муарыМе. Часть вторая. Вольный ветер

1 (21). Экскурс в историю

Год тысяча девятьсот восьмидесятый. Июль. Шесть часов утра. Я, поеживаясь от утреннего холодка, стою в очереди за молоком. Передо мной десять человек, за мной – около сотни, а то и больше. К приезду бочки в семь утра будет около трехсот. Бочка девятисотлитровая, если по три литра в руки – должно хватить всем. Последнее время с молоком стало туго. Да, и не только с молоком. Стало не хватать всего – хлеба и мяса, одежды и обуви, бытовой техники и инструментов. Это произошло как-то постепенно, незаметно для всех, и потому никто не возмущался – люди тихо роптали и недоумевали: «Что происходит?».

Но начну по порядку. Четырнадцатого июля семьдесят девятого года я сочетался узами законного брака, а двадцатого апреля восьмидесятого численность населения Советского союза выросла еще на одного гражданина, вернее, гражданку. Она родилась ростом полметра, весом три триста, огненно-рыжей, голубоглазой и потрясающе спокойной. Я назвал ее Татьяной.

Три дня после этого я провел в поисках коляски и разной послеродовой мелочи – носился по магазинам и рынкам, звонил знакомым, штудировал частные объявления. И вот наконец я повез, с усилием толкая впереди себя, чудо отечественной техники производства Харьковского авиазавода. Чудо не хотело ехать и упиралось, как могло – колеса отказывались крутиться на своих осях. Это неудивительно для советской продукции и совсем не помеха для советского инженера; если надо, он сможет заставить их вращаться, будь они хоть квадратными! Я победил их дома с помощью наждачной бумаги, надфилей и веретенного масла.

Все последующие месяцы для меня состояли из каждодневных микрооткрытий. Я узнал, например, что, если подгузники и пеленки застирать сразу, то на них не остается желтых следов (Одноразовые подгузники типа «Памперс», «Хаггиз» и иже с ними появились гораздо позже. А тогда – стираем-сушим, стираем-сушим…), что сушить их утюгом (для быстроты) вредно для полировки журнального столика, что давать ребенку ради забавы свою грудь = полчаса детского крика + полдня супружниной ругани, что в закаканных пеленках дите почему-то не спит, что спать днем и развлекаться ночью – это нормально для здорового чада и все такое прочее…

Но вот, на въезде в микрорайон показывается заветная бочка. Многие бросаются навстречу, но я спокоен: очередность не нарушится. Народ подбежит к железному сосуду и тут же вспомнит, кто за кем стоял. Нарушение очередности карается от публичного порицания до удара по почкам. Советская очередь – это святое, как карточный долг или обещание жениться.

Вместе с бочкой приезжает продавец. Он всегда шутит, и всегда неординарно. После демонстрации целостности пломбы заливного люка всем желающим, он громко объявляет: «Видите, молоко не разбавлял, поэтому буду недоливать!». Мужики с удовольствием хохочут, женщины принимают реплику за чистую монету и принимаются честить его во все корки (Я был свидетелем еще одной потрясающей шутки продавца овощного магазина. Совсем ветхая бабуля попросила его: «Сынок, отвесь мне три кило картошки… Или нет, три я не донесу…». На это продавец радостно ответил: «Бери, бабуля, я так отвешу, что донесешь!»). Но все быстро успокаиваются, мужчины поспортивнее из задних окружают торговый пятачок, дабы никто не вздумал лезть без очереди, и таинство покупки молока начинается.

Советским людям не надо было привыкать к дефициту, при нем они рождались, взрослели, старели и умирали. Состояние перманентного дефицита было у них врожденным и оттого естественным. После октябрьского переворота, большевики с целью удержания власти и отвлечения населения от насущных проблем, взяли на вооружение идею о внешних и внутренних врагах. Мол, это они во всем виноваты! Невинных людей незаконно обвиняли, осуждали и ссылали в Сибирь и на Соловки. В пятидесятых годах двадцатого века, по самым скромным подсчетам, численность осужденных достигла более полутора миллионов человек. Бесплатный труд зеков плюс продажа за границу природных ресурсов (нефть, газ, руда и пр.) позволяли советской экономике держаться на плаву даже при условии многократного занижения потребительских цен, например, на проезд в транспорте, на продукты питания, товары народного потребления и услуги и т.п. (А квартиры вообще давали бесплатно!). Но желание советских руководителей всех времен жить в неописуемой роскоши и их стремление превратить как можно большую часть мира в совдеповское подобие, дабы властвовать в нем безраздельно, заставляло их тратить огромные средства на себя любимых, вооружение, задабривание колеблющихся лидеров третьих стран и политические аферы.

В начале шестидесятых снижение цен на нефть и газ, хрущевская амнистия, борьба за первенство в космосе и гонка вооружений нарушили шаткое равновесие между дебитом и кредитом, и в Советском Союзе начался медленный, но неукротимый рост внутреннего долга. А строительство БАМа и Олимпиада-80 вконец положили государственный бюджет на обе лопатки.

БАМ – Байкало-Амурская магистраль – оказался самым дорогостоящим проектом за всю историю существования СССР. Окончательная стоимость этой железнодорожной трассы протяженностью почти четыре с половиной тысячи километров в ценах 1991 года составила почти восемнадцать миллиардов рублей. Проект его постройки обсуждался в Русском техническом обществе еще в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году. После этого в июле – сентябре следующего года полковник Генерального штаба Н. А. Волошинов преодолел с небольшим отрядом тысячекилометровое расстояние от Усть-Кута до Муи – как раз по тем местам, где сейчас проходит трасса БАМа – и пришел к выводу: «…проведение линии по этому направлению оказывается безусловно невозможным в силу одних технических затруднений, не говоря уже о других соображениях».

Но советское руководство подумало: «Неужели какой-то старорежимный царский генерал может быть умнее наших советских специалистов?». К тому же и политическая обстановка в сибирском регионе оставляла желать лучшего. Дружба с китайцами разладилась совсем, а после событий на острове Даманский стало ясно, что построенная еще в 1916 году Транссибирская магистраль действительно проходит слишком близко от этих чокнутых, и что не мешало бы построить другую, подальше. Так, на всякий случай.

Парижская мирная конференция 1919 года приняла решение, что границы между государствами, проходящие по рекам, желательно (но необязательно!) должны проходить по их середине. Остров Даманский (по-Китайски, Чженьбао – драгоценный), какие-то несчастных 0,74 квадратных километра, находится гораздо ближе к китайскому берегу реки Уссури, чем к российскому, поэтому китайцы испокон веков считали его своим. А Россия – своим. Плотность населения в Хабаровском крае – около двух человек на квадратный километр, плотность населения в прилегающей области Китая – от пятидесяти до ста. И, ясное дело, китайские крестьяне повадились косить для своих китайских коров русскую травку, ловить в прибрежных водах русскую рыбку, часто и огородики они там себе заводили, и какие-никакие избенки сооружали. Охраняли их при этих непотребствах злые китайские пограничники. Первого марта 1969 года китайцы совсем оборзели, и их вооруженные отряды заняли остров. Но и россияне не лыком шиты, они принялись незваных гостей выдворять – поначалу вежливо, пинками и мордобоем, а потом и те, и другие постреливать стали. Знаете, как водится – слово за слово – так и до БТРов и танков дошло. А после того, как уйма народу с обеих сторон полегло, советские большие начальники задумались: «А на хрена, собственно-то, нам этот остров нужен?», и отдали его китайцам.

Короче, сказано – сделано. За двенадцать лет (1972-1984), прорезав семь горных хребтов и пробив уйму тоннелей (один из них, Северо-Муйский имеет длину 15343 метра!), отгрохали трассу, длиной почти четыре тысячи триста километров от Тайшета до Советской Гавани и восторжествовали: «Ай да мы, ай да молодцы!». А то, что дорога до сих пор является нерентабельной (в иные времена по ней в течение года проходило лишь по нескольку составов) и не окупила и десятой части потраченных на нее средств – это такая мелочь… Главное: «Мы – молодцы! Ура, товарищи!».

Один из ведущих российских экономистов Егор Гайдар сказал о БАМе следующее (без купюр): «Проект строительства Байкало-Амурской магистрали – характерный пример социалистической «стройки века». Проект дорогой, масштабный, романтический – красивые места, Сибирь. Подкреплённый всей мощью советской пропаганды, экономически абсолютно бессмысленный. Дороги умели строить – это не производить конкурентоспособную продукцию или хорошие товары народного потребления. Беда в том, что никто так и не задумался элементарным вопросом: «А зачем мы строим эту дорогу? Что мы собираемся по ней возить и в какую сторону?» Проект обошелся примерно вчетверо дороже, чем предполагалась, и в полном объеме так и не был никогда завершен. Уже сегодня в наши цены на железнодорожные перевозки заложены затраты связанные с покрытием убытков от так и не заработавшей дороги».

С Московской олимпиадой 1980 года у меня, как и у всех, родившихся в СССР, связано не в пример больше положительных эмоций. Я бы назвал это событие «последним советским всплеском позитива». До этого был шестьдесят первый год – полет Гагарина, сорок пятый – победа в войне и т.п. Боюсь, что в последний раз в своей жизни я видел столько счастливых лиц сразу. Олимпиада стала культовым, почти сакральным, одухотворяющим фактором, делающим серую советскую жизнь более осмысленной. А если ты еще и каким-либо боком сопричастен этому великому событию, то опоясывай себя ремнями, дабы не лопнуть от счастья.

Естественно «каким-либо боком» был ей сопричастен и я. Я стоял в оцеплении на улице Свердлова (ныне улица Полтавский шлях) в тот момент, когда по ней проносили Олимпийский огонь. Так было принято: при необходимости усиленной охраны правопорядка на больших территориях от различных организаций в помощь милиции выделяли «крепких проверенных парней». Был день, был дождь и был ветер. Вдоль улицы по обеим ее сторонам стояла милиция, мы стояли второй цепью. За нами стояли тоже явно не ротозеи – слишком тихими и малоподвижными они выглядели, и никто из них не курил. Нам тоже было запрещено курить, и потому очень хотелось. Дальше стояли обычные зрители. Они, как им и положено, шумели, приплясывали, размахивали флажками и, понятно, не все были трезвыми. Когда в отдалении показался факелоносец, шум толпы стал более однородным и громким – нечто вроде мощного «У-у-у!!!». Вблизи факелоносец оказался мужчиной в прилипшей к телу мокрой футболке. Он старательно шлепал по лужам, делал лицом букву «и» и старался держать факел вертикально. Факел при сильных порывах ветра гудел, но не гас, и при его приближении звук толпы плавно нарастал, постепенно превращаясь в «О-о-о!!!» и затем в «А-а-а!!!», сразу рассыпаясь на отдельные возгласы, смешки и говорки после того, как факелоносец пробегал. Многие из тех, кто перед мероприятием «приняли на грудь», пошли догоняться дальше, благо, улица Свердлова славилась большим количеством питейных заведений. Поговаривают, что она периодически становилась трассой состязаний на тему: «А слабо дойти от «Спартака» до вокзала (около полутора километров), выпивая в каждом генделике по пятьдесят?». [Генделик (ганделик), (от старо-польского – «handelek», небольшой ресторанчик при винном складе, происходит от «hendel» – прибыль, барыш, нажива) – небольшой бар с продажей спиртного на разлив. Слово встречается по всей Украине и в южных областях России и является весьма популярным в Харькове]. Лично я в таких соревнованиях не участвовал, ибо, предварительно перемножив пятьдесят граммов на количество малых питейных заведений, которые должны были встретиться в таком случае по пути, получил цифру, несовместимую с жизнью.

Зато я с удовольствием играл в алкошашки и встречал-провожал белого медведя. Алкошашки – это элементарно. Вместо шашек вы используете маленькие рюмки. В двенадцать из них Вы наливаете граммов по двадцать-двадцать пять (не больше!) водки, в другую двенадцатку – по столько же, но другого цвета – например, перцовки, зубровки, коньяка. Правила простые: содержимое «убитой» шашки выпивается «убийцей».

Встреча белого медведя (как говорят, это финская старинная народная забава до введения сухого закона) – это тоже просто. В бокалы наливается по двести граммов пива. Каждый участник, отпив глоток, доливает в бокал водки до первоначального объема. Отпили еще глоток – опять долили водки до двухсот граммов. И так – до тех пор, пока в бокалах не окажется только относительно чистая водка. После этого она выпивается до дна. Затем наступает обильная и очень длинная трапеза, в течение которой можно и в сауну заглянуть, и поспать, и с девочками покувыркаться, но нельзя пить ничего, кроме холодной воды. Потом наступает второй этап – проводы белого медведя. Все делается с точностью до наоборот и заканчивается пивом. Самые крепкие из викингов с честью проходят это испытание, а мне вот не удалось. Я просто малодушно предложил начать со второй половины. На удивление, никто особенно и не возражал.

Хлебосольный хозяин, в доме у которого состоялось застолье, решил проводить гостей и заодно выгулять своего добрейшей души добермана. Свистнув ему и прихватив поводок, он повел нас сквозь ночную тьму небольшого примыкающего к микрорайону парка прямехонько к метро. У входа я спросил у него: «Юра, а где твоя собака?». Собаки возле нас не было. Несмотря на поздний час, мы принялись бегать по парку, но пса так и не обнаружили. «Ладно, Юра, уже поздно… Извини, нам пора…» – и чуть ли не последней электричкой мы разъехались по домам. Назавтра выяснилось, что пес никуда не пропадал, Юра просто забыл взять его с собой. А вы говорите, викинги…

Олимпиада входила в нашу жизнь постепенно, а закончилась в одноча­сье. За два-три года до ее начала стали появляться ме­таллические «олимпийские рубли», а затем и другие предметы с олимпийской символикой. Стали наряднее улицы, дома и парки. Товары с олимпийской символикой были не дороже (изредка, чуть дороже) обычных. Осо­бенно в ходу были олимпийские сумки и футболки. Олимпийский талисман медведь Миша был нарасхват. Большой и мягкий Миша стоил двадцать шесть рублей, маленький и пластмассовый – три шестьдесят.

Московская Олимпиада оказалась необычайно щедрой на высокие достижения. Не­смотря на бойкот со стороны многих стран*, за 14 дней соревнований спорт­смены, представляющие все пять континентов, установили 74 олимпийских, 39 европейских и 36 мировых рекордов.

*После ввода советских войск на территорию Афганистана 65 государств официально бойкотировали московскую Олимпиаду, поэтому многие спортсмены приехали на нее не как представители своих держав, а как бы сами от себя, что уставом Международного Олимпийского Комитета не возбраняется. Эти спортсмены шли не под знаменами своих государств, а под знаменами своих национальных олимпийских комитетов, и их спортивные достижения в копилку национальных рекордов не попадали.

Апофеозом игр стала сцена их за­крытия, когда шестиметровый, наполненный гелием Миша, держа в каждой лапе по связке воздушных шаров, взмыл в небо.

Каждому понятно, что все движения при этом были тысячи раз просчи­таны и отрежиссированы, но мало кто знает, что внутри Миши находился про­фессиональный пилот по имени Руслан Суров. По сценарию полагалось, что Мишка не просто должен был взлететь над стадионом вертикально вверх, а, достигнув определенной высоты (3,5 м от верхнего края трибун), как можно скорее покинуть стадион, не задев при этом чашу с Олим­пийским огнем. Кроме того, нельзя было допустить опасного для воздушного сооб­щения присутствия в небе над Москвой по­стороннего для авиации объекта таких размеров. Поначалу все пошло как по маслу, и Миша под аплодисменты и слезы зрителей вылетел за пределы стадиона, но потом у Сурова что-то не заладилось с управлением, и невероятный летательный аппарат, быстро на­бирая скорость, пошел на запад. Пересечение медведем государственной гра­ницы, несомненно, вызвало бы грандиозный международный скандал и перечеркнуло бы все те спортивные и моральные выгоды, которые принесла Олимпиада, но не растерявшийся Суров исхитрился вручную открыть большой аварийный клапан и в 02:10 приземлить праздничного зверя в районе пансионата «Вымпел» на берегу Можайского водохранилища.

Провожая Мишу взглядом, мы все плакали, не стесняясь слез. Вся страна погрузилась в эйфорию светлой грусти. И только спустя десятилетия стало понятно, что в тот день мы прощались не столько с Мишей, сколько с недостижимой мечтой о светлой и счастливой жизни.

И еще одно событие, о котором невозможно умолчать, произошло в восьмидесятом году как раз во время Олимпиады. 25 июля, предположительно, в результате острого инфаркта миокарда в возрасте сорока двух лет скончался гонимый, в то время нетитулованный, но воистину народный артист Владимир Семенович Высоцкий.

Народная любовь к нему была столь глубока, что, по свидетельству предпринимателя Туманова*, во время похорон третья жена Высоцкого, французская актриса российского происхождения Марина Влади, потрясенная, произнесла: «…я видела, как хоронили принцев, королей, но ничего подобного не видела!..».

*Удивительная личность. Вадим Иванович Туманов, бывший штурман парохода «Уралмаш», осужденный в 1948 году по надуманному политиче­скому обвинению, пытавшийся восемь раз сбежать из лагерей, один раз угнать корабль «Феликс Дзер­жинский» с тем, чтобы уйти на нем в Японию или Америку, пол­ностью оправданный в 1956 году, в 1957 организовал золотодо­бывающие артели. И поставил в них работу так, что при поло­женной зарплате по трудодням, работ­ники в них зарабатывали по 20-25 тысяч рублей. Одна туманов­ская артель в двести-три­ста человек выдавала на-гора столько же золота, сколько государственная, численностью десять-пятнадцать тысяч работников. Эту артель пытались задушить лично член полит­бюро Е. К. Лигачев, и министр цветной металлургии СССР В. А. Дурасов, участие в дав­лении на золотодобытчика при­няли главный редактор газеты «Социалистическая индуст­рия» А. А. Баранов, первый секретарь обкома КПСС Коми АССР В. И. Мельников и даже генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачёв. Итогом кампании стала ликвидация артели. Но с началом развития в стране хозрасчетных отношений, в 1987 году Туманов открыл кооператив «Строитель», зарегистрированный в Карелии и специализировавшийся на строительстве автомобиль­ных дорог. Позже им было создано акционерное общество «Ту­манов и Ко». И мало кто знал, что он являлся еще и другом Владимира Высоцкого…

Пара историй восьмидесятого года, в одной из которых

я был участником, а в другой – просто свидетелем

Вот подписи

Начало ноября. Завод. Преддверие праздника (Имеется ввиду годовщина Великой Октябрьской Социалистической революции). Что делают в такое время социально подкованные и политически зрелые комсомольцы? Нет, они не бегают по магазинам в поисках средств буржуазного растления – шампанского, майонеза, шпрот, и сервелата. Они организовывают субботник. Субботник, это типа флешмоба, когда много людей, предварительно договорившись, собираются в одном месте, чтобы сделать что-то, за что им никто не заплатит. Наш комсомольский флешмоб отличался от современного наличием ответственного лица и обязательностью участия. В данном случае он заключался в копании траншеи для укладки высоковольтного кабеля.

Действующие лица:

– Ваш покорный слуга;

– еще пара десятков таких же несчастных, оторванных в субботний день от семьи;

– представитель Главного энергетика завода;

– несколько лиц с портфелями и солидным видом;

– один человек без портфеля с умным видом;

– ответственный.

Ответственный. Вот ваша трасса, отмеченная колышками. Начинать копать отсюда (отчеркивает по песку ногой) и дотуда (машет рукой в сторону дальнего забора, ограждающего промплощадку). За сегодня нужно сделать все! (Непередаваемое выражение лиц остальных участников). Не делайте такое лицо (к одному из несчастных, оторванных в субботний день от семьи), здесь земля – сплошной песок!

Один человек без портфеля с умным видом. А если попадется какой-нибудь трубопровод, кабель… Все-таки, это заводская территория?

Ответственный. Вот план. Он согласован с Главным энергетиком и Главным инженером. Вот подписи. В этом месте никаких коммуникаций нет!

Один человек без портфеля с умным видом. Ну, а если?

Ответственный. Вот представитель Главного энергетика завода. Тогда обращайтесь к нему. (Представитель Главного энергетика завода сооружает подобие дружеской улыбки). Итак, копать два штыка вглубь и один вширь. И не наоборот, как в прошлый раз. Вы слышите, Сейфутдинов?

Один из несчастных, оторванных в субботний день от семьи, спустя полчаса. Эй, здесь в земле кабель!

Ответственный. Это не кабель, это может быть какой-то его брошенный кусок. Вытащите его из земли!

Один из несчастных, оторванных в субботний день от семьи, спустя еще полчаса. Его невозможно вытащить, он слишком длинный и слишком глубоко лежит!

Ответственный. Тогда рубите его!

Все несчастные, оторванные в субботний день от семьи. Вот сам и руби!

Ответственный. Вот план. Он согласован с Главным энергетиком и Главным инженером. Вот подписи… Трусы! Дайте лом!

Все расступаются, командующий берет лом и начинает рубить какой-то кабель, толщиной в руку, как две капли воды похожий на тот, который мы должны будем потом уложить. Проходит минута, другая, десять. Ничего не происходит.

Ответственный. Трусы! Видите, ничего в нем нет. Щас, еще несколько точных ударов…

Вдруг всех ослепляет яркая вспышка, сопровождаемая громким треском. Ответственный отлетает на несколько метров назад, лом с оторванным концом – в другую сторону, в двух ближайших производственных корпусах гаснет свет.

Ответственный (вставая). В-вот п-план. Он с-соглас-сован с Г-главным эн-нергетиком… (Падает. Лежа). В-вот п-подп-пис-си...

Спасительный пинок

Преддверие Нового года. Суббота. Утро. Легкая метель. Около нуля, скользко. Улица Сумская напротив первой аптеки. Балансируя, тихонько бреду с фотоаппаратом, надеясь сделать живописный снимок завьюженного города (Я его все же сделал, но в другое время и в другом месте). Впереди меня, обнявшись, чтобы не упасть, медленно идут две женщины, возраст которых можно определить, как «старость молодости», и громко обсуждают кого-то из общих знакомых.

Краем глаза вижу, как нашу команду начинает обгонять движущийся семимильными шагами и постоянно поскальзывающийся молодой парень. Он бубнит себе под нос пожелания в адрес коммунальных служб, но скорость не сбрасывает. Как только он поравнялся с женщинами и приступил к маневру обгона, обе его ноги внезапно скользнули вперед, и он, чтобы удержать равновесие, инстинктивно вскинул одну вверх, будто хотел ударить по мячу, и отвесил одной из женщин, как в фильмах с Чарли Чаплиным, мощнейший пинок под зад. По-моему, я даже слышал чавкающий звук. Все трое остановились, обе сударыни открыли рты, и на молодого человека обрушился шквал специфической харьковской базарной ругани.

Что было дальше, не знаю. Но думаю, что это – уже не столь интересная история.

2 (22). У каждого дела есть свой дед

*В армии дедами называют не только тех, кто, будучи салагой, беспрекословно отишачил на дедов предыдущего призыва, но, главным образом тех, кто постиг определенные, зачастую не писаные, условности и премудрости. И благодаря этому стал, в известном смысле, бывалым и чем-то над остальными возвысившимся.

Дед-косарь

Где-то, в году, эдак, восемьдесят третьем, работал я старшим инженером в конструкторском отделе серьезного проектного института «Союзпроммеханизация». И послали меня и еще несколько человек из других отделов, как это раньше водилось, в колхоз, сено косить. Надобно отметить, что посылание ИТРовцев* (инженерно-технических работников), как, собственно, и других категорий работающего городского населения в колхоз было старой социалистической традицией.

Сельскохозяйственный труд во все времена был тяжелым, низкопроизводительным и еще более низкооплачиваемым. И потому крестьяне при первой возможности стремились уехать в город, как-нибудь найти там жилье и куда-нибудь устроиться на работу. Любая, даже самая тяжелая и дешевая работа в городе была лучше любой работы в селе. С одиннадцатого века и до тысяча восемьсот шестьдесят первого года на Руси существовало крепостное право. С его отменой появилась тенденция переселения крестьян в города. С ней боролись по-разному. Большевики, например, отбирали у жителей деревни паспорта. А без паспорта ни прописку сменить, ни сочетаться узами законного брака, ни из колхоза выйти на вольные хлеба невозможно. Но была одна лазейка – служба в армии. Призываясь, юноша получал паспорт на руки, а демобилизовавшись, был волен ехать, куда душа пожелает. Вот и сбегал народ из деревни – добры молодцы с помощью службы в армии, а красны девицы (если повезет) – с помощью замужества.

А работать-то в колхозе-совхозе кому-то надобно. Вот и появилась у партийных лидеров привычка – закреплять за каким-нибудь предприятием колхоз, называть его подшефным и направлять туда бойцов, отрывая их от станков и кульманов, верстаков и гроссбухов.

Короче, были мы разнаряжены в, не помню как, называющийся совхоз, расположенный в селе Безруки Дергачевского района.

Местное большое руководство посмотрело на нас и сказало местному малому руководству: «Этих к деду». Местное малое руководство посмотрело на нас и сказало: «Идем», и мы пошли.

Внешне дед оказался совсем не дедом, хотя, как выяснилось, ему было за семьдесят. Местное малое руководство в ответ на наш осторожный вопрос пояснило: «Да он всю жизнь провел на свежем воздухе, никогда ни с кем не ругался, не пил, не курил, и вообще он у нас какой-то блаженный» – и закурило. Дед покопался в ворохе стоящих в дальнем углу свежесобранных кос, выбрал две и передал нам: «Держите, ваши будут. Никому не давайте, ни с кем не меняйтесь. Коса – она, как жена. Но косить ими пока нельзя, Вы их сейчас сами будете под себя настраивать, я покажу, как». Сперва он показал, как коса разбирается и собирается и предложил нам попробовать. С первого раза правильно не получилось ни у кого.

А что Вы улыбаетесь? Сколько, Вы думаете, у косы деталей? Три? Не-а. Шесть! Ладно, давайте считать. Лезвие – раз, черенок (косьё) – два, ручка – три, пара клиньев – четыре и пять, серьга – шесть. Возможны другие варианты.

Затем он взял лезвие и торжественно объявил, что сейчас покажет самую ответственную процедуру, которая называется оттяжкой. Суть ее заключается в том, чтобы мелкими ударами молотка вытянуть лезвие на маленькой наковальне еще на пару-тройку миллиметров тем самым утонить его и заодно создать упрочняющий наклеп. При этом оно должно оставаться совершенно плоским. Естественно, мы стучали молотками от души, лезвия пошли волнами и стали напоминать края женских рукавов-воланов. Дед хихикнул: «Я правильно сделал, что не дал Вам хорошие косы сразу. В углу – это все …, это для приезжающих из города интеллигентов. Им все равно, они не знают, какой стороной их держать. А ваши вот» – и он указал на три косы в другом углу. «Давайте, оттягивайте их потихоньку, да не стучите так. А у тех сталь была плохая, хорошую сталь вы бы так не изуродовали».

Под мудрым руководством деда мы оттянули косы, истратив не менее двух часов на каждую, научились подбирать высоту черенка, высоту крепления ручки и угол захвата, точить и проверять степень остроты.

«А теперь смотрите», – сказал дед, – «стоишь так, косу держишь вот так и машешь не руками, а вращаешь все туловище. Пяточка практически скользит по земле, носик вот так приподнят. Шур – вдох – шур – вдох – шур... Слышите звук? Учитесь определять по звуку, правильно ли вы косите!».

Звук действительно очень приятный – на тихое пошуршивание накладывается негромкое позванивание. Оно не резкое, жестяное, а более низкое, гулкое, отдаленно-колокольное. Если косарь все делает правильно, то он практически не затрачивает усилий. Все его движения плавны, как у гребца, частота размахов и загребов совпадает с частотой дыхания, а трава ложится, как под бритвой. Есть выражение «упал, как подкошенный». Это значит, строго вниз, не перемещаясь в сторону. Скашиваемая трава в момент срезания не сдвигается, а при следующем замахе отгребается в сторону. Когда коса начинает тупиться, появляется характерный звук рвущейся травы, например, когда ее рвешь пучками, загреб становится тяжелей, а размах – ýже.

Вставали мы перед рассветом, нас обильно кормили в столовой, и мы выдвигались на место. Перед восходом в воздухе висит полнейшая тишина, умолкает все и вся. Мы становимся ступенчатой цепью – каждый последующий на расстоянии метров трех от предыдущего и правее его. Первый резко выдыхает воздух: «Хух!», размахивается и сразу входит в ритм. Через несколько секунд начинает двигаться второй, затем третий, и вот, уже вся цепочка ступенчато вгрызается в зеленый остров травы по правую от себя руку.

Обкашивать такие островки спиралью по периметру нельзя, в них запросто могут прятаться животные; а когда некуда отступать, то даже заяц становится смелым и агрессивным. Это не мультяшный зайчик – белый, пушистый и добрый, это злобный зверь, лишь отдаленно похожий на своего экранного собрата. Во-первых, он размером и весом будет с добрую собаку, и не белый или серый, а рыжий; во-вторых, каждый из его передних зубов имеет длину в треть сигареты и остроту хорошего ножа. Если бы он захотел, то думается, смог бы перекусить палку толщиной в большой палец руки. Слава Богу, такая мысль никогда не приходит к нему в голову. В-третьих, он умеет бешено барабанить задними ногами с силой двух молотков среднего размера. Все это он проделывает, если его поймать. А еще он пружинно изворачивается и пронзительно кричит нечеловеческим голосом так, что режет уши. Он заметит вас гораздо раньше, чем вы его, и сдуру может напасть первым.

Косари, не ловите зайцев, а тем более, лис или кого-нибудь еще. Потом будет, о чем вспомнить, но в тот день косить вы уже не сможете. А может, и в следующий.

Обед косаря совпадает с завтраком простых смертных, а ужин – с их обедом. Но кто, скажите, будет ложиться спать в три-четыре часа дня в разгар лета? А купаться, а ловить рыбу, а драть раков? А пить водку, играть на гитаре и петь песни вечером? Мы делили сон пополам – на дневной, после работы и ночной.

Валки свежескошенной травы, если нет дождя, через день уже могут быть перевернуты, а еще через пару дней собраны в копны. С этого момента дед начинает демонстрировать еще одно свое искусство – складывание скирды.

Скирда – не просто большая куча сена. Она не промокает глубже, чем на пять сантиметров, она не саморазрушается от времени и не разваливается, если стать на самый ее край. Зимой она тихонько преет изнутри, выделяя тепло, минеральные вещества и сложные органические комплексы, полезные для коров и прочей сеноедящей живности. Сложить скирду не мог никто из местных жителей, только дед. Мы часто смотрели, как он это делает, а потом просили: дайте и нам попробовать. Дед не возражал. Мы добросовестно копировали все дедовы движения, но наша конструкция почти сразу или разваливалась, или сползала. Два месяца скирдоукладочных упражнений ничего существенно не изменили. Видать, главное ноу-хау дед держал при себе. На коллективном фото он – самый дальний, стоит спиной ко всем и занимается своим любимым делом.

Дед-лабух

Если имени первого в этом повествовании деда я вообще не знал, то среди воспоминаний о втором, в моей голове сохранилась фамилия: Гирбатов.

Может быть, кто-то из харьковчан еще помнит «копейку»** светло-непонятного цвета с барабаном на верхнем багажнике, иногда появляющуюся возле музыкального училища? Ее возникновение являлось условным сигналом, завидев который, изнывающие от скуки студенты из числа посвященных, спешили к нашедшему дополнительный заработок (халтуру) деду. Дед брал всегда трех, в редких случаях четырех человек – две трубы и тромбон, или две трубы, тромбон и тубу. Сам он, как настоящий руководитель, играл на самом музыкальном из всех инструментов – gran cassa (большом барабане). Партии расписывались весьма просто: трубы вели мелодию в терцию, а тромбон брал на себя опорную функцию баса. При работе в четыре «медяка» (медных духовых инструмента) тромбон уходил в подзвучку, а басовую партию по праву брала на себя туба. Когда я спросил одного из «посвященных», где они подрабатывают, он ответил лаконично: «Жмурам*** играем». Сейчас похоронную процессию увидишь, разве что, только в кино. По-моему, где-то в семидесятых годах, за редким исключением, они были официально запрещены. Поэтому музыкантам оставалось играть полчаса возле дома усопшего и полчаса на кладбище. Стоило это около десяти рублей на нос.

В городском похоронном бюро дед никогда не показывался лично, но явно имел там агентуру. Он почти всегда был первым среди конкурентов, лучшим среди равных. А конкурентов хватало – студенты консерватории, музыканты филармонии, цирка, театров, лабухи – все хотели подзаработать, и десятка плюс стол за час работы – это было весьма прилично. Конечно, играть на свадьбах, это «жирнее», но на свадьбах народ хотел видеть и слушать гитары и электоорганы, а «обслуживание жмуров» оставалось, как встарь, уделом не привязанных к электричеству духовых.

Случилось как-то и нашей группе сыграть на печальном мероприятии. Правда, это были не похороны, а проводы в армию. Скажу одно: хрен редьки не слаще; когда люди пьют от радости – это одно, а когда с горя – совсем другое. Упомянутое мероприятие закончилось бескомпромиссной дракой, где в роли избиваемых выступили музыканты – просто призывнику не понравилось, как кто-то из наших, якобы, не совсем хорошо посмотрел на его девушку (?). В той драке мы берегли не себя, а инструменты, но потрепали нас основательно. Динамики были проткнуты ножами, материя, обтягивающая колонки, изодрана в клочья. Мы лишились бас-гитары «Музима» (гриф выломан «с мясом»), двух микрофонов «Биг» (разлетелись на осколки, будто стеклянные) и четырех стоек (согнуты о головы и спины нападающих), не считая всякой мелочи.

Другое дело свадьба. Там все довольны, все веселятся. Играли мы однажды свадьбу в одном селе под Харьковом. Невеста – наша… В смысле, местная, «отечественная», жених – горец-джигит из какого-то кавказского горного аула. По-русски с трудом, все больше жестами. В его «свите» несколько старых аксакалов. По-русски никак, только жестами. По плану: два дня у нас, затем самолет-автобус-ишак, и продолжение в родном ауле жениха. Играем, поем, немного пьем, много едим. Под утро следующего дня усталость скосила и гостей, и хозяев. Решили сделать перерыв до вечера. Напоследок женщины пристали к самому старшему и самому свирепому на вид аксакалу с криками: «Тост!», «Тост!». Тот, покачиваясь, поднялся, взял в руку стакан крепкого самогона (водка к тому моменту дано закончилась) и замер в раздумьях. Все притихли. Аксакал, прокашлявшись, с жутким акцентом торжественно начал: «Пачэму рыба сыдыт в вадэ? – Она там жывёт!». И, чуть поразмыслив: «Пачэму чэрэпаха нэ лэтаэт? – Она ны можэт!». Наступила длинная пауза. Все ожидали необычной развязки лихо закрученного сюжета, женщины тихо повизгивали от предвкушения предстоящего восторга. Но аксакал, не придумав по-кавказски витиеватой завершающей фразы и вконец растерявшись, неожиданно гаркнул: «Так уыпьем жэ за новобрачных!!!». Женщин это не смутило, они завизжали и бросились целовать аксакала, одна из них назвала его саксаулом, но в пылу восторга этого никто не заметил. Все выпили.

Вообще, духовых оркестров в городе было много – в выходные и праздничные дни возле Стеклянной струи, в саду Шевченко и городских парках они играли бесплатно. Таковые были и в больших кинотеатрах. Например, в кинотеатре «Первый комсомольский имени Карла Либкнехта» (полное официальное название) по адресу: улица Сумская, 7/9, была невысокая тесная сценка, на которой жались несколько музыкантов, играющих перед началом сеанса легкую музыку. Мы, совсем еще малые, иногда жертвовали двадцатью пятью копейками (цена взрослого билета) вместо десяти, чтобы прийти на первый взрослый пятичасовый сеанс, и за спинами стоящих возле сцены зрителей втихую искромсать ароматный лимон. Как только его запах достигал ноздрей музыкантов, у них начиналось непроизвольное обильное слюнотечение. Трубы начинали хрипеть и булькать, а артисты злобно вращали глазами, пытаясь найти виновника их беды. Но не помню, чтобы кто-то из наших был хоть раз на этом пойман. Зато мы получали от содеянного массу удовольствия.

Дедов день начинался со ста-ста пятидесяти граммов коньяка. Он называл это «толкнуться». В течение дня он не пил, ну, разве что иногда для поддержания уровня алкоголя в крови после обеда пропускал еще граммов сто. Если в конце мероприятия музыкантов сажали за стол, дед разрешал каждому выпить по пятьдесят граммов, при этом, взяв в руки рюмки, нужно было громко и одновременно сказать: «Аминь!». Дедова «программа выступлений» была расписана по минутам и соблюдалась неукоснительно. Репертуар был заучен наизусть, каждый знал свое место, и во время работы никто из музыкантов практически не обменивался с другими ни словом, ни жестом. Новички крепили ноты к инструментам бельевыми прищепками, но такой вариант сильно мешал обзору и не приветствовался. Каждому действию соответствовало свое музыкальное произведение. Например, первый аккорд знаменитого похоронного марша Шопена (на мотив которого шутники любят напевать о достоинствах самолета Ту-104) звучал «из-под третьего гвоздя» – в момент удара молотком по третьему гвоздю крышки гроба.

Дед-работяга

Человек может считаться известным, если его самого, или, хотя бы, о его существовании знает не менее десятой части жителей города-миллионника. К таковым можно отнести музыкального критика, основоположника советской рок-журналистики и диджея Сергея Короткова****, безвременно почившего солиста группы «КПП» Сэра***** и многих других. Будь моя воля, я включил бы в этот список и известного нам деда с необычной фамилией.

Имя и фамилию третьего деда, о котором пойдет история, я помню очень хорошо. Его звали Иван Коц. Откуда взялась еврейская фамилия у жителя харьковского окраинного клубничного края – поселка Жихарь, не знал даже он сам. Иван Коц, он же дед, работал токарем на том же славном оборонном заводе, где имел честь работать и я. Старый «Один Ка-шестьдесят два» деда стоял не на самом видно месте, да и внешность самого деда трудно было назвать представительной. Первое впечатление: невысокого роста человечек в фуражке, с окурком «Беломора» в углу рта и красным лицом. Второе впечатление: то же самое. Коц мог выточить деталь любой конфигурации. Когда-то на спор он выточил граненую деталь, эдакий металлический «карандаш» в масштабе пять к одному. В другой раз он выточил шар с дырками в шаре с дырками. На раздолбанном станке он умудрялся давать такую точность, что и шероховатость поверхности, и допуск укладывались в требования, предписанные следующей за токарной операции – грубому шлифованию, притирке и т.п. Он был человеком из категории «золотые руки». Если у кого-то что-то где-то не получалось, он шел к Коцу. И Коц всегда выручал просителя. На такие услуги у него была строгая такса. На вопрос: «Чем я буду Вам обязан?» дед всегда отвечал: «Магара!». «Магара» – это была внутризаводская условная денежная единица, равная полулитру водки, или, что бывало чаще, ее суррогатного заменителя.

Насколько я могу судить, на заводах пьют все и всё. Я видел, например, как пьют восемьдесят восьмой клей. Для этого в начале смены в вертикально-сверлильный станок заряжают сверло большого диаметра – чем больше, тем лучше, например, пятидесятимиллиметровое, окунают его в посудину с налитым в нее клеем и включают малые обороты. К обеду тяжелые компоненты клея «наматываются» на сверло, образуя густой вонючий коричневый ком. Сверло вместе с комом извлекается, а в посудине остаются легкие, пригодные к употреблению фракции, в виде жидкости, такой же вонючей и такой же коричневой. И, пока не видит начальство, эти фракции употребляются.

Для заводских эстетов существует элитный суррогат – спирт для протирки контактов. Думаю, спиртом эта штука называется условно, ибо ни на вид, ни на вкус, ни на запах она на него не похожа. Общее со спиртом у нее одно: она горюча. Пьется она гораздо легче, чем восемьдесят восьмой, но тяжелее, чем, скажем, самогон.

Дед был не только экспертом в области токарных наук, но и докой по части алкогольных напитков. Звонит мне как-то Игорь, приятель из другого отдела: «Бемби выставляется и нас зовет». Перевод этой фразы звучит так: «Наш общий знакомый Шура оказал кому-то услугу и получил оплату – магару. Вынести ее за пределы проходной сложно, да и незачем. Пить самому – слишком много. Нужна помощь».

У Игоря интересная фамилия, стоящая первой в любом списке – Аболемов. Здесь же, на заводе, я познакомился с парнем, фамилия которого всегда стоит последней – Яцук. Но это так, к слову.

Через пять минут мы были у Бемби – специалиста по ремонту станков с числовым программным управлением – рыжего, всегда улыбающегося, в золотых проволочных очках минус четыре. Улыбаясь, он спросил: «Куда пойдем?». Прихватив граненый стакан, мы немного поблуждали по лабиринтам компрессорной и нашли уютное местечко в углу возле рукомойника на втором этаже. Это ничего, что шумно и, чтобы не сорвать голос, приходится пускать в ход жесты. Зато вряд ли нас здесь кто-нибудь найдет. Бемби вынул из внутреннего кармана пиджака «торпеду» (зеленую винную бутылку 0,8 л. Сейчас таких уже нет) с каким-то густым темным содержимым. «Восемьдесят восьмой» – скривился я. «Это не восемьдесят восьмой» – угадав ход моих мыслей, сказал Бемби. «Мне сказали, что это – что-то другое, лучше». Вынув из второго кармана стакан, он наполнил его наполовину, затем, подумав, добавил еще немного и протянул Игорю. Тот замотал головой: «Ты первый!». Шура пожал плечами и начал пить маленькими глоточками, а мы, сначала с удивлением, а затем с тревогой, стали наблюдать, как меняется шуркин цвет лица – от нормального до ярко-пунцового. Тот, допив, судорожно отвел руку от лица и прохрипел: «Это не спирт!». Лицо его опять стало быстро-быстро менять цвет. Теперь оно стал бледным, как полотно, и Бемби стал грузно сползать на пол.

Несколько секунд мы стояли в растерянности, затем Игорь крикнул: «Бежим к Коцу!», и мы побежали. Не помню, когда я в последний раз бегал так быстро. Дед был на месте. «Дядя Ваня, что это?» – Игорь протянул ему бутылку. Тот посмотрел одним глазом внутрь, понюхал и сказал: «Спирт». «Да оно же совсем не пахнет спиртом!» – воскликнул я. Дед взял бутылку, зашел с ней в раздевалку и, поманив нас пальцем, плеснул ее содержимое на кафель, а затем поднес спичку. Полыхнуло. «Ацетон тоже горит»» – не унимался я. Дед открыл свой шкафчик, достал стакан, наполнил его до краев и медленно выпил. «Я же говорю: спирт. Это в него что-то добавляют, чтобы не пили» – бросил он, повернувшись уже спиной. Мы оставили ему честно заслуженную бутылку и побежали к Шурке. «Шура, успокойся, это спирт!» – крикнули мы в две глотки, перекрывая шум компрессоров. Бемби порозовел.

________________________________________________________________

* Иногда, горько шутя, мы расшифровывали эту аббревиатуру иначе, называя себя «исправительно-трудовыми работниками».

** Когда-то так называли автомобиль «Жигули» («Лада») ВАЗ-2101.

*** Жмур – покойник (жарг.)

**** Коротко́в, Серге́й Алекса́ндрович (5 апреля 1946, Харьков – 31 января, 2010, Харьков) – харьковский журналист, музыковед, музыкальный критик, ди-джей, преподаватель, учёный (химик), востоковед, радио- и телеведущий, переводчик, коллекционер, один из основоположников советской рок-журналистики. В детстве Сергей окончил музыкальную школу по классу фортепиано, которую, как водится, ненавидел. «Возможно, в противовес музыке академической я и заинтересовался альтернативной – рок-н-роллом, джазом», – допускает Сергей Коротков, между прочим, кандидат химических наук (закончил химический факультет ХГУ в 1969 году). По этому поводу он весьма серьёзно замечает: «Меня часто сравнивали с Бородиным, который был и химиком, и музыкантом». Был одним из основоположников рок-журналистики в СССР. Он выпускал самиздатовский рок-н-ролльный журнал «Бит-Эхо», который стал первым отечественным рок-журналом. Появился журнал в Харькове в связи с образованием в городе рок-групп и первым сейшеном в ДК Железнодорожников 1 января 1966 года. Впоследствии журнал был репрессирован, и Сергей Коротков на двадцать лет ушел в глухое подполье. Позже он писал статьи под псевдонимом «Морковная корова» в издания «Рок-курьер» и «Похождение дел». Затем, когда рок-музыку официально «разрешили», стал известным музыкальным журналистом. В последнее время Сергей Коротков был президентом «Журналистского Клуба Харькова».

***** Сэр – артистический псевдоним Сергея Щелкановцева, (13 марта 1966, Орджоникидзе, СССР – 3 августа 2003, Харьков, Украина), создателя харьковской группы КПП. Группа «КПП» (расшифровка произвольная) была образована им в 1988 году и стояла у истоков т. н. «Первой волны харьковского рока». Вернувшись из Советской Армии, Сергей в 1986, несколько лет проработал с Александром Чернецким (ныне – группа «Разные Люди»), после чего был приглашен клавишником в весьма популярную в те годы на Украине группу «Фабрика». Об уровне этой команды говорит тот факт, что на фестивалях, проходивших в Киеве, Харькове и Донецке в конце 80-х нынешние суперзвезды «Вопли Видоплясова» выступали у «Фабрики» на разогреве. Записав с группой два успешных альбома, Сэр решил вплотную заняться собственным проектом, исполняющим тяжелую музыку, и в августе 1988 года из обломков ряда локальных харьковских групп собрал «КПП». В 1994 году Щелкановцев становится кандидатом в депутаты Верховного Совета Украины. Выдвижение сопровождается скандалами, стёбом, попытками шутить над, казалось бы, серьёзными вещами. Вот отрывок из его программы:

«Харьковчане, земляки и землячки, а также гости нашего избирательного округа! Это я говорю, короче, вы поняли кто. Зовите меня просто – Сэр. Вы жили при коммунистах, национал-патриотах и прочих не нуждающихся в комментариях господах, но вы никогда ещё не жили при мне. У нас есть шанс. Я ничего не понимаю в политике и экономике, но я знаю одно – люди хотят жить хорошо и люди должны жить хорошо. Мой девиз – «Хорошо работаем – хорошо отдыхаем» (впрочем, первое не обязательно). Я всегда говорил: накормите народ – они не кормили. Я говорил: не подымайте цены на алкоголь – они подняли. Я говорил: не злите людей – они разозлили. Я говорил… а они… Хватит разговаривать, я решил действовать. Каждый, кто отдаст мне предпочтение, сможет убедиться, насколько я лучше. Все, начиная с коммунистов, твердили нам: не мы, так наши дети заживут счастливо. Я говорю – станем же счастливыми при жизни!».

3 (23). Вован-детектив

*Карьерный рост в бывшем СССР являлся более философско-теоретическим понятием, нежели реальным практическим процессом. Существенное продвижение по службе было возможно, как правило, только при переходе с одного места работы на другое. Когда после окончания института я попал по распределению* на завод, мне положили оклад в сто пятнадцать рублей. Много это, или мало? Ну, во-первых, с любых выплат производились удержания. Например, подоходный налог. Он рассчитывался по формуле восемь рублей двадцать копеек с первой сотни плюс тринадцать процентов на все, что свыше; налог на бездетность – шесть процентов от зарплаты; профсоюзные взносы – один процент от заработка; комсомольские взносы – один процент от заработка. Итого с меня высчитывалось девятнадцать рублей тридцать пять копеек, и я получал на руки девяносто пять рублей шестьдесят пять копеек. Вдобавок нас постоянно в добровольно-принудительном порядке заставляли то покупать лотерейные билеты, то сдавать деньги на различные социальные инициативы – на охрану памятников, на спасение утопающих, на озеленение, на ДОСААФ**, на борьбу с пожарами, на охрану детства… То есть, каждый месяц в моем распоряжении оставались примерно девяносто рублей. Прямо скажем, не густо.

Когда через три года у меня появилась возможность уволиться, меня начали упрашивать: «Володя, останься. Мы дадим тебе должность начальника технологического бюро и сто двадцать рублей зарплаты». Я воспринял это не иначе, как издевательство, и уволился. По статистике, заработная плата большинства долго работавших на одном месте людей, за всю их рабочую биографию увеличивалась, если повезет, не более, чем на шестьдесят-семьдесят рублей. Поэтому желающие «расти» быстро, были вынуждены каждые два-три года переходить на новое место. Официально это не приветствовалось, идеология социализма таких людей критиковала и с презрением называла «летунами».

Однако, уволившись с завода с должности инженера-технолога (115 рублей в месяц), я устроился конструктором 3 категории в институт сварки (150 рублей в месяц). После двух лет обещаний меня повысить, я уволился и поступил на работу старшим инженером в институт «Союзпроммеханизация» (170 рублей в месяц). Там я уже никого ни о чем не просил, а просто через два года ушел на 190 рублей в месяц ведущим инженером в институт «УкркоммунНИИпроект», а еще через два года – ведущим конструктором (240 рублей в месяц плюс большая премия) в закрытое военное конструкторское бюро. Прирост – сто двадцать пять рублей за восемь лет, то есть, более чем вдвое.

И вот, бродил я как-то по улицам нашего славного Харькова в поисках очередного места работы и разглядывал вывески различных проектных организаций. Если та или иная мне по какой-то причине приглядывалась, я заходил внутрь, находил отдел кадров и беседовал с руководством, стараясь доказать, что я – как раз тот, кто им позарез необходим. День близился к вечеру, в поисках места, где меня могли бы купить, подороже, я переступил уже около десятка официальных порогов, но диалог нигде не складывался. Голова и ноги гудели от усталости, и я решил: посещу еще одну контору – и домой. Проходя мимо большого здания по проспекту Ленина, 56, я обратил внимание на две вывески: «Украинский Государственный Проектный Институт «Тяжпромавтома­тика» и «Украинский филиал Государственного Проектно-конструкторского Инсти­тута «Союзпроммеханизация». В первой мне не понравились «Украинский» (то есть, местный; значит, институт не первой категории; значит, тарифная сетка ниже***) и «Тяж…» (не люблю все большое и тяжелое), вторая привлекла «-конструкторского» (а я позиционировал себя, как конструктор) и «Союз…» (значит, обширные связи и география), и я в который раз за сегодня переступил порог отдела кадров. Я почти ни на что не надеялся, а потому совсем не волновался и решил даже пошутить. Заходя в кабинет начальника отдела кадров, я спросил: «Вам во-от такой парень нужен?» – и поднял кверху большой палец. Тот, не удивляясь: «Нужен! А Вы кто?».

– Конструктор

– Что умеете конструировать?

– Все! Могу даже космический корабль. Правда, он не полетит.

– Сейчас я приглашу начальника конструкторского отдела.

Через пятнадцать минут я вышел на улицу, будучи старшим инженером с окладом в сто семьдесят рублей. Перспективы были прозрачными, а воздух – напоенным озоном.

Конструкторский отдел КО-1, в котором я имел честь работать, находился в совсем другом районе города – на улице Чернышевской, 90. Он располагался в цокольном этаже большого жилого дома, каждый его сектор занимал пространство между соседними подъездами и имел два входа-выхода. Уровень земли находился аккурат на уровне глаз сидящих за столами сотрудников, а в выходящие во двор окна нашего сектора часто, присев, заглядывали гуляющие во дворе дети.

Из подслушанных в то время детских диалогов:

Один, примерно пятилетний, малыш – другому (указывая на моего стодвадцати­килограммового начальника: «Зе́пай, какой дя́па!».Девочка подружке:– Что ты ешь?

– Конфету!

– А еще есть?

– Нет, но могу дать сладких слюней.

– Смотри, это архитекторы. Они что-то архитектурируют!– Однажды все ушли, а я пописал в это окно.– Нет, это не школа, здесь отметки не ставят, здесь деньги дают!– Они свои картинки никогда не раскрашивают!– Давай пригласим их играть с нами в жмурки. Там есть, где спрятаться!

Моего руководителя группы звали Василий. Он был гений конструирования металлоконструкций подъемного оборудования и его механизмов. А еще он был очень тучный. А еще он все время что-то ел. А еще его жена Майя работала в соседнем секторе. А еще она была тонкой и плоской, как глист из гербария. А еще она тоже очень много ела. А еще она, то ли не любила, то ли не умела готовить, и варила вместе крупные куски картошки, свеклы, моркови и, возможно, мяса. А еще каждый из них приносил на работу по две-три банки этого мутно-коричневого варева, которое мы про себя называли «пульпой». А еще пустые банки никогда не мылись и почти никогда не уносились обратно и занимали все свободное пространство вокруг их столов. А еще супруги сами очень редко мылись. А еще их вещи очень редко стирались. А еще Васина шляпа не имела формы, но зато изнутри и снаружи имела мощные сальные слои. А еще Васины костюм и обувь в изысканности не уступали шляпе. А еще у них не было детей, но были две овчарки. А еще Вася был очень добрый. А еще у них никогда не было денег. А еще он прощал начальству любую критику. А еще наш зав сектором давал Васе деньги, чтобы тот помыл голову и подстригся, если к нам приезжали командированные из других городов. А еще Вася прощал нам любые насмешки в свой адрес. А еще мы, само собой, постоянно над ним шутили.

Мы могли угостить Васю пряником, из которого было мастерски изъято все повидло, а на его место вмонтирована перчинка «огонек».Мы могли с помощью шприца накачать во внутренность Васиного яблока концентрированный раствор соли.Мы могли натереть зимой нижнюю поверхность подоконника и задние поверхности секции отопления возле его стола ароматной горчицей, запах которой провоцировал у Васи интенсивное слюноотделение, возбуждал и без того гипертрофированный аппетит и заставлял его есть весь день без перерыва.Мы вставляли Васе в цанговый карандаш вместо грифеля гвоздь.Мы вкладывали Васе в бутерброд (большой разрезанный вдоль батон с помещенными внутрь двумя половинками курицы) кусочки тонкого картона.И он нам все прощал.

А еще Вася почти никогда не возвращал то, что брал взаймы. А еще Вася почти никогда не возвращал то, что брал без спроса. А еще он был рассеянным, и потому почти все брал без спроса, но не прятал, а, попользовавшись, оставлял в месте пользования. Или, что бывало чаще, складывал у себя на столе. У нас даже бытовала пословица: «Если что-то пропало, ищи это у Васи».

С этого места поподробнее. Никто не помнил точно, когда в отделе стали исчезать мелкие вещи и деньги. Во всяком случае, это началось не вчера и не на той неделе. Пропавшие авторучки и прочие канцелярские принадлежности, а также справочная литература легко находилась у Васи. Он не возражал и говорил: «Бери. Что из этого твое?». Деньги, более-менее ценные предметы и макулатурные издания**** не находились никогда.

Поначалу все грешили на Васю. Наш ГИП***** говорил: «Ну, что поделаешь, он же не нарочно, это как болезнь. Да и за руку Васю никто не ловил». Потом, что самое ужасное, мы начали подозревать друг друга.

Работал в КО-1 еще один странный человек. Он был, как и я, старшим инженером, но его оклад был на десятку меньше. Ему тогда было за пятьдесят, и его звали Иван Севостьянович Пригунов. А мы, шутящие над всем и вся, прозвали его Иоан Севостиан Приг, что было несколько созвучно с Иоганн Себастиан Бах. В разговорах мы звали его просто Приг. Приг был действительно весьма странен. Поговаривают, что он где-то от чего-то лечился, что они с зав. отделом были одноклассниками, и что тот сказал: «Ладно, я возьму тебя к себе на работу, но, чтобы – без этих твоих штучек». Что такое «эти твои штучки» я так доподлинно и не узнал, хотя догадывался. С одной стороны, Приг был конструктором от Бога. Все, что он проектировал, было рассчитано на прочность, жесткость, устойчивость, ударную вязкость и множество иных параметров. Ни один его чертеж не содержал ошибок, и все они были оформлены строго по ГОСТам.

С другой стороны, во-первых, он был ожесточенным женоненавистником. Даже, несмотря на производственную необходимость, он не давал своих чертежей в женские руки, он избегал даже прикасаться к женщинам, он сидел в комнате, где не было женщин поблизости, и он, само собой понятно, никогда не был женат. Однажды мы пошутили, подбросив ему в стол несколько фото, переснятых из «Плейбоя», и… натурально спровоцировали у него сердечный приступ. Во всяком случае, так сказал врач «Скорой помощи».

Во-вторых, он был уверен, что конструкторы – это элита общества, и требовал соответствующего с собой обхождения. С нами он держал себя на равных, но с техниками, чертежницами, уборщицами и т.п. он становился гротескно спесивым и надменным.

В-третьих, он стремился все рационализировать. Он никогда не готовил еду сам для себя, считая это пустой тратой времени. Из этих же соображений, он редко мылся, редко стирал и никогда не гладил одежду. На пятидесятилетие ему подарили настольные часы и, как сказал он сам: «Я их разобрал и выбросил все лишнее – корпус, ножки, какие-то декоративные штучки»…

В четвертых, он – о Боже! – любил философствовать, но не признавал никаких других концепций, кроме своих. А в некоторых случаях демонстрировал изумительное невежество. Однажды, читая газету, он глянул поверх нее на меня и спросил: «Володя, а что это за прибор – епискóп?».

– Откуда Вы взяли?

– А вот заголовок: «Прибыл епискóп…».

– Может, епи́скоп?

– А это что такое?

Однажды радио сообщило об убийстве советского дипломата в Индии. На это Приг отреагировал так: «Они хотят натянуть нас через Индию. Но ошиблись. Не того убили. Дворника – незаметно, дипломата – малозаметно, конструктора – О-о-о-о!!!».

Приг всегда считал деньги до копейки, и ругался, если недодавали сдачу, или, не дай Бог, недовешивали. Думаю, что в магазинах, где он был известен, ему даже перевешивали, только чтобы он, ради всех святых, не устраивал скандала.

Нет, Приг решительно не подходил на роль вора.

Однажды другой ГИП по имени Евгений сказал: «А я считаю, что это Лактионов ворует, и говорю это прямо тебе в глаза, Володя! У всех все пропадает, а у тебя нет!». Было очень обидно, а через пару дней у меня пропал маленький транзисторный приемник «Selga» с блоком питания от микрокалькулятора. Он всегда стоял на шкафу и с помощью радиостанции «Маяк» тихонько сеял разумное, доброе, вечное. А однажды утром его не оказалось на месте.

ГИП Евгений прокомментировал это событие по-своему: «Ты украл его сам у себя, чтобы отвести подозрения. Но этим самым ты, наоборот, их усилил!». Мне было очень обидно, как из-за утраты, так и от таких слов, и я с трудом удержался, чтобы его не ударить.

Потом кто-то предположил, что это дело рук Тарлана – молодого азербайджанца, выпускника техникума, работающего у нас чертежником. Его полное имя – Тарлан Джафар Наиб-оглы, по-нашему, Тарлан Наибович Джафаров. А мы чаще всего звали его Толей. Тарлан-Толя ничего не смыслил в технике, очень любил молодых девочек, жил вне сферы действия коммунистической морали, был добрым и отзывчивым. Когда-то, на тарном складе в далеком колхозе, я наступил на большущий гвоздь и навылет пробил себе ступню. И Тарлан тащил меня на себе пять километров до станции. Работа его очень тяготила. Однажды он пожаловался: «Вовка! Эй, как плохо работать!».

– Почему же, Тарлан?

– Раншэ я вэздэ успэвал!

У него была интересная особенность: если он не знал ответа на вопрос, то отвечал предпоследним словом из самого вопроса. Например, на Васину фразу: «Ну, что ты начертил? Как здесь регулируется натяжение цепи?», Тарлан громко и искренне отвечал: «Натажьении!». А на вопрос: «Ты знаешь, что представляет собой тангенс?», выкрикивал: «Собой!». А если он вообще не понимал вопроса, то отвечал: «Да!». Скажем, в ответ на вопрос ГИПа: «Как ты выбирал типоразмер втулочно-пальцевой муфты?», он говорил: «Да!».

Он был просто помешан на девочках и сексе. Однажды возле подъезда у входа в отдел мы нашли несколько страниц книжки для детей младшего школьного возраста. Ну, знаете, такой, где всю страницу занимает картинка, а под ней расположена простая подпись крупными буквами, типа: «Октябрята – дружные ребята…». Тарлан взял ее в руки и принялся комментировать картинки, и любая, даже самая невинная, обретала у него эротический подтекст. Мы дружно хохотали, а Тарлан оставался мечтательно-серьезным. И, наконец, последняя иллюстрация. На ней был изображен заболевший пионер – с повязкой на горле, компрессом на голове и большим градусником под мышкой. Он лежал в кровати, рядом на тумбочке стояли рядами пузырьки с микстурами и коробочки с таблетками. Проведывающая его пионервожатая, приложив руку к его лбу, заботливо над ним наклонилась. Завидев такую идиллию, Тарлан тихо сказал: «Эй!» и мечтательно закрыл глаза. Мы спросили его сквозь смех: «Ну, а здесь? Здесь-то наверняка секса нет!». «Нэ-э-эт», – тихо отвечал Тарлан, – Здэс сэкса ест! Она говорыт ему: «Ну, давай!», А он говорыт ей: «Нэт, ужэ нэ могу, ужэ умер!».

Однажды Тарлан отсутствовал на работе недели две, а когда появился, принес больничный листок, в котором в графах «диагноз» и «заключительный диагноз» корявым Тарлановым почерком было написано: «затрясэние грудэй». Традиционные печати, подтверждающие подлинность этого уникального документа, стояли на своих местах. Ознакомившись с содержанием больничного, начальник отдела буквально ошалел. «Тарлан!!!», – завопил он, потрясая голубым листком, – «где ты взял ЭТО? Ты думаешь, ЭТО можно сдать в бухгалтерию? Что значит «затрясение грудей?». Тарлан сделал наивное лицо и, устремив на шефапо-детски чистый взгляд каштановых глаз, ответил: «Одын дэвочка сылно кашлял, а я за нэй уходил… Нэт, ухаживал».

Нет, Тарлан тоже не мог быть вором.

Между тем, пропажи, как и прежде, происходили с завидной регулярностью. Со спинки стула исчез вязаный свитер. Его оставила хозяйка, уходя с работы, а на следующий день он пропал. В другой раз мы всем отделом искали большой дырокол-компостер и нашли его в таком месте, что все сразу поняли: это – отложенная кража. То есть, украсть – украли, а вынести либо не успели, либо решили подождать, пока уляжется ажиотаж. Мы на все лады обсуждали происходящее, но дальше шушуканий дело не шло. Однако страсти все же постепенно накалялись. И вот, однажды у двоих сотрудников пропали достаточно большие суммы денег. Эти двое – я и еще один старший инженер Саша Шлепченко (мы звали его Шлёпой), мой ровесник.

Накануне мы получили зарплату. Если сумма аванса, по своей сути, всегда была круглой (40% от оклада), то по, понятным причинам, сумма зарплаты круглой быть никак не могла. И некруглостью этой вовсю пользовались представители сильной половины человечества, в каждую зарплату увеличивая на рублик-другой размеры своих заначек. Заначки были и у нас с Сашей. В среднем ящике правой тумбы моего стола, среди бумаг, в пластмассовом пенальчике из-под каких-то таблеток, лежало шестьдесят с лишним рублей. У Саши заначка была еще солиднее – более ста трудовых. В зарплату я доложил в свою сокровищницу еще трешку и ушел домой с чувством умеющего хорошо жить человека.

Назавтра перед началом работы я услышал, что в Сашином углу несколько человек громким шепотом обсуждают какую-то серьезную проблему. Услышалась кем-то сказанная фраза: «Не расстраивайся, мы все сбросимся и поможем…». Любопытство взяло верх, и я подошел.

– Саша, что-то случилось?

– Нет, ничего… Лицо Саши было покрыто красными пятнами.

– А все-таки?

– У меня из заначки украли деньги.

– А кто знал про твою заначку.

– Да многие. Вот, ты, например…

Я увидел среди стоящих возле Саши ГИПа Евгения, понял, откуда ветер дует, выразил соболезнование и пошел к своим закромам – мало ли… Открыв ящик, я похолодел: пенальчик был пуст. Со словами: «Ребята, меня тоже обокрали!» я вернулся к компании. На это ГИП Евгений сразу ехидно заметил: «Вот еще один решил типа компенсировать утрату за наш счет!». До сих пор не знаю, как я удержался, чтобы его не ударить.

В этот день я не работал, только делал вид, что работаю – и думал. Я рассудил, что единственный вариант – это поимка лиходея. Возвратится утраченное, восстановится доброе имя всех, попавших под подозрение, будет наказан вор и все вздохнут облегченно. Значит, нужно спровоцировать злодея на новую кражу – но только по нашему сценарию. В одиночку мне не справиться, а значит, следует посвятить в это дело еще несколько человек, которым, во-первых, я доверяю больше, чем остальным, а во-вторых, которые находятся предельно близко к месту предполагаемых событий – в нашей комнате. Недолго поразмышляв, я решил обратиться к Васе, Саше и Тарлану. Нам предстояло разработать план дальнейших действий, но мы не знали, с чего начать.

А назавтра судьба сама подсказала нам, как поступить, преподнеся любопытный сюрприз. В начале рабочего дня на весь сектор раздался взволнованный голос Саши: «Ребята, я нашел свой кошелек!». «Где?». «Здесь, в мусорной корзине!». Кошелек, естественно был пуст. И тут меня осенило. Я крикнул: «Тихо, никому не прикасаться к вещдоку!». «Володя, ты что задумал?» – спросила меня доминирующая женщина нашего сектора по имени Мира. Дело в том, что в отделе КО-1 издревле повелось, что любой планируемый Поступок с большой буквы «П» должен быть предварительно согласован с Мирой. «Ничего страшного, Мира» – ответил я – «Вот, я заворачиваю кошелек в чистый лист бумаги, кладу его в полиэтиленовый пакет и прячу к себе в стол. В день аванса сюда придет работающий следователем прокуратуры мой приятель со служебной собакой, он даст собаке понюхать кошелек, и тот из пришедших получать деньги, на кого собака скажет «гав», и окажется вором. Естественно, чтобы не выносить сор из избы, мы сделаем все частным образом. Само собой, Саша и я – вне игры. Он – как хозяин, а я касался кошелька последним». Таким образом, я убил сразу двух зайцев – получил похвалу и высочайшее соизволение и обеспечил молниеносное распространение информации по остальным секторам нашего отдела.

Население отдела отнеслась к новости неоднозначно. Молодежь хлопала меня по спине, пожимала руки и взахлеб предлагала помощь, публика постарше воздерживалась от комментариев, соглашалась, что придумано неплохо, но следовало бы сперва согласовать это с директором, парторгом, профоргом и прочими –оргами. Члены партии были уверены, что самочинная затея определенно до добра не доведет, а ГИП Евгений прямо заявил начальнику отдела, что, если тот не остановит бучу административно, то первым положит партбилет на стол. А для члена КПСС это было самым страшным наказанием. Шеф вызвал меня на ковер, но я был неумолим: «Запятнана моя репутация. Значит, либо будет по-моему, либо я пишу заявление, и мы даем делу официальных ход». И шеф сдался.

На самом деле, у меня не было никакого знакомого в прокуратуре и с собакой. Просто мне нужно было поднять как можно больший ажиотаж с тем, чтобы заставить злоумышленника попытаться выкрасть Сашин кошелек из моего стола. А для того, чтобы поймать его с поличным, необходимо было втихую соорудить какую-нибудь сигнализацию. Это был уже чисто технический и достаточно легко решаемый вопрос. Я наведался в ЦУМ и купил обычный квартирный звонок, выбрав тот, который погромче. На то, чтобы переделать кнопку на размыкание, ушло полчаса. Вскоре звонок, провода от которого вели к кнопке, находящейся в среднем ящике моего стола, был спрятан между ним и глухой стеной. Сверху на кнопке, маскируя ее, лежали несколько листов бумаги, а на них – пресловутый кошелек. Вся система вместе с прочими проводами была включена в розетку. Теперь переделанная кнопка включала звонок не при нажатии, а при отпускании, и стоило только снять с нее кошелек, как в секторе поднимался слышимый даже на улице звон. Западня притаилась в ожидании жертвы.

Две недели ловушка была круглосуточно включена, две недели кошелек никто не трогал, две недели я нервничал, как космонавт перед стартом, а накануне аванса, войдя в свой сектор после обеденного перерыва, я застал немую сцену. Звонок неистово звонил, кошелек валялся на полу рядом со столом, окаменевший Вася с выпученными глазами и отвисшей челюстью сидел на своем рабочем месте с недоеденным бутербродом в руке, Тарлан, не обращая внимания на шум, разговаривал по телефону с очередной дамой сердца, Саша искал, как выключить сигнализацию.

– Кто это был? – спрашиваю.

– Нет, Володя, тебе не повезло, это был не вор, Это Женя (ГИП Евгений) искал у тебя сигареты, у него закончились свои.

На следующий день был аванс. Все получили свои деньги, никто не задавал мне никаких вопросов. Все молчаливо договорились о том, что «ничего не было».

С тех пор кражи прекратились.

Позже, я догадался, кто был вором.

Если хотите, сами поупражняйтесь в дедукции, а я пойду писать следующую главу.

_________________________________________________________________________________________________

* В СССР все регулировалось централизованно. Скрупулезно подсчитывалось, кому, на какой период и сколько нужно тракторов, винограда, металлопроката, подгузников и молодых специалистов. Затем все это централизованно распределялось. Молодой специалист должен был отработать по месту распределения три года, и только тогда считался свободным. В противном случае следовали санкции вплоть до аннулирования диплома.

** ДОСААФ (Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту) – общественная организация, обучавшая гражданское население в свободное от работы время умениям и навыкам, которые могли бы быть полезными во время военных действий. Например, свои водительские права я получил в автошколе ДОСААФ.

*** В СССР не только предприятия, но и целые регионы разделялись на ценовые категории. От этого зависели зарплаты. Например, заработная плата водителя троллейбуса в Харькове (первая категория) составляла 180…240 рублей, а в Крыму (вторая категория) – 140…170 рублей. **** Макулатурное издание – книга, приобретенное по талончику общества книголюбов. Талон выдавался за определенное количество сданной макулатуры. Каждая очередная кампания сбора посвящалась конкретному изданию. За всем следил специально выбранный человек из профсоюзного комитета. Периодически он объявлял: «Сдаем на «Тысячу и одну ночь». Норма – тридцать килограммов», и все начинали тащить на работу старые газеты, картонные коробки и прочее. А в день «С» приезжала машина, все взвешивалось и записывалось. А через некоторое время счастливчики получали талон, символизирующий возможность выкупить вожделенный томик.

***** Главный инженер проектов – лицо, технически и административно ответственное за выполнение, сдачу и внедрение рабочей документации на конкретный проект.

4 (24). В поле не воин

Восьмидесятый год. Осень. Захожу в подъезд, заглядываю в почтовый ящик и среди писем и газет нахожу ту бумажку, кото­рая любому сразу испортит настроение – по­вестку в военкомат. Сразу стало нехорошо на душе. Одни уважают армию – полагаю, это те, кто считает, что она делает из юношей мужчин. Я же, как человек слишком упрямый и независимый, армию просто ненавидел.

Вот, смотрите: меня о чем-то попросили (дома), или что-то приказали (на работе). Я могу это сделать, но могу и отказаться, и у меня всегда будет возможность честно или лукаво объяснить, в чем причина моего отказа. В армии такие номера не проходят. В армии любой начальник – бог, его приказ абсолютен и обязателен для выполнения. Скажут: «Огонь!», и я должен стрелять – в чужих ли, в своих, неважно. Ответственность несет отдавший приказ. А если я не буду стрелять, то попаду под трибунал (в военное время), или буду подвергнут административным санкциям*. Скажут: «Беги!», и я вынужден бежать. Скажут: «Беги с полной выкладкой!» – и я буду бежать в противогазе, в форме и сапогах, оружием и запасным боекомплектом и т.п. Во время войны матери убитых проклинают убийц, а убийцы эти – двадцатилетние пацаны, которые выполняют приказ, они не могут не стрелять, не могут не убивать. Их нашпиговали идеями, выдали оружие и сказали: «Фас!». И я когда-то задал самому себе вопрос: «И я могу оказаться в числе таковых? Вовик, а на фига тебе это надо?», и сам себе на него же и ответил: «А пошло́ оно все!..». Я могу выполнять обязательства и требовать того же от других только в случае взаимной договоренности. А если меня ограничивают в свободе выбора и говорят: «Ты должен!», я не делаю ничего, иногда прямо, иногда предельно дипломатично посылая принуждающего меня во всем известное место.

Забавно: в Бурунди для того, чтобы стать мужчиной, нужно сразиться со Львом; в США для того, чтобы стать мужчиной, нужно организовать свое дело; во Франции для того, чтобы стать мужчиной, нужно переспать с женщиной; в Италии для того, чтобы стать мужчиной, нужно просто похвастать, что переспал с женщиной; в Голландии для того, чтобы стать мужчиной, нужно переспать с кем-нибудь… И только в странах бывшего СССР для того, чтобы стать мужчиной, нужно два года пробыть в сапогах и камуфляже и есть пшенную кашу…

Гляжу из прихожей в комнату и вижу детскую кроватку. В ней, держась за поручни, стоит моя Татьяна, показывает мне язык и что-то быстро и непонятно лопочет. В носу закололо иголочками, а в глазах поплыло изображение. «Нет, господа вояки, Вовика вам не заполучить!». Поскольку в нашем институте не было военной кафедры, я, стало быть, являюсь потенциальным рядовым. В рядовые призывают до двадцати семи лет, то есть, мне следует на три года перейти на осадное положение. Значит, так и сделаем.**

Еще раньше, выйдя на диплом, я мудро посвятил некоторую часть своего времени не вину, любви и песням, а нудным хождениям по врачам и добился желаемого: меня поставили на диспансерный учет по поводу бронхиальной астмы, которой я болел примерно до четырнадцати лет. Собственно, это меня и спасло. На первой медкомиссии я предъявил выписку из амбулаторной карты, ко мне отнеслись благожелательно и выдали направление в пульмонологическое (легочное) отделение тринадцатой больницы с тем, чтобы тамошние специалисты вынесли вердикт о моей пригодности к военной службе. Но в больницу ложиться я не торопился, тянул время – и дождался благоприятного момента: через пару недель у меня случилась сильная простуда. Заведующая отделением приняла мой страшный насморк за аллергический и сказала: «Боже мой, какой у Вас жуткий вазомоторный ринит!». И меня начали лечить от аллергии вместо того, чтобы давать аспирин. Для того чтобы совсем «дожать» ситуацию и окончательно обезопасить себя от встречи с сапогами, я согласился на весьма неприятную процедуру – бронхоскопию.

Бронхоскопия – это когда пациенту вводят внутривенно наркоз, подключают к нему аппарат искусственного дыхания и всовывают через горло в легкие длинную никелированную трубу с лампочкой и объективом на конце, а доктор пытается сквозь нее увидеть что-нибудь там, внутри. Сейчас таких орудий пыток в больницах уже давно нет, но тогда такая штука считалась последним словом медицинской техники.

И вот, я лег, меня пристегнули к койке, повернули голову до упора вбок, велели считать до десяти и включили капельницу. Точно помню, что, уже уплывая, я сказал: «… шесть! ...».

Обратный путь выглядел совсем не так. Сперва не было ничего, потом в этом «ничего» появились голоса. Голоса спорили – громко и отчетливо, но я не понимал ни одного слова, хотя и догадывался, что говорят обо мне. Затем я начал понимать слова: тема разговора изменилась, и один женский голос стал рассказывать другому про свою родственницу и ее болезни. Через какое-то время я почувствовал, что дышу не сам, а нечто периодически вталкивает в меня воздух, а потом отсасывает его, и при этом где-то что-то ритмично пощелкивает. Это нечто не давало самостоятельно дышать и глотать, да к тому же причиняло сильную боль в гортани. Еще чуть погодя мне стало не хватать воздуха, безумно захотелось вытащить это нечто из горла, или, хотя бы, подать окружающим знак: «Я проснулся!». Но ни одна мышца не отреагировала на мои титанические усилия, я был обездвижен и по-прежнему ничего не видел. А потом произошло чудо: я смог выпячивать и втягивать живот и стал делать это с таким энтузиазмом, что не заметить этого было просто невозможно. Тогда один голос сказал другому: «Он проснулся, вытаскивай!». Злополучное невероятно длинное нечто медленно выползло из моей груди, и я принялся судорожно глотать воздух. Сам! Тут же включилось зрение. Я, покачиваясь как пьяный, сел на койке. Мне сказали: «Вы себя хорошо чувствуете? (Шутить изволите?) Тогда идите в палату». Я пошел нетвердой походкой. Штормило, пол уходил из-под ног, а вместо чаек во дворе пронзительно пищали ласточки. Не дойдя до палаты, я свернул к выходу и, присев во дворе на скамейку, закурил. Сигарета показалась медово-сладкой.

Точно такое же медово-сладкое ощущение от выкуриваемой сигареты я пережил лет через пять. Я тогда закончил побелку потолка комнаты пылесосом и присел покурить. Для голубоватости, я предварительно добавил в раствор для побелки немного известного своей ядовитостью медного купороса, распылял его щедро, невольно дыша водяной пылью… В тот раз для того, чтобы прийти в себя, мне понадобилось три дня.

В этот же раз мне хватило полчаса. Я пришел в себя, почувствовал прилив свежих сил и от нечего делать стал наблюдать за войной между одной из уборщиц и прогуливающимися во дворе больными. Старая сухая ведьмообразная служительница культа чистоты занималась тем, что сбивала ручкой метлы прилепившиеся в оконных углах ласточкины гнезда. Поначалу птицы истерически носились по двору, но вскоре, сгруппировавшись, стали совершать атаки ее голову. В эти моменты она перехватывала метлу помелом вверх, и занимала круговую оборону. Ей удалось даже сбить нескольких птиц на землю. Больные были на стороне ласточек и пытались ее урезонить, но каждый раз натыкались на шквал отборных ругательств. В ход пошли нецензурные выражения и прямые оскорбления. Более деликатные больные стали уступать разгневанной фурии. Один из них крикнул в ее адрес: «Старая дева!» – и, видимо, задел за живое. Она пошла на него с метлой наперевес, выкрикнув: «Да чтобы у тебя во лбу такая дырка была, какая я старая дева!». Далее события стали напоминать разгон демонстрантов в кровавое воскресенье девятого января 1905 года.

Весной и осенью меня спасали длительные командировки. Приносят, скажем, мне под расписку повестку, а меня нет дома. За нее расписывается жена, о чем в ведомости делается пометка. Потом она идет к моему директору и пишет некое заявление, или просит устно, а тот на основании просьбы звонит в военкомат и объясняет, какой я есть незаменимый, и что отозвать меня из командировки никак нельзя, дабы не нанести народному хозяйству непоправимый ущерб. Частенько в паузах между командировками я ложился в больницу на обследования – то что-то в желудке болит, то в печени колет… Эх, хлипкий нынче мужик пошел… Самое главное, я не был нагл, я был вежливо-предупредителен и для военкомата не пропадал насовсем. Просто мне никак не удавалось явиться в те дни, когда работала призывная медкомиссия. Вот ведь, незадача!

Один раз я все-таки повис на волоске. Это было в восемьдесят втором году, в разгар афганской кампании. В тексте повестки значилось, что меня приглашают не на медкомиссию, а для собеседования. И я купился, как лох.

В этот день в коридорах военкомата собралась компания «переростков» – тех, кто по каким-то причинам имел отсрочки от призыва, или просто умело от него уклонялся. У нас забрали военные билеты, приписные свидетельства*** и паспорта, затем военком прочел нам короткую лекцию об уголовной ответственности за уклонение от воинской обязанности. Мы насторожились, а военком закончил лекцию словами: «Теперь вы пройдете медкомиссию. Из-за таких, как Вы, мы назначили для нее дополнительный день работы». У меня внутри все не то, чтобы похолодело, а покрылось инеем, в животе забурчало и сильно захотелось в туалет.

Меня спас мой же страх. Так получилось, что в импровизированной очереди на комиссию я оказался первым. Сначала я механически отвечал на механически задаваемые председателем медкомиссии вопросы – типа, сколько лет, кто жена-дети, кем работаю, где живу, чем болею, болел и чем собираюсь болеть… Но вот, он бросил взгляд на мою белую от ужаса физиономию и передвинул очки на лоб: «Что с Вами?». «Плохо мне», – говорю.

– Давно плохо?

– Дня три точно.

– А как плохо?

– Живот болит и голова кружится, просто падаю.

– Вижу… А что же Вы сразу не сказали?

– Кому? Этому?.. (Я имел в виду военкома).

– Ну, понятно (Он хихикнул).

Далее, по задаваемым им вопросам я догадался, что он решил, будто у меня язва, и принялся на эту тему импровизировать… В итоге, я оказался единственным из собранных в военкомате в этот день обалдуев, кому выдали направление на обследование и лечение (предположительно) язвенной болезни двенадцатиперстной кишки, остальные, насколько я знаю, затарахтели в сапоги. Вечером этого дня я релаксировал с употреблением не менее литра водки.

Лежать в больнице, когда у тебя ничего не болит – это все равно, что отдыхать в пансионате. Минусы: нельзя пить спиртное, нельзя шуметь и громко слушать музыку, больничный запах – это отдельная тема, а еще приходится глотать таблетки и подставлять задницу или вену для инъекций. Таблетки, если никто не видит, можно и не пить, а от сестры со шприцем не скроешься. Ложишься ничком, спускаешь штаны до колен, а она тебя с тылу ваткой со спиртом потрет, а потом – На!

– Ы-ы-ых!

– Больно?

– Да-а-а!

– Ну, это магнезия, терпите… Щас еще витаминчик…

– У-у-ы-х!.. А это что?

– Бэ один и бэ двенадцать. Терпите. Болеть разве лучше?

– (Мысленно) Так, как я болею – гораздо!!!

Я понял, что весной и осенью все лежащие в стационаре больные делятся на три категории: а) не надеющиеся уже ни на что; б)надеющиеся выздороветь; в) косящие от армии. Для первых обычно выделяют пару палат – мужскую и женскую – в конце больничного коридора у черного хода – подальше от столовой, уголка с телевизором и остальных больных. Потому, как вокруг наличествуют неприятный запах, неприятные звуки и неприятный вид, если палаты открыты. Да и выносить умерших ближе. Вторые скучны, ибо стонут, хрипят, шаркают и разговаривают если и не о болезнях, то все равно о чем-нибудь неприятном. Третьи – сплошной позитив. Они находят, как себя развлечь, даже в убогих стенах советской больницы. Они ходят табунами, они рассказывают анекдоты и забавные истории, они кокетничают с медсестрами, они приносят и распивают спиртное, они обсуждают женщин, рок-музыку, футбол и тачки, они разыгрывают друг друга и некоторых из вторых. А когда я был в числе третьих, то вдобавок помогал выносить первых в морг за двести граммов чистого, как слеза, медицинского спирта**** от старшей медсестры, на двоих за каждую ходку.

С розыгрышами следовало быть осмотрительными – все-таки, больница. Поселили однажды к нам в палату не обремененного интеллектом мужика с периферии. Он сел у себя на кровати, и глазами по сторонам, как волчонок – туда-сюда зырк-зырк. Чуть позже пришла нянечка, принесла несколько пустых пузырьков, которые необходимо было использовать для сдачи анализов, и поставила их на тумбочку возле койки. На каждом была написана фамилия пациента и то, чем этот флакон следует наполнить. Спереть у санитарки еще один пустой пузырек – пара пустяков. И через десять минут рядом с официальными пузырьками появился еще один, с соответствующей фамилией и надписью: «Анализ пота». Мужик повертел эти флаконы в руках и обратился к нам: «Ребята, а как анализ пота сдавать?». Мы посоветовали ему засунуть к себе в пах и подмышки вату, укутаться потеплее и выпить литр горячего чаю. Затем вату отжать в пресловутый флакончик, и дело сделано. Ну, этот бедолага так и поступил.

Также весело становится в больнице в моменты, когда палату посещают практиканты. Обычно впереди шествует лечащий врач, а следом гуськом – девочки и мальчики в топорщащихся иссиня-белых халатиках с авторучками и блокнотами в руках. Потом доктор подводит их к кому-нибудь из пациентов и начинает рассказывать о его болезни, а молодежь быстро-быстро записывает, поглядывая то на больного, то друг другу в блокнотики. Однажды, в одну из моих «отсидок», доктор привел в палату несколько темнокожих студентов. После обычной короткой лекции он им сказал: «Сейчас я прикреплю каждого из вас к какой-нибудь палате, и он будет как бы ее куратором, моим помощником. Будет приходить каждый день и принимать участие в лечебном процессе. Вот Вы, Тупак Банге, – мы ухмыльнулись, а он кивнул в сторону высокого атлети-чески сложенного парня, – будете курировать эту палату, остальные идемте дальше».

Минуту в палате царила тишина, мы смотрели на Тупака, а он на нас. Затем он спохватился: «Здравствуйтэ, Мэня зовут Тупак». Мы протянули ему руки для пожатия, он растерялся, но пожал все, после чего инициатива перешла к нам.

– Ты откуда?

– Бэрэг Слоновой Кости, Кот Д'ивуар, Западная Африка.

– Ты на каком курсе?

– На пятом.

– Кто твой папа?

– Как это по-руску… М-м-м… М-м-м… А, вот: цар!

– Царь, что ли?

– Да. Главный. (Потом мы догадались: вождь племени).

– А как ваш язык называется?

– Нэ понял.

– Ну, во Франции французский, в Англии английский, а на Берегу Слоновой кости берегослоновокостский, что ли?

– Нэт. Он называется бамана.

– Скажи что-нибудь на бамана, ну например, прочти стихи.

Тупак задумался, громко и гортанно произнес короткую, недоступную для запоминания европейским ухом фразу, и сразу перевел: «Это как мы идем с охоты близко».

– А как вы идете с охоты далеко?

– Это не так, это вот так, – и он произнес другую фразу.

Через полчаса мы стали друзьями, хотя он называл каждого из нас Сергеем, а еще через два дня ближе к вечеру мы пили с ним водку. Водки было очень много. Мы вместе, извините, блевали, вместе курили, а под конец он угостил нас африканской самокруткой с какой-то травой, и мы долго смеялись так, что разболелись животы, а потом уснули. Тупак уснул с нами, а потом ушел на рассвете, не прощаясь.

Кстати, о наркотиках. За всю свою жизнь, не считая какой-то непонятной дури с Берега Слоновой Кости (а может, это был вовсе и не наркотик), я пробовал их один раз в жизни. И это было в также больнице.

Вечерние процедуры, Сестрички в белых халатиках с откровенными декольте разбежались по палатам с тележками. В тележках – острые шприцы, да не по одному, а по нескольку на брата. Кое-кому уготована приковывающая на час-полтора к постели капельница – штатив с подвешенной к нему баночкой, из которой по каплям стекает в вену лекарство. Я думаю, что покрой сестринских халатиков придуман не случайно: прокалывая вены пациентов, сестрички наклоняются над этими несчастными, те лицезреют нежные белые, покрытые легким пушком, девичьи груди, и им становится не в пример легче.

Я тоже был не прочь увидеть грудь колющей меня через день сестры Валечки, но она колола меня с обратной стороны меня. Однажды она вошла вся такая взволнованная и сказала: «Уф, пока одному из второй палаты морфий ввела в вену, вся испереживалась, у него вены – как бумага, рвутся от малейшего прикосновения». «Пожалуй, скоро мы с напарником опять заработаем двести граммов на двоих», – подумал я и спросил: «А морфий – это как?».

– Это когда уже ничего не помогает. Это – как сон: летишь, и тебе хорошо. Никакой боли, и все сновидения только приятные.

– Валя, а как бы мне попробовать?

– Никак. Морфий хранится в сейфе.

– Валь, мы с тобой в одной стране живем. Все, что лежит в сейфе, легко достать, если есть ключ. Давай, я тебе заплачу.

– Причем тут деньги! Я бы и так смогла… А зачем это Вам?

– Для жизненного опыта. Для того чтобы, упаси Бог, если в будущем придется убеждать своих детей не пробовать наркотики, я мог бы сказать: «Я это испытал, я знаю», и не покраснеть.

– Ладно… Послезавтра через часа два после вечерних процедур. А Вы эти два часика где-то погуляйте, типа я Вас не нашла и пришла позже.

Послезавтра я волновался не меньше, чем на медкомиссии в военкомате. Выйдя во двор перед началом вечерних процедур, я забился в самый дальний его угол и за полтора часа выкурил чуть ли не полпачки сигарет. Поднявшись затем наверх, возле своей палаты встретил Валечку. «Лактионов», – сурово сказала она, – «где Вы пропадаете, я что, должна за каждым ходить? Быстро в постель и снимайте штаны!». Но мое причинное место в этот вечер отдыхало, ибо предстояла инъекция в вену. И вот, началось самое приятное: сперва Валечка накладывая жгут, наклонилась надо мной, и я успел по достоинству оценить то, что открылось моему взору. А потом незаметно для себя я исчез.

Я парил в бездонной синеве предзакатного неба, небрежно раскинув руки. Меня поддерживала некая мягкая сила, которая находилась во мне самом. Я не знал, кто я такой, я совсем не помнил прошлого, и это нисколько меня не смущало. Я не думал о будущем, и это ни капли меня не огорчало. Я состоял только из настоящего, я сам был одно сплошное настоящее, одно большое ощущение – то, что ощущают и тот, кто ощущает, причина и следствие, подлежащее и сказуемое. Это было странно и очень приятно. Я чувствовал прикосновение легкого ветерка и нежгучих вечерних солнечных абрикосовых лучей. Было ни жарко, ни холодно, было в самый раз. На западе уже зажглась звездочка Венеры, далеко на юге виднелись серовато-лиловатые горы без снежных шапок, а подо мной находились предгорья – красивые холмы, сплошь поросшие фломастерно-зеленой травой, кустарником и отдельными деревьями. Траву во все стороны прорезали тропинки, по которым, не торопясь, прохаживались красиво одетые люди. Я изначально знал, что это известный бальнеологический курорт. Я парил на высоте примерно ста метров, прямо подо мной виднелись деревянные полусгнившие темно-коричневые столбы, усеянные вверху ярко-белыми чашечками изоляторов, между которыми висели плохо натянутые электрические провода. Картинка была не просто реальной, она была реальнее реальности. Вдруг она начала пропадать вместе со мной. Стараясь удержать ее и себя, я напряг внутренние силы, но сознание угасало вместе с ощущениями. Вместе с ним исчез и я.

Когда я проснулся, за окном только начинало сереть. Соседи источали храп и газы, в другой палате кто-то тихонько стонал, но настроение у меня оставалось необычно приподнятым. Тихонько, чтобы никого не разбудить, я сделал себе кофе и вышел во двор. Переживаемое состояние можно было бы назвать беспричинным триумфом. Я пил кофе, курил, думал о том, что произошло, и в итоге решил уговорить Валю продолжить эксперимент.

– Валя, какую дозу ты мне уколола?

– Зачем это Вам? Безопасную!

– А если чуть увеличить?

– Нет!!!

– Валя, один раз, и все…

– Нет!!!

– Честное слово, один раз, и все… Ну, пожалуйста!

– Ладно. Послезавтра точно так же.

Два дня я провел в предвкушениях, но второй эксперимент начался обломом: Валя пришла на работу в легком гольфе. «Ну и ладно», – подумал я, – «зато вот сейчас…», – и потерялся.

Я лежал большой кучей математически правильных кубиков на поверхности планеты, во много раз превосходящей землю по размерам. Чудовищная гравитация вдавливала меня в самого себя и в поверхность этой планеты, при этом алмазно-острые грани этих кубиков больно царапали одна другую, а их углы продавливали мое естество, отчего из меня сочилась какая-то жидкость – но не кровь, а, скорее всего, сок. Сок был липкий и противный, хуже пота. Заходя в раны, он сперва вызывал неистовое жжение, а потом поверхности кубиков начинали пузыриться и растворяться. Я знал, что нельзя допустить, чтобы мой сок разъел меня самого, и изо всех сил старался выстроить кубики ровно. Самую большую неприятность доставляли кубики нижних слоев, а их переворачивать было особенно больно – все равно, как пытаться вправить самому себе вывих, или… ну, не знаю… вырезать самому себе аппендицит. Я страшно устал и измучился, и когда почувствовал, что действие препарата заканчивается, с удовольствием отдался воле судьбы.

На этот раз я проснулся с жуткой головной болью и ломотой во всем теле, но с явно ощущаемым желанием повторить попытку. «Э-э-э, Вовик, да ты почти попал в переплет!». И тут меня спас страх, намного превысивший стремление продолжить «иглотерапию». Он вобрал вожделение в себя и канул вместе с ним куда-то в подсознание.

– Валя, а почему мне в первый раз было так хорошо, а во второй так плохо? Чем отличается вторая инъекция от первой?

– Ничем.

– Честно?

– Ну да.

Возникшие тогда сомнения живы до сих пор, но, главное – теперь я испытываю страшное отвращение и непонятный страх при любом упоминании о любом наркотике. Прививка помогла мне не заболеть.

Когда я учился в институте, у нас довольно часто проводились акции добровольной сдачи крови, но я в них не участвовал, предполагая в этой процедуре слишком большой процент экстремальности. Меня не прельщали дополнительные дни отдыха – студент сам себе может устроить таковые в любое время – талончик на бесплатный обед в какой-то захолустной столовой также не воодушевлял, а материальных выгод эти мероприятия не сулили. Но, когда я стал работать на заводе, отношение к донорству изменилось коренным образом.

Во-первых, появилась возможность сдавать кровь за деньги, во-вторых, день сдачи и следующий за ним были оплачиваемыми выходными, в-третьих, официальный донор получал дополнительные два дня к отпуску, в-четвертых, донор имел право на отпуск исключительно в летнее время (или в любое другое по желанию), в-пятых, почетный донор (не менее сорока кровесдач) имел право на бесплатное зубопротезирование. Для того чтобы стать платным, нужно было три раза сдать кровь безвозмездно. С этого я и начал.

Узнав по телефону, что кровь третьей группы с положительным резусом***** принимают на станции переливания по понедельникам, и какие документы необходимо иметь для этого при себе, в ближайший понедельник я переступил порог сего Богоугодного заведения. Станция была большим, двухэтажным, сияющим чистотой зданием и – для меня это было очень важно – без малейшего запаха крови внутри. Мое внимание сразу привлекла группа из, примерно, тридцати человек, которые держались совершенно свободно и явно были хорошо знакомы друг с другом и с медперсоналом. При знакомстве выяснилось, что они – доноры плазмы. То есть, раз в неделю у каждого из них берут четыреста миллилитров крови, обрабатывают ее в центрифуге, отделяя плазму от густой фракции, затем эту фракцию разбавляют физраствором****** и вводят обратно в организм. Плазма же идет на изготовление лекарств. За каждую кровесдачу им платили около тридцати рублей, и попасть в эту компанию было весьма непросто. Но я попал – правда, не сразу, а через два месяца. А в этот день я прошел медкомиссию, заполнил анкету и с ужасом отдал левую руку на растерзание.

Говорят, для того, чтобы спокойно наблюдать, как твоя кровь капельками стекает в сосуд, нужно иметь крепкие нервы. Неправда, нервы здесь не причем, и, кстати говоря, лично у меня нервы никудышные. Скорее всего, к этому нужно быть внутренне невосприимчивым, а это от силы воли, или крепости организма не зависит. Слава Богу, у меня все прошло совершенно спокойно. Позже я не раз наблюдал, как тонюсенькие девчата, чирикая, как воробушки, сбегали со ступеней вестибюля станции сразу после сдачи крови, и как здоровенные бугаи после такой же сдачи, побелев, падали в обморок.

Через два месяца я полностью вкусил все приносимые платным донорством блага – увеличение количества свободного времени и денег, общественное признание, социальные льготы и, самое главное – чувство избранности, элитарности. А еще через полгода понял, почему донорам бесплатно и вне очереди протезируют зубы. Наверное, вследствие неизбежной потери организмом каких-то микроэлементов, солей и гормонов, зубы доноров начинают портиться, гнить, крошиться, выпадать и т.п. Бросить донорство становится невозможно: если не дотянешь до сорока кровесдач, не получишь новые зубы. Однако мне не удалось достичь этого рубежа. После двадцать шестой процедуры я принял участие в, так называемой, «забастовке доноров»******* и, поскольку она не принесла результатов, оставил свое благородное занятие.

_________________________________________________________________________________________________

* Замечание, выговор, строгий выговор (редко оказывали на провинившегося серьезное дисциплинарное или воспитательное воздействие), наряд (два, три) вне очереди (приводили озорника или лентяя в надлежащее состояние), гауптвахта (арест) на сутки, двое, трое – успокаивала самых ретивых. Только, вот беда: официальное наказание солдата – это одновременно и наказание командира – выходит, что он не может справиться с рядовым и портит общие показатели! Поэтому командование предпочитает «не выносить сор из избы» и улаживать конфликт подручными способами, чаще всего, жестоким мордобоем.

** В две тысячи пятнадцатом мне пришлось немного понервничать. В апреле четырнадцатого в Украине разгорелась гражданская война, официально названная антитеррористической операцией (АТО), и начались интенсивные призывы на армейскую службу. А в пятнадцатом сотрудники военкоматов при содействии милиции начали силой отлавливать молодежь в местах массового скопления людей – на улицах, в метро и т.п. Повестки выписывались сразу, буквально на коленях, и молодые люди (а порой, и не очень), даже не успевая попасть домой, в сопровождении милиции отправлялись в военкоматы. Самым великовозрастным призывником – мне это доподлинно известно – был пятидесятипятилетний. А мне тогда было пятьдесят девять!

*** Приписное свидетельство – документ, получаемый советским молодым человеком в возрасте семнадцати лет, являющийся удостоверением гражданина, подлежащего призыву на военную службу.

**** По Менделееву, смешение двухсот граммов спирта с водой до полулитрового объема производило на свет бутылку чистейшей сорокаградусной водки.

***** Теперь это пишется так: В (III) Rh+.

****** 0,9% водный раствор хлорида натрия (NaCl). Относится к изотоническим растворам. То есть, имеет ту же концентрацию соли, что и многие жидкости человеческого организма – тканевые жидкости, плазма крови, слеза, моча, околоплодные воды и пр. Также полностью соответствует солености первичного мирового океана.

******* В августе 1985 года доноры плазмы коллективно отказались от сдачи крови до тех пор, пока в обращение не будут введены одноразовые шпицы, иглы, посуда и системы.

5 (25). Нашего полку

Помнится, в самом начале своего повествования я немного рассказал о родственниках. В день свадьбы 14 июня 1979 года их списочный состав сразу намного увеличился, и было бы нечестно умолчать о тех, благодаря которым нашего полу прибыло*. Итак,

Супруга: Лактионова Людмила Викторовна (рожд. 11.10.1955). Биография традиционная – школа, институт. Окончила металлургический факультет ХПИ в 1979 году. Поначалу все приговаривала: «Я – потомственный металлург. Мой папа варил сталь, моя мама разливала сталь, а я училась тому, как правильно варить и разливать сталь!». И впрямь, в течение года она честно старалась вникать в тайны литейного дела, но, родив Татьяну, навсегда распрощалась с поковками, отливками, литниками и выпорами. Позже, поработав некоторое время воспитательницей в детском садике (так делали многие мамаши – и деньги платят, и дите под присмотром), она всерьез столкнулась с проблемой выбора, ибо, говоря честно, огни рампы с детства прельщали ее гораздо больше, чем все прокатные станы нашей Родины вместе взятые. Но, по ее мнению, поступать в театральный было уже поздно, а начинать театральную карьеру с рабочего сцены или гардеробщицы ей, естественно, не хотелось.

И тут подвернулся случай. Однажды я услышал по радио о том, что Харьковский телецентр объявил конкурс на замещение вакантной должности дикторши областного телевидения. Подумал: «Дай-ка, схожу, узнаю». Сотрудники отдела кадров телецентра удивились: «Впервые, – говорят, – сталкиваемся со случаем, когда вместо кандидатки приходит ее муж». Но все рассказали и даже показали. Зарплата – на уровне средней зарплаты инженера, косметика и макияж – бесплатно, одежда шьется индивидуально и тоже бесплатно. Требования: приятный внешний вид (Ну, этого ей не занимать), свободное владение литературными русским и украинским (Это тоже запросто), умение держать себя непринужденно (Гм, здесь чуток посложнее) и прочее по мелочам. Я взял у них анкету и номера телефонов и отправился домой. Люде идея понравилась, она пришла в восторг и даже стала что-то напевать. Кстати говоря, при великолепных внешних данных у нее полностью отсутствовал музыкальный слух, и я не раз наблюдал, как окружающие приходили в неадекватное психическое состояние при первых же взятых ею нотах. Потом мы долго сочиняли анкету, а назавтра я понес ее на телевидение.

Там опять удивились, но анкету приняли. Затем два или три дня подряд меня просили перезвонить завтра, но потом сознались, что желающих стать телелицом Харькова больше не оказалось, а, стало быть, Люда может считаться победительницей конкурсного отбора. И, кстати, когда же они смогут-таки ее увидеть? Мы договорились о собеседовании на следующей неделе, и вот, в назначенное время я потащил, почему-то начавшую упираться супругу, в Госпром.

После первого этапа – собеседования с Главным редактором – стороны остались довольны друг другом, и я, решив грешным делом, что самое страшное позади, расслабился и спустился покурить на первый этаж. Примерно, во время второй затяжки, я услышал мелкий топот по лестнице над головой. Топот быстро приближался, и, уже во время третьей, мимо, чуть не сбив меня с ног, со странным выражением лица, вскачь пронеслась моя правоверная и стала быстро удаляться в противоположном от телецентра направлении. Я бросился вдогонку. Оказывается, поимка охваченной паникой женщины занимает больше времени, чем может показаться вначале. Однако, после красивого отчаянного броска мне удалось зафиксировать беглянку и задать ей один-единственный вопрос: «Что случилось?».

– Они!.. – захлебываясь выпалила она – Они!.. Они направили на меня телекамеру!!! Я разжал объятия, и она, всхлипывая и причитая, помчалась куда-то дальше.

Однако, ее ангел-хранитель не зря ел прану. В конечном итоге она устроилась на хорошую, соответствующую ее амбициям работу – инструктор облсовпрофа, Дворец Труда, первый подъезд. И было ей счастье.

Тесть: Лактионов Виктор Иванович. К сожалению, я не застал его в жи­вых. Он был бригадиром сталеваров на опытном заводе УКРНииМет. Говорят, что Виктор Иванович был весел, добр, физически крепок, патологически справедлив, вспыль­чив, скор на принятие решений и их претво­рение в жизнь. Он умер от моз­говой опухоли, об­разовавшейся в результате производственной травмы.

На­сколько я помню по рассказам Люды, в тот момент он работал зубилом – обрубал, так назы­ваемые, лит­ники – эдакие рожки, торчащие из отливки. А может, обрубал что-то другое, а может, не зуби­лом – дело не в этом. Доподлинно известно одно: что-то вдруг сильно ударило его по голове. Сперва никто не придал этому особого значения, но затем у него появились головные боли и резкое ухудшение самочувствия, и вскоре он скончался.

Теща: Лак­тионова (Шерстюк) Анна Васильевна. Всю жизнь проработала крановщицей на том же заводе и действительно разливала сталь. Вышла на пенсию по горячей сетке в сорок пять лет, тяжелые условия труда внешне на ней никак не сказались. На момент нашего знакомства она выглядела молодо, задорно и энергично – миниатюрная, но далеко не хрупкая большегрудая блондинка с волевым лицом и солдатской походкой «гроза каблуков».

Она была из тех, которые, зайдя в горящую избу и не найдя в ней ничего интересного, отправлялись на поиски, кому бы остановить на скаку коня. Готовить она не любила, но готовила вкусно. А еще ей везло, как везет дилетантам, в делах, в которых она ничего не смыслила.

Например, с незапамятных времен у нее в доме стоял радиокомбайн «Харьков» – гибрид телевизора, проигрывателя грампластинок и радиоприемника – дальний предок музыкального центра «Романтика». И однажды, то ли за старостию лет, то ли по какой иной причине, эта штука сломалась. Ее телевизионная часть перестала создавать изображение. И моя от­важная теща, вооружившись отверткой, плоскогуб­цами и, на всякий случай, молотком, принялась ее ремонтировать. В итоге некоторые детали в ней ока­зались лишними, но экран вновь ожил.

Анна Васильевна обожала гостей, компании и застолья. Ее речь была проста, как хозяйственное мыло, она всегда говорила то, что думала, а зачастую и то, что подумать еще не успела. Она была бесхит­ростна и прямолинейна, обладала мощным, пронзи­тельным «русским народным» голосом и отличным музыкальным слухом. В за­стольях она всегда запевала первой, обязательно начиная с: «Ой, кто-то с горочки спустился!».

На досуге она гнала самогон, причем настолько хороший, что нам не стыдно было выставить его на свадебный стол перед моими высокоинтеллекту­альными родственниками. Родственники же со стороны супруги вообще воспри­няли это, как само собой разумеющееся. При этом следует заметить, что мы гуляли в нижнем зале ресторана «Старе мисто» – заведения столь высокого разряда, что ему даже позволялось иметь свои фирменные сигареты, не продающиеся в магазинах Харькова, не говоря уже о других городах. Сейчас в этом здании по улице Квитки Основьяненко, 10, находится магазин «Гранд текстиль».

Будучи маленьким, ее сын Витя боялся не маму, а старшую сестру и беспрекословно подчинялся только ей. Она его воспитывала, кормила и одевала в то время, когда мама осуществляла, так сказать, общее руководство процессом. У повзрослевшего и возмужавшего Виктора Викторовича эта детская боязнь осталась, но приняла форму уважения и почитания. Поэтому, познакомившись со своей будущей женой, он привел ее на смотрины не к маме, а к нам. И Людино благословение стало для молодых направлением в ЗАГС. Мама отнеслась к этому по-философски, у нее были свои проблемы: она хотела выйти замуж.

В восемьдесят пятом году мечта Анны Васильевны осуществилась, она оставила квартиру сыну и уехала к новому мужу в поселок Новопокровка Чугуевского района. Забавно: в десяти метрах от его дома начиналась зона содержания лиц, отбывающих наказание, стояли сторожевые вышки, заборы с колючей проволокой и т.п. Нового тестя звали Николай Васильевич. Он был пенсионером, бывшим работником Покровского хлебокомбината. Еще через год ввиду расширения зоны, его дом был снесен, а он сам получил трехкомнатную квартиру в одной из трех пятиэтажек городского типа возле самого комбината. В результате у нас появилась возможность почти три дня в неделю собирать грибы. Вокруг были отличные хвойные леса, которые тянулись к Эсхару и далее до Мохнача в южном направлении, от Малиновки и Кочетка аж до Старого Салтова в юго-восточном, и к Терновой, Лизогубовке и Боровой в западном. В пятницу в начале шестого мы садились в электричку на Граково и через час с четвертью прибывали в Покровку. Побродив до заката в лесу между Покровкой и остановочным пунктом Дачи, мы ужинали без спиртного и ложились спать с тем, чтобы с рассветом быть на ногах.

Шурин (брат жены): Лактионов Виктор Викторович. Весь в папу. Богатырского телосложения, соломенный блондин, добр и наивен. На момент нашего с Людой знакомства служил в Советской Армии, до того учился в ПТУ на токаря.

Демобилизовавшись из армии, Витя некоторое время полодырничал, но расслабление длилось недолго, и он нашел работу, которая ему понравилась: грузчик в ресторане гостиницы «Мир». Тогда это было очень престижно. Советский народ, живший за железным занавесом, мог видеть, что едят за бугром, и как вообще там живут, только в кино. Попробовать же заморские яства могли только единицы, «сильные мира сего». А, если учесть все нарастающий продовольственный дефицит, то можно сказать, что Витя оказался на положении кота, попавшего в рыбно-сметанную кладовую. Он был в меру честен и в меру осторожен, и потому оставался на этой работе несколько лет. Теперь нам иногда перепадала то крутая колбаса, то дорогой кофе, то заморские специи, то – даже непонятно, что.

Звонит однажды Витя, приглашает нас в гости и просит, чтобы мы обязательно захватили с собой несколько пустых кофейных банок. Назавтра вечером, только мы через порог, как он торжественным шепотом заявляет: «Я принес бочку кофе!». Но, видя, что Людмиле начало становиться плохо (Не мог же он столько купить, это же какой срок можно получить, если поймают!), поспешил уточнить: «Ну, не бочку, а так, бочонок… Даже бочоночек». Его жена Света поспешила задернуть шторы (они жили на первом этаже), Витя торжественно вынес деревянный лакированный бочонок емкостью литров пять, и мы приступили к дележу.

– Витя, – сказал я спустя минуту, – а тебе не кажется, что это не кофе?

– А что же это, по-твоему?

– Ну, мало ли, специя какая-нибудь…

– Нет, это точно кофе, нам бригадир сказал. Мы все взяли по бочонку.

– Как вам удалось?

– Мы пересчитывали полученный товар, и кофе оказалось больше, чем в накладной. А когда нас к вечеру спросили, не было ли кофе больше, мы дружно ответили: нет! Пусть теперь товаровед на базе отдувается!

Но сомнения меня не отпустили, а даже возросли. То, что мы взвешивали и расфасовывали, пахло хорошо и явно съестным, но отнюдь не кофе.

– Витя, я все равно сильно сомневаюсь. Завари-ка мне ложечку на полстакана воды!

– И мне!

– И мне!

Витя сварил в турке по ложке порошка на каждого, кухня наполнилась странным, но приятным запахом. Мы отхлебнули раз, другой и третий, потом закурили. Вдруг у меня во рту начался пожар, я затянулся еще пару раз и поспешил потушить окурок. Внутри все пылало, я мог дышать только ртом, на теле выступил обильный пот, сердце запрыгало, как лягушка на сковородке. У всех (наверное, и у меня тоже) лица, и даже глаза, стали красными. Витя не выдержал, подскочил к водопроводному крану и начал громко пить, сопя и отдуваясь. Потом он заплакал, вслед за ним заплакал я, а за мной женщины. Мы истекали слезами, соплями и слюнями минут десять, потом полегчало, и я сказал: «Витя, ты сам убедился, что это не кофе. Я не знаю, что это такое, но пару баночек «этого» я у тебя возьму». Назавтра опять звонил Витя, он извинился и рассказал, что это была какая-то национальная чилийская приправа к мясу.

Однажды, проходя мимо по делам, мы решили зайти к Вите. – Он вышел встречать машину, – сказала Света. – Какую? – Знаю только, что из ресторана. Мы сели на кухне и закурили. Света принялась варить кофе. – Вот он, – сказала Люда. К подъезду подкатил грузовик с тремя молодыми людьми, в одном из них по роскошной соломенной шевелюре мы узнали Людиного брата. Он подхватил какой-то ящик и направился в дом. – Света, – закричал он с порога, – посмотри, что я принес. Мы вышли в прихожую втроем. – А-а-а… смутился он, – ну, все равно, здесь хватит на всех. В ящике находилось двадцать бутылок чешского пива «Plzeňskỳ Prazdroj». В сочетании с невской колбасой это было незабываемо. Тем же вечером выяснилось, что Витя брал не то, что плохо лежит, а покупал это по какой-то «внутренней цене» со скидкой. Мы договорились, что, если Витя принесет еще что-нибудь, то мы не будем это брать задарма, но покупать по официальной цене. Витя возражал, мы настаивали, и, в конце концов, не без помощи Светы, пришли к согласию. Так мы немного приобщились к богатым закромам системы «Интурист».

Кстати, одни такие закрома случайно нашел и я. Только они были не интуристовские, а непонятно, чьи – без вывески и иных опознавательных знаков – просто дверь в нежилое помещение, но с глазком. Находилась она в торце неказистого лабазообразного здания на улице Пушкинской, чуть выше улицы Фрунзе, почти напротив старинного трехэтажного дома с французской булочной на первом этаже. Эта дверь всегда была закрыта и имела неухоженный вид. Но однажды, проходя мимо, я увидел, что она приоткрыта, и мой взгляд автоматически скользнул внутрь помещения. Первым, что я увидел, была тусклая лампочка, в свете которой металлически отблескивали ребра консервных банок и виднелись подвешенные к стене темно-красно-коричневые копченые колбасы. Магазин? Я подошел ближе и аккуратно заглянул. Помещение напоминало полутемную заводскую проходную с буфетным отсеком со стороны входа. А по ту сторону прилавка стояли, лежали и висели всевозможные, в те времена никогда не встречающиеся на прилавках обычных магазинов деликатесы – сырокопченые колбасы, ветчина, буженина, банки с зеленым горошком, майонезом, тушенкой, красной и черной икрой. Рядом в лотках лежали горбуша, сом и форель. На полочках уютно расположились шоколадки и коробки шоколадных конфет. У меня началось интенсивное слюноотделение, забурчало в животе, и я, двигаясь как лунатик, переступил порог. Внутри стояла небольшая очередь – человек шесть-семь, и я молча, как будто так и надо, пристроился в ее хвост. С улицы вошел еще один человек и тщательно затворил за собой дверь. Замок щелкнул. Человек подошел ко мне и ткнул в меня пальцем. Я похолодел. Но ничего страшного не произошло – вошедший, видя мою растерянность, подкрепил жест словами: «Я за вами?». Я кивнул и попытался сглотнуть пропавшую слюну.

Возле каждого товара лежали необычные, красивого вида ценники. Цены были не коммерческими, а самыми, что ни на есть, обыкновенными. Я мысленно прикинул свою наличность, и, когда подошла моя очередь, сказал: «Мне полпалки во-он той колбасы, пожалуйста!». Я хотел говорить медленно и уверенно, но, по-моему, из моего горла вылетал хриплый писк. Продавщица поправила меня: «Полбатона сервелата… Пожалуйста». Я расплатился, вышел и задумался: «палками» и «качалками» колбаса измеряется в Харькове, а вот, «батонами» – в России. У нас хлебная единица – буханка, а в Москве часто говорят: «Булка хлеба»… Куда же я попал? Возможно, это был один из, так называемых, «закрытых распределителей», в которых, на фоне общего дефицита всего на свете, отоваривались высшие чины силовых ведомств, партийная элита и пр. Таковые появились в тридцатые годы двадцатого века, и были разными – продуктовыми, книжными, одежными и т.п.

С тех пор, почти в каждый обеденный перерыв – благо, работа находилась рядом, на Фрунзе 18** – я, прихватив резервную наличность, частенько направлялся к заветной двери, и в течение полугода попал в нее еще три раза.

Проработав года три в гостиничном ресторане, Витя уволился – слишком много стало нахлебников, желающих поживиться за чужой счет, Заведующий складом брал на складе все, что хотел, товаровед брал на складе все, что хотел. Куча знакомых завсклада и товароведа брала на складе все, что хотела. Недостающие продукты списывали. Если списать было невозможно, недостачу покрывали за счет грузчиков. Под конец недостача оказалось такой большой, что ситуация стало критической. Как-то раз Витя после работы зашел к нам в гости. Если пришел сам и неожиданно, значит, решил посоветоваться – догадался я, и не ошибся. Оказывается, ему предложили вступить в должность кладовщика. Зарплата у кладовщика немногим большая, чем грузчика, зато не нужно таскать туда-сюда тяжести. Да и вообще, в Советские времена эта должность считалась солидной и престижной. Нам с Людой это показалось подозрительным, и мы отсоветовали ему это делать. Но начальство стало настаивать, а затем, и угрожать, и всем все стало ясно. Витя уволился.

Однажды кто-то из его знакомых посоветовал ему заняться охраной садов. Это был один из немногих способов легально заработать достаточно большие по советским понятиям деньги. В народе говорили про таких: «Он ездит на сады». Делалось это так: покупалась взрослая собака (две, три) как можно более свирепого вида (можно взять свою, если есть), палатка, мощный фонарь и т.п., заключался четырех-пяти- месячный договор с администрацией совхоза, выделялся подотчетный участок, и все – сиди, охраняй яблоки, а потом собирай яблоки и в итоге получи гонорар натурой (яблоками). Далее одни сдавали урожай оптом перекупщикам, другие всю зиму сидели на рынке и эти яблоки продавали. В первом случае с тонны яблок работник получал на руки около пятисот рублей. С трех тонн (среднестатистическая выручка) – полторы тысячи. Продавая свои яблоки самостоятельно, можно было выручить пять-шесть тысяч. Но это было так хлопотно и утомительно, что наиболее распространен был третий вариант – часть сдать, часть продать. Самые ушлые нанимали из деградировавших элементов – бомжей, алкоголиков и пр. – двух-трех так называемых «батраков» с низкой поденной оплатой полтора-два рубля в день. «Батраки» выполняли всю работу, а «хозяин» следил за ее выполнением, трезвостью подопечных, дисциплиной и своими вещами. Если «батрака» замечали нетрезвым, он сразу же изгонялся. Второй вариант: «батраки» работали за свою долю урожая, которая в сумме составляла от одной трети до половины доли «хозяина». На такую работу «хозяин» брал уже не люмпенов, а людей более интеллигентного вида, отдавая предпочтение молодежи.

Обычно все, ездящие «на сады» начинали с батраков – приобретали опыт и навыки работы, общения и заключения сделок. Витя же решил ехать сразу хозяином. Он еще весной договорился с двумя ищущими хороший заработок знакомыми, нарушив тем самым главное правило частного найма*** и купил двух больших, похожих более на волков, собак. Знающие люди ему советовали: «Езжай, договаривайся с совхозами в апреле мае», а он все тянул, нарушив еще одно главное правило – частного подряда****. Да и собаки оказались, ой, какими не подарками! Следуя советам бывалых, Витя запер их в квартире и не кормил неделю – дескать, тот, кто накормит вконец изголодавшуюся собаку, сделает ее смирной и преданной. Но собаки не знали такого правила и распорядились Витиной квартирой по-своему. Дня два они выли и лаяли, еще два дня грызли все, что им попадалось, а оставшиеся три употребили на прогрызание отверстия во входной двери, что им с успехом удалось. В конечном итоге, Витя, естественно, никуда не поехал, а устроился токарем на завод и занялся ремонтом квартиры.

Ятровь (жена брата жены). Витина жена Светлана. Насколько он был белокур, настолько она была черноволоса. Кажется, у нее в роду были то ли молдаване, то ли цыгане (а может, и те, и другие). Она работала секретаршей начальника какого-то строительного управления на Зерновой улице, и с ее помощью я полулегально арендовал автобусы этого управления для экскурсий и пикников. В советские времена это было нелегко, но другое дело, когда у тебя свой человек в управлении!

Как-то она мне сказала: «Вот номер автобуса. Водителя зовут… Как же его зовут?.. В общем, его зовут Лимон… Ну, это прозвище такое». Я ей: «А как же я его звать-то буду, не Лимоном же!». Она: «А почему нет? Мы все его Лимоном зовем!». Назавтра подхожу к условному месту, вижу автобус, вижу его номер. Номер совпадает. Думаю, нужно познакомиться с водителем. Приближаюсь, смотрю на него – и впрямь лимон! Вроде и не желтый, и не ноздреватый, и рожа не кислая, и лимоном не пахнет. Но другого слова к его описанию не подберешь – Лимон, да и только.

Тогда я возил Таню вместе со всем классом, классной руководительницей и еще тройкой преподов в лес в район села Задонецкое, и это мероприятие было названо «уроком природоведения». В те времена личный автотранспорт был редкостью, ближайшая остановка электрички была далеко (Остановочный пункт «Занки», змиевское направление), и в лесу в самый разгар грибного сезона почти не было людей. Мы взяли с собой нашего пса по кличке Фунтик. Он был чистокровным дворянином, очень смахивал на лису, имел окрас светло-желтого свежеоблетевшего листа и гордо носил на голове несоразмерно большие для его роста уши. Непонятно почему, уши не падали, а стояли торчком, как локаторы, и это придавало выражению его морды весьма веселый и дурашливый вид.

Мы приехали, отпустили водителя «подкалымить»*****, посадили одного препода в летах охранять сложенные в кучу вещи, и разбрелись кто куда. Фунтик, как угорелый, носился по всему лесу, периодически подбегая то к одной, то к другой группке, как бы проверяя, все ли в порядке, а через какое-то время куда-то запропастился. Мы с Татьяной, сразу направившись в знакомые места, зашли дальше всех, набрели на грибной Клондайк, и время для нас остановилось.

По пути обратно мы встретили одну из учительниц. – Куда вы пропали, – закричала она еще издалека, – Вас все ищут, ваша собака не подпускает нас к вещам! Через несколько минут мы услышали собачий лай и возбужденные голоса. Вещи лежали под большой сосной, народ стоял вокруг нее кольцом, а пес, неистово лая, делал грозные выпады в адрес каждого, кто намеревался подойти ближе пяти метров. Завидев нас, он завилял хвостом, расслабился и забыл о вещах. Все бросились обедать.

_________________________________________________________________________________________________

* Здесь я попрошу учесть тот факт, что после развода с Людмилой вся моя связь с ее родственниками прервалась. А если добавить то, что сама Людмила уже давно практически не поддерживала с ними никаких отношений, то станет понятным, почему моя информация о них так скудна.

** Тогда я работал в фирме «Союзпроммеханизация». Сперва мы располагались по адресу: Чернышевская, 90, а затем расширились и переехали на Фрунзе 18, в бывшее помещение института «ПТИМаш», который, в свою очередь, въехал в новый корпус на Салтовке – между универмагом «Украина» и гостиницей «Россия».

*** Главное правило найма гласит: не договаривайся на далекую перспективу. Тот, кто ищет работу, нарушит договор, как только попадется что-нибудь мало-мальски для него приемлемое. Кто же будет ждать три-четыре месяца? Так и получилось: одного приятеля взяли в бригаду по ремонту квартир, второго на путину в северное море.

**** Главное правило подряда гласит: договорись заранее, и с этого момента как можно чаще напоминай заказчику о себе, чтобы он не взял другого.

***** Подзаработать на частном извозе. Тогда это строго наказывалось, но у него на руках был путевой лист, грех было упускать такую возможность.

6 (26). Делу время

Люблю, когда что-нибудь случается, когда что-нибудь движется, когда про­исходят перемены. Иначе скучно. Бóльшую часть своей карьеры я посвятил кон­структорскому ремеслу. Случалось, что я проектировал статичные конструкции – очень ответственные, но неподвижные. Чаще всего, они назывались очень со­лидно. Например: «Каркас камеры для осаждения пыли дуговой сталеплавильной печи ДСП-50». Это просто большой, решетчатый, как башенный кран, же­лезный дом высотой почти пятнадцать с половиной метров (как обычная пя­тиэтажка). Уве­рен: эта штука и поныне стоит в одном из цехов Челябинского Металлургиче­ского комбината, зани­мая два цеховых этажа.

Стоит, потому что – а куда она денется? Она недви­жима, и все ее де­тали приварены на­глухо. Каждая из них просчитана на прочность, устойчи­вость и вибрации, но все они мертвы. Скука!

Но были у меня и другие опусы. Они состояли из подшипников и шестерен, кривошипов и шатунов, мальтийских крестов и карданных муфт. Они двигались и совершали полезную для человека работу. Это было наслаждение, особенно, если получа­лось то, что задумал.

Апофеоз подвижности наступил, когда я устроился на работу в «Союзпроммеханизацию». Работа была очень серьезной, но зато и очень интерес­ной. Видели канатную дорогу на Ай-Петри в Крыму? А может, даже и ка­тались на ней? Наша работа! Ес­тественно, Харь­ковская прогулоч­ная канатная до­рога из парка Горь­кого до Павлова Поля – тоже наше детище. Правда, она устроена го­раздо проще той, что на Ай-Петри.

Крымскую создавали два­дцать один год. Сначала все было здорово: про­вели геологоразведку (чего-то там, в горах бурили), рассчитали и сделали проект, заказали все в металле, завезли обо­рудование и красивые, как ракеты, кабинки (в шестидеся­тых все делали в футуристическом стиле, включая и кабинки для ка­натки), поставили опоры и даже начали натягивать несущий трос. Но что-то пошло не так, и трос лег на скалы у подножия. Думали-думали и решили потянуть трос сильнее. Да тут скала на самом верху – там, где приводная станция, возьми, да и тресни. Для кого-то горе, но только не для нас. Принялись мы тогда за другой проект, в котором опять все было рассчитано – и как ремонтировать скалу, и как ее укреплять, и как мешающие скалы обойти, не нарушая их красоты, и много еще чего. Правда, лежащее под открытым небом оборудование и, что обидно, кабинки, разворовали. Но мы заказали новое оборудование и новые, уже автобусообразные (потому, что пришло другое время и принесло другую моду) кабинки. А хитрая скала наверху опять не держит нагрузки, трескается, подлая. И совсем ее срубить нельзя, потому, что она, падая, раскатает, как тесто, весь Мисхор, весь Кореиз и всю Алупку с ее Воронцовским дворцом. Ибо весит она несколько миллионов (или миллиардов?) тонн.

Значит, оставалось только укреплять, да не так, как в первый раз, а пожестче. Кстати, оборудование и кабинки за зиму кто-то опять тю-тю, и никто ни сном, ни духом – кто, когда и куда.

Зато сотрудники отдела канатных дорог, а с ними и других отделов, уже привыкли ездить в длительные командировки в Крым, да еще и жен с детьми с собой прихватывать, а кое-кто и друзей. И никто не торопился строительство это заканчивать: еще бы – такая халява! Но всему приходит конец, и в марте тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года некое советское ответственное партийное лицо перерезало красную ленточку, знаменуя тем самым пуск нашей канатки в эксплуатацию.

Существовали другие, разработанные нами устройства, по сравнению с которыми даже Ай-Петринская канатная дорога казалась чем-то игрушечным. Это – кабельные краны. По сути дела, кабель-кран – это та же канатная дорога, но без промежуточных опор и несущая гораздо бо́льшую нагрузку. Вот, к примеру, нужно запрудить стремительную горную реку с тем, чтобы потом воздвигнуть на этом месте красавицу-плотину с электростанцией. Допустим, в нашем распоряжении два скалистых берега с пропастью между ними метров, эдак, двести в глубину и, скажем, тысяча в ширину – обычное явление. На берегах возводятся мощные опоры, между ними натягиваются канаты, по которым ездит грузовая тележка, умеющая в нужный момент и нужном месте высыпать свое содержимое. А содержимого может быть и пять, и двадцать, и пятьдесят тонн. Потому грузовые канаты кабель-крана – уже как бы и не канаты, а скорее, плетеные рельсы. Их нельзя на что-то намотать. К ним приходится прикреплять канаты более тонкие и гибкие, и наматывать-сматывать уже их. А приводные канаты – вообще детский смех, по сравнению с несущими просто какие-то паутинки. Ну что такое в наших масштабах диаметр сто миллиметров?

Вся система управляется сигналами, передаваемыми либо по кабелю, либо по радио, либо через ультразвуковой пульт. Первый вариант привычнее, но кабели управления, особенно, на больших расстояниях, доставляют лишние хлопоты. Радио вариант компактнее, но его использование требует согласование с местным комитетом радиочастот. Ультразвуковой применяется в тех случаях, когда первые два по каким-либо причинам неприемлемы.

Случилось однажды так, что комитет радиочастот не дал «добро» по причине возможных помех для служебной радиосвязи на расположенной неподалеку погранзаставе. Что поделаешь, установили ультразвуковую систему. А надобно сказать, что сотовых телефонов тогда не было, и для связи с противоположным берегом использовались либо стационарные телефоны, находящиеся в диспетчерской и у машиниста, либо переносные рации, находящиеся во владении разных начальников, либо язык жестов, криков и свиста. К телефону нужно было не просто попасть, но еще упросить, чтобы собеседника на том берегу пригласили к аппарату, рации у мастера не допросишься, да и связаться-то можно только с другим мастером. Поэтому работяги общались с себе подобными «на той стороне», криками, свистом и рукомашеством.

Вскоре к нам начали поступать жалобы на плохую работу системы управления. Дескать, грузовая тележка имеет свойство саморазгружаться в неожиданных местах. Собрали комиссию, отправили на место, те рапортуют: все нормально, управление работает, как часы. Не успела комиссия вернуться, как опять начинаются звонки с жалобами, мол, тележка взбесилась! Опять отправили туда людей, те проверили все, что могли, и все, что не могли – норма! Но однажды они сами стали свидетелями того, как тележка отправилась в путь, затем вдруг остановилась, как бы задумалась, попятилась назад и высыпала содержимое туда, откуда оно было загружено. Прямо какое-то колдовство!

Все выяснилось случайно. Оказывается, датчик тележки умел реагировать не только на ультразвук, но и на свист определенной тональности, который мог издавать лишь один человек на карьере – бригадир группы метеорологов. Видать, в звуке его свиста содержалась ультразвуковая компонента. Он сам обнаружил это случайно: как свистнет, так дележка и опорожняется. Сначала он думал – совпадение, потом выявил закономерность и принялся экспериментировать. В итоге через два дня он мог свистом управлять тележкой не хуже, чем оператор с пульта. Показал это друзьям, и они давай развлекаться…

Без лишнего шума наши ребята перенастроили пульт и датчик, и «бешенство тележки» исчезло.

Еще мы проектировали конвейеры все мастей и размеров, в том числе и замкнутые, например, для выдачи багажа в аэропортах. Кто видел овальный конвейер аэропорта «Кольцово» в Екатеринбурге (тогда Свердловске)? Красив? Это тоже наша работа! Кстати, все эти канатные дороги, кабель-краны, конвейеры с эскалаторами и прочие подобные штуки вместе называются «машинами непрерывного транспорта».

В Свердловске я был единственный раз в жизни (правда, в течение почти целого месяца), и он оставил в моей душе неизгладимое впечатление.

Представьте себе жителя теплой Украины, попавшего в январе на Урал! Не представляете? Я тоже тогда не мог. Когда вылетали из Харькова, было плюс два, туман, видимость сто метров, влажность девяносто восемь процентов. Когда прилетели в Свердловск, было минус тридцать четыре, ясно, влажность сорок пять процентов. Первый удар я получил по ушам – моя шапка была сделана из синтетического меха и не имела ушей. Второй – по ногам: толщина подошвы моих «зимних» сапог не превышала толщины картона обувного коробка. В автобусе было жарко, ехать сквозь настоящий лес до города – долго, и я пришел в себя. На «Уралмаше», куда я, собственно, был командирован, надо мной посмеялись, поахали, поохали, и подарили валенки и неказистый, но очень теплый ватник. Не дали напрокат, а подарили. Просто так, бесплатно.

Сказать, что «Уралмаш» – большой завод – не сказать ничего. Как Ватикан в Риме, так «Уралмаш» в Свердловске. Это буквально город в городе, со своими улицами, транспортом, службами, магазинами, поликлиниками и т.п. И на самом заводе есть масса невероятно больших вещей. Например, я видел там токарный станок, размером с электровоз, в резцедержателе которого был зажат резец размером с меня, а в патроне зажата заготовка, размером с лимузин. Я видел там гигантские шестеренки, на каждом из зубьев которых могло бы сидеть по человеку, и эти люди не задевали бы друг друга плечами, я поражался колоссальным подшипникам, сквозь внутренние отверстия которых можно было пройти, почти не нагибаясь. И я сделал вывод: «На Урале все большое и суровое!».

Вот и уральская зима – не чета европейской. Во-первых, она практически безветренна, во-вторых, она солнечна. Выходите Вы утром из дома и сперва не понимаете, есть мороз, или нет. Но через несколько секунд у Вас в носу появляются иголочки. Ага, значит как минимум, минус тридцать. Небо затянуто золотисто-розовой дымкой, сквозь которую проглядывает мутный солнечный диск. Пар выходя изо рта, тут же начинает искриться кристалликами льда и опускаться вниз. Плевок замерзает, не долетев до земли. Уши, щеки и нос следует периодически ощупывать на предмет наличия чувствительности, и, если что, аккуратно растирать до тех пор, пока они не начнут гореть. Все вокруг ходят в валенках – мужики в черных, серых и белых, женщины и дети – в раскрашенных во все цвета радуги. На трамваях и троллейбусах на морозе до металла большими пятнами слущивается краска, и эти места блестят серебром и зимой не ржавеют. Вся вода в городе пахнет сероводородом, прямо, как в Мацесте. Другими словами – тухлыми яйцами. Сперва это раздражает, но через пару дней просто перестаешь это замечать. Продуктов в магазинах нет. В гастрономах под стеклом прилавков-холодильников вместо колбас лежат канцтовары и калькуляторы. Что купил-поел в заводской столовой, то и твое. На базарах есть все, но цены гораздо выше харьковских, зато там в изобилии и относительно недорого продают грибы-ягоды и кедровые орехи.

На всех углах в неограниченных количествах продается водка. Много пьяных. Причем, пьют все – и мужчины, и женщины всех возрастов. Утром в троллейбусе не продохнуть от перегара. Иной раз через переднюю площадку заходит женщина с ребенком. Думаешь: «Ну, хоть одно трезвое лицо!». Она подходит ближе и… «Блин, эта тоже с бодуна!». Зато народ незлобив. Кажется, уральцы даже дерутся добродушно. Коллективная драка – это просто один из способов времяпровождения местной молодежи.

Идем мы однажды по рабочим кварталам вечернего Свердловска. Мы – это я и три моих соседа по номеру. Они москвичи, приехавшие, как и я, в командировку. Слышим вдали какой-то шум, очень напоминающий гул толпы во время массовых зрелищ. Шум приближается, и нам становится виден его источник. По улице дви­жется веселая разудалая толпа молодых людей, занимающая всю ширину не только тротуаров, но и проезжей части. На глаз, их человек пятьдесят. В первых рядах идет баянист в перчатках с отрезанными пальцами. Совершенно непо­нятно, как в такой мороз он умудряется извлекать из своего инструмента какие-то звуки, не обмораживая рук. В разных местах видны несколько гитаристов. Они рьяно колотят по струнам, но их совершенно не слышно, потому что вся толпа дружно и громко поет несколько песен одновременно. Во всяком случае, они явно не попадают в такт как с мелодией, которую играет баянист, так и между собой. От греха подальше, мы сворачиваем на боковой переулок и, пройдя квартал, вы­ходим на другую улицу. Глядь – а по ней движется другая такая же компания. Мы уходим и от этой встречи, а через некоторое время до нас доносится невообрази­мый гвалт. Это значит, что команды встретились. Назавтра заводчане в ответ на мой рассказ сокрушались: «Это вам еще крупно повезло»…

В городе есть, на что по­смотреть. Напри­мер, на пьеде­стале возле заводо­управ­ления «Урал­маша» стоит памят­ник па­ровозу Чере­пано­вых*.

В районе во­кзала есть памят­ник обычному паро­возу. Однако при желании можно найти па­мятник, посвященный и одной отдельно взятой де­тали, например, памятник ко­лесной паре возле института Путей сообщения, или запорному крану (деталь тру­бопровода) возле управления «Водо­канал». А у входа в Горную академию гордо красу­ется бронзовый (!) памятник каменной глыбе.

К слову говоря, в начале XXI века свои памятники колесной паре и трубопроводной задвижке появились и у нас в Харькове, сразу превзойдя по размерам и дизайну свердловские.

Удивительны уральские дома – нет, не современные многоэтажки – они все одинаковы от Мурманска до Владивостока. Поражают своей ис­конно русской красотой де­ревянные дома частного сектора. Многим явно сто и более лет, и они сплошь по­крыты резными украше­ниями.

Резьба на фасадах и коньках крыш, на оконных и дверных наличниках, на ставнях и оконных перепле­тах. И при этом нет не только двух одинаковых домов, но даже домов с одинаковыми резными орнаментами. Со­временные жилые массивы, по сравнению с этими образцами народного зодчества, монументальны и убоги одновременно.

Хороши́ свердловские зимние тротуары, во всяком случае, на крупных и средних улицах. Ме­стные дворники ухитряются, как только выпадет снег, сразу же удалять его вчистую до самого ас­фальта. Москва, например, в этом отношении по сравнению со Свердловском – грязная деревня. Привыкнув за месяц ходить по уральским тротуа­рам, «аки посуху», не высматривая, куда поставить ногу, приехав в Москву, где тогда было около нуля, я страшно упал, поскользнув­шись на улице Горького (ныне Тверской), считающейся в Москве одной из самых престижных и показательных, и пожелал всего наилучшего кичливым столичным стражам чистоты.

В Москве я оказался не случайно. Не было ни одного жителя бескрайнего Советского Союза, который периодически не пытался бы попасть в Москву. Для нас, «совков» Москва была эталоном всего – неким «образцом успешной жизни», примером достатка и благоденствия. Те, кто помоложе, ехали в Москву, чтобы на нее поглазеть. Те, кто постарше, чтобы что-то купить. Система снабжения в СССР была устроена таким образом, что все товары со всего союза сперва везли в Москву, столица брала себе все, что считала нужным, а оставшееся потом распределяли по регионам.

Когда я в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году впервые попал в Москву, то ходил по музеям и выставочным залам, осматривал достопримечательности, или просто бродил по ее красивым улицам. В более поздние поездки я, как угорелый, носился по магазинам, выстаивал в очередях, и все приобретенное свозил в камеру хранения на Курском вокзале (оттуда идут поезда на Харьков). И, как всегда, не рассчитывал силы. Объем и вес багажа как минимум вдвое превышал разумный предел, который мог бы поднять обычный человек. Но, для отъезжающих из Москвы нет никаких нормативов, и нет ничего невозможного, во всех вагонах купе были забиты до отказа.

Бывало, куда-то бежишь и натыкаешься на какую-то очередь.

– За чем очередь?

– Не знаем.

– А чё стои́те?

– А во-он, столик вынесли, будут что-то давать.

– Но, хоть примерно, что? Еда, галантерея, шмотки, косметика… Что?

– Не знаем даже приблизительно.

Стою больше часа. Передо мной человек пятьдесят, за мной – не менее трехсот. Прошел слух: «Будут давать кроссовки «Ботас!», потом другой: «Югославские мужские сорочки!», потом третий: «Французские духи!». Причем, слухи идут сзади, от тех, кто пришел позднее. Прошло еще полчаса. Принесли какие-то ящики и пришла продавщица. По очереди передают: «Только сорок четвертый и сорок шестой во втором росте!».

Тьфу!!!

Но бывали и светлые моменты. Через час я, отстояв в другом месте минут сорок, купил духи «Пани Валевска», а еще через час стал счастливым обладателем кроссовок «Антилопа». Однако я отвлекся…

Однажды у меня была интересная работа, которой не суждено было стать воплощенной в металле. Интересной она была по двум причинам. Во-первых, Она была «внутренней», то есть тому, что я должен был спроектировать, надлежало быть употребленным у нас же в институте. Во-вторых, по итогам работы я получил большую премию и был награжден бесплатной туристической поездкой в Волгоград. Суть ее заключалась в следующем. Высота потолков в нашем учреждении достигала шести метров, поэтому даже обычная замена лампочки была очень сложным делом. И мне предложили разработать нечто, что могло бы упростить как эту, так и другие хозяйственные задачи – например, облуживание вентиляции, устройство электропроводки для сигнализации и т.п. Это «нечто» должно быть компактным и травмобезопасным и не иметь автоматических приводов с двигателями, пневмо- (гидро-) цилиндрами и прочей экзотикой. Вариант телескопической подъемной вышки – вы, наверное видели такие в метро – не подходил потому, что на ней работник, по сути, висел на тросах, а это уже считалось подъемным оборудованием и попадало под сумасшедшее количество нормативов, требующих такого же сумасшедшего количества согласований. А вот, раздвижная лестница любой высоты все равно считалась лестницей, и с ней юридически не должно быть никакой мороки. Простая длинная стремянка администрацию также не устраивала, ибо требовалось, чтобы это «нечто» было устойчивым, передвижным (а не переносным) и не касалось стен. На этом все технические советы заходили в тупик.

Как только меня ознакомили с заданием, я спросил:

– А почему бы этой штуке не складываться внутрь себя, на манер зонтика?

– Не получится, шесть метров пополам, это выходит, трехметровое колено. Слишком большие габариты.

– А почему бы ей не складываться втрое?

– Это невозможно!

– А я думаю, возможно!

– Дока́жете это – примем ваш вариант.

И вспомнил я про старую детскую игру «Конструктор» с металлическими пла­стинками и планками, усеянными сотнями дырочек.

Поколдовал-поколдовал с ней и сделал принципиальную модель подъем­ника, складывающегося втрое. Мог бы и вчетверо, но не хватило комплектующих. Правда, он разворачивался не в высоту, а в длину, но это было уже не суть важно, главное, принцип, остальное – дело нехит­рое.

Затем я сделал чертежи, поясни­тельную записку, и пошел защищаться на техническом совете перед солидными му­жами, а модельку в сумке принес, но не вынул. Они мне говорят, вот здесь, мол, неправильно, и здесь проблематично, и работать эта штука никак не сможет. Вот здесь сильное трение, а вон там слишком большой изгибающий момент. А я им возьми модельку, да и покажи. Потешно было наблюдать, как четверть часа взрослые дяди крутили ручку туда-сюда, а моделька то складывалась, то раскладывалась.

Почесали дяди затылки и сказали: «Здорово!». А еще денег дали – боль­шущую премию – и путевку в Волгоград. А идею мою в министерство отправили. Так и не знаю, какова ее судьба, потому как вскорости после этого я уволился.

И вообще, я вам скажу, детский металлический конструктор – это вещь. Моя четырехлетняя Татьяна как-то увидела его в коробочке и сказала: «Сделай ма­фынку!». Я быстренько привинтил к платформочке четыре колеса и говорю: «Вот машинка!». А она мне: «Не-а, чтобы ездила!». Ладно, ездила, так ездила. Через пару часов собранные вместе пять колес (одно из них рулевое), три батарейки, ма­ленький электромоторчик, одно червячное колесо с червяком и несколько метал­лических планок с дырочками превратились в довольно резво ездящее по квар­тире подобие багги. Ребенок был на седьмом небе.

_________________________________________________________________________________________________

7 (27). «Шефская помощь»

Есть такое народное понятие – «халтура» или «шабашка». Это когда, вла­дея какими-то навыками – не обязательно связанными с основной работой – человек частным образом оказывает услуги другим лицам или организациям и получает за это определенную мзду.

Например, когда я работал на ХЗТО, то подрабатывал музыкой, играя на танцах и свадьбах. Были у меня знакомые, занимающиеся на досуге ремонтом квартир или автомобилей. Но проще было «халтурить», используя опыт основного рода занятий. В моем случае, делать чертежи и расчеты каких-либо механизмов. Если Вы считаете себя достаточно сообразительным человеком и инженером с большой буквы «И», то, напечатав на машинке пачку маленьких объявлений вида: «Курсовые, дипломы, расчеты, пояснительные записки, чертежи. Тел. 23-58-20. Володя» вы идете в какой-нибудь институт, скажем, ХПИ и ждете, пока студенты не начнут на перемене перебегать из корпуса в корпус, или просто выйдут покурить. Вы проходите сквозь строй курильщиков и налево-направо раздаете свои объявления. Главное – не попасть на молодого преподавателя, похожего на студента, тогда скандала не оберешься. По статистике, с пятидесяти объявлений вы имеете десять звонков, и один-два из них заканчиваются договоренностью.

Один лист чертежей средней насыщенности (594 х8 41мм, или А1) стоил от пятнадцати до тридцати рублей, пояснительная записка – в зависимости от объема и количества расчетов – от десяти до пятидесяти. У себя на работе мы называли это «шефской помощью».

Вот так однажды в сентябре я решился на такой отчаянный шаг, и в итоге в тот же вечер мне позвонили. Звонивший представился первокурсником Муратом из Батуми, и назавтра в обед явился в наш конструкторский подвальчик на Чернышевской, девяносто. Он сразу принес с собой первое задание по черчению. На половинке тетрадного листа было написано: «Начертыт: 1) больт, 2) шпилка». Я сказал: «Десять рублей!», и Мурат расцвел от счастья. Он думал, все обойдется гораздо дороже. Для сравнения, за десять рублей в шашлычной «Арарат» можно было взять большущий шашлык с кувшинчиком соуса, а водка стоила четыре двенадцать. Назавтра Мурат получил свои любовно вычерченные «больт» и «шпилку» и сказал: «Я приду еще. А еще у меня есть Нана, ей тоже надо!». Получая свою десятку, я ответил: «Только, Мурат, не неси под Новый год все задания сразу, имей совесть. Приноси их по мере выдачи». Он сказал: «Ладно!» и исчез до декабря.

В декабре он появился с толстенной папкой разных заданий – от начертательной геометрии до машиностроительного черчения и химии, и сказал: «Как и договаривались – принес заранее!». У меня стали дыбом волосы на голове (может, это и было причиной начавшегося тогда облысения). Смотри, Мурат: Чтобы выполнить одно двойное задание из этого альбома по начерталке, мне нужен один вечер. Ну, или, скажем, вечер и часть ночи. Если я возьму отпуск за свой счет, то смогу делать по четыре задания в день. Исходя из их количества, в сумме это займет минимум двенадцать дней. Сегодня пятнадцатое, сдать задания тебе нужно до Нового года. Это впритык. За скорость я возьму двойную плату. Согласен?

– Я же, как договорились, принес заранее!..

– Как хочешь, иди, черти сам, ищи другого конструктора и на досуге думай о смысле слова «заранее».

– Ладно, я согласен.

– Деньги вперед!

– А если потом?

– Я вижу тебя второй раз в жизни.

– Ладно! Он долго шевелил губами, глядя в потолок, затем, вздохнув, вынул из кармана большой ворох денег. Пошуршав бумажками, он протянул часть из них мне. На этот раз пришло мое время расцветать от счастья.

– Мурат, здесь пятьсот, а ты должен мне четыреста восемьдесят!

– Сдачи не надо!

Он был настоящим грузином!

Двадцать шестого декабря, выдав Мурату выполненное в профессиональном качестве задание, я решил, что до Нового года мы с ним точно не увидимся, но ошибся. Мурат пришел двадцать седьмого. Он сел сбоку и стал смотреть, как я черчу.

– Что случилось, Мурат? Не смог сдать?

– Нет, смог. Но не своему преподавателю, я его в глаза никогда не видел.

– А на лекциях?

­ – Я не был ни на одной. Все как-то некогда… То одно, то другое…

– А кому сдал?

– Лаборанту с кафедры. Весь альбом сразу плюс две бутылки коньяка «Варцихе».

– А что тебя привело сюда опять?

– Можно я буду называть Вас на ты?

– Можно.

– У меня беда… Мне нужно еще и экзамен сдать по начерталке.

– А чем я могу помочь? Не пойду же я сдавать за тебя?

– ……………..........................

– Мурат, это несерьезно, даже и не думай!

– ……………..........................

– И не смотри на меня так… Вот, иди сюда – я подвел его к зеркалу – Разве я похож на тебя? Разве я похож на грузина вообще?

– ……………..........................

– Мурат! Это безумие!

– Я заплачу.

– Ну, сколько ты заплатишь?

– Пятьсот рублей.

– Ты сошел с ума!

– Шестьсот!

– Все, Мурат, мне нужно работать. Разговор закончен!

– Семьсот!

– Он же сразу определит, что я – это не ты!

– Восемьсот!

– Мурат, я уже не торгуюсь, остановимся на семистах. Но он же меня вычислит на раз!

– Ты, главное, пойди!

– В конце концов, это уголовное преступление. Если меня поймают, то дадут срок!

– Тысяча!!!

– Когда экзамен?

– Завтра. Высотный корпус ХПИ. Я тебя встречу в девять у входа.

Назавтра, согласно записи в зачетной книжке, я стал Муради Химшиашвили. Мурат обнял меня, как брата, и сказал: «Если тебя посадят, приезжай ко мне в Батуми». Я сплюнул три раза через его левое плечо, перекрестился, вошел в аудиторию и протянул сидящему за столом преподу зачетку. Тот мельком глянул на фамилию: «А, Химшиашвили! Ну-ка берите билет!». Я взял билет и сел готовиться, Мои пульсы бýхали во всем теле – от ушей до пяток, но, стоило мне взглянуть на текст задачи, как профессионализм взял верх, и я с головой ушел в начерталку. Через десять минут решение было готово, и я, будучи не в силах более выдерживать нервное напряжение, поднял руку: «Я готов отвечать!». Естественно, все задачки были решены правильно, естественно, я ответил на все дополнительные вопросы. Препод взял в руки зачетку и на минуту задумался. За эту минуту я успел прийти в полуобморочное состояние, но, в конце концов, вершитель судеб принял решение, и сквозь застилавшую глаза пелену я увидел, что он протягивает мне зачетку. В ней красовалась свежая запись: «Начерт. геом. Удовл.»! «Да, и скажите Химшиашвили, чтобы он подошел!» – вдруг произнес препод. Я вышел из аудитории ни живой, ни мертвый. Ко мне подлетел Мурат: «Ну?». «Три. И он просил, чтобы ты подошел».

Через десять минут я стоял у входа в корпус, курил и приходил в себя. В дверях показался ликующий Мурат: «Все! Я все уладил!». «Наверное, еще пара бутылок «Варцихе» – подумал я. «А вот, Нана тоже должна сдавать…» – начал было Мурат. «Нет!!!» – почти закричал я – «Вместо Наны я не пойду и за миллион!!!».

Двадцать восьмого, возвращаясь с работы, я сделал крюк, чтобы купить мандаринов. Лоток находился в начале Пушкинской улицы, напротив здания с каменными шахтерами и надписью «Донуголь» на фасаде. Только я вышел из очереди с пакетом «детей солнца», как вдруг услышал знакомый голос: «Володя!». Это был Мурат. Он сразу набросился на меня: «Зачем ты такую дрянь купил? Идем ко мне, я тебя угощу!».

Оказывается, он снимал квартиру в доме рядом с «домом с шахтерами». «Я вот, из института!» – продолжал он – «Слушай, как у вас все дорого! Я за Нану заплатил пятьсот за лабораторные работы!». Нана встретила нас дома. У нее были большие коровьи, с поволокой, глаза и такой же, как у коровы интеллект. А еще она умела дышать так, что при вдохе-выдохе ее огромная грудь увеличивалась-уменьшалась на два размера. Увидев нас, она задышала этим своим особенным дыханием, и я смог по достоинству оценить ее талант.

Мурат выхватил из моих рук авоську с купленными мандаринами и высыпал их на пол.

– Ничего, Нана уберет. Это не мандарин, он же маленький, в дырочку проваливается. Вот мандарин!

Он подошел к большому, накрытому газетами фанерному ящику в углу комнаты, сбросил газеты, наклонился – и в мою авоську полетели мандарины сказочных, не меньших апельсиновых, размеров. Он набрал килограмма три.

– У тебя дети есть?

– Да. Дочка Таня. Пять лет.

Мурат еще раз наклонился над ящиком и заполнил авоську мандаринами доверху.

– Это ей лично от меня. Так ей и скажи: это от Мурата!

– Спасибо! Хорошо, скажу: от дяди Мурата.

– Э-э-э! Какой дядя! Просто: от Мурата.

На этом мы расстались. Больше Мурат на связь не выходил. Наверное, он бросил институт. Еще бы, целых пятьсот рублей только за одни лабораторные!

Прошло десять лет. Как-то раз идем мы с Таней по центру города – не помню, откуда, не помню, куда. Вдруг слышу полузабытое: «Володя!». Смотрю, Химшиашвили собственной персоной – красивый, статный, возмужавший. И, похоже, не бедный.

– Это Таня?

(Надо же, помнит!).

– Да.

– Значит, ей сейчас пятнадцать?

(Надо же, помнит!).

– Да.

– Поехали, я Вас угощу. У меня теперь свое кафе на улице Харьковских дивизий!

Через полчаса Мурат суетился вокруг нас за одним из столиков.

– Вот смотри: это Алиготе. Мне привозят его из Грузии. В бочках в соленой воде плавают сулугуни. Мне тоже привозят их из Грузии. А эту булочку я происпекаю сам. Теперь я беру эту еще теплую булочку – она сладковатая, делаю разрез и вкладываю дольку сулугуни – он солоноватый, ем и запиваю холодным Алиготе – оно кисловатое. И у тебя появляются слезы умиления от волшебного сочетания их вкусов. Ведь так? И впрямь, я никогда не встречал такого замечательного лакомства – сулугуни в сладкой булочке под Алиготе. Мы выпили очень много вина и съели очень много сыра, но не опьянели а почувствовали тихую добрую радость по отношению ко всему окружающему.

– Кто скажет, что вы сейчас не в сказке, будет неправ!, – провозгласил Мурат. И я подписался под его словами.

Однажды ко мне подошел «коллега по цеху» – такой же, как и я, инженер и такой же, как и я, одержимый фотографией человек – конструктор Саша Шлепченко.

– Тебе студент нужен?

– У тебя есть лишний?

– Да я набрал под завязку, и не успеваю выполнять задания. Жадность, знаешь ли…

– Ну, давай.

– Только ты с ним осторожней, он малость того…

– То есть?

– Ничего страшного, просто абсолютно заторможенный. Ты его ни в коем случае не торопи, иначе он начнет нервничать, дрожать, заикаться.

– Ладно, веди.

Саша кивнул и вышел. Через пару минут он привел под руку высокого худого прыщавого парня и сказал ему: «Это Владимир Николаевич, теперь он будет делать тебе задания. Володя, это Миша Гольдин». «Миша протянул руку, держа ладонь «лодочкой» и медленно проговорил: «Здра-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-авству-у-у-у-у-уйте, Вла-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-ади-и-и-и-и-и-и-и-им-и-и-и-и-и-ир Ни-и-и-и-и-и-и-ико-о-о-о-о-о-о-о-о-о-ола-а-а-а-а-а-а-а-ае-е-е-е-е-е-е-ви-и-и-и-и-и-и-и-и-и-ич!». «Худо дело», – подумал я про себя.

В задании, которое принес Миша, предлагалось рассчитать и начертить одноступенчатый цилиндрический редуктор. «Ну, это мы мигом», – была моя следующая мысль. На задании значилось название учебного заведения: «Вечерний факультет ХПИ при ХТЗ». То есть, факультет политеха при тракторном заводе. Ну и ну! Из беседы с Мишей выяснилось, что он имеет весьма смутное представление о редукторах, шестернях и подшипниках. А словосочетание модуль зацепления зубчатой передачи приводил его тело в движения, напоминающий конвульсии.

Первым делом нужно было сделать приблизительный расчет и отобразить его результаты в виде эскиза на миллиметровке. На следующий день я вручил Мише продукт моего ночного бдения и отправил его на консультацию. Тот вернулся к вечеру.

– Ну что?

– Он (препод) сказал: «Хорошо!», но у него были еще замечания.

– Показывай.

– Он ничего не писал, он только говорил.

– Рассказывай.

Миша простоял несколько минут неподвижно, затем начал «конвульсировать».

– Иди к нему опять и попроси все замечания написать. Я думаю, он пойдет навстречу, принимая во внимание особенности… черт твоего характера.

С этим Миша ушел. Назавтра он встретил меня с утра перед входом в офис и протянул бумажку, исписанную мелким аккуратным почерком.

– Ходил к нему?

– Мама ходила, все узнала и с его слов записала.

(Вот, это да!!!).

Когда Миша ушел, ко мне подошел Саша Шлепченко и таинственно произнес: «Не удивляйся, у него мама – гром! Она – Главный санитарный врач».

– Города?

– Не знаю, может, города, может, района, может, области… Но, если что не так, она в силах прикрыть всю эту лавочку.

– В смысле?

– Всю эту шарагу, факультет ХПИ при ХТЗ. Он изначально рассчитывался не столько на заводчан, сколько на таких, как Миша. Ты с ней не спорь. А если по­нравишься, она тебя отблаго­дарит.

– Это как?

– Там увидишь.

Не прошло и двух не­дель, как я действительно «там увидел». На мой день рождения тридцатого сен­тября Миша принес мне в по­дарок дорогую авторучку, де­ловой блокнот и стереоот­крытку с видом гор Новой Зе­ландии. Такие в те времена были у нас в диковину.

А вот, преподу повезло меньше. Когда чертежи и за­писка были уже готовы в чис­товом варианте, я направил Мишу на последнюю консуль­тацию. Миша вернулся с от­сутствующим выражением лица (как, впрочем, всегда) и промямлил: «Он сказал, что все очень хорошо, но надо не­много изменить».

– Миша, что менять, ко­гда чертежи уже готовы?

– Он сказал, что редук­тор – не цилиндрический, а конический. А так – все хо­рошо.

Для непосвященных объясню, что у конического и цилиндрического редукторов общее только название «редуктор», а в остальном – у них совершенно разные конструкции.

Я возопил: «Миша, вернись скорее к нему и скажи, что у тебя болела го­лова, или еще что-нибудь в этом роде. Скажи, что поэтому ты сразу ничего не по­нял, и что это переделать невозможно, возможно начертить другой, заново!». Миша ушел, но, насколько я могу судить, в дело опять вмешалась его мама. В итоге алчного препода отстранили от лекций и влепили ему выговор, Миша полу­чил «отлично», а я перед Новым годом был удостоен царского подарка – джинсов «Стейтон». Ума не приложу, как Мишиной маме удалось угадать размер!

Через мои руки прошло много студентов. Осмелев, я стал браться за весьма «экзотические» для меня работы. Например: «Мясной цех ресторана на 150 посадочных мест» (Институт Общественного питания), или: «Стратегия танко­вой атаки на пересеченной местности против превосходящих сил противника» (Харьковское танковое училище). Следует отдать дань справедливости и сказать, что «танковую атаку» я вскорости отдал Саше Шлепченко – услуга, так сказать, за услугу, и он разработал ее с блеском. А у меня со временем появилось ощуще­ние, что я учусь в нескольких ВУЗах одновременно. Оно было необычным и ро­мантичным!

Не все халтуры я делал за деньги. Например, у меня был приятель – шли­фовщик шестого раз­ряда, с кото­рым я по­знако­мился на за­воде. Он учился на вечернем отде­лении ма­шино­строитель­ного фа­культета УЗПИ, и ему я все чертил бесплатно, при­чем, старался так, как не старался для себя. Одна из работ даже попала на стенд с образ­цами. На ней была изображена про­тяжка. Это – та­кой длинный, очень твер­дый и очень острый ершик для качествен­ной об­ра­ботки сверх­точных отверстий. Я гордился своей работой, даже невзирая на то, что в ее штампе было написано: «Разраб. Чаплыгин».

Володя Чаплыгин был во всех отношениях примечательной лично­стью. Сын и внук врача вследствие «конфликта поколений» пошел рабо­тать на завод учеником шли­фовщика, и через не­сколько лет стал лучшим шлифовщиком министер­ства. Он хорошо зара­ба­тывал, но алкоголь прак­тически не употреб­лял, правда, много ку­рил. Лю­бил умные книги, повест­вования о жизни сильных личностей, считая силь­ной личностью, в первую очередь, самого себя. А еще у него должно было быть все самое лучшее.

Бывало, я немного куражился над ним, про­воцируя его на расходы. Например, он гордился своим фотоаппаратом «Зенит-Е» – как сейчас го­ворят, бюджетной моделью, приобретение кото­рой мог позволить себе практически любой рабо­тающих гражданин СССР. «Зенит-Е» стоил ровно сто рублей. Мой «Зенит-10» стоил сто шестьде­сят, но принципиальной разницы между этими мо­делями не было. Я сказал Чаплыгину: «Наши ап­параты – фигня, вот, «Зенит-19» – это вещь. У него и объектив суперский, и технические возмож­ности гораздо шире». И действительно, это был аппарат на уровне лучших мировых образцов.

Стоил он гораздо дороже – триста девяносто пять рублей. Назавтра Володя его купил. Через не­делю с моей подачи он купил объектив «Гранит-11» (четыреста двадцать рублей), еще через неделю – японскую широкоэкранную насадку…

Мы встречались с ним каждую неделю по четвергам в шесть вечера в условленном месте и шли пить кофе. Процесс кофепития продолжался два-два с половиной часа, и за это время мы успевали выпить немерянное количество этого бодря­щего напитка. В одной закладке кофейного автомата «Espresso» – семь граммов кофе и сто граммов воды. Стоимость напитка – двадцать пять копеек. Это – так называемый, «простой кофе». Если зарядить четырнадцать граммов кофе на две­сти граммов воды, получится «большой кофе», если на сто – «двойной кофе». А если «наколбасить» двадцать восемь граммов кофе на двести граммов воды, по­лучится «большой двойной кофе», то есть четверная порция. После приема трех «больших двойных» наступало странное состояние, напоминающее и возбужде­ние, и сонливость одновременно. Судя по всему, Володе оно нравилось, а мне – не очень. Вернее, мне оно совсем не нравилось, но я не подавал вида. По непо­нятной для меня причине Чаплыгин избрал меня своим душеприказчиком, и во время наших «четвергов», он гораздо больше рассказывал о себе, чем я, часто консультируясь по глубоко личным вопросам.

Однажды он спросил меня: «Как ты думаешь, может, мне в партию всту­пить?». Под словом «Партия» могла подразумеваться только Коммунистическая партия Советского союза, и это слово было положено писать с большой буквы.

– Чё это ты вдруг?

– Сегодня ко мне подошел парторг завода. Сам подошел, понимаешь! И предложил. Сам предложил, понимаешь!

– Ну, что же. Если честно, то нас с тобой идейными назвать никак нельзя, да и живем мы не совсем по нормам коммунистический морали, и в коммунизм мы не верим… А вот карьера твоя наверняка пойдет вгору.*

И вступил Володя в партию. Сперва ничего не изменилось, а потом его выдвинули на должность заместителя парторга завода. И Володя стал неузнаваем. Он начал пить, причем, пил он только коньяк, и только армянский коньяк. Армянский коньяк пили все крутые. Кто рангом пониже, пили КВ (выдержка не менее шести лет), кто повыше – КВВК (выдержка не менее восьми лет), самые крутые – КС (выдержка не менее десяти лет). Потом он как-то спросил у меня, не знаю ли я место, где можно было бы арендовать на несколько часов комнату с постелью? У меня была знакомая, работающая в гостинице «Старт», я их познакомил, и с тех пор в каждое ее дежурство с завидным постоянством являлся Володя в сопровождении одной-двух дам. А то и Володя с другим мужчиной в сопровождении двух-трех дам. Платил он щедро, и все держалось в строжайшей в тайне, ведь коммунист, по учению партии – суть образец для подражания во всем, от работы, до морального облика.

Меня это сперва занимало, но позже после своих ночных оргий он стал являться ко мне, чтобы принять ванну и немного прийти в себя. Раз, другой, третий, десятый… Наконец, я не выдержал, вскипел и выдворил его из своего дома. Последние, сказанные мной в его адрес слова были: «У тебя есть один шанс все исправить: прийти завтра трезвым и принести свои извинения!». Но он не пришел, он был очень гордым.

Мы увиделись еще раз в мае девяносто первого. Он пришел ко мне с бутылкой «Наполеона» и сказал, что пришел попрощаться, что скоро «начнется такое… Такое!.. И никто не знает, чем это закончится…». Но я не пустил его в дом, ведь он не принес извинения за прошлое. В августе того же года я понял, что он имел ввиду предстоящий путч**, и что, видать, он всерьез продолжал играть в партийные игры…

Сейчас я не держу на него зла, я его давно простил. И если он опять явится ко мне с коньяком, то мы, я думаю, разопьем эту бутылку.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------

* В советские времена существовало негласная директива, гласящая о том, что основную массу членов партии должны составлять рабочие, ибо, по Ленину, они наиболее политически сознательные (?). На втором месте следовало идти крестьянам, как менее сознательным членам общества. С интиллегенцией всегда была проблема – слишком уж она умная, а партия не любила умных, она любила слепо верящих. Еще в партию достаточно легко было вступить в армии, или во время учебы В ВУЗе – если ты отличник академической и политической учебы. Однажды наш институтский комсорг Вася Соляник вдруг спросил меня: «Володя, а вы не хотели бы вступить в партию?». И я сказал ему такое, что моему папе, когда он об этом узнал, стало плохо. Я ответил: «Если судить о партии по лозунгам, то я ее недостоин, а если по сути, но недостойна она меня!». Спасибо Васе – Василию Петровичу, тогда он меня не сдал. В противном случае, моя судьба, как и судьбы моих близких, в этот момент могли резко повернуть совсем в иную от ожидаемой сторону.

** Я имею ввиду путч 19 августа 1991 года. Это была попытка отстранения М. С. Горбачёва с поста президента СССР и смены проводимого им курса, предпринятая самопровозглашённым Государственным комитетом по чрезвычайному положению (ГКЧП) – группой консервативно настроенных заговорщиков из руководства ЦК КПСС, правительства СССР, армии и КГБ, приведшая к радикальным изменениям политической ситуации в стране.

Действия ГКЧП сопровождались объявлением чрезвычайного положения на 6 месяцев, вводом войск в Москву, переподчинением местной власти назначенным ГКЧП военным комендантам, введением жёсткой цензуры в СМИ и запретом ряда из них, отменой ряда конституционных прав и свобод граждан. Руководство РСФСР (президент Б. Н. Ельцин и Верховный Совет РСФСР) и некоторых других республик, а впоследствии также законное руководство СССР: президент М. С. Горбачёв и Верховный Совет СССР квалифицировали действия ГКЧП как попытку государственного переворота.

8 (28). Как мы отдыхали. Часть I

Когда очаровательный одуванчик по имени Таня достиг четырехлетнего возраста, было решено каждый год вывозить ее к морю «для оздоровления». Не знаю, насколько от этого оздоравливаются дети (родители уж точно нет), но так ранее поступала практически каждая советская семья. Детей возили на юг, к морю – в Крым или на Кавказ. В течение года папы и мамы собирали по крохам – по рублю, трояке, пятерке – деньги, чтобы потом в течение двух недель ни себе, ни своему дитяти ни в чем не отказывать.

В восемьдесят четвертом году выбор пал на Лазаревское – маленький аккуратный поселок между Сочи и Туапсе. Финансовая обстановка тех лет:

– средняя зарплата инженера 160 … 170 руб;

– цена билета в купейном вагоне 15-00 руб;

– койка в частном секторе близко к морю 1-00 руб/день;

– то же, с ребёнка до десяти лет 0-50 руб/день;

– питание в столовой утром и днем 3-00 руб/день;

– покупка продуктов на базаре и в магазине 2-00 руб/день;

– вино «Южная ночь» 3-60 руб;

– поездка на маленьком рейсовом теплоходе 0-10 руб за 1 остановку;

– всякие вкусности и удовольствия для ребенка 10-00 руб/неделю;

– пользование лежаком на пляже 0-10 руб;

– залог за лежак на пляже (с возвратом) 1-00 руб;

– домашнее вино от частника 1-00 руб/литр;

То есть, для того, чтобы на две недели покинуть родные пенаты с тем, чтобы насладиться южными Солнцем, воздухом и водой и получить восхитительный бронзовый загар, десять раз прокатиться на теплоходике, каждый день выпивать бутылку «Южной ночи», семье из трех человек достаточно было двухсот пятидесяти рублей. Вот и ехали инженеры и студенты, рабочие и колхозники, работники пера и труженики молота и наковальни к Черному морю, плотно и без зазоров заполняя своими телами пляжи Мисхора и Сочи, привозя с собой визжащих детей с надувными мячами, дельфинами и крокодилами и уничтожая запасы винных погребов Абрау-Дюрсо и Массандры.

Впервые в жизни увидевшая море Татьяна, долго стояла в задумчивости на берегу, а затем спросила: «Папа, а море очень глубокое?», и я не нашел ничего лучшего, кроме как глупо пошутить: «Да, Танюша, очень – до самого дна!». Не знаю, что подумала тогда Таня, но она восхищенно произнесла: «Ух!». И вообще, папа, с точки зрения четырехлетнего чада, знал и умел всё. Это же папа!

Однажды море разразилось штормом баллов, эдак, в пять*. Настоящий моряк, пожалуй, такое волнение штормом не назвал бы, но для нас, «береговых мазут» он показался ужасным. Никто не купался, народ или толпился на берегу, созерцая буйство стихии, или чуть поодаль от прибоя культурно распивал горячительные напитки.

– Папа, а почему никто не купается?

– Это опасно, волна может унести в море, или накрыть с головой и утопить.

– А во-о-он, дядя плавает!

– Это профессионал. Видела, как он заходил в воду? Он нырнул под волну и проплыл под водой подальше. Там уже не так опасно.

– А ты так умеешь?

– Конечно.

– Покажи!

Я, не будь дурак, хорошо разбежался, картинно поднырнул под очередную накатывающуюся волну и оказался почти у самого дна. Вся беда заключалась в том, что крупные волны катают по дну или переносят над ним весьма большие валуны…

Такого удара по голове я не получал ни разу в жизни и, надеюсь, больше не получу никогда. Перед глазами вспыхнули ослепительные звезды, затем они погасли и наступил мрак. Когда я пришел в себя, то понял, что стал подобием тряпичной куклы, которой забавляются волны. Но почти сразу мне удалось поймать поток, двигавшийся в нужном направлении, и, улучив момент, я предоставил себя ему. Последняя волна догнала меня и, отвесив мощный шлепок, поставила на колени в полосе прибоя. Плавок на мне не было, картинка в глазах была нечеткой и двоилась, но я увидел переполох в рядах невольных зрителей и различил среди них свою дочь. Татьяна прыгала, хлопала в ладоши и в восторге кричала: «Папа, ещё, ещё!!!». Вставая, я обнаружил свои плавки на пятках. Жизнь продолжалась.

В том же восемьдесят четвертом году мы стали свидетелями еще более страшного шторма, информация о котором попала даже на страницы некоторых центральных газет.

Проснувшись утром, мы невольно решили, что началось затмение – солнечный свет был каким-то тусклым, небо – серым, ветра не было вообще. Стояла липкая парниковая духота, голова была тяжелой. По пути к морю я побаловал себя парой бокалов холодного пива, и они на полчаса вернули бодрость духа и свежесть восприятия окружающей действительности. А действительность была такова: волнения на море не было, привычного утреннего бриза тоже, горизонта тоже. Серое небо плавно переходило вдали в серое море. Все пляжники сидели в воде и не делали резких движений. Взяв в пункте проката три лежака и один большой пляжный зонт, мы залегли в его тени. Я закурил и через три затяжки выбросил сигарету – тошно! Пошел по набережной, поискать чего-нибудь прохладительного для женской половины семьи – мороженого, напитков – и услышал разговор двух явно местных мужиков.

– От Туапсе уже потянуло…

– Да, уже заходит… Будет делов. А я не помню, закрыл ли окна.

– А у меня в прошлый раз два персика в саду сломало и шифер сорвало…

– Пойдем, наверное; скоро здесь будет дурдом.

Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, о чем разговор. Почти бегом я вернулся к своим.

– Собирайтесь, сейчас начнется шторм

– Ты что, куда «собирайтесь»? Тут и у моря и в море с ума от духоты сойти можно, а ты куда-то зовешь! Вот, когда начнется, тогда и пойдем. А может, наоборот, останемся, ведь тогда должно стать прохладнее.

– Ты не понимаешь, это будет ураган!

– Откуда ты взял?

– Слышал разговор двух местных… Короче, давайте побыстрее!

– Да никуда мы не пойдем!

Поняв, что уговоры не помогут, я сгреб лежаки и под возгласы протеста понес их к пункту проката.

Первый неожиданный порыв ветра застал меня по дороге «туда». Лежаки вдруг вырвало из рук, навстречу по пляжу полетели зонты, коврики и одежда, раздались визги и вопли, затем все стихло, как и не бывало. Я сдал лежаки и побежал за зонтом. Второй порыв ветра застал меня на пути «оттуда». Теперь он пришелся мне в спину, и было отчетливо видно, как наш зонт улетает в сторону Сочи, а потом его сносит в море. Я бросился в воду и успел сложить импровизированный парус до того, как налетел третий порыв. Теперь по воздуху уже летели лежаки и иные, в обычной жизни нелетающие предметы – например, радиоприемники. Поднялся невообразимый гвалт. Сразу, как будто повернули ручку душа, пошел ливень, а еще через пару мгновений где-то в горнем мире включили гигантский вентилятор. Мы успели сдать зонт и заскочить в прибрежную столовую. Я посадил своих женщин за столик, приказал: «Не вставать!», купил и выдал им большой арбуз, а сам занял очередь на раздачу. Есть не хотелось, но я рассудил, что трапеза – это достаточный повод, чтобы не вставать из-за стола, если некуда идти. Многие из забежавших, как и мы, под навес столовой, предприняли попытку покинуть пляж, и, насколько я могу судить, удар стихии застал их в пути. Мы же созерцали происходящее из защищенного места.

События разворачивались более чем стремительно; непогода входила в раж, и стало понятно, что вскорости мы увидим то, чего не видели ранее, и чего, возможно, никогда не увидим впредь. Скорость урагана стала таковой, что появилась иллюзия, будто дождь идет горизонтально. Порывы ветра срезáли верхний слой воды, как нож срезает слой масла, дробили его на меньшие фрагменты и бросали их в мглистую неизвестность. Высота волн росла прямо на глазах, и ветер с удовольствием тут же принялся срезать их верхушки и уносить вдаль в виде длинных рваных медуз. В зале раздался грохот: мы увидели, как на его противоположной, наветренной стороне, незримый великан скатывает на крыше весь пластиковый шифер в большой рулон. Народ рванул с обнажившейся части столовой на ее сухую сторону, стало тесно и немного страшно. Я посмотрел на своих женщин: они поглядывали на меня и, как ни в чем ни бывало, продолжали есть арбуз. И тут до меня дошло: со своих мест им ничего не видно. Ну и слава Богу, пусть так и сидят! Видя, что вторая половина крыши держится лучше первой, и что никому ничто не угрожает, опешивший было народ, расслабился, и многие закурили. Расслабление длилось не более нескольких десятков секунд, потому что мимо нас начали пролетать сперва ветви и сучья все бóльших размеров, а затем и фрагменты стволов. Апофеозом зрелища был низкий пролет ярко-желтой свежеструганной толстой несколькаметровой доски, а чуть поодаль и малость повыше – входной двери без дверной коробки. Кто-то из зрителей сказал: «Ага, пошли пиломатериалы, значит, скоро пойдет кирпич и песчаник!». Бóльшая часть стоящих не поняла шутки и стала причитать. Я взглянул вглубь зала: арбуз был съеден, и две пары глаз выжидающе и по-прежнему без страха смотрели на меня.

Третье отделение шоу началось с потопа. Неожиданно сотни кубометров воды начали вытекать откуда-то из-под стен и перегородок столовской кухни и, пересекая зал, водопадом низвергаться на пляж, проделывая в нем извилистые бурлящие каньончики. Однако со стороны Туапсе стало заметно светлее, и ливень начал постепенно ослабевать. Немного побродив по столовой, я обнаружил в подсобке окошко, выходящее на поселок и выглянул в него. Пейзаж выглядел удручающе: повсюду со стороны гор мчались потоки воды, неся на себе мусор, ветки и целые деревья, на некоторых крышах недоставало шифера или железа, фонари и провода электроосвещения на многих столбах отсутствовали. Продолжив путешествие за кулисами общепитовского заведения, я нашел кабинет директрисы и испросил разрешения позвонить по телефону. На удивление, связь работала, но диспетчер такси сказала, что все дороги к пляжу полностью размыты.

Мы завернули Татьяну в сдутый матрас, я взвалил ее на плечи, и мы отправились домой. По пути нам то и дело попадались следы бесчинства стихии, но с каждым шагом в сторону гор их становилось все меньше. Главный же сюрприз заключался в том, что в районе, где мы снимали квартиру, вообще ничего не произошло – не было ни дождя, ни урагана, оставленное на веревке белье продолжало висеть, как ни в чем не бывало, и наша восьмидесятишестилетняя хозяйка**, не подозревая о случившемся, полюбопытствовала, почему мы вернулись с пляжа так рано и в таком виде.

В этом же году состоялось первое знакомство ребенка с тем, что у моря­ков называется «судно». Это судно представляло собой однопалубный прогу­лочный теплоходик – маленький, беленький, немного ржавенький и отчаянно тарахтящень­кий. «Катание на кораблике» Тане не понрави­лось. Море в тот день было тихое, Солнце не злое, но дитя было не в духе, капризничало и проси­лось домой. А мое внимание всецело по­глотили увиден­ные с моря останки выброшен­ного на берег большого корабля. Я прикинул рас­стояние от Лазаревского: дойду за час! На­завтра дошел за два, не торопясь. Моему взору открылась впечатляющая картина: стапятидесятиметровый па­роход с уцелевшей надписью на борту: «Kolaśin» стоял на мели возле самого берега, а сквозь дыру в его борту смутно угадывались очертания каких-то огромных шестерен. Затаив дыхание, я проник в машинное отделение и, когда глаза привыкли к сумраку, увидел торчащие из дна ржавые механизмы, между деталями которых спокойно плавали большие ленивые рыбы.

Как я узнал от местных жителей, сперва это был американский пароход, в годы войны достав­лявший в СССР американскую гуманитарную по­мощь. Затем его подарили Союзу, и он стал совер­шать каботажные рейсы, перевозя в приморские се­ления стройматериалы. В январе семидесятого года вахтенный, не увидев в тумане очертания берега, направил корабль прямо на пляж, а разразившийся через несколько дней шторм развернул его параллельно береговой линии. Судно пытались стащить буксирами на глубокую воду, но из этого ничего не вышло.

Говорят, сейчас «Kolaśin» уже совсем рассыпался, а в восьмидесятых этот памят­ник русскому разгильдяйству служил прекрасным фоном для постоянно фотогра­фирующихся возле него туристов.

В конце поездки с нами случился большой конфуз. Создал его лично я, и мне же пришлось расхлебывать заваренную кашу. Но обо всем по порядку. То ли меня разыграла проводница еще по дороге на отдых, то ли я неправильно ее понял, то ли у нее были какие-то неведомые мне обстоятельства, заставившие ее поступить так неадекватно, но только она поведала мне, как сложно уехать обратно домой из Лазаревского и остальных курортов побережья. Мол, по дороге «туда» поезда останавливаются для высадки пассажиров на каждом полустанке, а по дороге «обратно» – нет. И людям, отдыхающим по всей курортной полосе кавказского побережья, для того, чтобы совершить посадку на обратные поезда, приходится ехать либо в Туапсе, либо в Сочи (Адлер). Лучше в Сочи, потому, что, пока поезд доедет до Туапсе, проводница даст сведения о ваших местах, как о незанятых, и в Туапсе другие отъезжающие купят на них билеты. А еще она сказала, что это делается умышленно, чтобы продать больше билетов и присвоить выручку от «лишних».

Как поступил бы на моем месте человек думающий? Он бы много раз про­верил полученную информацию. А я, как человек перепуганный, сразу принял решение: в день отъезда отправиться в Адлер на такси, дабы там гарантированно сесть на поезд до Харькова.

Наступил день «О», предварительно заказанное такси пришло в назначенное время, и мы, погрузив свой объемный багаж, двинулись по горному серпантину на юго-восток. Боясь, что при езде по горной дороге Танечку укачает, мы посадили ее на переднее сиденье к маме на колени, а я сам удобно устроился сзади. Ехать предстояло около двух часов. Через десять минут Таня продолжала чувствовать себя комфортно. Она весело крутилась влево-вправо, без умолку болтая и разглядывая чудесные горные пейзажи, а вот ее маме начало становиться плохо. Сначала она попросила меня не курить (это при всех открытых в салоне окнах), потом перестала комментировать дорогу, за­тем вообще перестала отзываться. А когда через полчаса мы въехали в малень­кое селение Якорная щель, она попросила остановиться, вышла из машины и на­отрез отказалась ехать дальше. Сперва я хотел поспорить, но, взглянув на нее, понял, что не стоит.

Из расписания движения поездов по станции Якорная щель выяснилось, что единственный поезд, которым мы может добраться до Адлера, это наш «Харьков – Адлер», на котором мы вечером должны будем отправиться обратно в родной город. Остальные поезда прибывают в Адлер позже, чем оттуда уходит наш. Де­журная по станции рассказала, что, согласно расписанию, он остановится обяза­тельно, но только на одну минуту. А каждый проводник открывает дверь только в случае, если кто-то собирается выходить. И это – единственный шанс. А еще она по­смеялась над нами и сказала, что поезда «на материк» останавливаются на всех станциях и остановочных пунктах равно как «туда», так и «обратно», и что про­водники подают данные о наличии свободных мест только после Туапсе. То есть, мы могли спокойно дождаться своего поезда в Лазаревском. Сказать, что я был огорчен – значит не сказать ничего.

У нас был выбор: сидеть в Якорной щели до вечера, вернуться в Лазаревское, или все же попытаться уехать в Адлер. После короткого обмена мнениями мы пришли к общему решению – уехать. К приходу поезда мы расположились с вещами посередине перрона (кто знает, в какую сторону придется бежать?). И, когда он остановился, подхватив чемоданы и сумки, бросились к единственной открывшейся двери в тринадцатом вагоне. Оттуда вышла одна женщина с небольшим саквояжем, и проводница сразу же подняла порог. Времени на объяснения не было. До сих пор не пойму, как мне удалось схватить обеими руками все наши пожитки и, сбив ими проводницу с ног, зашвырнуть их в дверной проем. Затем я вскочил внутрь, опустил порог и, схватив девчонок за руки, по очереди втащил их в тамбур. Это заняло максимум три секунды. Поезд тронулся. А чтобы сменить гнев проводницы на милость, понадобилось всего десять рублей.

Что можно сказать об Адлере? Да ничего. Вопреки ожиданиям, он оказался маленьким поселком в пригороде Сочи со стандартным пляжем, стандартными навесами на нем, стандартными кафе и стандартным мороженым. Весь день мы загорали и купались, пили и ели только все самое вкусное. А под конец, утомленная Татьяна легла под навесом и занялась «дрессировкой» виноградных улиток, которых на пляже водилось превеликое множество, а я прилег на соседний топчан и предался воспоминаниям о событиях шестнадцатилетней давности.

В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом я уже бывал в этих краях. Мы тогда проверяли папину идею о том, что отпуск можно растянуть в два, три и более раза, если часто переезжать с одного места на другое. Мы колесили по Кавказскому побережью, останавливаясь в каждом месте на три-четыре дня. Сочи, Якорная щель, Чемитоквадже, Лоо, Шепси…

В тот раз мы «бросили якорь» в одном из таких поселочков в доме армянина, водителя рейсового автобуса. Кажется, его фамилия была Огонян, или что-то вроде этого. У него была красавица-дочь по имени Генриета. Мне почти исполнились двенадцать, ей – уже стукнуло шестнадцать. Когда я оказывался с ней рядом, меня охватывали помутнение рассудка и безудержное заикание. В разговорах с ней я путал слова и падежные окончания, а порой вообще, краснея, нес всякую околесицу.

Так получилось, что большую часть свободного времени мы проводили вдвоем. Она любила танцевать и часто это делала в присутствии единственного зрителя, то есть, меня. Она любила переодеваться, у нее было множество платьев, и она устраивала «показ мод». Она любила, но не умела играть в шах­маты, я тоже не умел, но и не любил. И потому наши поединки иногда оканчива­лись вничью, а чаще всего, ничем. И, конечно же, мы ходили купаться вдвоем на пустынный местный пляж. Я недаром сделал акцент на словах «пустынный» и «местный». Под этим следовало понимать, что на нем не было ни кабинок, ни посторонних взглядов, и единст­венным свидетелем происходящего опять был я. Другими словами, эта бесстыжая, но аппе­титная девка издевалась надо мной, созре­вающим подростком, как хотела.

В последний день нашего пребывания в гостях мы пошли на пляж пораньше. Генриета с разбегу бросилась в воду и стала быстро удаляться от берега, совершая краси­вые дельфино-русалочьи движения. Недолго думая, я пустился вдогонку. Мы плыли долго, и она все время была недосягаемой. Глядя вслед, я думал: «Вот, ис­тинная приморская жительница: скользит в воде тихо и грациозно, не совершая ни малейшего лишнего движения. А я, сухопутный хомяк, хрюкаю, фыркаю, пеню воду…». Потом пришло беспокойство: сколько можно плыть в открытое море, не пора ли обратно? Я оглянулся и похолодел: полосы прибоя и пляжа уже не было видно, над линией горизонта возвышалась только цепочка гор. И тогда я решил: еще десять гребков, и я позорно поверну назад. Мы сделали половину намечен­ных мной движений, и вдруг она развернулась и простонала: «Все, я больше не могу!». По ее лицу я понял: она не шутит! Появилось ощущение, будто я нахле­бался соленой и очень холодной воды, живот стал мягким и тяжелым, а руки и ноги – ватными. Мы молча повернули к берегу.

Через пару минут она настигла меня – как я понял, из последних сил – и вцепилась в левую ногу. Я напряг оставшиеся свободными конечности, но это по­могло ненадолго. Уже начиная глотать воду, я прохрипел: «Расслабься, перевер­нись… Перевернись на спину… Нужно отдохнуть…» – и начал переворачиваться сам. Она что-то булькнула в ответ – скорее, это был возглас согласия, и тоже стала переворачиваться, не выпуская, однако, моей ноги. И тут выяснилось, что мы закрутились в разные стороны – я влево, она вправо. В результате мы оказа­лись лежащими на боку, повернутыми спинами друг к другу, и это положение было худшим из возможных. Я подумал: «Теперь не до условностей!» и что было мочи дрыгнул ногой, она завизжала и отцепилась. Я рявкнул, как мне показалось, на все море: «На спину, с…а!». И произошло чудо: она затихла, перевернулась лицом кверху и расслабилась.

Чтобы долго лежать на воде, нужно, чтобы в легких постоянно находилось как можно больше воздуха, а дыхание было неглубоким. Лучше немного развести руки и ноги, малость прогнуться назад, а голову, если нет волнения, слегка запро­кинуть. Моря тогда почти не видно, зато к вашим услугам весь небосвод. Не воз­браняется при этом слегка двигать кистями рук и стопами ног, это создает стаби­лизирующий эффект и небольшую подъемную силу. Через пять минут страх ис­чез, усталость стала быстро уменьшаться, и я понял, что, в конце концов, мы вы­плывем! Не знаю, сколько времени мы провели в таком положении. Думаю, минут пятнадцать-двадцать.

Потом я ощутил непонятный толчок и сообразил, что задремал. Глянул по сторонам – Генриета тихо покачивается в паре метров справа и слабо шевелит одной рукой – наверное, ищет мою ногу… Командую аккуратно: «Подъем!» и при­нимаюсь грести к берегу. Она опять подцепляется сзади – далась ей моя нога! – но я чувствую, что пока могу ее поддерживать, пусть себе висит. Еще через не­сколько минут начала кружиться голова, а в глазах замелькали противные темные пятна. Невольно коснувшись головы рукой, я понял: Солнце несмотря на то, что мы находимся в воде, вознамерилось осчастливить нас своим знаменитым солнечным ударом.

– Тебе в голову печет?

– Еще как, меня уже начало тошнить!

– Нужно срочно накрыть голову чем-нибудь!

– А чем?

– Я попробую плавками!

– А как же я?

– У тебя тоже есть плавки… И лифчик, кстати, тоже!

Извернувшись в воде, стаскиваю с себя плавки, надеваю их на голову поясом вниз, просунув голову, насколько это возможно, в одну из штанин. Полный идио­тизм, но стало заметно легче.

– Давай и ты!

Она отпустила мою ногу, сзади раздались шлепки и бултыхание.

– Я готова!

– Чем ты воспользовалась?

– Плавками.

Удивительная вещь: осознание того, что рядом с голым мной плывет голая она, впрыснуло в мою кровь неожиданно колоссальное количество адреналина. Ду­маю, это нас и спасло. Добравшись, наконец, полуживыми до берега, мы сначала просто лежали в полосе прибоя, потом повернулись друг к другу, после взялись за руки и в итоге неожиданно для самих себя обнялись.

Но, не подумайте – ничего «такого» не было, да и быть не могло. Просто мы стали близнецами – девочкой и мальчиком, только что одновременно пережив­шими свое второе рождение.

_________________________________________________________________________________________________

* Принятая и доработанная всемирной метеорологической организацией в 1963 году шкала Бофорта, достаточно четко описывает и классифицирует силу ветра, а также вызванные им явления на море и суше. По шкале бофорта измеряется не сила шторма, а именно сила ветра и потом уже соответствующие этому ветру явления: шторм на море, разрушения и прочее.

Шкала бофорта

0 баллов - штиль

Зеркально гладкое море, практически неподвижное. Волны почти не набе­гают на берег. Вода больше похожа на тихую заводь озера нежели на морское побережье. Над поверхностью воды может наблюдаться дымка. Край моря сливается с небом так, что границы не видно. Скорость ветра 0 … 0,1 м/с.

1 балл - тихий

На море легкая рябь. Высота волн достигает 0,1 метра. Море по-прежнему может сливаться с небом. Чувствуется легкий, почти незаметный ветерок. Скорость ветра 0,18 … 0,28 м/с.

2 балла - легкий

Небольшие волны высотой не более 0,3 метра. Скорость ветра 1,6 … 3,3 м/с, его можно почувствовать лицом. При таком ветре начинает двигаться флюгер.

3 балла - слабый

Скорость ветра 3,4 … 5,4 м/с. Легкое волнение на воде, изредка появляются барашки. Средняя высота волн до 0,6 метра. Хорошо заметен слабый прибой. Флюгер крутится без частых остановок, колышатся листья на деревьях, флаги и проч.

4 балла - умеренный

Ветер 5,5 … 7,9 м/с, поднимает пыль и мелкие бумажки. Флюгер крутится беспрерывно, гнутся тонкие ветви деревьев. Море неспокойное, во многих местах видны барашки. Высота волн до 1,5 метра.

5 баллов - свежий

Почти все море покрыто белыми барашками. Скорость ветра 8 … 10,7 м/с, высота волны 2 метра. Качаются ветки и тонкие стволы деревьев.

6 баллов - сильный

Море во многих местах покрыто белыми гребнями. Высота волн достигает 4х метров, средняя высота 3 метра. Скорость ветра 10,8 … 13,8 м/с. Гнутся тонкие стволы и толстые сучья деревьев, гудят телефонные провода.

7 баллов - крепкий

Море покрыто белыми пенистыми гребнями, которые время от времени срываются ветром с поверхности воды. Высота волн достигает 5,5 метров, средняя высота 4,7 метров. Скорость ветра 13,9 … 17,1 м/с. Качаются средние стволы деревьев, гнутся сучья.

8 баллов - очень крепкий

Сильные волны, на каждом гребне пена. Высота волн достигает 7,5 метров, средняя высота 5,5 метров. Скорость ветра 17,2 … 20 м/с. Идти против ветра трудно, разговаривать практически невозможно. Ломаются тонкие сучья деревьев.

9 баллов - шторм

Высокие волны на море, достигающие 10 метров; средняя высота 7 метров. Скорость ветра 20,8 … 24,4 м/с. Гнутся большие деревья, ломаются средние ветки. Ветер срывает плохо укрепленное покрытие с крыш.

10 баллов - сильный шторм

Море белого цвета. Волны обрушаются на берег или о скалы с грохотом. Максимальная высота волн 12 метров, средняя высота 9 метров. Ветер, со скоростью 24,5 … 28,4 м/с, срывает крыши, наносит строениям значительные повреждения. Последний раз шторм такого масштаба был в 2007 году на Тарханкутстком полуострове. Тогда со строений на мысе Тарханкут снесло почти весь шифер.

11 баллов - жестокий шторм

Высокие волны достигают 16 метров при средней высоте 11,5 метров. Скорость ветра 28,5 … 32,6 м/с. Сопровождается большими разрушениями на суше.

12 баллов - ураган

Скорость ветра до 32,6 м/с. Серьезные повреждения капитальных строений. Высота волн более 16 метров. В 1986 году на Тарханкутстком полуострове наблюдались погодные условия средние между 11 и 12 баллами. Тогда были снесены крыши строений на самом мысе и разбиты все стекла. Близстоящие строения изнутри были засыпаны средними и крупными камнями. В 100 метрах от берега был вынесен огромный валун, размером примерно полтора на полтора метра.

** Ее звали Зоя Николаевна Кумакшина (надо же, запомнил!). Удивительно было то, что она вышла замуж еще до октябрьского переворота 17 года – в 1915. Жаль, нет ее фотографии, она чудно сохранилась, была активной, подвижной и очень остроумной.

9 (29). Как мы отдыхали. Часть II

В тысяча девятьсот восемьдесят пятом году, в отличие от года предыду­щего, мы решили оздоровить наше чадо не на Кавказе, а в Крыму. Причина проста: у нас обнаружилась сверхдальняя родственница (впоследствии мы даже совместно с ней не смогли уточнить нашу степень родства) с очень «крымской» фамилией: Воронцова*, не просто проживающая в курортном эпицентре – Мисхоре, но еще и работающая в Доме отдыха ВТО**. Это означало, что мы могли надеяться получить на принадлежащем ВТО пляже какое-никакое «место под Солнцем». Родственницу звали Валентина Семеновна, или, по-простому, тетя Валя. Работала она не где-нибудь, а в столовой дома отдыха, и не кем-нибудь, а зав. производством.

У тети Вали мы отдыхали два года подряд, а в восемьдесят седьмом году вышло многое изменившее в наших жизнях постановление кабинета министров СССР «О создании кооперативов по производству товаров народного потребления» и… Но об этом позже.

К сожалению, моей настоящей родной тетки-крымчанки Ирины Федоровны Бирюковой к тому времени уже не было в живых. Она умерла в ночь с 31 декабря 1977 на 1 января 1978 года в ялтинской городской больнице, в которую была госпитализирована за день до этого с острой сердечной недостаточностью. Это дает повод для раздумий.

У тети Вали был муж – в прошлом врач, а на тот момент вольноопределяющийся разнорабочий, подрабатывающий то грузчиком в магазине, то помощником слесаря ЖЭКа, то продавцом газет, то разносчиком мороженого – всего и не перечислишь. В молодости он был известным педиатром, но его погубили подарки благодарных родителей. Дядя Юра – так его звали – каждый день приходил домой не ранее девяти часов вечера и всегда навеселе. Тетя Валя принималась честить его на все корки, а он стоял в дверном проеме, облокотясь на косяк двери, и спокойно слушал. Когда супруга, устав, смолкала, он делал рукой движение, изображавшее змею, спокойно произносил: "Ш-ш-ш-ш!!!" и, цепляясь за стены и углы мебели, уходил спать. Но даже в таком состоянии он мог, например, взяв руку больного за запястье, через десять секунд сказать: «Тридцать восемь и пять!», что затем подтверждалось показаниями градусника. Воистину, талант не пропьешь.

Вечером первого дня за бутылкой «Ай-Петри», устав от попыток распутать хитросплетение родственных связей, тетя Валя утвердила тезис о том, что мы являемся, ну, очень дальними родственниками и предложила нам не только место на фешенебельном пляже ВТО, но и три места в ведомственной столовой. Это было просто восхитительно, потому что в восьмидесятые питание в курортных зонах стало совсем из рук вон плохим. Во-первых, предлагаемые советскому труженику в обычных столовых блюда не соответствовали ни санитарным, ни вкусовым, ни эстетическим нормам, а во-вторых, их попросту не хватало на всех. Вместо того, чтобы бороться за количество и качество пищи, государство боролось за качество санитарной рекламы. Так проще. Плакаты о том, как надо мыть фрукты и руки перед едой, во множестве висели на самых видных местах, и многие из них вдобавок тошнотворно подробно изображали, как выглядит кишечная палочка или солитер под микроскопом.

Еды было мало, а отдыхающих – много. Любой городской пляж издалека выглядел, как лоток магазина «Дары моря», в который продавцы вывернули целую упаковку кильки «кошачья ра­дость». Единственное отличие было в том, что эта «килька» была раскрашена в цвета от бледно-телесного до шоко­ладно-каштанового и шевелилась. Муд­рое советское руководство сделало от­дых в Крыму и на Кавказе доступным лю­бому желающему, но обеспечить этого желающего местом для отдыха и едой не смогло. Ведомственные пляжи были не­достижимы для «простого смертного», столовые пансионатов и домов отдыха – тоже.

Вместе с тем, количество торговых точек, продающих спиртные напитки, поражало воображение. С квасом, мороженым и всякими там соками дело об­стояло гораздо хуже. Но, потратив полчасика на стояние в очереди (а куда ку­рортнику торопиться?) можно было купить и первое, и второе, и третье.

Пляжи не всегда убирались регулярно, поэтому, придя завтра с утра на прежнее место, вы могли запросто наткнуться на братскую могилу папиросных окурков, сооруженную вами же вчера. Или, что еще страшнее, осколки водочной бутылки из-под распитого три дня назад соседями по пляжу «эликсира веселья». Заботливые родители, придя со своим чадом на пляж, первым делом обозначали предполагаемое жизненное пространство и тщательно очищали его от посторонних предметов. Чаду же категорически возбранялось уходить с этого места самовольно. И вот, мы в течение целых двух лет оказались избавленными от кошмара советского отдыха – нас поджидал чистый и аккуратный пляж со всеми мыслимыми тогда удобствами и гарантированно качественные завтраки и обеды.

Пляж ВТО – это место, где безо всякого телевизора можно лицезреть театральных, эстрадных и прочих звезд в натуральную величину со сколь угодно близкого расстояния. Помню, мне вдруг захотелось потрогать Софию Ротару – настоящая ли?***. Но первым, кого я узнал, был режиссер Ленинградского Большого драматического театра Георгий Товстоногов.

Он сидел на топчане под навесом и попивал коньяк, наливая его маленькими порциями из красивой, кажется, инкрустированной фляжки в малюсенькую, такую же инкрустированную рюмочку. В руке у него дымился «Camel» – не наш, лицензионный, а настоящий, американский. Рядом сидел очень худой и такой же немолодой человек, с видом просителя пытающийся что-то втолковать мэтру. Тот молчал, но делал рукой такие красноречивые жесты, что сразу было ясно: дела худого не блестящи. Тогда Георгию Александровичу было семьдесят лет. А я сидел за три топчана от них, и в руках у меня то и дело гас десятикопеечный «Памир», но в остальном мы были на равных. Равенство продолжалось еще минут пять, а затем я увидел чудо.

Товстоногов наклонился над стоящей у него в ногах безразмерной сумкой и вынул из нее… Сейчас это называется ноутбуком. Но в восемьдесят пятом году ноутбуков, как мы их понимаем, не существовало в принципе. Первый настоящий ноут с плоским экраном поступил в широкую продажу только в девяностом году, но он стоил три с половиной тысячи долларов, его дисплей мог отображать только шестнадцать оттенков серого цвета, и не факт, что он умел воспроизводить видео. Скорее всего, я тогда видел переносной видеомагнитофон с вмонтированным в крышку экраном. К сожалению, я не видел, цветным ли было изображение, Товстоногов и «худой» оживленно обсуждая происходящее, тыкали в монитор пальцами и размахивали руками.

И тут мое внимание привлекло следующее событие. В проходе между топчанами появилась женская фигура в суперминибикини, состоящем, в основном, из тесемок и вырезов, и двинулась в мою сторону. Помимо купальника на ней была легкая шляпка не менее метра в диаметре, и я подумал, что, наверное, входя в иные двери, ее обладательнице приходится сильно наклонять голову набок. Она приближалась, мужчины мимо которых она проходила, начинали ерзать на своих топчанах, а я на двадцать девятом году жизни понял, что означает понятие «Идеальная женская фигура». Она походила на кеглю, только что выточенную на токарном станке – гладкую и безупречную. Стройная дочь саванн приблизилась на расстояние, достаточное для того, чтобы рассмотреть черты ее лица, скрытые в глубокой тени необъятной шляпы. И тут я ее узнал: в полуметре от меня двигалась… Инна Чурикова****. Я мысленно передал Глебу Панфилову привет и перевернулся на другой бок.

От лицезрения Чуриковой меня отвлекло отчетливо донесшееся из пляжного репродуктора объявление: «Внимание!!! Кандидатов на роль Бабы-Яги просьба собраться в двенадцать тридцать у центрального корпуса!».

Да, здесь была своя жизнь, своя атмосфера, свой мир.

Мой взгляд стал блуждать по лицам окружающих – А вдруг, еще кого-нибудь узнаю! – и ожидания тут же сбылись: в уголке пляжа я обнаружил Юрия Богатырева*****. Рядом с ним крутился молодой юноша, к которому актер относился очень трепетно. «Наверное, сын», – подумал я тогда. Везде и всегда они были вместе – ходили на пляж и в столовую, купались и загорали, ныряли с масками и ловили рыбу. И только гораздо позже я узнал, что это был не сын…

В столовой наискось от нашего столика находился столик Зиновия Высоковского******. За все непродолжительное время, в течение которого он находился в пределах досягаемости моего недремлющего ока, я не услышал от него ни одного слова всерьез. Шутки сыпались из него во все стороны, как из дырявого мешка, и те из них, которые остались у меня в памяти, впоследствии я неоднократно пускал в ход. А придуманные им тогда анекдоты я до сих пор частенько встречаю на страницах наших газет и журналов.

Например:

«Огромный лось с огромного бодуна на рассвете подошел к болоту, опустил туда огромную голову и с жадностью пьет воду. Выскакивает охотник. Стреляет в лося: раз! два! – никакого впечатления. Три! Выпустил всю обойму – никакого впечатления. Охотник в ужасе убегает. Лось пьет, потом поднимает голову и говорит: «Я пью, пью, пью – а мне все хуже и хуже...».

Или:

«Циперович приходит домой от врача. Жена спрашивает: «Соломон, ну что?» – «Циля! То, что мы последние 20 лет принимали за оргазм, – так это астма!».

А также:

«В СНГ собран сводный симфонический оркестр. Дирижер представляет музыкантов зарубежным журналистам: «Это Федоров,русский. Это Мудашенко,белорус. Это Кондадуб, украинец. А это Шульман Лев Борисович,скрипач».

Или вот ещё:

«Урок русского языка в американской школе. Учитель: «Где в предложении «Сегодня в наш ларек опять не завезли пива» следует поставить артикль «Бля»?» – «Перед словом «ларек»!» – «Перед словом «опять»!» – «Перед словом «пива»!» – «Ребята, запомните: в современном русском языке артикль «бля» ставится перед каждым словом».

Каждый вечер после таких встреч мы взахлеб рассказывали о них тете Вале. – Да, – сказала она однажды, – мы тут всякого насмотрелись, и смешного, и не очень. Вот, помнится в семьдесят восьмом, к нам приезжал отдыхать Николай Гриценко*******. Я помню, как мы сходили по нем с ума в молодые годы. А сейчас было жалко и противно, ведь он все время пил, не просыхая. Качался, трясся, да еще у него были выпадения памяти. А приехал-то с молодой женой. Она ему во внучки сгодилась бы, такая вся из себя фифочка, то ли на его деньги польстилась, то ли на квартиру… С утра он за столиком один. И в обед часто тоже, но иногда она прибегала. Он трясется весь, блеет, как баран: «Ната-а-а-аша… Где ты была вчера ве-е-ечером?». А она ему: «Коля, у меня есть своя личная жизнь!». Он опять: «Ната-а-аша, ты куда-то уходишь?». Она: «Коля, меня ждут!». Он: «Ната-а-а-аша, а когда ты придешь?». Она: «Коля, не знаю, отстань!». И смех, и грех.

В один из дней супруга мне сказала: «Ты обязательно должен сфотографировать Соломина. Это моя личная просьба». Я ей:

– Ты помнишь, что тетя Валя строго-настрого запретила фотографировать артистов, иначе у нее будут неприятности, а мы с тобой вылетим в два счета?

– Да кто знать-то будет?

– Э-э-э, все не так просто. Кто-то из артистов уже наверняка поинтересовался, кто мы такие, и ему ответили, что это родственники кого-то из администрации дома отдыха. Обрати внимание: на территории дома отдыха нет ни одного фотографа или журналиста, интервью и съемки здесь табу, здесь люди отдыхают.

– Ну, придумай что-нибудь, пожалуйста…

– Ладно, попробую, только не торопи.

И я погрузился в раздумья. Решение оказалось простым: если нельзя замаскировать фотоаппарат, то, возможно, удастся замаскировать съемочный процесс. К примеру, перед объективом я помещаю зеркальце, и получаю возможность снимать вбок – объектив направлен, допустим, на море, но через зеркальце он видит то, что нужно мне. А мне нужен Виталий Соломин. Теперь нужно как-то спрятать зеркальце. М-да…

Следующее озарение пришло через два дня. В соседнем с Мисхором поселке Кореиз близ кинотеатра «Буревестник» располагался магазин культтоваров. Мы зашли в него просто так, от нечего делать и обнаружили, что кроме культ- в нем еще есть и канц- товары. Мне в глаза бросился странный ученический пенал цилиндрической формы и непередаваемо-черного цвета. Поначалу я возмутился – неужели для детского пенала не нашлось цветной пластмассы? – а затем возликовал: ведь это то, что мне нужно!

Через десять минут я вышел из магазина, неся в сумке вышеупомянутый пенал (1-35 руб.), крохотное зеркальце (0-10 руб.), тюбик клея «Kittifix» (0-35 руб.), складную лупу (3-50 руб.) и маленький складной ножик (0-80 руб.). Глазомер меня не подвел: крышка пенала легко, но плотно могла надеваться на оправу маленького объектива «Индустар-50-2». В течение ближайшего вечера она была укорочена до длины пять сантиметров, в ней было прорезано окошечко и вклеено зеркальце, которое пришлось обточить в очковой мастерской (1-50 руб.), а к торцу приклеена линза от складной лупы. Рукоделие действительно весьма походило одновременно и на фотообъектив, и на большой дверной глазок. Тому виной была нагло выпирающая вперед передняя линза. Для того чтобы боковой вырез не бросался в глаза, его приходилось прикрывать рукой. Уже гораздо позже, лет, эдак, через тридцать, подобные изделия, но уже фирменного производства, появились в свободной продаже.

Вооружившись своим свежевыструганным приспособлением, в один из ясных дней я отправился на охоту. Имя дичи – Виталий Мифодьевич Соломин, возраст (на тот момент) – сорок четыре года, профессия – актер театра и кино. В отличие от своего старшего брата Юрия, тоже актера, всем казавшегося холодным, чопорным и надменным, всеобщий любимец Виталий был открыт, улыбчив и задорен. Вокруг него постоянно толпились люди, велись разговоры, слышался смех.

Я извел тогда два рулончика пленки, исцарапал о кустарник и что-то еще все руки и ноги, потерял крышечку от объектива и вымазался в то, во что частенько вымазывается тот, кто лазает по сокрытым от людских глаз местам. И – ни одного путного кадра. У Виталия Мифодьевича оказался какой-то сверхъестественный нюх на папарацци. Стоило мне только навести на резкость и начать нажимать кнопку спуска затвора, как он внезапно вскрикивал: «Смотрите!», и отворачивался, чтобы показать рукой на что-нибудь вдали. В другой раз он неожиданно приседал, чтобы зашнуровать вроде бы развязавшийся кроссовок, или наклонялся к кому-нибудь, наполовину пряча лицо за головой собеседника. И так семьдесят два раза (в стандартном рулоне фотопленки тридцать шесть кадров). И я сдался, с несчастным видом вылез из кустов прямо перед его носом, улыбнулся и поклонился. Артист на мгновение задумался – и решил осчастливить горе-фотографа. Он картинно стал передо мной, как бы говоря: «Не упусти шанс!», и замер в ожидании. Взводя затвор, я услышал, как заскрипела в аппарате пленка – это означало, что там, внутри аппарата она сорвалась с подающей катушки, и я не смогу перемотать ее обратно без специальных ухищрений. Но зато у меня появилась возможность сделать еще один, незапланированный тридцать седьмой кадр, и я не оплошал.

Что еще я мог бы рассказать о мимолетных контактах с обитателями иного мира? О том, как возле входа на пляж принял известного актера и режиссера (имен я решил не называть) за жулика и защищал от него сумки с вещами и деньгами? О том, как слишком громко высказал свое мнение по поводу внешнего вида одной из примадонн советской эстрады в купальнике и без макияжа? Или о том, как поскандалил со звездой экрана, которая показалась мне тогда до ужаса въедливой и вздорной бабой, которая сама много курила, но на дух не переносила чужого дыма?.. (Конечно, у нее «Winston», а у меня «Памир» без фильтра!). В этих эпизодах я показал себя не самой лучшей стороны, а посему прошу прощения у всех, мною обиженных, и пускай эти воспоминания поскорее канут в небытие. Аминь!

Мы не отлучались далеко от тети Валиного дома. Ребенок мал, зачем его утомлять, тем более, что в самом Мисхоре есть, где погулять, на что посмотреть и где сфотографироваться. А если уж захочется немного дополнительных красот, в десяти минутах езды автобусом находится настоящий – один из самых посещаемых объектов Южного берега Крыма – Воронцовский дворец. До октябрьского переворота он принадлежал трем поколениям семьи Воронцовых, сейчас его заполонили туристы и отдыхающие. Мне кажется, что через несколько лет знаменитые скульптуры львов работы Джованни Боннани придется отдать на реставрацию – многочисленные туристы, фотографируясь на них верхом, протрут своими ягодицами их мраморные спины. Не устоял против обывательского соблазна и я – с тех пор в нашем домашнем альбоме появилась фотография Тани, оседлавшей большую каменную кошку.

Вообще-то, для неискушенного обывателя, Воронцовский дворец представ­ляет собой нечто среднее между испанским замком и мусульманской мечетью. Например, западный (Шуваловский) въезд выполнен в чисто европейской манере, а южный вход (там, где львы) – в ближневосточ­ной, и на его фасаде красуется надпись арабской вязью: «И нет победи­теля кроме Аллаха». В созданном искусным немецким ботаником и гидроинженером Карлом Антоновичем саду расположены три разноуровневых пруда, в которых плавают полутораметровые осетры и черные и белые лебеди.

Однажды, устав от впечатлений, мы присели на одну из ска­меек Воронцовского сада. Очень хотелось пить. Рядом, дразня, шумел не­большой во­допадик, невесть от­куда берущийся и не­весть куда исчезаю­щий. Я спросил у про­ходящего мимо экс­курсовода: «Скажите, а эту воду можно пить?». Она от­ветила: «Конечно!». Ну, мы и вы­пили. Через пол­часа мы увидели, что эта вода выте­кает из нижнего из кас­кадных прудов, а еще через два убедились в ее могу­чих слабительных свойствах. Но сейчас не об этом…

Мисхор был известен, как курорт­ное место, еще с середины девятнадца­того века. А в 1887 – 1892 годах его побе­режье украсили иллюстрирующие мест­ную легенду о похищении красавицы Арзы, два скульп­турных произведения работы мастера Амандуса Адамсона******** – композиция «Арзы и Али-Баба» и уста­новленная прямо в море скульптура «Ру­салка».

Согласно местной легенде, Арзы была похищена полукупцом-полураз­бой­ником Али-Бабой и продана в гарем турец­кому султану. Но через год, не вы­держав тоски, она бросилась с минарета в море и, обернувшись русалкой, приплыла к родным берегам. Обе работы были вы­пол­нены из кованной бронзы.

Через два года после установки разра­зившийся шторм смыл русалку в море. О ней мало, что ведомо. Известно только, что она стояла на ко­ленях в зоне прибоя, опираясь руками на большой валун. В сле­дующем году Адамсон заменил ее улучшенной вер­сией, в которой героиня уже рас­полагалась на самом валуне, а в левой руке у нее появился ребенок. В таком виде она просущество­вала до 1980 года, пока наблю­давшие за ней спе­циалисты не пришли к выводу, что ей необходима замена. Использовав скульптуру, как модель они отлили из бронзы точную копию, на которой были исправлены все повреждения, от самых серьез­ных – следов от пуль и осколков второй мировой войны и следов от ножовки ван­далов, отпиливших часть ее хвоста и прядь волос, до менее значи­тельных – результатов окисления и абра­зивного износа от волн, песка и камней. Русалку №2 уста­новили на Поляне Сказок в Ялте, а на ее месте воо­друзили русалку №3.

От ножовки вандалов пострадал и кувшинчик Арзы. Адамсоновский кув­шинчик был настоящим произведением искусства, отчеканенным отдельно от остальных скульптур и выполненным в восточном стиле, за что, собственно, и поплатился. Кувшинчик же реставрационной мастерской имеет с предшест­венником очень мало общего. Он даже и по форме является не кувшинчи­ком, а скорее бадьей. Зато – решили реставраторы – такой не украдут.

_________________________________________________________________________________________________

* Намек на совпадение ее фамилии с фамилией графа Во­ронцова, построившим в Алупке известный всему миру Воронцовский дворец. Князь Михаил Семенович Воронцов (18.05.1782 – 06.11.1856), генерал-фельдмаршал (1856), генерал-адъютант (1815), герой войны 1812 года, в 1815-18 гг. командир русского окку­пационного корпуса во Франции, в 1823-44 гг. Новороссийский и Бес­сарабский генерал-губернатор, был одним из самых ярких предста­вителей рода Воронцовых, выводящегося из рода легендарного Ши­мона Африкановича, выехавшего из Варяжской земли в Киев в 1027 г. (Полной записи потомков Шимона, крестившегося как Симон не существует).

** ВТО – Всероссийское Театральное общество – общественная организация, объединяющая представителей театральных профес­сий. Основная цель – развитие театрального искусства, оказание по­мощи и поддержки деятелям сцены. Его история началась в 1977 году. Тогда оно называ­лось Императорское русское театральное общество. С тех пор его название неодно­кратно менялось: с 1883 года – Общество для пособия нуждающимся сценическим деяте­лям, с 1894 года – Русское театральное Общество, с 1904 по 1919 год – Императорское Русское театральное общество, с 1932 – Всероссийское Театральное общество.

*** Это было еще до покупки ею дома в Ялте.

**** Инна Михайловна Чурикова (род. 05.10.1943) – советская и российская актриса театра и кино, обладательница несметного числа титулов. В ее «коллекции» есть даже звание офицера Ордена искусств и литературы Франции. Имеет такие специфические черты лица, что одним представляется обаятельной женщиной с шармом, другим, коих большинство – невероятной дурнушкой.

***** Юрий Георгиевич Богатырев (02.03.1947 – 02.02.1989) – популярный советский киноактер со сложной судьбой. Друзья считали его бес­сребреником и идеалистом. Деньги у него не за­держивались. В последние годы жизни он при­страстился к алкоголю, потерял форму, и его стали меньше пригла­шать в кино. Близкие объясняли это переживаниями актёра по поводу своей гомосексуальности.

Накануне гибели актёр получил гонорар от итальянского про­дюсера за фильм «Очи чёрные» и вечером 1 февраля 1989 года он со­брал по этому поводу компанию в своей квартире по улице Гиляров­ского. Ближе к полуночи Богатыреву стало плохо с сердцем. После очередного сердечного приступа ему вызвали «скорую помощь», и фельдшер, пытаясь его спасти, ввёл ему в сердце не совместимый с алкоголем клофе­лин. Смерть актёра наступила мгновенно.

******Зиновий Моисеевич Высо­ковский (28.11.1932 – 03.08.2009) – блистательный советский и россий­ский актер преимущественно комедийного и разговорного жанров.

******* Николай Олимпиевич Гри­ценко (24.07.1912 – 08.12.1979) – один из талантливейших актеров старшего советского поколения с большим творческим диапазоном – он блистал равно как в трагедии, так и в комедии. «Как он интересно нас всех замучил! – вспоминала актриса Елизавета Георгиевна Алексеева. – Все ползком крадутся поначалу, присматриваются, прислушиваются. А Николай Олимпиевич на вто­рую репетицию приходит: «Вот я такого типа заметил...». И вдруг сморщился, съежился – пошел по комнате. Ремизова обрадовалась: «Отлично, это Мышкин! Давайте его сюда». А он: «Нет, а еще вот какого я видел. Кажется, тоже хороший...» И опять удивляет всех совсем новым, но совершенно точным, как будто мы его сами только что видели на Ар­бате. «Стоп! – кричит Ремизова. – Это готовый князь. Давайте его сюда». А Гриценко на­завтра еще трех типов – и все разные, и все, понимаете, годятся! Но за этими зарисов­ками – бездна труда, отбора, верного глаза... ну, и таланта, конечно же...». В актёрской среде ходит определение: плохой актёр имеет три штампа, хороший – двадцать три. У Гриценко же их было бесчисленное множество.

******** Амандус Адамсон (12.11.1855 – 26.06.1929) – российский и эстонский скульптор и живописец, академик, один из основателей эстонского национального искусства. Автор известных композиций «В память затопленным кораблям» (Севастополь), Монумент Петру I (Пол­тава),памятник Иоганну Кёлеру (Вильянди) и пр.

10 (30). Вы все шутите?..

Перефразируя известную песню, скажу: «Нам шутка строить и жить помогает!», и десять раз под этим подпишусь.

Сколько себя помню, я всегда шутил. Есть люди, постоянно озабоченные, есть люди, всегда торопящиеся, есть люди, неизменно воинственные, есть люди, перманентно охающие и причитающие, а есть люди, хронически шутящие, даже тогда, когда, по мнению окружающих, этого делать как раз и не следует. Я отношусь к последним. Ну, просто так получилось.

История первая

Представьте себе заводской отдел в день зарплаты. Время – вторая половина дня, но не очень поздно. То есть, работники деньги уже получили, а всякие там взносы еще не оплатили. Входит девушка из профкома и говорит: «Все должны приобрести лотерейные билеты! У кого заплата до ста рублей – один билет, до ста тридцати – два билета, до ста шестидесяти – три, больше – четыре. И не делайте, пожалуйста, такие кислые лица; приобретая лотерейные билеты ДОСААФ, мы тем самым вносим вклад в рост экономики и обороноспособности нашей страны!*».

Это первая ласточка. Вслед за ней прилетят другие, собирающие взносы с членов обществ охраны природы, памятников и животных, на красный крест, на спасение утопающих, на борьбу с пожарами и т.п. В этих обществах состояли все, иначе было нельзя. Нет, ну в принципе можно, но тогда:

– не грезить об отпуске в летнее время;

– не помышлять о тринадцатой зарплате**;

– забыть об административных поощрениях…

---

И вообще ни о чем не мечтать!

Можно немного побухтеть, правила это позволяют. Но при этом нельзя громко ругать партию и правительство, руководство завода, профсоюзы и прочие общественные организации. Издавая тихие возгласы недовольства, и бросая реплики возмущения, мы приобретаем пресловутые билеты. Все знают, что через месяц-два, или где-то около того, будет проведен тираж, результаты которого опубликуются в газете «Известия».

Один из сотрудников по имени Вадим в знак протеста насмерть приклеивает билет «Моментом» на чертежную доску. При этом он приговаривает: «Вот увидите: он ничего не выиграет!».

Прошел месяц. Однажды кто-то принес газету с таблицей розыгрыша, и весь отдел погрузился в ее изучение. Условия всех лотерей таковы, что, если у хозяина билета совпали с выигрышными и номер, и серия, то он становится сча­стливым обладателем какой-то вещи или некоторой суммы. Если совпала только серия, то он получает «утешительный приз» – один рубль. Проверили билет Ва­дима – совпала серия, а номер отличался от выиг­рышного двумя цифрами, то есть, он выиграл рубль. Все начали зубоскалить, как, мол, он теперь будет этот билет отдирать от доски!?И тут я возьми и ляпни: «Если бы совпал номер, он грыз бы доску зубами… А что, если подправить номер в га­зете?». На свет божий сразу было извлечено новое лезвие для безопасной бритвы (главный инстру­мент), маленькое зеркальце (его следует подклады­вать под газету, чтобы ее поверхность была гладкой и твердой, так легче скоблить) и остро отточенный карандаш твердости «Т» (для внесения необходимых корректив). В итоге газетный «ноль» стал «девяткой», «семерка» – «единицей», а выигрыш Вадима увеличился с одного рубля до автомобиля «Запорожец ЗАЗ-968М».

Отдел замер в предвкушении. Но Вадим заметил газету только после обеда и сперва спокойно унес ее к себе, но уже через минуту, как ужаленный, подскочил и куда-то убежал. Еще через пятнадцать минут по отделу разнесся тошнотворный запах уайт-спирита, которым бедолага безуспешно попытался размочить клей. Чуть погодя, вооружившись взятым у кого-то сапожным ножом, он отделил-таки билет от доски – правда, с частью самой доски – и умчался с трофеем в ближайшую сберкассу.

Через час он вернулся, его лицо не выражало ничего; ни на кого не глядя, ни к кому не обращаясь и не дожидаясь окончания рабочего дня, он собрал вещи и ушел домой.

История вторая

Когда-то колодцеобразный двор старого дома по улице Чернышевской, 90, в подвале которого некогда размещался конструкторский отдел института «Союзпроммеханизация», был заселен резными деревянными гномиками. Они были разных размеров – от «по пояс» до «в полтора человеческих роста» и держали в руках – кто кирку, кто лопату. А у иного, кто похитрее, в руках был зажат сундучок с сокровищами. Эти родственники Буратино водились во дворе десятками. Со временем некоторые исчезали, другие появлялись; одним словом, у них была какая-то своя, особенная жизнь. Заинтересовавшись эти явлением, мы вскоре обнаружили в другом подвале мастерскую резчика по дереву. Ее хозяин с удовольствием выполнял заказы ЖЭКа, размещавшего гномов на детских площадках микрорайона.

Толян, мой приятель, работающий в соседнем секторе, рассматривая одно из таких произведений искусства, как-то изрек:

– Скоро первое апреля. Мы можем некисло пошутить. Представь, такое вот ничегосебе, сидящее на унитазе в сортире нашей конторы. Первого числа мы можем прийти пораньше и затащить его внутрь.

– Не выйдет, – ответил я. – Во-первых, он весит килограммов двести, а во-вторых, было бы забавным, если бы он был заперт изнутри. Будто, залез и сам замкнулся. А так – пришли два оболтуса-переростка… Нас вычислят, и потом нам некуда будет деться от насмешек.

– Ну, ты же конструктор, – возразил он. – Причем, как все говорят, неординарно мыслящий. Вот и придумай простое, но хитрое приспособление, чтобы, действуя снаружи, дверь можно было бы запереть изнутри.

– А отпереть?

– А это уже не наша забота, – ехидно ухмыльнулся Толян. – Давай, действуй. У тебя впереди три дня.

Я и дал. Надо сказать, что мы в свое время решили не разделять три туалетные кабинки на «М» и «Ж». И потому, даже если кто-то занимал одну из них надолго, общая функциональность особо не страдала.

Настало первое число. Почти за час до начала работы (конспирация, а?) мы с Толяном заволокли грязную, сырую, оставляющую невообразимые следы на полу колоду в туалетную кабинку, и я применил свое чудо-приспособление, состоящее всего из трех ниточек разного цвета и одного кольца для подвешивания штор. Все три ниточки были выведены через отдушину наружу. Потянув за красную, я добился перемещения ползуна шпингалета и запирания двери изнутри. Белая повернула этот ползун в положение «на предохранитель», а потянув за черную, я извлек все сооружение на волю. Затем мы привели в порядок себя и ненароком затронутые элементы интерьера, заперли дверь и ушли бродить по только открывшимся кафе, каковых в Харькове всегда было превеликое множество. Этот факт всегда с изумлением отмечали гости города, особенно впервые посетившие первую столицу***.

В девять мы, внимательно прислушиваясь ко всем разговорам, сидели на своих рабочих местах, но ничего не происходило. И только ближе к обеду одна из сотрудниц подошла к ГИПу**** и сказала: «Август (это было его настоящее имя), по-моему, в туалете, в первой кабинке, кому-то плохо. Там молчат и не открывают! Я прошла по всем секторам отдела: вроде бы все наши на месте, но кабинка заперта!». Заинтригованный, Август Абрамович сперва проверил все сам, а затем, призвав всех желающих в свидетели – таковых набралось более чем достаточно – поддал плечом тонкую фанерную дверь. Было интересно наблюдать, как тревога на лицах зрителей сменилась недоумением, переходящим в удивление. А последнее, в свою очередь, в течение секунды переросло в гомерическое веселье. Мужчины от хохота плакали, а женщин смех доводил чуть ли не до истерики. И только сказочное деревянное создание, взирая с унитаза на наше веселье, обалдело молчало.

История третья

Зима, грипп, температура, головная боль, сопли, больничный. Скучно

и мерзко. Вышел покурить на лестничную клетку, стою, пускаю колечки, думаю ни о чем. Обнаружил в кармане домашнего пиджака кусочек мела – интересно, откуда он взялся?.. Так и не вспомнил, но захотелось что-нибудь нарисовать или написать. Спустился на этаж ниже. Здесь жил партнер по шалостям и человек, тонко чувствующий юмор по имени Саша Барановский. Пишу на его двери: «Был слесарь». Дата и время.

Вечером Сашка заглянул ко мне:

– К тебе слесарь сегодня днем приходил?

– Нет.

– А ко мне приходил. Не знаешь, зачем?

Я пожал плечами.

Назавтра я опять спустился к его квартире и написал: «Был электрик». Дата и время. На этот раз Сашка позвонил:

– К тебе электрик сегодня приходил?

– Нет.

– Да что же это за фигня такая?

На третий день, стоя перед Сашкиной дверью, я задумался: что бы сочинить? Тут меня осенило, и крупным ровным почерком я написал: «Сегодня не было никого!». Вечером Сашка спросил по телефону:

– У тебя соленые огурцы есть?

– Ну, есть…

– Бери и приходи.

В тот вечер нам было хорошо. Я же говорил, что Саша – человек, тонко чувствующий юмор.

История четвертая

Однажды я рассказал приятелям об одной, примеченной мною и неизвестной для других, закономерности. Продавец мгновенно реагирует на заказы, сформулированные привычным образом – например: «Мне, пожалуйста, полкило докторской», или: «Скажите, а с чем пирожки?», и приходит в совершенную растерянность от фраз, типа: «Взвесьте мне, пожалуйста, половину килограмма молочной», или, по поводу тех же пирожков: «Скажите, а что у них внутри?». Недолго думая, они решили проверить сказанное на практике, и мы вместе совершили небольшой рейд по торговым точкам, оценивая уровень забавности каждого случая в условных баллах. Перед Вами рейтинги ответов.

Про «половину килограмма»:

– Которую, переднюю или заднюю? 9 баллов;

– Не получится, возьмите полкило. 10 баллов;

– Одну? 11 баллов;

– Какое интересное совпадение: половина килограмма весит ровно полкило. 12 баллов.

Про «что внутри пирожков?»:

– Как, что внутри? Ничего! 9 баллов;

– А что там может быть? Мы следим за санитарией рабочих мест, и продукты у нас всегда самые свежие! 10 баллов;

– Содержимое начинки! 11 баллов;

– Спросите у той женщины, она только что их купила! 12 баллов.

История пятая

Раньше в каждой советской квартире присутствовала такая штука, как абонентская радиоточка. Они существуют и сейчас, но в гораздо меньших количествах. Народ называл их по-разному – «проводное радио», «сетевое радио», «абонентский громкоговоритель», «динамик» и пр. Состояла эта штука из корпуса, ручки громкости, небольшого громкоговорителя и, что очень важно для нашего повествования, понижающего трансформатора. Звуковой сигнал для таких устройств транслировался не через эфир и антенну, не через Интернет, которого тогда не было и в помине, а просто по проводам специально проведенной для этого сети. Народ, как правило, не вынимал динамик из розетки, потому что вещание начиналось в шесть утра и заканчивалось в час ночи. В шесть утра и в двенадцать ночи проигрывали гимн, и каждый час передавали сигналы точного времени. То есть, радиоточка была будильником, часами и, собственно, радио, ведь в давние времена часы имел далеко не каждый гражданин самой прекрасной в мире страны. По ночам точка молчала, чем я время от времени и пользовался.

Была у меня крутая по меркам семидесятых радиомагнитола «Романтика-103», сочетавшая в себе радиоприемник первого класса, проигрыватель грампластинок и магнитофон. Иногда, когда город затихал в полночной дремоте, я отсоединял ее динамики, а звуковую мощность направлял в радиосеть через трансформатор радиоточки, включал что-нибудь хардроковое, и выходил с сигаретой на балкон. Июльскими ночами балконы были открытыми почти у всех, и я, пуская струйки дыма, наслаждался тем, как какая-нибудь темпераментная и в то же время очень проникновенная мелодия, скажем, «Pictures of Home» от «Deep purple», пульсировала и струилась из чужих распахнутых дверей и окон. Нельзя сказать, что динамики соседских радиоточек были оглушительными, но и робким их звук также нельзя было назвать. Сеанс диппёплотерапии продолжался не более пяти-шести минут, после чего я объявлял всем помилование и возвращал аппаратуру в традиционное для нее состояние.

Но не всегда шутки сходили мне с рук.

История шестая

Первая неудача постигла меня еще в школьные времена. Тогда я в своей комнате разобрал подаренный соседом снизу патрон от ракетницы, извлек из него красивый серебристый цилиндрик заряда (без пороха) и перевел напильником примерно его треть в мелкую стружку. Затем торжественно внес полученный порошок в комнату к родителям и высыпал его на ковер прямо на ее середине, предварительно подложив под него блестяшку от шоколада. Пока родители, отвлекшись от просмотра телевизора, пытались сообразить, что происходит, я громко произнес: «Смотрите, как сейчас будет красиво!» – и сунул в серебристую кучку горящую спичку. Вряд ли то, что произошло потом, можно было описать словом «красиво». В течение каких-то мгновений комната наполнилась густым дымом, сквозь который весело и ярко заполыхало зеленое пламя высотой мне по пояс. Мама завизжала, папа закричал. Не знаю, что он кричал, потому что я кричал тоже. Все закончилось через несколько секунд. Коллективная истерика прекратилась, папа открыл настежь окна, и, когда дым малость рассеялся, мы увидели огромную дыру в ковре, тлеющий паркет внутри и брызги расплавленной фольги вокруг.

Меня не били, не ругали и не наказывали. Мне даже ничего не сказали. Стороны скрепили молчанием пакт о запрете подобных экспериментов в стенах квартиры, равно, как и в любых других стенах.

История седьмая

А вот, как однажды надо мной пошутили обстоятельства. Захожу я как-то раз в парикмахерскую, занимаю очередь и оглядываюсь, куда бы присесть. На весь вестибюль нашлось только одно свободное место на отдельно стоящем в углу пуфике. Вся остальная публика расположилась на длинной скамье в другом углу. И пуфик, и скамья были конструктивно выдержаны в одном стиле: ножки и каркас сварены из квадратных, окрашенных в черный цвет труб, а сверху эти образчики советского мебельного гения был увенчаны толстыми, наполненными чем-то вроде ваты сидениями из ярко-красного и ярко синего дерматина, называемого в просторечье «чертовой кожей».

Эта кожа, от непрерывного плюхания на нее с размаху и еложения по ней тысячами задниц, со временем покрылась во многих местах мелкими трещинками, через которые, равно как при надавливании, так и при последующем отпускании, свободно проникал воздух. Но – в этом-то все и дело – он делал это далеко не бесшумно.

Я сел на пуфик, и подо мной раздался некий звук, будто это и не пуфик вовсе, а толстая, исторгающая кишечные газы задница. От неожиданности я подскочил и почувствовал, как мое лицо залил жар. Сидящие в противоположном углу заулыбались. Желая обелить свое попранное реноме, я прежним манером рухнул на пуфик обратно – дескать, ребята, смотрите: это не я опозорился, но меня пыталось опорочить подлое, издающее непристойные звуки, столярное (или слесарное?) изделие. Однако пуфик молчал. Мне стало еще жарче, а улыбки свидетелей моего позора сделались еще шире. Вскоре на «общей» скамье освободилось место, и я быстренько переметнулся туда.

Еще через пару минут в вестибюль вошел новый клиент. Он в точности повторил мои действия – справился об очередности, направился к одинокому пуфику и прицелился, как поудобнее разместить на нем свои ягодицы. Я затаил дыхание. Слышу: мои соседи тоже. Мужчина – как говорят в Украине, смачно – плюхнулся на сидение, и оно, уже успев вобрать в себя воздух с момента моей посадки, с готовностью ответило: «Пв-в-в-ву-у-у!!!». Он подскочил, изобразив на лице глупую улыбку, и сел снова. Пуфик молчал, как партизан под пыткой. Мои соседи улыбались, я тоже. Я был отмщен!

История восьмая

Это было в пятом классе. В те времена РОНО не признавал шариковых авторучек, и мы писали в школе автоматическими чернильными. У преподавателей таких ручек было даже по две – с фиолетовыми и красными чернилами. Этой второй они ставили отметки – маленькие, как раз размером с отведенную для них клеточку дневника, пятерки и четверки, и огромные, на четверть страницы, двойки. Даже если показывать дневник родителям из другой комнаты, они все равно видят повышенное содержание красного цвета на его страницах.

Однажды я вспомнил, как в далеком детстве производил «химические опыты» – смешивал и сливал все вещества, что попадались под руки, ожидая, что когда-нибудь это даст потрясающий результат – например, взрыв. Я смешивал мамину парфюмерию с папиными фоторастворами, добавлял кухонные специи и бабушкины лекарства. В лучшем случае, полученные смеси пузырились, но чаще всего, естественно, ничего не происходило. Как-то раз я бросил таблетку слабительного «Пурген» во флакончик с нашатырным спиртом и был несказанно удивлен, когда содержимое флакона приобрело ярко-красно-розоватый цвет.

Я макнул в жидкость тогда еще двухкопеечную деревянную ручку с пером и попробовал что-то написать. Отлично, очень похоже на красные чернила! Но мое удивление во многажды возросло, когда спустя минуту, высохнув, надпись исчезла. Я немного побаловался этим раствором, да и забыл об этом.

А в пятом классе вспомнил, принес псевдочернила в класс и показал ребятам. Мы посовещались, заприметили, у кого из преподов какая ручка и, подобрав похожую, накачали ее нашей магической жидкостью. Она досталась математичке.

Два дня мы смело подавали ей дневники для проставления оценок, а на третий в школе разразился скандал. Поступок был квалифицирован директором, как злостное хулиганство. Признание, даже чистосердечное и с раскаянием, повлекло бы за собой отчисление из школы и постановку на учет в детской комнате милиции. Поэтому никто не признался. И вот, по прошествии пятидесяти лет, я решил приоткрыть завесу тайны, так долго скрывавшую ответ на простой вопрос: «Кто?».

История девятая

Опять школа. Восьмой класс. Мы с моим приятелем Леней Межибовским после уроков пришли к нему домой. Не помню, о чем мы заговорили, не помню также, по какому поводу у нас завязался ожесточенный спор. Но только Леня в полемическом задоре вдруг воскликнул: «Я тебе докажу! Я тебе покажу! Вот, только сейчас найду...». Что именно Леня собирался искать, история умалчивает, но поиски неожиданно заняли очень много времени. Пока он неистово рылся, кажется, в каких-то отцовских инструментах, я, от нечего делать, слоняясь по квартире, забрел на кухню.

– Ты хочешь есть? – спросил Леня откуда-то из дальней комнаты.

– Нет, я так… Просто зашел на кухню…

– Не стесняйся, открой холодильник!

– Да ладно, Леня, я не голоден!

– На вот! – Леня заскочил в кухню, открыл холодильник и сунул мне в руки литровую банку.

– Это что?

– Икра… Мама принесла два дня назад, но ее почему-то никто не ест. Бери ложку, вон хлеб…

– А сколько можно съесть?

– Да, хоть всю. Говорю же, ее никто не ест.

От родителей я слыхал, что икра – очень дефицитный, очень полезный, очень дорогой и очень вкусный продукт. Дома на праздники мне иногда перепадал бутербродик с десятком икринок, лежащих в строгом порядке на толсто смазанном маслом ломте хлеба. А здесь – целая банка…

– Леня, этого точно можно много?

– Давай, шевели челюстями!

Ну, я и дал. Воспользовавшись неосведомленностью приятеля, поместил внутрь себя почти килограмм чёрной икры. Поначалу мне было невыразимо вкусно, потом, очень вкусно, затем просто вкусно, а когда большая столовая ложка стала задевать дно банки, я вдруг подумал: «И что люди находят хорошего в этой икре?». Справедливости ради следует отметить, что я все-таки съел ее не всю. Во-первых, насытился ею, как минимум, лет на двадцать вперед, а во-вторых, мне стало стыдно.

Леня не нашел того, что искал, и мы пошли в кино смотреть «Песни моря»****. Я сидел в зале, смотрел на красавицу Наталью Фатееву, слушал Дана Спэтару и тихонько отрыгивал черной икрой. Жизнь удалась.

Что сказал мне Леня назавтра, даже не очень проницательный читатель сможет догадаться сам.

_________________________________________

*Организация лотерей в СССР, как и любая прочая финансовая деятельность, являлась государственной монополией. При этом, в связи с практически постоянным дефицитом потребительских товаров, лотереи (в отличие от всех других стран), как правило, были денежно-вещевыми (за исключением «Спортлото», «Спринт» и «Спортпрогноз» – последний имел уже все черты спортивного тотализатора). Билеты лотерей поступали в свободную продажу через систему «Союзпечать», а также розничную торговлю. Часть лотерейных билетов распространялась «добровольно-принудительно» – как «нагрузка» к покупке, «на сдачу», вместо определённой суммы при выдаче зарплаты, премии, стипендии или пенсии, одновременно с уплатой членских взносов партийных, комсомольских, профсоюзных и различных добровольных организаций (ДОСААФ, ОСВОД и т. д.). Лотереи распространяли профсоюзные активисты, комсорги и партработники.

**Тринадцатая зарплата – условное название одного из способов поощрения работников. Его размер зависит от стажа работы на данном предприятии, должностного оклада и различных индивидуальных рабочих достижений. Начислялась по итогам работы в течение года.

*** В период с 19 декабря 1919 года по 1 августа 1934 года, в противовес столице Украинской Народной республики, Киеву, Харьков являлся столицей Украинской Советской Социалистической республики.

**** «Песни моря» – бешено популярный в те времена музыкальный фильм с «ненашенским» певцом Даном Спэтару (Румыния) в главной роли. Наконец то, советский зритель мог не только услышать, но и увидеть и неплохой рок, и ныне забытый шейк. А его песни «Ты, я и зонтик» и «От зари до зари» («К долгожданной гитаре») мгновенно стали всенародно любимыми шлягерами.

11 (31). Каким все было... Шестидесятые

Забравшись к доктору Эммету Брауну и Марти Макфлаю в чудесную, но тес­новатую «Делориан»*, мы уговариваем их прокатиться во времени не только по штату Калифорния, но заглянуть и в Советский союз.

Итак, шестидесятые. Асфальта на дорогах еще мало, преобладает мосто­вая брусчатка. После войны улицы засажены преимущественно быстрорастущими тополями, и майский пух доставляет массу неудобств. Боковые улочки и переулки зачастую не имеют покрытия, и оттого в городе много пыли, а в дождь – грязи. Здания – дореволюционной и довоенной по­стройки, а так же послевоенные, сооруженные в силе неоклассицизма – так называемого «Сталинского барокко». Эксплуатационный ресурс таких домов – минимум 150 лет. В те времена далеко не везде имелось централи­зованное отопление, и дома имели свои ко­тельные. Уголь был весьма дешевым, коче­гары то­пили, что называется, от души. По­этому зимой даже в сильные морозы для про­ветривания можно было смело открывать форточки. Горячая вода была ред­костью, но на кухнях или в ванных комнатах ставили газовые водоподогреватели (колонки). Кухонные плиты тоже были газо­выми. Кухни были большими – 10-12м2 и более. Длина ванн была не менее 170 см, двери в ванную комнату имели обеспечиваю­щие отличную вентиляцию жа­люзи, и потому там можно было сушить белье.

Отдельная квартира со всеми удобствами считалась роскошью, подавляю­щее большинство населения проживало в квартирах коммунальных – не только на периферии, но и в центре города. Например, знаменитый харьковский дом «Са­ламандра» на восемьдесят процентов был коммуналкой. Еще большей редкостью был телефон, особенно индивиду­альный. Обычно, на одну линию ста­вилось два аппа­рата с разными но­мерами и блокира­тором – нехитрым устройством, эти но­мера разделяющим. На общий блок помещали сосе­дей либо по этажу, либо по лестничной клетке. Когда в одной квартире под­нималась трубка, во второй исче­зал сигнал. Номера спаренных телефо­нов различались на одну цифру. Например, номер нашего телефона был 2-40-54, а у соседей – 2-40-64.

Как правило, все дома имели дворы с двумя входами – парадным, с запирающимися в одиннадцать вечера на ключ воротами, и черным. Ключ от ворот находился у дворника, жившего в ближайшей к воротам, чаще всего маленькой, од­нокомнатной квартирке-каптерке. В эту квартирку обяза­тельно был проведен звонок с улицы, и, открывая запозда­лым гулякам калитку, дворник зарабатывал тем самым 10-15-20-50 (когда как) копеек за услугу. В те времена дворник был и уборщиком прилегающей к дому территории, и садов­ником, и хранителем ключей и ворот и, что не менее важно, негласным милицейским агентом.

Внутреннее убранство квартир зависело от достатка их владельцев… Извините, владельцев тогда не было. Официально считалось, что государство предоставляет своим гражданам квартиры, юридически оставаясь их собственником. Что-нибудь достраивать-перестраивать в квартирах запрещалось. Нельзя было даже остеклять балконы. А ежели кто был замечен в оном неподобстве, к нему приходили суровые люди – один-два в форме (милиция), еще пара – кто в чем (понятые) и еще двое в спецодежде (дворник и слесарь). Составлялся акт, выписывался штраф и дюжие представители малоинтеллектуальных, но многопьющих профессий вмиг сносили незаконную постройку. Жаловаться куда-нибудь было бессмысленно.

В самом простом случае стены прихожей, кухни и т.п. окрашивались масляной краской «под панель» (остальное – бока вверху и потолок – побелка), а в жилых комнатах производились альфрейные работы. Стены тонко задувались клеевой краской, поверх которой под трафарет напылялись или набрызгивались одно- двух- трех- и.т.д -цветные рисунки. Пол – дощатый. В более зажиточных семьях использовался паркет, обои, алебастровая лепка и т.п. Верхом же крутизны считались расписные потолки.

Мебель была по тем временам разнообразной – от отдельных экземпляров дореволюционной и довоенной эпох до самой престижной. Ее было мало, вся она была очень крепкой и добротной и передавалась по наследству от одного поколения другому.

Мебельным индикатором уровня зажиточности семьи являлся большой кожаный диван-аэродром с круглыми от­кидными валиками, вмонтированным в спинку зеркалом и полочками под ним. Часто на этих полочках в качестве обе­рега ставили семь слоников**. Был таковой и у нас. Причем даже не довоенный, а дореволюционный, и этим особенно гордилась моя бабушка. Существовал и более деше­вый вариант дивана – дерматиновый. Но ТОТ дерматин был не чета нынешнему, не менее крепкий и мало отли­чающийся от кожи. Вообще, химическая промышленность в СССР в те времена была раз­вита очень слабо, и пластмассовые детали и изделия были редкостью. Если взять, скажем, пылесос, то он состоял из металла, ткани и резины. Если обувь, то стопроцентно (в том числе и подошва) из кожи. Если колбаса, то стопроцентно из мяса, если сыр, то стопро­центно из молока. Из пластмассы же делались рас­чески, линейки, оправы для очков, детские игрушки – в частности, куклы***, декоративные элементы отделки. Особо следует упомянуть пластмассовые розетки и выключа­тели, причем их пластмасса не плавилась и не горела.

В начале десятилетия постепенно начинали появляться, так называемые, микрорайоны – жилые комплексы без заборов, дворов и ворот, в которых вырастали дома нового типа – мало­габаритные, максимум пятиэтажные «хрущевки». Высота их этажей была гораздо меньшей – 2,48 м против 3,5-4,5 м у «ста­линок», площадь кухни уменьшена вдвое, размеры туалетной и ванной комнат сокращены до предела, а санузлы часто вообще де­лали совмещенными – ванная и туалет в од­ном отсеке. С фасадов домов исчезли всякие украшения – лепные элементы, портики, бельведеры и пр. «Отказ от излишеств» и минимализм, с одной стороны помогали в значительной степени экономить стройматериалы и время, а с другой, делали дома безликими, похожими друг на друга. Шестьсот второй микрорайон в Харь­кове мало отличался от двадцатого в Липецке, а пятьсот двадцать пятый – от шестнадцатого в Гомеле.

Кстати, ноу-хау под названием «микрорайон» начали внедрять именно в Харькове. Уже потом идею подхватили в Москве и других городах Советского Союза. Микрорайоном именовали крупный самодостаточный жилмассив, где изначально проектировались объекты соцкультбыта. Очень долго названия районов и микрорайонов особым креативом не блистали и были номерными. Потом от нумерации отказались – скучно это. И появился на свет харьковский жилмассив «Горизонт» и Новосибирские «Снегири».

Мебель стала узкой, тонкой и невысокой. Дизайнеры говорили, что это элегантно и современно. Может быть, не спорю. Но непрактично – это факт. Если не стуле сталинских времен не то, что малыш, но и взрослый, мог бы скакать, как на коне, без ущерба, как для себя, так и для стула, то хрупкие ножки «хрущевских» стульев постоянно отклеивались и отламывались без всяких скачек. Если материалом для производства «сталинской» мебели были доски и фанера, то «хрущевская» создавалась из «современных и передовых» картона и ДСП (древесно-стружечных плит, или в народе, «макухи»). «Макуха» была тяжелой и в то же время какой-то рыхлой. Ввернуть в нее шуруп было подвигом, а выпилить из нее что-нибудь – мучением. В то же время она часто хрупко ломалась сама в совершенно неожиданных местах.

В своем подавляющем большинстве люди свято верили в советские мифы о том, что в течение нескольких лет (в крайнем случае, несколько десятков лет) мы построим самое счастливое в мире общество, где все будут:

– воспевать величие Ленина и Коммунистической партии;

– жить долго и без болезней;

– заниматься только тем, что им по душе;

– работать, в основном, головой, а мускулами – только для удовольствия;

– много и изысканно отдыхать;

– друг друга любить и уважать;

– не зависеть от денег, титулов, почестей;

– летать в космос, спускаться на дно океана, восходить на всяческие вершины;

– жить в атмосфере, очищенной от вредных веществ, микробов, паразитов и т.п.;

– окружать себя прирученными животными;

– ставить смелые опыты и изобретать технологии, заставляющие природу служить человеку…

И так далее.

Еще мы верили в то, что живем в самой свободной и самой счастливой стране, а остальные страны – кто из зависти, кто от жадности, кто из-за страха:

– пытаются всяческими способами нам навредить, помешать, сжить нас со свету.

– Поэтому большая часть всей советской промышленности работала «на войну».

– Поэтому мы боялись заграницы и иностранцев.

– Но, тем не менее, втайне им завидовали.

Больше всего мы завидовали ассортименту производимых ими товаров и услуг и возможности гораздо свободнее, чем мы, перемещаться по всему миру. Наши товары – кроме ракет, пушек и т.п. – (и то не факт!) как говорилось у нас, «временно» уступали импортным в качестве, и их постоянно не хватало, о нашей сфере услуг ходили анекдоты, а вопрос о возможности нашего перемещения по миру даже и не обсуждался.

Но мы верили.

Потому что не верить было опасно. Не верить – значило поставить крест на своей судьбе и на судьбах своих детей, а может, и внуков.

Тёмными эти времена назвать было нельзя. В шестидесятые мы еще счастливо улыбались, еще бы:

– мы недавно победили в страшной войне;

– мы сформировали социалистический лагерь;

– мы достали даже до Америки, присовокупив к этому лагерю расположенную у нее под носом Кубу;

– мы расщепли атом, научили его воевать и давать энергию;

– мы совершали одно за другим научные открытия;

– и потому были полны энтузиазма.

А еще нам постоянно твердили, что «советский – значит, хороший». Это касалось всего – от идей до носков и от музыки до помидоров. И мы верили, стараясь не делать слишком глубоких и далеко идущих выводов.

Шестидесятые были годами, так называемой, хрущевской оттепели. Она принесла с собой осуждение культа личности Сталина****, появление некоторой свободы слова и – невероятно! – некоторой свободы мнений, большей свободы творческой деятельности*****, открытости западному миру. Название связано с пребыванием на посту первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущёва. Эта оттепель началась в конце пятидесятых и закончилась в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году после подавления «Пражской весны»******.

Благодаря фильмам, мы увидели, как выглядят люди «по ту сторону», и в нашу моду на некоторое время вошли изысканность, обходительность, интелли­гентность и интеллектуальность. Молодой интеллигент шестидесятых – это (фильм «Девять дней одного года») нейлоновая рубашка*******, изящ­ный костюм с брюками-дудочками, часто дополняемый изящным галстуком и шля­пой. Ах да, и еще плащом «Болонья»********. Плащ «Болонья» в те времена был неверо­ятно популярен. Он был сделан из тон­кой полимерной ткани и не имел подкладки. Из-за затруд­ненной вентиляции и отсутствия воздушной прослойки в нем было либо невыносимо жарко и душно, либо, стоило на улице чуть похолодать, так же невыносимо холодно. Нейлоновая же сорочка, как могла, усугубляла ситуацию. А те, кто хотели выглядеть совсем уж по-ненашему, вдобавок на­чали носить зарубежную новинку – солнцезащитные очки.

Однако, как и положено, в вопросах моды впереди всегда были женщины. В шестидесятых они дерзко и откровенно надели мини-юбки. Там где это было возможно (в школах и техникумах) блюстители морали и председатели комсомольских ячеек по утрам измеряли длину юбок и расстояние от коленок до их низа линейками и, при несоответствии, отправляли учениц домой переодеваться. Короткая длина юбки порицалась, высмеивалась, запрещалась, но все было бесполезно. Буквально за пару лет, под натиском красоты оголившихся женских ножек, запреты на длину юбок пали, и даже женщины более старшего возраста также смогли позволить себе надеть мини. Мода на короткие юбчонки, так быстро покорившая столицу и большие города, в отдаленные уголочки нашей страны доходила иногда с многолетним опозданием. Бывало, что молодая студентка, возвращающаяся на каникулы домой в сельскую местность, могла быть не только высмеяна своими односельчанами, но и получить взбучку от строгих родителей.

Также, в начале шестидесятых, советские женщины познакомились со «шпильками». Такое название получила элегантная женская обувь на высоком тонком каблуке, имеющем толщину в основании не более 5-6 миллиметров. Ходить на шпильках было неудобно, порой они оставляли глубокие следы в асфальте, из-за попадания модных каблуков в прорезь между ступеньками останавливались эскалаторы метро, но женщины упорно продолжали страдать и наслаждаться.

Бытовой техники и электронной аппаратуры, в современ­ном понимании, в СССР было мало. Даже самое распространен­ное дитя прогресса – телевизор – можно было встретить не в ка­ждом доме. Все телевизоры были черно-белыми. 7 ноября 1967 года в СССР была осуществлена первая цветная передача стандарта SECAM, и на полках магазинов появился первый советский цветной телевизор полностью отечественной разработки. Он назывался «Рубин-401». Яркость его кинескопа была на­столько низкой, что разобрать что-либо на экране можно было, только просматривая пе­редачу в затененной комнате. Но, лиха беда начало, вскоре его сменила вполне приличная модель «Рубин-714».

Вторым по востребованности шел холодильник. Если телевизор стремилась приобрести каждая семья независимо от достатка, то холодильник был уже некоторым символом зажиточности. Пределом мечтаний советского человека был холодильник «ЗИЛ». Он был самым красивым (модели пятидесятых годов, тогда еще «ЗИС», имели ручную инкрустацию), большим и вместительным. Ноу него (равно, как и у многих других) была одна беда – защелкивающийся замок двери. Бывали случаи, когда дети, шаля, забирались в холодильник и в нем случайно запирались. А открыть дверь можно было только снаружи. Только спустя десяток лет все холодильники начали оснащать «присасывающимися» дверьми.

На третьем месте стояли ковры и хрусталь. Некоторые семьи на них были буквально помешаны. И, если телевизор и холодильник считались пред­метами необходимыми, как бы само собой разумеющимися, то ковры и хру­сталь были символами мещанской роскоши. Женщины прочесывали магазины, часами простаивали в очере­дях («Вы слышали? Говорят, в ЦУМе хрусталь выбро­сили!») и заставляли полки сервантов хрустальными вазочками, салатницами, конфетницами, графинчи­ками и т.п. – чем больше, тем лучше. Во время засто­лий ими не пользовались, а брали посуду попроще, чтобы не выпачкать и не повредить добро. Хрусталь же извлекался из сервантов только во время гене­ральных уборок, с него смахивали пыль и водружали обратно. Про какого-нибудь зажиточного знакомого с завистью говорили: «Че­ловек умеет жить, у него весь дом в хрустале!».

По оценкам более молодой части населения, не менее нужным предме­том в семье был магнитофон. Возможность самому записать любой звук очаровывала и вдохновляла. Появились фанаты домашней звукозаписи, часами просижи­вающие у радиоприемников с целью записать какую-нибудь понравившуюся мелодию. Магнитофоны записывали звук на магнитную ленту, намотанную на большие тяжелые бобины.

Получить качественную запись было непросто, потому что весь ее процесс нужно было контролировать вручную по спе­циальному индикатору. Сами магнитофоны в подавляющем большинстве были монофониче­скими, громоздкими и тяжелыми, соб­ранными не на микросхемах, или транзисторах, а на стеклянных радиолампах. Существовали и работающие от батареек перенос­ные модели на транзисторах, но и они весили по пять-шесть кило­граммов, а емкости батарей хватало на час-полтора звучания при средней громкости.

Но самой большой роскошью, конечно, считался автомобиль. В шестидесятых их было мало, а личных – крайне мало. На смену популярной тогда легковушке «Победа» Газ М20********* пришла «Волга» ГАЗ-21. Попадались «Москвичи» и изредка – довоенные модели. В те вре­мена купить машину просто так – заплатил, сел и поехал – было невозможно. Автомобили распределялись по предприятиям и организациям, сотрудники которых го­дами стояли в очереди на приобретение «самобеглых экипажей». Предприятиям и организациям разнарядки на авто спускались из министерств, которые, в свою оче­редь, делали заявки министерству автомобильной промышленности.

Согласно Конституции СССР, никто из граждан не имел права получать «нетрудо­вые доходы». Нетрудовыми доходами считались любые финансовые и имущественные прибыли, полученные человеком не в виде зарплат, премий и иных выплат и поощрений – неофициально, не по месту работы. Действие «Купи-продай» называлось спекуляцией и считалось уголовно наказуемым деянием. Распределение автомобилей (квартир, садовых участков и пр.) только через предприятия и организации делало невозможным их приобретение за деньги, полученные другим способом.

Хотя, небольшие лазейки все же оставались. Например, теоретически даже тунеядец мог купить лотерейный билет и выиграть «Волгу». И потому сама «Волга» стоила в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году пять тысяч пятьсот рублей, а выигравший ее билет – десять тысяч. Другой вариант – продажа очереди на получение авто. По взаимной договоренности, после приобретения машины в тот же день "продавец" и "покупатель" идут в комиссионный магазин и совершают акт купли-продажи. Официально "покупатель" оплачивает через кассу стоимость машины плюс комиссионные, а, выйдя за дверь магазина, доплачивает "продавцу"до суммы, о которой они договорились.

Если «Победы» тихонько плелись по дорогам союза со скоростью 50-70 км/час, то почетную обязанность устанавливать рекорды скорости взял на себя появившийся в конце пятидесятых междугородний автобус ЗИС-127. Этот красивый бусик был способен запросто преодолевать стокилометровый рубеж (по паспорту 110 км/час, но мог и больше), был не ко времени просторным и комфортабельным. В нем чувствовалась сила и уверенность. К сожалению, была выпущена всего 851 машина. Причина – нестандартные, по международным нормам, размеры: ширина монстра равнялась 2680 миллиметрам. По неоднократным свидетельствам очевидцев, встретившись с «идущим сотку» ЗИСом, легковушки, попадающие в тянущуюся за ним воздушную яму с завихрениями, порой теряли управление. Поэтому спустя некоторое время водителям этих «стремительных кирпичей» административно запретили двигаться со скоростью большей 85 км/час. Еще они были очень качественные. В 1967 году в «Крымской правде» была напечатана статья с благодарностью в адрес московских автозаводцев: один из автобусов ЗИС-127 прошел 2000000 километров без капитального ремонта.

Духовная жизнь двухсотпятидесятимиллионного союза в те времена, по сути, была заменена социальной эйфорией. На фоне научно технических побед начался процесс закрытия церквей и монастырей, любая религиозная деятельность блокировалась государственными органами, велась интенсивная атеистическая пропаганда. Однажды Хрущев в одном из своих выступлений сказал: «В восьмидесятом году я покажу вам последнего попа по телевизору!».

Но одновременно с востока к нам начала проникать другая духовная система, которую лидеры государства поначалу приняли за разновидность гимнастики. Ее название звучало странно и непонятно: йога. Интерес к этому учению заметно подогрели повесть Валентина Сидорова «Семь дней в Гималаях» и научно-популярный фильм Альмара Серебреникова «Индийские йоги: кто они?». Появились изданные в «самиздате»********** книжки о йоге и первые доморощенные ее адепты. Впервые в лексикон советских людей вошли окруженные мистическим ореолом слова «карма», «чакра», «нирвана», «самадхи» и т.п.

Но подавляющая часть населения требовала, как было положено простому люду во все времена, хлеба и зрелищ. Ничего не подозревая о существовании Чака Берри, Джеймса Брауна и Рэя Чарльза, только понаслышке зная о существовании Элвиса Пресли, она вполне довольствовалась Майей Кристалинской, Эдитой Пьехой, Марком Бернесом и Владимиром Трошиным. Тем не менее, продвинутая молодежь, которую так не любят и боятся серые обыватели, уже вовсю крутила на своих необъятных магнитофонах Yellow Submarine, Girl, Michelle и Back In USSR (Особенно популярные в СССР песни "Beatles").

-----------------------------------------------------------------------------------------

* Персонажи фантастической приключенческой кинотрилогии «Назад в будущее», созданной Робертом Земекисом в 1985-1990 го­дах.

** В Индии статуэтка белого слона олицетво­ряет человекоподобного бога с головой слона, Га­нешу – сына божеств Шивы и Па­равати. Ганеша символизи­рует мудрость, бла­гополучие и достаток. Советский союз на­чал рассматривать Индию, как стратегически важного парт­нера, еще задолго до второй мировой войны. Еще в тридца­тых годах два­дцатого века между государствами установи­лись прочные политиче­ские и культурные связи. Благодаря последним культ почитания Ганеши немного проник и в наш быт.

*** Подавляющее большинство этих изделий изготавливалось из целлулоида – ма­териала, изобретенного еще в 1870 году. Целлулоид состоит из нитроклетчатки и пла­стификатора – поначалу касторового масла или камфары. Он токсичен, очень горюч, а при недостатке кислорода интенсивно тлеет с выделением огромного количества едкого специфически пахнущего дыма. В детстве мы делали из него дымовые шашки.

**** Культ личности Сталина – процесс тотального политического давления на мозги с це­лью заставить людей поверить в то, что Сталин, изгнав Бога с небес, сам скромно за­нял его место. Думать, и особенно, говорить иначе было опасно для здоровья, а то и для жизни.

***** Например, в шестидесятые в Москве стало очень популярным по вечерам слушать стихи молодых тогда по­этов – Роберта Рождественского, Андрея Вознесен­ского, Евгения Евтушенко и других, выступавших под открытым небом у памятника Пуш­кину прямо с крыльца магазина «Поэзия». При Сталине всех бы – и читающих и слушаю­щих – в мгновение ока сгребли бы в кутузку и через пару дней отправили в Магадан или на Соловки.

****** «Пражская весна» – «тихая», или «мягкая» социальная революция 1968 года в Чехословакии, в результате которой произошли значительные позитивные демократические перемены, и которая была задушена советскими танками в августе того же года. До нее предпринимали аналогичные попытки Восточная германия (восстание 17 июня 1953), Польша (восстание 28 июня 1956) и Венгрия (восстание 23 октября – 9 ноября 1956). Увы, с тем же результатом.

******* Нейлон (было бы правильнее, найлон), от соединения слов NY (Нью-Йорк) и LON (London). Брат капрона. По-науке представляет собой вещество под простым названием: полигексаметиленадипинамид. Изобретено 28 февраля 1935 года Уоллесом Хьюмом Карозерсом, главным химиком исследовательской лаборатории американской компании DuPont. Поначалу применялся в технических целях для изготовления втулок, вкладышей, прокладок и т.п. Позже была разработана технология получения нейлонового волокна и производства нейлоновых тканей. В начале шестидесятых в СССР получают распространение нейлоновые рубашки. В отличие от устаревшего хлопка, крепкий и модный нейлон казался абсолютным материалом. Рубашки из нейлона не мялись, легко стирались и, вообще, казались вечными. Самыми шикарными считалась рубашки белого цвета.

******** «Начиная с 62-го года советские граждане впервые знакомятся с темно-синими итальянскими плащами Болонья. У итальянцев этот материал использовался для рабочей одежды. Нас же он покорил своей новизной и тем, что в сложенном виде одежда из такого материала почти не занимала места. В массовом сознании советских людей складывалось убеждение, что каждый уважающий себя человек должен иметь плащ Болонью. В Советском Союзе болоньевый психоз продлился целое десятилетие и породил такое немыслимое понятие во всем мире как летнее пальто. Со временем производство дождевиков, протекающих по швам и одновременно служащих парником в любую погоду, освоила и отечественная легкая промышленность».

********* На фотографии «Победа» выглядит весьма элегантно, но на самом деле она была холодной, шумной, и со щелями. При своих пятидесяти лошадиных силах, двух тысячах кубических сантиметров объема двигателя и полутора тоннах весу она «съедала» больше двенадцати литров бензина на сто километров. Про динамику можно сказать: никакая. Хотя, в те времена мало кто пытался ездить быстро и стартовать с пробуксовкой. В какой-то книжонке тех лет я однажды наткнулся на следующие строчки (по памяти): «Водитель был лихачом, обожавшим быструю езду, и стрелка спидометра часто переваливала за 50…». Пикантная деталь: радиоприемник «Победы» при выключенном двигателе полностью разряжал аккумулятор за час работы на средней громкости.

********** «Самиздат» – общее название способа набирать, копировать и сшивать книги в кустарных условиях, а также сами эти книги. Как правило, таким образом распространялась нелегальная, запрещенная и редкая литература. Страницы печатались на машинке, затем их пропускали через светокопировальный аппарат, дающий изображение низкого качества от желто-коричневого до розовато-сиреневого цвета на толстой рыхлой бумаге, которую в обиходе называли «синькой». Окончательный этап – переплетная мастерская. Любой пойманный за этим делом человек строго наказывался; в лучшем случае ему предлагали уволиться по собственному желанию, в худшем – он мог сделаться политзаключенным.

12 (32). Каким все было... Семидесятые

В моем школьном букваре, в самом его конце находился портрет Хрущева, изображенного в центре большой группы детей, протягивающих ему букеты цветов. Над рисунком было написано: «Никита Сергеевич Хрущев – большой друг советских детей». А под ним: «Партия торжественно провозглашает, что в восьмидесятом году мы будем жить при коммунизме!». Мы, дети, тогда воспринимали это, как нечто очевидное и само собой разумеющееся. Что думали взрослые, мы не знали, но говорили они то же самое.

В семидесятых у многих возникли сомнения в правдивости этого лозунга, тем более, что «там, наверху» его потихоньку сняли с повестки дня и сделали вид, что его никогда и не было. А спустя еще некоторое время появился новый термин: «развитой социализм». Оказывается, сперва мы должны построить его, а уж потом двигаться к коммунизму.

Почувствовалось, что все не так просто, и заявления о том, что СССР способен в две или три пятилетки догнать и перегнать Америку* абсурдны. Это не могло не отражаться на царящем в обществе духе и не расшатывать идеологические устои. Появились «совковый» индивидуализм, «совковая» идеология, «совковое» поведение, «совковый» внешний вид и т.п.

В сталинские времена преимущество коллективного над индивидуальным было закреплено и морально, и юридически. Это позволяло коллективам контролировать личную жизнь индивидуумов и свободно ею управлять. Коллективное мнение и коллективное имущество ценились дороже личных, и любая попытка совершить направленные против них действия каралась строже, чем посягательство на личные. Понятия «личная неприкосновенность», или «презумпция невиновности» считались буржуазными пережитками и нарушались постоянно.

При Хрущеве формально ничего не изменилось, но практически, личное постепенно начало преобладать над общественным, хотя это всячески маскировалось с помощью демагогии. При Сталине факт опоздания на работу расценивался как саботаж, пособничество врагу, что влекло за собой уголовную ответственность. При Хрущеве начались нарушения производственной дисциплины. В эти времена некоторые начали потихоньку что-нибудь приносить с работы домой, «тащить» – попросту говоря, воровать, или изготавливать что-нибудь для личных целей – делать «шабашки». Тащить и шабашить могли все – от директора завода до мелкого клерка. Только первый мог выстроить себе за счет завода многотысячную дачу, второй – принести домой копеечную авторучку или пачку бумаги.

В шестьдесят четвертом году ушедшего на пенсию Хрущева сменил Брежнев, а спустя еще несколько лет отставание Союза от Штатов сделалось явно заметным даже невооруженным глазом.

Молодежь в массе и отдельные представители других поколений все более стали тяготеть к европейскому или американскому образу жизни – вернее к тому, как мы себе его представляли. Все началось с облика – одежды, причесок, походки и музыкальных пристрастий – и бытовой философии. Несмотря на то, что в Америке пик движения хиппи пришелся на 1968-69 годы, отечественный расцвет этой субкультуры пришелся на начало семидесятых. Партийные и советские органы, а также милиция долго и безуспешно боролись с этим «уродливым явлением проникновения извращенной буржуазной морали в светлое социалистическое сообщество» и, наконец, сдались. Остались только косые (и завистливые) взгляды, формальные упреки и сатирические слоганы типа: «Сегодня носит «Адидас», а завтра Родину предаст!». На комсомольских собраниях в мой адрес иногда высказывались порицания: «Владимир, почему вы слушаете «Назарет?», вы же не понимаете, о чем они поют! Может быть, это они поливают грязью советский образ жизни! Да еще эти вопли…». А я дерзко отвечал: «Во-первых, у меня с английским лучше, чем у вас. Я понимаю, о чем идет речь в каждой песне. Во-вторых, по статистике, девяносто девять процентов всех песен в мире – о любви. И, в-третьих: что хочу, то и слушаю. Считайте, что у меня просто извращенный вкус!».

Я был комсомоль­цем, но ходил в джинсовом костюме «Lee», я получал ничтожную, по зарубежным меркам, зарплату, но слушал «Beatles» и «Creednce Clearwater Revival», я посещал отчетно-перевыбор­ные профсоюзные собрания и платил уйму благотворительно-принудительных взносов, но увлекался музыкой, фотографией, радиотехникой, велосипедом, постройкой действующих моделей (неважно чего – самолетов, паровозов, ракет), научной фантастикой и наукой вообще. А насчет вина и женщин… Гм! Поэтому никакие социально-политические идеи и события меня не интересовали вообще. На это просто не было времени. В моей памяти мир семидесятых остался, как противоречивый мир двойных стандартов: по одним думали одно и жили, по другим думали другое и говорили. Ведь начало семидесятых – вершина благосостояния советских граждан и начало медленного погружения всего общества в мир сплошного дефицита, крепко перевязанного паутиной деловых и нужных знакомств и связей. Потянув за определенную ниточку этой паутины, можно было вытянуть любой, даже самый дефицитный товар. Чем меньше товара оставалось на прилавках магазинов, тем крепче и многочисленнее становились связи. Через лет, эдак, тридцать эти связи, сросшиеся, с одной стороны, с уголовным миром, а с другой – с миром чиновников, будут названы красивым импортным словом: «Коррупция».

С этим как-то вяло пытались бороться милиция и прокуратура, Но – вот беда – услугами «нужных людей» уже вовсю пользовались самые высокие чины этих ветвей власти. Приходилось, ради показателей – а у милиции тоже есть свои показатели – например, процент раскрываемости, – бороться со всякой мелочью, преступлениями, которые, по сути, и преступлениями-то не являлись. Для облегчения задачи придумывались хитрые устные распоряжения, рекомендации и установки. Например, в середине семидесятых появилась директива: ловить тех, кто откармливает свиней отходами из столовых (Типа, это хищение социалистической собственности). И все стражи порядка бежали к черным ходам точек общепита. Помои выливали сразу, а «вещественные доказательства» в виде мешков с ломтями надкушенного хлеба долго потом плесневели в кабинетах начальников горотделов милиции. Выкидывать их было нельзя – вещдоки, как-никак!

Но пока мы каждое утро просыпались под транслируемый по радио гимн Советского Союза и начинали день с надежды на лучшее.

По сравнению с шестидесятыми, внешний вид и поведение большинства окружающих меня людей стали выглядеть иначе. Они стали вести иной образ жизни. Изящные денди уступили место мужланам. Они одевались по-советски – то есть, не элегантно, грубо и однообразно.

Часто рядовые интеллигенты отличались от работяг только тем, что носили галстук. При этом его вид никогда не сочетался с одеждой. Галстук часто выбирался по принципу «другого нет». К тому же он часто бывал немного измят, слегка грязен, малость засален и т.п. Иметь несколько костюмов было роскошью, поэтому, как правило, костюм был один – «для всего». Химчистился он редко, чаще всего – никогда, и выглядел соответственно. Обувь… Ах, обувь… Догадайтесь сами. Не самая главная, но достаточно серьезная причина – инженеры стали употреблять алкоголь не хуже слесарей и шахтеров, но при этом их зарплата была вдвое меньшей. Люди семидесятых улыбались не в пример реже людей шестидесятых. Но пили чаще.

Сперва для того, чтобы выпить на троих «по-простому», с каждого человека требовался один рубль. Бутылка водки «Московская особая» стоила 2 рубля 87 копеек, три жареных пирожка с ливером – двенадцать копеек. Итого – два рубля девяносто де­вять копеек и копейка сдачи (ко­робок спичек). Позже цена на водку надолго приняла свою культовую форму – три рубля шестьдесят две копейки. Соче­тание цифр 3, 6 и 2 стало каким-то романтически-магическим, вызывающим добрую улыбку понимания. В фильме Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию» вор-домушник Мило­славский называет номер телефона: «Добавочный три шестьдесят две». Бытовала такая фраза: «Эта проблема (этот вопрос) решается методом три-шесть-два». Од­нажды, собираясь на одно из своих первых свиданий, я пошутил: «Мама, дай три шестьдесят две на мороженое!». И получил! Ну, откуда маме знать доступную только настоящему мужику магию священных чисел? Из-за специфического неров­ного расположение букв на этикетке, отдаленно напоминающего коленчатый вал ав­томобиля, народ единодушно окрестил этот напиток «Коленвалом».

Постепенно водка дорожала: «Московская» - 3-62 → «Столичная» - 4-12 → «Пшеничная» - 5-25 и 5-50 и т.п. Однако, в начале андроповской перестройки появилась водка по 4-70, как извинение перед народом за антиалкогольную компанию и вызванную ею массовую вырубку виноградников благородных и марочных сортов…

Однако это я забежал вперед. Кстати, я неспроста так много говорю о водке. Регулярное употребление этого продукта прочно вошло в жизнь советских людей – как работяг, так и интеллигенции, как мужчин, так и женщин, как взрослых, так и подростков, а то и буквально детей. Бутылка водки превратилась в некую валюту, которой расплачивались за взаимные услуги частного характера, неким обязательным атрибутом отдыха – как выходных дней или отпуска, так и просто после окончания работы. В семидесятые годы произошла одна из самых страшных психологических метаморфоз – люди перестали стесняться своего алкоголизма и даже начали гордиться: что, сколько и как они выпивают. Поскольку частое употребление алкоголя тяжким грузом ложилось на семейный бюджет, народ принялся изобретать обходные пути. Многие начали пить аптечные настойки, например, настойку боярышника (6 копеек за сто граммов). Когда же провизоры, по распоряжению сверху, стали отпускать не более одного флакона в руки, народ устремил свои взгляды на парфюмерию. Пили одеколоны «Гвоздика» и «Русский лес», пили лосьоны «После бритья», и эликсир от комаров. На производстве было хуже: там пили клеи «БФ» и «88», пили политуру и тормозную жидкость БСК. Иван от сохи и Василий от станка одинаково бахвалились: «Я пью все, что горит!». Другими словами, народ вовсю иллюстрировал крылатую фразу киевского князя Владимира Святославича: «Руси есть веселие пити, не можем без того быти!».

В семидесятых годах стало окончательно ясно, что Советский Союз полностью проиграл Соединенным Штатам гонку космических технологий. За три года (1969-1972) американские астронавты совершили шесть успешных посадок на Луну, на которые СССР же смог ответить только двумя посадками автоматов-Луноходов**.

Но не все было так печально. Радовало, например, то, что в СССР ежегодно строилось до шестидесяти миллионов квадратных метров жилья. То есть, если мы примем среднюю площадь квартиры равной тридцати метрам, то получим цифру два миллиона квартир. То есть, два миллиона семей ежегодно въезжали в новые бесплатные квартиры. Нигде в мире не происходило ничего подобного (и, увы, похоже, происходить не будет).

Для сравнения: «До девяти десятых промышленно-заводских рабочих при царском режиме в 1913 году обитали в трущобных бараках и казармах, а пределом надежд рабочей семьи на жильё была даже не отдельная комната – роскошь неслыханная, а жильё в казарме или в бараке! О том, в каких бытовых условиях антисанитарии и нищеты жила «рабочая аристократия» – это часто был отдельный... семейный «угол» за ситцевой занавеской» (проф. В. Н. Горлов).

Новостройки глаз особо не радовали. Кроме их внешнего недостатка – безликости, они имели массу конструктивных недоделок. Домостроительные комбинаты не справлялись с планами, в стране не хватало цемента, кирпича, стекла, рубероида – всего. Даже песка. Больша́я часть стройматериалов уходила «налево», дома сдавались с недоделками. Например, в нашем новом доме по проспекту Гагарина, 38, в который мы въехали в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, в одной из комнат секции отопления просто висели на стене – к ним не подвели трубы. В кухне и ванной не было смесителей, в прихожей не был настелен пол, оконные и балконные рамы были кривыми и не закрывались и т.п.

Практически все граждане, въехавшие в новые квартиры, тут же приступали к их ремонту и облагораживанию. Они покупали у строителей цемент (украденный на другой стройке), двери (снятые в другом подъезде), трубы (отрезанные где-нибудь еще), частным образом договаривались со строителями (и те, ради шабашки, покидали свои рабочие места). В основном, все зависело от размеров кошелька новосела. Семьи, живущие… ну, мягко скажем, небогато, въезжали в квартиры, как они есть. Те, у кого руки росли из правильного места, закупали дрели, рубанки, шлямбуры*** и молотки, и старались сами решить свои проблемы. Зажиточные клеили импортные обои, завозили новую импортную же мебель, ковры и хрустали и сразу ставили бронированные двери, что в те времена было чрезвычайной редкостью. Активизировавшиеся и размножившиеся воры-домушники по этому признаку вычисляли потенциальных жертв. А для настоящего вора-профессионала открыть любую, даже бронированную дверь – пара пустяков.

Бывали и казусы. Наши новые соседи – полковник в отставке с супругой – перед въездом в новую квартиру поставили бронированные двери и затем завезли свое добро. У нас же вовсю шел ремонт, стояли обычные советские «картонные» двери, и мебели было только – два табурета и две раскладушки. А еще у нас был общий с соседями балкон. Он тянулся вдоль всего дома, и его площади, принадлежащие разным квартирам, разделялись простыми шиферными перегородками. И вот, заходим мы однажды в подъезд, а на лестничной клетке – милиция. Наши двери взломаны, но ничего не взято, и межбалконная перегородка отсутствует. У соседей в квартире – хоть шаром покати. Злоумышленники без труда открыли нашу дверь, перешли через балкон, вынесли все соседские пожитки и вывезли их в обычном мебельном фургоне.

Новые жилые пространства стали требовать новую современную мебель. А мебельные фабрики, как и их коллеги по домостроительству, также не справлялись с планами и часто гнали брак. Например, шурупы и саморезы, для увеличения производительности, стали не вкручивать, а вбивать молотком, использовали непросушенную древесину, которая впоследствии коробилась, экономили на клее и обивке и пр. Вы запросто могли купить шкаф с самоотваливающимися дверцами, стол с самопузырящейся столешницей, стулья с самоотделяющимися ножками и диван-кровать, складывающийся автоматически при попытке на него сесть.

И опять домашние умельцы оказывались на высоте. Они пристругивали рамы, циклевали паркет, перевешивали петли, переклеивали шпон****, демонстрируя изрядную изворотливость и изобретательность. Поэтому среднестатистический бывший советский человек является более стойким к житейским невзгодам, чем такой же среднестатистический европеец.

В том далеком семьдесят восьмом я также прошел хорошую школу по:

– установке лаг и настиланию паркета;

– монтажу электропроводки;

– сборке и ремонту корпусной и мягкой мебели;

– мелким сантехническим работам;

– мелкому ремонту радиотехники;

– грунтовке и окраске…

– и т.п., и т.п., и т.п.

В семидесятых годах наша семья стала обладательницей двух автомоби­лей – сперва ВАЗ-2101 (1972), затем ВАЗ 2106 (1976). Последний здравствует и поныне. Вообще, автомобиль­ный парк СССР за десять лет сильно изменился. Еще кое-где на дорогах можно было встретить довоенную трехтонку «ЗИС-5» или, скажем, американский «Студе­беккер US-6». Но, в основном, много­кратно увеличив­шийся поток автомо­билей, в большинстве уже состоял из солидных «Волг ГАЗ-24», кичливых «Жигулей» и демокра­тичных «Мо­сквичей», а парк общественного транспорта обновился практически полностью.

Особенно радовали глаз недавно поя­вившиеся на наших дорогах венгерские «Икарусы», которые, если не рассмат­ривать их пристально, дюже смахивали на «буржуйские» супербусы, которые мы иногда видели в «буржуйских» же фильмах.

В семьдесят четвертом году на советские экраны вышел детский фильм «Дорогой мальчик» режиссера Александра Стефановича. Его события происходили в некоторой условной за­падной стране. В съемках были использованы попавшие разными путями в нашу страну старенькие «Форды» и «Шевроле», и вместе с ними – новехонький «Икарус-250».

Кстати, картина была сделана в стилистике боевика, мюзикла, кинокомикса и пародии вместе взятых. В ней режиссёром Стефановичем впервые были созданы музыкальные анимированные картинки на музыку Давида Тухманова с динамическими рисунками Виталия Пескова. Это открытие положило начало развитию музыкального клипа, как нового современного жанра, получившего впоследствии невероятную популярность. Однако многие искусствоведы и музыкальные деятели считают началом расцвета музыкальных видео на ТВ дату выхода клипа группы «Queen» на песню «Bohemian Rhapsody» (1975). Этот год официально считается датой рождения нового жанра в киноискусстве.

Ранее «Мальчика», в семьдесят втором году вышел потрясший как советского, так и зарубежного зрителя фильм Станислава Ростоцкого «А зори здесь тихие». Говорят, что это – самый правдивый фильм о Второй Мировой войне. Наверное, причина заключалась в том, что Ростоцкий до зимы 1944 года воевал гвардии рядовым в 6-м гвардейском кавалерийском корпусе. 11 февраля под городом Дубно, что на Западной Украине, он получил тяжёлое ранение, потом были госпитали в Ровно и Москве, операции, пункции, перевязки. В августе 1944 года он из гвардии рядового превратился в инвалида войны второй группы. А в сентябре 1944 года Станислав стал студентом Института кинематографии в мастерской Г. М. Козинцева. И когда его учёба подошла к концу, Козинцев назвал фамилию Ростоцкого, как режиссёра, готового сразу работать в художественном кинематографе. «А зори здесь тихие» номинировались на Оскар, но дипломантом так и не стали.

Тысяча девятьсот семьдесят четвертый год в Европе и, естественно у нас в Харькове, начиная с первых чисел апреля, был невероятно жарким, а в Америке в том же апреле он отличился рекордным количеством мощных торнадо. В течение месяца их было зафиксировано аж 2011 штук (!). Причем, 3 и 4 апреля – 148, и все классов F4/F5*****.

Семидесятые годы. Брежневский «развитой социализм» и чудесные кинофильмы о школе – «Доживём до понедельника» того же Ростоцкого, «Дневник директора школы», «Переступи порог», «Я вас любил…»… Для одних это – время застоя, длинные невнятные речи впадающего в старческий маразм лидера государства, и разглагольствования пап на кухнях перед мамами по этому поводу. Для других – стабильная зарплата и полное отсутствие безработицы. Для третьих – мир квартирных концертов****** и диссидентских речей.

В противовес огрублению старшего поколения, более молодое начало переживать всплеск интеллектуальности. В конце шестидесятых – начале се­мидесятых, по статистике, у нас рождались лучшие мозги страны (которые в лихие девяностые начали так же стремительно ее покидать). Ибо система, в целом, начала терять общественное доверие. А доверие людей – это та ос­нова, без которой не может существовать ни одно демократическое государ­ство.

---------------------------------------------------------------

* «Догнать и перегнать» – часто цитируемые слова из ра­боты В. И. Ленина «Грозящая катастрофа и как с ней бо­роться» (сентябрь 1917), превратившиеся в политическое клише. Дополнительную популярность лозунг приобрёл в конце 50-х годов XX века в связи с высказываниями главы КПСС Н. С. Хрущёва. Никита Сергеевич был так одержим идеей «Догнать и перегнать», что это понятие стало неким слоганом, символизирующим стремление СССР к прогрессу. В Союзе с тридцатых по восьмидесятые годы даже выпуска­лись станки серии ДИП. Они имели ог­ромные размеры, а их марки (ДИП 200, ДИП 300, ДИП 500…) указывали на размер заготовки, которую в таким станке можно было обрабатывать.

** Всего было создано три Лунохода, но последний по непонятным причинам не стартовал. До сих пор в нашем распоряжении остаются только невразумительные объяснения, вроде: «Ракета-носитель была занята другим проектом, а другой ракеты не нашлось…» (?!).

*** Шлямбур – приспособление для пробивания отверстий в бетоне, труба из твердого сплава с «зубастым» торцом. В те времена не то, что ударные, но и простые дрели были в дефиците. Вот и появился новый вид «домашней птицы»: «дятел по бетону». Звонкое задорное эхо от энергичных ударов разносилось во все стороны по всем этажам и соседним подъездам.

**** Тонкий, как картон, часто, полированный, слой древесины, которым обклеивается мебель.

***** Мощность торнадо классифицируется по шкале Фудзиты (F-шкале). Она зависит от скорости движения воздуха в воронке и степени причиняемых торнадо разрушений. Шкалу ввел в 1971 году профессор чикагского университета Теодор Фудзито. Вся шкала состоит из тринадцати категорий: F0 – F12. При этом промежуток между F0 и F1 отвечает 11-у и 12-у баллу Бофортовой шкалы скорости ветров. Семь категорий выше F5 Фудзито ввел в качестве теоретических. Поэтому максимально присваиваемая категория для торнадо – это F5.

–Категорию F0, присваивают торнадо, скорость ветра которого составляет 18-32,5 м/с (64-116 км/ч). Урон от такого торнадо небольшой. Количество торнадо категории F0 составляет 38,9% от их общей массы;

–Категория F1 присваивается торнадо в случае, если ветер движется со скоростью 32,5-50 м/с (117-180 км/ч). Урон: передвигает машины, срывает крыши. Частота – 35,6%;

–Категории F2 соответствует ветер со скоростью 50-70 м/с (181-253 км/ч). Урон значительный. Валит с корнем деревья, сносит крыши, выбивает в домах окна. Частота –19,4%.

– Категорию F3 дают торнадо в случае, если ветер достигает скорости 70-92,5 м/с (254-332 км/ч). Сильные повреждения. Опрокидывает вагоны и локомотивы, поднимает в воздух машины, большинство деревьев вырывает с корнем, пробивает стены домов. Частота – 4,9%.

– F4 присваивают при скорости ветра 92,5-116,5 м/с (333-418 км/ч). Разрушительные повреждения. Урон: легкие дома целиком поднимает в воздух, более прочные разрушает частично или полностью, машины переносит на огромные расстояния. Частота – 1,1%.

– Максимальная категория F5. Скорость ветра 116,5-142,5 м/с (419-512 км/ч). Невероятно мощный торнадо. Полностью разрушает население пункты до основания. Частота 0,1%. На Земле большую часть составляют торнадо F0 и F1. Более высокие категории большая редкость.

****** Квартирные концерты, или «квартирники» – уникальные явления в советской культурной жизни. В связи с наличием в СССР строгой цензуры, не одобренные ею официально деятели искусства (андеграунд) не имели возможности публичных выступлений даже на малых сценах – в клубах, ЖЭКах и пр. Оставалось одно: собираться на квартирах и самовыражаться в кругу близких людей, создавая тем самым свою субкультуру. При этом активно использовался самиздат (поэты, писатели) и магнитофонные записи (музыканты). В свое время с квартирников начинали будущие столпы рок-музыки Андрей Макаревич, Борис Гребенщиков, Константин Кинчев, Андрей Заблудовский, Виктор Цой, и др.,а также барды – такие, как Владимир Высоцкий и Александр Галич.

13 (33). Каким все было... Восьмидесятые

По сравнению с предыдущими десятилетиями, восьмидесятые были неспокойными. Полки магазинов пустели все более, а народ ругал партию и правительство уже вслух. Наша легкая промышленность работала все хуже, ибо ей мешала благотворно трудиться забирающая ресурсы и кадры промышленность тяжелая. Да и той приходилось несладко.

Стало невозможно купить изделия из хлопка и простую вату, их только «доставали». Поговаривали, что вся вата уходит на войну, ибо из нее делается порох, что было сущей правдой, подтверждаемой Большой Советской энциклопедией. А вот, куда подевалось мыло? Тоже ушло на войну? Но слухи – на то и слухи, они могут объяснить все. По их версии, мыло потребовалось для нового – тектонического – оружия. То есть, буришь в рассчитанном месте скважину, закачиваешь в нее под давлением мыльную воду и производишь небольшой направленный ядерный взрыв. Взрывная волна в сочетании с мыльной скользкостью вызывают сдвиг слоев земной коры в расчетном месте, и, глядишь, в стане врагов вдруг случается нешутейное землетрясение!

Что интересно, информация о советских программах создания такого оружия было хорошо известна в научных кругах и Министерстве обороны США. Они назывались «Меркурий» и «Вулкан». Первое испытание «Меркурия» (всего их, якобы, было три) состоялось в 1987 году в Киргизии. А последнее испытание «Вулкана» было предпринято в 1992 году.

Ну ладно, вата и мыло, но мебель уж точно не должна иметь никакого отношения к оружию массового поражения! Однако купить ее тоже было невозможно, ее либо «доставали», либо записывались в очередь и ждали минимум полгода-год.

Однажды мы с супругой совершенно случайно прознали, что в такой-то день в «Доме мебели» на Московском проспекте будет производиться запись в очередь на приобретение гарнитура «Жемчуг». Вечером накануне мы пришли с паспортами в магазин пе­ред закрытием и обнаружили самодея­тельное лицо с блокнотом и толпу во­круг. Запись уже шла полным ходом. И тогда я не растерялся и заорал: «На­чало записи завтра, а завтра начнется в двенадцать часов ночи. Поэтому все записи, сделанные раньше, недействительны!!!».

– А как же нам быть? – заорали из толпы в ответ.

– Ждать до полуночи. При закрытии магазина все выйдем на крыльцо, а в полночь начнем запись!

Многие согласились, но некоторые начали возмущаться:

– Мы не можем торчать здесь до полуночи!

– Это ваши проблемы. Приходите завтра к утру!

– А те, кто записался и уже ушел?

– Они перехитрили самих себя. Это их проблемы. Они бы еще на прошлой неделе пришли!!!

На том и порешили. В полночь все записались, причем мы записались два раза. Я был пятым (первым стал тот, кто записывал), жена, на всякий случай, восьмой (Ну, кто же упустит такой шанс?).

«Достать» что-то в Советском союзе означало вступить в преступный сговор с лицом, каким-либо образом связанным с торговлей дефицитным товаром и, с целью приобрести оный товар, дать ему взятку. За платяной шкаф стоимостью 300 рублей нужно было выложить 20-25 рублей «сверху». Люди, ведающий дефицитом, назывались «нужными». Как правило, найти «нужного» человека было очень трудно, потому что они предпочитали, чтобы между ними и покупателями всегда была прослойка «барыг» – перекупщиков, получавших за посредничество между покупателем и «нужным» человеком мзду от того же покупателя.

Обычно барыга большую часть своего времени проводил в магазине, ища потенциальных покупателей. Завидев подходящего «клиента», он, как бы невзначай, подходил к нему и спрашивал: «Мебель нужна?». «Да», – отвечал собеседник, – Стенка «Простор». Вслед за этим барыга произносил условную фразу, например: «Три - ноль», это означало, что за «Простор» «сверху» нужно было положить тридцать рублей. Эти: «Три - ноль» предохраняли коммерсанта от всяких неожиданностей – например, рейдов милиции. Формально, если сумма не названа, то факта преступления нет. А «Три - ноль» – это не сумма, а, скажем, футбольный счет.

И когда к нам с женой (ей раньше на сутки) пришли открытки с уведомлением о том, что мы можем выбрать и выкупить свою мебель такого-то числа, я направился с одной из них в магазин.

Войдя внутрь, я сразу заприметил рассматривающую стоящий на витрине вожделенный «Жемчуг» прилично выглядевшую пару средних лет.

– Нужна такая?

– Сколько?

– Три - ноль.

– А почему так дешево?

– ?

– У других пять - ноль.

– Знаете, я, вообще-то, зарабатываю другим способом.

Они посмотрели на меня непонимающе, но уважительно, и мы ударили по рукам.

Мелкий товар разносили барыги-коробейники*. В каждой конторе знали неких «женщину, которая достает кофе», или «мужчину, который достает дубленки». По стране ходил анекдот про некий вымышленный магазин «Принцип»: «В наших магазинах никогда ничего не купишь, но, в принципе, можно найти все».

Восьмидесятые годы были очень богатыми на события.

10 ноября 1982 года в возрасте семидесяти пяти лет умер Л. И. Брежнев, правивший страной без малого двадцать лет. В брежневский период партийный аппарат полностью подчинил себе государственный; министерства и исполкомы стали простыми исполнителями решений партийных органов, а беспартийные руководители практически исчезли. В августе 1968 года он серьезно заболел. Его личный врач, академик Чазов вспоминал слова Косыгина: «Язык у него начал заплетаться, и вдруг рука, которой он подпирал голову, стала падать. Надо бы его в больницу. Не случилось бы чего-нибудь страшного». С этого времени «наш дорогой горячо любимый товарищ» начал постепенно превращаться в кусок ничего не соображающего мяса. В начале 1976 года он перенес клиническую смерть, после чего его речь стала совершенно неразборчивой и практически бессвязной. Всех забавляло, когда он вместо «систематически» произносил: «Сиськи-масиськи».

Его преемником стал шестидесятивосьмилетний Ю. В. Андропов, до того являвшийся председателем Комитета государственной безопасности СССР и лицом №2 в государстве. Про него шутили, что у него даже очки стреляют.

Тот сразу круто взялся за дело. Первым делом он объявил компанию по усилению дисциплины. Повсеместно в людных местах начали производиться милицейские облавы с целью выявления тунеядцев и прочих подозрительных личностей. Например, посреди сеанса в кинотеатре вдруг включался свет, и серьезные люди в форме приступали к поголовной проверке документов. В магазинах отлавливали женщин, улизнувших с работы для того, чтобы купить хоть что-нибудь к ужину. Не забывали также о кафе и ресторанах: как это, в рабочее время, когда вся страна борется за светлое будущее, люди могут пить вино, слушать музыку и вообще, прохлаждаться? Население, уже успевшее позабыть сталинские времена, возроптало. Однако результаты компании удивили всех: уже за первый квартал 1983 года средняя производительность труда выросла на 6%!

Вторая компания была направлена на борьбу с уже тогда процветающей коррупцией, спекуляцией, нетрудовыми доходами. Был отдан под суд и расстрелян начальник Главного управления торговли Мосгорисполкома; следом за ним заключены под стражу 25 ответственных работников московского Главторга, директора крупнейших московских гастрономов. Потеснены были позиции «хлопковой мафии» в Узбекской ССР.

Это было ему не в новинку, поскольку, на предыдущей должности он организовал компанию по борьбе с диссидентскими настроениями и национальными движениями внутри и вне СССР. В результате многие правозащитники получили большие тюремные сроки, а иные, такие, как писатель Солженицын, были выдворены из страны, или, как академик Сахаров, высланы на периферию для содержания под домашним арестом.

Проблемы, вызванные болезнями детства, досаждали Андропову всю жизнь, и одна из них – отказ почек вследствие многолетней подагры, стала причиной смерти 9 февраля 1994 года.

Советские масс-медиа никогда не сообщали о таких событиях сразу. Люди догадывались о них по косвенным приметам. Например, если в один из дней по радио круглосуточно транслируют минорную классическую музыку, а по телевизору – балеты, не прерывающиеся ни выпусками новостей, ни развлекательными программами, а все фильмы повествуют только о революции («Ленин в октябре», «Человек с ружьем» и пр.), то это значит, что умер «кто-то большой там, наверху». И еще они знали, что тот, кто будет назначен председателем комиссии по похоронам, станет преемником покойного.

Поэтому, как только стало известно, что таковым был избран семидесятитрехлетний К. У. Черненко, все поняли: вот он, наш новый светлый образ! При Черненко в стране не произошло ничего важного. Новый генсек по-традиции, сильно болел. А после того, как в августе 1983 года на отдыхе он тяжело отравился копчёной рыбой, которую прислал ему министр внутренних дел СССР Виталий Федорчук, стало понятно: скоро мы опять будем смотреть по телевизору «Ленин в 1918 году». Так и вышло. 10 марта 1985 года место Генерального секретаря ЦК КПСС опять стало вакантным.

Председатель комиссии по похоронам Черненко и будущий руководитель государства, М. С. Горбачев, был гораздо моложе своих предшественников. Новому генсеку в момент избрания было всего пятьдесят четыре, и он стал вторым русским (первым был Ленин), который перевернул мир. Наверное, потому, что он мыслил трезвее и непредвзятее остальных.

Он прекрасно понимал, то если политика и экономика Союза продолжат функционировать по-прежнему, то лет через десять-двадцать он, либо развалится, либо превратится в нищее казарменно-полицейское государство. Другими словами, наступит полный трындец. Он еще не знал… Никто не знал, что трындец все равно в любом случае наступит, и в наших силах только либо ускорить его приближение, либо немного отсрочить.

Поэтому, Горбачев объявил о начале нового этапа в жизни страны – этапа Перестройки, Ускорения и Гласности. И в самом начале этой пресловутой перестройки он затеял компанию по борьбе с алкоголизмом. Она продолжалась в течение 1985-1987 гг., ибо, невзирая на предыдущие кампании, потребление алкоголя в СССР неуклонно росло. Она получила название «горбачёвской».

К концу 1970-х годов потребление спиртных напитков в СССР достигло рекордного уровня в истории страны. Потребление алкоголя, которое не превышало 5 литров на человека в год ни в Российской Империи, ни в эпоху Сталина, достигло к 1984 году отметки в 10,5 литров зарегистрированного алкоголя, а, с учетом подпольного самогоноварения, могло превышать 14 литров. По оценкам, такой уровень потребления был эквивалентен примерно 90-110 бутылкам водки в год на каждого взрослого мужчину, исключая небольшое количество трезвенников (собственно, водка составляла около трети этого объема. Остальной алкоголь употреблялся в форме самогона, вин и пива).

И вот, 17 мая 1985 года во всех центральных изданиях страны, по телевидению и радио было объявлено постановление ЦК «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения» – сухой закон, а в силу он вступил с первого июля. В этот «черный день» по всему Союзу были закрыты магазины и иные продающие спиртное торговые точки. Немногие оставшиеся торговали спиртным строго с 14-00 до 17-00. Их постоянно осаждали безумные километровые очереди любителей «зеленого змия»**.

Лично я застал этот день в Волгограде на турбазе «Остров Крит». Кстати, на Волге действительно существует остров-тезка знаменитого средиземноморского «старшего брата». Помнится, накануне, вернувшись из очередного похода, я предложил соседям по номеру слева и справа: «А не купить ли нам водки в запас? Мало ли, как завтра дело обернется!». Они поначалу отказались: «Знаем мы эти кампании – пошумят, и все», но потом, нехотя, двинулись за мной. Мы купили ящик водки и запихнули его под мою койку, удовлетворившись в этот вечер только пивом, хотя и в недетских количествах. Перед отходом ко сну я догадался отнести три бутылки в морозильную камеру огромного общего холодильника.

Назавтра город гудел, как улей. Мужики носились по одним им известным адресам в надежде хотя бы погасить горящие с утра трубы, но все было тщетно. На дверях всех торговых точек висели громадные амбарные замки, и не было ни одного объявления. Посетив в этот день знаменитый волгоградский планетарий, мы вернулись на прохладную турбазовскую веранду с видом на реку.

– Ну что?

– Давай!

Я сбегал, принес мгновенно покрывшуюся сантиметровым слоем инея обжигающе ледяную бутыль, и мы начали расслабляться. Но нам не дали спокойно отдохнуть то и дело подходившие к нашему столику другие отдыхающие.

– Где вы взяли водку?

– Купили вчера в нашем буфете

– А у вас еще есть? Мы заплатим вдвое.

– Есть, но не дадим, иначе к нам сбежится вся турбаза, а у нас всего один ящик до конца заезда.

– А сколько вас?

– Шестеро.

– Какой вы запасливый… А это не к вам за «Примой» приходили?

Это другая история. Зная по опыту, что у курильщиков сигарет без фильтра – «Примы», «Памира», «Астры», «Полета» и пр. – харьковская «Прима» котируется очень высоко, я, отправляясь в какую-нибудь поездку, всегда брал с собой запас курева. И это не раз меня выручало, ибо бывали случаи, когда сигареты местного производства буквально «не лезли в горло» из-за их низкого качества – едкого дыма, привкуса прели, сырости, неразминаемости и т.п. Стою я однажды на палубе теплохода «Москва-118» (За точность не ручаюсь), разминаю сигарету. Ко мне подошел матрос и попросил закурить. Затянулся и удивился: «Что это за сигареты?».

– Харьковская «Прима» – говорю.

– Можно я для ребят возьму парочку?

– Каких ребят?

– Капитана и моториста. Вы здесь, на турбазе отдыхаете? А можно, мы у вас пачку купим?

– Да ради Бога

Они пришли вечером, смущаясь, высказали просьбу и получили по пачке «Примы» в подарок. Пусть знают наших!

Случайное попутное воспоминание: 1983 год. Мисхор. Пляж. Я только что приехал в дорогие мне места и первым делом спустился вниз поприветствовать мере. Лежу на гальке, пускаю дым, наслаждаюсь. Подходит незнакомец.

– Можно прикурить?

Даю ему спички, он прикуривает и уходит. За ним второй.

– Разрешить прикурить!

Удовлетворяю и его просьбу. И так несколько раз подряд. Заглядываю в коробок – он полупустой. Думаю: «На обратном пути нужно будет купить спичек», прикуривать больше никому не даю. Возвращаясь, заглянул по очереди во все магазины – спичек нигде нет, и, говорят, это продолжается уже несколько месяцев. Я выторговал пять коробков у официанта ближайшего кафе, подойдя, естественно, с черного хода, и задумался: а как же дальше? И тут меня осенило.

В соседнем Кореизе, в «Культтоварах» возле кинотеатра «Буревестник», я приобрел большую лупу с ручкой, а на следующий день уже практиковался в разжигании огня на кончике зажатой во рту сигареты. Благо, летом в Крыму очень мало пасмурных дней. Через несколько дней увеличительные стекла можно было увидеть у многих посетителей пляжа, и я был чуточку горд: мою идею подхватили массы! Вернувшись в Харьков, я первым делом купил в киоске на платформе целую упаковку спичек, но через пять минут столкнулся с другой проблемой: в Харькове уже неделю не было сигарет!

Советская экономика, как тришкин кафтан, образовывала дыры, которые постоянно приходилось латать. Еще одну большущую дыру представлял собой советский транспорт – любой, от авиа- и железнодорожного до судов и автомоби­лей. Его качество было, мягко говоря, невысоким, и его попросту не хватало. Особенно заметным это сделалось в восьмидесятых. То ли ездить стали больше, то ли самобеглых экипажей поубавилось. Ситуация «пришел – выбрал место – купил билет – сел и уехал» все более стала относиться к об­ласти то ли фантастики, то ли мечтаний, то ли официальных сводок.

Посадка в самолет, или, скажем, в поезд межобла­стного сообщения проблем не вызывала – у Вас был билет с четко обозначенным местом. Про­блема была в самом приобретении билета. А вот, по­садка в электричку или на автобус внутриобластного маршрута была сродни штурму крепости. Там, где мягкотелые буржуи, расшаркиваясь, уступали друг место и дорогу, закаленные советские люди силой и хитростью пробивали себе путь к счастью.

Вторым – но не по значимости и масштабу – горбачевским детищем стал вышедший 26 мая 1988 закон «О кооперации в СССР». То, чего раньше было «нельзя», теперь стало «можно». В рассчитанном до копейки плановом теле экономики появились очажки капиталистических товарно-денежных отношений. Этот «спасательный круг», придуманный Горбачевым для вывода страны из затяжного кризиса, оказался неожиданно тяжелым и, будучи брошенным, раздавил своей массой тех, кого был призван спасти. Но поначалу все выглядело радужно. Гражданам разрешалось сообща приобретать оборудование и инвентарь, технику и строения и выращивать и продавать собственную картошечку, или шить модные куртки, или… – да все, что угодно. И при этом стоимость товара и заработная плата государством не контролировалась. Одна беда – закон-то выйти вышел, а как его употребить, никто не знал. Не было разъяснений, как именно создавать кооперативы, регистрировать, учитывать и пр.

Сказать, что это меня заинтересовало – не сказать ничего. И я пошел по высоким, и не очень, инстанциям, дабы пролить свет на неведомое. В итоге, организованный мной «Кооператив по быто­вому обслуживанию населения «Блиц» оказался вторым, зарегистрированным в городе (Кто был первым, мне так и не удалось выяснить). Все необходимые бумаги мне при­шлось изобретать, печатать и носить на утверждения самому, и мне приятно, что именно этот юридический комплект послужил образцом для сотен идущих следом предприимчивых людей.

Изначально предполагалось, что мы будем официально заниматься ком­мерческой фотографией – ездить по школам и детским садикам, селам и хуторам, городам и весям, и все снимать, снимать, снимать – и тем самым за­рабатывать деньги. На профессиональном сленге это называлось «фотоволы­ной». Для этого мы изготовили свою фотолабораторию для пакетной обра­ботки пленки (проявки) и фотографий (печати). У нас появились, так называе­мые, ЗП – брусья с намотанными на них полотнищами разных цветов – для оформления фона, блоки вспышек, «стреляющих» с разных сторон с разной яркостью и т.п. И мы начали лихорадочно «делать бизнес». Поначалу, не учи­тывая мощности нашей лаборатории, мы «нащелкали» столько кадров, что всем пришлось дружно на трое суток безвылазно засесть за фотоувеличители. Тогда мы выдали-таки искомое количество, но в ущерб качеству. Затем постепенно мы приноровились, и работа пошла.

Самым слабым звеном во все группе оказался, как ни странно, я. Мое художественное восприятие просто не выдержало такого количества почти одинаковых изображений – деревянно застывшие мальчики с оловянными глазами и такие же девочки с огромными бантами. Искусство было наповал сражено ремеслом.

К тому же, к этому времени моим основным местом работы стала первая в моей жизни большая коммерческая структура, созданная при Орджоникидзевском районном комитете комсомола. Она называлась «Центр научно-технического творчества молодежи «Внедрение». Я был принят туда заведующим конструкторским отделом. Никто не захотел работать в кооперативе без меня, и мы его продали, а я более двух лет не брал в руки фотоаппарат.

Хочу упомянуть еще об одном событии.

26 апреля 1986 года, произошла потрясшая все человечество катастрофа – около половины второго ночи произошел взрыв ядерного реактора четвертого энергоблока Чернобыльской атомной электростанции. Взрыв был не ядерный, а тепловой, но реактор был разрушен полностью, и все его радиоактивное содержимое покрыло площадь (по официальным данным) двести тысяч квадратных километров. Радиоактивное дыхание четвертого блока явственно ощущалось даже в Швеции.

Причин аварии было несколько, но главные – это ошибки в проектировании и строительстве электростанции и недостаточная техническая подготовка ее персонала.

Советское правительство, проявив малодушие, скрыло катастрофу от людей, и первого мая в городах, подвергшихся воздействию радиоактивного облака, произошли традиционные демонстрации, прошли пикники на природе и т.п. Харьковчанам в этом отношении повезло – облако даже краем не задело область, и в Киеве одно время серьезно обсуждался вопрос о временном переносе столицы в Харьков. Но, видать, ему была не судьба во второй раз оказаться главным городом страны.

И о приятном. В 1986 году в помещении Успенского Собора Харькова был открыт Дом Органной и Камерной Музыки Харьковской филармонии. Специалисты органостроительной фирмы «Rieger-Kloss» установили духовой орган Opus 3554 с 3 мануалами, педалью и 3554 трубами, и 1 декабря 1986 года состоялся первый публичный концерт.

Что сказать, ни один концертный зал не имеет таких великолепных акустических свойств, какими изначально обладает классическое культовое зда­ние. Здесь все играет роль – материал и толщина стен и их форма, конфигурация потолка и его вы­сота, наличие колонн и декоративных элементов и т.п. Поэтому, как ни хорош орган Большого зала Мос­ковской консерватории имени П.И.Чайковского, по­строенный фирмой «А. Кавайе-Колль в Париже» в 1900 году, по звучанию и колоратуре он уступает – как, скажем, органу Домского собора в Риге, так и нашему харьковскому. Кстати, наш имеет перед теми двумя свое преимущество: его регистры рассчитаны на строгое барочное звучание, более пригодное для исполнения глубоких духовных произведений, в от­личие от ставшего популярным более «эстрадного» романтического.

_______________________________________________

*Первыми коробейниками (XV век) были массово переселившиеся на Русь греки. Поскольку ни точное месторасположение Греции, ни ее географию в те века не знал никто, они, не вдаваясь в подробности, говорили, что пришли из Афин. За это в народе их окрестили афенями, или офенями. За два века у них сложился особый, неведомый непосвященным секретный язык для тайного торгового общения. Он также стал называться феней. А во времена Петра I, этот язык начала перенимать воровская среда, и он стал языком общения блатных, феней современной.

**Пресловутая антиалкогольная кампания набрала полные обороты буквально в течение месяца. За выпивку на рабочем месте выгоняли с работы без разговоров – будь ты хоть директор завода. В Крыму тогда вандальским образом вырубили почти все виноградники. Полностью вырубили под корень даже редкие и уникальные коллекционные сорта «фетяска», «рара нягрэ», «педро хименес», «серсиаль, кефесия», «семильон» и знаменитый «эким-кара», из которого делали вино «Черный доктор». В отчаянии повесился директор института виноделия «Магарач» Павел Голодрига. Зато пышным цветом расцвело самогоноварение и употребление алкогольных суррогатов, водку стали продавать… таксисты, возя ее изрядные количества в багажниках, а народ сочинил новую магическую фразу: «Семь булек». Объясняю ее смысл.

Допустим, Вам с друзьями хочется выпить. Вы останавливаете такси и тихонько приобретаете у водителя бутылку водки за двадцать (поздно вечером и ночью – за тридцать) рублей. А где распивать-то? На улице опасно – везде шныряет милиция, разыскивая отнюдь не жуликов, но безобидных выпивох. И вы идете в кафе, берете там пустой стакан (или воруете его в автомате газированной воды) и покупаете какой-нибудь салатик (или – что вам надо, чтобы закусить?). Все пьют по очереди из одного стакана, потому что водка разливается под столом, не глядя, на слух. Треть бутылки – семь булек. Затем салатик быстренько съедается, и вы аккуратно ретируетесь на свежий воздух. Закурив после окончания рискованного мероприятия, вы явственно начинаете чувствовать себя подпольщиками в захваченном неприятелем городе.

14 (34). Пальцы веером

События этого периода я часто вспоминаю с некоторым стыдом, а моя старшая дочь – с восторгом. Это были времена, когда ее папа и некоторое количество других мало закомплексованных в социально плане граждан, вдруг, после вступления в силу закона о кооперации, поняли, что зарабатывать деньги – это очень легко. Главный принцип – узнать, кому что нужно, и сколько он готов заплатить, найти того, кто может это сделать и выяснить, сколько он за это возьмет. Разница – суть прибыль делового человека. Этот принцип облекался в официальную форму – предприятие регистрировалось, получало реквизиты и счет в банке, и дальше все зависело от самого бизнесмена.

Первым камнем преткновения оказалось пресловутое «облечения в форму». Никто – ни рай- и гор- исполкомы, ни милиция, ни статистические, ни финансовые учреждения не знал, как это делается. Тогда мне неожиданно пригодилось умение играть на клавишном инструменте. Используя этот навык, я буквально за сутки научился весьма сносно печатать на машинке и принялся по образу и подобию устава домостроительного кооператива разрабатывать устав кооператива по бытовому обслуживанию населения. Я рожал свой первый опус более месяца, он попадал на столы первых, вторых и третьих лиц различных государственных учреждений и ведомств, и те упражнялись на нем в искусстве недоверия, неразрешения и недопущения. Количество изведенной бумаги исчислялось килограммами, а я все печатал и печатал, исправлял и переделывал. Впоследствии этот кооператив был продан, и я открыл еще один способ заработка: регистрация кооперативов на свое имя с последующей их перепродажей.

И вот, настал тот час, когда я решил порвать с социалистическим прошлым и низвергнуться в пучину капитализма. Меня не остановило даже то, что моим последним местом работы была организация-солидная-дальше-некуда. Для непосвященного человека она называлась загадочно: «Южный филиал Днепровского проектного института» и принадлежала Министерству общего машиностроения. Это – оборонное министерство, то есть, говоря другими словами, оно «работало на войну». И я был там ведущим конструктором. Другой бы на этом успокоился: тридцатилетний молодой человек в такой должности и с зарплатой, вдвое превышающей зарплату обычного конструктора и сорокапроцентной премией – чего еще желать? Ан нет! Предприимчивость в сочетании с жаждой приключений и денег сорвали этого молодого человека с насиженного места и бросили в Неизвестность.

Неизвестность отнеслась ко мне лояльно, и я начал приносить домой много денег. Когда-то, работая в «Центре научно-технического творчества молодежи «Внедрение», я умудрился еще открыть работающий по такой же схеме кооператив. Он назывался красиво: «Кооперативное проектно-конструкторское бюро «Мысль». «Мысль» тоже стала приносить прибыль.

Однажды я в один и тот же день получил большие суммы «и там, и там». Купюры – правда, было много мелких – полностью заполнили большой полиэтиленовый пакет. Я высыпал их на пол комнаты, лег сверху и принялся изображать движения купальщика. Это было незабываемо.

И в этот момент я как бы увидел себя со стороны и понял, что очень изменился. Но это было секундным замешательством, и я опять «пустился вплавь». На этот раз эйфория была прервана звонком во входную дверь. Пришел сосед Вовка. Мы все детство провели с ним в одной песочнице, делили карамельки и ссадины, копейки на билеты на детский сеанс и родительские нагоняи. Он вошел и остолбенел. Хочешь, – спрашиваю – в деньгах поплавать? Он не захотел, и мы сели с ним на кухне и выпили водки. Потом он сказал: «Теперь ты снова прежний!».

– А до того?

– А до того я возле тебя даже оробел. Ты был какой-то чужой, жесткий и самодовольный.

Как-то так вышло, что привыкшие к прежнему укладу жизни обыватели в массе своей пускаться в бизнес не торопились, а к нам относились настороженно. Они говорили вместо «кооператив» – «спекулятив», и они же совместно с журналистами и политиками придумали термин: «Новые русские*». Среди нуворишей** было мало интеллектуалов и нравственных людей, но было много откровенного жулья, поэтому образ «нового русского» сразу стал отрицательным. Скоробогачи были заносчивы, самоуверенны и наглы. Они придумали свой имидж:

– использование новорусского жаргона (слов «типа», «в натуре», «чисто», «конкретно», «по-любому» и т. д.), блатной фени;

– пальцы веером при разговоре: характерные жесты кистями рук с отогнутыми мизинцем, указательным и иногда большим пальцами и поджатыми к центру ладони средним и безымянным пальцами («растопырка», «распальцовка», «пацанская коза»);

– массивная золотая цепь на шее («голда») навыпуск;

– малиновый пиджак, черные джинсы, черные остроносые туфли;

– громадные золотые перстни-печатки («гайки») на нескольких пальцах;

– дорогие позолоченные, инкрустированные драгоценными камнями часы (котлы);

– бритая голова (репа);

– много наличных денег, предпочтительно долларов (капуста);

– автомобили: Mercedes-Benz S600 образца 1991 года (шестисотый мерс, шестисотый мерин, чемодан, бандит, кабан), или Jeep Grand Cherokee (чирик, черкан, жып, черокез, широкий). На худой конец, BMW 7 (бумер), которым пользовались, в основном, телохранители, громилы, вымогатели, киллеры и т.п. Они были первыми, у кого появились сначала пейджеры, а потом сотовые телефоны***, они начали выкупать бывшие колхозные земли и строить на них коттеджи, они первыми начали отдыхать (оттягиваться) на Мальдивах, Мальорке и Маврикии. Остальные смотрели на них, презирали и… завидовали.

Нет, у меня не было малинового пиджака, золотой цепи и джипа «Чероки», но у меня были предприимчивость, эрудиция, высшее образование и нормально работающие мозги. Они-то меня и спасли. Но это произошло чуть позже. А пока я вовсю наслаждался материальной составляющей бытия.

Сперва я решил купить машину. Но, оказавшись неожиданно прижимистым (это было открытием для меня самого, раньше я называл это рациональностью и бережливостью), я подумал: «Новая иномарка – это, как ни крути, дорого. И трясись потом за нее... Старая иномарка потребует ремонта и дорогих запчастей, поэтому ее можно условно приравнять к новой. Обслуживается она, в любом случае, в дорогой специализированной СТО. А любая советская машина может быть отремонтирована в гараже, запчастей на нее валом, специалистов тоже». Поэтому, решив взять «Волгу», я обратился с просьбой о приобретении заведомо хорошей, но фиктивно списанной машины****, к главному инженеру одного АТП, тем более, что незадолго до этого мы качественно выполнили несколько заказов этого предприятия, и неплохо откатили***** ему самому. Через десять минут все вопросы были решены, и мы отправились в гаражи выбирать предмет сделки. Мне понравилась одна болотного цвета ГАЗ 24-02, и я указал на нее собеседнику.

– А-а-а, – ответил он, – здесь проблема.

– А что такое?

– Трещина в блоке цилиндров, весь движок нужно менять. Ее не предлагаю, не хочу подкладывать вам свинью.

– Это долго? Я могу подождать.

– Это недолго, но дорого. Это… После короткого раздумья он назвал сумму в полтора раза превышающую первоначальную.

– Тогда давайте так: я жду, вы меняете движок, делаете полную профилактику и развал-схождение, ставите новую резину, аккумулятор и уплотнения дверей – и я беру ее за названную вами сумму.

Он почесал затылок:

– Ладно!

Через две недели, как мы договорились, я в радужном настроении переступил порог проходной и позвонил по внутреннему телефону.

– День добрый, это Володя-борода, я пришел.

– Ожидайте! (кажется, это было сказано нарочито официально).

Через десять минут он вошел в проходную со двора.

– Слушаю Вас! – С этими словами он протянул мне руку.

– Да я, вот… (я не ожидал такого приема, но руку пожал, при этом ко мне в ладонь скользнула какая-то бумажка).

– Владимир Николаевич, акты я подписал, через пару дней звоните в бухгалтерию!

– Спасибо!

Ничего не понимая, я покинул проходную, отошел подальше, закурил и взглянул на ладонь. В ней лежала крошечная записка с тремя печатными буквами: «КРУ******». Похоже, нас сдал кто-то из работяг, заинтересованно прислушивающихся и присматривающихся к нашей беседе в гаражах двумя неделями ранее. Я мысленно попрощался с машиной и, чувствуя себя почти разоблаченным иностранным шпионом, не оглядываясь, ретировался восвояси.

После этого все попытки приобрести машину заканчивались так же безрезультатно – как будто меня преследовал какой-то злой рок. Я уже и снижал планку – затевал покупку «Жигулей» и «Москвичей». Тем или иным манером, всякая машина каждый раз от меня ускользала. В последних трех попытках я уже нацеливался на «Запорожцы».

В первом случае вдруг начинала противиться жена продавца, которая еще вчера пилила супруга за то, что он никак не продаст «это железо» (сам хозяин был лишен права управления на пять лет за езду в нетрезвом виде). Во втором дал задний ход сам продавец. После третьего случая я сказал сам себе: «Все! Довольно! Лучше я буду ездить на такси!». А дело было так.

Звонит мне как-то раз Серега, приятель по бизнесу, и кричит в трубку: «С тебя поляна! Я тебе машину нашел! Новую! «Запорожец» без ушей!******* Относительно недорого! Хозяин его только купил, и тут же выиграл в лотерею «Жигуль»! Давай, поехали смотреть!». Ну, давай, так давай. Через час я уже сидел за рулем ярко-морковной «мыльницы»******** и получал удовольствие от плавного хода новой машины. По трассе, конечно, на такой не погоняешь, но в сельской местности она не знает себе равных по проходимости. Ходовая часть всех «Запорожцев» устроена так, что они, как маленькие вездеходики, могут двигаться хоть по глубокой пахоте (К «Тавриям» и всем последующим моделям это не относится). Я уже начал представлять, как в ближайшее воскресенье мы всей семьей поедем в лес.

Назавтра с утра, согласно уговору, я с деньгами, паспортом и водительским удостоверением в кармане расположился у Сереги в офисе. Наступило десять утра – время «Ч». Телефон молчит. Одиннадцать. Молчит. Двенадцать, час, два… В четыре часа позвонил продавец и гробовым голосом сообщил, что сделка отменяется. Оказывается, в ночь накануне сделки, машину угнали два несовершеннолетних молодых человека, выехали на ней на окружную, развили большую скорость и, не справившись с управлением, вылетели в глубокий кювет. Оба, слава Богу, живы, машина восстановлению не подлежит. Мистика!!!

Малиновый пиджак я себе не пошил, за золотом мы особенно не охотились, у нас уже была прекрасная квартира, в которой было все, чему по тем временам было положено быть. И тогда все наши прибыли мы обратили на получение удовольствий – мелкие покупки, езда по курортам, обильное употребление горячительных напитков и т.п. Тогда я вдруг обнаружил у себя новые огорчившие меня самого черты характера – излишнюю грубость, резкость и безаппеляционность суждений. На этот раз я задумался: во что я могу превратиться дальше? Но замешательство длилось недолго, и я опять вошел в образ «крутого».

Не знаю, как «у них», в Америках, могу говорить только за себя – но полностью честного бизнеса я ни разу не встречал. В любом случае имело место какое-нибудь лукавство. Оно было, в основном, четырех видов – сокрытие доходов с целью избежать высокого налогообложения; откаты, выплачиваемые ответственным лицам; выплата регулярной дани «крыше» (и налоговой инспекции) и изготовление поддельной продукции.

– в первом случае, не все выполненные работы регистрировались в отчетных документах и часть оплаты производилась по перечислению, часть – наличными;

– во втором, мы платили заказчикам за завышения сметной (договорной) стоимости работ;

– в третьем, мы, например, платили милиции за установленный без официального разрешения лоток для торговли бижутерией, или фотомафии за хлебное место, на котором стоял наш фотограф;

– в четвертом, мы торговали вещами с логотипами известных импортных брендов*********.

А если попробовать по-честному, то ты никогда не получишь никакого разрешения, не согласуешь никакой бумаги, тебя каждый день будут проверять налоговая, санэпидстанция, пожарники и… рэкетиры. Скажу откровенно: я пробовал работать честно и честно объяснять алчущим с протянутыми в мою сторону руками, как хорошо было бы жить и работать без обмана. Чаще всего меня считали чокнутым, один раз – пьяным, иногда утопистом-романтиком (наверное, это наиболее близкая к истине идея), а пару раз – жуликом, задумавшим какую-то невероятную аферу. Но никто не воспринял мои тирады в их истинном смысле.

Но во всей этой кутерьме была и положительная сторона. Я лучше узнал людей, город, различные технологические процессы.

Зато про налоговую инспекцию раннего периода перестройки не могу сказать ничего дурного, тогда она была не чета нынешней. Тогда у нас были нормальные человеческие отношения. Можно было запросто по пути куда-нибудь зайти к ним в офис и немного поболтать с курирующим тебя инспектором, рассказать ей анекдот, посоветоваться. Например, наша районная налоговая находилась на углу улиц Бакулина и Космической, инспектора звали Наташей. Как-то она пожаловалась мне: «Представляете, Владимир: у меня на участке есть грузинский кооператив, они обувь шьют. Обувь у них отличная, а учета – никакого. Я им говорю, что, мол, тетрадку бы хоть какую-нибудь завели, что ли. Завели они тетрадку, я прихожу через неделю и читаю: «Гиви пошил три пары, продал. Вано пошил пять пар, продал». Ну, что мне с ними делать?». Насколько я помню, она сама составляла для них какую-то отчетность, а потом нашла им бухгалтершу. А где такое видывали сейчас?

Каждое юридическое лицо, будь то хоть Министерство обороны, хоть кооператив, состоящий из трех человек, должны иметь свое резиновое «Я» – печать и угловой штамп. Сейчас их можно изготовить за полчаса, есть фирмы, делающие на этом бизнес. Тогда же это были реквизиты строгой отчетности, и их изготавливало единственное в Харькове предприятие – Харьковский шрифтолитейный завод. И пришло время, когда очередь на получение вожделенных «резинок» растянулась на несколько месяцев. А у меня – только что зарегистрированный кооператив. А без печати и штампа – как без рук, ни договор подписать, ни счет в банке открыть. И пошел я тогда к председателю Дзержинского райисполкома (по месту регистрации своего детища) правду искать. Судили-рядили, но поначалу ничего придумать не смогли. И вдруг меня в который раз осенило.

– А Вы можете поставить исполкомовскую печать на мою фамилию?

– Нет, юридически это будет противозаконно.

– А на свою?

– Естественно!

– А если мы во всех моих бумагах ниже моей подписи будем ставить Вашу? Во-первых, Вы ею как бы удостоверяете подлинность моей, а во-вторых, Вы будете всегда доподлинно знать, чем мы занимаемся!

– Ну, ты и жук! Ладно, уговорил!

С этой минуты в течение более чем полугода все наши официальные документы стали заканчиваться одинаково:

«Председатель КПКБ «Мысль В. Н. Лактионов

Председатель Дзержинского РИК А. А. Алферов».

Поначалу я боялся нести Алферову взятку – слишком большой человек. А потом подумал: «Большой человек тоже хочет заработать денег», взял конверт, положил туда приличествующую, по моему мнению, сумму и пошел в исполком. В ответ на стук в дверь, слышу ответ: «Войдите!». Смотрю, рядом с Алферовым сидит человек, лицо которого я будто где-то видел. Оба пьют коньяк, оба потные и краснолицые, видать, это не первая бутылка. На закуску шоколад.

– Привет, что там у тебя?

– Да я…

– Ничего, ничего, здесь все свои (Взял конверт, не глядя). Коньяк будешь?

– Спасибо, нет.

– Не за рулем? Тогда пей! Знакомься, это Женя… Евгений Петрович.

Я сел, мы выпили, потом еще выпили, и еще выпили. Алферов достал следующую бутылку, и я перестал вообще куда-нибудь торопиться.

– Курить хочешь? Кури, вот пепельница…

Я достал свою «Приму», Евгений Петрович извлек «Gitanes»********** и протянул пачку мне, и я оказался на седьмом небе.

Потом я понял, с кем положил в себя бутылку маслянистой и ароматной «Метаксы», и чьи полпачки «Gitanes» выкурил. Это был Евгений Петрович Кушнарев***********. Больше «в натуральную величину» я его не встречал, видел только по телевизору.

Мой «новорусский» отрезок биографии закончился неожиданно, хотя и плавно. Толчком к этому послужили два события. Первое – казалось бы, незначительное – приобретение двухтомника Библии с иллюстрациями Гюстава Доре́************. Как вы помните, официальной религией в СССР был атеизм, и Библии в свободной продаже было не сыскать. А, с гравюрами Доре – и подавно. На некоторое время покупка составила компанию другим типографским предметам моей гордости, но однажды на досуге я решил бегло ознакомиться с ее содержимым, раскрыл первый том, да так и остался стоять возле книжной полки. Признаться, до этого момента я не интересовался никакими Святыми Писаниями – ни православными, ни индийскими, ни скандинавскими, ни какими-нибудь еще. Но теперь, буквально в один присест проглотив Книгу Бытия, получил неожиданное удовольствие. Многого не понял, но решил чуть погодя прочесть ее еще как минимум один раз. Впечатление от первой части Библии оказалось более глубоким, чем от любой другой книги, и я неоднократно ловил себя на том, что часто подсознательно думаю о ней даже тогда, когда на поверхности сознания размышляю о чем-нибудь более земном.

Второй толчок случился в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. Летом мы всей семьей поехали на два месяца в Евпаторию с явным намерением лично убедиться в правомочности тезиса «Ничто не слишком!»*************. Мы швырялись деньгами налево и направо, будто предвидели Павловскую реформу**************, покупали все, что нравилось, ели и пили все, что хотели, развлекались на аттракционах и ходили на всевозможные концерты. И вот, однажды мы пошли на выступление какого-то заезжего экстрасенса с не запомнившейся мне восточной фамилией. В те времена такие выступления были в диковинку и имели колоссальный успех у публики. Тогда только появившиеся на телевидении Аллан Чумак, Анатолий Кашпировский и Джуна Давиташвили лечили людей и заряжали воду и кремы прямо через экраны телевизоров, тогда все это было таинственно и романтично.

Заезжий маг и чародей вводил людей в транс, усыплял, превращал в сомнамбулы, излечивал от близорукости, избавлял от ревматических болей и гипертонии. В конце представления он отвечал на вопросы, присланные в записках. Записок было очень много, он брал их из вороха не подряд, а, будто выбирая наощупь. Написал такую записку и я. В ней я рассказывал о болезни моего приятеля-евпаторийца, у которого мы остановились на отдых. Я думал: «Дам этому фокуснику денег, сколько он скажет, и пусть полечит Серегу». Но тот ответил: «Возвращайтесь в Харьков и найдите йогов, они там есть, они помогут».

Я был удивлен, но твердо решил по возвращении найти таинственных харьковских йогов и договориться с ними о спасении друга. А заодно и утолить любопытство: как же они это все делают?

Таким образом, мое повествование плавно перетекает к главе тридцать пятой, которую я назвал «Мистика».

_______________________________________________________

* Есть также мнение, что этот термин пришел из американской прессы, в те времена часто использовавшей словосочетание «The New Russians».

** Нувориш – [фр. nouveau riche – новый богач, скоробогач] человек, быстро разбогатевший на социальных переменах, спекуляциях, разорении других.

*** До двухтысячных годов они считались предметом роскоши.

**** В те времена государственные предприятия не имели возможности полностью распоряжаться своими активами по своему же усмотрению, кроме пришедших в негодность и неремонтопригодных единиц оборудования, которые могли быть списаны по акту и реализованы, как металлолом по соответствующей цене.

***** Откат – незаконное вознаграждение, получаемое использующим служебное положение заказчиком от исполнителя. То есть, исполнитель «А» договаривается с заказчиком «Б» о том, что он выполнит какую-то работу. При этом стоимость договора завышается с тем, чтобы эту разницу «Б» получил обратно наличными.

****** КРУ – Контрольно-Ревизионное управления Министерства финансов осуществляло надзор за правильностью финансовой политики государственного предприятия. Его, как огня, боялись все советские хозяйственники. В инструкции Минфина от 25 августа 1967 г. N 281 о нем говорится: «Ревизия осуществляется … работниками финансовых органов и контрольно-ревизионного аппарата в случаях неудовлетворительного выполнения предприятиями обязательств по платежам в государственный бюджет, а также при наличии данных о недостатках в обеспечении сохранности денежных средств и материальных ценностей».

******* Имеется ввиду «ЗАЗ-968М», последняя модель этой линейки, отличающаяся от предшественников более сильным (40 против 30 л.с.) двигателем и отсутствием характерных воздухозаборников – «ушей».

******** Другое название этой же модели.

********* Иногда мы наносили немного измененный логотип на собственную продукцию (шапочки «Abibas»), или закупали вещи неизвестного происхождения с похожими на фирменные надписями: «Soni», «Nyke», «BSAF» и т.д.

********** «Gitanes» в определенном смысле были культовой маркой, частью французского стиля. Альбер Камю, Серж Гинзбур – это только некоторые именитые французы, отдававшие предпочтение именно этим сигаретам. В восьмидесятые годы «Gitanes», помимо прочего, являлись еще и частью определенного артистически-литературного имиджа. Они ценятся за их крепкий вкус и качественный табак. Изначально их рекламировали как сигареты из черного душистого табака. Такого вкуса производители добились за счет особенной технологии высушивания табака и свертки сигарет.

*********** Евгений Петрович Кушнарев (29.01.1951, Харьков, УССР – 17.01. 2007, Изюм, Харьковская область, Украина) – известный украинский политический деятель конца девяностых – начала двухтысячных годов. Был председателем харьковского горсовета, городским головой, главой администрации Президента Украины, депутатом Верховной Рады, губернатором Харьковской области. Кандидат экономических наук, ярый противник Майдана, идеолог федерализации Украины. Автор историко-краеведческого исследования «Сто шагов по харьковской земле» (2004) и документально-публицистических книг «Конь рыжий. Записки контрреволюционера» (2005), «Выборы и вилы» (2007 — посмертное издание). Был застрелен (случайно?) во время охоты в Изюмских лесах.

************ Гюста́в Доре́ (06.01.1832, Страсбург – 23.01.1883, Париж) – французский гравёр, иллюстратор и живописец. С самого раннего дет­ства поражал окружающих мастерством рисунка, например, в десятилетнем воз­расте выполнил иллюстрации к «Божест­венной комедии» Данте. Не получил ху­дожественного образования, но проводил все время в Лувре и Национальной библио­теке, изучая картины и гравюры.

************* Фраза принадлежит персонажу повести В. Орлова «Альтист Данилов» демону Кармадону.

************** Денежная реформа 1991 года, инициатором которой был то­гдашний премьер-министр СССР Валентин Павлов, была проведена неожиданно и за­стала врасплох всех, у кого на руках было много пятидесяти и сторубле­вых купюр образца 1961 года. Они подлежали за­мене на аналогичные об­разца 1991, на что отво­дилось только три дня. Цель обмена – изъятие у населения «лишней» денежной массы. Об этом было объяв­лено в 21 час по Московскому времени первого дня, когда все финансовые учреждения и магазины были уже закрыты. Обезумевшие толпы людей носились по городу, пытаясь разменять деньги у еще ничего не подозревающих таксистов, запрудив работающий до 24 часов вокзальный почтамт с тем, чтобы отправить самим себе денежные переводы. Назавтра сберкассы, согласно распоряжению свыше, начали выдавать не более пятисот рублей в руки в месяц, что еще более усилило ажиотаж. В итоге у населения было вар­варским способом изъято более четырнадцати миллиардов рублей.

Я хорошо помню, как на следующий после третьего день к стоящей за водкой оче­реди подошел хорошо одетый человек с большой сумкой и печально попросил: «Ребята, купите мне кто-нибудь водки, я потерял все свои деньги». В доказательство он раскрыл сумку, которая оказалась заполненной в одночасье превратившимися в бумажки сторуб­левками шестьдесят первого года. Он получил от сердобольных граждан не одну, а це­лых три бутылки и отправился заливать свое горе.

15 (35). Мистика

Тысяча девятьсот восемьдесят восьмой год. По возвращении в Харьков, я, по совету консультировавшего меня в Евпатории артиста-экстрасенса, принялся искать неких местных йогов, которые, по его убеждению, могли бы помочь моему тамошнему приятелю Сереже избавиться от периодически проявляющего себя неприятного психического расстройства.

В «Горсправке» и телефонных справочниках никакие йоги не значились, но одна моя знакомая, татарка, известный харьковский иглотерапевт Сания Саидовна Салихова, сказала: «Найдем, у меня есть кое-какие знакомые». Назавтра она позвонила и сообщила, что мне назначена встреча на пять часов вечера возле Дома учителя (ныне Центр культуры) по улице Скрипника, 7.

Ровно в семнадцать ноль-ноль я был на месте. Через стеклянные двери туда-сюда сновали люди, но никто из них, по моим представлениям, не был похож на йога. И тут: «Добрый вечер, это Вы йогов искали?». Я обернулся. Рядом стоял молодой худощавый кучерявый еврей с ассиметричным лицом и странными глазами. Я посмотрел на него пристально, и он отвел взгляд.

– Да, искал, – я представился и протянул руку для пожатия. Он с, мягко говоря, явной неохотой, или даже с опаской ответил слабеньким прикосновением.

– Меня зовут Владимир Михайлович. Хотите заниматься?

– Нет, зачем мне этот цирк? Говорят, вы можете лечить нервно-психические расстройства, – и я вкратце обрисовал ему картину.

– Пусть приходит, – коротко ответил Владимир Михайлович. – И Вы приходите тоже!

– Спасибо.

Я записал его телефон – его фамилия была Файнер, и мы расстались.

Серега приехал в Харьков не сразу; знаете, как бывает – работа, дом, разные хлопоты, – и потому следующая встреча с Файнером произошла более чем через два месяца. Серега был определен к инструктору по фамилии Ильинский, а меня Файнер пригласил в свою группу. Я сначала отнекивался, но любопытство взяло верх, и я решил посетить пару занятий.

Занятия проводились в коридоре второго этажа школы номер сорок пять, что на улице Тобольской, 46А. Поскольку я пропустил примерно месяц от начала курса, то все, что я увидел, показалось мне странным и непонятным – от движений до психологических установок. Глядя по сторонам и подмечая, что делают другие, я старался совершать похожие па. Владимир Михайлович (за глаза, сразу «Володя», потому что «молод еще!») постоянно говорил о какой-то энергии, которая, якобы, находится вне нас, и наша задача заключается в том, чтобы ее ощутить и затем научиться ею управлять. Никаких внешних энергий я не ощущал, но прилежно размахивал руками, наклонялся и приседал, и мне было комфортно.

По окончании урока на Володю, как выяснилось, уже традиционно, обрушился град вопросов. То, что он говорил, по моему уразумению, не лезло ни в какие ворота, и я подумал: «Ладно, походим сюда, послушаем, покувыркаемся. А, если что, выведем всю эту шарагу на чистую воду. Неча народ дурить!».

В числе прочих был конкретный вопрос о здоровье. Женщина средних лет пожаловалась на какие-то боли в какой-то области – где и в какие, уже не помню. У Володи сделалось странное выражение лица, он предложил ей отвернуться к окну и начал плавно водить руками по воздуху у нее за спиной. Она побледнела, затем покраснела, начала зевать, у нее выступил пот и разгладились напряженные морщинки на лбу и вокруг глаз.

– Ну как?

– Ой, хорошо!!!

– Опаньки! – подумал я – А вот это уже не шутки!

Через неделю-другую со мной тоже начали происходить странные вещи. Первая странная вещь случилась прямо во время занятий, когда вся группа синхронно выполняла, так называемую, суставную гимнастику. Володи в этот день не было, и его заменял более атлетический инструктор по имени Сергей Чаплин. Он бодро, мощно и размашисто выполнял «суставку», а мы следовали за ним, причем делали это с закрытыми глазами, только изредка поглядывая то на него, то на друг на друга. Так было положено. И вот в один прекрасный момент, не открывая глаз, я увидел все, что происходит вокруг меня. Обзор был полный, на все триста шестьдесят градусов. Цвет изображения пробегал все оттенки зеленого – от светлого желто-салатового, до темного густо-хвойного. Я открыл глаза и огляделся. Несомненно, я видел реальное положение вещей. Вот Чаплин совершает движения богатырского ветряка, вон улыбающаяся девушка в полосатой футболке вошла в раж и с упоением машет руками, во-он молодой мужчина в самом последнем ряду не выполняет никаких упражнений, а изучает конспект… Мне стало не по себе. На следующем занятии я взволнованно сообщил о случившемся Файнеру. Тот остался невозмутим. «Это нормально!» – только и сказал он.

Вторая странная вещь произошла чуть позже, во время самостоятельных домашних занятий. Я любил это делать поздним вечером, а то и ночью, с выключенным освещением. Есть у йогов одна замечательная поза под названием шавасана. Ее суть заключена в двух словах – лежи и расслабляйся. Если получится, переживешь ощущение полета при кристальной прозрачности мыслей. Не повезет – уснешь сном младенца. Час сна в шавасане эквивалентен шести-семи часам обычного сна. Мне постоянно не везло, и благодаря этому я получал ночь бодрствования без ущерба для здоровья. Но в этот раз я не уснул, а воспарил серебристым облачком в небо и очутился где-то в горах. Там светало, небо было золотисто-синим над головой и гранатовым на востоке. Было ни холодно, ни жарко. Из сперва незамеченной мною ниши в скале вышла молодая женщина, поклонилась и протянула мне каменную шкатулку. Я замешкался – брать-не брать, и в то же мгновение низвергся обратно на пол комнаты. В ушах еще стоял шелест ее шагов, а в ноздрях – запах того воздуха. Судя по часам, меня не было около сорока минут.

Я поднялся, и мне показалось, что воздух в комнате слегка флюоресцирует, бросил взгляд на себя – и оторопел. Тело выглядело полупрозрачным, как у медузы, и в его глубине во множестве явно различались тихо светящиеся, смахивающие на ватрушки, сгустки, соединенные, множеством каналов и канальцев. Мягкий свет струился по рукам и всему телу, заставляя растущие на нем волоски становится дыбом. «Вот это иллюзия!» – восхитился я и двинулся в соседнюю комнату, где, ничего не подозревая, похрапывали жена с дочкой. «Посмотри на меня!» – я осторожно толкнул супругу и отошел на полшага. Она приоткрыла один глаз, затем другой, а потом раскрыла их широко-широко. «Ты светишься!», – тихонько прошептала она и… повернувшись на другой бок, тут же захрапела. А я вернулся в свою комнату, где, светясь, просидел до рассвета.

Третья странная вещь случилась в конце октября. Иногда мы занимались не в пыльных школьных коридорах, а уходили на территорию ботанического сада – благо до него рукой подать. Так было и в этот вечер. Стояла очень прохладная, но безветренная погода. Во время занятий мы не ощущали холода, потому, что очень интенсивно двигались – физические упражнения занимали до семидесяти - восьмидесяти процентов всего времени. Но когда, уставшие, изобразив позу лотоса, мы уселись на коврики и принялись задавать вопросы, то быстро выхолодились до «бегающих по животу гармошек». А, встав во весь рост по окончании встречи, поняли, что буквально окоченели. Одна девочка из группы, по имени Оксана, спросила: «Владимир Михайлович, а с помощью нашей энергии можно согреться? А то у меня носик замерз!». Володя туманно ответил, что, дескать, можно, но нам применять такие техники пока не дозволено. Вот, мол, на втором курсе, может быть… И тут в ситуацию со словами: «Нет ничего проще!» вмешался я. Полушутя – полуинтуитивно я представил, как моя рука накаляется добела, будто кочерга в огне горна, и с изумлением констатировал факт, что это удается чрезвычайно легко, безо всякого мысленного усилия. Затем я, так же мысленно представив, как из моей ладони вырывается горячий поток, произнес: «Сейчас мы твой носик погреем!» и поднял руку на уровень Оксаниного лица. То, что произошло дальше, не лезло ни в какие ворота. Оксана воскликнула: «Ой, как тепло!», и тут же, закатив глаза, рухнула на землю. Все закричали, к лежащей Оксане подлетел Файнер и принялся делать пассы над ее головой. Через минуту он взглянул на меня: «Владимир Николаевич, разве можно этим в лицо лезть?». Я стоял, как истукан. Чем «этим»? Что произошло? Разве такое возможно? Что будет с Оксаной? Еще через минуту Оксана пришла в себя: «Ой, а почему я лежу? Я, что, упала?». Ее обступили и стали задавать вопросы, но она не могла понять, что случилось, и не помнила ничего с того момента, как спросила у Володи про энергию.

С этого дня на меня стали смотреть с опаской, а при следующей встрече Володя предложил мне исполнять обязанности старосты группы – принимать оплату за обучение, вести журнал посещений и все такое прочее.

Когда в мае следующего года мы выехали на занятия в лес, где я сфотографировал работающего с энергиями Файнера и получил на фотоотпечатке изображения непонятных структур, то особенно этому не удивился. А когда зимой девяносто пятого увидел на фото что-то аналогичное над своей головой, то воспринял это, как само собой разумеющееся.

Все время, пока я находился в йоговской системе, меня не покидало глубинное чувство растерянности. То, что мы делали, опровергало известные естественные законы и предлагало взамен свои – нелогичные и непонятно, каким образом действующие. Все мое естество сопротивлялось: «Этого не может быть!», но ЭТО было, и оно смущало меня одним фактом своего существования. Все то, чем мы занимались, в общем плане называлось духовным развитием, а руководил нашими действиями некий человек, называвшийся Учителем. «В миру» его звали Геннадием Григорьевичем Стаценко. Он давал методику и идеологию, он был царь и бог, он был абсолютным. Я не исключал, что он, возможно, умышленно скрывает настоящие причины и механизмы удивительных явлений, с которыми сталкивается всяк, входящий в систему. Но ничего своего противопоставить не мог.

Движение, называемое школой русской йоги, росло и ширилось. В Москве, а позднее и в Харькове, открылись Академии йоги – высшие учебные заведения, являющиеся некими сплавами гуманитарных вузов, спортивных школ и духовных семинарий. Обучение было платным, но студенты академий, сдав определенные экзамены, получали возможность набирать любительские группы и в свою очередь взимать деньги со своих учащихся. Харьковская академия начала выпускать свободно распространяемые периодические издания – газету и журнал с одинаковым названием «Философия движения» (на санскрите это звучало как «Даршанападха»). Это был другой мир, во многих местах соприкасающийся с миром традиционным, и не всегда при преимуществе последнего. К слову сказать, система йоги имела свой строгий моральный кодекс, именуемый «двенадцатью природными законами», которые звучали так:

– тебе надо – ты и делай;

– не просят – не лезь;

– везде и всегда спрашивай разрешения;

– не мешай никому;

– не передавай информацию, не сделав ее своим опытом;

– не осуждай, не критикуй;

– не обещай, пообещал – сделай;

– в просьбе не отказывай;

– не западай;

– не ставь цели;

– живи счастливым настоящим, а не прошлым и будущим;

– у природы нет плохой погоды.

Некоторые законы не препятствовали ведению бизнеса в реальных условиях, но иные являлись камнями преткновения, непреодолимой преградой для активных действий. Как, скажите, можно предпринимать что-нибудь, не ставя цели? Или никому не отказывать ни в каких просьбах? И при этом никому не мешать и у всех спрашивать разрешения?

После недолгих, но мучительных терзаний, я решил пожертвовать мещанским благополучием ради духовного роста, уже через год сдал экзамены на право преподавать йогу и получил официальные корочки.

Набранные мной сразу четыре группы оказались весьма многочисленными, а их члены – платежеспособными.

В русской йоге существовало направление, особенно привлекающее мое внимание и возбуждающее жгучий интерес. Оно называлось целительством. Эта дисциплина преподавалась отдельно от остальных, только студентам академии и, как правило, только имеющим медицинское образование. Я не был студентом, я просто посещал курсы Файнера, и, тем более, я не был даже медбратом. Но мне так хотелось научиться этому таинству, что я, нарушая половину из двенадцати наших законов, постоянно совал свой нос, куда нельзя. Но в итоге мне представился случай. Один из подающих большие надежды курсантов – кстати, тоже не врач, а слесарь-заточник – выхлопотал у начальства разрешение самолично обучать меня этому тонкому искусству. Его звали Виктор Лихтерман.

Витя был на пять лет старше меня, прям в обхождении, настойчив в труде, спортивен, и во всем, что касалось личного становления, безжалостен к себе. Эти качества он проявил и в отношении меня. Он был слесарем и одновременно бегуном-стайером. Для меня он сделал исключение, и заменил бег спортивной ходьбой. К примеру, перед началом каждого урока мы уезжали в Змиев, а оттуда шли пешком в лес, начинающийся у поселка Задонецкое. А после занятий так же возвращались обратно.

А еще Витя ненавязчиво, но твердо настаивал, чтобы я сбрил бороду. Идеология Стаценко утверждала, что борода – это сигнал для «высших сил», символизирующий официальный отказ от духовного развития, хотя бо́роды, как у христианских священников, так и у ортодоксальных иудеев говорили об обратном. Бороду свою я любил. Она появилась у меня в восемьдесят четвертом году на отдыхе в Лазаревском и по возвращении домой была оставлена по настоянию дочери Татьяны – больно уж она ей понравилась. А тут – на тебе! Но – со своим уставом в чужой монастырь не суйся – в один прекрасный день я ее тщательно удалил ножницами, а затем безопасной бритвой, умыл щеки и шею одеколоном (А-а-а-а!!!) и перестал узнавать себя в зеркале. Но «высшие силы» не приняли мою жертву, о чем красноречиво дали знать, наградив меня зубной болью. Заболели сразу все зубы, вернее, это была не боль, а жуткая ломота. Я обмотал подбородок шарфом – прошло. Снял шарф – опять заломило (это в конце мая-то!). Ага, вот в чем дело: мои зубы, особенно нижние, привыкли к тепличным условиям, и ни за что не хотели закаляться. Ура! У меня появилась веская причина опять отрастить бороду! Витя, извини; высшие силы, спасибо!

К этому времени я уже и сам начал набивать себе шишки на тернистом пути духовного целительства. Первый мой эксперимент состоялся на третий день после первого занятия у Файнера. Рита, супруга моего тогдашнего директора*, как-то пожаловалась на сильные боли в спине, я в порыве энтузиазма заставил ее лечь на кушетку лицом вниз и принялся совершать над ее спиной пассы руками, аналогичные тем, какие я видел у Володи. Я полчаса мысленно что-то разглаживал и разравнивал, наполнял энергией и здоровьем, как я это понимал. Боль в спине прошла на много лет, но меня самого через пару минут скрутило так, что я не мог ни дохнуть, ни охнуть. Положение спас выпитый стакан водки.

Однажды я задал Вите вопрос, как влияет та энергия, учение о которой является одним из трех китов системы Стаценко, на материальные неживые объекты? И влияет ли вообще? Мы убедились, что ею можно, например, зарядить воду, и люди, впоследствии дегустирующие вкус этой воды, стопроцентно отмечают его изменение по отношению к вкусу контрольной, необработанной порции. Вода после зарядки субъективно становится малость кисловатой, более прохладной и чуточку как бы газированной. То же происходит и с водой, освященной в праздник Крещения Господня. Но никакие анализы не регистрировали изменений ее физико-химических свойств. Витя не знал, что сказать и обратился за консультацией к своим наставникам. Те тоже развели руками.

Назревал эксперимент. Я сделал так: взял трехлитровую банку, внутрь нее поместил висящую на волоске (выдернутом из головы жены) сверхлегкую крыльчатку, склеенную из проволочки и двух лепестков шоколадной фольги. В физике эта штука называется крутильными весами. Она служит для измерения, или хотя бы регистрации, сверхслабых сил и моментов. Банка была водружена на подоконник, а я выполнил йоговские асаны, после чего сел в позу лотоса и ушел с головой в медитацию. Решив, что уже достаточно «зарядился», я подошел к весам и протянул к ним руки, мысленно накладывая на лопасти волевое усилие. Коромысло под стеклом забилось в истерике, даже задевая стенки банки изнутри: цок-цок-цок! Я торжествовал. Потом оказалось, что волевое усилие можно и не прикладывать, достаточно просто поднеси руки. И тогда, как говорили пилоты конца девятнадцатого века: «Есть контакт!».

Эйфория длилась около получаса, затем появились смутные сомнения. Я вспомнил, что у меня в инструментальном отделении кладовочки валяется небольшой кусок мелкой латунной сетки. Он был найден, извлечен на свет Божий, и я тщательно укутал им свой доморощенный прибор.

Коромысло замерло. Не помогало ничего – ни йоговские приемы набора энергии, ни мантры, ни молитвы, ни шаманские танцы с бубном… J. Зато я воочию убедился, что статическое электричество присутствует на поверхности человеческого тела всегда, и понял, почему к полевым транзисторам можно прикасаться, только надев на руку заземленный браслет**.

А вот, живые организмы – от примитивных улиток до высокоразвитых собак на энергетические воздействия реагировали отчетливо, хотя и не всегда ожидаемым образом. Например, попытка воздействия на комаров с целью избавления от них, привела к тому, что в течение минуты они чуть было не объели меня до костей, и мне пришлось применить банальный репеллент. Но зато я успешно лечил своего пса и научился дружить с растениями.

Чем дольше я «йожился», тем, невзирая на не покидающее меня мощное чувство самостановления и упоение от процесса познания другой стороны мира, все больше внутренних противоречий ощущал. Как Нео из «Матрицы»***, я чувствовал, что здесь «что-то не так», но что именно – не понимал. Для меня не нашлось своего Морфеуса, и пришлось искать и экспериментировать самостоятельно. Очень помог, «отколовшийся» от общей системы на полгода раньше меня и ушедший искать свой путь в христианстве Файнер. А я собрал небольшую группу энтузиастов-исследователей, и мы начали проникать в Неведомое, исходя из собственного понимания его сути.

Однажды после окончания занятий ко мне подошел молодой мужчина и сказал:

– Мне так неловко…

– А что такое?

– Я должен признаться…

– В чем?

– Я из четвертого отдела…

– Отдела чего?

– (еле слышно) КГБ.

– А что такое четвертый отдел?

– Ну… Шпик.

– Ну и что? Мы совсем не занимаемся ни политикой, ни бизнесом, существующий режим свергать не собираемся, новые религии не изобретаем. Мы наоборот, предельно законопослушны и социально безопасны. Так что, можете спокойно приходить на занятия, а в свободное время писать отчеты своему начальству.

Спустя месяц он, по его словам, уволился. А позже стал вторым по счету председателем нашего вновь организованного общества.

Примерно, в это же время я начал предпринимать серьезные попытки оказывать помощь тяжело болеющим людям, потому что на опыте убедился в наличии прямой связи между историей духовно-эмоциональных состояний человека и формированием его недугов. Это не соответствовало ни медицинским, ни религиозным концепциям, но оно работало.

Полученный результат, скорее всего, имеет значение только для узких специалистов. Внешне он выглядит, как новая методика духовной практики, изложенная в пяти толстенных книгах под общим название «Логика Духа»****. Внутренне – как вновь обретенное (как оказалось, временно) внутреннее равновесие и ощущение более глубокого понимания сути вещей. Как ни крути, это можно было назвать новой школой. Я так и поступил. Мое детище называлось Харьковской Городской Философско-духовной школой. Энтузиасты из учащихся (слушателей) и сочувствующих создали общественную организацию «Харьковское городское философско-духовное общество «Ветвь Амриты», и моя школа вошла в нее структурным подразделением. Административными вопросами я не занимался, что позволило всецело сосредоточиться на творческом поиске и преподавании. По идее, общество должно было заниматься производственной и коммерческой деятельностью ради поддержания существования школы. С одной стороны, я был избавлен от хозяйственных хлопот, а с другой… В году, если мне помнится, две тысячи пятом «Ветвь Амриты» скоропостижно закончила свое существование по причине бегства очередного председателя вместе с печатью.

Примерно в это же время меня опять стало преследовать знакомое чувство, что «что-то не так», одновременно количество слушателей школы сократилось до нескольких человек, и я счел нужным преподавательскую деятельность прекратить и заняться внутренней работой. Ибо происходящее предвещало приближение нового поворота в судьбе. Так и случилось. Магом-чудодеем, просветленным йогом или колдуном я не стал, но постиг много закономерностей, которые, в отличие от законов юридических, оказались законами природы. Их невозможно было нарушить, с ними нельзя было договориться, их знание возлагает на человека дополнительную ответственность, хотя и дает дополнительные, по сравнению с другими, возможности.

В начале перестройки прилавки книжных магазинов оказались заваленными ранее дефицитной, а то и доселе неведомой советским людям литературой – романами о любви и шпионах, фантастикой и эротикой, магией и астрологией. С лотков и полок магазинов на покупателей смотрели «Практическая магия» Папюса, или «Астрология с улыбкой» Линды Гудмен. Такие книжки раскупались мгновенно, но я был слишком скептично настроен, чтобы тратить деньги на «всякую чушь». Однако, будучи в гостях, увидел у хозяина на журнальном столике книжку «Ваш личный гороскоп» (Б. Парий – В. Парий), взял ее в руки, полистал – и загорелся.

Поначалу я переписал ее от руки, вникая в каждое слово, и оттого каждое слово было для меня откровением. Затем я целенаправленно стал искать другую литературу по астрологии и пробовать производить астрологические расчеты. Поначалу я оттачивал мастерство на себе, родных и близких, и все удивлялся: совпадает! А в девяносто пятом году выиграл тендер, проводимый Украинско-Сибирским торговым домом, на право публикации астрологических прогнозов в курируемой им газете. С этого момента началась моя деятельность на поприще малых литературных форм. Я работал с газетами «Трудоустройство» «Престиж-реклама», «Симон»***** (познее он стал «Семеном»), «Теленеделя», «Телескоп», «Городская газета», «Семь», «Телевизор», «Аргументы и факты в Украине» и т.д., а также телеканалами «7 канал» и «Фора».

Таким образом, из стопроцентного атеиста я превратился в… Даже не знаю, как это назвать.

Ну и ладно!

____________________________________________________________

* Я тогда гордился своим местом работы. Это было Производственно-хозяйственное объединение при Харьковском отделении Советского Детского фонда СССР, в котором я был Главным инженером. Мы занимались коммерцией всех видов, и платили налоги не в государственную казну, а перечисляли процент Детскому фонду.

** Полевые транзисторы – полупроводниковые приборы, близкие по принципу действия к обычным (биполярным) транзисторам, но управляемые не током, а напряжением, то есть, практически без расхода энергии. Оттого они очень чувствительны к статическому электричеству. Используются, например, в наручных электронных часах, калькуляторах, пультах ДУ и т.п.

*** Речь идет об очень популярном на рубеже веков трехсерийном фильме братьев Вачовски. Смысл его сюжета таков: программист одной американской компа­нии Томас Андерсон, также из­вестный в неофи­циальных кругах как хакер Элиас Нео, уз­нает, что наш мир, всё, что есть вокруг, это всего лишь порождение компью­терной су­перпрограммы – Мат­рицы. Люди рождаются и живут в неком киберсне, имитируемой су­перкомпьютером виртуальной ре­ально­сти. Нео вступает в борьбу с Матрицей снаружи и из­нутри – и, естественно, побеждает.

**** «Логика духа» содержала в себе пять книг: «Литораль», «Мистическая реальность», «Великая Мистерия», «Внутренний бой», «Семь кругов ада».

Сейчас я вижу в них наивность, выспренность, фанта­зию, эпатаж и гиперболизацию в количествах не мень­ших, чем количество здравого смысла. Прошу всех, кому в руки попали эти опусы, не читая, выбросить их на свалку, а лучше сжечь (шутка). Вместо них я написал три других - более деликатных и вразумительных.

***** Компания «Simon» основанная в Харькове в 1992 году, имела свой телеканал, радиостанцию и газету. Первым ведущим телеканала стал один из основателей компании, давший ей свое имя – португалец Симон Уилсон Мендеш. Он умер 4 июня 1996 года, по официальной версии – от почечной недостаточности. Неофициальных же было превеликое множество, и все они сходились к одному. Бизнес в Украине – это вам не бизнес в Португалии!

Все потому, что вторым основателем компании был некто Ахсарбек Елоев – руководитель финансовой пирамиды «Быстрые деньги», существовавшей в начале 90-х годов. В сентябре 3003 года он был осужден на восемь лет лишения свободы. Суд также постановил выплатить около 3 миллионов долларов обманутым вкладчикам. Но реальной возможности выплатить украденные деньги пока нет. В соответствии с решением суда, они должны возвращаться пострадавшим за счет реализации имущества АО «Быстрые деньги». В перечне же этого имущества фигурируют в основном мебель и другие дешевые предметы. Сами деньги следователям так и не удалось найти.

16 (36). Дети

Обычно, в молодых семьях папа хочет видеть первенцем сына, а мама – дочку. У нас было наоборот. Я очень хотел девочку и наперед дал ей имя Татьяна, у жены в проекте был Вадим.

Моя карма оказалась сильнее, и на свет появилась Таня. Когда я впервые увидел ее в окне роддома, то в первое мгновение решил, что жена в шутку показывает мне… огнетушитель. Татьяна родилась с огненно рыжими волосами, но через несколько дней они исчезли, и она впервые в жизни сменила масть – стала соломенной блондинкой. Для непосвященных констатирую: это ее натуральный цвет, в будущем она перебрала все мыслимые и немыслимые оттенки, вплоть до темно-каштанового, но, я думаю, быть блондинкой для нее все-таки естественнее.

Параметры при рождении:

– рост 50 см;

– вес 3,300 кг;

– глаза голубые;

– характер сангвинический – спокойный, но подвижный;

– по Солнцу Телец (вернее, куспид* Близнецов), по Луне – Рак.

У нее было все, чему положено быть: любящие родители и родственники, неусыпный уход, красивые вещи и игрушки. В эпоху воинствующего социализма и поголовного атеизма, крестить детей было не принято, их регистрировали в ЗАГСе при участии свидетелей, которых условно с большой натяжкой можно назвать крестными родителями. Таниными крестными стали моя двоюродная сестра Елизавета и ее муж Евгений. Детство Тани было также традиционным – садики, песочницы, трехколесный велосипед, качели, синяки, ссадины и манная каша (с комочками, бр-р-р!!!).

***

Все у Татьяны было хорошо, кроме одного: она не любила есть. В раннем детстве – примерно с трех до пяти лет – ее завтрак, с небольшими перерывами, плавно перетекал в обед, а тот, так же плавно, в ужин. Мы уж и просили, и уговаривали («За папу, за маму…»), и грозили, и сказки рассказывали – ничего не помогало. А потом это прошло само.

Зная о детской страсти тянуть в рот даже заведомо несъедобные вещи, я часто шутил: «Кушай, представь, что это песочек!». Жена меня одергивала, а я шутил все равно. И сглазил. Пришла однажды Татьяна из садика, как ни в чем не бывало, а потом стала все мрачнеть и мрачнеть, потом ей стало плохо, потом началась рвота. Я глянул на исторгаемое и обомлел: из пятилетнего ребенка вышло не менее двух стаканов песка.

– Таня, ты что, ела песок?

– Да!

– Как же так?

– А мы тортик лепили из песка, он был такой вкусный!

– А другие дети тоже ели?

– Еще больше, чем я!

Назавтра две девочки в садик не пришли.

***

Летом восемьдесят шестого, идя по городу, мы с Татьяной столкнулись с моей бывшей учительницей музыки – Галиной Михайловной Просмыцкой. Она обняла меня, как когда-то в детстве: «Вовочка, какой ты взрослый стал… И с бородой! А это твоя дочка? А у нее есть слух? Так почему ты ее не приводишь?». Через полчаса Таня стала самой молодой ученицей за всю историю этой музыкальной школы – у нее обнаружился абсолютный музыкальный слух. Таковой был у меня, моего папы, мамы и бабушки. Про жену в этом отношении можно было бы сказать так: у нее был абсолютный антислух. В тех случаях, когда в компании просят кого-то спеть, ее просили молчать. Слава Богу, у Тани эти гены оказались рецессивными**. Зато наличие красного родимого пятна на затылке было доминантным у моего дедушки, мамы, меня и, как выяснилось, не только у Тани, но и у ее детей.

В музыкальной школе, кроме основной дисциплины – умения вдохновенно стучать по клавишам – есть еще масса нужных, но скучных предметов. Например, сольфеджио***, теория музыки, музыкальная литература, вокал, хор, основы композиции, теория современной композиции, основы дирижирования и т.п. Таня наотрез отказалась их изучать (опять мои доминантные гены). Но один раз хористка, проходя по коридору, услышала, как Таня напевает какую-то детскую песенку.

– Девочка, ты откуда?

– Отсюда!

– Какой класс, кто преподаватель?

– Первый, Просмыцкая.

– Почему я тебя на хоре не видела?

– Я туда не хожу.

– В следующий раз приди, я тебя солисткой сделаю.

Так появилась солистка детского хора Татьяна Лактионова.

Каждое ее официальное выступление я записывал на магнитофон, но, к сожалению, записи не сохранились.

***

Однажды утром мы торопились в садик. Вернее, это я торопился на работу, а Таня, как и все дети, не любила никуда бежать, если это не касалось получения удовольствий. В этот раз мы вышли из дома позднее обычного, и я несся гигантскими прыжками, а ребенок, которого я держал за руку, буквально летел по воздуху. Это был третий садик в ее жизни, и он мне нравился. Во-первых, расположением – в центре города, но вдали от шума и пыли – на улице Ганны, между проспектом Гагарина и Плехановской улицей. Во-вторых, архитектурой. Это было старинное двухэтажное здание с примыкающим к нему сплошь заросшим зеленью двором. В-третьих, там были очень добрые воспитатели и нянечки.

На слабые детские протесты я особого внимания не обращал – Татьяна высказывала их каждый день. Но вдруг Таня закричала очень громко: «Папа, там деньги!».

– Какие деньги? Где?

– Во-он там, – она показала куда-то вглубь ближайшего палисадника

– Да нет там никаких денег, пошли быстрей, опаздываем!

– Нет, есть!

– Тогда пойди, возьми. Если это деньги, то все они твои!

Она юркнула в кусты и вынесла двадцать пять рублей – одну шестую часть средней зарплаты инженера.

– Они мои, они мои! Ты сказал!

– Хорошо, сейчас дай их мне, а вечером, когда я тебя заберу, мы пойдем покупать все, что ты захочешь.

Выйдя вечером из садика, Таня подкрепилась большой порцией мороженого в ближайшем кафе. Потом мы купили две большие куклы, детские солнцезащитные очки, жестяную банку монпансье****, веер, связку воздушных шаров, несколько разноцветных лент, баллон чего-то сладкогазированного и большую коробку цветных карандашей, а на обратном пути опять зашли в то же кафе и опять угостились мороженым.

Ребенок был счастлив. Папа, глядя на светящуюся дочь, тоже был счастлив. Оставшиеся деньги Таня предложила отдать маме – пусть тоже порадуется. Но мама была явно не в восторге. Она обвинила меня, что я повел ребенка не домой, а «черт-те куда», что мы потратили деньги «черт-те на что, а ребенку нечего надеть и обуть» (?), и все в таком же духе. Насколько мы были счастливы в процессе шопинга, настолько же опечалились дома. Бывает…

***

Вообще, в отношениях с детьми (как, впрочем, со всеми людьми) я старался придерживаться либеральных принципов, избегая волевого давления и повелительного наклонения. А еще я держал слово, данное как ребенку, так и взрослому, и учил тому же Татьяну. Физическое наказание я применил лишь однажды, и только потому, что пообещал. Она тогда занималась музыкой. Пальцы серфили по клавишам, но в мыслях она была где-то очень далеко. Я сделал ей замечание раз, потом два, потом три – и отпустил гулять, но пригрозил: если это будет повторяться впредь, то я буду бить ее линейкой по рукам. Музыка – не физика, и без настроения за роялем делать нечего! Назавтра такое повторилось. Я произнес: «Таня, я совсем не хочу тебя бить, мне претит сама мысль о наказании, но я пообещал, а свое слово я держу» и ударил – один раз, но резко... Таня помнит это до сих пор. Зато, на примере с деньгами и линейкой, она усвоила, что я – человек слова, и стала должным образом относиться к тому, что я говорю.

А еще у нас была договоренность – я материально стимулировал ее учебу. Попросту говоря, платил ей деньги. По итогам недели по пятницам она получала за каждую пятерку пять рублей, за четверку рубль, за тройку ничего, а за двойку оштрафовывалась на пять рублей. В итоге она была почти круглой отличницей, и у нее водились свои деньги.

***

Однажды мне позвонила директриса Таниной гимназии*****.

– Владимир Николаевич, мы устраиваем поездку старшеклассников на экскурсию в Польшу, Вы отпустили бы свою Татьяну?

– Нет! Ей же только четырнадцать, она в седьмом классе. Какая Польша!?

– А если я пообещаю, что присмотрю за ней?

– Ну… Не знаю…

– Владимир Николаевич, да Вы что? Вам звонит директор школы и уговаривает отпустить дочь в поездку при конкурсе десять желающих на одно место!!!

С одной стороны, я понимал, что это были отнюдь не желающие ознакомиться с достопримечательностями родины наших братьев-славян западного разлива. Это были люди, стремящиеся неплохо подзаработать. С другой стороны, она была права, но я действительно мог себе позволить такое. С тогдашней директрисой, Ларисой Константиновной Никитиной, нас связывали очень хорошие отношения, построенные исключительно на взаимном уважении. Эти отношения закалялись, как сталь, проходя через огонь конфликтов и холод отчуждений. Позже она призналась, что, благодаря нашему знакомству, пересмотрела свои многие жизненные концепции и приоритеты.

В начале девяностых к галопирующей инфляции прибавились задержки зарплат, сокращения и «вымирания» целых предприятий, исчезновение многих товаров. И вдруг такая возможность привезти те же джинсы «Мальвины», юбки-ламбады, еще какие-то вещи, о которых раньше никто и не знал! Например, первое, что везли оттуда женщины, – французская посуда из коричневого стекла. После привычных эмалированных тарелок это был предел мечтаний. Тем не менее, с товарами ширпотреба у самих поляков ощущалась напряженка. Ходовым было все – от детского трикотажа и постельного белья до бытовой электротехники и бензопил. Мы «выше крыши» укомплектовали Татьяну «простынями и плоскогубцами» и отправили в путешествие.

Она вернулась оттуда с пустыми руками, не считая баклажки с напитком непонятного происхождения и качества, и коротеньких джинсовых шортиков.

– Была неудачная торговля?

– Наоборот, очень успешная

– А что же ты купила?

– Мама, папа, там такие хот-доги, такое мороженое, такие конфеты…

– Ты, что же, все проела?

– Ну, не все… Вот шортики…

***

На десятилетие мы подарили Тане велосипед «Десна». Тогда складные велосипеды можно было увидеть только в кино или на страницах рекламных изданий. Понятное дело, нашей радости не было предела. Таня научилась держать равновесие в течении какого-то получаса, а концу дня спокойно выписывала петли и зигзаги по двору. Назавтра она примкнула к местным мальчишкам-велосипедистам и уехала кататься с ними в ближайший парк. Самое худшее, что можно было придумать – это запретить ей выезжать со двора, пришлось придумывать самое лучшее – влиться в их группу самому. Мы договорились: дважды в неделю я поступаю в ее (их) распоряжение. Все остальное время она катается только во дворе. Расчет оправдал себя: во все остальное время она гуляла без велосипеда. Выходные ушли на то, чтобы восстановить мою старенькую «Украину» из небытия, и вот я, помолодевший, к вящему удовольствию дочери, опять оказался, в буквальном смысле слова, на коне.

Мы представляли весьма живописную группу. Открывал колонну самый опытный и рассудительный, по моему мнению, мальчик. Дальнейшее распределение мест не регламентировалось, а замыкающим был я. Мне было видно всех и все впереди и, при помощи зеркала заднего вида, почти все позади. Меня было слышно всем, и я, не повышая голоса, спокойно командовал: «Медленнее!», «Левее!», «Спешиться!», «Направо!» и пр. В первый раз я, боясь, чтобы дети не устали, решил не выезжать из города, мы съездили в аэропорт…, и я устал более детей. Теперь в следующие разы я спокойно вывозил группу куда-нибудь в лес, например, в Васищево, Жихарь, Безлюдовку и т.п.

Через неделю меня прозвали «Папой двора», и мне это чрезвычайно льстило. В молодости я вот так ездил вместе с папами этих мальчиков, а теперь – ирония судьбы – история, по прихоти своей, совершила полный круг.

***

Тридцатого мая тысяча девятьсот девяносто второго года численность нашего семейства увеличилась еще на одного человека. Его, вернее ее, нарекли Наталией. Причина проста: нам с Людой очень этого хотелось, мы оба придерживались идеи, что в семье должно быть много детей. Ну, как минимум, двое. Полагаю, что к тому же мы оба надеялись (я – наверняка) на то, что рождение ребенка улучшит семейный климат, который к тому времени уже был далеко не образцово-показательным.

Параметры при рождении:

– рост не менее 55 см******;

– вес не менее 4,0 кг;

– глаза голубые;

– характер флегматичный – спокойный, задумчивый, исподтишка по-хоро­шему проказливый;

– по Солнцу – Близнецы, по Луне – Телец.

Роды проходили по известной йоговской методике «дома в воду». Специалисты по этому сложному делу водились только в Академии йоги, все они были дипломированные акушеры и гинекологи, и всех можно было сосчитать по пальцам. Мы выбрали самого крутого и дорогого. Его звали Гена Никольский, он был заведующим отделением роддома, студентом Академии и основателем популярной в городе духовной школы «Изида*******». «Изида» занималась всем, что касалось взаимоотношений мужчины и женщины – от их знакомства до рождения ребенка и его воспитания.

В течение всего периода беременности Люда посещала специальные занятия и постигала теорию будущего таинства, но, следуя рекомендациям Никольского, на учет в поликлинике не становилась. Гена утверждал, что, чем меньше людей будут знать о предстоящем событии, тем спокойнее и безопаснее пройдут роды. С его подачи в «черный список» попали все районные врачи, наши родители и многие мои и бывшие Людины сотрудники. Бывшие – потому, что к этому моменту Люда нигде не работала. По взаимному согласию, я фиктивно устроил ее инспектором в Областной совет профессиональных союзов, что находится в первом подъезде «Дворца Труда», и остался единственным «добытчиком» в семье. Этого с лихвой хватало на вполне комфортную жизнь.

В вышеупомянутый день Гена приехал на такси на пару часов раньше ожидаемого события. Он провел специальный запускающий роды процесс – разрешительный ритуал – и приготовил ложе: отдраенная до крахмальной белизны ванна была наполнена теплой водой из водопровода, и в нее была добавлена специальная смесь из обработанной серебром воды, раствора морской соли и каких-то медицинские препаратов.

Сами роды длились около минуты – без боли, криков и причитаний, в позе «сидя на корточках». Просто какая-то, как мне показалось, красная лягушка вдруг плюхнулась в воду и ловко поплыла брассом. Затем ее извлекли из первого в жизни водоема, и в то же мгновение она «заквакала». Гена отнес ее в комнату на столик, я увидел, что она никакая не красная, и совсем успокоился.

Как мы ее назовем? – спросила Люда.

– Согласно договоренности, девочек называю я! – Обернувшись к дочери, я задал ей вопрос: «Как тебя зовут?» и затих. В голове явственно прозвучало: «Наталия!». Мы решили, что имя хорошее, и стало так!

Про таких детей говорят: «Крепыш», «Кровь с молоком» и т.п. До школы она ничем не болела. Ну, вообще ничем. Ей всегда было жарко, и она не признавала никакой одежды, кроме трусиков и, если прохладно, маечки. Стоило натянуть на нее платьице, как она устраивала невероятный скандал и голосила до тех пор, пока его не снимали.

По единодушному совету всех йогов, мы отказались от любых прививок. Первая вакцинация была сделана при поступлении в школу. Узнав, что ребенок не привит, злые (вы бы видели, как они тряслись, вы бы слышали, как они орали!) сердобольные врачи вкатили ей стразу все, что положено для этого возраста по их программе. Натахин организм, придя в себя от полученного шока, сказал: «Ах, так?! Ну, получите же!!!», и ребенок с пугающей периодичностью начал болеть всем, чем болеют обычные дети – простудами, ангинами, аллергиями, желудочными расстройствами и т.п. Йоговская закалка была уничтожена. Йоги свято верят в правильность своего образа жизни и своего понимания законов взаимоотношения с природой. Стопроцентно традиционно-социальные врачи так же непоколебимо верят в правильность своего мировоззрения и своих жизненных принципов. Но эти два способа жизни плохо сочетаются один с другим, они обречены на вечный конфликт.

***

Натаха, при всей внешней покладистости (поставишь – стоит, положишь – лежит, посадишь – сидит), была «вещью в себе». Мало того, что она все подмечала, все запоминала и делала выводы, она еще проигрывала в уме варианты, и это позволяло ей делать выбор, зачастую отличающийся от традиционного выбора какого-нибудь сверстника. Иногда это было малозаметно, иногда у нас появлялся повод почесать затылок.

– Что у тебя с компьютером? Кто тебе переустановил систему?

– Я сама!

– Откуда ты знаешь, как это делается?

– Ты когда-то переустанавливал, я смотрела…

– А драйверы, кодеки, программы?

– Ты сказал, что я могу взять у тебя любые диски…

– Но я имел в виду кино, мультики…

– Я выбрала эти.

Ей было тогда восемь лет.

И в то же время она могла съесть найденную у мамы в тумбочке губную помаду.

В возрасте двух-трех лет у нее появилась патологическое влечение ко всяким отверстиям, дырам, лазам и проемам. Если она вписывалась в их габариты, то пролезала туда сама, если нет, то засовывала руку, или, хотя бы, палец. Иногда я, шутки ради, складывал перед ней ладони «гнездышком», и в нем тут же оказывались ее пальцы. Был случай, когда она, идя по невысокому бордюру, как обычно это любят делать все дети, наткнулась на цепочку из нескольких десятков отверстий – остатки стоек когда-то срезанного трубчатого парапета. И она не пропустила ни одно из них, методично, после каждого шага, опуская в него палец.

В отличие от сестры, кушала она всегда хорошо – все, что ни дашь – и почти всегда просила добавки. В годовалом возрасте мы взяли ее с собой в Крым, в йоговский палаточный лагерь, как это было принято у всех йогов. Через два дня ко мне подошла администратор лагеря:

– Вам придется доплатить за ребенка.

– Это еще почему?

– Она съедает взрослую порцию!

Здесь Лидия (так ее звали) преувеличила, но только самую малость. Через год, в двухлетнем возрасте, Наталия действительно запросто съедала взрослую порцию с добавкой.

Наталия необычно много ела и удивительно быстро росла. Когда она пошла в первый класс, ее уже можно было принять за третьеклассницу. Сказалось ли йоговское детство, либо это были какие-то индивидуальные свойства ее организма – неведомо, но только в шестнадцать она была выше меня на голову и весила… Ну, это опустим.

С любовью к еде у Натахи соперничала страсть к рисованию. Если она не спала, не ела, или не выполняла какое-нибудь мамино поручение, она рисовала. Расход краски исчислялся в килограммах, бумаги – в квадратных метрах, карандашей – в погонных. Каждый очередной заслуживающий внимания опус приклеивался к стене в прихожей скотчем, и боже Вас упаси в расположении этих рисунков хоть что-нибудь изменить!

Что особенно приятно, обе девочки обнаружили абсолютный музыкальный слух, обе великолепно поют, а Наталия стала настоящей фанаткой группы «Queen» в целом и Фредди Меркьюри в частности. Она знает наизусть практически все их хиты.

Это добавляет изрядную долю позитива в их восприятии такого непростого современного мира.

_____________________________________________________________________

* В астрологии – граница знаков зодиака, придающая им особые свойства, для них не характерные. Делает человека особенно ярким и запоминающимся.

** Рецессивный аллель – вариант гена, действие которого на фенотип не проявляется в присутствии доминантного аллеля :) По-простому, это «спящие», не проявляющие себя открыто, наследственные черты.

*** Согласно Энциклопедическому словарю Брокгауза и Евфрона, сольфеджио – начальные вокальные упражнения в чтении нот без текста. Так же, как обычный человек умеет читать вслух текст с листа, музыкант должен уметь читать с листа мелодию.

**** Мелкие разноцветные леденцы с выраженным ароматом. В прошлом аромат обеспечивали примеси пряностей, в настоящее время – добавки фруктовых эссенций. Название происходит от имени герцогини Монпансье, известной по романам Дюма как Гранд Мадемуазель (фр. La Grande Mademoiselle). Название было принято в России для отличия от традиционного русского леденца на палочке.

***** Гимназия №46, что на улице Державинской, 4а.

****** Роды состоялись на дому, поэтому вес и рост точно измерить точно не удалось… Да никто особо и не пытался.

******* Одна из самых почитаемых богинь древнего Египта. В мифах «Об Исиде и Осирисе», богиня предстает как верная супруга Осириса, воскресившая мужа, убитого родным братом Сетом. Превратившись в самку коршуна – птицу Хат, Исида распластала крылья по мумии Осириса, произнесла волшебные слова и забеременела. В храме Хатхор в Дендере и храме Осириса в Абидосе сохранились рельефные композиции, на которых показан сокровенный акт зачатия сына богиней в образе соколицы, распростёртой над мумией супруга. В память об этом Исида часто изображалась в облике прекрасной женщины с птичьими крыльями, которыми она защищает Осириса. Изида выступает как покровительница рожениц, облегчающая роды и определяющая судьбу новорожденных царей.

17 (37). За рулем. Невымышленные истории

Что такое ВАЗ-2106 («Lada-1600») из первой партии (февраль-март 1976), старое ржавое ведро, или заслуженный и бессменный всенародный любимец?

Это:

– во многом улучшенный «FIAT 124 Speciale» образца 1972 года;

– обладатель на сто миллиметров более широкого, чем у «Москвича-2140» салона, принесшего «Ладе» репутацию автомобиля, который «изнутри больший, чем снаружи»;

– удивительно мягкая передняя подвеска– независимая, на двух поперечных рычагах с каждой стороны, с витыми цилиндрическими пружинами, телескопическими амортизаторами и стабилизатором поперечной устойчивости;

– восемьдесят лошадиных сил при объеме 1600см3 и всего лишь одной тонне веса;

– пятнадцать секунд до ста километров в час;

– сто пятьдесят пять километров в час максималки по паспорту и сто шестьдесят два без пассажиров и с «педалью в пол».

«Шестерка» особенно наглядно проявляла себя летом на трассе Харьков – Симферополь. Будучи не менее нагруженной палатками, байдарками и консервами, чем «Москвичи» и «Копейки», она вместо того, чтобы понуро брести за гирляндами фур и грузовиков, не хуже недосягаемых для простого смертного «Волг», спокойно «уделывала» их вереницы по встречке;

– доступность для качественного ремонта прямо в гараже;

– ежедневные двести-триста километров пробега без особых затрат на обслуживание;

– двигатель, способный пройти полмиллиона километров без капремонта

и т.п.

Вот на такой машине я проездил более сорока лет, и не намерен менять ее ни на какую другую.

***

Признаюсь честно: сто шестьдесят два я выдавил из нее только один раз – все-таки машина для этого не предназначена – и, как назло, в тот же момент стал свидетелем (чуть было, не участником) ДТП. Это было в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году, в Запорожской области, на хорошем, прямом, как линейка, участке дороги. Я, будучи в прекрасном настроении, ехал в Крым и напевал под мотор что-то из Битлов. Настиг двадцать первую «Волгу» с двумя веселыми офицерами, повисел у нее на хвосте, пропустил встречных и пошел на обгон. Но «Волга» тоже ускорила ход, видать, водила притопил на всю железку. Силы были неравны: у него максималка сто сорок, а у меня – сто пятьдесят пять, и у него, и у меня под капотом восемьдесят лошадей, но он чуть ли не вдвое тяжелей, да и движок у него был явно не новый, а может, бензин ему попался некачественный – машина оставляла за собой заметный шлейф дыма и специфического запаха.

Мы лихо неслись, покачиваясь, как корабли, на асфальтовых волнах. Через несколько секунд впереди показался двигающийся в том же направлении грузовик. Это был ЗИС-157, или «Захар, Король бездорожья*. Водила «Волги» замешкался и чуть сбросил газ, а я, пользуясь моментом, подал сигнал обгона, на всякий случай пробибикал, вдавил педаль в пол и сделал вышеупомянутые сто шестьдесят два, после чего продолжил идти на тех же оборотах. Но в реве мотора стали проскакивать колокольные нотки, и газ пришлось сбросить. «Как там мой соперник?» – я взглянул в зеркало, увидел, как он обходит «ЗИСа» и… кувырком вылетает с дороги. Я остановился так быстро, как мог, и аккуратно вернулся к месту происшествия.

«Волга», выглядевшая почти целой, но без стекол, стояла на колесах метрах в тридцати от дорожного полотна. До «Захара» было метров пятьдесят, он стоял поперек дороги, упершись в асфальт передней частью отвалившегося кардана.

Вдруг из «Волги» послышались голоса (Живы!) и смех (?!). Офицеры вылезли через левую переднюю дверь и закурили. Тем временем водитель «Захара» остановил попутку – ею оказалась машина ГАИ – те по радио вызвали «Скорую» и сразу принялись мерить дорогу рулеткой и составлять протокол.

В итоге выяснилось, что от удара о рулевое колесо водитель «ЗИЛа» получил травму грудной клетки, офицеры отделались испугом, «Волга» осталась на ходу, но у нее деформировались стойки кузова, заклинило одну дверь, и вылетело лобовое стекло (боковые не пострадали, они были просто опущены), а я опоздал к месту назначения на два часа.

***

Август семьдесят шестого. Воскресенье. Мы всей семьей возвращаемся домой из Верхней Писаревки. Недавно прошел дождь, на проезжей части полно иногда неожиданно глубоких луж, обочины мокрые и скользкие, населенные пункты следуют почти один за другим. Тут не разгонишься. Идем около семидесяти, не обгоняя уверенно идущего впереди «Москвича-403». Вижу: сзади приближается мотоциклист, рассекая лужи и обдавая нас фонтанами воды, идет на обгон и, оставаясь в левом ряду, начинает так же обходить «Москвича». Вдруг тот, не подав никакого сигнала, резко вильнул влево, столкнул стального коня вместе с всадником в кусты на левой обочине и, как ни в чем не бывало, продолжил движение. Через несколько километров он свернул с трассы в асфальтированный кармашек, оборудованный возле симпатичного облагороженного родничка. Аналогичный маневр совершили и мы.

Из «Москвича» выбралась пожилая супружеская чета с канистрами в руках и вперевалку направилась к воде, мы полезли за своими баклажками, и тут на площадке появился грязный и ободранный мотоциклист. Он выбрал объектом атаки главу семейства и буквально набросился на него чуть ли не с кулаками. Как он кричал, Боже, как он кричал! Виновник же оторопело молчал и только моргал выпученными от неожиданности глазами. Потом муж, медленно перевел взгляд на жену, то же самое сделал и мотоциклист.

Она: «Да, это я была за рулем… Нет, я ничего не знаю… Откуда эта вмятинка на двери, не имею понятия… Ах, да, припоминаю, что-то стукнуло… В тот момент я как раз объезжала лужу!».

Женщины, берегите не только свои, но и чужие машины, нервы, деньги!

***

Двухтысячные годы. Июль, утро субботы. В городе безлюдно. Я двигаюсь по улице Гамарника в сторону центра. На перекрестке с Кузнечной улицей в левом ряду стоит троллейбус, ожидающий разрешающего сигнала светофора («стрелочки») для поворота налево, к «Зирке». Больше на проезжей части никаких машин нет – ни встречных, ни поперечных, мне горит зеленый. Я мог бы проехать перекресток быстро, на всякий случай просто сбросив газ, но подумал: «А ну, как некая бабуленька, игнорируя сигналы светофора и отсутствие пешеходного перехода появится из-за троллейбусовой морды!». Поэтому, приближаясь к перекрестку, я притормозил почти до нулевой скорости – мало ли! И тут из-за пресловутой троллейбусовой морды, игнорируя сигналы светофора и отсутствие пешеходного перехода, действительно появляется бабуленька с палочкой, и, мелко семеня, движется поперек моего курса к правому тротуару. Я остановился совсем. Бабуленька, не глядя по сторонам, прочапывает уже полпути, но, оказавшись у меня перед капотом, вдруг смотрит направо и до нее доходит, что она здесь не одна.

Ее последующая реакция была просто изумительной. Она вздрогнула, отпрыгнула от меня не менее чем на полметра и истошно заверещала: «Ездиют тут!!!». Затем она опять подскочила к моему капоту и с размаху засадила рукояткой своей палки по лобовому стеклу. А на нем как раз по центру была маленькая щербинка – след от встречи с мелким камушком. И от этой щербинки во все стороны сразу разбежались, извиваясь, как змеи, не менее десятка красивых трещин.

В первое мгновение я был готов ее убить, во второе – тоже. В третье мгновение меня обуяла досада: знал бы, …, не останавливался! Но, слава Богу, в четвертое мгновение я поостыл, а в пятое – продолжил путь.

С этим лобовым стеклом я проездил еще года три-четыре.

***

Лето семьдесят седьмого. Еду по трассе Старый Салтов – Харьков. Скорость около девяноста. В районе Шестаково захожу на затяжной подъем, чуть поддаю газу и продолжаю двигаться девяносто. Вдруг меня со свистом обходит «Копейка» я машинально смотрю на то, как быстро она удаляется, и обращаю внимание на ее номер. Буквы – «ХАТ», две последние цифры – «27», а первые – то ли «88», то ли «33». Если это «88-27 ХАТ», то за рулем – мой одногруппник Володя Владимирский. Цвет машины совпадает, стиль вождения – тоже. И мне захотелось его догнать. Я надавил на акселератор, и расстояние между нами начало было сокращаться, но, похоже, он решил погоняться и тоже увеличил скорость. В таком темпе мы буквально влетели в Кутузовку, я увидел стоящих на обочине ГАИшников с радаром, и один из них сделал нам знак жезлом – мол, давайте познакомимся поближе. «88-27» этот жест проигнорировал, а я, включив правый поворот, законопослушно остановился. Ну, думаю, попал; у меня было не меньше ста двадцати.

Радар в те времена выглядел совсем не так, как сейчас, был большой редкостью и потому вызвал особый интерес у полутора десятков местных мальчишек с велосипедами. Они стайкой окружили РАФик, на торпеде которого было установлено «всевидящее око», и, затаив дыхание, наблюдали за стрелочкой индикатора, смонтированного в отдельном большом корпусе, делающем его похожим на гигантский вольтметр. Представителей власти было трое. Первый следил за показаниями и делал знаки стоящему на обочине второму. Третий сидел на заднем сиденье, компостировал талоны предупреждений и выписывал штрафы. Невдалеке стояло еще три машины, и их водители переминались с ноги на ногу.

С водительским удостоверением в руке, я подошел к РАФику и тоже заинтересовался движениями стрелки. В этот момент третий, выглянув из машины, рявкнул на мальчишек: «Нечего здесь стоять, а ну, идите отсюда!». Затем он повернулся ко мне: «А тебе что, особое приглашение нужно? Я сказал, убирайся!». Тихонько пряча права в карман, я дал задний ход и вернулся к машине.

Назавтра в разговоре с Володей выяснилось, что преследуемым мною водителем был вовсе не он.

***

В две тысячи втором году мы приобрели желтого «Москвича-2140» для поездок на дачу и прочих перемещений по сельской местности. «Москвич» всегда был дебелее «ВАЗа», имел гораздо более жесткую подвеску, практически такой же по мощности движок, но более слабую коробку скоростей и более низкую приемистость. А еще он был заметно уже, и его дверные проемы были рассчитаны на далеко не тучных пассажиров. Зато как он бегал по сельским дорогам!

Последней процедурой регистрации машины в ГАИ является получение государственных номеров. Мне было назначено получать их аккурат тридцатого сентября, согласно внутренним порядкам, после семнадцати часов. Дата совпала с моим сорокадевятилетием, в пять часов вечера уже должны были прийти гости, и мне совсем не улыбалось в это время торчать в ГАИ. Поэтому я пошел туда к двум пополудни. Дежурный офицер был неприветлив

– Вам же было сказано: после пяти!

– В пять я уже должен сидеть за столом и пить водку, у меня сегодня День рождения.

– Не может быть!

– Как не может, у Вас в руках мой паспорт!

Офицер заглянул в книжицу:

– Да, действительно… Ждите!

Его не было минут пять, он вышел улыбающийся, произнес: «С днем рождения!» и протянул мне номера: «Такие подойдут?». На жестяных табличках стояло: «666-82 ХК». О чем речь!

В жизни человека есть масса косвенных примет, указывающих на уровень его социального статуса: например, модель автомобиля или телефона, марка часов или одежды, тип посещаемых им магазинов и т.п. Таковой приметой был и автомобильные номер. Конечно, «777-77 ХХ», или «999-99 ОО» – это предел мыслимой крутизны. Но и «666-82 ХК» – тоже недурно! А то, что я нахожусь за рулем не «Феррари», а «Москвича», может сойти за невинное чудачество. И сходило!

Еду я, однажды, по путепроводу от Клочковской в сторону «Локомотива», и вдруг, откуда ни возьмись, ГАИшный патруль с радаром. Понятно – свисток, взмах жезла, правый поворот, остановка и несколько томительных секунд.

– Сержант Петров. Ваши документы!

– А в чем дело?

– Вы нарушили скоростной режим. Вместо шестидесяти – сто двадцать!

С кислой миной подаю права и техпаспорт.

– Какой у вас номер интересный!

– Это мне подарили!..

И я уже, по наивности своей, раскрыл было рот, чтобы рассказать, как это получилось, но лицо сержанта Петрова вдруг приняло торжественно выражение, и он, козырнув, протянул мне документы:

– Счастливого пути!

Ни слова не говоря, я отъехал. И так случалось еще не раз.

***

Для «Москвича» гаража не нашлось, и я договорился оставлять его в гаражном кооперативе недалеко от дома рядом с другими полубеспризорными машинами. Как водится, на территории кооператива нашли себе приют несколько собак разных размеров и мастей. Обычно, у нас были хорошие отношения, потому что я каждый раз, идя к машине, приносил для них из дома что-нибудь вкусненькое. Но однажды собаки отказались от подарков и стали вести себя агрессивно, а одна и вовсе попыталась укусить меня за ногу. Пребывая в недоумении по поводу случившегося, я, как и положено, осмотрел машину, не нашел ничего подозрительного и выкатился на улицу.

В тот день мы выезжали в лес на пикник, прихватив с собой новехонькие мангал и коптильню, а к ним изрядные количества мяса, зелени, специй и напитков. Предполагалось посетить Васищевские хвойные леса.

Играла музыка, машина бежала весело, все были в приподнятом настроении, но постепенно меня начала беспокоить педаль тормоза. Для того, чтобы затормозить, нужно было нажимать на нее несколько раз подряд. Это означало одно: откуда-то из системы – неизвестно откуда – вытекает на дорогу тормозная жидкость. Сколько ее вытекло и сколько осталось – неизвестно. В системе ее шестьсот пятьдесят миллилитров, да в бачке еще граммов сто. Думаю: на сегодня ее хватит, а когда вернемся домой, все облажу и найду дефект, а там посмотрим.

Но на сегодня ее не хватило. Это случилось при попытке затормозить на красном светофоре на пересечении проспекта Пятидесятилетия СССР с проспектом Героев Сталинграда. Педаль тормоза вдруг тихо провалилась до пола, но я был начеку. Практически одновременно я выключил зажигание и рванул вверх рукоятку ручного тормоза. Машина сделала пару мелких прыжков и остановилась. Никто ничего не понял – ни из сидящих внутри, ни из находящихся снаружи. Я включил «аварийку», расслабился, закурил и… ко мне пришел запоздавший испуг.

Быстрый осмотр выявил потеки «тормозухи» изнутри заднего правого колеса. Самый неудачный вариант. Сняли колесо – оказывается, порвалась манжета тормозного барабана, эдакое маленькое резиновое колечко диаметром всего девятнадцать миллиметров. Эх…

Оставив своих пассажиров отдыхать на складных стульях на тротуаре, я отправился на поиски автомагазина.

Мы выехали из дому часов в одинадцать, а приехали в лес около шестнадцати. Но приехали! И были шашлыки, и было копченое мясо, и для тех, кто не за рулем, была водка. А для меня водка была поздно вечером. Все справедливо!

***

Сказать по правде, незадолго до этого я из-за глупости тоже терял тормоза. Путь тогда был недалеким, но сложным из-за большого транспортного потока. Мне предстояло в вечерний час пик съездить от Сосновой горки до улицы Двенадцатого апреля (ХТЗ) с грузом – большим цветком в большом горшке, занимавшем все заднее сидение. Цветок этот в народе называют китайской розой, по науке - гибискусом, но к сути дела это не относится.

В начале пути я забыл отпустить ручной тормоз, да так и поехал. Пока я пробирался через центр с его пробками, все шло более-менее сносно, только машина шла как-то тупо. Но когда я выехал на Московский проспект и доехал до Красного Луча, стало ясно: с машиной что-то не то. Потом появился запах. Самому себе я объяснил его присутствие тем, что еду через заводские районы, а там, дескать, воздух сильно загазован. Но еще чуть позже я понял, что одной загазованностью ситуацию не объяснить, выглянул из окна – и у меня екнуло все внутри: из под арок задних колес валил густой дым – такой плотный, что хоть на хлеб его намазывай. Это горели тормозные колодки, манжеты тормозных цилиндров и вообще все, что там могло гореть. Я принял вправо и остановился. Проезжающие мимо меня водители смеялись и крутили пальцем у виска.

Через полчаса я попытался ехать дальше и обнаружил, что тормоза не работают. Не желая рисковать, я дождался сумерек и двинул обратно через уже полупустой город.

А роза доехала-таки до места назначения, только чуточку позже.

***

Расскажу еще об одном неприятном случае. Дело было летом в субботу, машин было крайне мало, на дачу мы почему-то не поехали, и я решил покатать младшую дочку Наташу с внуком по городу.

Мы лихо прошвырнулись по окружной, дальше были: Белгородское шоссе – Шишковка – улица Жилярди – улица Героев труда. Затем, недалеко от «Каравана» мы повернули направо, на улицу Барабашова. Я рассчитывал через улицу Блюхера выехать на улицу Академика Павлова – а дальше видно будет. Но судьба распорядилась иначе.

Помните тот крутой поворот, на котором Барабашова превращается в Блюхера? Я вошел в него на всех парах, лишь чуточку выжав сцепление в конце. Затем я «воткнул третью», поддал газку – и произошло обратное ожидаемому: машина не ускорилась, но взревела и продолжила катиться по инерции. Я вернулся в нейтралку и опять «воткнул третью», затем вторую… Ничего не изменилось, двигатель и колеса продолжали жить каждый своей жизнью. Я принял вправо, остановился, вышел, глянул – и обомлел: правое заднее колесо находилось в полуметре от машины. О том, что иногда при загадочных обстоятельствах из редуктора заднего моста может вылезти полуось вместе с колесом, я слышал, но никогда такого не видел. А тут – нате: испытал это на собственной шкуре.

Дальше было неинтересно: АвтоSOS, погрузка, гараж, приятель-знаток «Москвичей» и два часа возни во дворе. Все закончилось установкой новой полуоси, да литром водки.

***

На «Москвиче» я катался года два, а потом отдал его зятю, оформив на него генеральную доверенность. Он окончил курсы водителей, получил права, и теперь мы стали колесить по городам и весям на двух машинах. Дочка с зятем и внуком на «Москвиче» – как правило, впереди, а мы с супругой на «Ладе» – следом хвостиком. Однажды после длительного горячего совещания детей между собой, зять подошел ко мне:

– Ты не будешь против, если мы продадим «Москвича?».

– Нет, – говорю – А что?

– Да мы хотим «тройку»** купить…

– Поступайте, как знаете. Кстати, две однотипные машины легче обслуживать.

На том и порешили. Через две недели в нашем автопарке появилась бежевая «тройка».

Сказать, что она была в плачевном состоянии – не сказать ничего. Кузов состоял не из метала, а из ржавчины, из колесных покрышек во все стороны торчали нити корда, прогоревший глушитель в паре с прохудившимся днищем весело снабжали внутренность салона отборнейшими выхлопными газами, двигатель троил, двоил и вообще глох. Но дети с энтузиазмом принялись приводить джабахан*** в надлежащее состояние и, надо сказать, в случаях, когда нужны были не столько деньги, сколько руки, они достигали ощутимых успехов.

Зять начал с самого лавного – с мотора. Заранее договорившись, он устроился работать автомехаником к знакомому владельцу СТО, загнал туда машину, и всю зиму в свободное время колдовал над двигателем. Весной стендовые испытания показали, что он справился с работой на пять с плюсом.

И вот, однажды весной мы отправились на дачу двумя машинами. По трассе мы двигались с соблюдением все правил, но, когда свернули на захолустную сельскую гудронную дорогу, оба, как по команде, «ввалили» педаль в пол. Скажу честно, я не ожидал от «тройки» такой прыти, машины шли «ноздря в ноздрю», и никто не хотел уступать. Сто десять, сто пятнадцать, сто двадцать… Я стал беспокоиться за детей – а ну, как что случится с их развалюхой – и даже чуточку сбросил газ. Но азарт перевесил, и гонка продолжилась. Мы слева – дети справа. Сто тридцать, сто тридцать пять… И тут вдали показался трактор «Беларусь», медленно выезжающий после мирной пахоты с поля на дорогу, аккурат на мою полосу. Я добавил газу и понял, что, даже если обойду зятя, все равно не успею вернуться в правый ряд. Но зять начал тормозить, ушел до предела вправо, предоставляя мне пространство для маневра, и я вовремя юркнул в зазор между машинами. Последнее, что я увидел – вытянувшееся лицо тракториста и его выпученные глаза. Как выяснилось позже, в ту секунду он мгновенно протрезвел.

***

Но все-таки, наверное, у «тройки» была несчастливая судьба, «испорченная карма». Все началось с того, что дочка стала настойчиво просить: Научи, да научи меня ездить.

– Ладно, – говорю, – Садись.

Сам я сел справа, рассказал, где какая педаль, как надо трогаться, как пользоваться зеркалом и переключать передачи, и началось.

– Запускай двигатель! Посмотри в зеркало! Включай левый поворот! Нажимай на сцепление, включай передачу! Отпускай сцепление, трогайся! Хорошо! Включай правый поворот! Сбрасывай газ, переходи на нейтраль! Принимай вправо и останавливайся!

И еще раз, и еще…

И так полчаса непрерывной нудятины.

Наконец она запротестовала: «Я к мужу пойду, на нашу машину. Он мне большее разрешает!».

– Как хочешь.

Четырехлетний внук увязался было за мамой, но я оставил его у меня на заднем сиденье – мало ли! Жена сидела рядом. И вот, дети тронулись, а мы последовали за ними на расстоянии метров тридцати. Вижу, молодые переключились на вторую передачу, на третью, на четвертую. Смотрю на спидометр – восемьдесят! Правда, сельская дорога была полностью пустынной – ни встречных, ни поперечных. Вдруг «тройка» начала вилять – сперва несильно, а дальше все больше и больше, и ни с того, ни с сего на всем скаку свалилась под откос. Я видел все, как в замедленном кино: вот она, дрифтуя, разворачивается поперек дороги, вот поддает газу и ускоряется (?), вот ныряет вниз, вот становится торчком на нос, вот медленно переворачивается на крышу и со страшным скрежетом глохнет.

Мы вылетели из нашей машины, подбежали к место аварии, и первое, что услышали, было двухголосое кряхтение (Живы!). Затем зять спросил почему-то басом: «Где мои тапочки?», и ему ответил неправдоподобно тоненький голос: «Кажется, они вылетели в окно!».

В это время нас увидел водитель проезжавшего мимо «КАМАЗа», и с его помощью нам удалось перевернуть «тройку» в нормальное положение и вытащить ее на шоссе. Пассажиры отделались парой синяков и царапин, машина же «чувствовала себя» гораздо хуже. Двигатель сорвало с болтов, радиатор и его облицовку, равно как и бампер, смяло в лепешку; оторвались насквозь проржавевшие передние лонжероны, и машинья морда стала короче сантиметров на тридцать, прогнулись передние стойки кузова, вылетели переднее и заднее стекла и т.п. Нас обуяла великая скорбь – будто мы стояли у постели тяжелобольного. Внук, напротив, пришел в неописуемый восторг, и первое, что он прокричал бабушке, когда мы появились в воротах дачи, было радостное: «Бабуля, а папа с мамой на машине перевернулись!».

***

А наша «шестерка» в две тысячи тринадцатом году получила полный ремонт. Когда мастер спросил: «Вам как, косметический ремонт на продажу?», мы с зятем дружно ответили: «Нет! Сделай ее так, будто она только что сошла с конвейера!», а зять тихо шепнул мне: «Не стесняйся, если что, я заплачу». И заплатил. И было нам счастье.

__________________________________________________________________

* ЗИЛ-157, «Захар» – легенда советского автомобилестроения, в свое время – один из самых лучших в мире грузовиков повышенной проходимости. Получил «Гран при» на всемирной выставке в Брюсселе в 1958 году. Выпускался с 1958 по 1994 год. Имея крайне скромные скоростные характеристики (до 65 км/час), отличался большим крутящим моментом (343 Н·м, при 1100 об/мин) и уникальным тяговым усилием (до 5 тонн), благодаря которым и сам в снегах и болотах не вяз, и других горемычных из них вытаскивал.

** Предыдущая ВАЗовская модель «ВАЗ-2103», машина того же класса, что и «ВАЗ-2106», до того на нее похожая, что женщины, например, не отличают одну от другой.

*** Джабахан – тюркское слово, приблизительно переводящееся на русский язык как «колымага», «драндулет», или «рухлядь», но имеющее более широкий диапазон значений. Так могут называть, например, болезненного или мнительного, а также вялого, неэнергичного, нерасторопного человека. В таком случае оно переводится на русский, как «заморыш», «рохля», «мямля».

18 (38). Мои ласковые и нежные… звери. Часть I

Я не мыслю своей жизни без домашних питомцев. Исключением являются только те, кто пытается поселиться в моем доме самостоятельно – тараканы, комары, пауки и пр.

Первый в моей жизни зверь появился в нашей семье еще на Павловской,13, но я помню его только по фотографиям. Это был пес по кличке Кузя (полностью, Керзон). Вторыми были привезенные из Львова от бабушкиной сестры Шуры попугайчики. Их было два – желтая девочка Маша и нежно-голубой мальчик Фима. Они жили в просторной клетке, но детей не заводили, потому, что им не вешали гнезда. Зато они постоянно катались в большом самосвале, ходили (летали) на демонстрации и увлекалась абстрактной живописью. То есть, я вынимал их из клетки и засовывал в кабину игрушечного самосвала, привязывал к лапкам маленькие кусочки красной ткани, с которым они летали по комнате, насыпал корм на лежащий на столе чистый лист бумаги, предварительно густо смазав лапки акварелью или гуашью. Сначала это было весело, а потом – когда родители возвращались с работы – больно. Однажды кто-то из взрослых забыл запереть клетку, Фима вылетел на улицу, и мы купили нового. Потом от старости умерла Маша, и мы купили новую. И так далее, и так далее… Таким образом, попугаичья династия существовала в нашем доме вечно.

*

А еще, когда мне было шесть, в день отъезда из Крыма, я тайком выловил из бассейна в санаторном парке четырех золотых рыбок и предъявил их родителям, когда мы уже ожидали такси. Рыбки были крупными, в литровой банке им было тесно и душно, и они начали громко чмокать, глотая воздух. Бежать к бассейну было поздно, и рыбкам пришлось поехать с нами. По пути папа бегал менять им воду в Ялте, Алуште и Симферополе, потом мы сели на поезд, и поначалу шум езды и говор пассажиров заглушили рыбий концерт, но ночью чмоканье стало невыносимым. Я слышал сквозь сон, как папа чертыхнулся, схватил со стола банку, и выбежал в коридор. Когда он вернулся, в купе не раздавалось никаких звуков, кроме перестука колес и каких-то лязганий. «Выбросил!» – екнуло у меня внутри. Я вскочил. В тусклых скользящих по стенам лучах проплывающих мимо фонарей я разглядел банку с уже успевшим мирно задремать населением. «Уф», – скорее подумал, чем сказал я, и сразу уснул.

Дома поначалу рыбки тоже жили в банке, только трехлитровой. Потом папа принес большой столитровый аквариум, и золотые караси получили постоянную прописку. Вскоре на ту же жилплощадь прописали несколько тернеций, пару скалярий и гурами и по десятку гуппи и меченосцев. Те сразу бросились рожать детей, и спустя короткое время, никто из нас не смог сосчитать, сколько же у нас рыб на самом деле.

В таком виде аквариум просуществовал до семьдесят восьмого года. А потом окончание института, нежелание больше возиться с рыбами и переезд на новую квартиру вынудили меня с ним расстаться. Рыб я пристроил приятелю из соседнего подъезда. Отдал даром, но он накрыл маленькую поляну. Зайдя ко мне, он сразу взял сачок, как рапиру и предложил: «Ну что, приступим?».

– Нет, – отвечаю, – погоди, давай сперва по пятьдесят, чтобы было веселее…

Мы приняли каждый пять раз по пятьдесят, и он извлек новую бутыль. На ее середине мы вспомнили: «Ах, да! Рыбы же!...». Я вылавливал сопротивляющихся рыб из аквариума и отдавал ему, а он бросал их в банку. Туда же бросили водоросли, улиток и несколько самых красивых камней. Мы допили водку, и он ушел, а я брякнулся спать.

Через пару дней при встрече, я осведомился: «Ну, как там рыбки?». Он вскинул брови и ответил: «Все померли… Скажи, зачем ты их выкручивал?».

*

В эпоху далекого детства у нас в семье произошла еще одна незапланированная история с рыбами. Все началось просто. Как-то осенью, когда мне было лет десять, или около того, бабушка, как случалось не однажды, принесла с базара несколько больших живых карпов. В этот раз я обратил внимание на лежащих в мойке рыб и увидел, что они пытаются дышать и шевелиться. «Они же умрут без воды!» – подумалось мне, и, улучив момент, когда бабушка за чем-то отлучилась из кухни, я сгреб их в охапку, отнес в ванну и быстренько набрал в нее воды. Понаблюдав за рыбами несколько минут, я выловил одну, не подающую признаков жизни, отнес обратно на кухню и заявил: «Вот эту режь, она уже мертвая, а остальных не отдам!».

Ни уговоры, ни родительский прессинг на меня не действовали, я кричал, рыдал, закатывал истерики, но рыб не отдавал. Мало того, я упросил деда покупать для них корм, и на краях ванны появились баночки с трубочником и мотылем, которые иногда по неосторожности смахивались на пол, или в воду.

Домашние немного поругались, но уступили окончательно. Теперь для того, чтобы принять ванну, им каждый раз приходилось отсаживать рыб в большой таз. А те, возмущенные бесцеремонностью и мгновенно возникшей теснотой, по-своему протестовали, выпрыгивая на пол и расползаясь по ванной комнате. И купальщику приходилось, вместо общения с мочалом и шампунем, бегать по ней нагишом и собирать карпов обратно в таз. И так каждые две-три минуты. Очень часто рыбы выпрыгивали и из ванны, особенно по ночам. По два-три раза за ночь вдруг сквозь сон раздавалось размашистое: «Шлёп!!!», а следом много мелких: «Ляп-ляп-ляп!..». Затем кто-то из взрослых, бурча под нос не всегда печатные слова и шлепая тапками, тащился в ванную, и тогда оттуда доносилось: «Бултых, бултых!». Но не успевал он дойти до кровати, как снова слышалось: «Шлёп!!!», и опять: «Ляп-ляп-ляп!..»…

В таком режиме мы дожили до заморозков, и тогда родители предложили мне сделку: я отдаю рыб, а они дарят мне коньки – и не на Новый год, а раньше. И не позорные двухполозные «снегурки», или длинные тяжелые «гаги», а недавно появившиеся и сразу вошедшие в моду «канадки» («Сальво», а тем более «Динамо», или «Бауэр» тогда еще не выпускали).

И я получил «канадки», и провел всю зиму на свежем воздухе, но к следующему сезону они стали тесными, а энтузиазм как-то сам по себе закончился. В следующий раз я обул «коней», будучи уже взрослым, когда моей дочери Татьяне было пять лет, и она захотела попробовать покататься на коньках.

*

Первым животным, купленным для маленькой Татьяны, был хомячок. Естественно, его звали Хомка. Он был мягким, теплым, подвижным, везде оставляющим свои «семечки» и прожорливым. А еще у него был чудный розовый носик, за который ему прощалось все. Его квартирой стала птичья клетка, а сам домик удалось прикрепить к ней изнутри. Хомке его квартира понравилась, и он принялся тащить в нее все, что мог найти. Ранее я не догадывался, что хомяк может спокойно влезть на стол по его ножке, но много раз убеждался, что он – очень неплохой альпинист. Хомка предпочитал ходить по прямой, не обходя преграды, а прогрызая в них ходы. Если его застукивали за этим делом на месте, он тихонько вздыхал и направлялся куда-нибудь в другую сторону. Мы убедились, что даже внутриквартирная перегородка из сухой штукатурки для него – не препятствие. Периодически мы опустошали его кладовую, вынимая из нее, кроме начинавшей портиться каши, традиционно несъедобные вещи – карандаши и резинки, носки и банты, части тела кукол и элементы их одежды.

Летом мы выставили его клетку на расположенную на балконе тумбу, и он принялся бродить по соседским балконам и, наверное, квартирам, и однажды не вернулся. Мы обошли всех соседей и облазали все растущие под балконами кусты. Хомки нигде не было. Скорее всего, его приютили в какой-то другой квартире, как это бывает весьма часто. К нам когда-то таким же образом приблудились канарейка и попугаи. Будем надеяться, что новое место жительства оказалось для него не хуже прежнего.

*

После недолгого бесптичья, у нас снова поселился попугайчик. Мы нарекли его Романом. Он был синий, веселый и быстро научился произносить свое имя. Мы часто выпускали его полетать, и каждый раз, размяв крылышки, он прилетал ко мне и садился на голову, царапая острыми коготками то место, где когда-то была шевелюра. На голове он мог заснуть, мог начать перебирать оставшиеся волосы, мог начать петь и танцевать. Мне было больно голове и невероятно приятно на душе. Изредка – о ужас! – он, нещадно царапая мне висок, спускался к уху и, припав к нему вплотную, начинал что-то убедительно втолковывать. Я всегда соглашался с его тезисами – ну, зачем расстраивать птицу недоверием? – за это Рома в конце исполнял несколько своих самых вдохновенных арий, и улетал в клетку.

А однажды он вступил в любовную связь с моим пальцем. Сидел на нем, сидел, потом почистил об него клюв, запел как-то по особенному, весь распушился и прилюдно совершил то, чего никто не ожидал. Он очень старался и так устал, что в итоге чуть не свалился на пол. Потом он закрыл глаза и задремал в сладкой истоме, а мы в это время беззвучно давились от смеха.

У него было хорошее произношение и неплохой для такой маленькой птички словарный запас. Он четко выговаривал: «Рома!», «Вот, блин!», «Геймовер!» (Game Over), «Кушать!» и подражал телефонному звонку так искусно, что никто не мог понять, когда звучит настоящий звонок, а когда – Ромина имитация. Когда же он подрос, то научился подражать радиоточке. Наслушавшись в течение дня музыки и новостей, он вечером забавлял нас – то звуками рояля, то прогнозом погоды, то обзором событий в нашей стране и мире, то сигналами точного времени. Все это звучало вперемежку, он редко воспроизводил более трех-четырех связанных слов диктора подряд, но иногда выдавал перлы вроде: «В столице полдень. К вечеру ожидается семнадцать-восемнадцать, по области до двадцати одного».

*

Мы с Таней, сколько себя помним, очень хотели завести кошку. Когда я был мал, мне не разрешали это сделать родители. Когда я стал взрослый и женился, мне не разрешала этого сделать жена. Ее любимым выражениями на этот случай были: «Ни в коем случае!», и «Только через мой труп». Я, как в детстве, спрашивал: «Ну почему?». Она отвечала:

– От нее ужасно пахнет

– А песок менять не пробовала?

– Она везде лазает!

– Это же кошка, это приятно, когда она запрыгнет на кровать, ляжет рядом, прижмется к тебе теплым боком и замурлычет…

– Только через мой труп!

Вот и поговорили…

Ситуацию круто изменили два события. Первое – у кошки, принадлежавшей моей сотруднице, родились котята.

– Владимир Николаевич, вам котенок нужен? Через месяц буду раздавать!

– Беру!

У меня в запасе месяц, это хорошо.

Второе – мы поехали в колхоз помогать труженикам полей убирать капусту. Все занимались капустой, а я ходил по полю и искал мышей. Сначала мне не везло, то ли мыши залегли спать, то ли, завидев людей, они прятались в норки. Но, в конце концов, мои старания увенчались успехом. Я поймал маленькую полевку и поместил ее в заранее приготовленную банку. Вечером того же дня я тихонько выпустил ее в туалете, и она юркнула куда-то за унитаз. Оставалось только ждать.

Ожидание растянулось на двое суток. Мышь ничем себя не обнаруживала, и я уже решил, что она либо как-то сбежала, либо померла. Но однажды в три часа ночи нас с ребенком разбудил пронзительный визг, граничащий по частоте с ультразвуком. Мы прибежали в туалет и обнаружили там мелко трясущуюся, сидящую на корточках на смывном бачке, жену.

– Что случилось? – я изо всех сил попытался придать голосу невинно-встревоженные нотки.

– Мышь, там мышь!

– Какая мышь, откуда?

– Не знаю, наверное, от соседей! Убей ее!

– Нет, я не буду ее убивать, я отнесу ее на улицу.

Я аккуратно вынес мышку в ближайший парк, опустил ее под елку и сказал: «Спасибо!».

За время моего недолгого отсутствия супруга приняла пятьдесят граммов армянского трехзвездочного и почувствовала себя не в пример лучше. Первое, что она спросила:

– Там кто-то у вас предлагал котенка?

*

Вскоре у нас появился Леопольд, коротко Лёпа – серый, как асфальт, голубоглазый, толстохвостый, широкощекий и совершенно бесцеремонный. Наверное понял, что в этом доме ему сразу позволят качать права – любые и в любых количествах.

Был он аккуратен (это по поводу пользования кошачьим туалетом) и требовал того же от нас (чтобы песок меняли без промедления), любил петь и при этом танцевать передними лапами у кого-нибудь на груди, оставляя мелкие, но подчас множественные царапинки. Его любимым занятием была «охота на колбасу». Издалека слыша, что кто-то из своих поднимается по лестнице, он занимал позицию на исходном рубеже – чаще всего, на шкафу и затаивался. Принесший продукты открывал сумку и начинал извлекать принесенное. Дождавшись момента, когда колбасу становилось видно на дне сумки, но не позже того момента, когда за ней протягивалась рука, Леопольд в мгновение ока оказывался рядом, хватал колбасу зубами и запрыгивал обратно.

Однажды он, заслышав за входной дверью какие-то звуки, как обычно затаился на шкафу. В дверь позвонили, он напрягся, но на пороге стоял малознакомый для него человек с портфелем. Это был Сережа, друг семьи. Его старшая сестра работала в райкоме партии и затаривалась в тамошнем спецраспределителе. Попутно она затаривала и братца, а тот, по дружбе, в свою очередь тоже снабжал нас разными вкусностями. На этот раз Сережа принес нам килограмм вырезки. Оставив свою порцию в портфеле, он протянул нам нашу: «С вас пять рублей!».

Следующим номером программы традиционно было распитие спиртных напитков, то бишь, водки. Мы быстренько положили в себя поллитру, и нам показалось мало. Я достал вторую, и ее постигла та же участь. Мы размякли и пришли в состояние «море по колено». Я сказал: У меня есть двести граммов чистого спирта, я берег его для фотографии. В ответ прозвучало: «Давай, тащи!». Ну, я и притащил. И когда его тоже не стало, Сережа обратил внимание, что за окном темно. «Блин! Полдесятого! Я убежал!», – и он, подхватив портфель, засеменил вниз по лестнице.

– А где Леопольд? – вяло спросила жена.

– А фиг его знает, – так же вяло ответил я, и мы, включив телевизор, расположились на диване.

Скорее всего, мы уснули, потому что, когда нас подбросило входным звонком, было уже полдвенадцатого. На пороге стоял красный Сережа – все еще пьяный и очень злой.

– Забирайте вашего кота, – и он с размаху вытряхнул Леопольда из портфеля. Тот, тихо мякнув, как куль с песком брякнулся на пол, и остался лежать в странной позе – на боку, а рядом, как бы отдельно от кота, лежал его огромный живот. Мяса в портфеле не было.

*

Когда Лёпе было несколько месяцев, он упал с балкона, с высокого – сталинского! – четвертого этажа (Это, как с шестого в обычном доме). Комната была пуста, мы делали ремонт, недавно наклеили обои, и в тот момент я возился с балконными дверями. Они были двойные, двустворчатые, тяжелые, с центральными замками, дополнительно снабженными двумя, выскакивающими вертикально вверх и вниз, запирающими шкворнями каждый. Замки барахлили, в комнате было сыро и душно, мне было жарко, я устал и был злой.

Из соседней комнаты важно вплыл Леопольд. Он обошел стены по периметру, не нашел ничего интересного и выплыл на балкон. Я закурил и стал наблюдать, как он расхаживает взад-вперед по перилам. Затем он принюхался к одному из листков увившей весь балкон лианы, которую все почему-то называют диким виноградом, наступил на него лапой и – пропал из вида. Я подскочил к перилам, перегнулся и увидел внизу Лёпу, лежащего, как коврик, в позе: «Меня только что переехал каток, просуньте, пожалуйста, меня под дверь!». Кубарем скатившись с лестницы, в одних тренировочных брюках, я вылетел на улицу, сгреб кота и помчался обратно. Лёпа был теплым, тихо дышал, и это вселяло какие-то надежды. Дома я положил его на мягкое покрывало и задумался, что еще можно сделать? На поставленную рядом чашку с водой он не обращал никакого внимания. Я тихонько макнул его туда носом, он чихнул и негодующе ответил: «Мя!». «Нет, на умирающего он не похож» – подумал я и вернулся к своим дверям.

Прошло с полчаса, не больше. Вдруг в дверях появился мой кот. Он шел, перебирая передними лапами и волоча задние за собой. Но вот, он начал пытаться подтянуть их под себя – одну, другую… Через пять минут он уже стоял, покачиваясь и принюхиваясь. Еще через пять минут он – уже ровно – подошел к углу комнаты, повернулся к нему задом и сделал специфическое кошачье движение. «Дрысь!» – радостно отозвались обои, отлипая от стены.

– Будет жить! – возликовал я.

*

В соседнем подъезде в квартире за стенкой жила классическая еврейская семья со славянской фамилией Пшеничные, в количестве трех человек – Тетя Соня и двое ребят – Фима и Вова, один на четыре, другой на пять лет моложе меня. В детстве-юности мы часто лазали друг к другу в гости через балкон, а родители страшно пугались и страшно ругались. С возрастом и поумнением эквилибр прекратился, но однажды я услышал, как тетя Соня зовет меня с балкона: Володя, Володя! Я вышел на свой. Она мне:

– Можешь сейчас ко мне заглянуть?

– Через перила лезть?

– Ну, обойди через двор…

– Нет, я уж тряхну стариной.

Через пять секунд я стоял перед ней.

– Идем за мной на кухню, только тихонько!

Тетя Соня засеменила впереди, я двинул следом. Подойдя к холодильнику, она прошептала: «Тс-с-с!» и вдруг резко открыла дверцу. Я увидел – или мне показалось? – как шевельнулась крышка одной из кастрюль. Тетя Соня с торжествующим возгласом схватила ее и поставила на стол:

– Смотри! – и она сняла крышку. В кастрюле было пусто, если не считать щурившегося от яркого света кота.

– С утра здесь были котлеты!

– Как же он…

– Вчера он катался на шторах, вон, все крепления оборвал! А позавчера он кушал вот этот алоэ…

– Тетя Соня, извините, я постараюсь за ним следить!

– Да-да, ты уж постарайся.

Однако, с того момента он сам перестал ходить к Пшеничным. Но стал ходить к другим соседям. Что поделаешь, это кот.

*

К сожалению, Леопольд прожил у нас недолго, и вскоре мы опять остались «безлошадными». Но однажды мы с Татьяной поехали на птичий рынок за кормом для Романа и встретили там нашу учительницу музыки Галину Михайловну. После восторгов, которые всегда сопутствовали нашим встречам, она предложила: «Купите щенка!», и показала нам маленькое чудо размером с ладонь. Чудо было светло-рыжим с тремя черными точками – глазами и носом. А еще у него были большие, но стоячие уши. Мы нарекли его Фунтиком.

Фунтик оказался собакой для лентяев – он был неприхотлив, фанатично предан семье и не по-собачьи умен. Например, прихожу я с работы и говорю ему: «Фунтик, гулять!». Это вовсе не означает, что я сейчас нацеплю на него ошейник, прищелкну поводок и выведу на улицу. Это говорит лишь о том, что я сейчас открою ему входную дверь. Он выскакивает на лестничную клетку и – Гав-гав-гав! – стремительно несется вниз. Дверь парадного он легко открывал лапой. Я выглядываю в окно: вот он, мой пес, выпуливается из парадного обминает людей, детей, дворника и кошек, располагается в каком-нибудь дальнем углу двора и принимается разнюхивать обстановку и заниматься прочими собачьими делами.

Спустя час-полтора я опять выглядываю в окно – собаки нигде не видно. Кричу: «Фунтик!!!». Смотрю – бежит, улыбаясь во весь рот, вернее, во всю пасть. Подбегает к парадному и поднимает голову вверх. Мол: чего надо? Кричу: «Домой!». Он располагается у двери и ждет. Стоит кому-нибудь отворить дверь, чтобы войти или выйти, он стазу – шмыг. За пять секунд он преодолевает четыре этажа, я еще не успеваю дойти до двери, но уже слышу по ту сторону: Гав-гав-гав!

Все найденное на улице он приносил домой – будь то ветка, или селедочная голова. А однажды он привел подружку. Что поделать, мы ее тоже покормили, искупали в ванной с собачьим шампунем, и звери до вечера играли в квартире друг с другом. Сперва мы решили, что она беспризорная – слишком уж неухожено она выглядела, но в двенадцатом часу за ней пришла ее хозяйка, и нельзя сказать, что она рассыпалась в любезностях… Но это уже другая история.

Фунтик доставил всем нам и в первую очередь Татьяне немало прекрасных минут. Но когда родилась Наташа, у нас стразу возникли проблемы – он принялся защищать ее от нас. Обычно милый и добродушный пес, стал не на шутку скалить зубы, рычать и делать агрессивные выпады. Через неделю мы, скрепя сердце, отдали его моим родителям, где он прожил спокойно и счастливо остаток своего собачьего века.

19 (39). Пичальки*

Чем дальше вглубь времени, тем позитивнее воспоминания.

(Я. Из ненапечатанного)

Жизни без пичалек не бывает. В памяти каждого хранятся моменты, которые он и рад бы забыть, да никак не может, и которые обязательно каждый раз при всплытии на поверхность вызывают у него возглас досады – независимо от того, это произошло вчера, или в трехлетнем возрасте. Некоторые пичальки носят слишком личный характер, и о них я вам не поведаю, а иными – забавными и курьезными – с удовольствием поделюсь.

*

Моя первая пичалька всего на два года моложе меня самого, Удивительно, но я помню этот случай так отчетливо, будто он произошел вчера.

Утюги бывают разные. Есть изящные, с терморегулятором, увлажнителем, множеством программ и антипригарным покрытием. Сейчас еще встречаются старые советские модели поскромнее – с крутилкой, на которой просто написано «шелк»-«шерсть»-«хлопок»-«лен»-«капрон», или вовсе без таковой. Я еще помню такие, которые для разогрева нужно было ставить на угли или горящий газ. А у моей бабки был утюг, в котором горящие угли нужно было засыпать внутрь.

В том далеком пятьдесят восьмом у нас был самый простой – но уже электрический утюг. Во избежание перегрева его было необходимо периодически выдергивать из розетки. А как узнать, насколько он горяч? Да очень просто. Бабушка или мама слюнили кончики пальцев и на одно мгновение прикладывали их к утюжьей подошве. Если это действие происходило беззвучно, значит, утюг холоден. Если раздавалось легкое: «Пс!», значит, в самый раз. А если даже при мгновенном контакте кроме: «Пс!» пальцам становилось горячо, значит, девайс перегрелся, и его нужно на пару минут обесточить.

Маленький, я стоял возле мамы и снизу вверх смотрел, как она гладит. Как вдруг, повинуясь необъяснимому порыву, быстренько облизал всю ладошку и тщательно приложил ее к утюгу. Вместо коротенького: «Пс!» раздалось длинное: «Пш-ш-ш!», и часть кожи с моей ладони намертво пригорела его основанию. Сначала было не больно, а как-то странно. Мы с мамой стояли и смотрели то друг на друга, то на мою руку, то на утюг. Затем она завопила: «А-а-а-а!!!». Я подумал еще секунду и присоединился к ней. Так мы проорали вдвоем некоторое время, пока не прибежал папа.

Дальше неинтересно... :)

*

Шестидесятый год. Первая поездка к тете в Крым. Из­вестной всем трассы Симферополь-Алушта тогда не су­ще­ствовало. Вернее, она была, но не такая, как сейчас. Мес­тами ее ширина не позволяла разминуться двум грузо­викам, а количество поворотов и зигзагов было просто не­мысли­мым. Памятная таб­личка на обелиске в селе Пе­ревальном гласила: «Обелиск сооружен в честь строителей пер­вой шоссейной дороги из Симферополя через Ангарский перевал в Алушту, проложен­ной в 1824-1826 годах солда­тами вторых батальонов Коз­ловского и Нашембургского пе­хотных полков под руково­дством военного инженера под­полковника Шипилова». То­гда ни эти батальоны, ни сам Его Высокоблагородие госпо­дин Шипилов никак не рассчи­тывали на троллейбусное со­общение. Потому по этой до­роге не ездило ничего более увеси­стого, чем автобусы «ЗИС-155».

Возможно, эти автобусы считались тогда чудом отечественного Автопрома, но объективно представляли собой железные ящики практически без вентиляции с узкими поросячьими глазками – боковыми окошками, которые открывались не все, не всегда и не полностью. Внутри – шпроты в банке, приготовленные из бу­дущих курортников, обильно политых собственным соком, жара и бензиновый пе­регар. Багажного отсека нет, узлы чемоданы и корзинки расположены в проходах и на головах. Скорость движения по горной дороге – не более 20-30 км/час. До­бавьте сюда крутые повороты и раскачивания.

Ясное дело, меня укачало – причем так, как не укачивало более за всю по­следующую жизнь. От одного только вида прибоя меня тошнило целую неделю. А еще через неделю мы поехали обратно…

*

В том же году, в том же Крыму меня настигла следующая пичалька. Произошла накладка – к моей тете приехали на отдых две ее сестры с внуками – одна из солнечной Алма-Аты, вторая из не менее солнечного Фрунзе (ныне Бишкек) – это на двенадцать квадратных-то метров! И нас приютила ее подруга. У мужа этой подруги была огромная немецкая овчарка, вернее, овчарк – мужского рода, который позволял себя гладить почти везде. Но вот, однажды, я погладил его не там, где было можно; я думал, что глажу его по лапе, но, как оказалось, сильно ошибался. Он просто оттолкнул меня лапой, попал по лицу и оттяпал когтем половину моего носа. Вдобавок я упал затылком на оградку из кирпичей, торчащих из земли острыми углами вверх.

Лично мне было плохо не из-за самого происшествия, а по причине назначенных доктором двадцати уколов в живот против бешенства, хотя Джек – так звали пса – меня не кусал. Но на этом настоял папа. Хозяин Джека, опасаясь штрафов, протоколов, суда – тогда правосудие было более суровым – от греха подальше, застрелил своего питомца.

Представьте, как это несправедливо с точки зрения пса: сначала его ни за что, ни про что дернули за писюн, затем истерически обругали, а назавтра застрелили. Мне жалко его до сих пор. Вот, сейчас пишу эти строчки, а в носу иголочки, иголочки…

*

Двадцать пятого июля шестьдесят первого года была открыта современная трасса Симферополь-Алушта-Ялта, и вопрос: «Так мы будем везти Вовку в Крым?» отпал сам собой. Но очередная коварная пичалька не дремала. Помня прошлогоднее приключение в автобусе, родители не рискнули брать билеты на вновь появив­шейся вид транспорта – троллейбус, а раскошелились на такси.

Тогда существовало такси только одной модели: «Волга ГАЗ-21Т», и это был первый на моей памяти случай, когда я ехал в легковом автомобиле так далеко. О ремнях и подушках безопасности тогда никто и не слыхал, равно как и о специальных дет­ских креслах. Поэтому я был усажен маме на колени на переднем сидении, и это меня полностью устраивало. Надо сказать, что в отличие от современных автомобилей, внутри салона «Волги» не было ничего, за что можно было держаться. В расположении пассажира была только внутренняя ручка двери, коротенькая и низкая – и все. А мне до нее вообще невозможно было дотянуться. Я периодически хватался то за маму, то за спинку сидения, то за торпеду, которая была от меня достаточно далеко. Поэтому, на одной из промежуточных остановок, предпринимаемых папой для того, чтобы подышать крымским воздухом, покурить и полюбоваться окрестностями, я машинально взялся за окантованный уплотнительной резинкой дверной проем в районе передней стойки. И хорошо, что резинкой, а не силиконом (его тогда еще не существовало), или пластмассой. Мама хлопнула дверью – а у советских автомобилей была одна общая болезнь, плохо подогнанные двери, поэтому приходилось ими сильно хлопать – и мои пальцы оказались схваченными намертво. Я заорал. Мама завизжала. Папа с заднего сидения закричал: «Дура, да открой же дверь!», но мама, не понимая, что происходит, продолжала истерично верещать.

Меня выручил водитель. Он курил на улице в нескольких метрах от машины. Ему удалось одним прыжком преодолеть разделяющее нас расстояние и открыть дверь снаружи. Пальцы болели сильно, но недолго, однако травма еще недели две периодически давала о себе знать ломотами и неприятными ощущениями. Тогда я жаловался родителям: «Болит!» – и тут же получал порцию мороженого.

*

Злокозненные пичальки продолжали воплощать свои коварные замыслы, и их очередной удар пришелся, буквально говоря, по самому дорогому. А дело было так. Был Крым, и был вечер, мы возвращались пешком из курортной зоны (Пляж «Русалка») наверх в Гаспру, к нашим временным апартаментам. Родители поднимались медленно, разговаривая о чем-то своем, взрослом и скучном. Я же носился от куста к кусту, от поворота к повороту, от камня к камню. Вдруг мне захотелось в туалет по малой нужде. Пятилетний ребенок свободен от комплексов, и я быстро облюбовал какой-то большой придорожный куст и расположился к нему вплотную. Следующая фраза внесет в происходящее полную ясность: «Это был громадный куст крапивы».

*

В восьмом классе я пошел в школу бальных танцев. Я вообще любил ходить на всякие курсы и посещать разные кружки. Например, в седьмом классе я ходил на курсы кройки и шитья – просто сам пошел и записался. Но с точки зрения портняжного искусства, у меня руки росли явно не из надлежащего места. В иврите есть прелестное слово «шлема́зл» (полностью – «шле́ма мазл»). Его дословный перевод – «полное счастье», а истинный смысл… Но вы же знаете это еврейское счастье, особенно полное …J Короче, шлемазл – это неудачник двухсотого левела**. Так вот, я оказался шлемазл-портным. Проучившись три месяца и дойдя до урока «Трусы мужские удлиненные», я покинул сие гостеприимное заведение.

В шестом классе я посещал авиаракетомодельные курсы. Ну, посещал – это громко сказано, скажем так: заглядывал иногда… Там было скучно. По правилам, сперва надо научиться строить бумажные планеры, потом планеры из тонких реек и бумаги, потом модели самолетов с резиновыми двигателями – по сути, те же планеры, потом большие деревянные модели с бензиновыми двигателями (а двигатель-то был один на всех!). И только затем можно было приступать к постройке ракеты с настоящим пороховым зарядом в качестве двигателя и парашютом.

Пороховые заряды хранились у инструктора в сейфе, и, проходя однажды мимо, я обнаружил, что Клондайк никем не охраняется. Хранилище тут же оскудело на два патрона, а я с добычей рванул домой и больше никогда на этих курсах не появлялся. Придя, я быстренько сляпал из ватмана ракету, вклеил в нее патрон, попробовал запустить, и у меня получилось. Правда, я рассчитывал, что из окна она полетит во двор, а она полетела в квартиру…

О чем, то бишь, я? Ага, так вот: записался я однажды в школу бального танца. Маленький, старенький, лысый, худой и невероятно пластичный балетмейстер окинул меня взглядом и сказал: «Вы пропустили два месяца… Ну ладно… А вот и Вам пара» – и подвел ко мне… мою одноклассницу Лену. Видя, что я не знаю, как поступить, он с усилием придвинул нас вплотную друг к другу, положил мою правую руку на ее талию, ее правую руку вложил в мою левую и сказал: «для начала постойте так минутку». Я ощущал ее тело сквозь все одежды, а ее маленькая, но высокая грудь часто вздымалась прямо перед моим носом. Балетмейстер что-то говорил, но я ничего не понимал, я был всецело поглощен ею. Мои руки вспотели. Да что там руки, вспотел весь я – от пяток до макушки, Лена тоже не могла похвастаться бледностью кожных покровов. Мы стояли и тихо млели от счастья и еще от чего-то такого, чему нет достойного названия.

В тот день мы разучивали вальс-бостон. От такой близости к женщине у меня спутывались не только ноги, но и мозги, я был пьян от чувств, и все это мне безумно нравилось. И тут я обратил внимание на свои ногти. Опять скажу по-еврейски: Азох’н’вэй!***. Меня уже давно не охватывал такой жгучий стыд. Сейчас она их увидит, и… Я даже не позволял себе представить, что может случиться дальше.

Дождавшись перерыва, я скрылся от партнерши в самом недоступном для женщин месте – мужском туалете, и стал лихорадочно их обгрызать. Второй час занятий начался спокойно, но вдруг я зацепился маленьким заусенцем на ногте левого мизинца за рукав ее серо-голубого вязаного джемпера. Когда у тебя в руке рука женщины, мизинцем особо не поразмахиваешь. Короче, отцепиться я не смог, и когда в конце танца мы разняли руки, за моей потянулась ниточка известного цвета. Лена ойкнула, а я, вместо того, чтобы попытаться отцепить нитку от своего мизинца, потянул ее на себя. Мы оба заволновались, засуетились, и дело пошло еще хуже. В итоге джемпер превратился в… как бы поточнее это назвать… в полужилетку.

Вот так сурово может закончиться, казалось, лирическая сказка.

А танцевать я так и не научился****.

*

Восемьдесят четвертый год. Институт «Союзпроммеханизация». Так сложилось исторически, что я часто позиционировал себя в качестве фотографа-любителя высокой квалификации. И до того допозиционировался, что в профкоме мне предложили почетную работу.

– Сделай нам, – говорят, – большие, «во на во», профессиональные фотки передовиков производства для доски почета. Сможешь?

– Не вопрос. Только нужно будет кое-что прикупить, и это кое-что недешевое. Ну, там, материалы, реактивы, софиты…

– Покупай, что надо и бери копию чека. Мы тебе все возместим!

Второй раз в жизни я так старался (Первый был в восемьдесят втором, когда я готовился к фотовыставке в Доме самодеятельного творчества. Слава Богу, она не состоялась). Импровизированное ателье, временно переделанное из Красного уголка, было оборудовано на славу, я работал аккуратно, без суеты и спешки, и, в общем-то, остался доволен.

Надобно сказать, что все фотографируемые были людьми немолодыми, и у них в облике, так или иначе, проскальзывали черты, свойственные эпохе их юности. Например, у одной женщины была прическа-башня, какие носили в шестидесятые. Собственно, эта волосяная конструкция, обильно политая фиксирующим лаком, которая могла бы оказать честь даже известной Мардж Симпсон*****, и послужила поводом для рождения пичальки.

Отпечатав портрет, я удивился: лицо портретируемой было повернуто, как и было задумано, в три четверти, а «башня» неестественно торчала совершенно в другую сторону – куда-то назад и вбок. Причитая, – Как же это я недоглядел? – я принялся за ретушь. И в течение почти целого дня мне удалось-таки переместить прическу в логически объяснимую область головы******. Я страшно устал, но был доволен. Назавтра я отнес снимки в профком, выслушал кучу комплиментов и очутился чуть ли не на седьмом небе. Но увы, послезавтра особа, над портретом которой я так долго возился, опустила меня этажей на пятнадцать вниз. Она скандалила и причитала, плакала и грозилась подать на меня в суд за оскорбление личности, требовала, чтобы меня немедленно уволили, и обещала, что однажды по дороге домой меня встретят «суровые ребята». Оказывается «башня набекрень» была изобретенной ею конструкцией, призванной подчеркнуть ее же яркую и непостижимую индивидуальность.

*

Когда Тане было четыре года, она заинтересовалась растениями – как они растут, цветут, как созревают семена, и как в том месте, где посажено маленькое семечко, пробивает землю молодой росток. Однажды в феврале я срезал с какого-то уличного дерева веточку, и мы поставили ее в банку с водой. Таня бегала на нее смотреть по нескольку раз в день, а когда веточка выпустила корешки, пришла в неописуемый восторг. Как только достаточно потеплело, мы высадили маленький саженец в грунт под балконом, взрыхлили вокруг него землю и окружили это место колышками. Деревце принялось. Каждый вечер после возвращения из садика Таня брала маленькое детское ведерко, и мы шли его поливать. Жизнь была прекрасна и удивительна.

Но вдруг в один из дней, придя с ведерком воды к заветному месту, мы не обнаружили нашего дерева. Не было ни его, ни колышков, а земля была тщательно утоптана. Таня рыдала, я был готов разорвать пакостника в клочья, но установить его личность не представлялось возможным.

Спустя полгода я узнал имя обидчика. Им оказался семидесятилетний сосед снизу, дядя Жора. Он объяснил свой поступок тем, что, мол, когда это дерево вырастет, оно закроет ему солнечный свет. Разрывать дядю Жору в клочья я не стал, а только сказал в сердцах: «Эх, Георгий Александрович, старый ты … Да пока это дерево дорастет до твоего третьего этажа, не то, что тебя не будет в живых, но даже кости твои истлеют бесследно! Или ты собрался жить вечно?».

*

Мой первый персональный компьютер IBMPCSX386 просуществовал до 2001 года. Правда, послед­ние десять лет – в качестве музейного экспоната. Мутно поблескивая четырнадцатидюймовым монито­ром, пенсионер стоял на шкафу, собирал пыль, и не давал другим, таким же еще работоспособным, но безвозвратно мо­рально ус­таревшим предметам бытовой техники, перед расставанием с хозяином в течение некоторого времени вот также покрасоваться у всех на виду.

Но всему приходит конец. Я снял кибердинозавра со шкафа, смахнул с него пыль, снял крышку и в последний раз заглянул внутрь – не пригодится ли какая-нибудь его деталь в будущем? Но ничего потенциально полезного для нового поколения детищ Била Гейтса******* в нем не нашлось, и я со вздохом понес системный блок к мусорному баку. И когда я аккуратно (!) опустил его на дно, мне вдруг подумалось: «А ведь он еще живой – БИОС-то ти́кает! Воткни его в сеть – он пискнет и начнет грузиться…». Что сдавило мою грудь и запустило в нос множество мелких иголочек – я прощался с моим первым компьютером, как с живым существом… Да что там, с живым существом – с настоящим другом!!! Вот, пишу эти строки, и опять…

*

А следующей пичалькой поделился со мной сосед по имени Вадим. Нельзя сказать, что мы были друзьями, или хотя бы, приятелями, но в день, когда я его повстречал, он находился в таком дурном расположении духа, что поведал о своей беде первому встреченному им знакомому. Итак…

Накануне он замечательно провел время в гостях у приятеля – было много девочек, еды, водки и музыки. Водка закончилась за полночь, девочки потеряли кондицию еще раньше, и они оба не пожелали идти на поиски дополнительного горячительного и лишних приключений, а, проявив остатки благоразумия, улеглись спать.

Проснувшись ни свет, ни заря, наш подопечный, превозмогая головокружение и тошноту и холодея от одной мысли о том, что скажут ему родители, наспех засобирался домой. Он выскочил на остановку и, поеживаясь, стал дожидаться автобус. Надобно сказать, что это происходило ранним летним утром в субботу, и автобусы не спешили показываться на горизонте, а посему молодой человек не придумал ничего лучше, как купить в соседнем киоске бутылочку «Жигулевского».

Сделав пару глотков, он сразу почувствовал душевное и телесное облегчение, однако облегчение это, следуя законам физиологии, быстро опустилось в область желудка и через пять минут превратилось в сильную необходимость. Догадавшись, что совершил ошибку, бедолага выбросил недопитую бутылку и принялся лихорадочно соображать, как быть – то ли возвращаться к приятелю, то ли потерпеть до дома. Внутренний спор, благодаря приблизившемуся троллейбусу, был разрешен в пользу дома. Ура! Ему оставалось продержаться десять минут езды плюс семь-десять минут быстрой ходьбы.

Несмотря на ранний час, свободных сидячих мест не было.

– Это даже к лучшему, – решил Вадим, – пожалуй, стоя терпеть легче.

Остаток пути он провел в размышлениях о том, как медленно ездят в нашем городе троллейбусы, как много выбоин на дорогах, и как неаккуратно может тормозить водитель.

Нет на Земле человека, который не попадал бы в такую ситуацию хоть однажды. Все знают, что сперва ощущение острой необходимости «открыть кингстоны********» быстро возрастает до какого-то максимума, а затем наступает некоторый спад и временное облегчение. Периодически процесс повторяется, приступы становятся все более невыносимыми, а промежутки между ними все более короткими, и, в конце концов, наступает апофеоз*********.

Апофеоз Вадима никоим образом не устраивал, и он терпел, как только умеет терпеть настоящий мужчина. В критические мгновения его сгибало пополам, а бурчание в его животе заглушало шум троллейбусного мотора, но родная остановка становилась все ближе и ближе. Последний приступ настиг несчастного уже прямо перед дверями – для того, чтобы выйти из транспортного средства, нужно было опустить ногу на более низкую ступеньку, но этого сделать он был уже не в состоянии. Кое-как, скрючившись, понимая, что последний прилив желания может оказаться роковым, страдалец вывалился из троллейбуса, остановился, упершись руками в афишную тумбу и вдруг услышал: «Привет, Вадик!».

Перед ним, улыбаясь, стояла девушка его мечты – соседка из дома напротив, очаровательная Снежана. Постепенно улыбка соскользнула с ее лица.

– Что с тобой? Ты такой бледный, взмокший, какой-то перекошенный!

– Судорога! – прохрипел, не найдя лучшего объяснения Вадим.

– Какая нога? Левая? Правая? Я тебя спасу! Сейчас пройдет, – пообещала Снежана, почему-то ковыряясь в сумочке. И Вадим не успел даже открыть рта, как почувствовал сильный укол булавкой в ягодицу…

Справедливости ради, следует отметить, что Снежана во всем случившимся обвинила только себя – мол, слишком рьяно взялась спасать и слишком сильно уколола. Но нет худа без добра: спустя полгода я встретил их вместе – счастливых и с кольцами на безымянных пальцах.

________________________________________________________________________

* Это не ошибка, а слово из компьютерного сленга, который еще часто называют олбанским языком. С начала двадцать первого века Интернет наводнили такие слова, как «ржунимагу», «спс», «превед», «гитарко», «училко», «яплакалъ», «хочеццо» и им подоб­ные. «Пичалька» – это угнетенное, подавленное, грустное состояние души – по какому-нибудь поводу, или без такового. Например, никого не удивит сообщение в чате типа: «Пичалька. Каникулы кончились. Счас придется опять вставать в 7 утра».

** В иврите есть еще слово «шломиэ́ль». Оно почти не употребляется у нас, но весьма распространено в Израиле. Как гласит народная мудрость: «Шлемазл – этот тот, кто в гостях опрокидывает бокал с вином на брюки. А шломиэль – это тот, на чьи брюки шлемазл опрокидывает бокал». Так что, если вас назвали «шлемазлом» – не огорчай­тесь, бывает хуже.

*** Выражение многозначно. Если вас спрашивают, как ваши дела, и вы отвечаете: «Азох’н’вэй», – это одно. Если вам говорят: «Немедленно брось заниматься ерундой, тебе назавтра еще учить монолог Чацкого!», а вы отвечаете: «Я вас прошу, азох’н’вэй, этот монолог!», – это другое. А еще «азох’н’вэй» можно применить (и применяют!) вместо: «Ну, ни … себе!!!» и ему подобных выражений.

**** В далеком будущем, в девяносто пятом году у меня появился, было, еще один шанс. Тогда я, будучи инструктором Академии йоги, вывез большую группу студентов на летние занятия в Крым. На импровизированное вечеринке по случаю прибытия одна сту­дентка предложила: «Владимир Николаевич, давайте, я научу Вас танцевать!». Я согла­сился, а часа через два она пошла на попятный: «Когда-то мы купили хо­лодильник, подняли его на этаж и пытались, раскачивая, маленькими шажками протолкнуть его сквозь дверной проем. Вы двигаетесь при­мерно так же, как и тот холодильник… Извините».

***** Марджори (Мардж) Жаклин Симпсон – жена Гомера Джей Симп­сона, главного персонажа популярного американского мультсериала «Симпсоны», самого длинного мультсериала в истории американского те­левидения, длящегося 28 сезонов.

****** Это вам не «Фотошоп». Вот один из способов, которым произво­дилась ретушь в те времена.

а) Стеклянна пластинка поливается тонким слоем канцелярской туши и высушивается;

б) Вы берете тонкую колонко­вую (барсучью) кисть номером от первого до третьего и, вращая вдоль своей оси, прово­дите ею вдоль по языку, чтобы смочить слюной и сделать тоненькой.

в) После этого вы легкими движениями проводите кистью по слою туши, чтобы небольшое ее количество вобрала в себя щетина.

г) Теперь вы можете провести в нужном месте снимка маленькую тонкую линию или поставить точку. Чем больше слюны и меньше туши, тем светлее ли­ния, и наоборот. Стандартная качественная ретушь отпечатка 24х30 (минимальный вы­ставочный формат) занимает несколько часов.

******* Бил Гейтс (Уильям Генри Гейтс III) – американский предприниматель и общественный деятель, филантроп, один из создателей и бывший крупнейший акционер компании Microsoft, крестный отец знаменитой IBM. Он 16 раз был самым богатым человеком в мире и является одним из рекордсменов по размеру средств, переданных на благотворительность: в период с 1994 по 2010 годы он вложил в благотворительность более 28 миллиардов долларов. В феврале 2010 года Гейтс выступил с предложением ко всем миллиардерам о передаче половины их состояния на благотворительную деятельность.

******** Кингстон – люк в днище корабля ниже ватерлинии.

********* Апофеоз, в данном контексте, – торжественная заключительная массовая сцена некоторых театральных представлений.

20 (40). Бархатная революция

Самая короткая глава о самой большой пичальке. И пичалька эта – следствие опрометчивого поступка, мгновения, изменившего судьбы многих людей. Мгновения, в течение которого я когда-то решил сделать предложение руки и сердца моей будущей первой жене.

Нельзя сказать, что потом все было плохо – это было бы полной неправдой. Все плохо не бывает, равно, как и не бывает все хорошо. И другие жили бы и радовались, что мы и пытались делать на протяжение шестнадцати лет. В ЗАГСе занимающаяся нашим разводом судья недоумевала:

– Он Вас бьет?

– Нет!

– Он не дает вам денег?

– Нет!

– Он пьет?

– Нет!

– Он плохо относится к детям?

– Нет, он в них души не чает!

– Ага! Он вам изменяет?!

– Нет! Во всяком случае, мне об этом ничего не известно…

– А почему же вы разводитесь?

– Мы очень разные… У нас не получается душа в душу… Часто мы просто терпим друг друга…

– И что, это повод для развода? А вы, муж, вам изменяет ваша жена?

– Нет!

– Ага! Она скандалит?!

– Какая жена иногда не скандалит?

– Она предъявляет к вам непомерные требования?

– Нет!

– Она ревнует?

– Нет!

– Так почему, черт возьми*, вы разводитесь?

– Мы не подходим друг другу.

– И это повод? Вы что, с ума сошли? Идите и еще подумайте!

– Мы думали шестнадцать лет!

– И вы настаиваете на своем решении?

– Да!

– Да!

За три месяца до описанных событий. Июль 1995 года

Стою в кухне, мою посуду, размышляю о том, как мы с супругой за полтора десятилетия устали друг от друга. Двое интеллигентных людей могут культурно общаться и не имея общей идеи и личной привязанности, но понимание того, что при этом настоящая жизнь проходит мимо, вызывает тоску и обреченность. Уверен на сто процентов, что вторая половина чувствовала то же самое. Мы никогда не говорили об этом напрямую, но прожив с человеком много лет, в конце концов начинаешь интуитивно понимать его чувства, мысли, эмоции.

Она вошла, сварила себе кофе и уселась с сигаретой во рту и дымящейся чашкой за моей спиной. Молчим. Наконец, я сделал то, что давно собирался сделать. Я сказал: «Я тебя отпускаю!».

– То есть?

– Ты прекрасно все поняла!

Пауза около минуты

– И я тебя отпускаю! Ты, Лактионов, молодец! Но не забывай: дети – святое!

– Другой бы спорил.

– Но в Крым же мы поедем вместе?**

– Как договорились.

– И там каждый будет сам по себе, не считая забот и хлопот, связаных с детьми?

– Само собой!

– А если кто-то из нас вдруг надет себе другую половину, будем разводиться? Но, чтобы дети не пострадали…

– Так или иначе, дети все равно пострадают… Да, будем разводиться!

– Я хочу выпить!

Через полчаса на столе появились бутылка «Совиньона» и чекушка*** водки, и мы торжественно отметили наш развод.

***

Нельзя сказать, что потом сразу все было хорошо – это было бы полной неправдой. Сразу все хорошо не бывает, равно как и не бывает все плохо. Все-таки, шестнадцать лет, прожитых вместе – это не шутка. Некоторые называют то, что мучает людей после развода, ранами, я бы назвал это мягче – глубокими следами. Следы, хоть и не исчезают полностью, но со временем заметно стираются, раны же продолжают ныть. Мне повезло, я нашел женщину своей мечты, но об этом – в следующих главах.

________________________________________________________________________

* На самом деле, в этом месте прозвучало другое выражение.

** Я, будучи, инструктором Академии йоги, каждое лето вывозил группы в Крым.

*** Четушка — русская единица измерения объёма жидкости, применявшаяся до введения метрической системы мер. Иначе называлась «пятидесяткой», так как составляла 1/50 ведра. В пересчёте на метрическую систему 1 четушка = 246 миллилитров. Своё название «четушка» берёт от пары чарок (чета), которые вмещала.

С введением метрической системы слово «четушка», потеряв смысловое наполнение, преобразовалось в небезызвестную «чекушку» («четвертинку»), составляющую 0,25 литра.