Muerte Blanca

Глава 1. "Саженец"

Я бездумно шел по пустоши. Небо казалось бледным, а песок под ногами то и дело скатывался в комки грязи багрового цвета. Остановившись, что-то заставило меня посмотреть вниз. Мои босые ноги были покрыты каплями крови, глаза сузились, ком в горле застрял и предательски мешал дышать. Приоткрыв рот хватая воздух как жадный зверь, я не мог отвести взгляда от лежавшей передо мной отрубленной руки. Я взвыл, и глаза покрылись пеленой слез. Я закружился, как загнанный олень под дулом ружья, из стороны в сторону, пытаясь увидеть что-то еще.... Что-то еще, помимо трупов, засеявших землю. Слезы текли по щекам, из уст донесся глухой стон, виски готовы были лопнуть от осознания — всех их убил я.

***

— Джинкай, взгляни-ка сюда! — знакомый и одновременно язвительный голос послышался позади. Встав с кресла одной из лабораторий армейского штаба, тем самым отвлекаясь от изучения книги, я увидел лицо того кто ко мне обратился.

— Адам?— произнеся его имя словно желая ошибиться из груди вырвался тяжелый вздох от разочарования, это действительно был он. Адам - кадет, мой сослуживец, с которым мы подружились в первый же день посвящения в лучшую подготовительную Спец. Армию Феррума.

— Уже? — Адам щелкнул пальцами по повязке, в ответ на мой вопрос. Черт, он правда ее получил. — Какими заслугами? Не иначе как за лентяйство? — я чуть внимательнее осмотрел повязку со знаменем в виде круга из которого выходили стрелы, смотрящие абы как.

— Был бы лентяем, до сих пор ходил бы как ты. Без ничего. — с насмешкой сказал тот, красуясь. Самовлюблённый кретин. Подумав, я фыркнул, сжимая кулаки. Он часто подшучивал, что меня не принимают как потенциального воина, поэтому не удосужились выдать мне эмблему; а слухи это или правда... Я не знаю.

Я знал лишь то, что это место было адом на яву. Здешние люди словно не видят ужаса вокруг: эти белые стены давят так сильно, что даже в клетке смертников было бы просторнее. Бесконечно длинные коридоры вместе с полигонами, на которых мы пахали как проклятые, выжимали из нас все соки. Все это было не от мира сего. Мне было семь. Война для меня была громкими звуками за окном, а политика - бородатыми лицами на потрёпанных плакатах. Ни то, ни другое не трогало моего детского сердца. Пока однажды меня не вырвали из моего мира и не принесли сюда - затравленного, перемазанного кровью и страхом зверька. Прошло почти восемь лет. Я выдрессировал зверька в себе, заставил его слушаться, но не смог убить ту первобытную ненависть, что поселилась в душе в тот самый миг. Она просто научилась молчать. Пока что.

Выбора, да и свободы слова здесь нет от слова совсем, мы словно тени. Какие-то такие... Создания, которых обучают с детства держать меч под таким углом, чтобы плоть врага сама насаживалась на острие. Вот кем мы являлись.

— Да плевать мне на эмблемы эти... — вырвалось с уст, как тут же я получил шлепок по плечу.

Глаза Адама вспыхнули, словно у змеи, когда тот, нахмурившись, осторожно осмотрелся.

— Замолчи, пока тебя никто не услышал, — прошипел белокурый парень с черными как смоль глазами.

Резко повернувшись, я тотчас хотел ответить ему, как нас перебил кашель: в проходе нарисовалась фигура девушки с черными волосами и голубыми глазами, ростом около пяти с половиной футов, что на полфута ниже, чем я.

— Вы чем тут занимаетесь? Вообще с ума сошли?! — срываясь на крик, прошептала девушка, боясь, что кто-то услышит, но все же не могла сдержать эмоций.

Вена — тоже кадет, чуть старше меня. Успешная, результаты в физической силе у нее хорошие, хоть и не лучшие, ее главная черта — ум. Я засмотрелся на нее дольше, чем следовало, забыв о том, что она вообще говорила, отчего получил неудовлетворительный взгляд.

— Бегом вышли из лаборатории! Пока вы прохлаждаетесь, все готовятся к испытаниям! — она вышвырнула нас, подгоняя идти вперед.

— Испытания? Что еще за испытания? — поинтересовался я, замедлившись, чтобы идти наравне с Веной.

— Небеса! Джинкай, где ты витаешь?.. Разве тебе не все докладывают? — с некой завистью и обидой сказала Вена, сжав нежные ладони в острые кулаки. Я опустил взгляд, не желая слушать.

Мы разделились, дойдя до оружейной, и, проводя взглядом по каждому, я чувствовал отвращение. Ведь я не понимал этих людей: с таким интересом выбирать кинжалы, мечи, булавы... Двое братьев, Ким и Арнис, смотрели друг на друга как враги, Коллиан молча полировал свое лезвие, Вена села в углу, смотря на меня с тревожностью и какой-то злобой.

Неужели я один осознаю, что здесь происходит? Медленно сжав рукояти своих кинжалов, я невольно сравнил свои занятые ладони с другими.

Подойдя к окну, точнее к его подобию в лице дыры, закрытой прутьями, я на секунду ослеп от солнечного света, отчего минуту не мог открыть глаз, а когда пришел в себя, увидел полигон. Вокруг на трибунах толпы влиятельных зевак, что жаждали увидеть бои насмерть. Их взгляды казались безумными. Под навесом я заметил мужчину: седая борода, торчащие черные волосы, смуглая кожа и шрам на половину лица. Главнокомандующий.

Ко мне позади подошел Адам, он выглядел готовым и решительным.

— Чё, трясешься? — нагло встрял тот, увидев, куда и на кого я смотрю.

—Нет. Адам... Разве тебе нравится это? Каждый год одно и то же, — я опустил взгляд, не ожидая ответа. Мы могли не любить это... Но выбора у нас не было. Адам даже не хотел ничего думать, я, как и они, давно забыл о таком понятии, как «нравится» или «люблю», эти слова мне чужды. Прозвенел колокол, около шести раз. Мы подняли головы. Это был знак того, что пора выходить. Один из сержантов разделил нас на пары.

— Джинкай Сентомару и Вена Киллиф, Адам и.… — я оглянулся, в строю краем глаза нашел Вену, она выглядела озадаченной и испуганной. Я вздохнул, сначала опустив взгляд, а после подняв его к потолку от понимания того, что живым уйдет один... Как только закончилось распределение, все ожидали своей очереди. Вена... Она умная, но не слабая. Одна из лучших. Но меня терзала мысль о том, что мне придется драться с девушкой... Это смехотворно, словно кто-то специально так пошутил надо мной. Я протер глаза, нервно покусывая губу. Она подошла. Слегка отвела взгляд, смотря на выход.

— Только не сдерживайся из-за того, что я девушка, Джинкай, — она улыбнулась, но не смотрела на меня. В этот момент она выглядела уязвимой и слишком неестественно. Как девчонка, а не воин, на чьем счету около пяти человек. Я сглотнул, почувствовав, как горло пересохло. Отвести взгляд было легче, чем ответить.

— Не буду, — выдавил я, уставившись в песок у своих ног. — Обещаю.

Пришла моя очередь, сержант окликнул меня, после чего я торопливо направился по коридору; стены, выложенные из камня, и запах сырости добавляли месту странно давящую атмосферу. Проходя через подземный выход, что вел на полигон, я закрыл поднятой рукой источник света — солнце. Вокруг жара; по сравнению с подземной коморкой полигон ощущался отдельным котлом в аду, хотелось сорвать с себя рубаху и облиться холодной водой.

Замечтавшись, я и не заметил, как напротив меня уже стояла Вена, облаченная в легкую броню и с мечом в руках. Достав кинжалы, я взглянул на трибуны. Главнокомандующий смотрел на меня с давно знакомой высокомерностью, но где-то там читалась надежда... На человечность.

— Ладно... Я делал это много раз, — скрестив руки, я встал в стойку, осматривая местность. Затоптанный тысячами ног песочный фундамент, еще не осевший в воздухе песок от предыдущего боя. Грудь тяжело вздымалась, а во рту пересохло еще до начала схватки.

Вена казалась очень хрупкой по сравнению с ее мечом наперевес. Она не ждала.

Теперь она не выглядела как девчонка, в глазах лишь намерение убить. Неужели все настолько плохо?

Вена рванула ко мне, ее следующий удар был низким, в ноги. Я едва успел подпрыгнуть, почувствовав, как ветер от лезвия опалил голенища сапог. Приземлившись, я покатился в сторону, поднимая облако пыли. Она преследовала неумолимо. Ее меч вонзился в землю в сантиметре от моего лица, осыпав меня комьями грязи. «Быстро», — успел подумать я, после чего понял, что трепаться с ней — гиблое дело.

Мы сошлись снова. Теперь я действовал агрессивнее. Мои кинжалы помогали парировать и наносить быстрые, короткие удары. Лезвие одного из них оставило тонкую кровавую полоску на ее плече. Она даже не вздрогнула, лишь стиснула зубы. Ее меч скользнул по моей броне, сорвав пряжку.

Мы кружились в смертельном танце, наши движения становились все более резкими, отчаянными. Я не поддавался. Когда ее агрессивные удары проходили мимо меня, она начала нервничать, взмахивала мечом так, словно время вот-вот закончится. Ее бок открылся, и я по рефлексу ударил туда коленом, а когда та закашляла и попятилась назад, мои глаза расширились словно от удивления.

— Прости! — вырвалось словно само собой, я непроизвольно протянул руку помощи.

— Заткнись! — пророкотала девушка, взмахнув мечом и оставив кровавую полосу на запястье.

— Г-ха! — прорычал я, отойдя и сжав кинжалы. Она встала и, шатаясь, пошла в мою сторону, я с легкостью обошел ее. Тут же Вена обернулась словно рысь и взмахнула мечом так близко к моему лицу, что я чуть не потерял равновесие и был на грани того, чтобы проиграть. Меч уже летел ко мне.

И в этот миг что-то щелкнуло. Не мысль, а инстинкт, отточенный годами этой бессмысленной бойни. Я резко ушел в сторону, развернувшись на пятке. Меч Вены, потеряв опору, с силой врезался в песок. Ее корпус на мгновение открылся, мой кулак врезался в ее ребро, и послышался хруст. Я отпрянул, словно обжегся, но, захваченный азартом боя, навис над ней, прижав кинжал к горлу.

Мое тяжелое дыхание обжигало ее лицо, я прижимал ее запястья к земле своими ногами, пока она тяжело хрипела. В ее взгляде чувствовалось... Облегчение? Нет... Ее взгляд был пустым, как принятие неизбежного...

Я посмотрел на трибуны. А после, сжав зубы, закричал низко, словно зверь. Размахнувшись, я со свистом вбил кинжал.

Рядом с ее лицом. Она успела только взвизгнуть. Я поднялся и поднял одну руку, глядя на Главнокомандующего, словно бросая вызов. Люди на трибунах замерли в ожидании чего-то. Тишина давила еще больше.

— Я СДАЮСЬ! — крикнул я.

Уловив взгляд тысячи глаз, только один привлек мое внимание: я видел, как грозно на меня посмотрел Главнокомандующий, и не мог не скривить лицо от той злобы, что меня охватила, когда я смотрел на эту противную морду, стараясь забыть о том, что этот человек, который раньше был мне дороже всех, мой дедушка, стал монстром во плоти.

Почувствовав неприятное ощущение в области руки, я посмотрел на свою рану. Люди вокруг начали переговариваться, кто-то вовсе выкрикивал ругань; никто не верил в то, что лучший ученик и претендент на место коменданта сдастся. Мои глаза сузились, и я повернулся в сторону Вены.

— Что за!? — выпалил я, не в силах двигать языком. Слова становились неразборчивыми, а рот открылся, словно все мышцы свело в судорогу. Я шатался из стороны в сторону, пока она смотрела на меня с презрением. Последнее, что я видел, — как на полигон выбежало два парамедика.

Глава 2. "Почва"

Два дня спустя.

Я проснулся; всё было будто размыто, перед глазами — белый потолок. Скорее всего, это был лазарет штаба. Голова кружилась, и я увидел, как в палату зашли два командира. Я прищурился. Голова трещала, а звук их голосов доходил прерывисто.

— Конкурсант Сентомару Джинкай, в соответствии с нарушением правила об использовании Нечеловеческих Сил во время Испытаний... — я на миг перевел взгляд на свою руку: она была забинтована, и я вовсе не чувствовал её... Глаза расширились от страха и интриги, которую так умело выдерживала стража...

— Участница Вена Киллиф признана дисквалифицированной, — они постояли еще пять секунд, и лишь я хотел открыть рот, они вышли. Осознание того, что ждет её, выносило мозг: за нарушение главного правила страны любого человека ждет смерть.

— Дура! — я тяжело вздохнул и поднял руку, накрывая лицо ладонью и попутно издавая тихий вздох. Привстав на кровати, я посмотрел на забинтованную руку, дрожащими пальцами проводя по затвердевшей ткани, приближаясь к катетеру, что торчал из моей вены. Выдернув его и скривившись, я приподнялся; взгляд метнулся к окну, а после к двери. — Надо убираться... Поговорить... Быстрее, — бурчал я себе под нос, пошатываясь и хромая к выходу, попутно борясь с желанием лечь и уснуть, не думая ни о чём. Но сейчас я думал о Вене.

«— В соответствии с правилом 1.1 закона, вышедшего восьмого октября тысяча девятьсот пятидесятого года... Любое преднамеренное применение магических сил, артефактов или знаний для прямого или косвенного воздействия на физическое тело, разум, душу, эмоции или свободную волю другого разумного существа категорически запрещено, независимо от цели, мотива или ожидаемого результата», — монотонно повторял военный-теоретик из раза в раз, когда у нас были занятия. Я знал этот закон лучше, чем молитвы.

Топот моих босых ног раздавался с легким эхом в большом коридоре частного лазарета. Дыхание было настолько тяжелым, что я вовсе не мог закрыть рта, хватая воздух так жадно, словно я был в открытом космосе. Звон в ушах стоял еще с того момента, как меня повергла Вена, но отличить давно знакомый звук колоколов от обычного надоедливого звона я еще был вполне способен. Дон-дон-дон-дон! Он прозвенел ровно четыре раза! Мне не послышалось? Я подошел к ближайшему окну, резко схватившись за створку, и, найдя пальцами фурнитуру, начал проворачивать её туда-сюда, чтобы разглядеть и лучше услышать всё, что происходило на улице. Вид выходил на южную часть парадного двора, поэтому я видел всё, что там происходило. Под охраной стражи вели около десяти человек, скованных одной цепью, по хорошо вытоптанной тропе; на сцене стояла знакомая фигура, чье тело покрыла плотная мантия со знакомым знамением — круг, из которого выходят с десяток половинчатых стрел, смотрящих в разные стороны.

К слову, есть иерархия ношения этой эмблемы: первый и самый высокопоставленный способ — татуировка на любой части тела, второй, менее уважаемый, — вышивка на одежде, третий, самый низкий уровень, — наручная повязка. Все кадеты обязаны иметь минимум третий вариант; те, кто не получил свой тип по достижении четырнадцати лет, являлись непригодным пушечным мясом. Скорее всего, я и являлся таковым, несмотря на то что результаты у меня явно лучше, чем у других.

Я прищурился, чтобы увидеть картину детальнее; в руках же у Главнокомандующего был острый и длинный меч, а поникшие, сгорбившиеся люди по одному выходили на сцену и падали на колени перед черной мантией. — АХ! — покашляв, я пытался остановить рвотные позывы, когда одним взмахом этот человек срубил голову виновному в каком-то злодеянии. Вокруг стояли кадеты в шеренгу, как на обычном собрании перед тренировкой: ни единого шума и ни единого движения. Они тупо смотрели, как их сослуживцам одного за другим срубали головы, как курам.

Только я собирался отвернуться, закрывая рот рукой из-за этого вида, как заметил знакомые черные локоны и белоснежную рубашку.

Вена шла так спокойно, даже не сопротивлялась; мои глаза сузились, и я не мог отвести взгляд от происходящего. То, как медленно замахнулся Сентомару Рюдзан, то, как она опустилась на колени, то, как волосы Вены упали на её лицо, то, как её кровь покрыла подол мантии Главнокомандующего, а её голова спала с плеч, с грохотом падая у его ног. Я видел это всё. Это было чудовищно. Это последняя капля.

Я пошатнулся, врезавшись спиной в стену и сползая вниз, словно невидимые нити, державшие меня, внезапно оборвались. Оказавшись на полу, я ссутулился и подтянул колени, тяжело наклоняясь вперед, чтобы спрятать лицо. Оцепеневшие холодные пальцы сомкнулись на затылке. В этой позе, сжавшись в тугой комок, я замер.

— Господин Сентомару! — послышалось позади. Я медленно обернулся, делая вид, что сам не осознал, где очутился. На моем пути встал высокий мужчина — доктор. Краснокожий метис эфритов — расы воителей из Земель Рассветов. Обычно представители этой расы имеют четыре и более рук, но он имел всего две. Брюнет подхватил меня с пола с таким лицом, словно увидел ходячий труп.

Я тянулся назад, но ноги не слушались; видел, как руки мои покрылись каплями крови, что стекали из места, где раньше болтался катетер. В глазах темнело, но я не мог удержать слез, что текли ручьем по моим щекам.

— ХВАТИТ! — истерический крик вырвался из легких, когда, находясь в неком бреду, я мотал головой в отрицании того, что она погибла, хотя могла избежать этого глупого случая.

Холод пробрал меня до костей, заставив руки трястись, так же чувствуя, как доктор и сам стал труситься, ослабив хватку, словно в лихорадке.

Ощущать окружающий мир я мог доколе вовсе не потерял рассудок, погрузившись в бессознательный сон.

— ...ну что, очередной «кандидат в коменданты» готовится к маршруту на Проклятый рубеж? — слащавый женский голос словно разбудил меня из этого бесконечного дрёма.

— Возможно. Никто не знает, что его ждет. Почти пятнадцать, а метки... Мг-м, — пожал плечами доктор, которого я едва разглядел. Он и женщина пониже разговаривали в дверном проеме, вовсе не замечая меня. — Он необычный ребенок... Но я не знаю, кому об этом доложить... И стоит ли? — закончил свою мысль загорелый доктор, который, кажется, заметил пациента...

— Альни! Он пришел в себя! Неси капельницу и раствор для поддержания состояния, — крикнул ей вдогонку мужчина, после чего осмотрел мое лицо и катетеры. Он выглядел спокойным, но относительно разочарованным, словно не хотел, чтобы я просыпался вовсе. — Ты проспал рекордные 9 дней, — коротко предупредил меня мужчина и, убедившись, что со мной все в порядке, отпрянул, потирая руки. Я чувствовал себя относительно хорошо, даже лучше, чем предполагалось, но моя рука была неподвижна, как бы я ни старался пошевелить пальцами. Мало того, она онемела, как последняя предательница, так еще я был не в курсе, все ли с ней в порядке.

— Что значит «отправят на Проклятый рубеж»? — вырвалось с моих сухих губ. Веки задрожали, когда солнце вышло из-за облаков, осветив всю бледную комнату. Доктор, прочистив горло, замешкался; он явно не хотел, чтобы их разговор был подслушан. — Значит, что отправят в красную зону. А если повезет — в желтую... — метис отвел от меня взгляд, переживая за то, как я приму эту информацию. — На передовую, парень.

В последующие три дня после реабилитации я заметил, что все словно на измене. Испытания закончились. Лучших давно избрали, вот только увижу ли я своих друзей? Выжили ли они? Выжили... Вена... Я на секунду забыл минувшие события, чувства вернулись, и я вновь начал чувствовать себя виноватым во всем. Проходя мимо выживших кадетов, умудрялся ловить косые взгляды. Раненый — значит непригодный, тоже одно из правил этого дерьмом пропитанного места. Я же, в свою очередь, не считал их за людей: они спокойно смотрели за тем, как их товарища убивают; разница между этими чертами колоссальная.

Боковым зрением я увидел Адама. Он стоял, спокойно разговаривая с другими кадетами. Он жив. Удивительно. Мой путь лежал прямиком в библиотеку, что находилась в штабе жилого комплекса для образовательных работ; обойти придется все здание, но не напрасно. Я вынашивал план с того дня, как начались испытания... Нет, еще раньше, с того дня, как только попал сюда. Я собирался дезертировать.

Тоска по внешнему миру для меня была куда больше, чем детская блажь. Это стало навязчивой идеей, смыслом, сквозь который я смотрел на всё вокруг. Потому что я жил и дышал в эпицентре ада — на континенте Иврион, а внутри него — мой родной Феррум, считающийся самым опасным на всём Монте Дью, где из детей выращивают машины для убийств, а доверия не внушают даже обыкновенные цветы на поляне.

«Виски-Пик», «Земли Рассветов» — это моя мечта, рай; попасть на эти континенты — словно дар божий... Но вера в бога в землях, где живу я, уходит на второй план с каждым днем. Здесь нет ничего святого. Даже намека на веру в лучшее.

Дверь давно забытой библиотеки отворилась, и я моментально направился в самые дальние ряды, подобно тому как я делал раньше, будучи чуть младше. Здесь-то и таились самые прекрасные книги, которые я когда-либо читал, и я никогда не волновался за них, ведь сюда от силы раз в месяц заходят лишь для того, чтобы прибираться. Пахло здесь соответствующе: старой бумагой и чем-то кислым. Я достал одну толстую книгу; пыль осела в воздухе, заставляя меня безостановочно чихать, да так, что я чуть не свалился со старой и ржавой стремянки.

«Практическая география Монте Дью». Сейчас она была мне необходима. Я должен был знать, куда бежать и что меня ждет. Осведомлен — значит вооружен. Как иронично, ведь этому меня здесь и учили. «Феррум, г. Греклифф» — я здесь; ближайший большой город отсюда в шестистах милях — «Арматория», один из бедных городов страны, очередной минус. Бессмысленно блуждать так долго пешком, да и пристанище не везде найдется возможность взять, но что же остается? Просто ждать? Нет. Нельзя. Мое лицо насытилось необъяснимой яростью, рука сжалась до такой степени, что под моими пальцами прогнулись сотни страниц; пришлось отгонять эти мысли. Поспешив покинуть библиотеку, я поставил всё на места, как и было; эта осторожность преследовала каждое мое действие уже на инстинктивном уровне.

Осторожно выглянув из-за колонны, что держала навесную крышу кадетского штаба, я видел толпы курсантов, которые занимались делом, каждый своим. Кто-то шептался, некоторые помогали перетаскивать армейский инвентарь, остальные безрассудно блуждали по площади. Оценив тех, кто ходил туда-сюда, мои глаза обнаружили два непримечательных знакомых лица: Адама и Арниса. Второй, к слову, тоже кадет из 15-го подразделения; он меня всегда напрягал, был тихим и скользким, как уж. Он темный и крупный парень, чистокровный эфрит, мало кто желает с ним связываться. Видимо, не просто так.

Его устрашающие четыре руки, короткие темно-синие волосы с проблесками огненно-красных локонов, небрежно торчащие в стороны, — визуальные черты, присущие чистокровным воинам из Земель Рассветов; проще говоря, выглядел он специфично. Слухи, к слову, соответствовали его устрашающему виду. Я подкрался так близко, что мог слышать их разговор, оставаясь незамеченным.

— Сколько еще нас будут держать? — задумчиво, бросая косые взгляды на мимо проходящих лбов, отозвался Адам. Но как только вдали показалась компания курсанток, тот сразу же начал зачесывать волосы назад; я слегка сморщил нос, реагируя так, будто он делает это впервые.

— Нисколько, скоро отберут сильнейших и отправят с личным наставлением от Главнокомандующего... — сохраняя спокойный вид, Арнис устало потянулся рукой к своей спине, разминая рельефные мышцы рук. — Навряд ли тебе есть о чем беспокоиться.

Адам тут же изменился в лице, оскалив зубы.

— Заткнись, урод! — прорычал блондин, едва сделав шаг вперед. Смелости ему не занимать — идти на явную опасность, вообще несмотря на то, что он весит вдвое меньше, чем Арнис... Я начал постепенно отдаляться от них, продолжая слышать возгласы Адама и бурчание Арниса.

Куда отправят? На Проклятый Рубеж? Пролетело в моих мыслях, после чего я задумался. Есть ли у меня шансы сбежать, если меня отправят в глушь, под тыл врага? Возможно.

Мой взгляд остановился на моей до сих пор забинтованной руке. Значит, сильнейших ждет то же самое, что и слабейших? На фронтовые границы? Вся суть этого места была мне понятна.

Тогда мне нужно первым попасть к тому, кто нас и убьет. Это первый шаг к победе, который я смог предпринять. Сейчас около полудня, значит, Главнокомандующий, как и в остальные дни, находится у себя в кабинете. В центральной дирекции; попасть туда особых проблем не составит.

Глава 3. "Первый удар лопатой о дёрн"

Мой кулак остановился у двери, где висела объемная плакетка с портретом моего дедушки, на которой выразительными каллиграфическими буквами высечено: «Сентомару Рюдзан». Тук-тук.

Я без раздумий и ожидания ответа вошел внутрь. За большим широким дубовым столом я увидел его — читающего книгу и пьющего, скорее всего, едва горячий чай. Щурясь, я с трудом мог отличить его, человека, что заменил отца и вдохнул в меня жизнь, от того монстра, что испортил жизнь тысячам. Мужчина поднял на меня незаинтересованный взгляд.

— Я прошу о переводе, — коротко и неуверенно пробурчал я. В ответ был услышан смешок, противный, схожий на скрип дверных петель; холодок в ту же секунду пробежал по моей спине. Я старался сохранять хладнокровие и до последнего надеяться, что, несмотря на мое плачевное состояние, решат отправить туда, откуда вернуться невозможно.

— О переводе? — в его голосе прозвучало почти издевательство. — В учебный батальон? Для повторения основ?

— Я запрашиваю назначение на передовую. На самый горячий участок фронта, — выпалил я так серьезно, как только можно, показывая свои истинные намерения. Меня наполнила какая-то неописуемая сила, будто порывы ветра били ключом из меня, сбивая все на своем пути.

— Зачем? Жизнь здесь настолько плоха, что теперь смерть — лучший выход? — послышался грубый, хриплый и низкий голос старика. — Тебя я собирался пригласить сюда, когда видел, как ты сражался с Киллиф. Но... — остановился Рюдзан, окончательно переведя на меня взгляд. — Твои слова: «Я сдаюсь»... Что это было? — зарычал мужчина, положив на стол с характерным грохотом книгу, что недавно читал.

— Оправданий нет, сэр... — по шаблону, составленному им же, ответил я, смотря в окно позади него под видом солдата без души. Старик замолчал, не в силах выдавить из себя хоть слово; он поднялся с кресла, развернувшись от меня к окну.

— Ты позоришь фамилию Сентомару. Но это не отменяет того факта, что ты лучший. — Рюдзан повернулся ко мне и посмотрел на мою до сих пор забинтованную руку. В его глазах была очевидная гордость, несмотря на то что он был зол на меня. — Ты хочешь искупить вину кровью? Благородно. Но глупо. Ты не понимаешь, что представляешь.

Мои глаза вспыхнули, когда старик заговорил о крови, ведь не ему ли знать, каково это — брать кровь как плату за все? Власть, деньги, статус.

— Раз говорите, что я лучший... Бросьте меня в самое пекло, прямо в тыл врага. Посмотрите, что я смогу сделать. Или... — я сделал едва заметную паузу, — ...вам нужны только парадные игрушки, которые боятся испачкаться?

Рюдзан едва успел поднять брови, услышав такую наглость; он повернулся ко мне, медленно зашагав.

— Я думаю... Твой запрос... циничен. Но логичен. Иврион не может позволить себе роскошь неиспользованных активов. — Он остановился в шаге от меня.

— Твоя «полевая проверка» утверждена. Только вот игрушкой в этой системе будешь ты. — Голос мужчины стал тише и опаснее. — Хоть и не осознаешь, но ты уже стал частью системы этого мира. Жестокой и кровавой системы. Пойдем со мной.

Последовав за своим дедом, я осторожно шел позади. Мы спускались в какое-то странное место, похожее на подвал, только очень защищенный, секретный.

Бесконечный коридор из ступенек даже не собирался заканчиваться, но это чувство пропало, когда я наконец увидел проблеск света вдали.

Двери в тайное помещение отворились, и взору открылась уютная, спрятанная от чужих глаз библиотека. Я удивился, ведь даже не представлял, зачем я здесь. Рюдзан не смотрел, не говорил. Просто взял с полки красную книгу и заинтересованно открыл. Я сглотнул, чувствуя напряжение; каждую секунду ждал подвоха, осознавал — будет беда. Все мои инстинкты кричали, как сирены.

— В этом мире должен быть порядок... Вспомни Джинкай. Строи, шеренги, одно движение на всех... Равенство, в конце концов. Жизнь — это дисциплина. Она удерживает мир от падения в хаос, который мы привыкли видеть. — Рюдзан повернулся к небольшому рабочему столу, что стоял между двух шкафов.

— Сильный доминирует над слабым... — увидев пробегающего таракана на столе, мужчина с бесстрастием хлопнул книгой по столу. — Слабому суждено умереть. Но почему же тогда должен был умереть ты? Решил показать свое благородство в бою с девчонкой... Ты поставил своё благородство выше жизни сотен тех, кто стоит там, на плацу. Потому что каждый, кто видит, что можно СДАТЬСЯ — это трещина в стене. И одна трещина ведет к обвалу. — В ответ на его слова я лишь дернулся от пробирающего до жути холода; в моменте вокруг похолодало настолько, что мое тело стало безудержно дрожать. Этот человек вселял страх.

— Я не накажу тебя. Я спасу тебя. И через тебя — спасу всех, кто доверен мне. — Рюдзан медленно достал из ящика какие-то инструменты, а после повернулся ко мне и очень плавно стал приближаться. Словно затаившийся хищник. Я отступил назад, но выхода не было; также не отворачивался и не кричал. Думал, что это все какая-то странная шутка.

— Я дам тебе не цепи. Я дам тебе власть над тем, что внутри тебя... Эта печать... — Рюдзан повел взглядом на инструменты, а потом на меня, — ...Это не наказание. Это милость. Единственный способ сделать так, чтобы твой огонь горел в нужную сторону.

Не успел я отреагировать, как мужчина тут же ускорил шаг и перехватил меня, удерживая на месте и скручивая мои руки. Я вырывался, брыкался и даже кричал, за что и получил кулаком в челюсть. Зачем это все?...

Очнулся я из-за подступающей боли, на которую мое тело ответило пронзительным криком; мои глаза слезились, а рот был завязан какой-то тряпкой, отчего я мог лишь громко мычать. Я чувствовал холод; следовательно, мой торс был оголён, а шея привязана к раскладному креслу, на котором я лежал в полный рост. Мои руки также связаны, а ноги — подавно.

Я чувствовал, как в мою шею медленно входили множество игл, то, как они рвали мою плоть; чувствовал, как по моей груди текли струйки крови, а по щекам — слезы. Мои руки уже белели из-за того, что я натягивал наручники с неподдельной яростью и отчаянием. Даже сквозь свой вопль слышал отдаленное кряхтение неизвестного около своего уха; вопросы не лезли в голову, я не мог думать, как будто с каждым треском своей кожи я терял рассудок... Это не описать словами: непонятная режущая боль, что просто рвет тебя изнутри, заставляет напрячь все мышцы и рвать глотку.

«Проникают через нервные окончания... Он должен вытерпеть...»

Я терял сознание, потом опять просыпался. Я не знал, как долго должен был длиться этот цикл и будет ли конец этой пытке...

Где я? Это конец?

Я медленно приподнялся с твердого матраса, вспоминая знакомые стены. Это была моя комната. Это сон? Встав с кровати, ноги понесли меня к зеркалу около входной двери; подойдя вплотную и упираясь в стенку, я неуклюже посмотрелся. Темные рваные волосы, которые я давно не стриг, родной шрам под левым глазом, уставшие зеленые глаза — и вот только посмотрев на тело, я понял, что давно знакомый портрет в зеркале приобрел новую отличительную черту, с которой мне придётся смириться...

Не заметить огромную татуировку, что легла на всю боковую область шеи, было очень сложно, как и поседевшую прядь на челке. Мои уста самопроизвольно открылись, и я тут же не смог сдержать вырывающегося из лёгких хрипа, что медленно переходил в звуки отчаяния, заполнившие комнату.

Моя ладонь быстро закрыла татуировку, пытаясь убрать ее из памяти. Но даже закрыв глаза, я не мог перестать лить слезы от осознания того, что это место оставило отпечаток на моем, до этого момента, чистом теле. Татуировка пекла кожу так, будто она была высечена тавром; теперь я понимал, для чего они предназначались. Они делают людей послушными рабами этой системы, о которой так настоятельно рассказывал Рюдзан.

— Нет... НЕТ! — я из раза в раз все сильнее царапал свою кожу, не в силах стереть то, что теперь останется на всю жизнь. Мои ноги подкосились, и мне пришлось свалиться на колени, находясь в некотором коматозе, что перекрыл все чувства, оставив лишь безотрадное отчаяние.

***

За сутки до этого. Кабинет Сентомару Рюдзана.

В одиноком помещении мужчина сидел в кожаном кресле, покуривая сигару и попутно разбирая бумаги. Как вдруг из глубоких мыслей его выдернул стук в дверь. Два раза.

Подняв брови, тот удивленно окинул взглядом двух проходимцев.

— Господин Генри Шульц решился наконец выйти из двухнедельного отпуска? — с сарказмом пробурчал в седую бороду Рюдзан, увидев перед собой старого товарища, который являлся его заместителем. — И доктор Айаан? Давно я вас не видел, — добавил он, заприметив еще и краснокожего эфрита, что вышел из-за спины первого. На лице метиса играло очевидное беспокойство.

— Естественно. Потому и вышел, что в мире ад творится. Выглядите так, будто вам плевать либо вы даже не в курсе. Новостные газеты не читали? Я о радио вообще молчу... Куда ни глянь — одна пропаганда, — коротко стриженный бледный мужчина подошел к окну неподалеку от рабочего стола Рюдзана, всматриваясь в блуждающих по главной площади кадетов. — Из самой резиденции пришло письмо. Близится война... Со слов Резидента, было бы нехорошо, если мы проявим нейтралитет в данной ситуации. — его тон изменился на более отрешенный, а глаза медленно закрылись, избегая реальности последствий этого озвученного приказа. Рюдзан поменялся в лице, поворачиваясь к Шульцу.

— Процентное соотношение совершеннолетних кадетов составляет около 60 процентов. Ты хочешь сказать, что мы должны отправлять на фронт в том числе и детей? Даже для этого места это жестоко, — голос Главнокомандующего был холодным как кинжал, а Шульц, снимая фуражку, подошел к столу, положив ее перед Рюдзаном. Этот жест показался ему до боли отрешенным, оскорбительным. Говорил ли он от лица обычного человека?

— Эти указания послал сам Резидент. Господин Сентомару, но я не об этом, — парировал холодным тоном кареглазый мужчина, затем нагнулся ближе к уху собеседника: — Господин Ростовский в своем письме настоял... Что мы должны использовать даже одаренных людей... — после этих слов Главнокомандующий встрепенулся, его кулаки яростно ударили по столу, а сам он подорвался с кресла, как сумасшедший. В его горящих глазах было видно все: противоречие, ярость и, в конце концов, преданность системе, которая сделала его истинным лидером, хладнокровным.

— ГЕНРИ! ТЫ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, КАКИЕ МОГУТ БЫТЬ ПОСЛЕДСТВИЯ?! — хриплый крик молниеносно заполнил кабинет, доктор, стоявший смирно, вдруг качнулся от неожиданности. Шульц, в свою очередь, лишь тяжело вздохнул, массируя пальцами гладко выбритую бороду: — Понимаю. Все, что нам мешает, — это законы... Но с войной они забудутся так же быстро, как голодный пес съест кусок мяса. Поэтому я хочу, чтобы вы сначала выслушали доктора Айаана. — Генри отошел, плавно проводя рукой в сторону краснокожего. Главнокомандующий с утихшей яростью сел обратно, делая затяжку плотной сигарой, стараясь расслабить сжатые до белизны костяшек кулаки.

— Господин Главнокомандующий, если наша армия получит разрешение использовать особенных людей, то я хочу обсудить с вами возможных кандидатов... Которые, если примут участие, внесут колоссальный вклад в победу... — сбивчиво проговорил доктор, подойдя ближе к столу и положив перед Рюдзаном список. Тот заинтересованно повел бровью, смотря на небрежный почерк брюнета.

Вдруг его взгляд изменился, и он еще раз всмотрелся, не веря своим глазам: — Сентомару Джинкай? — запнувшись, спросил тот, медленно листая остальные листы списка. Доктор торопливо кивнул и посмотрел в сторону, собираясь с мыслями, ведь и сам мало чего знал: — Я не могу описать это с научной точки зрения... Вена Киллиф, та, против которой дрался господин Джинкай, имела дар, суть которой заключалась в способности отравлять предметы, которых касается... Простыми словами — эфирный яд, который синтезирует более сильные отравляющие вещества в организме, в который проник. — Айаан замолчал, подыскивая слова для продолжения; он опасался того, что может напугать своими словами присутствующих.

— Яд не выходит из его организма, все способы очищения он просто игнорирует, задерживая всё на месте и продолжая распространять яд по крови. — В глазах Рюдзана промелькнул интерес, руки оставили список, и его внимание привлекло лицо доктора, которое светилось от жадного интереса: — Несмотря на это, его состояние безупречно... Еще... когда я провожал кандидата Джинкая в палату, мое тело будто не слушалось... От него исходил зловонный жар, который вполне может влиять на других.

— Мы должны отправить всех особенных людей под личным присмотром на вражеские границы. Мы сделаем то, чего остерегались все, — закончил мысль краснокожего Генри, встревая в диалог. Он нетерпеливо посмотрел на скептически настроенного Рюдзана: — От этого зависит жизнь Феррума. Чтобы жить, мы должны атаковать, а не ждать, когда нас прижмут. — Наконец в кабинете зацарила тишина, лишь мычание старика вводило посетителей в интригу. Генри поджал губы, прищуренные глаза напоминали лисьи, когда тот потирал руки.

Доктор уже опустил взгляд в пол, понимая, что непреодолимая стена правил, которая создала Рюдзана от и до, не падет даже перед самыми ласковыми мольбами и самыми сильными ударами ядер.

Взгляд Главнокомандующего потяжелел, выбирая между личным долгом и благополучием страны, в которой живет. Его шершавые пальцы вновь нашли список, а глаза не видели ничего, кроме имени своего внука.

— Отдайте приказы. Собирайте взводы. Генри, я отдаю комендатуру на время тебе.

Голос мужчины прорезался сквозь ком в горле.

— А вы, доктор Айаан. Готовьте скальпели и нити, к вам зайдет кандидат Сентомару Джинкай.

***

Холодный сквозняк подполья прогнал по открытой коже мурашки. Я наблюдал за знакомой картиной, тяжело вдыхая запах пыли и плесени этого сырого помещения, где даже банального освещения не хватало для тонкой работы, которую уже второй час вел доктор Айаан.

Истошные крики, которые переходили в глухой гортанный хрип, вбивались в уши, сводили с ума. Я слышал больше сотни раз эту звериную песнь отчаяния, и с каждым разом она становилась всё хуже и хуже. Мольбы к богам спустить с небес длань и помочь мученику обрести тишину — таков был смысл этих воплей. Вечная элегия, как постоянный обет просьб к Всевышнему...

Но рёв моего «сына» ... Он не был показателем ужаса или страха, это походило на что-то более глубокое.

Джинкай вопил так неистово, будто от этого зависела жизнь, рыдал так, что его слезами можно было наполнить кувшин; ярость была непреклонна настолько, что даже сквозь едва заметный сон от слабого транквилизатора он умудрялся смотреть прямо в мои глаза.

Опухшие от неутолимого плача знакомые зеленые огоньки, сверкающие в слегка уловимом свету, были прекрасны. Вся человеческая суть, страдания, агония от нескончаемого бремени, которое они носят изо дня в день под названием «жизнь» — я видел эти муки в его глазах, и это было по-настоящему прекрасно. Он идеален, продукт моего воспитания, он стал тем, кого я хотел в нем видеть: яростной и непреклонной перед истязаниями машиной.

Его песнь отчаяния была иной, в ней чувствовалась жажда справедливости. Мести. Той, которую, возможно, я потерял, и той, которую он сумеет обрести...

Как бы я ни хотел, последнее звено, носящее мою фамилию, не станет идеальным наследником моего дела, хотя и имело все задатки для этого. Просишь о переводе? Как благородно... повторял я из раза в раз в своих неспокойных мыслях, сжимая кулаки и при этом сдавливая уголки губ так сильно, что мышцы на шее затвердевали. Смерть — лучше, чем поданная на блюдечке возможность жить? Этой должности я добивался, еще будучи таким же сопляком, как ты, а ты теперь, как придворный пес, воротишь носом?

Ты точно такой же, как и твоя мамаша.

В памяти всплыл силуэт молодой девушки, что всегда стояла ко мне спиной. Зеленые глаза моей дочери так напоминали те, яростные, что смотрят на меня в этот миг, а черные волосы, завязанные в строгую косу, делали ее вид более отчужденным. Сара. Предательница, что предпочла строить свою жизнь с участником горе-известной группировки, а теперь где она? Родила сына, оставив его на попечение отцу, и погибла от рук пьяницы-мужа.

Это всё вместо того, чтобы послушать меня! Сдохнуть, как бродячая кошка, вместо принятия моей помощи.

Я лишь хочу как лучше...

— Господин Сентомару, все почти готово. Все иглы с индикаторами идеально проходят через нервные окончания, — отозвался доктор Айаан, потирая руки в окровавленных перчатках. — Как состояние?

— Он должен вытерпеть, впервые пришлось делать это под таким слабым транквилизатором, — фыркнул в бороду я, избегая взглядом происходящего.

— Вы уверены, что оно того стоит? — вопрос застыл в воздухе, как штык, я не хотел отвечать. В моменте отвернувшись от краснокожего, дабы позвать двух солдат позади, чтобы те отнесли кандидата в свои покои, краем глаза заметил небольшой проблеск непонятного тусклого света и то, как в ту же секунду доктор свалился с ног, хватаясь за голени, дергаясь и крича в агонии; в то же самое время Джинкай перестал биться в конвульсиях от боли, умиротворенно погрузившись в сон.

Мои глаза сузились, но я не поспешил на помощь; ноги налились свинцом от вида и понимания того, что происходит, и тогда на лице появилась слабая улыбка, переходящая в нечто более устрашающее.

— ДА! ДА! — вырвалось громким гулом с моих уст.