Мухтарбек Кантемиров

Четыре дня в Новогорске. День первый

И вот я стою на развилке дорог. У ног — большущая сумка, не сумка, а крокодил. «Крокодайл». Так в «Ускоренной помощи» негр, искавший русскую невесту — назвал медсестру Раису, его из-за кордона заманившую. — Что-о? Этот русский крокодайл?!... У нас с сумкой позади долгий путь. В котором знакомые видели одно — авантюру. Поэтому всю дорогу, начиная с раскалённого жигулёвского перрона, я придумывала оправдания. Объяснения. — Понимаете, Мухтарбек Алибекович, это не просто так получилось — услышала об интересном человеке и села в поезд. Нет, это было бы подло по отношению к памяти Осипова. Он так и говорил: «Когда я слышу об интересном человеке — я иду и беру билет на поезд». Анатолий Павлович Осипов — журналист из Самары, киновед, человек настолько же душевно глубокий, насколько — неприспособленный к жизни. Ненадолго переживший сына, студента-медика, убитого — забитого насмерть — пьяной компанией. Анатолий Павлович, когда вы приезжали — какое богатство вы всегда привозили с собой! Как передать ночь, когда мы сидели и слушали записи гитариста Орехова, а ночь перед тем вы сидели у него в гостинице, и тихо крутились катушки магнитофона, и была уже та степень доверия между вами, когда он играл — как себе. Для души, не для зала... Ах, Анатолий Павлович... Но что же всё-таки сказать в неведомом Новогорске, куда мы с «крокодайлом» вот-вот нагрянем? — Мухтарбек Алибекович, поверьте, я не престарелая фанатка, которая перед тем, как надеть белые тапочки, примчалась броситься ниц перед кумиром... Не фанатка, потому что четверть века назад, единственный фильм посмотрев, не влюбилась — а склонилась. Перед такой духовной вершиной — и этого воля режиссёра, желавшего показать — просто героя, скрыть не могла — перед которой и можно было — только склониться. Но — поклон, а что дальше? Таких сюда много едет. Познакомиться, выразить восхищение, поучиться ножи метать — ещё один его талант, ещё одна вершина — правда, иного свойства. Едут на лошадях здешних покататься. А тут... — Правда, я не очень понял твою цель, — накануне сказал Кантемиров по телефону. — Но приезжай — поговорим. Так какая цель? Должна быть в природе книга о нём — большая книга. И если закрыть глаза, её можно увидеть: переплёт, конские головы — ибо нельзя о нём книгу, сразу же, на обложке, не дав — лошадей. И название, золотом — «Мухтарбек Кантемиров». Где не галопом по Европам, где можно благоговейно присматриваться к каждой дороге, по которой вела его жизнь. И к тому, как он шёл... Если бы нам хоть немного его душевной осанки, его внутренней прямоты. Но с какой радости человек должен вот так, с порога открывать тебе душу и делиться сокровенными воспоминаниями? Сходу, сердца не прикладывая, можно отвечать лишь на одни и те же — из года в год, вопросы журналистов: «Что значит ваша фамилия?» «Как вы пошли по цирковой стезе?» И рекордные по своей бездумности — о самых ярких впечатлениях, и дальнейших творческих планах. Но как передать ощущения крошечного человека, впервые папой взброшенного на спину лошади — широкую, необъятную? Когда неведомая ещё, но уже ясно — сколь могучая — сила начинает своё размеренное движение — и конь идёт, неся на спине ребёнка. Захочется ли делиться этой памятью? И можно ли объяснить всё это человеку, не шедшему с тобой тем же путём плечом к плечу? Но, может, он разрешит сберечь в памяти — и на бумаге — хоть немного, хоть несколько дней своей жизни? И я достаю телефон: — Мухтарбек Алибекович, приехала, стою на развилке дорог... Куда дальше?

* * * *

— А вы конкретно в конный театр — к кому? К Кантемирову? — солдат при входе в учебную часть МЧС не строг и документов не спрашивает. — Ну, идите вон туда, можно прямо по траве, напрямик... С этого начинался не один рассказ о Новогорске. ...«Пройдя ещё метров двести, мы вышли на дорожку, ведущую к длинному ангару. Около входа в здание расхаживал высокий мужчина, а рядом вились несколько собак. Заметив нас, он приподнял вверх руки и радостно крикнул: — Ну, наконец-то добрались! По-отечески обняв нас, Мухтарбек Алибекович пригласил нас в дом.»...

И вот всё это видишь своими глазами. Всё так. Среди зелени травы и берёз, у входа в дом, высокий человек в светлом, гостя встречать вышедший. У ног его — собаки, среди которых, конечно и Асанна, и Махур... Короткое приветствие, и... «крокодайла» он сразу отбирает, несмотря на смущённое: — Это же неприподъёмное! Давайте хотя бы на двоих... На двоих не удаётся. И с этой минуты, и до отъезда — так уютно для души будет чувствовать — дух подлинной воспитанности — культуры, что живёт здесь. Неизменное радостное — потому что приятно друг друга видеть — «Доброе утро», и «спокойной ночи» — при прощании. Ожидание за столом, пока не сядет старший — только тогда можно есть. Всегда заминка у двери — чтобы гость прошёл первым... У нас — так и хочется сказать «внизу», «в миру» — это уже такая редкость... Не в каждой семье дети знают, что именно так — должно. Что из этого рождаются традиции, семья.

Затем происходит то, о чём опять же писали многие. Кантемиров ведёт знакомиться не только с живущими здесь людьми, но и со всеми вообще: с конями, козами... Даже с местами. Как о само собой разумеющемся, прихватывая со стола кусок лепёшки: — Сперва пойдём к лошадкам на конюшню. Кони заочно — тоже знакомы. И первый, к кому мы подходим, — Лурик, на котором Кантемиров — столько ездил! Столько совместных выступлений, съёмок... Дружба — старая, как сам Лурье. И сразу Мухтарбек замечает, что нет у одного из коней воды, берёт ведро. — А ты покорми их пока. Сам в лошадях души не чающий, но в любви гостя к ним не уверенный, он чувств своих не навязывает. Мы просто должны познакомиться, представиться друг другу. Та же вежливость. Лепёшка маленькая. Коней много. — Прости, мой хороший, что чуть-чуть... За решётками денников возвышаются лошадиные головы. В тёмных глазах — древнее выражение того лукавства, о каком говорят — «себе на уме». И в то же время чувствуешь этот ум — несомненный, и желание понравиться, и выманить — что там у тебя в руке? А может — в кармане? Тянутся морды к кормушке, ложатся на край её так, чтобы удобнее было захватить кусочек. Тяжёлые замшевые губы почти нежно касаются ладони. Когда-то давно, в деревне, приходилось ездить на лошадях, которые были — такими спокойными, от тяжёлой однообразной крестьянской работы слегка отупевшими. Тут каждая лошадь — личность. И понравишься ли ты этой личности? Тихое ржание вопрошает — нет ли ещё? Мухтарбек возвращается. — Пойдём теперь на пруд, собак купать?

День жаркий, и на маленький, зеленью заросший пруд собаки смотрят с вожделением. Ждут малейшего повода броситься в воду. Они оглядываются на хозяина — может, пора палку швырнуть? Палка летит — и вся стая, сперва с азартом, потом разочарованно вздымает брызги. Кому же удастся отобрать добычу у Асанны? У Аси с хозяином понимание без слов, она бросок предчувствовала за несколько секунд — и сразу метнулась в воду.

Мы сидим на нагретой солнцем скамейке. — Ну, расскажи что-нибудь... — говорит Мухтарбек. Наверное, так нельзя... Время, эти минуты общения слишком драгоценны, и нельзя их тратить. Молчать. И столичные журналисты не растерялись бы, и вопросы бы сыпались — один за другим. Но как услышать человека? Как понять, что действительно интересно — ему? Перед тобою будто колодец, на дне которого — драгоценные камни. Воспоминания. Случайным вопросом — как движением — зачерпнёшь, достанешь, залюбуешься — и сбережёшь... Нет — так и будут лежать на дне, скрытые молчаливым покоем хрустальной воды.

...В доме мы собираемся за столом. Пить чай выходят директор театра Анатолий Клименко, и — в гости заехавший — похожий на татарского хана — постановщик трюков Александр Гизгизов, тоже старинный друг, в разговоре попросту — Гиз. Они вспоминают премьеру «Легенды о Золотом Руне» — первый спектакль театра. Премьере — как и «Каскадёру» — на днях исполняется двадцать лет. И не саму даже «Легенду» вспоминают, а то, как жили тогда в Абхазии: — Помнишь, как мы корову вытаскивали? — Нам кричат: «Ребята, ребята, корова тонет...» Я пробрался с лассо... еле вытянул — у Мухтарбека это как сейчас перед глазами. Счастье коровы! Кто ещё мог бы её — по-мексикански, у кого хватило бы умения и силы, и желания спасти — живое? — А потом вижу — со мной не разговаривают, чуть ли не обижены. Но корова ведь жива! Мне объяснили: «Что ты наделал! Когда корова гибнет, местным разрешают... есть мясо»... Клименко приходит на память ещё один случай. Там — лассо, здесь — топоры: — Когда мы в Германию ездили, девять вагонов у нас было: шесть с лошадьми и три с реквизитом. В Польше стояли, в Бресте... Приехали в Тирасполь, начало мая, жара — невыносимая. А лошади, как всегда, крушат всё, грудью выламывают доски, мы постоянно заняты починкой... Гвозди и топоры у нас самое ценное, весь рынок, бывает, перелопачиваешь, ищешь подходящие гвозди... Словом — ни минуты покоя. Наконец, переоборудовали всё, что надо, погрузили — и поехали. Во Франкфурт на Майне. И у каждого — ведь мы давно в пути — мечта — горячего поесть. Наконец, узнали, что стоянка будет шесть часов. Добыли кастрюлю. Большая кастрюля — на всех — ценнейшая в дороге вещь. Еле-еле её у матушки выпросили, головой за неё отвечаем. Развели костёр, варим. Хорошо так... Раздетые у костра возимся, жарко... А загранпаспорт мой остался в тренировочном костюме, в вагоне. И вот всё только начало закипать — как наш поезд вдруг тронулся. Представляете? Мы в пятидесяти метрах от вагона. А поезд поехал — да сразу с такой скоростью... Срываем с огня кастрюлю с закипающим — как без кастрюли? Нельзя — матушка убьёт. Кое-как, за ручки, чтобы не обжечься... Я хватаю топоры — два топора, ценность нашу, и бежим стометровку. А из вагона — глядит на нас — каскадёр наш. — Русик, — кричу, — брось спортивный костюм! Хоть вид — думаю — поприличнее будет. Ведь теперь как-то самим добираться придётся. И паспорт, паспорт же там! А он стоит, смотрит ошалелыми глазами и уезжает... — Брось костюм, сволочь! Он потом говорил — только помнить надо, что он каскадёр — и не из слабых. Ведущий каскадёр. — Знаешь, Васильич, мне стыдно, — Клименко передаёт приглушённый голос виноватого, — но я так испугался! Мы едем, а директор... мы остаёмся без директора. В чужой стране! — Надо же, ты никогда об этом не рассказывал. — Мухтарбек слушает — увлечённо. — И вот, — продолжает Клименко, — я с двумя топорами посреди Европы. В трусах и бейсболке. Иду семь километров, по столбикам. Вдруг дорога резко поворачивает в сторону, и там — станция дорожного смотрителя, рабочие. Я приветственно взмахиваю бейсболкой. — Хайль! — говорю. Вроде как обычное дело. Тут же немка вешает бельё. Спокойная такая фрау. А я... — А ты — «Руссо туристо, облико морале...», — подсказывает Гиз. — Ну да. И я говорю, уже все языки мешая — испанский, английский... Пытаюсь объяснить, что случилось. Она снимает ещё влажный джинсовый комбинезон мужа и протягивает мне. Молча, спокойно. Прохожу ещё пятьсот метров, и... Стоит наш поезд, стоит, родимый. Пошутил машинист, увидев, что мы так увлечённо варить начали. Я сразу, в первую очередь — в костюм за паспортом... Советские же времена. Беру его — это чувство представить надо — вот он... И тогда уже машинисту, от всей души: — Ах ты, фашист!!! — А он? — Он залепетал вроде того, что он «не есть фашист, он есть Ганс». — Приедем, — говорю, — к стенке поставлю! Но за два дня переезда забылось. — Только, — продолжает он с усмешкой, — с лошадьми дорога бок о бок — это что-то. Зайдёшь потом в отель пятизвёздочный, а дух от тебя... И женщина, ухоженная такая, удивлённо тонкие бровки приподнимает: — О-о... — Я тоже такой был, — говорит Гиз, — когда из трюма вышел. Везли нас морем. Кидало до самого Босфора, а сверху ехали тигры Шевченко. Три дня длился переезд, их укачало... И они — всё, что могли... Я когда вылез наверх, дух — о-о... И продолжает, веселея: — Зато потом я оттянулся. «Всё, — говорю своим ребятам. — Я за вас отпахал. Теперь — вы». А там уже хорошая погода пошла. Они в трюме, а я — да на палубе, да за бильярдом...

И сбивается разговор с прошлого, на всё, что друзьям интересно: — Юра Мерденов брата моего приезжал хоронить. Ребята у него разбежались. — А Марик звонил? — Ко мне один чудик приходил: хочет сделать конное шоу в Австралии. У нас набрать людей, а там лошадей. Мухтарбек рассказывает про лечение, которое проходит: — Массажист — зверь. «Вам, — говорю, — на Лубянке работать. В отделе дознания».

Где-то в промежутке между чаем и дальнейшим течением дня, глядя на сцеплённые руки, наконец, объясняю — зачем приехала. Мечтаю написать книгу. Давно. И ясное понимание, что не ему это нужно, а мне. Но раз мне так хочется — он готов этот подарок сделать. Отвечать на вопросы, показывать фильмы. И через некоторое время, так же щедро — отзывается на уверения мои, что написанное — сразу пришлю: — Можешь не присылать. Я тебе верю. А потом все тут так привыкнут к моей тетрадке, что станут брать её в свидетели. Когда Наташа — ученица и правая рука, будет привешивать к лампе мушиные ленты, Мухтарбек начнёт сердиться, что вешает их — короткими, не размотала до конца: — Да размотай же! На это место ещё двадцать мух налипнет! Танечка, запиши, как меня тут третируют — не слушают... И Наташа в ответ: — Да-да, запишите, Танечка, что Кантемиров оказался — тиран и деспот! Тут примут — или не примут — человека, а тетрадка или диктофон — дело десятое.

* * * *

— Мухтарбек Алибекович, а что Вы будете сейчас делать? — Мне — кнут доплести надо. Пойдёшь смотреть? Работает он в самой просторной комнате, которая здесь называется — спортзал. Стены её украшены картинами, среди которых — пейзажи на бересте. — А это моя половина, Людочка — делает. Она удивительно чувствует фактуру вещи, природу — правда? Зимними пейзажами я всегда любуюсь. Вот это мой любимый. И этот... Не только фактуру. Не только пушисты сосны и грубы корявые стволы. Но цвет... Цвет зимнего морозного неба передан удивительно точно. Леденящий холод предвечерья в этом розовом — ощутим. Мухтарбек прицепляет к поясу кнут, который предстоит плести. И становится похож на пленника времён гражданской войны. Так в фильмах показывают: ведут их за лошадью, привязав верёвкой. Он ищет, как лучше встать, чтобы удобнее было больной ноге. — Это можно делать — только стоя? Но Вам тяжело... Улыбка тихая, мягкая: — Это моя работа. Праздник скоро сделают в мою честь. И я буду кнут как главный приз вручать. А вообще он где-то 10-12 тысяч стоит..., — после паузы, — работы много. Из Франции сейчас сёдла для джигитовки заказали. У них там никто делать не умеет...

— Мухтарбек Алибекович, уже столько статей о Вас начиналось с фразы, что Вы сели на лошадь, как только научились ходить... — Когда нас с братьями сажали на коней? Только-только папа почувствует, что сын готов. Ходить, конечно, я начал уже хорошо. Но закон ведь профсоюзный есть — нельзя ребёнку в цирке выступать, пока ему одиннадцать лет не исполнится. Нельзя подходить к ремеслу. Но в одиннадцать лет ребёнок уже боится. А в шесть-семь — нет страха. Папа рядом — значит, нечего бояться. И только потом понимаешь — какая суровая школа — цирк, какой это суровый кусок хлеба. Нагрузка — кости трещат. Ведь не сделал ещё никто подобного — когда я с двух прыжков запрыгиваю на лошадь — и потом, стоя, с саблями беру два барьера... В книгу рекордов Гиннеса могу быть занесён, — с усмешкой, — только кому это надо... — А лошади — это Ваша первая память? Они всегда были рядом? — Всегда. И видел я их только добрыми — так их у нас воспитывали. Знал, что от них никакого зла быть не может, тем более ребёнку. К маленьким они относились очень хорошо. И собаки... они тоже детей любят. Они лают и бросаются оградить, если ребёнок идёт купаться. Чуют, что в воде есть для него опасность. Наши предки в бой ходили с ними, — морщится с выражением страдания, — жестоко было, и страшно. Когда прикрепляли к ним сосуды с горящей жидкостью, и они — впереди кавалерии... стена пылающих собак... Они погибали все. И он говорит об аланах. — Я могу показать... Это родная ему история, как будто история семьи. Просто очень дальние предки. Аттила, готы... Как даже свои расступались, когда они первыми шли в атаку... И в имени Жанны Д Арк — знакомое звучание. — В наших венах течёт аланская кровь. Он по-прежнему плетёт стоя, стараясь не опираться на покалеченную ногу. Прицепленный к поясу, кнут висит в воздухе. Запах детского крема, который Мухтарбек набирает на пальцы, — крем в деле этом необходим. И быстро сплетаются полоски — белые, серые — в объёмную — женщина столь аккуратно не выплетет — косу, в кнут... — Но пальцы... Это ведь всё надо — затянуть? Они не устают? — Привыкли пальцы... — помолчав, — наоборот, успокаивает нервы эта работа. А вот то — он указывает на коробку — в которой и роскошь работы — и строгая простота отделки, — для олигарха одного делаю. Тут будут нож охотничий, нагайка и кнут. ...И станет олигарх показывать вещь «от Кантемирова», но невдомёк будет ему, что когда тяжело на душе — к оплетённой рукоятке можно прижаться щекой — и заструится от неё добрая сила. — А это мой эспандер. Хорошо, когда делаю так... и так... — и лёгкие движения рук, эспандер натягивающих. Стремительное и молодое, прекрасное в движении тело.

После мы вернёмся в комнату, опять к столу, к чайным чашкам, но разговор пойдёт такой, что мы забудем о них. — Когда папа женился, и создал труппу, и родился сын, в двадцатые годы... Многие благородные осетины были к тому времени уничтожены. Папа собрал несколько человек — кого мог, и увёз за границу. Вывез цвет осетинской молодёжи, чтобы спасти. Десять человек... один в один. А сейчас смотришь на лица осетин — иные. Нет тех лиц — интеллигентных, одухотворённых..., — с горечью и силой, — вот благо — большевизм! — Меня, — продолжает он, — в позапрошлом году в Осетию приглашали: — Приезжай, атмосфера напряжённая, мы делаем «прямой эфир». Ведущая — Света Абаева, умница, которая говорила, что «в этого человека», (в меня то есть), «с детства была влюблена». — Я могу говорить, что хочу? — спрашиваю у неё. Кивает. И идёт вопрос — уже для всех. — Что сегодня творится в Осетии — наркотики, молодёжь теряет уважение к своей нации, к старшим... Мухтарбек, как вы считаете, в чём причина этого? И я — по наитию: — Осетию посетили три больших несчастья. Татаро-монгольское иго, Беслан — и большевизм. Я читал Микояна. Он писал, что в 1913 году на Кавказе самая могучая интеллигенция была у осетин. Мне старики потом говорили: — Молодец, Мухтарбек, что ты всё это сказал. И помню, как в одной передаче я обратился к новому президенту: — Учти ошибки своего предшественника и будь на коне. Смеётся: — Не включили это в передачу. Зря говорил.

* * * *

— Какие лица были у детей до революции! А сейчас... Люди даже визуально вырождаются... нарушение генетики. Он снимает фотографию с полки. — Как ты думаешь, сколько им лет? На снимке два старика в кавказской одежде. То есть в нашем, русском понятии старика — и то не совсем. Одному лет шестьдесят, другому хорошо, если за семьдесят. Но, помня, что это Кавказ, и люди там выглядят много моложе своих лет, осторожно предполагаю: — Семьдесят? Восемьдесят? Мухтарбеку весело (ему понравилось, что я не угадала): — Вот это, слева — мой папа — ему девяносто. А это его дядя — ему... (пауза, потому что предстоит сказать — небывалое) ...ему сто пятнадцать лет. Он всю жизнь прожил высоко в горах. Он пришёл к нам, когда мы работали во Владикавказе. Город тогда ещё назывался — Орджоникидзе. Мы стоим навытяжку перед ним, а он ругает папу: — Тебе не стыдно, племянник? Я старше тебя, и я спустился к тебе с гор, а ты не мог приехать на родину. И медленно, задумчиво: — Да, там в чистоте живут. Там воздух особый... Он сам собой мумифицирует тела. Их можно оставлять в городе мёртвых. Ещё древние так называли кладбища — «город мёртвых». И «город живых» строили так, чтобы ветер оттуда летел к тем, кто ...нет, не умер. Ушёл из жизни. Просто ушёл — в вечность. И, раз Кавказ вспомнился: — Когда снимали фильм «Возвращение Странника», мы были там, где двадцать метров оставалось до туннеля, в котором укрылась группа Бодрова. Семь человек там погибли наших. И три лошади. В этом разговоре впервые возникает тема вещего сна. Потом он будет говорить об этом снова и снова. — У меня очень часто сбываются сны, — говорит он. — Ещё мама спрашивала в детстве: — Мишенька, тебе ничего не снилось? Она про эти вещие сны — знала. И за три дня перед тем, как спустился сель, мне снилось...

Мы с цирком приехали в Осетию. Я вышел в город... Совершенно реальный, цветной сон. Иду, разглядываю всё, и уже ищу своих. Но никто не знает, не может мне указать — где цирк. Спрашиваю опять и опять: — Вы цирк не видели? Мне отвечают: — А вы видите — море внизу? Спуститесь — он там. Я спускаюсь: и вот, из-под ног — огромная волна воды, а под ней — люди, все в костюмах. Если бы мне не надо было бежать, искать наших — я бы поплыл с ними. И стоит цирк, а у входа в него — старший брат Ирбек с белой лошадью и мой ученик Пётр, тоже покойный. Ирбек спрашивает: — Почему ты опоздал, Мишка? — Не волнуйся, — говорю. — Я сейчас быстро переоденусь и могу уже выступать. Понимаешь? Стояли покойники. Они ждали меня и не могли дождаться.

А до этого, в конце августа, мне звонил Юлик Гусман: — Я везу в Осетию фильм «Next». Давай возьмём «Не бойся, я с тобой» — и поедем вместе. Ещё и Олег, племянник, уговаривал — поехали на халяву? И в те дни, когда мы должны были быть там, — сошёл сель. Я бы погиб тогда. Ведь я точно, совершенно точно, поехал бы к своим ученикам. Был бы с ними, это не могло быть иначе. И Гусман чуть не погиб. Он в тот день сидел на дне рождения у кого-то из членов местного правительства. И его соседке за столом позвонили, сказали: на фестиваль ехали актёры и попали в катастрофу. Она спрашивает: — Юлий Соломонович, наверное, надо поехать к ним? — Конечно, — говорит он, — это же наши люди. Они поехали, а сель сошёл и уничтожил то место, где они сидели. А потом объявили, что погиб Бодров, и (совсем тихо)... артисты конного театра.

— Мне часто снятся сны. Недавно приходили врачи из МЧС: — Вы же хромаете. Давайте повезём вас к врачу. Хирург посмотрел и говорит: — Определённо, тут когда-то была травма. Сделали рентген, и он — задумчиво: — Наверное, всё же был перелом. Пойдём к профессору. А за три дня до этого мне снился Ирбек. Он бил лошадь. Невиданное дело, зачем? Я отошёл — как я могу вмешиваться? Иду в дом и встречаю маму. — Мишенька, — говорит она, — ты принёс желчь? Тебе скоро понадобится много желчи. Прошло три дня, и. профессор сказал: — Тут нехороший перелом был. Две кости легли друг на друга, и на них нарос хрящ. Если делать по уму — хрящ этот можно раздробить. А вам, молодой человек, (с усмешкой — «Это мне»), нужно купить желчь, и каждый вечер греть ногу.

— Мистического много в жизни. Наш Эмир... Чудесный конь. «Звезда» в Большом театре. Ходил под Дон Кихотом. И на шестой этаж легко всходил по лестнице. Когда Хасанбек умер — ему не смогли привезти к изголовью белую лошадь, как у нас принято... Тогда умер Эмир. Хасанбек будто забрал его с собой. Конь ушёл с ним. Когда я ездил к брату в последний раз — я знал, что он умрёт, я чувствовал... Он... мы никогда не нежничали. Но он лежал с закрытыми глазами, и когда ему сказали: «Миша приехал»... — Мишенька, — проговорил он. Впервые так нежно, и я почувствовал, как у меня перехватило горло, — Мишенька — это наша гордость. Береги нашу честь. Для нас это всю жизнь было бесконечно важно. И что я мог сказать, кроме: — Не бойся... я сберегу.

— Вы прожили детство в том маленьком доме, на тихой улице Владикавказа, что показывают в фильме? — Я ведь родился в Воронеже. Ирбек где-то под Ярославлем, и только Хасанбек во Владикавказе. Когда началась война — мы вернулись в Осетию. Сперва мы жили в одном доме, в том, что сняли в фильме. Потом папа дёшево купил другой. Тогда это была окраина Владикавказа — и дома стояли как крепости. Защита от ингушей. А сейчас там почти центр. Папе много лошадей не оставили. Одну лошадь всего, чтобы мы кормились. Когда отец с Ирбеком ездили в лес за дровами на единственной нашей лошади... Это было страшно. Ингуши... Они ведь могли убить и ребёнка, и старика. Для них святого нет. У них на гербе — волк. Волк — представляешь? Эта нация не подлежит цивилизации. А у нас, с аланских ещё времён, — барс. Хасанбеку было неполных семнадцать, и он ушёл добровольцем. Мама распродавала вещи — этим нас кормила. Она плакала постоянно. Помню это как сейчас. По радио суровые голоса поют: «Вставай, страна огромная», и мама плачет. Вернётся ли Хасанбек? Это тогда было главное. А однажды она вышла из спальни с просветлённым лицом и сказала: — Отец, всё обойдётся. Мне привиделся старец в белом одеянии — святой Николай, и на тарелке у него — три большие ягоды, клубника: — Мария, не плачь, — сказал он. — Всё будет хорошо. Три ягоды — три сына. Она поверила, что Бог сбережёт нас всех. Хасанбек рвался на фронт. Он учился в Краснодарском пулемётно-миномётном училище и мечтал о боях. Помню фамилию — капитан Пожар. Он писал родителям: «Остановите его. Я хочу его сохранить». И родители слали письма: «Толенька, не рвись...» Годы спустя, когда мы работали в цирке, — Пожар пришёл нас смотреть. Он сказал: — Всё-таки я его сберёг. И Толик его обнял.

А после... переезды, один на другой похожи. Взрослым часто бывало не до нас. Видимо, детей и вправду Бог хранил. В цирке у меня друг был — Серёжа Лавров. Его родители — музыкальные эксцентрики. Побежали мы раз на пруд. То он тонет — я его вытащу, то я тону — он меня тянет. После он стал музыкантом хорошим. Когда я подрос — братья уже работали. — А школа? — В школу я пошёл во Владикавказе. Что-то уже умел — мама со мной занималась. И папа. Два языка знал — это было привычно. В семье говорили по-осетински... Что я... Когда мы были в Германии — жили на квартире у одного знаменитого профессора. Он просил папу оставить ему Хасанбека. Предлагал любые деньги. — Это умница, — говорил он. — Он здесь станет великим человеком. Брат и вправду был умница. До войны он успел закончить только девять классов, но на одни пятёрки. А после — два института: физкультуры — и ГИТИС заочно. Но что мог сказать отец? Только: — Осетины своих детей не продают.

В последние годы я звонил Хасанбеку, и не мог слышать его голос: — Мишенька, маленький, я так ждал твоего звонка. Он же всегда был суровый, он держал нас в руках. Когда в Сибирь приезжали: в Кемерово, Свердловск, там в школах ребята — (ищет слово) — ну, бандиты... И тут я — как на проверку их кулакам — циркач, интеллигент. Он научил меня боксу. Не плакать — стоять за себя. — Чего? Да у тебя слезы? Давай лучше, я покажу тебе... Потом, когда сняли «Не бойся, я с тобой», — я же там дерусь, а бокс — это была значительная часть его жизни, — он сиял. — Ты так хорошо сыграл, Мишенька. А когда показали «В двух шагах от рая», горестно спрашивал: — Ну зачем тебя там убивают? Вообще, я не должен был там умирать. Предполагалось, что мы двое придём живыми. Но шёл 83-й год, я снимался в «Петре Великом». И вдруг звонит Тимур Золоев, режиссёр: — Знаешь, мы задумали хорошую картину... — На лошадях? — спрашиваю. — Нет. — Тогда, — говорю, — мне там делать нечего. — Ну хочешь — я возьму для тебя лошадь? Согласись только! Там забрасывают группу разведки, все погибают, и лишь ты с другом возвращаешься. А я мог выделить на съёмки только две недели. Значит, надо было сделать так, чтобы меня «убили». Это было непросто, в те годы — в верхах согласовать, изменить сценарий. Но это сделали. В это время у меня как раз родился внук. На заработанные деньги я купил двух баранов и устроил праздник. Улетал уже за свой счёт. Меня убивали в трёх фильмах — «Русь изначальная», «В двух шагах от рая» и «Марш-бросок». — Так что я, — смеется, — трижды убитый. Мне друзья говорили: — Значит, жить долго будешь. Маме святой предсказал, что нам — жить.

И, возвращаясь к детству: — Брат вернулся в сорок седьмом. Тогда у нас уже две лошади было. Папа сделал манеж и учил мальчишек, и приглядывался к ним — может, наездники будущие? А потом начались поездки. В 1946-м году мой первый город — Тула. Тульский цирк был очень низкий. Надо было, выезжая, наклонить голову, а я забыл... Там балка — и я об неё, со всего маху... Шрам вот он, до сих пор — первый шрам... Заметно? — чуть касаясь рукой лба. Пришёл в себя — мама плачет, вытирает мне кровь. — Мишенька, вставай, надо работать... Как ей было это говорить — 12-летнему мальчику, только что открывшему глаза, только что у неё на руках ожившему? — И пошло — Харьков, Москва... Дальше уже не помню... Хасанбек вернулся к нам, когда мы были в Ульяновске. Писал до того: «Скоро я вернусь, ждите». И пришёл прямо в цирк.

Когда обо мне снимали фильм и спрашивали: «Самые яркие моменты...» (Любимый вопрос прессы, смысл которого — дайте зрителям такое, чтобы ах). Что мне было сказать? Только: — Самое яркое — это живые родители. Мама, папа... — Папа вас учил... — Папа нам показывал — мы быстро схватывали. Мы так старались, чтобы папа нас похвалил! Он приходит домой, и самая большая радость — слышать: «Миша делает успехи».

* * * *

Потом мы смотрим фильмы — один за другим. То, как выступала труппа «Али-бек» — надо видеть. Казалось — они коней касаются едва, манеж — лишь секундная опора, чтобы спрыгнуть — и вновь взлететь. Как делали пирамиду... — Это я, — поясняет Мухтарбек. — Смотри, шесть человек меня топчут — здоровый был... Но главное не это: — Когда мы работали в Стамбуле — зал был битком набит. Мы выезжали аланской ездой. Подо мной тогда был Алмаз, красивый конь. Я выехал, сделал свечку, и приветствовал соотечественников, которые сидели в зале: — Пусть тысячу лет живёт наша любимая Осетия! — крикнул я в зал. И все встали. До сих пор, как вспомню — мурашки по коже.

А когда был юбилей, мне исполнилось семьдесят лет, такие говорили тосты, такие пели дифирамбы... Ну что оставалось делать? — Сейчас, — говорю, — скажу сам себе, спасибо, мол, что я у вас есть, такой хороший... И все как закричат: — Да! Да! Я аж покраснел. Сам, выходит, на комплименты напросился.

* * * *

Ужинать мы выходим во двор. Но двор ли это? По правую руку лежит небольшое поле, поросшее травой, уже по-осеннему пожухшей. Скоро быть здесь новому манежу, о котором мечтают все. А Мухтарбек — больше двадцати лет. По левую — забор, за которым тесной шеренгой поднимаются новорусские коттеджи. — Понастроили! — негромко говорит Кантемиров. — А какое здесь место было — международный фестиваль каскадёров проходил! Мы первое место заняли. От места осталось — небо. Над коттеджами, деревьями пока не закрытое, свободное — вечернее небо, в котором призрачным желтоватым светом обозначается полная луна. — Посидим на воздухе? Злее будем шашлык кушать... Скоро за столом соберутся все, кто ныне тут живёт. Высокий, похожий на викинга Юра, и его жена, белокурая Лена, которая уже много лет с лошадьми. И маленький Игорёк. («Чудные люди», — Мухтарбек о них, — Юра — «медвежатник», любой сейф откроет. Его олигархи зовут, если захлопнут и забудут, как открыть). Наталья с дочкой Юлечкой. Наталья — ученица и опора, но за несколько дней можно услышать много её прозвищ. — Кендаратиха! Ведьма! Циркачка... Главный козодой... — как только её не назовут... Но что за мир был бы тут без неё? Она скажет о себе: «Я не красавица». Однако её лицо столь гармонично, столь богато прекрасной мимикой, что не поверится в такую оценку. На Наташу хочется смотреть и смотреть. Любоваться. И слушать её, конечно. Она в эти дни совершит подвиг. Объездит коня, который до того сбрасывал каскадёров-мужчин. И как сбрасывал! Сейчас этот самый Ахаз следует за ней в поводу. — Вот она иде-ё-ет, и коня веде-ё-ет, — запевает Мухтарбек, и голос его становится звучным. Голос артиста. — Сума-а-асшедше-е-его..., — подпевает Наталья. — Ты ему ножки мыла? Смазала? Наташа, не глядя уже, кивает. Ей сейчас снова на Ахазе ехать, а самое главное — потом с него спрыгнуть, благополучно перенести ногу. Это самый драматичный момент, когда всадник, если он нелюбимый — во власти коня. Мы садимся на низкую скамеечку, смотреть. И собаки с нами — как без них? Все тут — Ася и Махурка, рыжая Берта, маленький Кабысдох... Ася валяется, скользит спиной по траве, и вообще всячески радуется жизни: — Это она для меня старается. Знает, что я люблю на нее глядеть. Обезьяна, актриса! Миг спустя псы стаей кидаются гнать чужую собаку. Ни в коем случае — не рвать. Но от хозяев погнать — святое дело. А Наталья на Ахазе едет — круг за кругом. — Это я Наташе седло сделал удобное, — поясняет Мухтарбек. — Юлька, — зовёт Наташа, — поставь палочки... Юля сооружает барьер. Совсем невысоко от земли — на пробу. Чтобы и не страшно коню, и привыкал слушаться. — Наташа снималась в «Минуте славы», — говорит Мухтарбек, — мурыжили их там... столько часов, да за бесплатно... Телевидение сумасшедшими деньгами ворочает, а другим — ничего, другим — за честь вроде, что просто снимаются. — Ай, молодец, ай, хорошо, — у Наташи совсем особый голос, громкий, певучий, лошади внятный и её успокаивающий. — Ай, бравочки... Давайте нам кормёжку, корду нам давайте... — Каскадёр известный на него сел — трижды сбрасывал. Мужиков — сбрасывал. Тянул на пузе, — с гордостью за ученицу говорит Мухтарбек. — Она же медленно-медленно — и приучила его к себе. — А мужики к женской заездке, — это Наташа с иронией, — так относятся, мол: «Тьфу...»

...Ужинать народ собирается в трактире «Три подковы». Не в двух, в одном шаге от дома — длинный стол, лавки... Всё укрыто от непогоды двускатным навесом. С одного торца его и вправду висят три подковы, с другого — сделанная Мухтарбеком икона. — Боялся, что украдут её. Но вот уже шестой год ни у кого рука не поднимается. Вечер гаснет, уже почти совсем темно. В очаге рдеют розовые угли. Все эти дни стояла жара, но в поздний час — нежный ветер будто гладит. На небе одна за другой вспыхивают и гаснут зарницы. Юра снимает с мангала шашлык, стряхивает дымящееся мясо на тарелки. Мухтарбек приготовил соус — цахтон. Это общая гордость, и секрет, который откроют не каждому. Дружное: — Попробуйте! Вас ожидает совсем новое ощущение! И верно — ощущение настолько своеобразное, в цахтоне столько оттенков вкуса, что если переводить в речь — не слово, не фраза — поэма... После дня работы — к вечеру у всех честная усталость. Сразу после ужина все пойдут спать. Но эти минуты, когда можно собраться за общим столом — дороги. И их длят. Игорёк ковыряет вилкой скатерть. — Не тронь её, — нарочито-испуганно — Мухтарбек. — Она с королевского стола! Наташа вспоминает, как объездила со своим цирком Китай. И как Юльку трепали там за светлые волосы: в Китае — диво невиданное. И как ели они чёрных жуков... — Ф-фу... — Да они на курочку похожи, варёную, — хладнокровно говорит Юлька. — А какие лангусты там были... Но дорогие, собаки... Вечер гаснет. И ощущение, как в юности. Свет очага, нежный ветер, звёзды... Иногда судьба даёт такое чувство родства — в походе, в археологичке, в стройотряде... Когда приезжаешь домой — и домашние кажутся более чужими, чем те, оставленные. Иногда судьба даёт такое. Но не всегда и не всем.

Четыре дня в Новогорске. День второй

За окном медленно гаснут звёзды. И тихо, уже не во сне, уже просыпаясь, ржут лошади. Мухтарбек подымается первым. Надо выгулять собак. Надо вынести мусор — два больших голубых пакета битком набиты. Отнять не получается: — Нет-нет, это моя обязанность... После он «качается» — эспандер, гантели, кольца. Движения, тысячи раз повторённые... Тело привычно впитывает их в себя, ото сна восставая. — Ещё метать буду. Каждый день надо обязательно — утром и вечером. Помня стремительность и точность, с которой летят ножи: — А вы перед броском — думаете? Или рука — помнит движения? Он — сосредоточившись на миг, стараясь воспроизвести ощущения: — Думаю. Бездумно нельзя. Это как будто гипноз. Мишень — гипнотизируешь. И уже с весельем вспоминая: — Меня пригласили в Росгосцирк. Я туда вообще-то редко хожу. Но пришёл, Запашный позвал. Секретарь спрашивает: — Вам назначено? — Да нет, — говорю. — Я Кантемиров. — А, ну тогда... В общем, дожил до того, что ногой открываю к директору двери. И Запашный меня спрашивает: — Мишка, а ты ещё швыряешь ножички? — До того, — говорю, — дошвырялся, что стал председателем Союза метателей России...

Мы пьём чай и ждём Юру. По утрам у них с Мухтарбеком — дуэль. Кто, метая ножи, точнее в мишень попадёт. Все ещё спят, и у Кантемирова есть время — вспоминать. — Одна женщина ко мне приезжала. Попросила назвать точно время рождения. Сказала: — Я вам открою тайну вашей прошлой жизни. И оказалось, что я был девушкой! Проводил время за книгами, в монастыре. Девушкой — вот что обидно! (смеётся) И ведь она ничего обо мне не знала. Не знала, как я книги люблю!

И, возвращаясь к той теме, которая не даёт покоя: — Какие были лица в старину! Какие лица! Когда мы были во Франции, потомки эмигрантов приходили, целовали ноги наших лошадей. А два брата у меня были — коммунисты. Голландцы когда приезжали, и фильм о нас делали, — они сложные вопросы задавали об этом. Сейчас я покажу запись. Ставит кассету. — Ты его наверняка не видела — это редкий фильм. Смотри, Ростовский цирк, братья. Вот они сидят... — Ах, дорогие, дорогие мои, — повторяет он им, с тою нежностью, словно они, без сомнения, его слышат. — Вы мои дорогие... Хасанбек... Его жена, Ирина Ивановна... Сокровище, дочь офицера. Они в Краснодаре познакомились. Ему семнадцать, ей шестнадцать ещё не исполнилось. А потом... У неё муж умер, у него жена — они встретились и двадцать лет прожили. А сейчас, смотри... Я буду метать, а Ирбек рядом стоит. Он в жизни ножа не бросил. Но меня так, со знанием дела, хвалит. «Молодец, — говорит, — хорошо метаешь...» А это Лурик... Он двух курсантов сбросил, и решил за меня приняться. Кепка с меня слетела. Для наездника, когда кепка падает, — позор. Ты смотри, смотри, ты слушай — что я ему говорю! И поверить нельзя, что это я! — Лурик, урод! У, крокодил! У, собака! — кричит Мухтарбек на экране. И по-детски смеётся тот, что в комнате. Голландцы спрашивают старших братьев об «уме, чести и совести эпохи». Честные ответы: — Я, когда в армии был — вступил в партию. И не сразу увидел, что в ней поднимаются наверх — самые скользкие. Мухтарбек добавляет: — А мне отец говорил: «Мишенька, держись от неё подальше, не нужна тебе та партия». В лагерях интеллигенты сидели, и сохранились, почему? Были отгорожены от этой гадости. (— Ух, — комментирует Мухтарбек, — какой я здесь злой!) А мы считали, что наша партия — это лошади. Сразу вспоминается Галина Карева, которая говорила: «Моя партия — Кармен». — А вот, — объясняет Мухтарбек, — Новогорск в те годы. Тут такая разруха была! (В подтверждение слов на экране — канава, пустырь). Я в вагончике этом жил. А Ирбек приезжал к своему коню, к Асуану. В шесть утра выезжал, первым поездом. В стране тогда такое творилось! Нищета. За границей говорили — русские будут работать за бутерброд. Это же — представляешь, как обидно?..

...На экране — денник. Человек и лошадь. — А это Ирбек и Асуан. Смотри, он сердится, начинает звереть. Ножку даёт с неохотой. Сейчас начнётся. Асуан опускает голову. — Уже опасно, — говорит Мухтарбек. — Он перебарывает себя, свою природу. Он обязан броситься, как дракон... и брат это понимает. «Не могу слушать тебя, я тебя ненавижу» — говорит вид Асуана. Но что-то в глубине души его всё же побеждает, и он бежит, — бежит, чтобы не причинить человеку вреда. — Папаха... Сорок лет назад эту папаху сшила мама. Ирбека похоронили в ней. Голландцы фильм сняли, и не прошло месяца, как брат умер. И они сделали конец так, что он ушёл в золотой занавес...

* * * *

Раннее утро отходит. Заглядывает и здоровается Юля. Личико удивительно светлое. Не только краски природы, но доброта. — Доброе утро, Юленька, — почти поёт Мухтарбек. И Юра уже готов к дуэли. — А теперь пойдём, посмотришь на «рулетку Мухтарбека», — Кантемиров обрезает края у мишени, объясняет, как подсчитываются очки. Если мимо — пять долой. У входа в дом стоит щит. Небольшой деревянный щит — одна из самых насущных здесь вещей. В то время, когда никто не метает, он прикрыт влажной тряпкой, чтобы не рассыхался на солнце. Мухтарбек и Юра стоят на невидимой черте. Поочерёдно вскидывают руки — и ножи летят. И вот дивно, ещё в полёте можно почувствовать — удачный ли был бросок, войдёт ли нож в щит. Идут, подбирают упавшие, когда возвращаются — нож, будто сам собой, совершает вертушку в их пальцах. Играет, прокручивается... — Юра, как это называется? — А никак... Нервный тик... Позже Мухтарбек скажет, что это нужно делать непременно — помогает сосредоточиться и лучше почувствовать нож. Броски разные. То рука тянется за ножом, и — будто невидимо удлиняясь, вкладывает его туда, куда наметил — взгляд. И по-иному: когда, словно плавной дугой взмывая — нож летит, и кажется, он сейчас на излёте и упадёт, но силы ему довольно, чтобы пронзить дерево. И страшнее всего смотреть, именно как он входит в щит. Наверное, нож вообще противен женской природе. Как Мать говорит у Федерико Гарсиа Лорки: А этот ножичек так мал, что выпадает он из рук, а между тем он проникает незримо в глубь смущённой плоти, он останавливает бег свой там, где дрожит в клубке сплетённом незримый корень наших криков... — Мухтарбек Алибекович, а когда Вы начинали, с первого раза получилось? — Не только не в первый, много раз не выходило... Я прятался — метал, когда никто не видел. Стеснялся... Я сперва снизу кидал. И поясняет: — Соревнования скоро, надо потренироваться, чтобы быть достойным... Стоит минуту, опустив голову, полностью поглощённый собой. — Всё, давай, Юра, сейчас дуэль будет. Доченька, — это Асе, — ну отойди, не до тебя... И поочерёдно, один за другим... И блики солнца на летящих, в воздухе обороты совершающих, ножах... — А кто вот в это попадёт — тот будет самый что ни на есть молодец и чемпион, — Юра указывает на маленький жёлтый кружок в центре мишени. И почти сразу в него попадает. — Молодец! — Мухтарбек — ласково. — Случайность, но закономерная, — чуть ворчливо говорит Юра. — Ах ты, жёлтая метка... — Давай: три захода — по три ножа. «Рулетка Мухтарбека». — Кормилец, зараза, ножи затупил, — Юра. — Это мой ученик, чемпион уже, — поясняет Мухтарбек. Три ножа. Снова три. И снова. Это останется в памяти как на киноплёнке. Не забыть. Завораживающее, грозное зрелище. Но это со стороны, а для них — состязание. — Вот так с Мухтарбеком связываться — ворчит Юра. — И вообще, я с вами больше не играю. — Подожди, говорил же я тебе, что первые десять лет трудно. Но Юры уже нет рядом. Мухтарбек вновь опускает голову, на миг уходя в себя. И, кажется, что раньше он не хотел огорчать — бесполезностью соревноваться с ним, не хотел показывать всё. Ножи летят — и сходятся в одном месте, будто раскрытый стальной веер. — На хорошем нужно заканчивать, — лёгкая улыбка. — В рулетке меня ещё никто не побеждал. Надо так держать — не сходить с трона. Идём завтракать? Я сейчас фирменное блюдо сделаю — «яичницу по-мухтарбячьи».

* * * *

Раковина в кухне самая простая. Вода бежит из крана, но отводной шланг опущен прямо в ведро. Когда оно наполняется — его надо выносить. На этот раз оно полно до краёв. — Это ж кто так налил? — наклоняется Мухтарбек. — Ой, мама родная... Это, верно, Наташа... — Ну и что, я бы вынесла, — откликается Наташа. Ей некогда — она в делах кухонных. — Нет, это в тебе дух противоречия говорит — знаешь, что я прав, а всё равно надо поквакать. А теперь гляди, что вышло — я штаны облил. Кабысдох умильно заглядывает в глаза тем, кто уже сидит за столом... — Кантемиров, кто ж так делает? — почти шипит Наташа. — Надо ж подождать, пока вода на сковородке испарится, а не масло в воду лить! Сперва вода уйдёт, потом туда — масло, потом — яйца. — Слушайте, слушайте её — она ж дипломированная официантка! Вот и квакает. В дверь заглядывает приехавший Клименко: — Ну, как? — спрашивает Мухтарбек, — Всех врагов растоптал? Обратите внимание на исторический момент — у него в руках — план манежа.

За завтраком не засидишься, как за ужином. У всех дела. Мухтарбек идёт в спортзал, он же — мастерская. Торопится сделать иконы до того, как его увезут на лечение. А ещё до процедур надо заехать к олигарху — отвезти заказанный для дочери стэк. В глубине спортзала, над столом горит маленькая лампочка. Мухтарбек включает приёмник, чтобы тихо играла музыка, берёт заготовку, надевает очки... — Это Вы от папы научились? — Нет, это я сам напридумывал, — и после паузы, — два года я здесь сижу. Сперва в комнате у себя сидел, потом там тесно стало, теперь и здесь зарастает всё — инструменты, работа моя... Музыка ли виной? Но Ася вторит ей длинным воем — поёт тоже. — Эй, товарищ Ася! Я ей говорю — молчать, а она мне: «У-у-у...» Сейчас директор нам с тобой выговор объявит. Мягкий свет лампы, короткие частые удары молотка. Светлые глаза Христа с Туринской плащаницы — картина над головой. Заглядывает на минуту друг: — Подать инструмент? Зачем сам встаёшь? — Да я ещё не знаю, что хочу сделать. — При-и-думаешь. Проходится губкой. Снова точные удары маленького молотка. Тянется узор. Будет у Казанской кожаный оклад кантемировской работы. С усилием руки идёт нож — и изящнейшее окошечко для иконы прорезано. За спиной Мухтарбека сидя, не спрашивая его ни о чём — теряешь ли время? Если сидеть тихо-тихо, совсем незаметно, получаешь царский подарок — можешь видеть, каков он наедине с собой. Заглядывает в спортзал юная совсем девочка — попрощаться и поблагодарить. — Фильм снимают, — поясняет Мухтарбек. — Она — главная героиня, я — тренер, обучаю её. А сейчас Наташа её учит, доводит до ума. На сотовом телефоне картинка — Асанна. Телефон смотрит Асиными глазами, смеётся детским голосом. — Очень хороший парень, — после короткого разговора — Мухтарбек. — Учится метать. Ему звонят часто. Он то и дело кому-то нужен. Надевает перчатки. Прибавляет музыку — передают французское. — Джо Дассен... такой певец замечательный. А Анна Герман? Обаятельная, мягкая, нежная... И голос... Почему же так хочется плакать? Понимаешь, что эта жизнь, его жизнь — слишком драгоценна, и спазм перехватывает горло просто оттого, что истекла её минута, другая... Здесь ведь нет воздуха, который хранит — на сто с лишним лет. Но вытирать слёзы и шмыгать носом — неудобно. Смотрим в потолок. Ах, скорее бы кончалась французская эта музыка. Снова детский смех телефона: — Это мой ученик. Очень хороший художник. Взглядывая на часы — работает — до последнего, до той минуты, когда пора ехать. Кладёт то, что стало из пластинки, из формы — произведением искусства — сохнуть. — Не знаю, когда вернусь. В семь часов в лучшем случае — с дорогой если.

Дверь в его комнату остаётся открытой. «У нас дверей не запирают»... Хотя в этой комнате человека можно закрыть — и ему никогда не будет скучно. Можно переходить от фотографии к фотографии, благоговейно касаться ножей, мечей... разглядывать корешки книг. «Мише на память о нашей дружбе» — портрет Никулина просто прикреплён к одной из полок. Без рамы, без стекла. Здесь всё живое. Ася растянулась на кровати, крытой шерстяным клетчатым пледом. И дремлет, готовая покорно ждать хозяина столько, сколько нужно. Кепка и куртка Ирбека, самые рабочие — будто пришёл сейчас от коней и повесил. Отгорожен кухонный закуток. Здесь пахнет нездешними приправами. И тут волшебно готовить. Резать хлеб на столе, к которому прислонены — мечи. И не знаешь, для кого варишь. Может быть, в двери войдут — семь богатырей? Только к вечеру освобождается Наташа. Вернее, её удаётся поймать за руку, когда она несёт в «кухню» кастрюлю с молоком. — И такая дребедень — целый день, — с весельем в голосе поясняет Наташа. — Как в мультике — то покос, то удой. То с собаками возишься — им тоже надо любовь дать. И лошадям... и козам. А когда я Юльку залавливаю — я её тоже стараюсь приласкать на неделю вперёд. Она хорошая. Честно. Не потому, что она моя дочка — просто хорошая. — Да расскажите же, как вы пришли сюда... Наташа садится. Передохнуть хоть четверть часа. — Пришла я сюда из цирка. А в цирк попала... Я ведь из Сибири, из Магнитогорска. Родилась в Питере, а потом папу, как подающего надежды политрука, перевели в Магнитогорск. Но это был не мой город. Я никогда не ощущала его своим. Сбегала из детского сада — хотела уехать и жить в Америке. Почему-то в Америке. Копала «волшебную» яму, чтобы через неё можно было уйти в эту самую, никогда не виданную Америку. Потом Москва стала для меня магнитом, я её «чувствовала», как близнецы чувствуют друг друга... Понимаете? Духовная связь. И всеми правдами-неправдами я в неё рвалась. Мама меня практически не воспитывала. Я сидела в библиотеке, погрузившись в книги о собаках — те, кто имел собаку, казались мне тогда волшебниками, жителями небес. Листала книги, а перед глазами стояла Москва. Начала подрастать — и пришло время, когда нас с одноклассниками стали брать в разные дебильные кружки. Тогда ведь это не было добровольно. Заходит в класс накачанная такая тётя и тычет пальцем: «Ты и ты — пойдёте в лёгкую атлетику». Деваться нам было некуда. Правда, спортивную подготовку это мне дало. Но я ж хотела на рояле играть! Танцы танцевать! Хотя я понимала, что рояль — это дорого, мне его не купят. А танцевать всё же начала, хотя и поздно. В цирке. Цирк мне попросту башню снёс. Когда я попала в коллектив и вышла в качестве артистки — мы тогда работали ёлки... это была Москва — стадион Динамо, Речной вокзал... Хорошо, что я плохо вижу. Но я понимала — народу-у... И все на меня смотрят. Я танцую восточный танец. По стёклам хожу, руки обжигаю... Хороший балетмейстер у нас был, он научил всему. И это было красиво. Но я только через некоторое время начала танцем — жить, а сперва был сплошной счёт в голове: четыре шага туда, четыре — сюда, и восемь назад. Тупо повторяла заученные движения. — А с артистами вы сжились? — Как-то сразу влилась. Пока не вышла в манеж — млела. «Ой, артисты — люди, сошедшие с небес!» Не верила, что мне позволят быть рядом с ними. Думала только: «Вот бы когда-нибудь...» И сама себе говорила: «Нет, никогда...» А когда получаешь работу — это как планка над головой. И ты до неё поднимаешься. Мне всегда было мало. За лошадьми ухаживать научилась — мало, хочу что-то нового, хочу учиться дальше. Костюмёром побыла — проехали. Потом балет, и спрашиваю себя: «Ну, сколько ты будешь танцевать? Пока рожа молодая?» Это же адский труд, катастрофический. Но когда добираешься до артистической единицы — тут уже интереснее, ты можешь выразить то, что хочется. После появилась у меня эта штука, которую я вращаю (Эта штука — из граней состоящий куб, где каждую грань озаряет — огонь — Т. С.)... довольно тяжёлая. Посмотрела, до меня её вращали — и ничего, никто не убился. — Она горячая? — Горячая! Если перчатки зафиксировать на одном месте — они плавятся. Сперва я вышла в перчатках без пальцев, хотела показать, что я крутая девчонка. Ощущение было — как утюг взяла. И ведь не бросишь. Перехватываю грани, вращаю... пузыри на пальцах вскочили и сразу полопались... Образовалась корочка. Ну и ладно, думаю, хорошо, что нет пузырей. Но на следующий день я была уже в перчатках. Руки — рабочий инструмент, их надо беречь. Потом я работала в другом коллективе. Я его и сейчас вспоминаю. Там была одна молодёжь. Зарезали его, к сожалению. Сказали: «Вы не нужны, на вас смотреть нечего». А у нас сильное шоу было. Артисты все — профессионалы. Мастера спорта по художественной гимнастике, чемпионы по каратэ. Педагоги с нами занимались, которые потом тренировали «Фабрику звёзд». И цель у нас была, чтобы в цирк не только бабушки с малышами за сахарной ватой шли, но и молодые... Всё наше шоу было — для молодых. Первое выступление прошло в Туле. На нас народ ходил. Потом переезжали — и тоже — полный зал. Яркое шоу. Коллектив — как единое целое. Работали полтора часа — и всё это время все были в манеже. У нас никто не сидел. Обидно, что это ушло в никуда. И труд жалко, и себя — мы без денег были постоянно. Ни на что не хватало. А у меня ребёнок растет, у меня Юлька пошла в первый класс. В Москве же надо как-то жить, метро оплачивать, еду... И я пошла учиться на официантку. Поработала какое-то время. Быть официанткой от звонка до звонка — это тяжело. Я могла уже всё, могла даже заменить повара, но было тяжело. В цирке — репетиции, выступления, но есть и свободное время, чтобы просто жить. И атмосфера в цирке другая — моя. В нищете, головы из нищеты не поднимая, я думала — что дальше? Магнитогорск? У меня в нём не осталось ни друзей, ни врагов. Жизнь там даже пахнет не так, у неё пульс не тот. Тогда попробовала сунуться ещё в один коллектив. Пришла в цирк и... поняла, что из Москвы больше не уеду. Мы уже выступали с Запашным, с самыми лучшими артистами. И это тоже была планка. Взятая планка. Но как остаться в Москве? Судьба свела меня с осетинами. А Кантемирова я к тому времени уже знала, он приезжал посмотреть на нас. И я подошла к руководителю осетинской труппы: — У Мухтарбека в Новогорске жилплощадь большая — нельзя ли мне там где-то поселиться? У меня тогда был — чемодан, а Юлька жила у родственников. Мухтарбек сказал, что у него освободился вагончик... Я приехала, распаковала чемодан и... осталась.

Заниматься с лошадьми мне в то время не хотелось. К ним привыкаешь, а потом уходить, душу рвать на кусочки... Я всё ещё работала официанткой, и это мне до чёртиков надоело. В конце концов: дай, думаю, на лошадке поезжу. Один день поездила, другой. Девочка помогла, Оксана — она тут работает. Показала, как сидеть, как держаться. Кантемиров посмотрел издалека и сказал: — Толк будет. Потихоньку я обжилась в среде каскадёров. Что-то умею, что-то — нет. Сыграла мать Кендарат в «молодом Волкодаве». Я там на ослике езжу. По книге Кендарат старая, но решили такую сделать — как я, переписали сценарий. Я там и дралась, и летала. Ребята входили в моё положение, что я играю в первый раз. И в искусстве пока тупа, как дерево. Мне понравилось сниматься, но чтобы этим заниматься — надо делать портфолио, возиться. А времени нет.

Иногда я начинаю халтурить, просто валяюсь в своей постели. И хорошо, чтобы собаки в это время не колбасили. И не приставал Кантемиров, что ему что-то срочно надо. Пусть у меня в комнате будет бардак — я лучше посплю до завтрашнего дня. А завтра снова — бегу выпускать коз, даю им водички, дою, кормлю кур, чашку кофе — и на конюшню. Собак воспитывать надо, у Махурки щенки скоро будут. Это значит — «детскую» нужно делать. И пойдёт — бессонные ночи, кормёжка... Когда они всей толпой бегут — собаки, щенки — это кантемировская «мафия». Чёрная.

— Но как вы освоились с лошадьми? — Сперва даже заходить к ним боялась — мандраж начинался. Каждый день спрашивала себя: «Зачем мне всё это надо?» Потом смотрю — руки на месте, пальцы уже никто не вышибает. Дедушка научил меня плести волчатки. Я ему советую иногда, как лучше сделать. Он долго не хочет соглашаться. Потом говорит: «Да, Наталья Борисовна, вы были правы. Как я привык — уже устарело». Он не упёртый. Единственное, чего я не могу, — не торопиться.

— Наталья, а когда снимали фильм «Возвращение Странника» — правда, так было? Вы выступаете, там всё так талантливо, так тонко... А публика занята своими делами — голов не поворачивает... — Москвичам сейчас не столь важно, что происходит перед ними. Важнее то, кто придёт? Кто тут будет? Путин, Лужков... А остальное им по барабану... Сидят они себе за столиками, нарядные такие, а мимо кантемировцы носятся. Но дети... Дети были в восторге. Самая благодарная публика. Они думают, как я когда-то, что мы «неземные жители».

Идея конного театра, чем хороша? Тем, что это место наше будет. Не получится, как в варьете, когда пьют, курят, а девчонки перед залом — топлесс... Именно к нам будут приходить, нас смотреть. Было бы здорово, если бы Кантемиров вышел в свой манеж... Он его ждёт двадцать лет. Это очень долго — могут и руки опуститься. За то, что Клименко эту идею пробивает, — ему при жизни надо нерукотворный памятник ставить. Урвать кусок земли и построить здесь что-то — это такой подвиг! Здесь же за дачи убивают. А манеж, театр... Если это будет — это будет сказочно.

— Вы больше ни на кого не смотрите, как на небожителей? — Теперь я могу смотреть только с уважением. Когда к нам приезжал Лев Дуров — я на него так смотрела. Это потрясающий человек, потрясающий рассказчик. И простой, такой простой... Хорошо, когда встречаешь тех, кто смог добиться признания — и в них сохранилось человеческое.

— К вам ведь сюда приезжают — очень часто? — Часто, — Наташа кивает. — У Алибековича много друзей. И все считают долгом — познакомить его со своими друзьями. Плохие люди едут, которым надо имя: «Мы вам то-то и то-то сделаем, а вы нам — имя Кантемирова». Такие появляются и уходят, и следа не оставляют. Скверному человеку здесь некомфортно. У осетин есть тост, вы ещё услышите: «Пусть порог вашего дома переступит только добрый человек, а плохой останется за порогом». Не люблю, когда едут такие, которые чуть не открытым текстом говорят: «Давайте нам поляну, ублажайте нас...» Один раз вообще — приехали ночью, привезли девок. Смотреть живого Кантемирова. Мухтарбек им — как баба ряженая. Дедушка стоит — такой растерянный.

Вспоминаю, что и Костя Ежков рассказывал то же самое: «Один „друг“ привёз своих знакомых, те — своих. И начинаются поездки — знакомиться с Мухтарбеком, как со свадебным генералом. Гости приезжают, привозят водку, коньяк — и даже не понимают, что человеку просто, элементарно не до них. У него другие заботы. Он не должен сидеть с ними, заваривать им чай и делать вид, что ему приятно их видеть. Мухтарбек очень сильно устаёт от таких гостей, которые просто валом туда ломят. Конечно, я исключаю тех, которые действительно помогают... Но они не являются супер-каскадёрами, это люди со стороны, которым Мухтарбек стал дорог каким-то образом. И они всячески стараются ему помочь... А остальные... Они просто им пользуются. А он настолько хорошо воспитанный, и скромный, и интеллигентный, — воспринимает это, как само собой разумеющееся. И гости воспринимают это, как должное. Например — приходит молодой человек, его познакомили с Кантемировым, тот показал ему несколько ударов кнутом, дал метнуть свои ножи — он пометал. И этот парень, который видел Мухтарбека один раз — возвращается к себе и говорит — „я ученик Кантемирова“. На каком основании? Просто потому, что знаком с ним?

Москва — это вообще другая планета. И москвичи — европейское уже у них мышление, у них в глазах светится слово — „доллары“... Они приезжают, берут у него то, что им надо, а потом — сваливают. А для Мухтарбека — человека из прошлого — такой вот подход — даже не деловой, а потребительский — равносилен предательству. Он не хочет разочаровываться в людях, не хочет этого видеть. Я вижу, что ему трудно на эту тему говорить, и мы с ним не разговариваем».

— Но и хороших людей очень много, — продолжает Наташа. — Вот Лена с Юрой, их сынок... Когда здесь живут друзья — и мне веселее. Одной тоже скучно. И у них знакомых столько! Они и нам помогают. Хотя бы эти травмы, полученные от лошадей... Артисты ведь не любят ходить по больницам. Только когда в загибульку — идёшь, а так болит и болит. А у Юры знакомый доктор в Склифе. Он нас с Леной к нему возил, когда понадобилось. Так легче, чувствуешь, что ты защищена, что в трудную минуту тебе придут на помощь. Мне здесь хорошо. А Америка, память о «волшебной яме», моя ностальгия — это долго оставалось в душе. Может, если верить в прошлую жизнь, — это была моя родина?

Иногда чувствуешь, что-то надо сделать — несомненно. Я была совсем маленькая, и мы пришли в гости к маминой подруге. А у меня была игрушечная собачка — и я её там оставила. Мне тридцать три года — и я этот случай помню. Проснулась, и понимаю, что моей собаке плохо и одиноко. Её надо забрать. И я после садика пошла за ней. А там столько кварталов нужно пройти! Как я дошла? Как нашла подъезд? И ведь сразу пошла к знакомой квартире. Открыла знакомая: — Ты что, Наташа? — Я за собачкой. — А где твоя мама? — Мама сейчас придёт. И через полчаса мама стояла у двери. — Мне сказали, что тебя забрали. Но как ты сюда добралась?! После этого я очень хорошо ориентировалась в пространстве. Даже в Брянских лесах, близ деревни, где жила бабушка, не боялась заблудиться, как будто компас держала в голове. Дочь моя — полная противоположность мне, абсолютно не ориентируется. Когда приезжаешь в Магнитогорск — сто раз ей покажешь, где дом бабушки. И не помнит: «Может, этот?»

Когда я была в цирке, то мучилась, что Юлька на попечении у родственников. Но пока она жила у моей мамы — училась очень хорошо. А потом я её забрала. Пошёл второй, третий класс, и я поняла, что она ничего не знает. Приезжаешь в новый город, ведёшь её в школу — учится и учится. Она же тихая, поведение хорошее — ей ставят тройки, четвёрки. Когда я приехала сюда, и поставила в вагончике свой чемоданчик, я поняла — всё, сюда я привезу Юльку. Желанием быть в цирке она не страдает. У неё ещё детские пока мечты. Быть следователем, «агентом». Я даже не знаю, что такое агент. Но я наблюдаю за детьми — актёрскими, режиссёрскими. И вижу, Юлька — хорошая девчонка. Самостоятельная, интересная очень. Она хорошая — и не потому, что моя дочь.

* * * *

Мухтарбек вернулся — Наташа привезла его от метро — поздним вечером. Олигарх задержался, и пришлось его ждать, а из-за этого полетели по времени все процедуры. Стэком олигарх долго восхищался. Мухтарбек передаёт разговор: — Сколько я вам должен? Это произведение искусства... — Да какое произведение, — говорю, — нормальная работа. Подарок ребёнку. Ему вообще не может быть удобно — назвать цену. Он расскажет, как спрашивал у иностранцев, пришедших в восторг от его сёдел. — Две тысячи... не слишком дорого для вас? Его толкали в бок: — Да у них на родине такие пять стоят... Поздний вечер, и он, конечно, измучен. И среди дня бывают минуты, когда он борется с тяжёлой усталостью, когда хоть ненадолго — приклонить бы голову. Но чаще всего не удаётся — гости, работа. А теперь одиннадцатый час. Мы ждали, мы накрыли ужин, и без него не садимся. — Ну, накладывай, Наталья, циркачка..., — и после паузы, искренне, — хорошо иногда от души поесть. Господи, как же хорошо... — Правильно, — говорит Наталья, — а то бубнил всю дорогу про картошку фри. — И салат приготовили... Он гордится каждым — объездил ли лошадь, снялся в фильме или приготовил вкусно. Всё это сразу дает ощущение семьи.

И уже совсем перед тем, как идти спать, все мы сидим у дома, во тьме ночи, под звёздным небом. — Как твоё отчество? — спрашивает Мухтарбек. — Николаевна. — У меня жена тоже — Николаевна. А папа её — Николай Журавлёв, на войне пропал без вести. Её мама воспитывала. Там польская кровь, французская — красивая женщина. Она всегда говорила: — Мишенька, я тебя люблю больше, чем дочь... Он помнит, кто отнёсся к нему по-доброму, ласково. И ценит это, и не устаёт об этом вспоминать. — И был я однажды на гастролях в Питере. Отдельную квартиру цирк мне снимал — народный артист. А у хозяйки библиотека. Беру с полки книжицу случайно — тонкую такую, открываю... «Мы с Николаем Журавлёвым пошли в разведку». Там немцы вышли наперехват, и кому-то их надо было задержать. Он остался. И не вернулся. Звоню на другой день Люде: — Я нашёл твоего отца, — говорю, — постараюсь привезти книгу. А её маме накануне сон снился. И она сказала: — Людочка, Миша знает, где похоронен папа...

Юра выходит из дома с сотовым в руке. — Поблагодари Вадима — это он салат привёз... — Да-да, давай телефон. Забыть поблагодарить нельзя, невозможно.

— Завтра олигарх приедет, — сообщает Мухтарбек. И — доверчиво, — очень мудрого человека привезёт. — Зачем нам та мудрость, — басит Юра, — наша мудрость великая... вот она сидит. — Лучше б олигарх денег привёз, — откликается Лена. — А во сколько приедут — мудрец с олигархом? Нам же ехать... Вся компания собирается на «Эквирос» — конную выставку. Завтра трудный день. Здесь всегда устают до того, что только бы — голову на подушку. Тихо-тихо в Новогорске. Ночь. И ничто, кроме переступа копыт, еле слышного сонного ржания — этой тишины не нарушит. И не верится, что рядом — не знающий сна гигант. Москва.

Четыре дня в Новогорске. День третий

Утром Мухтарбек, полувопросительно: — Значит, я отменяю олигарха — на выставку едем? Что там за топот за окном — коня выпустили, что ли? Заглядывает Юра — пожелать доброго утра: — Там Ленка пошла шоу смотреть: «Ловля Коляна». Что за топот? Это Колян побежал.

Мухтарбек включает чайник. Скоро начнёт подтягиваться народ. Но пока ещё — тихие минуты, когда можно спрашивать: — Мухтарбек Алибекович, а зачем Вас взяли в армию, в кавалерию? Вы же всё, что можно на лошади, — уже умели. Или после войны — хотелось? — Армия? Конечно, не хотелось. В самом разгаре работа, готовим новые трюки, на мне тяжёлая работа. Но папа сказал: «Миша, надо». Зато, знаешь, — он улыбается, — я ведь побывал на Олимпиаде. Олимпийские игры были тогда в Мельбурне, но лошадей из-за карантина в Австралию не пустили. Их надо было везти в Швецию. И мы из Таллинна поехали в Стокгольм. У нас с хлебом напряжёнка, а там — рай. Смеялись — шестьдесят лет как в тюрьме никто не сидел. Это было время Хрущёва. Обычно нам на ужин давали селёдку и горох. А там кормили по-королевски, лошади наши стояли в королевской конюшне. И тогда нас отвели в райком. Всех солдат. Офицеры говорили, что это война виновата, что у Советского Союза всё впереди.

— А остальные смотрели, как вы умеете с лошадьми? — У нас в кавалерии трое были цирковые. Мой партнёр Юра Мерденов, Лёва — он потом стал помкомвзвода, и я. Называлось это всё «конно-спортивный комплекс министерства обороны». КВОКШ — показательная кавалерийская часть, так, кажется... Генерал у нас был фронтовой, он потом стал консультантом по фильмам. Мы смотрели за лошадьми. Лошади должны были быть ухоженными — мы ведь «показательные». А вот оружия мы не знали. С оружием учились обращаться в армии. И случай такой. Тогда ведь не было столько манежей. И команда к олимпиаде готовилась на конно-спортивном. Мы, солдаты, ставили препятствия. Разные — никто не знал, какие именно будут на олимпиаде. Тяжёлые! Мучились мы, переставляя их с места на место... — А я (смеётся) прыгал те же препятствия, что и лошади. У нас полковник был — осетин. Когда никого не было рядом, он разрешал называть его по имени-отчеству. И он меня спросил: — Мишенька, ты вправду прыгаешь конные препятствия? Потом он собрал офицеров, и они видели — я брал барьеры в сто сорок — сто шестьдесят сантиметров. А они сложные, двойные, расстояние между ними... Потом тренера спрашивал полковник: — Твои олимпийцы через это смогут прыгнуть? — Что они, лошади, что ли? — возражает тренер. Ему в голову не приходит, что это не шутка. — А у меня Кантемиров — из цирка мальчик — может. Они поспорили, И поспорили на что-то большое. Полковник меня спрашивает: — Мишенька, не опозоришь? А мне смешно. — Да я же, — говорю, — каждый день это делаю. А там препятствий много. Я их отпрыгал, и они все — спорившие — стоят, ошарашенные... Пытаются понять — как я это сделал? Самому трудно описать. В общем, подбегал, отталкивался, колени поджимал к груди... — Чёрт знает, чем он прыгает! Ни могучих ног... Грудью вытягивает... — Отдай мне его, — говорит тренер. — Нет, — возражает полковник. — Я его взял у родителей, и в цирк верну целым. Я к олимпийцам просто потренироваться пошёл: самому после этого интересно стало — сколько смогу взять? Они показали способ — и через три недели я брал планку в сто девяносто семь.

А потом я, те барьеры памятуя, через двух лошадей перелетал, их не касаясь. Когда новые акробаты приезжали, брат всегда их спрашивал: — Можете через лошадь перепрыгнуть? — Нет, — говорили они. — А Мишка — через двух... Спорим? И они всегда проигрывали.

— А папа с мамой к вам в часть приезжали? — Нет, я к ним ездил. Помню, брат дал телеграмму: «Будем в Люберцах такого-то числа». И меня отпустили — я тогда уже старослужащий был, два года почти отслужил... На станции спросил диспетчера — где цирковые лошади? Он подсказал. Иду и вижу — из вагона труба торчит и топот лошадиный... Я, не дойдя до вагона, — дождаться не мог, зову: — Гошенька мой, Гоша... И такое — переливчатое, заливистое, неистовое: «И-и-и...» Он грудью доску выпирает. Целоваться лезет, и рёв такой! Я заплакал. Полгода мне ещё служить оставалось. А следующий раз родители были в Ленинграде, когда я приехал. Ухоженный, в кавалерийских сапогах — офицерские сапоги нам носить разрешали. Голубые погоны, как у НКВД. И мама опять плачет: «Мишенька, да когда ж ты вернёшься насовсем?» И мне повезло: до того должны были служить три года, а тут изменили, и я уже служил два.

Чайник шипит и плюётся, и, как положено благородному электрическому, — сам собой отключается. Мухтарбек встаёт: — Ну что — пошли метать. B этот раз перед мишенью встают трое. К мужчинам присоединяется Лена. — Давай, Леночка! — Мухтарбек так говорит, потому что сперва грамотно сдвинул мишень в свою сторону, — ворчит Юра. — Давай, давай... Вот эту изрешетим и пойдём чай пить. Это зачаровывающее зрелище. Можно проследить, как нож в полёте — со стороны медленном — несколько раз совершает в воздухе оборот. — А кто вам их, ножи, делает? — Есть под Новгородом такой кузнец замечательный... Нож падает в траву. Лена рукояткой другого выстукивает землю — ищет, и, кроме пропажи, находит клинок, который давным-давно зашвырнул олигарх. Его почти невозможно было найти, он с рукояткой ушёл в землю. Но радость какая — отыскался! И сам по себе нож ценен, и отрада, что работа друга-кузнеца не ушла в небытие.

Сегодня на завтрак Мухтарбек сооружает тосты. — Я сам, не надо мне помогать. Я их в определённой последовательности делаю. Наташа с Юлечкой любят, когда я готовлю. — Юлька собиралась встать в семь утра, — задумчиво говорит Юра. — Значит, надо будить, — откликается Мухтарбек. Человек задумал — выходит, ему это для чего-то надо. И нужно помочь задуманному осуществиться. — Значит, надо дать ребёнку поспать, — это Юра. — Олиграху-то звонить можно? Удобно так рано? Сейчас время к девяти. — Знаешь поговорку? Кто рано встаёт, тому бабло идёт... Мухтарбек, вкрадчиво: — А мне брат рассказывал о двух сыновьях. Отец будит ленивого: «Пока ты спал, твой брат кошелёк нашёл. Кто рано встает — тому Бог подаёт». Лентяй поднимает голову: «Отец, но ведь тот, кто кошелёк потерял — ещё раньше встал». И, открывая двери в коридор: — Натулечка, буди Юленьку, тосты готовы, выходите...

В центре стола — домашние заготовки, вчера другом дома привезённые. От тёщи его — Мухтарбеку. — У тёщи Вадимовой хавка такая зачётная... — Смотрите, смотрите, с каким видом глядит Берта — на нас и на колбасу! Точно говорит: «Я ваша навеки». — Я буду чай со сгущёнкой, — Кантемиров придвигает к себе пластиковую коробочку. — А я с мясом, — говорит Лена. — С мухами, что ли? — кротко интересуется Мухтарбек. — Смотрите, триллер — лежит собака, и прямо над ней кипит чайник. А если... — Она же — каскадёрская собака. У неё, может, трюк такой: «Папа и чайник» называется. — На выставку нам надо пораньше ехать, чтобы девчонки походили, подпруги посмотрели, — говорит Юра. — А если мне олигарх денег не привезёт? — Мухтарбек — вопросительно. — Значит, надо тащить олигарха на «Эквирос». Пусть берёт свою дочку-лошадницу и бабок побольше. — Но я его сюда звал. Шашлык ему обещал. Некрасиво: обещал мужчина и не выполняет. Это слово в его обиходе — «некрасиво», означающее всё, что отступает от того, как вести себя должно.

— Один раз привезли к нам чуть ли не принцессу Кипра, — рассказывает Наталья уже мне, потому что остальные эту историю знают. — Такое наплели перед тем — кто приедет, да какая это знать... Мы ведь помощь театру ждали. А приезжают лохушки какие-то. Мы тут все чуть не лезгинку перед ними танцуем, дедушка тоже: «ай-ай...» А они посмотрели, тупо поели шашлыка — и уехали. Нет уж, пусть лучше простые люди к нам едут.

Лена берёт чашку. Пальцы её ещё не приобрели прежней формы. Как лошадь ударила копытом, так и... Здесь у каждого травмы. Недавно Наталья чуть не отбила копчик — опять же, сбросил конь. Но отношение к боли своей — без нытья, самое ироничное. — Приехали мы, значитца, в Склиф. Я с попой, Ленка с пальцем. Доктор такой спокойный попался, без эмоций — ну мол, с чем пожаловали, родимые? — Врач какой-то странный, — басит Юра. — Що б не случилось, он: «Сделайте снимок, сделайте снимок»... — Может, он коллекцию собирает, — предполагает Наташа. — «Попа народной артистки». Палец... — Подруги народной артистки, — подсказывает Лена.

* * * *

После завтрака Мухтарбек снова идёт в мастерскую. Нужно успеть доделать до выставки начатые вчера иконы. Отношение ко времени самое бережное. Вчера просила посмотреть вместе «Не бойся, я с тобой», чтобы по ходу спросить о том, о чём давно хотелось. — Ты подумай, что тебе интересно? Какие вопросы? Ведь два часа тратить... — «Не бойся» ведь снимали не по порядку? — Не-е-ет... Начали с тюрьмы на территории Азербайджана. Драки, метание. Там всё больше Дуров... — Но когда фильм смотришь, он начинается с того, что вы выступаете в цирке. Такой сложный номер — на коне стоя, жонглируете саблями... А Вы же уже года два, как из цирка ушли. Как же... Трудно было — или тело движения не забыло? — Конь у меня тогда был замечательный. Алмаз. Он этот номер вытянул. — А ножи? Ведь я смотрю, как здесь они летят в щит — приблизительно в одно место... А там так эффектно — по три с каждой стороны — точно вокруг головы Сан Саныча... Он морщится слегка, соглашается: — Кино — жулики, обманщики... Помню, когда в Ялте снимали «молодой Волкодав». Я там лассо бросаю на крестьянина, волоку через огонь... Бандит, одним словом. И вот, ждём, когда начнут. Уже ночь, и в первую очередь нужно, чтобы артисты отдохнули. А мы... В начале пятого утра нас начали снимать. Рядом друзья из Киева, тоже каскадёры. Мы сидим, зарылись в одежду, холодно. И друг мне говорит, с таким чувством: — Мухтарбек, как я ненавижу кино! — Я тоже! — так же, от всей души ему отвечаю. Pассказывает, обхватив себя руками, изображая замерзшего. — А нам же надо согреться, мы же снимаемся на незнакомых конях... Тело не должно быть заледеневшим, коня надо чувствовать... — А сам роман «Волкодав» Семёновой вам понравился? — Семёнова — умница. Чтобы женщина так глубоко всё это, суть этого — мужской доблести, чести — поняла... А «Волкодав» — бездарный фильм, с претензией на «Властелина колец». Сейчас же кино ляпают на скорую руку — скорей, скорей... И там тоже вот этого эффекта добивались — нож должен был войти меж головой кнесинки и рукой служанки.

— Мухтарбек Алибекович, но почему Вы... Почему за Вами никто не записывает, не сохраняет всего этого? — За мной? — мягчайшая улыбка. — Что я... Вот папа... Он был кладезь. Он говорил: «Дети мои, на вас ответственность за весь род». Мы маленькими ещё были. И он рассказывал... Представь, конец позапрошлого века на Тереке — и по берегу реки бегают пацаны. А для осетин вода — это святое. Дон, Днепр, Днестр, Дунай — все названия по-осетински переводятся. Самое бережное отношение у нас к воде. А тут один мальчишка накакал в воду. Дело небывалое! С тех пор эту фамилию называли «поганящие воду». На ребёнка это действует! Этот случай с водой меня так потряс, я так боялся сделать что-нибудь такое, опозорить свой род! И про лошадей папа нам говорил: «Успех, который вы несёте, — это пятьдесят процентов — лошади». Лошади — это..., — отвлекается, откладывает работу. — Был случай. У нас в роду очень хороший конник погиб, его хоронили. Подвели к гробу коня, как положено. И отпустили его — уже на нём никто ездить не будет. И вот выпускают его утром в табун, а вечером лошадь не приходит. Сыновья к пастуху: — Где наш конь? — Когда пригоняют табун — идёт к вашему дому, — отвечает тот. Вечером сыновья пошли навстречу и увидели. Конь подошёл, тронул мордой знакомые ворота, повернулся... Пошёл на кладбище и простоял у могилы всю ночь. Или ещё. Убили всадника. Конь над ним встал, и никого близко не подпустил. Невозможно было подойти. А у убитого пояс, на котором висел кинжал. Конь хозяина за пояс взял, и нёс больше двадцати километров — к шатру. Положил около входа и умер. Это то, что осталось в легендах.

Когда в Гамбурге на территории огромного зоопарка была выставка, культура разных народов... Там у арабов — палатки. Младенцы и ползунки в них, а кто уже хоть немного ходит — те все работают. И вот вдоль палаток ходит белая арабская лошадь. Если кто из малышей выползает, она берёт за рубашонку и швыряет назад. И люди собирались смотреть именно на это, ходили и заглядывали в палатки. Правда ли, что так бережно лошадь это делает — и ребёнок даже не плачет? Вот такие истории нам папа рассказывал. Мы их впитывали. Поэтому я не могу сказать — отец, мать... Мама, папа... это всё в крови.

А у осетин принято, мама говорила отцу «ортолак» — «этот мужчина». И я думал, что это другое имя папы. Я его как-то так назвал. Мама расхохоталась: — Это только я могу говорить! — Михако, — сказал папа, на грузинский манер меня назвал, — тебе повезло. Старших я ремешком воспитывал, а тебя мне не позволяют трогать...

В мастерскую заглядывает Юра: — Мухтарбек, что — олигарх накрывается? — Вроде бы. Придётся доставать заначку, — и к случаю поясняет, — когда у Юрки есть карманные, он говорит: «У меня денег, как грязи». — А когда у Мухтарбека, — откликается Юра, — он говорит: «Я временно богат». — Как люди, которые всё гребут под себя, — не поймут, что в гробу карманов нет..., — негромко — Мухтарбек. Ещё есть время до выставки, и он возвращается к работе: — Но есть иные. Директора конезаводов — они стрелялись, вешались, когда лошадей, да не каких-то — элиту — пускали на мясо. А «туркменбаши»... — с чувством, — скоти-и-ина... сотни лошадей выгнал в степь. Сказал — они сами будут питаться. И пустили. На муку и гибель. Туркменбаши вспомнив, переходит к другой известной личности: — Папа познакомился с Будённым, когда работал в Ростове. Шла гражданская, город занимали то белые, то красные. И Будённый ещё тогда говорил: «Алибек, бросай свой цирк, иди к нам». Папа еле отбрехался. А потом они встретились на съёмках «Смелых людей». И Будённый жалел: — Ах, Алибек, ты так к нам и не пошёл... Ну ладно, вы сделали красивый фильм. Буяна вот берёшь. Но я вас, конокрадов, знаю — ты его продашь... Папа возражал: — Как можно — подарок самого Будённого!

— Мухтарбек Алибекович, а конный театр — это тоже дело чести — папину мечту воплотить? — Я с детства от него об этом слышал. Задумал: если старшие не возьмутся за театр — значит, надо мне. И Ирбек меня благословил, когда я сказал, что хочу собрать людей. Пора уже было — иначе знал, что постарею и не смогу. И вот теперь, надеюсь, что всё-таки доживу, увижу...

Почему думают, что мы богатые? Потому что сюда машины приезжают дорогие, иномарки? Потому что мы были за границей, и — по их мнению — должны были обогатиться? Когда нас приютила Болгария — я получал там три доллара за выступление. Я, народный артист. А ребята — по два. Я по коже работал, делал кобуры для пистолетов — и мы сдавали их в продажу. Раньше мы были в статусе Комитета по культуре. Нам выделяли деньги на лошадей, а их нам не давали, находилось, кому их там прожирать... Потом мы прикинули — восемьдесят тысяч прожрала еврейская компания. И нас лишили статуса, чтобы мы не вякали. Якобы есть запрет на создание нового театра. — Какого нового? — спрашиваю. — Мы с 87-го года с гордостью несём звание российского театра. Когда я был у Лужкова на семейном празднике, то не выдержал и сказал ему, что нас лишили статуса. — Как? Кто? — возмутился он. — Да я их раздолбаю! Но ни-че-го не изменилось. Те, кто это сделал, думали, что мы подохнем. И нас подводили под то, чтобы мы даже не пытались рыпаться. Куда хуже? Даже на сено коням не хватало — друзья помогали их кормить. А эти... «застольные друзья»... Я говорил им: «Да манеж будет — ваши же дети будут не наркоманы, не пьяницы...» В Болгарии нас до сих пор помнят, а здесь... Он откладывает работу, поворачивается, он не может говорить об этом спокойно.

И снова вспоминаются слова Кости: «Мухтарбек — человек искусства. С большой, с огромнейшей, с заглавной буквы. Жирным таким шрифтом. А вся мишура, которая вокруг него... ему просто некуда деваться, он должен этим заниматься, должен жить как-то... Но как он устал от борьбы со всем этим! — Мишура? — Ну, деньги, бизнес... Надо к кому-то ходить и доказывать, что ты можешь что-то сделать. Смешно, до колик в животе. Такие люди, как Кантемиров, Рязанов — вынуждены доказывать своё право на действие, вынуждены убеждать — дающего деньги — „я могу...“ И ведь это всё ненадёжно — сегодня дали, завтра — нет. И Мухтарбек сидит целыми днями и плетёт кнуты, для того, чтобы продавать — и кормить лошадей. Такой человек занимается тем, что пытается найти средства к существованию своих лошадей! Очень много людей, которые приходят, — большие такие, богатые, толстые, красивые... гордятся тем, что они его знают, — трясут своими кошельками и животами, хлопают его по плечу, все обещают, но дальше застолий эти разговоры не уходят. Если каждый, кто приезжает в гости к Мухтарбеку, хотя бы по десять тысяч будет привозить — они озолотятся там — и будут делать нормальные спектакли. А гости приезжают к нему — как на дачу. Лучше бы он не узнал, что я это рассказываю, но меня это настолько терзает, что не говорить я не могу...»

Чем отвлечь его, чтобы не мучителен был ему разговор? — Мухтарбек Алибекович, а «Не бойся»... — После «Не бойся» меня узнавали сразу. Характерный: высокий, чёрная борода... Помню — мы в тихом переулке живём, надо было на троллейбус сесть... И вот из троллейбуса выходят люди — и появляется негр — огромный. Он на меня смотрит и улыбается: — Ты меня не бойся... Он здоровый, я тоже здоровый. — Да не боюсь я тебя, выходи... — говорю ему. — Да нет, вчера... кино... телевизор... Ты меня не бойся... — Да-да... — киваю ему, чтобы пройти скорее. Поднимаюсь в троллейбус, и вижу — все на меня смотрят и улыбаются.

Ещё один случай. На «Планерной» приезжаю на рынок. Спрашиваю: — Сколько морковка стоит? А продавец азербайджанец. Глаз не спускает. — Ой, ты Рустам! Ты — друг Полада! — Да-да, Рустам я... Морковь, — спрашиваю, — сколько стоит? — Эй, Амед! Амед! Смотри, тут друг Полада... Эй, Рустам, куда пошёл, бесплатно дам... А мне уже и моркови не надо.

Или в метро еду — сижу в уголке, вдруг парень подходит: — Простите, вы — Кантемиров? Киваю. — Ага, — кричит куда-то в глубину вагона, — ты проиграл! И объясняет: — Да мы с другом на коньяк поспорили.

И опять вспомнилось к случаю: — Как с Гусманом познакомились... Мы вернулись из Турции перед самым Новым годом. Приехали в Баку. И было у нас там по четыре выступления в день. Представляешь, что это такое? В десять, в час, в пять и в семь. А Гусман — был главный режиссер ТЮЗа и ставил спектакль — «Человек из Ламанчи». За два дня до съёмок он посмотрел представление — а я солировал, я там хорошо смотрелся. И он пришёл в антракте: — Мне сказали, вы много чего умеете. Каратэ знаете, ножи метаете... Там была сцена — хулиганы насилуют девушку, а она сопротивляется, надо было кнутом поработать. — А что от меня нужно? — спрашиваю. — Поставьте нам два эпизода. Я к тому времени уже знал, как артисты любят спать. Утром их не добудишься. — В общем, — говорю, — если в восемь встанете, я могу час-полтора с вами поработать. Начал к ним ходить. Сперва туго шло. Я мучаюсь, и они мучаются. А потом с такой радостью они стали ходить... Учились метать, хлыстом работать. Гусман присматривался-присматривался и говорит: — Мухтарбек, а что, если мы снимем фильм? — Да я много, — говорю, — как каскадёр снимался в эпизодах. — Нет уж, чтобы ты — в главной роли. — Юлий Соломонович, но как же... — Давай договоримся, ты — Мухтарбек, а я — Юлик. Ты мне одно скажи — даёшь согласие? — Если, — говорю, — не боишься, что я тебя опозорю, — рискну. — Не боюсь, — говорит, — я по образованию психотерапевт, и я к тебе уже пригляделся.

Честно говоря, я думал, что это просто «ля-ля». Закончились Бакинские ёлки, уехали мы в Питер... Но года не прошло, и он привозит сценарий. — Ты посмотри, — говорит, — что тебе не понравится — перепишем. Гляжу. А там эпизод был, где надо плыть, а мой герой — не умеет. — Юлик, убирай — стыдно бояться воды, я же плаваю хорошо. Смотрю дальше. Героиня меня полюбила, и Теймур говорит: «Ты мой кровник — и я не смог тебя убить, ты увёл у меня невесту — и я не смог тебя убить...» Фильм даже назывался сначала «Всё равно я тебя не убью». Что ж это такое... — Тоже убирай, — говорю, — некрасиво — невесту увёл, не могу я так. И если оставить, как есть, мы с ней должны были бы целоваться. У меня жена тронулась бы, она меня и так на съёмки не отпускала. Он со всем согласился. И уже мы выбираем мне партнёра. — Юлик, — спрашиваю, — ты что, с ума сошёл? Какие варианты? Конечно, Дуров! Я его с 56-го года знаю. Если что, я у него под крылом, под крышей... Он поможет. И Дуров радовался. Там сцена есть, когда они с арестантами прибежали, раздолбали бандитов, и он вроде на меня ругается. Что я, как маленький, что меня невозможно оставить одного, без присмотра... Он ругается, а я его обнимаю. Он потом говорил: — Самый сладкий момент, когда ты обнимаешь меня. И когда ты на лошади скачешь... Я любуюсь. — Это бесконечно красиво. Но ведь там был просто — галоп... Наверное, Вам это было не трудно? — Проскакать — нет, конечно... Даже не всё получилось — я коня на свечку поднять не смог. С другим была беда: весь путь усыпан камнями, мы их убирали, и всё равно всё убрать не смогли. А там, где снимали подсечку, — на пляже — народ безответственный, везде битые стёкла. Усеяно ими всё. А я должен был кульбит делать — и в песке рука на стекло наткнулась. И нога тогда уже не работала, нога болталась... — Где же этот момент, когда ножи сорвались? Когда вы забираетесь на башню? — Да, тогда... Я забросил, и они сразу полетели вниз. У меня в этот день умирал Алмаз. От столбняка. Я не мог ни о чём думать. Он стоял у меня перед глазами. И я... забылся. Ножи рассекли ногу, кровь хлещет, я говорю своим: «Отойдите, не запачкайтесь». — Дурак! — чуть не плачет Гусман, — без ноги остался, а он о нас думает! К чёрту это кино, я тебя покалечил! Я сразу почувствовал, что сухожилия перерублены. Все собрались вокруг нас. Гусман кричит: — Уходите отсюда! Зашили меня по живому. Дней десять прошло, повязку Юлик не давал снимать, говорил: «И так на мне грех». Но ребята прислали мне настоящее алтайское мумиё. И профессор потом удивлялся: — Это не могло так быстро зажить! Ты человек или собака? — Вы угадали, профессор, — говорю. — Я родился в год Собаки. И всё-таки, если бы я лечился сразу, а не снимался — травма не оказалась бы такой тяжёлой. Потом, в Москве, мне делали операцию семь часов. Правда, я в клинике насмотрелся. Видел трепанацию черепа, человеческий череп — как подкова. Врачи заранее знали о больных. Они говорили: «Этот умрёт. И этот». Моя нога там казалась уже ерундой. И всё-таки семь часов в операционной. Нашли какой-то запасной нерв, раскроили, вставили. В то время я как раз мечтал о конном театре. До восемьдесят седьмого года снимался в кино, труппу сколачивал, ребят подбирал цирковых, присматривался — кого... А после этой операции мне приснился сон. Я тогда часто летал во сне. И вот стою на горе, а внизу ходят лошади, красивые лошади. И я полетел к ним. После этого поверил, что моя мечта сбудется. И вот уже, — с усмешкой, — двадцать первый год сбывается...

И тут же, вспомнив ещё: — А когда снимали «Парк советского периода» — это было в Таманской дивизии. Один дубль, второй, десятый... А кони подо мной и Никоненко старые. Сколько можно? Они же потом два месяца хромать будут. Никоненко на Эмирчике, царство ему небесное. Наша группа встала на пригорке — двадцать лошадей. И когда они пошли, это был такой грохот... Что же делалось в кавалерии, где тысячи коней? Страшно подумать. Тихо: — Бедные мои лошади. Когда все возвращались с фронта после войны — к нам пришла лошадь из кавалерии. Рыжая. Она спала, и вдруг начинала ржать так тревожно: «Ии-и-и!» И голову к небу вскидывала. Она бомб падающих ждала. Несчастное животное! Кавалеристу на войне труднее всего приходилось. Пехотинец — он, когда привал, сразу может спать завалиться. А кавалерист не ляжет, пока лошадь не обиходит. Разбирали избы, солому старую, чтобы хоть что-то кони могли есть. — Но зачем же на такую войну, где уже и танки, и самолёты, — брали лошадей? — Говорят — не зря там лошадь была. Пользу приносили конники, по тылам ходили. Но несчастный всё-таки род войск — кавалерия. Ворошилов — он, кажется, в финскую войну бросил кавалерию против танков. Напугать решил, — с силой, — Скоти-и-ина! Не щадя бросил, ради эффекта. Великий полководец!

А Гусман со своим «Парком»... Он платил по пятьсот долларов за съёмочный день. Там была сцена, когда я тамадой сижу на свадьбе. И спрашивают: — Кто это в черкеске? — А это знаменитый конный наездник Кантемиров. Вырезали этот эпизод. Гусман его снял просто, чтобы мы заработали.

* * * *

— Когда мы стояли на «Планерной», и готовились к Болгарии, — продолжает Мухтарбек, — мне из цирка Никулина позвонил старый знакомый. — Мишенька, знаешь, тут приглашают из Италии... Фестиваль, и они спрашивают — почему Россия не присылает своих наездников? Евреи хотели поехать на халяву — шесть человек от Мосфильма. Но у них этот номер не прошёл. И тогда итальянцам подсказали обратиться в цирк. Так что осталось три дня, надо собираться. — Но у меня оружие — как его оформить? — спрашиваю. — И что — ехать без лошадей? — Да там есть лошади, тебе дадут выбрать. Ладно. Но в Италии нас встретили... Ага, вы из России?.. Всё плохое, мол, от вас идёт — оружие и наркота. И как начали резать! Сёдла резали, всё, что мы привезли... Мне потом столько пришлось шить... Учредителя конкурса звали Батиста. У него имение под Миланом, — мечтательно, — такое име-е-ение... такие красивые места... Личная церковь, аллея предков, ипподромчик маленький. В то время у меня уже начинала седеть борода. И Батиста сказал: — Он старый человек, а у нас состязается молодёжь. — Не бойтесь, — успокоили его, — он профессионал. Случилось так, что я выбрал для турнира его любимую лошадь. — Не возражаете? — спрашиваю. — Ну что вы, — отвечает он, — я буду гордиться, что на моей лошади ездил сам Кантемиров. И всё же, что они здесь задумали? — Я знаю мексиканскую езду, — говорю. — Но я хотел бы взглянуть, что потребуется делать. Посмотрел их записи — ну, детский лепет. И вот сел я на лошадь, точнее, не сел — запрыгнул. — Одним движением? Как в фильмах, когда вы на коня — взлетаете? — Да... Но лошадь на свечку не поднимаю, управляю по-мексикански. Копьём там надо было что-то пробить, с земли поднять — ерунда, в общем. Спрыгнул, и вижу, что переводчик мне два пальца показывает. Спрашиваю: — Володя, в чём дело? — Мухтарбек, считай, что мы два раза в Италии были. — Как два? Мы же только... — А так — два. Первый — и последний. Они — итальянцы — были уверены, что первый приз — меч, останется в Италии. Так всегда было. Иначе быть просто не могло. А другие призы простые. Сапоги вот — до сих пор я их ношу. Но если меч — их гордость... Говорю Володе: — Ты на секундомер смотри, чтобы я — не уложился во время. Сделай мне знак, что всё — время вышло, и я проеду лишний круг... Пусть победит их человек. И с улыбкой, почти озорной: — Но я им всё-таки показал, что я умею... Нужна была лоза, чтобы я её рубил. А там лоза — откуда? Мне дали бамбук. Такая роскошь — молодой бамбук... Этой — «роскошью бамбука» — скрывая, стушёвывая столь же бережное отношение к чужой чести — как к своей.

Работа в мастерской на сегодня окончена. Пора собираться на выставку. Но приезжает гость — вернее, друг, свой человек здесь. Валентин Аполлонов, художник-кузнец. Которого я заочно знаю по статье, по его словам: «Для меня общение с Мухтарбеком — отдушина в жизни. Полученной от этого энергии может хватать на целую неделю вперёд, и в быту, и в моём творчестве». Может быть, он хотел посидеть с Мухтарбеком за чаем без посторонних? И недоволен, что здесь какая-то пресса?.. Но Мухтарбек непременно представляет. — А это Танечка, которая... Куда же деваться? Хоть под стол... Мои записи о фестивале, на котором Кантемирова в первый раз увидела... Не пишу — «живого», потому что он тут же бы припомнил: — Мне одна дама говорит: «Первый раз вижу живого Кантемирова». — Вы что, хотели увидеть меня в гробу? Написанное не для печати — совершенно дико с журналистской точки зрения — к человеку не подошла, (четверть века встречи ожидая — просто струсила), интервью не взяла — в 20 метрах стояла и два часа только смотрела... Эти самые записи, читавшим их кажутся, не то, чтобы удачными... Они для них знак, что не с хищничеством пришла — выпытывать, потом сказанное по-своему истолковывать, неизвестно ещё — дружественно ли. Словом, что-то от Мухтарбека брать, и его тем самым — утомлять. Знак того, что от меня его можно не защищать. И Валентину рассказывают про злостного олигарха, не заплатившего. Валентин пытается незаметно сунуть деньги — сам. — Ни в коем случае, Валечка... Я пока богатый. Я Наталье бриджи обещал, если коня объездит, и на это у меня заначки хватит. Наташенька, главный наш козодой, налей Вале молока! — Нету молока, Кантемиров... — откликается Наташа. — Кончилось. Собаки твои выпили. Ты собираться будешь? И Мухтарбек одевается к выставке: — Чего они на меня шипят: «Старая, старая...» Это моя любимая рубашка. Ей лет двадцать... Смотри — какая она хорошая, правда?

* * * *

После Новогорска, который как маленькая тёплая ладонь, Москва огромна. От неё кружится голова. Густая — кажется, что машину со всех сторон обтирает — толпа. Люди и авто. И первая мысль провинциала: «Ну что они так за свою столицу держатся? Да к жизни здесь можно только приговорить решением суда. И то будешь надеяться на амнистию». Но «Эквирос» проходит в Сокольниках, где уже что-то родное — со всех сторон лес. И Юра уговаривает милиционеров разрешить нашей машине встать поближе к воротам. — У нас дедушка — народный артист. Ему трудно ходить. «Эквирос» — отдушина для лошадников. Здесь царит мир лошади. По дорожкам катают взрослых и маленьких кони и пони. Пони, как живые игрушки. Но в тихом конском: «фр-р» — столько силы, что на слова: — Осторожнее, коня ведут! — реагируешь сразу, отступаешь. Экипажи. Лакированные. Белые, чёрные... Фонарики, куда вставлять свечи — и освещать путь. Здесь оживает прошлый и даже позапрошлый век. Громадный павильон, где — если лошадьми интересуешься, можно купить всё: от значков и футболок — до уздечек и подков. Кантемирова узнают не все. Избранные, для кого лошади — смысл жизни. И те, кого судьба раньше с ним сводила. И такое счастье в глазах людей, узнавших... — Мухтарбек Алибекович! И снова в памяти — слова Кости: «Мухтарбеку не надо играть доброго человека, он сам таким является. Излучает столько тепла, доброты и нежности, что, когда он приезжал к нам, все наши женщины в него были влюблены — вне зависимости от возраста. Маленькие и большие. Мужской контингент, наши товарищи — они отошли на второй план. А жёны друзей, наши жёны, матери — они все утопали в Мухтарбеке... невероятного обаяния человек». Но ведь влюбляются — в чужое, родное — любят. И то светлое, чистое, что было дано Богом при рождении каждому, если оно ещё в человеке живо, — узнаёт родное себе — в Мухтарбеке. И не может его не любить.

Он останавливается возле огромного чёрно-рыжего седла. Австралийского. Из натуральной кожи. — Четырнадцать тысяч? Надеюсь — это в рублях? Есть ведь сёдла синтетические, но это не то. Смотри, меня поражают — пряжки. Это просто чудо. Если олигарх отдаст завтра деньги... Всем, кто узнал его, он пишет свой новый номер телефона. Звоните, приезжайте. Он ни от кого не скрывается, боясь утомиться общением. Радостно приветствуют его парни в ковбойских шляпах — им сегодня выступать в шоу. А когда-то они выступали с Кантемировым. — Когда у нас манеж будет, мы вас к себе вытащим, и сделаем зрелище достойное... — Это будет супер! — глаза загораются — придёте нас сегодня посмотреть? — А стройка... Мы можем помочь. Если где, — один из них сгибает руку, — физическая сила нужна. Мы снова идём меж рядов. Присматриваемся к сбруе. — Очень достойная выставка. Смотри, как всё недорого. А экипажи — красота, а? Нам, когда театр будет, тоже надо придумать, чтобы зрителей откуда-то, с какого-то места бесплатно подвозить. Скоро начнётся шоу. Идти ли? Он колеблется. Надо бы — чтобы не обидеть. Но... — Если зрелище слабое — неудобно будет хвалить.

Мы сидим у входа в павильон, и ждём остальных, которые по ярмарке разбрелись. — Тут, в Сокольниках, шикарное место. Мы планировали здесь разместиться когда-то. А нас выжили — как собак. Мы жили на «Планерной», а лошади стояли тут, и это место нам обещали навсегда. Но директор всего этого была связана с КГБ — и выпихнула нас. Отключили воду, свет, а уже зима начиналась. Единственная радость была, мы ею жили, — что Болгария впереди. Там тепло, там море. Но мы не могли смотреть, как лошади мёрзнут. Сперва просто привозили им всё — еду, воду, а потом забрали их отсюда. Друзья наши писали директорше: — Как вам не стыдно? Как можно так со знаменитым конным театром Кантемирова?!... Она вне себя была, она считала, что её запугивают, угрожают ей. Но разве это значит — угрожать? Это же правда, это же стыдно так делать. — Мухтарбек Алибекович, но такие люди... А таможенники в Брянске, которые тоже не давали вашим лошадям воды, деньги вымогали за каждое ведро... Он морщится, вспоминать больно: — Свиньи. Держали нас специально на солнцепёке. И ехали ведь до того кони в жару, намучились. Таможенники — это отвратительный народ. Каждую тряпку считали. Артисты мои... ведь гроши получали... Они везли из Болгарии кофточки дешёвые — а таможня находила в этом контрабанду. Мы в Германии были — нас фашисты так не обзывали, как «наши» на таможне.

Проходит мужчина, и видишь, как лицо его светлеет — он увидел, узнал Мухтарбека. Спешит поздороваться и обнять. — У нас чемпионат был по джигитовке, я абсолютным чемпионом стал, — он уверен, что за него обрадуются. — Это казак из Ростова, — поясняет потом Кантемиров. — У него нет левой стопы, а он садится на лошадь. Да не садится — прыгает. Как он прыгал с лошади на лошадь! Умница!

До начала шоу есть ещё время. Подходит Наташа, отыскиваются Юра с Леной. — Ну, мы идём смотреть лошадей? Здесь — выставка. Коней можно посмотреть и даже купить. Ах, какие пони! Шоколадного цвета шёрстка, золотистая грива... Были бы здесь мои дочки — не увела бы. А Мухтарбек всё больше подходит туда, где в денниках — арабы. Один из коней опустил голову, подбирает что-то с пола. И его не видно почти — одна спина. У Мухтарбека свои цокающие звуки. — Ну, покажи головку, — ласково. — Ай ты мой хороший. Расходясь, подходя каждый к тем коням, которые ему интересны, компания наша с удивительным единодушием начинает сходиться вместе у одних и тех же денников и обсуждать — ахалтекинцев, будёновцев... — Слушайте, пять минут осталось. Мы на представление пойдём или нет? Где наши «почётные» билеты?

Как это назвать — театр? Цирк? Манеж? Внизу, в полутьме, будто светится поле, покрытое специальным грунтом, чтобы лошадям было удобно выступать. Почётные гости вообще-то должны сидеть за накрытыми столиками. И мы пытаемся туда Кантемирова отвести. Мы согласны даже передать его с рук на руки женщине-организатору. А сами где-нибудь пристроимся. И вот уже распорядительница, цепко подхватив Мухтарбека под локоть, ведёт — только его: — Пойдёмте, сейчас я вас посажу. А ваших людей — вон туда... Мы ещё не успеваем сесть на места, как он подходит и опускается рядом: — Извините... Я со своими. Одному мне там нечего делать. Летит на публику искусственный снег, в свете фонарей — синий. И выходят первые лошади, и перед глазами сказочные — синим, золотым, алым отливающие — юбки наездниц. Номер. Один, другой. Постепенно, как вина в дегустационном зале, когда пьёшь одно за другим — и сливается уже вкус их, оттенков не различаешь, — так и здесь. Вроде красиво. Но почему думаешь — когда же конец? Когда нам можно будет обратно в Новогорск? И кому-то тоже скучно. Он встаёт и идёт к выходу. — Во время номера уходить — это пощёчина артисту. Так не делают, — тихо говорит Мухтарбек.

Там, внизу девушка в жокейском костюме идёт вслед за конём, держа в руках вожжи. — Не дай Бог ударит, — он следит пристально. — Когда испанцы так делают, они вплотную к крупу идут. А это — расстояние для убийства. Значит, доверяет она коню. И вот объявляют джигитов. Это ему должно быть близко. Аланская езда, когда человек во весь рост стоит на двух идущих бок о бок конях. Та самая езда, которой когда-то завораживала публику труппа «Али-бек». И неуместная здесь блондинка, на которой костюм сразу смотрится — просто костюмом. А не родной, исконной одеждой, как на черноволосых всадниках. После номера один из джигитов — около нас. Обнимает Мухтарбека, на глазах слёзы. Обнимает и не может выразить словами: — Мой дорогой, мой хороший, отец наш... — всё повторяет и повторяет он. — Залина сказала — здесь Мухтарбек. Я не поверил... — Это мой ученик, — после говорит Кантемиров, — Руслан. Он у меня героем был...

Наконец, такое, что мы не можем отвести глаз. Белый арабский конь летит через огненное препятствие. Огонь высокий — жар чувствуется в зале. Не восхищаясь артистами — искренне восхищаемся конём, в полёте как бы зависающим над пламенем. А следом выходит девушка — вращать горящий куб. В нашей команде сразу оживление. — Это в пику Наталье. Она в прошлом году работала то же самое. Юлька, возмущённо: — Девка номер слизала у мамы. Тихое, искреннее утешение Лены: — Плюнь, с такой жопой ничего не слижешь.

И вот ведущий сообщает, что всё хорошее имеет свойство заканчиваться. Не спорим. Можно встать. Размять ноги. Можно наконец-то вернуться домой. — Но к ученикам моим надо зайти... Во дворе Мухтарбека сразу окружают. И команда наша отходит привычно. Понимая, что многие имеют право на его внимание. Что он не может принадлежать кому-то одному. Джигиты мгновенно сооружают на какой-то тележке импровизированный стол. Мухтарбек снова рассказывает про Ахаза, сбрасывавшего каскадёров: «Представляете, он корду на руку намотал, и так сел. Ну конь и пропёр его, так что корда порвалась». Про Наталью: «Кендарат, волшебница, объездила!» Про начавшуюся стройку. Хвалит выступление: — Молодцы, темп у вас был хороший. И поднимает тост: — Пусть порог вашего дома переступают только добрые люди. Руслан шёпотом поясняет стоящему рядом: — Я не знаю, я не могу его хвалить... он для меня просто святой. Следом обязательно пьют за родителей, живых и ушедших. И, наконец, Мухтарбек оборачивается к нам: — Ну что — домой? Не устали? Мы — каскадёры — народ привычный.

За дорогой, с остановкой у магазина — надо же набрать довольно еды, нас много — незаметно проходит вечер. Как тут летит время! Уже почти ночь. Пока остальные хлопочут с ужином, Мухтарбек садится с молотком — заканчивать «чеканку» икон. Это очень стыдно — ведь устал, ему бы лечь, но попробуй отговорить. Обещал же сделать к отъезду... Подходит Юра. Все здесь ещё живут — увиденным. — Да, бедные джигиты... — Это, конечно, не искусство. Но чем им только не приходится зарабатывать! Детей катают на всём, чём можно... — Я поняла, что мой мотоцикл такая смирная тварь по сравнению с колесницей! — Лена тоже под впечатлением. — Да? — это Юлька. — Ты на ней просто покаталась, а маме на выступлениях надо бежать за ней с факелом. — Я сейчас в конюшню пришла, — продолжает Лена, — и сказала коню своему любимому: «Сколько я нынче лошадей видела, а ты у меня самый хороший!» Песенку ему спела... — А он кивал и ел морковку, — негромко подтверждает Юра.

Четыре дня в Новогорске. День четвертый

Утро. Моросит мелкий дождь. На крыльце чёрными сфинксами лежат собаки. Самое лучшее время, пока ещё тихо, и все спят, и нет гостей, и начинает шуметь вскипающий чайник. — Сейчас я тебе фильм покажу о нашем театре, нашёл, наконец, кассету. Включает. А звука почему-то нет. Только его голос рядом. — Такой хороший конь был. Умер от язвы желудка. А это в Болгарии... Яркое зрелище мы сделали, — негромко, — не то, что вчера.

И не спросишь, где все эти люди сейчас? Почему их нет здесь? При всей доброте — и не может иначе подойти к людям Кантемиров — он даёт им полную свободу. Нельзя привязываться так, чтобы разлучиться было трудно. Обманутое ли это многократно доверие: не привязываться — чтобы защититься от боли? Привычное ли — что жизнь — и не только артистическая — разводит, разносит в разные стороны людей, и вместе быть можно только недолго? Или истинно евангельское — не я волен в человеке, а Господь. Тебе рады, но ты полностью свободен — прийти, уйти...

— Смотри. Царь Колхиды выдаёт замуж дочь. Стекаются претенденты, происходят разные безобразия. Я о Скифии хотел спектакль сделать, но для выступления нам предложили Абхазию, дали место в Гаграх. И мы помогли абхазцам воскресить дух их предков. Похоже на захватывающий фильм, который идёт перед твоими глазами. Фильм, который снимают без дублей, без режиссёрского: «Стоп!» Фильм из детства, как умели французы, итальянцы снимать, где «плащ и шпага», где такие герои, что всю жизнь они потом — с тобой. Признаться в этом стесняешься, но в трудную минуту вспоминаешь — их. — А придумывали всё — вы? Или ваши артисты тоже? — Они тоже и придумывали, и старались. Это — «дикая лошадь», я научил делать так, чтобы конь казался необъезженным, подбрасывал всадника. А вот, гляди, ребёнок — малыш совсем — стоит, не боясь, во весь крохотный рост на каскадёрских плечах. — Смотри-смотри, конь со мной целуется, — и совсем тихо: — Детки мои, поумирали...

Вспоминает не столько моменты спектакля, сколько для себя главное — людей и лошадей. — Это мой ученик, он сейчас в ЮАР. — А этого коня нам Будённый подарил. Эдельвейс, Эдинька... Какие лошади были... А нас, за это за всё, за красоту эту, — выгнали из павильона в Сокольниках. Ой, намыкались мы... Рассказывая, объясняя, то и дело на экран взглядывая, он меж тем ставит варить бульон — домашним. — В Германии от нас огромную прибыль получила мэрия. Умоляли у них задержаться, но у нас ведь контракт. Сорок лошадей у театра было, потом начали потихоньку распродавать... от сердца отрывали. Я тогда был полон сил, горел, сам всё делал. А сейчас начинаю уставать, — и тихо, от всей души, так не по-осетински, так по-русски, ;— Нахлеба-а-ался.

И тут же: — О, Юрочка! Выспался? У Юры мрачный вид: — Нам коня под окна поставили ржачного. В смысле, который ржёт. — О-о, — искренне сочувствуя, сожалея, что так вышло, — Юрочка, чайник готов, тосты готовы, Лену буди. Мне там доделать надо. В мастерской тихо сижу на стуле за его спиной. — Мухтарбек Алибекович, а вы от этой работы не устаёте? — Не устаю, — он смотрит поверх очков. — Чувствую себя кормильцем, нужным человеком. Ну что ты, Асенька? Папина ласточка, стесняется приласкаться. Нежный запах детского крема. Держит в ладонях готовую икону. — Чудный лик у Казанской... на нашу маму похожа. В этом году столько хороших людей привёл Всевышний. И, придвигая другую работу: — Кнутом ещё надо заняться. Конец мне не нравится, надо переделать, чтобы идеально было.

Мягко светит лампа. Бегут по лицу слёзы. Завтра всего этого не будет. Наташа не пронесёт мимо полную — и белая пена сверху — кастрюлю козьего молока. Не улыбнется светло Юлечка, не пролетит мимо Лена, вцепившаяся в колесницу. Не зазвучит небрежный, неторопливый голос Юры, от которого сразу весело. Наверное, каждому приходящему сюда, в конце концов, хочется сказать: — Одомашните меня, пожалуйста...

Господи, пусть у них у всех всё будет хорошо! Чтобы, как задумано, появились и манеж, и боулинги, и фитнес-клубы... Но когда всё это осуществится, пусть сохранится этот маленький тёплый мир. И пусть придут в театр такие артисты, чтобы не делать Мухтарбеку «всё за всех», чтобы — как знамя подхватили, и делали сами (его любимое слово) «достойно». Чтобы он, как камертон — лишь душу театра настраивал. Ведь творчество — это такое напряжение: ума, внутреннего слуха, всех сил, что после — ощущение, сходное с донорством. Как кровь сдавал, да хорошую дозу.

— Ну, идём метать? На улице холодно. Ася скачет и всем своим видом требует бросить ей палку. Мухтарбек встаёт у щита. Сегодня он бросает чётко в сторону. Будто не ножи мечет, а отбрасывает от себя что-то. Так же перед тем, на несколько мгновений сосредоточившись, в сторону мишени не глядя, лишь прислушиваясь к внутреннему ощущенью пространства, того — как метнуть надо. Мишень изорвана ножами в клочья. Он меняет её на более маленькую. Собаки, не боясь, доверяя ему, сидят у щита. Они заглядывают ему в лицо — и тщетно он пытается отогнать их. — Спецназ за зверские методы, а ведь это тонкое дело — мишень, нож. Им бы быстрее «вырубить» врага — хоть тупым концом... Это..., — он ищет слово — это не искусство... Ася оступилась и спешит пожаловаться на судьбу. — Хромуленька моя, подвернула лапочку... Кладёт ножи и бережно ощупывает её лапу.

Вернувшись к себе в комнату, в первую очередь поднимает крышку кастрюли. — Ах, какой у вас бульон будет, «господа офицеры»... Моё время здесь истекает. Осталось несколько часов. — Давай про театр досмотрим. Вдруг звук появится? А вот фигу, тётенька, тебе. Звук не появляется. Зато к нам присоединяется проснувшаяся Юлечка, которая сходу узнаёт лошадей. Тех, что для меня просто белые, гнедые... — Это Осман, это Эмирчик мой... — Костя, — говорит Мухтарбек, когда на экране возникает белокурый богатырь. — Ему на спину клали камень и разбивали его. Иногда попадался тяжёлый, не поддавался. Били по десять раз — он терпел. Разрубал мечом яблоко, лежащее у партнёрши на животе. В Швейцарии в него влюбилась девушка — сюда, к нам, к нему приезжала, туда его приглашала. Конечно, её можно понять — красавец, богатырь... А этого коня у нас взяли, как производителя, он был уже старенький и его замучили, уроды... Смотрите, сейчас Костю со всего размаха будут бить палками. — Подпилили..., — говорит кто-то из нас. — Нет, я свидетель, — сразу защищая. — Слышите, в зале кричат: «Больно же»!

И, вспоминая по ассоциации: — Был звонок из еврейской общины. Там собирались чествовать Гусмана. И пригласили меня. Предупредили: — Только он не знает, что будете вы... Не проговоритесь. Это ему сюрприз. Когда торжество достигло разгара, ему как бы невзначай напомнили: — А вот у вас партнёр был... — О да! — и он как начал говорить, какой я хороший — так что я, ему невидимый, стоял и краснел. А потом открыли дверь, и я вошёл. — Майкл, — спрашивает он, — куда тебя спрятали? Ты всё слышал? По сценарию мне надо было у него огурец кнутом выбить изо рта. Места там мало. Я арапником работаю — а он голову старается отвернуть. — Не волнуйся, — говорю, — Юлик, я осторожно. — А когда вы бьёте кнутом — рядом с человеком, и его не касаясь — правда, так можно? — Да-а, — он почти нежен к кнуту.

— Мне говорили потом — зачем, мол, пошёл на еврейский праздник? Но я им сказал: — Я не еврей, однако мои предки воевали в союзе с хазарами, а там иудейство было. И партнёры мои... У Ольги фамилия — Миллер, так что ей сам Бог велел. Костя Никитенко — украинец. Но мы проведём небольшую операцию, и он станет нашим человеком. Мне сказали потом, что я так хорошо вёл праздник — как тамада. — А это Дом кино... Двадцать лет фильму «Не бойся, я с тобой». Я метал там топоры. И когда бросил последний раз — топор пробил мишень.

Мухтарбек собирается. Ему пора на процедуры. К массажисту с Лубянки. Знакомый довезёт нас до метро, где дороги разойдутся. Мне с пересадкой — на Казанский вокзал, ему — ехать дальше. В последний раз обнимаемся с Наташей. И: «Позвольте вашу лапу, Асенька! Пока, Игорёк... Юра с Леной, я напишу!»

В метро — усталый человек дремлет, опустив на грудь голову. Трясётся вагон, над головой нависают люди. Он отдыхает для того, чтобы минуты спустя снова начать отдавать себя, делиться своим теплом.

...Дни идут, но стоит закрыть глаза, и перед глазами, как самое дорогое, как то, о чём можно детям и внукам рассказывать, — зелёная поляна у дома, и высокий седой человек в светлом, и вьющиеся у его ног собаки. И тому, кто идёт сюда, — тихо, чтобы Мухтарбек не услышал, чтобы не смутить его: — Сними обувь твою, ибо место, где ты стоишь...