – возмутился Митрич и запричитал: – Ты гля, как его корёжит, бедного. В город надо его, в больницу везти.

– Расслабься, Митрич, – засмеялся Большаков, – это у них народная ритуальная песня такая. Которая выражает восторг от гостеприимства.

– Святы батюшки, – Митрич хотел перекреститься, но скосил глаза на Большакова и передумал.

– А вот скажи, Муля, как это тебе удалось Сидора Петровича уговорить, чтобы он финансирование с Большого театра на Глориозовский перекинул? – задумчиво спросил Большаков, глядя на костёр, когда лютый негр наконец иссяк и замолчал.

– Иван Григорьевич, мы же должны развивать не только один Большой театр, правда? – глядя ему в глаза, парировал я. – У Глориозова хороший театр, но находится всегда в тени. И финансирование ему идёт по остаточным принципам.

– Аааа! Вот как, – догадался Большаков. – Так это ты у него недавно бенефис пьесы Островского устроил?

Я скромно кивнул.

– И зачем тебе это надо было? – с подозрением он посмотрел на меня.

А товарищ Иванов напрягся и начал опять чутко прислушиваться.

– Хотел собрать всех режиссёров вместе, – ответил я. – В одну кучу.

– Зачем? – не понял Большаков.

– Хотел посмотреть, как они будут одну и ту же задачу решать, – сказал я и добавил: – Хочу понять, почему это у нас столько режиссёров и они получают такие деньги, а фильмы у нас ставятся не настолько шедевральные, как бы хотелось.

– Узнал? – спросил Большаков.

– Узнал, – ответил я.

– В понедельник зайди ко мне, секретарь тебе назначит время. Расскажешь свои соображения, – сказал он, и моё сердце радостно ёкнуло.

Митрич разлил по стаканам. Выпили. Закусили.

Было тихо и тепло.

Сидели и смотрели на догорающий костёр. Над нами шумели верхушками дубы и вязы, закрывая крупные звёзды в ночном небе. Где-то крикнула заполошная птица. Говорить не хотелось. Было тихо-тихо. Умиротворённо и созерцательно. Просто сидели и смотрели.

Очень хорошо было…

Глава 4

Не успел я прийти в себя после активных выходных на природе, как меня вызвали в Первый отдел, стоило только зайти на работу.

Узнал я об этом событии от шефа, который прибежал моментально: глаза выпучены, руки трясутся.

– Смотри мне, Бубнов! – потрясая кулаками, попытался сформулировать угрозу Козляткин.

Выглядел он после двухдневных излияний неважно. Это Муле было нипочём – молодой организм, хорошая закусь и выпивка, отличная экология. Да и пил я на природе не так уж и много. Больше пытался разные вопросы порешать.

– Допрыгался, дурень! – ворчал Козляткин, провожая меня в сторону «заветного» коридора. – Не надо было тебе с иностранцами этими болтать.

Мда, мой косяк. Это он слышал, как я с неграми по-английски беседовал.

– Ладно, пошел я, – сказал я.

– Зайдёшь потом, – буркнул Козляткин, – если…

Что «если», он договаривать не стал. И так было понятно.

Ну ладно. Посмотрим.

Я вошел в знакомую дверь (постучал сперва, само собой).

В этот раз был другой сотрудник, его я не знал. Тоже невысокий, невзрачный, без особых примет.

– Присаживайтесь, Бубнов, – не ответив на моё приветствие, сказал человек.

Я присел на единственный свободный стул (надеюсь, он не электрический, ха-ха).

– Рассказывайте, – велел он.

– Я, Бубнов Иммануил Модестович, двадцать восемь лет. Родился в городе…

– Что вы мне сейчас втираете? – наконец, маска равнодушия неприметного человека дала трещину.

– Ну, вы же сами сказали рассказывать, – изобразил удивлённый вид я.

– О выходных на природе рассказывайте, – желваки на скулах неприметного заходили.

– На выходных с коллегами и их знакомыми выехали на природу, – дисциплинированно начал рассказывать я. – Отдыхали. Парились в бане. Жарили шашлыки. Устроили небольшую рыбалку. Всё.

– Это нам известно. Вы подробности рассказывайте, – сказал неприметный и добавил: – Честно рассказывайте.

– Козляткин поймал два карася, Володя – щуку. Остальные ничего не поймали, – честно рассказал, как и было велено, я. – Мне кажется, что они и ловить рыбу не умеют. Только приманку истратили.

– Вы издеваетесь? – взвился неприметный.

Хм, а он, оказывается, холерического темперамента. Разве туда не флегматиков берут?

Но вслух я, конечно, комментировать не стал, а с самым лихим и придурковатым видом уставился на невзрачного:

– Извините, товарищ, но я тогда не совсем понимаю, что именно вас интересует, – развёл руками я, – вот если бы вы уточнили…

– Мы уточним, – из-за стеллажа с папками вышел знакомый мне уже по прошлому разу сотрудник и хмуро уставился на меня. – О чём вы говорили с иностранцем?

– С каким именно? – переспросил я. – В компании, хочешь, не хочешь, а с каждым о чём-нибудь хоть словом да перемолвишься.

– С Йоже Гале, – сказал он, и я напряг всю свою волю, чтобы не вздрогнуть.

Дело в том, что Йоже привёз югославскую обувь, туфли и сапоги, но совершенно не представлял, как их толкнуть. Это он тогда решил провернуть это дело через меня. Хорошо, что у меня были деньги из того пакета «по госконтракту». Договорились, что я заберу всю партию (да и партия там была небольшая). На вырученные деньги Йоже планировал прикупить выделанные меха лисы (с мехами я ему, кстати, тоже подсобил – через Адиякова. Но об этой истории расскажу чуть позже, так как она имела продолжение. Для меня продолжение).

Но не буду же я об этом рассказывать ответственным товарищам, правда же?

Поэтому я усмехнулся так, чтобы они заметили, и подавил усмешку (опять, чтобы они заметили).

– Так о чём вы шептались с Йоже Гале? – повторил свой вопрос второй товарищ, но уже более угрожающим голосом.

– Да как бы это сказать… – изобразил смущение я.

– Говорите прямо и всё подробно! – велел невзрачный строгим металлическим тоном.

– В общем, мы же немного приняли… – начал я.

– Мы в курсе, вы про сам разговор давайте, – подтолкнул меня ответственный товарищ.

Я уже понял, что вдоволь поизображал смущение и начал «признаваться»:

– Баб он просил… – вздохнул я, – блондинку с большими сиськами и рыженькую, но чтобы была худой и вообще, чтоб без форм.

Ответственные товарищи переглянулись и невзрачный спросил:

– А вы что? Нашли ему девок?

– Нет, я поступил, как истинный комсомолец и советский гражданин! – пафосно ответил я.

– ?

– Я напоил его до такого состояния, что ему было уже не до девок, – гордо отрапортовал я и пояснил: – Я не желал, чтобы наши советские девки ложились под всяких там буржуев. Пусть даже это сочувствующие нам буржуи!

И заметил, как впервые на лице второго ответственного товарища промелькнуло одобрение.

Однако второй сразу задал следующий вопрос:

– А зачем вы агитировали за совместное советско-югославское кино? Разве вы не знаете, что наш вождь не одобряет политику Тито?

А здесь я уже шёл по тонкому лезвию. Но правильный ответ я продумал сразу, ещё до всей этой попойки на природе. Поэтому я пожал плечами и сказал просто:

– Почему же? Я всё прекрасно знаю. И, как настоящий комсомолец и как истинный патриот, я решил, что нужно расшатать врага изнутри. И нет ничего лучше, чем совместный фильм, снятый на наши деньги. Который передаст простым жителям Югославии все те идеи, которые им не доносит их руководство. И которые являются основополагающими у нас.

Мужики опять переглянулись. А я добавил:

– А, в крайнем случае, если этот проект не будет поддержан «наверху», то чего стоят слова, сказанные по-пьяни? Сказал себе, да и сказал…

В общем, отпустили они меня.

Но я, конечно, не спешил радоваться. С этим делом в пятидесятые было строго.

А вот вечером дома у нас было шумно и радостно: вернулись из Костромской области Ложкина и Печкин, отдохнувшие, счастливые и довольные. Навезли всем деревенских гостинцев и теперь изливали свои впечатления на благодарных и жаждущих хоть какой-то информации слушателей.

Я как раз попал в самую гущу событий.

– Муля! Заходи, садись, – практически за руки затянула меня за стол Ложкина, – мы тут с дедом тебе тоже гостинцев привезли.

И мне были вручены банка вишнёвого варенья и что-то серое, мохнатое и слегка воняющее не пойми чем.

– Ух ты! Спасибо! – искренне поблагодарил я их, с изумлением рассматривая второй подарок.

Варвара разулыбалась, а Печкин крякнул с довольным видом.

Но потом я таки не удержался и спросил, глядя на это:

– А это что такое?

В общем, оказалось, что они привезли мне пояс из собачьей шерсти от радикулита.

– Серафима Кузьминична, сестра Петра Кузьмича, вязала, – похвалила новоявленную родственницу Ложкина, – ох, и хорошо она вяжет. Такая мастерица. На все руки! И на спицах, и крючком, и на коклюшках.

Что такое «на коклюшках» я представлял слабо, но переспрашивать не стал. А то получил бы лекцию на весь вечер.

– А я бы и себе носки у неё из собачьей шерсти заказала, – мечтательно протянула Муза (в комнате Ложкиной и Печкина собрались все соседи, кроме, соответственно, злополучных Пантелеймоновых и Жасминова). – У меня после юности в балете так на погоду пальцы ног порой ломает, что мочи моей нету. Но вряд ли вы туда скоро поедете. Так что только помечтать мне и остаётся.

– Как не поедем, Муза? Скоро и поедем! – заверил её Печкин. – Мы с Варварой Карповной решили насовсем туда перебираться.

Все ахнули.

– Как же так? – всплеснула руками Белла. – Это как же так-то?

И вот что интересно: раньше Ложкину в коммуналке все дружно ненавидели и боялись. А теперь, когда она вышла замуж и так изменилась, все даже полюбили её и теперь искренне запереживали и расстроились.

Такая мысль у меня мелькнула.

Как оказалось, я немножко ошибся. Совсем чуточку.

– Да вот, – с важным видом крякнул Печкин, – приехали, дом родительский открыли, по двору прошлись. В селе со всеми родичами и знакомцами встретились, посидели, повспоминали. На могилки родительские сходили, проведали. И такая, знаете ли, меня тоска обуяла! Время в Москву возвращаться подходит, а я ни в какую! Не хочу и всё. До слёз прямо…

– Да уж, Пётр Кузьмич переживал знатно, – подтвердила Ложкина-Печкина.

Она после того, как стала сперва сожительствовать, а потом и вышла замуж за Печкина, немного поправилась, округлилась и даже похорошела. Исчезло вечное угрюмо-брюзгливое выражение лица. Вместо серого плата и такой же невзрачной блёклой одежды она стала носить нормальные бабские платья, которые нынче все советские женщины носят и в мир, и в пир. Эдакой весёленькой «дачной» расцветочки. А ещё Ложкина полюбила носить бусы. Где она их откапывала – для меня загадка. Но к каждому наряду у неё были новые бусы, вульгарные правда, с огромными бусинами, но были. Мы как-то с Беллой смеха ради насчитали у неё аж одиннадцать. И это она сменила всего за неделю. Причём все разные. Дешёвые, карикатурные, но разные.

– А Варвара Карповна и говорит, – он посмотрел на Ложкину с такой любовью, что она аж засветилась вся. – Говорит, а давай Пётр Кузьмич, мы здесь и останемся? Мы, мол, с тобой деревенские, к крестьянскому труду с детства привычные. Нам на старости лет на грядках возиться только в радость будет. Я, говорит, парники разведу. Есть у меня мечта такая: арбузы попробовать в этом климате вырастить. И сад, говорит, хочу побольше. Наливки буду, говорит, делать и варенья.

Он опять посмотрел на супругу, словно ища подтверждения своих слов. А Ложкина с довольным видом кинула.

– А ты, мол, всегда козу хотел завести. Так я, говорит, не против. Сама люблю свеженькое молочко, – в этом месте Печкин аж смачно сглотнул, видно, так он тоже любил козье молочко, что ой. – Дом родительский вполне хороший, крепкий. Только руки к нему надо. А то обветшает, поди, скоро. Там всего-то и поправить, что крышу пересмолить да дранкой перекрыть.

– И крыльцо поправить! – категорическим тоном сказала Ложкина.

– Да крыльцо – это ерунда, – хмыкнул Печкин, – за день управлюсь.

Ложкина согласно кивнула, и её лицо опять приняло безмятежный вид.

– И вот мы так и порешали, – скромно улыбнулся Печкин.

– Ой, мамочки, – пролепетала Белла.

– Да чего ты, – ласково сказал ей Печкин, – будете в гости приезжать. Летом как на дачу. Можно хоть у нас жить, хоть даже и у сестры. У той так вообще дом на два входа. Покойный муж для детей строил. А они вишь как, упорхнули…

– Да я не про то! – отмахнулась Белла.

– А про что? – спросил слегка уязвлённый Печкин.

– А что с комнатой твоей, Варвара, будет?

– Как что? – не дав Варваре ответить, пояснил Печкин: – Обе комнаты, и моя, и Варвары Карповны, отойдут обратно государству. Молодым людям в стране жить негде, вон как мыкаются сердешные. А у нас две комнаты пустовать будут? Нет. Мы посоветовались и вот так решили.

Теперь уже и Муза охнула.

И я понял, когда Белла печально сказала:

– Но как же оно так теперь будет-то? Нам же непонятно кого могут прислать сюда жить.

Теперь уже все всё поняли.

Муза посмотрела на Ложкину и жалобно сказала:

– А, может, ещё на немножко останетесь? Тем более вон Петру Кузьмичу ещё до пенсии доработать в театре надо…

Печкин хмыкнул:

– А вот тут так вообще занятная история получается…

Ложкина и себе улыбнулась, а Печкин с важным видом продолжил:

– Там, на селе-то, новый клуб отстроили. Для молодёжи, значится. А руководить им и некому. Вот меня директором и позвали туда. Теперича хоть на старости лет побуду большим начальством, – с этими словами он приосанился.

– А зарплата даже побольше будет, чем в театре его, – удовлетворённо добавила Ложкина.

– Но как же так? – растерянно сказал Герасим.

– Ну, вот сами посудите, – степенно молвила Ложкина, – тут я ютюсь в комнатушке, где и кухня общая, и в сортир поутру еле очереди дождёшься, и со стиркой туго, вечно сушить негде.

Муза и Белла синхронно вздохнули: бытовые вопросы оставляли желать лучшего.

– А там я аж на четыре комнаты королевишна буду! – похвасталась Ложкина. – И женой начальника большого. На селе же директор клуба – это как министр туточки. Да со мной и жена главного бухгалтера, и жена председателя колхоза дружить сразу будут.

А Печкин опять с довольным видом закивал.

Я порадовался, что люди нашли себе место в жизни. Но вот кого сюда поселят – непонятно. Не зря, видно, та монументальная тётка про жильцов всё вынюхивала. Очевидно, есть у них чуйка.

– Но ведь скучно на селе жить вам будет, – в последний раз попыталась увещевать их Белла, – ну ладно ещё летом, грядки, то да сё. А зимой вы же от тоски совсем взвоете!

– Да что там взвоем, – отмахнулась Ложкина, – я и туточки только на рынок, да за керосином и ходила. А там, если совсем скучно будет, Пётр Кузьмич в клубе концерт какой-нибудь придумает.

– Я даже театр Глориозова к себе приглашу, на гастроли, – мечтательно улыбнулся и подмигнул нам Печкин.

А в театре Глориозова шла очередная репетиция.

Я как раз решил заглянуть, чтобы повидаться с Фаиной Георгиевной (при всём моём к ней уважении, человек она творческий и увлекающийся, так что контроль над нею был нужен жёсткий). А заодно и за Печкина хотел по поводу его увольнения словечко замолвить, ведь не чужими же людьми стали, особенно в последнее время (кстати, подарок их, из собачьей шерсти, Дуся экспроприировала. Сказала, что мне такой носить рано ещё, а вот ей в самый раз будет. Я только облегчённо вздохнул).

На сцене метались растерянные актёры, все в каких-то рваных комбинезонах, некоторые с граблями и вёдрами в руках. Один из них изображал трактор. Так я понял по тому, что на него была надета картонная картинка с рисунком трактора, и он периодически воздевал руки к условному солнцу и с надрывом восклицал:

– Дыр-дыр-дыр!

Перед сценой суетился режиссёр. Я его не знал, но, судя по тому, как он чуть ли не выпрыгивал каждый раз на сцену – это был режиссёр-новатор, явно из нового поколения режиссёров.

В данный момент он верещал:

– Альфрэд! Вы – позор пролетарского искусства! Где экспрессия?! Где диссонанс между унылым мещанским прошлым и новым советским будущим?!

Альфред, изображающий трактор, закричал свой «дыр-дыр-дыр» ещё более визгливым голосом. И даже руками попытался изобразить что-то, больше похожее на пресловутый танец «Яблочко». Но получилось явно неубедительно.

И тут, в этот момент, на сцену вышла Фаина Георгиевна, в большой картонной шляпе, густо украшенной колосьями, и со стеклянным графином в руках. На беду, она прекрасно услышала все эти вопли:

– Дорогой, если вам нужен диссонанс, пригласите пианистку из ресторана, – проворчала она своим хриплым, хорошо поставленным голосом. – Вот она будет играть так, как вам нужно. А сейчас от всего этого даже колхозные куры зарыдают.

В это время другой актёр, тощий, высокий человек, видимо, изображая то ли доярку, то ли ещё кого-то, затянул свою реплику слишком пафосно:

– Товарищи! Наш урожай… урожай… эммм… – он незаметно вытащил листочек и подсмотрел слова, – урожай – это… метафора борьбы труда и стихии! И вот он, герой нашего времени – железный конь, павший в битве за урожай. Но мы не сдадимся! Мы будем сеять… новое счастье!

– Серёжа! – режиссёр схватился за голову и завизжал. – Давай всё заново! Со слов о борьбе труда и стихии. И добавь огня!

У Серёжи с огнём получалось из рук вон плохо. Но тут ему на выручку пришёл Альфред.

– Дыр-дыр-дыр! – ни к селу ни к городу горячо воскликнул он. Так, что все посмотрели на него, как на придурка, даже Серёжа.

И над всем этим глыбой нависла Раневская, которая задумчиво и печально произнесла:

– Какая смертная тоска… Как будто бы Станиславский и не рождался…

Я так увлёкся этими новаторскими перфомансами, что даже и не заметил, как меня кто-то тронул за рукав.

Я обернулся – это был Глориозов.

– Иммануил Модестович, – сказал он мне дрожащим от возмущения голосом, – говорят, вы теперь покровительствуете Капралову-Башинскому?

Глава 5

Ну вот и что ему на это ответить? И я ответил с неподдельной печалью в голосе:

– Да, покровительствую.

– Но как же так?! – вскричал Глориозов и воздел руки и очи вверх, да так эффектно, что даже Альфред, изображающий трактор на сцене, и то позавидовал бы. – Как же так, Иммануил Модестович?! А как же наше с вами сотрудничество?!

Он был столь возмущён, что забегал взад-вперёд, не обращая даже внимания на то, что репетиция на сцене остановилась и все: и актёры, и режиссёр-новатор, и седоусый сторож, – все смотрят на него с изрядной долей любопытства и настороженности.

Затем он ещё немного побегал туда-сюда и, наконец, окончательно выдохся. Остановился и, тяжело дыша, вперил в меня тяжелый, обличительный взгляд:

– Иммануил Модестович! – наконец-то взял себя в руки Глориозов. – А пройдёмте ко мне в кабинет? А то мы репетиции мешаем.

При этом он так грозно взглянул на беднягу режиссёра и на Серёжу, что последний взвыл невпопад какую-то реплику фальцетом и забегал по сцене, а режиссёр с деловым видом принялся рыться в ворохе листов с отпечатанным на машинке текстом.

Удостоверившись, что все вроде как заняты и репетиция возобновилась, он посмотрел на меня ещё раз.

Отказывать столь славному человеку совершенно не хотелось, тем более как раз на сцену вышла Фаина Георгиевна (к счастью, на этот раз без шляпы и без графина), и принялась толкать какой-то монолог.

И я позволил Глориозову увлечь себя в кабинет.

Сегодня в приёмной никаких секретарш не было. Поэтому Глориозов принялся обслуживать гостя, то есть меня, лично. Он не стал заморачиваться пирожочками и нежными тарталетками. А просто полез в один из боковых шкафов и вытащил оттуда коробочку с золочёными вензелями.

– Шоколад, – улыбнулся он и добавил: – Бельгийский.

Я удивился, но виду не подал. Бельгийский, так бельгийский. В послевоенной Москве бельгийский шоколад – это словно само собой, да, я так и поверил.

А Глориозов тем временем вытащил из бокового ящика стола очередную пузатую бутылку и принялся деловито разливать по бокалам.

Пока он разливал, я вспомнил детали разговора с Капраловым-Башинским.

«– Иммануил Модестович, вы же понимаете, наш театр – это не какой-то там захудалый театр Глориозова. Это настоящий храм искусства! А что мы видим? Крыша течёт, полы скрипят, а в гримёрках зимой даже иней на стенах бывает. Комитет обещал выделить деньги ещё в прошлом году, но всё как в болото уходит, – Капралов-Башинский тяжко вздохнул, достал платок из кармана и промокнул взопревший лоб, пальцы его при этом чуть подрагивали, – вы же у нас мастер на все руки, знаете, как достучаться до всех этих чиновников. С Козляткиным, говорят, дружите даже... »

В этом месте я усмехнулся.

«– Выбьете и мне финансирование – я вам вечный абонемент на все премьеры, место в первом ряду и… – он заговорщически понизил голос, – главную роль в моём новом спектакле!

– Главную роль? Я? Ну, знаете, Орест Францевич, я как-то больше по части документов… да даже ремонта и переговоров, но вот на сцене…

– Ой, не скромничайте, Иммануил Модестович! У вас харизма, обаяние, народ вас полюбит. Спектакль будет про простого человека, который всех объединяет. Вы же у нас как раз такой – и с рабочими умеете поговорить, и с начальством. А ещё… – он с видом фокусника достал из стола конверт, – вот вам билеты на гастроли нашего театра в Крым. Буду рад вас там видеть. Там два билета. Так что можете с девушкой приехать.

Я взял увесистый конверт. И что-то он явно был тяжёлый, как для двух билетов на спектакль. Не выдержав, я открыл конверт и заглянул: если там и были билеты на спектакль в Крым, то они затерялись в пачках купюр.

– Я посмотрю, что можно сделать, – вздохнул алчный я и добавил: – Готовьте смету. Только реальную. Сами понимаете, фантастическую сумму вам никто не даст.

Капралов-Башинский понимал.

– И главную роль, я, пожалуй, приму, – сказал я и мстительно добавил: – Только не для себя. А для Раневской.

Капралов-Башинский побледнел, но нашел в себе силы согласно кивнуть.

Ну, а что, как говорится: любишь кататься, люби и остальное…»

– И вот, Иммануил Модестович, я и говорю, – до меня, как сквозь вату, донёсся голос Глориозова, – нужно ещё обновить костюмы и декорации. Для этого надо закупить материал. Особенно парчу и атлас. И ещё софиты и прожектора поменять. Эти уже еле-еле работают.

Я тяжко вздохнул.

– Выбьете ещё финансирование – я вам не только вечный абонемент на все премьеры, но и… – он заговорщически понизил голос, – помогу провести, если что надо будет, через наши театральные счета. У нас тут контракты, гонорары, расходы на декорации – всё можно красиво оформить.

Я внимательно посмотрел на него. А он на меня. Если бы не предательская капля пота, которая сбежала по его виску, я бы решил, что он что-то мутит и пытается мной манипулировать. А так я понял, что он пошел ва-банк и сейчас отчаянно боится, что я его сначала продинамлю, а потом куда надо сдам за отмывание денег.

Но я же не такой. Тем более, человек он тоже полезный. Да и не сделал мне ничего плохого. Поэтому я улыбнулся ему и ободряюще сказал:

– Вот и договорились. А теперь давайте выпьем за искусство!

Расстались мы совсем уже лучшими друзьями.

А днём я сидел и меланхолично перебирал папки с бумагами, размышляя, как правильно поступить: пойти на обед в столовку или же сбегать домой – там Дуся обещала голубцов накрутить. А я ужас как люблю голубцы. Она их так вкусно делает – пальчики оближешь.

Этот вопрос настолько меня увлёк, что я чуть не подпрыгнул, когда дверь кабинета без стука открылась и туда заглянула чья-то голова:

– Бубнов, к тебе там пришли! На проходной.

– С-спасибо, – ошеломлённо пробормотал я, хотя голова уже скрылась, и заторопился на выход.

Я совершенно не знал, кто это может быть. Хотя ситуация с последним визитом (когда мужик за деньгами приходил), показала, что от Мули можно ожидать чего угодно.

На проходной, где обычно сидел седоусый не то сторож, не то швейцар, дядя Вася, стоял… Адияков (!).

Я аж глаза протёр.

Он был в неизменно хорошем, добротном костюме, дорогой обуви. Вид, в общем, имел довольно представительный. Не зря Наденька в него так когда-то влюбилась. И пронесла эту любовь через время и расстояние. Муля по сравнению с биологическим родителем выглядел простовато. Но это пока ещё так. Я скоро всё окончательно исправлю.

Не ожидая от визита ничего хорошего, я, тем не менее, вежливо поздоровался и сказал:

– Может, пойдём ко мне в кабинет?

– Нет, сын, – покачал головой Адияков, – разговор у нас будет с тобой серьёзный. А в твоём кабинете кто угодно подслушать может. Сейчас у тебя обед же будет?

Я согласно кивнул.

– Я тут знаю одно место, где можно вполне недурно пообедать, и никто нас не подслушает. Пошли?

Я быстренько сбегал, запер кабинет: я сегодня был там сам-один, остальные коллеги находились на плановых выездах по театрам и циркам с проверками.

И мы отправились в «одно место».

Адияков отвёл меня в неприметную столовую, на углу. Самое обычное кирпичное здание, без особых распознавательных знаков. И даже без вывески. Незнающий человек так с первого раза и не заметит, что тут можно пообедать.

В помещении, несмотря на начало обеденного времени, было практически пусто, если не считать какой-то женщины пожилого возраста в шляпке и с внучкой, которые с аппетитом ели пирожные «картошка» и запивали их лимонадом «Колокольчик».

Мы подошли к раздаче и выбрали себе борщ и тушеную капусту с мясом на обед. Я усмехнулся – у нас с Адияковым были одинаковые вкусы на еду. Хотя было отличие: я взял ещё и компот с сахарной булочкой, а Адияков – зелёный чай и мятный пряник.

– Интересное место, – задумчиво сказал я и потащил нагруженный поднос к отдалённому столику.

– Ведомственная столовая, – пожал плечами Адияков и последовал за мной. – Кто знает, те обедают только здесь.

Я согласился. Цены здесь были гораздо ниже, чем даже у нас в столовке на работе, а выбор блюд на порядок выше.

Мы расселись и приступили к трапезе. Ели молча.

Когда с блюдами было покончено, и мы перешли к напиткам, Адияков прервал молчание и сказал:

– Сын, я очень рад, что в тебе прорезалась наша, адияковская жилка. И что ты тоже имеешь склонность вести дела.

Я чуть чаем не поперхнулся. Это он имеет в виду то, что, когда я припёр всю обувь, полученную у Йоже Гале, домой к Мулиным родителям, Адияков чуть со стула тогда не упал. Просто получилось так, что югослав, не мудрствуя лукаво, привёз с собой сапоги и туфли. Всё было, в основном, женское, но пару коробок с мужской обувью тоже нашлось. Деньги он не хотел. Хотел обменять на меха. Мы договорились, что я попробую обменять. А, если не получится, то отдам на следующий день ему наши, советские, деньги. Деньги у меня были.

Когда баул с обувью оказался у меня, то сначала я капитально так ошалел даже. Куда я это всё девать сейчас буду? Ну, не в коммуналку же нести, честное слово?! Там любопытная Дуся.

Решение возникло быстро – мне почему-то моментально вспомнился Адияков, и я попёр всё это барахло к нему (предварительно отложив единственные туфли, которые пришлись мне впору).

Адияков «улов» югославских туфель и сапог оценил. Оставив меня пить чай с Надеждой Петровной, моментально куда-то уехал. Я тогда не успел даже чашку чая допить и выяснить, что же такого она рассказала Зине, что та избегает меня всеми возможными способами. Как он уже вернулся. С собой у него были меха чернобурки и голубого песца.

– Вот, сын, – он вытащил из свёртка пару шкурок и любовно провёл рукой по упругому серебристому меху, – неси своему югославу. И скажи, пусть привозит ещё. И обувь надо, и плащи, если сможет. Скажи, если надо, и соболя найдём. Только соболя под заказ. Сам понимаешь же.

Мы тогда расстались взаимно довольными друг другом. И хоть я «наварился» не так, чтобы уж очень, но первая ступенька в отношениях как с Йоже Гале, так и с Адияковым была выстроена.

И вот сейчас Адияков пришел ко мне на разговор и такое вот заявляет. Интересно, что последует дальше?

И Адияков продолжил:

– Надюшка, конечно, считает, что ты в их род пошел. А я скажу так: если бы ты пошел в Шушиных, то ходил бы сейчас в роговых очечках и умел писать только формулы. Ерунда всё это, Муля. Я же вижу, что ты в нашу породу, Адияковскую! – он с гордостью приосанился, а потом с довольным видом добавил: – Я тебя теперь чуток подучу, и ты сможешь ого-го как развернуться!

Мне стало прям интересно это его «ого-го», так что я не выдержал и спросил:

– А как?

Глаза Адиякова вспыхнули предвкушением, и он рассказал много любопытного о себе. Я даже не ожидал такого, если честно.

– Знаешь, сын, когда я в Якутии жил, то очень там неплохо поднялся. Сначала занялся мелкой торговлей пушниной и мехами. Само собой, и рыбой приторговывал, икоркой. А потом я ещё рыбацкую артель организовал, из вольнопоселенцев, русских, конечно же. Официально артель поставляла рыбу государству, но большую часть улова я переправлял «налево» – в рестораны крупных городов и на чёрный рынок. Всё шло через меня, как посредника. Это был стабильный и прибыльный бизнес, поверь, – он мечтательно ухмыльнулся. – Особенно если учесть, что сейчас рыба – один из основных продуктов для народа. Так что можешь представить наш размах.

– Ого, – уважительно сказал я.

– Да, сын, – Адияков впервые позволил себе широкую улыбку, – мы не мелочились. Брали хорошую рыбу: муксун, нельму. Хотя и чир тоже брали. Осетра, если попадался. А потом мне опять тесно стало. И я организовал сеть заготовительных пунктов. Скупал меха у местных охотников, а затем перепродавал их в Москву и Ленинград. Наладил свои каналы сбыта.

Я посмотрел на него внимательнее. Вот уж не ожидал. Знал, что Адияков – тёмная лошадка, но не думал, что настолько.

– Потом я заимел договорённости с несколькими местными лесхозами, чтобы часть леса шла мимо государственных планов. Древесину продавал как внутри страны, так и в Китай, – Адияков отпил чаю, зажмурился от удовольствия и продолжил: – Там всегда что-нибудь строят, так что брали хорошо.

– И золотишко отмывал, наверное, тоже? – задал вопрос я.

– Не без того, не без того, – хмыкнул Адияков, – сахаляров для этого нанимал, местных. Они мыли, а я потом куда надо реализовывал.

– А местные власти? Органы правопорядка?

– Они были в доле, – усмехнулся Адияков.

– А бросил это всё почему? – удивился я. – Ты ещё не старый, мог бы поработать.

– Понимаешь, сынок, в любом деле всегда нужно знать, где и когда вовремя остановиться, – серьёзно посмотрел на меня Адияков, – я всё организовал, как часы. Работа шла, сбоев практически не было. А потом старый председатель совхоза умер, и на его место молодого прислали, зубатого. Он начал всё под себя грести. И «сверху» его поддерживали. Я посмотрел, посмотрел и решил, что всех денег всё равно не заработаешь. А сталкиваться лбами с ним не стоит. Поэтому потихоньку свернул все дела и отбыл на покой в цивилизацию. Вот, думаю, твою мамку уговорить под Ялтой домик прикупить и туда переехать. Хотя она же заядлая москвичка, в провинции от тоски умрёт. Но ничего, может, хоть на бархатный сезон будем туда ездить… на сентябрь-октябрь. Там хорошо осенью, тихо, приятно…

Он задумался.

А я сидел и терпеливо ждал, пока он расскажет дальше. Вступление было многообещающим. Но посмотрим, что дальше.

И Адияков не разочаровал. Сказал:

– И я думаю, Муля, что надо бы и тебе поучиться в этом деле немного. Я чем смогу, подсоблю. Научу, как правильно это всё проворачивать, как острые углы обходить. Но нужна ещё практика будет…

Он замолчал и посмотрел на меня. Я не стал вредничать и спросил:

– Какая практика?

– В Якутию поедешь, – заявил Адияков и откусил от пряника.

– Но я же на работе, – удивился я (вот уж точно не ожидал такого предложения).

– Ну отпуск-то тебе полагается?

Я кивнул.

– Вот и хорошо, – ухмыльнулся Адияков, продолжая жевать. – Летом поедешь. В конце мая надо и в июне. В июле ты там не выдержишь. Климат очень сложный. И гнус заедает.

Меня передёрнуло.

– А что я там должен буду делать? – спросил я. – И отпуск же маленький у меня. А не два месяца.

– После всё узнаешь, – усмехнулся Адияков, доел пряник и залпом допил компот, – пошли, Муля, а то на работу опоздаешь. Да и я тоже спешу. А за отпуск не беспокойся, придумаем тебе больничный, что ногу сломал. Или ещё что-нибудь.

Угу, вон Мулина мама уже что-нибудь придумала. Даже Зина теперь шарахается.

Когда я вечером возвращался с работы, две мысли приятно грели мне душу: первое, что нашел общий язык сразу с двумя уже режиссёрами. Пусть взамен за финансирование, но ведь с чего-то начинать надо. И второе – это Адияков порадовал. Открылся с неожиданной стороны. Надо бы в Якутию съездить. И поучиться от Мулиного отца премудростям всем этим. Я всегда любил учиться ещё в той, прошлой, жизни. А если есть такой пройдоха-наставник, как Адияков, то вдвойне интересно будет.

Я шел, чуть ли не пританцовывая на ходу. Пачка купюр в конверте приятно грела душу.

В квартиру я вошел, разве что не мурлыкая весёлую песенку.

И услышал в моей комнате плач. Точнее рыдания. Женские. И рыдала не Дуся. Дуся как раз что-то успокаивающе говорила. Рыдал кто-то другой.

Сердце моё замерло и пропустило удар – я очень надеюсь, что это не Зина.

Но надо было войти и посмотреть.

И я вошел. И удивился.

За столом сидела… Лиля и рыдала навзрыд. А рядом сидела Дуся и пыталась её успокоить.

Увидев меня, Лиля зарыдала ещё громче и сквозь плач пролепетала:

– Мулечка, помоги! Спаси нас!

Глава 6

Я смотрел на милое зарёванное личико Лили, на прекрасные оленьи глаза и не понимал, чего она от меня хочет.

– В чём помочь?

– П-помоги-и-и-и… – захлебнулась в рыданиях Лиля, её плечики вздрагивали.

– Ну, помоги человеку, Муля! – с недовольным видом проворчала Дуся и успокаивающе погладила Лилю по голове, словно маленького ребёнка. – Вон просит же как тебя. Убивается, сердешная…

– Лиля, что случилось? – мягко спросил я, но Лиля зарыдала ещё сильнее.

Я посмотрел на Дусю и спросил:

– Хоть ты мне можешь объяснить, что стряслось?

Дуся посмотрела на меня с недоумением, потом призадумалась, потом пожала плечами и растерянно сказала:

– Я и сама не очень поняла. Она прибежала вот такая и где-то уже час так рыдает. И что с нею делать – не знаю. И даже котлет не хочет.

– Ну, раз котлет не хочет – значит, дело серьёзное, – кивнул я и посмотрел на рыдающую Лилю. – Так ты будешь рассказывать?

– Д-да-а-а… – всхлипнула она.

– Ну, так рассказывай, – попытался взбодрить соседку я.

А Дуся поставила чашку с чаем на столе и пододвинула ближе к ней.

В общем, путём всевозможных ухищрений нам вместе с Дусей всего-то за каких-то полчаса удалось привести Лилю в чувство и выяснить вот что. Когда она, пленённая очами и голосом Жасминова, бежала с ним (почему-то в Кишинёв), поначалу всё было, словно в сказке. Беглецы добрались до Одессы. Оттуда они уже должны были ехать в Молдавскую ССР. Но Одесса настолько пленила их, что было решено немного «передохнуть», пожить там, у моря.

Они, словно Мастер и Маргарита, взявшись за руки, долго бродили по одесским улочкам, покупали прямо на Дерибасовской и сразу ели жареные бички и пирожки с повидлом, много смеялись и всё время целовались. А потом сняли какой-то полуподвальчик и стали жить. Но дня через три сказка резко закончилась. Причина фиаско оказалась донельзя банальной: клопы. Нежная Лиля не могла спать, когда её кусали клопы. Жасминов нашёл другое жильё, но и там были эти вездесущие чёртовы клопы.

Здесь следует отметить, что я, когда только попал в коммуналку, сильно удивился отсутствию там клопов и тараканов. Известно, что это общий бич жилищ, где есть большое скопление народа. А вот в нашей коммуналке их не было. Я сперва долго не мог взять в толк, в чём же дело. Но потом загадка разгадалась просто. Дуся раз в квартал приносила какое-то экспериментальное средство в виде ядрёного порошка, которое разработали в лаборатории Модеста Фёдоровича, и отдавала Ложкиной. А уже та зорко следила, чтобы вовремя всё и везде продезинфицировали.

Поэтому Лиля не привыкла к клопам и прочей дряни. Это оказался первый бытовой риф, на который напоролась их лодка любви.

Второй причиной стали деньги. Точнее их полное отсутствие. Жасминов, когда предложил Лиле бежать, как-то этот вопрос выпустил из внимания. И сейчас влюблённая парочка оказалась в довольно щекотливой ситуации. Все имеющиеся средства были потрачены на съем жилья. А на остаток денег Жасминов на Привозе купил себе шубу из крапчатого суслика: «Потому что это красиво». Так он пояснил свой поступок Лиле.

На голодный желудок любви тоже не получалось. Поэтому Жасминов предложил идти работать. Недолго. Лишь бы немного заработать денег, чтобы хватило на билеты до Кишинёва. Почему-то он был уверен, что стоит им с Лилей появиться в Кишинёве и вот тогда они уж заживут. Чем они будут заниматься в Кишинёве и на что жить, он даже сам представлял смутно.

Но предложение любовника Лиля активно поддержала (всё-таки, при всём творчестве, она была дочерью Полины Харитоновны). А потом, оказалось, что Жасминов имел в виду, что это только Лиля должна идти работать. Сам же он, как человек воистину творческий, об этом даже не помышлял.

Лиля немного поругалась с ним, но голод не тётка. И пошла Лиля искать работу. А вот то, что она ничего делать не умела, повлияло на то, что и результата не было. Лилю не взяли примой в оперный театр, не взяли в подтанцовку варьете, не взяли в гардеробную, не взяли дворником и даже мыть бутылки для стеклотары тоже не взяли. Жасминов обвинил Лилю в сибаритстве и гордыне. Но очередная ссора проблему всё равно не решила.

А потом он тайно забрал золотое колечко Лили, которое когда-то подарил ей ещё непутёвый муж Гришка, и снёс в ломбард. Лиле он не сказал, а полученные деньги прокутил в ресторане.

Лиля возмутилась. А так как она была голодной, то закатила огромный скандал, но было уже поздно. Лодка любви не просто дала течь, а активно пошла ко дну, пуская пузыри.

Жасминов на Лилю обиделся, обвинил её в крохоборстве и мелочности, недостойном истинного искусства, с горя нашёл какую-то богатую старуху и укатил с нею в Кисловодск. А Лиля осталась в Одессе одна. Из полуподвальчика её выселили, жить было негде. Ночь она провела на берегу моря, спрятавшись за наваленными на пирсе брёвнами и досками. Когда кто-то говорит, что сидеть на берегу и смотреть на ночное море, под шум прибоя – это так романтично, плюньте ему в глаза. Ничего романтичного в том, что её закусали комары, она продрогла, озябла, да и банально было в темноте страшно – нету.

В общем, непонятно, чем бы вся эта история закончилась, но тут вдруг Лиля случайно повстречала подругу, вместе с которой когда-то пела куплеты в московском театре. Та вовремя сообразила, что стареет и вот-вот на её место придёт более юная и бойкая куплетистка, поэтому выскочила замуж за первого попавшегося претендента. Первым попавшимся оказался инженер путей сообщения. И вот с ним-то она укатила в Одессу, где ему дали служебное жильё и личный автомобиль с водителем.

Лилия слушала и завидовала. Ей вот такая лафа не выпала. Хотя о Гришке она вспоминала. Великодушно жалела, что бросила его. И Кольку тоже жалела. Сидя на берегу ночного моря, с печалью, возвышенно вспоминала то Кольку, то Гришку, то негодяя Жасминова.

Подруга выслушала сбивчивый рассказ Лили, привела её в дом, накормила, купила билет и отправила до Москвы. На робкие Лилины намёки, что она не может вернуться, что Гришка её убьёт, подруга не отреагировала: её больше волновал тот момент, когда супруг-инженер вернётся из командировки в Харьков и увидит прекрасные Лилины глаза. Поэтому билет был куплен бескомпромиссно, а Лиля категорически посажена на поезд.

Вслед уходящим вагонам подруга махала платочком с большим облегчением и энтузиазмом.

Когда Лиля добралась до Москвы, то оказалось, что Гришка посажен в следственный изолятор, по нему ведётся следствие за умышленный поджог театра, а Кольку Полина Харитоновна увезла в село.

И вот теперь Лиля смотрела на меня с надеждой и лепетала:

– Мулечка, помоги! Спаси нас!

Мда…

Я посмотрел на Лилю. Она с такой надеждой взирала на меня, что я понял, что это клиника.

– Зачем? – мрачно спросил я.

– Ч-что зачем? – потрясённо икнула Лиля.

– Зачем спасать вас?

– Ну, у нас же семья… – промямлила Лиля и посмотрела на меня возмущённым взглядом. – Я же мать!

– А ты сильно думала о семье, когда бросила пятилетнего сына и мужа и укатила с Жасминовым?

– Но я же исправилась! Я вернулась, – Лиля возмущённо-непонимающе посмотрела на меня: мол, злой ты, Муля, и совершенно нечуткий.

Но на меня такие примитивные манипуляции не действовали. Я сейчас совершенно другими глазами посмотрел на Лилю. Красивое утончённое лицо с глазами испуганного оленёнка и расчётливый, хитрый ум при общей бабьей дурости.

– Лиля, а вот ты кем мечтала стать в детстве, когда вырастешь? – задал вопрос я.

От неожиданности Лиля аж всхлипывать перестала и посмотрела на меня широко распахнутыми глазами.

– Ну же, говори, – подбодрил её я.

– Балериной, – прошептала она смущённо, – или певицей, или артисткой… Хотела связать жизнь с искусством.

– А родители что говорили?

– Мать ругалась, отец смеялся, – вздохнула Лиля.

– А после школы что?

– Я уехала в город, хотела поступать в Щепку, – вздохнула она, – не поступила…

– А потом?

– Потом я устроилась официанткой в буфете. Там встретилась с Гришей. Мы поженились. А потом одна знакомая девушка, Гришиного друга знакомая, ушла в декрет и меня взяли на её место в театр куплеты подпевать.

– То есть петь куплеты тебя пристроил Григорий? – переуточнил я.

– Д-да, – прошептала Лиля так тихо, что я и еле услышал.

– А дальше?

– А дальше всё, как обычно, – вздохнула она, – мы поженились, Грише дали комнату, родился Колька. Потом я вернулась в театр, а та девушка опять в декрет ушла. Ну, и всё.

– Мда... – сказал я.

И Лилю как прорвало:

– Да что ты понимаешь, Муля! – закричала она. – У меня вся жизнь, как серость беспросветная! Дома мать деспотичная, совсем затиранила меня. Да и оставаться в деревне и провести всю жизнь в навозе я не хотела! Понимаешь, Муля?! Я и замуж за Григория от безысходности вышла. Потому что у него жильё было. И он на стабильной работе был.

– И тебя на работу устроил, – подсказал я.

– Да, – вздохнула она.

Повисла пауза. Некоторое время все молчали, думая каждый о своём. Только Дуся таращилась то на меня, то на Лилю, не понимая, что происходит.

– А потом?

– Да что потом? – всхлипнула Лиля. – Я как Орфея увидела, у меня в душе прямо перевернулось всё…

Её глаза затуманились.

– А потом? – поторопил я.

– А потом оказалось, что он мерзавец и негодяй! – сказала, словно выплюнула Лиля.

– И ты вернулась, – подсказал я.

– И я вернулась, – словно попугай, повторила Лиля.

– А теперь ты что хочешь? – спросил я.

– Вернуть семью, – голос Лили задрожал, – Кольку, Гришу. У Гриши придётся прощения просить. Но он хороший, он поймёт…

– Но ведь ты же так хотела «стать певицей, или артисткой, связать жизнь с искусством», – процитировал её же слова я, – а потом не поступила, не сложилось, и ты вышла замуж за Гришу и поешь куплеты. Всё правильно?

Лиля Кивнула, словно заворожённая, глядя на меня.

– Лиля, – тихо сказал я, – так, может, тебе сейчас нужна совсем не семья?

Лиля аж вскинулась, а я продолжил:

– Может, для тебя вот он, единственный шанс…

– Какой шанс? – хрипло прошептала Лиля.

– Не дури девке голову, Муля, – влезла Дуся, но никто из нас не обратил на неё никакого внимания.

– Да, шанс, – сказал я. – Вот смотри. Ты хочешь ехать в село, забирать Кольку и везти его сюда. Хочешь, чтобы я помог тебе вернуть Гришку. Всё правильно?

Лиля кивнула.

– И потом ты будешь и дальше жить, как жила. А твоя мечта про искусство останется мечтой. Потому что петь куплеты и быть на подтанцовке – это не совсем то, о чём ты мечтала….

Лиля кивнула.

– А теперь ещё раз посмотри на всю ситуацию, только без эмоций. Хорошо?

– Угу, – согласилась она.

– Колька в селе, у твоей матери. Он ест свежие деревенские продукты, пьёт парное молоко и играет на свежем воздухе. Ему плохо?

Лиля покачала головой.

– Гришка сидит в изоляторе за дурость. Театр он решил поджечь, Герострат недоделанный, – проворчал я, – но ты же сама понимаешь, что он только хотел поджечь. Но не сжёг. Говорят, там его сразу увидели и помешали. Он только с одной стороны стену немного сажей измазал. За такой проступок, тем более в состоянии аффекта, никто его в тюрьму сажать не будет. Максимум, что ему светит, это штраф и общественные работы. Но это тоже ему полезно. Как и посидеть в изоляторе. Там он хоть не пьёт. Пусть посидит немного, подумает. А ты, вместо того, чтобы бороться и плыть против течения, используй эту ситуацию. Где-то месяц у тебя есть.

– Для чего использовать? – непонятливо пискнула Лиля.

– Как для чего? – удивился я. – Ты же сама кем хотела стать? Да, балериной ты уже не будешь, возраст. А вот актрисой попробовать вполне можешь.

– Но у меня образования нет, – на глазах Лили показались слёзы.

– А ты сначала походи в киностудию на пробы в массовку и на роль второго плана. Там образование и не нужно. Нужна фотогеничность.

– Ой, Муля… ты – гений! – расцвела Лиля.

А я добавил:

– А ещё походи по театрам, тоже пробуйся. Там, да, образование нужно, но есть же роли, куда и так берут. Тот же наш Печкин скоморошничал вообще безо всякого образования.

Лиля задумчиво кивнула.

– И вот за этот месяц ты посмотришь, нравится ли тебе такая жизнь, о которой ты мечтала, или нет. А там дальше видно будет. Если понравится быть в искусстве и всё получится у тебя, тогда лучше тебе действительно Кольку у матери оставить, а с Гришкой развестись. А если не понравится, тогда и дальше о жизни думать станем.

Лиля просияла и бросилась мне на шею:

– Ой, Муленька! Ты такой умный! Спасибо тебе!

Когда она упорхнула обратно к себе в комнату, Дуся неодобрительно посмотрела на меня и поджала губы:

– Зачем голову девке задурил?

Всё утро я сидел в кабинете и размышлял, правильно ли я поступил или нет. Так-то я сомневаться не склонен. И в своём том, прошлом мире, такой же совет я бы дал любой женщине в подобной ситуации. Но сейчас другое время и другой менталитет. Не навредил ли я ей?

А с другой стороны, если она сейчас вернёт всё, как было, то потом это будет чревато. У неё же получается незакрытый гештальт. И очередной «Жасминов» опять сможет легко вскружить ей голову, и она опять бросит и Гришку, и Кольку. И тогда непонятно, чем всё закончится. А так пусть она хотя бы попробует. Я считаю, если бы был у неё талант, то её бы давно заметили. Как ту же Фаину Георгиевну. Её талант сам пробил дорогу. А когда она наестся всего этого, она поймёт, что для неё важнее всего – это семья, уют и сильное плечо, на которое можно опереться. Ведь Гришка-то чего так пьёт? Он же тоже всё чувствует. Вот и получается, что во всём Лиля сама виновата. Так что пусть отрабатывает.

Я так задумался, что даже не услышал, как в кабинет вошли девушки.

– Муля, – сказала Оля решительным голосом. – У меня общий вопрос от всего коллектива.

– Давай, говори, – вздохнул я.

– Когда у нас комсомольское собрание будет?

– Когда? – я с надеждой взглянул на Надежду, которая была секретарём комсомольской организации.

– Так в этом квартале были уже, – пискнула Надя. – Которые плановые.

– Слышала? – спросил я Олю.

– Ну, Муля! – повысила голос та. – Ты же обещал! Мы же комсорга только ради твоих лекций сменили! Такой скандал устроили! А лекций как тогда не было, так и сейчас нет. Тогда хоть причина была, а сейчас?

– Да, ты права, – сказал я, видя, что она начинает заводиться. – Собрание обязательно нужно. Только давай сделаем так…

Я чуть понизил голос, и девчата наклонились ближе ко мне.

– Я хочу прочитать пару лекций, точнее небольших лекций с заданиями. Но эта информация… эммм… она как бы не предназначена для широкого круга лиц. Так что ты бери всё в свои руки, собери самых надёжных девчат, которые интересуются такими темами…

– Так все интересуются, – пискнула Надя.

– Все, да не все, – покачал головой я, – та же Ксения Уточкина.

– Она тоже интересуется, – хмыкнула Оля, – просто мы не зовём её.

– А вот это вы зря, – неодобрительно покачал головой я, – но ладно, я блок этих тем для «наших» расскажу. А вот дальше, когда перейдём на общие занятия, можно и её, и остальных звать…

Девчата радостно закивали. Они сейчас были готовы на всё.

Оля оказалась отличной исполнительницей. В назначенное время актовый зал был забит девушками, активно «интересующимися» темами по саморазвитию. В этой разнопёстрой толпе я увидел только два или три мужские лица.

Ну да ладно, будем работать с тем, что есть под рукой.

Я дождался, когда все утихнут и успокоятся, и вышел на середину зала.

В любом выступлении очень важным моментом является умение оратора удержать внимание собеседников. Если зрители сидят прямо перед выступающим, то главное правило – нужно не прерывать зрительный контакт сразу со всеми. И сделать это необычайно трудно. Но когда зрители сидят кругом вокруг оратора, то держать их в фокусе – это целое искусство. И этим искусством я владел сполна. В том, прошлом мире, я неоднократно выступал перед многотысячными аудиториями, и часто они находились в амфитеатре. Поэтому я знал, как правильно встать. Как «играть» модуляцией своего голоса. Где делать больше паузу, где говорить торопливо и рвано, а где медленно и с нажимом:

– Как суметь понравиться? Как суметь удержать внимание и управлять эмоциями других? Как заставлять других делать то, что нужно вам, и так, чтобы они этого не поняли?

Глава 7

Вечером я пришел домой, уставший, как собака. Даже не ожидал, что этот чёртов отчёт займёт столько времени. Вышел на кухню, затянулся сигаретой и, глядя в темнеющее окно, задумался. Время шло, точнее бежало, а вопрос с продвижением Козляткина на замруководителя Комитета не двигался совершенно. Я уже и так подумал, и эдак. Остро не хватало вводных и моего знания реалий этого времени.

– Муля, – от звука собственного имени я аж вздрогнул и торопливо обернулся.

– Ты что, опять куришь, да? – Фаина Георгиевна подошла поближе к окну, со вздохом вытащила сигарету и тоже закурила. – Сколько уже раз ты обещал бросить?

Мои уши запылали, но я промолчал.

– Молчишь? – обличительно хмыкнула она и молча затянулась, выдувая дым в форточку.

Помолчали, курили в тишине.

– Как дела в театре? – решил нарушить затянувшуюся паузу я.

– Плохо, – нахмурилась Фаина Георгиевна и тяжко вздохнула.

– Что уже случилось? – удивился я, ведь вроде бы всё у меня было под контролем, и тут на тебе!

– Поругалась я с ними, – сообщила Злая Фуфа.

– Вот те раз, – я так удивился, что чуть от дыма не закашлялся, но не удержался и беззлобно поддел: – А зачем поругались? Или так, ради любви к искусству, без повода?

– Не ёрничай, Муля, – настроение у Фаины Георгиевны было минорное. – Там опять Марецкая воду мутит.

– Марецкая? Так она же, если не ошибаюсь, у Завадского в театре работает?

– Да, в театре имени Моссовета, – подтвердила Злая Фуфа и подкурила новую сигарету.

– Но вы же у Глориозова играете? Что вам Марецкая? – никак не мог взять в толк я.

– Ох, Муля, бес меня попутал… Понимаешь, Завадский опять пригласил меня на роль, и я дрогнула, пошла. Начала играть, всё хорошо, репетиции отлично. А потом Марецкая…

У меня аж в глазах потемнело. Я ошеломлённо застыл, не обращая внимания, что сигарета догорела почти до конца. Очнулся только тогда, когда пальцам стало горячо. Чертыхнувшись, затушил окурок и, ни слова не говоря, развернулся и побрёл к себе в комнату.

Идёт оно всё к чертям!

Стараешься, тянешь человека, а результат – вот он.

– Муля! – послышался оклик с кухни.

Но я закрыл дверь.

Лежал на кровати, уставившись в потолок, и думал. А правильно ли я всё делаю? Имею ли я право менять судьбы этих людей? И нужно ли им это? Может, они живут той жизнью, которую сами себе выбрали, сами захотели, а я практически насильно «причиняю им добро» и навязываю счастье по шаблону моей картины мира?

И главное, счастливы ли они теперь?

Муза торопливо шла по знакомой аллейке. Ветви вязов и ясеней приветливо шумели, а в дальней клетке в орнитосекции гулко ухнула какая-то пташка.

Муза спешила. Времени, конечно, было ещё с запасом, но она полюбила приходить сюда раньше всех и разговаривать с оленятами и зебрятами. Они такие миленькие. Муза усмехнулась. Особенно там есть один оленёнок, его назвали Алфонсо. Имя Музе не очень нравилось, но здесь учёные придерживаются таких правил: первая буква имени детёныша берётся по первой букве имени матери, а третья – по первой имени отца. Вот и вышло, что вышло. Но Муза для себя называла его Альфиком. Конечно же, когда они были наедине и никто не слышал. Она любила с ним подолгу разговаривать. Он всегда так внимательно слушал и смешно шевелил ушами.

Сейчас Муза торопилась как раз к Альфику. В сумочке несла ему шикарное лакомство – два яблока, морковку и кусочек хлеба. Яблоки Ложкина из деревни привезла, целую сумку. И угощала всех. Свои яблоки Муза есть не стала (хотя одно таки съела, не удержалась). А припрятала и теперь несла их Альфику. Вот он обрадуется!

Хлеб тоже несла. Но тайком. Хлебом кормить копытных животных не одобрялось руководством зоопарка. Прямого запрета как бы и не было, но не одобрялось. А Муза ничего не могла с собой поделать: Альфик так любил кусочки хлеба, густо посыпанные крупной солью. Ну, и как ему отказать? Он такой лакомка.

Муза добежала до препараторской. В коридоре были шкафчики со спецодеждой. Её был с номером 14. Она торопливо переоделась в синий спецовочный халат, натянула сверху прорезиненный фартук, переобулась в невысокие резиновые сапоги, с усмешкой натянула синюю же косынку (почему-то она её всегда сильно смешила), переложила гостинцы по карманам и заторопилась к Альфику. Ведь он так ждёт её…

Белла устало откинула прядь волос, прилипшую ко лбу.

Ну что за упрямая бабёнка!

– Милочка, я ещё раз тебе говорю, я не гадалка! И привораживать я не умею. Такая взрослая девочка, а веришь в сказки и в волшебство! – Она насмешливо хохотнула, надеясь смутить гостью.

Напротив неё, за столиком в гримёрке ресторана, где Белла обычно играла по вечерам, сидела полногрудая женщина в плюшевом жакете и неубедительной шляпке. Как говорится, в самом соку, мечта поэта, баба-ягодка и так далее. И эта баба-ягодка теперь с умоляющим видом взирала на Беллу:

– Но мне Ксения сказала…

– Что она тебе сказала?! – теряя терпение, возмутилась Белла. – Что я приворожила ей жениха?

Судя по выражению лица дамочки, что-то подобное она и надумала себе.

– Брехня!

– Я тоже хочу жениха, – упрямо повторила женщина и умоляюще добавила: – Ну, пожалуйста.

– Милочка, я – сваха. Я могу подобрать тебе любого жениха, но дальше ты сама должна понравится ему. Понимаешь, сама!

– Но мне нужна стопроцентная гарантия, – опять повторила женщина и торопливо вытащила кошелёк.

Белла сдержалась (хорошо, что не выругалась). Несколько вкусно хрустящих купюр легли на столик. Белла торопливо накрыла их афишкой.

И тут в гримёрку заглянула Раечка:

– Белла, там ребята последний заход доигрывают и сразу твой выход.

– Спасибо! – с облегчением сказала Белла и схватилась за пуховку. Поправляя грим на лице, она сказала строгим голосом: – А знаешь, милочка, зайди-ка ты ко мне завтра, но минут на двадцать пораньше. Посмотрим, что можно сделать… И жениха тебе найду, есть тут у меня один толковый мужчина на примете, инженер между прочим, и вдовец. И научу, как его заинтересовать… Ещё на свадьбе твоей погуляем!

Вредная дамочка обрадованно извинилась и ушла, а Белла вытащила хрустящие купюры, любовно пересчитала их и бережно положила к себе в кошелёк. Ещё немного и она купит себе новые сапоги. Старые-то совсем уж прохудились, сколько сапожник Захар их ни чинил, да он уже и браться-то не хочет. Но ничего. Скоро уже…

Она шла играть на пианино перед пьяной публикой, как ходила ежедневно, много-много лет подряд, и в этот раз на её лице играла довольная предвкушающая улыбка.

– Колька! – закричала Полина Харитоновна, выглядывая из окна в бревенчатой избе. – Иди бегом домой, я козу только подоила, иди сюда, горюшко ты моё, молочка попьёшь, пока тёпленькое!

– Ну, ба-а-а-а, – возмущался Колька, потрясая палкой, которой он перед этим царапал по раскисшей глинистой земле, – ты не видишь разве, я рисую! Занят я!

– Иди сюда, чучело огородное, сиротинушка никому ненужная-а… – завздыхала Полина Харитоновна, – мать-то ещё хоть помнишь свою непутёвую?

– Ну ба-а-аа! Я рисую! Не мешай!

– Ладно, я полотеничком пока накрою, играйся, маленький, – улыбнулась Полина Харитоновна ласково и прошептала себе под нос, но тихо-тихо: – А ведь как внучек на покойного Виктора моего похож, как две капли воды прямо.

И добавила, взглянув на портрет над кроватью:

– А сделаю-ка я ему вареничков с вишней. Любит наш Колька варенички. Как ты, Витюшенька, когда-то любил…

Герасим топтался у входа. Он был в отглаженном сером костюме. Накрахмаленный воротничок рубашки больно впивался в шею, но Герасим даже не замечал этого, он был крайне взволнован.

– Заходите, товарищ! – строго сказала ему женщина в очках.

Герасим совсем растерялся и уже было порывался сдать назад, но строгая женщина моментально разгадала его манипуляции.

– Товарищ, вы в библиотеку пришли записываться? – продолжила допрос женщина требовательным тоном.

– Да вот…я… – замялся Герасим и густо покраснел. Ему было стыдно. Стыдно, что он, взрослый человек, а вот так как-то…

Но женщина не выгнала его. Наоборот даже.

– Вы, пожалуйста, только не волнуйтесь, товарищ! – на лице женщины вдруг мелькнула хорошая такая улыбка, сочувствующая, и от этой улыбки она перестала быть строгой, так, чуточку уставшей только. – Вы проходите сюда, а я сейчас на вас карточку оформлю. По правилам так положено. Какая литература вас интересует?

– Мне это… – по привычке полез почесать затылок Герасим, но вспомнил, что он только что от парикмахера и волосы тот ему уложил каким-то пахучим зельем. Рушить такую красоту было жаль, и Герасим торопливо одёрнул руку и растерянно посмотрел на строгую женщину. А та уже начала заполнять бланк читательской карточки. Так что отступать было некуда.

– Вот и всё, – сказала она и протянула формуляр Герасиму, – а теперь здесь и здесь распишитесь. А потом мы подберём вам литературу. Так о чём вы почитать хотите?

– Мне это… как говорится, для развития, – робко сказал Герасим просительным голосом и опять покраснел.

На крыльцо Герасим вышел где-то через час. Он любовно прижимал к себе две тоненькие книжки и толстый-претолстый журнал (зато с картинками). И на лице его блуждала мечтательная улыбка.

Лиля посмотрела в большое зеркало и покружилась так, чтобы юбка взвилась в колокол. Платье, белое, в огромный чёрный горох, очень ей шло. А волосы она уложила строго, огромную бабетту обвернула белым красивым бантиком.

Лиля ещё раз посмотрела в зеркало: выглядит хорошо. Вид у неё трогательный и наивно-беззащитный. Вот только туфли не в цвет к остальному костюму. Туфли были зелёные, и это изрядно портило настроение. Нет, у Лили были и белые туфли. И чёрные – Гришка её всегда баловал. Но в них каблук был пониже. А Лиле хотелось сегодня возвышаться и блистать. Быть в центре внимания.

Она провела руками по мягкой ткани платья, улыбнулась отражению в зеркале заученной улыбкой.

Нет, нужно немного не так улыбаться. А то, если так, то получалась морщинка. Комиссия не должна думать, что она старая. А она и вовсе не старая.

Лиля развернула изрядно мятый листочек и ещё раз взглянула на текст. Нет, на память Лиля никогда не жаловалась. Но от волнения можно какое-то слово забыть. А вдруг оно важное.

Часы на кухне бамкнули несколько раз. Лиля чутко прислушалась. Ох и летит время! Уже скоро. Надеялась ещё пару раз слова повторить, да уже собираться пора.

Лиля нахмурилась, надела под платье кружевной подъюбник. Подол сразу стал пышным, как у принцессы, а талия теперь казалась тоненькой-тоненькой. Затем натянула красивые перчатки, обула туфельки, внимательно следя, чтобы стрелка сзади не перекрутилась. Последний штрих – шляпка. Брызнула на себя капельку духов и вышла из комнаты.

Пора. Комиссия ждать не будет.

На лице её блуждала предвкушающая улыбка…

Варвара Карповна дочитала письмо и украдкой смахнула слезинку.

– Что там? – в комнату вошел Пётр Кузьмич и принялся неспешно и деловито заводить ходики с кукушкой (подарок на свадьбу, между прочим).

– Да ничего, – вильнула взглядом Ложкина, торопливо сунула письмо в карман фартука и сказала: – Я картошки с салом нажарила, как ты любишь. Сейчас из погреба капусты квашеной внесу и сядем ужинать. Ещё молоко есть. Эсмеральду недавно подоила. Ещё тёплое. Может, будешь с молоком?

– Варюня, ты мне зубы-то не заговаривай! – строго молвил Печкин, снял очки и аккуратно положил их в карман домашней куртки. – Сказывай, что случилось?

– Да ничего…

– Я же вижу! Говори!

– Ну…

– Варюня!

– Да племянница у меня была, Катя, – тяжело вздохнула Варвара Карповна, – от двоюродного брата, покойного, дочка. А теперича вот знакомая пишет, что померла Катя.

– Да, горе какое, – пригорюнился и себе Печкин, но потом пристально взглянул на Ложкину и прищурился. – Но ведь это ещё не все новости, да?

Та опять замялась, заелозила взглядом. Подошла к большому сундуку, поправила вывязанную салфетку, переставила красивую коробку с духами и помадой (тоже подарок на свадьбу) на другое место, на резную этажерку. Попробовала было зачем-то включить радио, но там сейчас было только шипение, поэтому обратно выключила. Расправила новёхонькие накрахмаленные занавесочки…

– Варюня!

И Варюня сдалась. Вздохнула и, словно в омут с головой, сказала:

– Там парень остался, сынок ейный, малой совсем.

– И что с парнем?

– Да в детдом его отправили. В Ярославль.

Повисла пауза: Варвара печально вздыхала. А Печкин думал что-то, хмурился.

Наконец, сказал:

– Завтра концерт колхозной самодеятельности у меня. Ответственный концерт очень. Поликарп Ксенофонтович из райцентра приедет даже. Награждать победителей будет. А вот послезавтра с утра поеду в Ярославль. Ты там мне собери в дорогу, что надо.

– Петя-а-а-а… – охнула Ложкина и зажала руками рот.

– Ну, а что? – степенно развёл руками Печкин. – Мы тут с тобой как король с королевой, в эдаких хоромах вдвоём живём. В те две дальние комнаты даже не заходим. Что мы пацану места не найдём что ли?

Каждый человек сам кузнец своего счастья. Банальная такая фраза, но на самом деле это основной закон жизни. Многие живут не своей мечтой, а чужими хотелками и понятиями. И всю жизнь они несчастные, всю жизнь откладывают свои мечты на потом. А потом вдруг оказывается, что жизнь-то прошла и уже некогда мечтать и реализовывать мечты.

В той, прошлой жизни, я добился колоссальных высот. И первой целью у меня было заработать много денег и купить себе небольшую быстроходную яхту и уютный домик на берегу моря. И я пахал так, что аж в глазах темнело. Не отказывался ни от одного проекта, тянулся, тянулся. И я довольно быстро заработал эти деньги. Купил себе и яхту, и домик. Потом квартиру в шикарном районе. Потом собственный ресторанчик. Потом завод. Потом…

Сколько этих «потом» было.

А сейчас я сижу в комнатушке коммунальной квартиры послевоенных пятидесятых годов и ясно понимаю, что всё это было зря. Я на яхте только один раз покатался, да и то, когда друзья потребовали обмыть её. А в домике даже не жил. Несколько раз, когда через этот город проездом был, заглядывал посмотреть, всё ли в порядке. И всё.

Шикарная квартира тоже чаще пустовала. Я регулярно задерживался на работе и, чтобы не тратить время на дорогу, частенько ночевал прямо там. У меня в кабинете была небольшая комнатка для релаксации, так я поставил удобный диван и часто ночевал прямо там.

И в Эфиопию я не съездил, хотя сколько мечтал. Делов-то всего – купить путёвку и собрать чемодан. А поди ты, времени всё не мог найти.

А теперь я сижу в коммуналке и не знаю, чем заняться: у меня куча времени, вот только таких возможностей больше нету. Да и начинать нужно всё с нуля.

Я вздохнул и пододвинул к себе чашку кофе.

Дуся с утра прибежала, прямо вся на взводе. Долго кружилась вокруг меня, пока я пил утренний кофе.

– Ну говори уже, – подбодрил её я, – я же вижу, что есть какие-то новости.

Дуся вспыхнула и вдруг смутилась.

– Дуся, – строго сказал я и отложил в сторону газету «Правда» (любил я утром читать какую-нибудь газету за неимением Интернета).

– Муля, тебя Надежда Петровна сегодня на ужин зовёт, – сказала Дуся, и её уши предательски вспыхнули, а на щеках появился румянец в виде перевёрнутой буквы «Г».

– Но это ещё не всё? – разгадал её манипуляции я.

– Всё! – с самым честным-честным видом посмотрела мне в глаза Дуся.

– Не всё, – несогласно покачал головой я, – ты что-то знаешь, Дуся. Скажи мне, пожалуйста. Кто лучше тебя меня подготовит к неожиданности?

Дуся вздохнула и сказала:

– Надежда Петровна ещё Красильниковых пригласила.

– Ну и что? – удивился я. – Они ужасные люди? Вредные? Что тебя смущает?

– Так это…

– ?

– У них Таня.

– Что за Таня? – не понял сперва я.

– Ну, дочка ихняя, – зарделась Дуся и вдруг выпалила: – Невесту вам Надежда Петровна нашла. Смотрины теперь будут.

Глава 8

Мулины родители закатили шикарный ужин. Дуся расстаралась (даже на свадьбу Модеста Фёдоровича и Машеньки она так не выкладывалась, как сейчас). На вышитой кипенно-белой крахмальной скатерти триумфально воцарился семейный сервиз. Тарелки и салатницы аппетитно пахли выложенными горками салатами и нарезками в виде розочек. Дуся суетилась, подавала то какие-то эскалопы, то ромштексы, то лангеты (как по мне, они особо и не отличались, разве только названиями). Котлеты на косточке манили румяным жирком, холодец стойко дрожал прозрачными боками, фаршированная рыба укоризненно взирала морковными глазами на всё это безобразие, и я был с нею вполне солидарен. Да что там говорить, был даже маринованный виноград и, представьте себе, свежие овощи – Надежда Петровна явно не желала ударить в грязь лицом, особенно перед Красильниковыми.

Шик и блеск, в общем!

При этом Дуся или не знала, или «забыла» сообщить, что Надежда Петровна, дабы не давать мне шанса вывернуться и с целью подстраховаться, пригласила, кроме четы вышеупомянутых Красильниковых с дщерью, ещё семью Белозёровых и семью Осиповых. И конечно же, все были с дочерями, а Осиповы, так с двумя сразу. Чтоб уж наверняка, видимо.

– Скоро в театре Моссовета премьера будет, – аккуратно орудуя вилкой для рыбы, сообщила Анна Васильевна Осипова и ласково посмотрела на меня. – Муля, говорят, вы имеете доступ во все театры?

Я промычал нечто нечленораздельное.

– А вот наша Валентина очень любит театр. Правда же, Валентина?

Упомянутая Валентина, крупная плечистая девушка с внушительным бюстом и не менее внушительными плечами, в этот момент как раз алчно вгрызалась в утиную ляжку. Вопрос застал её врасплох и дилемма – бросить ляжку и отвечать или же продолжить начатое, разрешилась явно не в пользу духовной пищи.

– Угу-м, – буркнула Валентина, могучим усилием заглотив ранее отгрызенный кусок утки и тыльной стороной ладони торопливо вытирая жир со щеки.

– Так, может, вы бы могли сходить на премьеру вместе? А то мы с Аркадием Наумовичем очень всегда заняты, а Валентине и сходить не с кем. А она у нас так любит театр.

Валентина при известии о том, что она так любит театр, даже об утиной ноге забыла и воззрилась на мать с явным недоумением.

– Ну, или с Ларисой, – уже менее уверенно добавила Осипова и посмотрела на младшую дочь.

Та поправила очки в роговой оправе на слишком длинном носу и серьёзно кивнула. Ей было всего шестнадцать или вообще пятнадцать, и это взрослое сборище её тяготило, но она старалась соответствовать. И хотя Ларисе тоже накрутили локоны и одели в нарядное платье, явно сшитое для этого мероприятия, но чувствовала она себя неуютно и старалась прикрывать острые ключицы, которые при любом движении выпирали в разрезе платья.

Паузой Осиповых моментально воспользовалась Ирина Семёновна Белозёрова, которая тут же лукаво проворковала:

– Ах, какой замечательный пирог с грибами! Изумительно! Восторг! Просто восторг!

И хотя похвала явно должна была быть адресована Дусе, но Ирина Семёновна адресовала её хозяйке, Надежде Петровне. А та спокойно приняла комплимент и поблагодарила. Словно это именно она, а не Дуся стояла у плиты с пяти утра.

– У нас летом всегда замечательные пироги с ревенем, Муля очень любит, – многозначительно сообщила Надежда Петровна, и хитрая Ирина Семёновна моментально перехватила пассаж:

– А наша Ниночка печёт просто изумительные имбирные пряники в лимонной глазури! Приходите к нам в гости, Муля. Вам обязательно понравятся пряники.

Ниночка, кстати, вполне себе даже симпатичная такая блондиночка, особенно на фоне Валентины и Ларисы, проворковала:

– Ой, Муля, а вы прямо завтра и приходите! Я как раз завтра пряники печь буду. Как раз к ужину успею.

– Да, Муля, действительно приходите! – горячо поддержала Ирина Семёновна. – Прямо с работы и заходите!

Я невольно улыбнулся. Эта незамысловато сыгранная сценка напомнила мне другую сценку, как в театре Глориозова бедняга Альфрэд изображал трактор: «дыр-дыр-дыр».

И я сделал стратегическую ошибку. Не надо было мне улыбаться.

Потому что моя эта улыбка послужила тем триггером, от которого всё и началось.

Но буду по порядку.

В общем, я улыбнулся своим мыслям. Что было воспринято Ириной Семёновной, как согласие прийти отведать кулинарный шедевр, приготовленный лично ручками Ниночки.

Но с таким положением вещей не смогла смириться Анна Васильевна Осипова, которая раздражённо прощебетала:

– Муля! А вы любите оладушки? Наша Валентина замечательно делает оладушки, – игнорируя обречённый взгляд Валентины, разливалась соловьём Осипова-старшая.

Я посмотрел на Адиякова, и Мулин отец, который терпеливо и смиренно преодолевал весь этот торжественный ужин и «брачный» разговор, незаметно пожал плечами: мол, крепись, сынок, ты сам во всём виноват.

Ну, ладно, раз сам, то хоть поразвлекаюсь.

И я «взял быка за рога» и улыбнулся Валентине. Она дёрнулась, и я тут же задал ей вопрос:

– Валентина, а как вы относитесь к Софоклу? Вам нравится «Антигона»?

От такого каверзного вопроса Валентина чуть кулебякой не подавилась. Очевидно, шокированная моим коварством, она не нашлась, что ответить.

А я добавил с наивным видом:

– Ну, ваша мама говорит, что вы так любите театр.

Вместо неё ответила Анна Васильевна:

– О, да! Валентина просто обожает античные трагедии.

Глядя на Валентину, я бы предположил, что до этого момента она даже не подозревала об их существовании.

И в этот момент вмешалась чета Красильниковых. Ранее они всё больше молчали, отделываясь общими фразами, вели светскую беседу ни о чём. А тут, видимо, сочли, что уже пора вступать в борьбу.

Матильда Фёдоровна, монументальная женщина южного типа с очами, словно расплавленное ночное небо, и такими выдающимися формами, от которых расплавилось бы небо даже над Арктикой, язвительно выдохнула:

– А вот Таня мечтает стать актрисой.

Таня, крупная девушка, явно старше Мули, и которая в будущем обещала стать не менее монументальной, чем её мать, послала мне ослепительную улыбку. Её можно было бы назвать даже красивой, если бы выражением лица и общей пучеглазостью она не была бы так похожа на свежезамороженного палтуса. Причем не просто свежезамороженного палтуса, а очень удивлённого свежезамороженного палтуса. Таня была просто копией отца, к сожалению.

– Чудесная мечта, – вежливо ответил я, а потом мстительно добавил: – Уверен, что ваш типаж вызовет интерес у режиссёров кино.

Таня зарделась. Это выглядело очень мило. Если вы когда-нибудь видели смущённого палтуса, который, к тому же, зачем-то зарделся.

А вот Анну Васильевну такое положение вещей совершенно не устраивало, и она торопливо сообщила:

– А наша Валентина очень красиво играет на скрипочке.

– А наша Ниночка – на рояле! – моментально взвилась Ирина Семёновна и победно посмотрела на соперницу.

– А на чём играет Лариса? – ради справедливости и больше даже из вежливости спросил я.

За столом повисла неловкая пауза. Видно было, как Анна Васильевна торопливо сочиняет подходящий ответ, как вдруг раздался спокойный голос Ларисы:

– Я ни на чём не играю. Терпеть не могу всё это.

– А что же вы тогда любите? – спросил я, чтобы помочь девочке выйти из щекотливой ситуации, в которую она попала по моей вине.

– Химию, – серьёзно ответила Лариса, хоть и смущённо.

Ирина Семёновна громко и насмешливо фыркнула, поэтому я не смог не поддеть вредную тётку:

– Прекрасное увлечение, – похвалил я девочку и мстительно добавил: – Для нашей семьи химия, между прочим, имеет огромное значение. Мой дедушка по маме был известным учёным-химиком, академиком и профессором. Моя тётя Лиза – знаменитый учёный в Цюрихском университете.

И видя, как закаменели лица присутствующих, добавил:

– Она старый коммунист, друг советского народа.

Все расслабились, заулыбались, и мои ставки на брачном рынке моментально взлетели до заоблачных высот.

Матильда Фёдоровна подключилась теперь более активно и проворковала своим глубоким, грудным голосом:

– Муленька! А что же вы не едите? А давайте я вам рагу положу. – И она схватила унизанными перстнями пальцами какую-то плошку и принялась торопливо выгружать её содержимое мне на тарелку.

– А бутербродик с икоркой будете? – утвердительно сообщила она и потянулась на дальний конец стола, невзначай задев меня своей необъятной грудью.

Я посмотрел на тарелку, которая теперь по высоте и консистенции больше напоминала пресловутое «Ласточкино гнездо», и подавил вздох.

А разговор за столом тем временем коснулся нового сорта брюквы (просто там стояло блюдо с фаршированной горошком брюквой, все попробовали, восхитились, и разговор сам по себе переключился на брюкву).

– А я вот недавно вернулся с Кольского полуострова, – рассказывал похожий на палтуса мужчина (только не на удивлённого, а больше на свирепого), и я сразу понял, что это отец Танечки, товарищ Красильников.

– И что там? Зима и снег? – хохотнул Адияков, обрадованный, что можно хоть немного нормально поговорить.

– Конечно, зима, там все девять месяцев зима, – кивнул Красильников и наложил себе добавки брюквы с горошком, – и представьте себе, они там летом собираются выращивать брюкву!

– На Крайнем Севере? – ахнула Надежда Петровна. – У них разве бывает лето?

– Мало того, за Полярным кругом! – азартно заблестел глазами Красильников. – Причём им мало вырастить просто брюкву, они собрались Куузику выращивать! И это за два месяца, пока у них лето.

– А кузика – что это? – поморщилась Надежда Петровна. Она в своё время лодырничала и сейчас очень не любила, когда наружу вылезала её общая безграмотность.

– Это гибрид такой. Правильно называется брюква Куузику, – охотно пояснил Красильников, – когда скрещивают брюкву с турнепсом...

Он хотел ещё добавить что-то о чудо-гибриде, но Анна Васильевна, Ирина Семёновна и Матильда Фёдоровна, видя, что моё внимание переключилось на вопросы выращивания гибридной брюквы в условиях Заполярья, категорически взбунтовались.

– Муля, а вы что больше любите: брюкву или капусту? – невпопад влезла в разговор Матильда Фёдоровна и тут же добавила: – А вот наша Танечка…

Её супруг с досадой крякнул и прервал рассказ о чудесных свойствах Куузику прямо на полуслове.

За столом повисла неловкая пауза, но недолго. Инициативу радостно перехватила Анна Васильевна, которая начала рассказывать, как Валентина в детстве любила капусту.

Глядя на Валентину, я даже не сомневался, что любовь к капусте она пронесла через всю свою жизнь. Как, впрочем, и к остальным продуктам питания.

– Муля, а вы с какими артистами знакомы? – задала вопрос Ирина Семёновна. – Вы же все театры контролируете, мне Надежда Петровна рассказывала.

– Да я почти всех понемножку знаю, – пожал плечами я, – по работе изредка действительно приходится пересекаться. Но не сильно близко.

– А с кем больше всего? – влезла в разговор Таня и заработала от матери одобрительный взгляд.

– Больше всего? – задумался я и хмыкнул. – У меня в соседях Фаина Раневская и Орфей Жасминов. И Пётр Кузьмич Печкин ещё, но он сейчас переехал в Костромскую область.

При имени Жасминова глаза у девчонок затуманились. А вот мамашки ихние уцепились за знакомое имя Раневской. Имя Печкина впечатления не произвело.

– Вам нравится Раневская? – спросила Ирина Семёновна.

– Конечно! Она превосходная актриса, – уверенно сказал я. – Других таких нет.

– Актриса должна быть красивой, – заявила Матильда Фёдоровна и с гордостью посмотрела на свою палтусоподобную Таню.

– Актриса должна быть актрисой, – не согласился я, – и внешность для актрисы – это второстепенный вопрос. Главное, как она играет.

– Не могу согласиться… – надулась Матильда Фёдоровна.

– Но ведь для ролей нужны различные типажи, – ответил я, – и красавицы, и с характерной внешностью, и молодые, и старые. Согласитесь, юная красавица не сыграет замученную фашистами мать. Правильно?

Матильда Фёдоровна нехотя кивнула. Хотя видно было, что в душе она не согласна.

– А я считаю, что это за профессия для девушки – быть актриской? – влезла в разговор Анна Васильевна и с триумфом метнула злорадный взгляд на Матильду Фёдоровну. – Женщина должна быть добропорядочной. Быть хранительницей семейного очага. И зарабатывать деньги. Вот моя Валентина учится на бухгалтера, в институте, между прочим. Хорошая профессия, которая всегда позволит крепко стоять на ногах. И себе, и мужу.

Она посмотрела на меня красноречивым взглядом, чтобы удостовериться, понял ли я посыл или нет.

Я сделал вид, что ни черта не понял.

Тогда Анна Васильевна предприняла вторую попытку:

– А актриски эти что? У них, говорят и поведение слишком лёгкое…

Этого уж стерпеть Матильда Фёдоровна не могла. Она сперва побагровела, затем набрала полную грудь воздуха. А так как грудь у неё и так была полная, то закачалась, словно два огромных надувных шара.

Все мужчины за столом позабыли даже о брюкве, фаршированной зелёным горошком, и словно загипнотизированные кролики уставились на эти интересные покачивания.

Надежда Петровна, видя, что скандал вот-вот разгорится, предложила гостеприимным голосом:

– А давайте пока передохнём? В гостиной легкие закуски. Там есть и патефон. Желающие могут потанцевать...

При этом головы всех мамашек и дочек моментально, словно подсолнухи к солнцу, повернулись ко мне.

Я мысленно вздрогнул. Танцевать с ними я не хотел совершенно. Тем более под патефон и на глазах всех этих мамочек.

Потому что вот так потанцуешь один танец, а потом сразу жениться придётся. Тем более столько свидетелей.

А Надежда Петровна тем временем продолжила говорить:

– Мужчины могут покурить. А Дуся пока поменяет блюда. Мы потом вернёмся к чаю…

Все с радостью и заметным облегчением покинули гостеприимный стол и ломанулись в гостиную. Я хотел ломануться самым первым, иначе прямо чувствовал, что меня сейчас точно поймают и придётся как минимум танцевать.

Но убежать далеко не успел – меня перехватила Надежда Петровна:

– Подожди, – тихо попросила она.

Ну и прекрасно. Я остался стоять рядом с Мулиной матерью. Рядом остановился Адияков.

Когда мы остались наедине, Надежда Петровна, воровато оглянувшись, не слышат ли гости, торопливо спросила:

– Сынок, ну скажи, тебе кто-нибудь из них понравился?

Я согласно закивал головой, с энтузиазмом закивал, можно сказать.

Надежда Петровна послала ликующий триумфальный взгляд Павлу Григорьевичу. Тот скис, надулся и помрачнел.

Интересно, они что, поспорили? С Мулиной матери станется. Небось на шубу какую-нибудь или жемчуга забились. Не удивлюсь.

– И кто же тебе понравился? – сгорая от любопытства и аж пританцовывая от нетерпения, спросила Надежда Петровна.

– Матильда Фёдоровна, – честно признался я.

Надежда Петровна побагровела, а Павел Григорьевич сдавленно хрюкнул.

Я посчитал, что ответил достаточно искренне, и пошел к гостям.

В гостиной, за роялем, сидела Ниночка с кисловатым выражением лица и тренькала двумя пальцами какую-то незамысловатую мелодию. Рядом стояла Ирина Семёновна и с гордым видом переворачивала листы в нотной тетради.

– Вам это нравится? – с подвохом спросила меня Анна Васильевна, метнув скептический взгляд на Ниночку.

Я пожал плечами, а потом кивнул.

Анна Васильевна надулась и обиженным голосом выдала последний аргумент:

– А наша Валентина, между прочим, умеет вышивать крестиком! И Лариса тоже!

Я аж икнул.

Когда экзекуция музыкой закончилась, нас позвали пить чай.

И опять все эти разговоры и бомбардировка меня томными и многозначительными взглядами продолжилась.

И тогда мне всё это вконец надоело. Поэтому я встал из-за стола и ушел. Вот так просто, молча, без слов, встал и ушёл. По-английски, не прощаясь.

А когда вернулся (наконец-то!) домой, то обнаружил на кухне Фаину Георгиевну, в волосы которой вцепилась … Марецкая.