муарыМе. Часть первая. Под крылом

От автора

Это самые настоящие мемуары, адресованные, в первую очередь, моим детям, внукам, правнукам и т.п. Короче, потомкам. Ведь рано или поздно у каждого человека появляется интерес к своим корням. Вот, один из корней и решил заранее начать оный интерес удовлетворять. Кроме того, любому человеку интересно узнать, как жили люди, и выглядел его родной город двадцать, пятьдесят, сто и более лет назад. А может, мне просто не дают покоя лавры Гиляровского? В общем, я буду стараться писать, как он - с одной стороны, автобиографично, а с другой - интересно и, по возможности, весело. Пожелайте мне успеха в написании, а я вам - успеха в прочтении.

Автор

1. Мокрые пеленки и все такое (фрагменты)

В те далекие времена, когда я только учился адекватно воспринимать окружающую действительность, все вокруг выглядело совсем не так, как сейчас. Например, в середине шестидесятых проспект Гагарина был таким, каким вы видите его на фотографии, и назывался Змиевской улицей. В ее начале красовалась симпатичная Архангело-Михайловская церковь, которая была широко известна тем, что в ней, как реликвия, хранился личный требник Ивана Мазепы. А еще, члены братства этой Церкви прославили ее отменным медом и, что греха таить, первоклассной медовухой. Кстати, любителям самодельных спиртных напитков можно посоветовать попробовать выгнать такой медовый самогон. Он хорош тем, что не имеет в своём составе сивушных масел, высокомолекулярных спиртов, жирных кислот и других побочных веществ, придающих обычному самогону неприятные вкус и запах.

В 1709 году по пути в Полтаву Архангело-Михайловскую церковь посетил Государь, Царь и Великий Князь всея Руси Петр I Великий. Здесь он заказал молебен «О даровании победы русскому оружию над злыми захватчиками шведами». А 28 июня того же года (на второй день после Полтавской битвы) прибывший в храм специальный государев гонец возвестил о славной победе, и по личной просьбе Петра храмовая звонница исполнила, кроме Благовеста, особый Праздничный трезвон.

В 1931 году постановлением Харьковского горсовета Михайловская церковь была закрыта, а ее помещение было передано клубу ОСОВИАХИМ (позднее ДОСААФ). В годы войны немцы обустроили в ней конюшню, а в июле 1946 года по просьбе верующих горисполком разрешил «использовать культовое сооружение по назначению». Она была восстановлена на средства прихожан и просуществовала до 1962 года, пока тогдашний Генеральный секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев не начал кампанию по борьбе с «опиумом народа».

Как сейчас помню ходящих по квартирам дядек, рекомендующих заклеить стекла в окнах бумажными полосками крест-накрест, как в годы войны. Потом были взрывы, много взрывов. Церковь потеряла купола, несколько арочных сводов, но устояла. И тогда было принято решение применить стеноломную технику – копры и бульдозеры. Первая попытка потерпела фиаско. Металлический трос пропустили через два соседних оконных проема и прикрепили к крюку бульдозера. Мотор взревел, бульдозер рванулся изо всех своих бульдозерьих сил, но простенок устоял. Крюк же оказался вырванным «с мясом». Баба копра была удачливее, силы были неравными, и в три дня строение превратилось в засыпанную битым кирпичом площадку.

Храм был стерт с лица земли, но под ним остались подземные ходы, которые, по утверждению старших мальчиков, вели к реке и еще куда-то. Они клялись и божились, что лазали по ним, что ближайшее место возможного проникновения находится прямо у нас во дворе, что в них можно попасть через вентиляционный канал нашего бомбоубежища.

В те времена каждый вновь строящийся дом снабжался бомбоубежищем. Попасть в него можно было либо через обязательно наличествующий в каждом доме подвал, либо через вентиляционную шахту. И однажды случилось так, что десятки хрупких детских рук выломали вентиляционные жалюзи шахты, и пацанва спустились вниз по торчащим из стены скобам. Внизу действительно находилась странная дверь, ведущая в противоположную от подвала сторону. Два дня ушло на работу с дверью, и вот, она открылась, и на нас пахнуло холодной сырой чернотой. Вооружившись, кто фонариком, кто свечой, мы пролезли в узкий проход. В некоторых местах он был не выше семидесяти сантиметров, стены и потолок были сводчатыми, а пола мы не увидели ни разу. Ползли мы долго – сначала с шутками и прибаутками, потом молча, а в конце, увидев, что в этом тоннеле невозможно развернуться, и что лампочки в фонарях светят уже не так ярко и весело, с замиранием сердца.

Находясь в положении глиста, трудно оценить длину кишечника. Думаю, что метров пятьдесят мы одолели. А может, и больше. Во всяком случае (как здорово, что у одного из нас был компас!), мы наверняка выползли за пределы двора и побывали под перекрестком проспекта Гагарина и Нетеченской улицы. Мы слышали над собой грохот трамвая, и нам на головы сыпалась кирпичная крошка. Но никто не хотел прослыть трусом, и предложений возвращаться не поступало. Напротив, мы подзадоривали друг друга, в глубине души надеясь, что кто-то не выдержит первым. И спаситель объявился. Мы для вида немного повозмущались – но не слишком настойчиво, дабы не пришлось ползти дальше – и дружно попятились. Обратный путь был длиннее и казался бесконечным. Самый младший запаниковал и стал звать маму, а мы стали прикидывать: влетит - не влетит от родителей, а если влетит, то как серьезно? Сразу по прибытию на «большую землю» мы попали в объятия уже сбившихся с ног пап и мам. Вопреки ожиданиям, самой сильной испытанной в этот момент нами эмоцией было удивление. Начало спуска в шахту пришлось где-то на четыре часа вечера, а на свет божий мы показались в восемь. По нашим же личным ощущениям прошло не более получаса.

***

...Особняку Петина не повезло, он был разрушен во время войны, и на его месте был построен мой дом. Но на Плехановской улице сохранилось большое количество других интересных зданий IXX века. Вот, например, дом под номером 5. Нам, детям этот дом был интересен, прежде всего, тем, что в его подвале на месте старорежимной мясной лавки располагался советский тир ДОСААФ. Стоимость выстрела – 3 копейки. Оружие – пневматическая винтовка ИЖ-38. То, чем она стреляла, называлось патроном «ДЦ» калибра 4,5 мм.

Там я сделал свое первое изобретение. Три копейки за выстрел – неоправданно много. Ведь три копейки образца 1961 года – это:

- один проезд в трамвае;

- один стакан газированной воды с сиропом;

- один пакетик сухих анилиновых чернил;

- один карандаш;

- один ластик;

- одна булочка;

- полпачки папирос марки «Охотничьи»;

- один стакан хлебного кваса;

- три бублика «сушка»;

- три коробка спичек;

- двести пятьдесят граммов картофеля

и т.п.

Суть изобретения заключалась в замене пульки на божью коровку. Обычную красную божью коровку с черными точками. Можно и черную с желтыми... Лишь бы она была диаметром 4,5 мм. После некоторого количество проб глаза научились слету распознавать животное соответствующего размера. Особи нужного калибра помещались в спичечный коробок, вносились в помещение тира, и начиналась канонада. Одним из важных эстетических достоинств коровки были разлетающиеся во все стороны брызги при попадании в мишень. При непопадании брызги разлетались тоже. А еще в местах попадания появлялись желто-оранжевые точки.

Главный стрельничий не сразу разобрался, в чем дело. Приходит пацанва, покупает по две-три пульки и стреляет по полчаса. Но недоумение вскоре сменилось гневом, и дорога в данный тир на некоторое время оказывалась для нас закрытой. Подумаешь! Ведь «великий могучий» в процессе своей неустанной борьбы за мир организовал большую сеть тиров ДОССАФ. Воистину, «Хочешь мира, готовься к войне!». Ближайший тир находился в двух кварталах от первого. Выгоняли там, мы шли в третий, и так далее. «Si vis pacem, para bellum!».

Проказили мы много, но все наши проказы, за редким исключением, были незлыми. Ну, чем, скажите, мы были хуже московской дворянской молодежи начала девятнадцатого века, в состоянии сильного опьянения привязавшей городового к медведю и пустившей оного плыть по Москве-реке? В нашем случае это были троллейбус и стоящая на остановке парковая скамья. К массивной скамье с литыми чугунными боковинами привязывалась крепкая веревка с самодельным крюком, цепляемым, если повезет, за лесенку сзади троллейбуса. Тронувшись, рогатая машина начинала волочить взламывающую ножками асфальт скамью за собой, что вызывало у нас бурю восторга. А купленный за шесть копеек в «Юном технике» стальной шарик диаметром около тридцати-тридцати пяти миллиметров (наверное, предназначенный для подшипника), будучи вложенным между двойными трамвайными рельсами, при наезде вагона с оглушительным стуком выстреливался на сотню-другую метров… Эх, да мало ли…

А с другой стороны того же квартала, на половине нынешней площади Руднева, называемой тогда Скобелевской площадью – там, где сейчас расположен Дворец культуры строителей, находилось имение братьев Ивана Михайловича (1867-1920) и Константина Михайловича (1860-?) Бич-Лубенских – личностей поистине замечательных.

***

Поговаривают, что в 1916 году Иван Михайлович решил поселить в искусственном водоеме парка своей усадьбы живого крокодила. Для этих целей был вырыт узкий, длинный и извилистый бассейн со множеством заливчиков и проливчиков и несколькими переброшенными через него ажурными мостиками. Из Америки был выписан миссисипский аллигатор. Но тому не суждено было увидеть суровые харьковские берега. Пока его везли, произошел октябрьский переворот 1917 года, затем началась гражданская война, и стало не до крокодилов. А бассейн остался. В пятидесятых годах его выложили плиткой, восстановили два мостика, заполнили водой и выпустили золотых рыбок. Я еще помню эту буржуазную роскошь во всем великолепии. Будучи еще совсем юным, я бегал по мостикам и кидал мелкие камешки в золотых рыбок, за что меня журили взрослые. И очень хорошо, что там не было крокодила!

2. Начало шестидесятых. Заря космической эры и небольшой экскурс в политику

Мое первое воспоминание на тему космоса: «Вовка, идем, посмотрим, как спутник летит!». Двор заполнен народом, Козлятники, прекратив пить вино и стучать костяшками домино, заводят хриплыми голосами умные разговоры о космосе. Остальные, в основном, молчат. Все смотрят вверх, у некоторых в руках бинокли – непростительная для тех времен роскошь. Кто-то вынес из дому несколько пар очков и пытается сложить их вместе. Ему пытаются объяснить, что так он точно ничего не увидит, но он отмахивается и водружает стеклянный сэндвич себе на нос. Знающие люди указывают направление, откуда должен появиться наш первый, а возможно, второй, но, скорее всего, третий искусственный спутник Земли. Кое-кто спорит, но не очень решительно.

И вот, кто-то начинает размахивать руками и кричать: «Летит!!!». Остальные: «Где?», «Где?», «Где?»... «Да вот он!». «Где?», «Где?», «Где?»… «Да вот же!». И впрямь, среди неподвижных звезд появляется беззвучно скользящая по небосводу яркая точка. Все затихают, проникшись величием момента. Детский голос из толпы: «Пап, а я слышу, как он бибикает!». «Доченька, это невозможно услышать». «Пап, но я же слышу!». «Ну, хорошо, слышишь – так слышишь…». «Нет, я взаправду слышу!».

Тихое шоу длится не более одной-двух минут. Затем начинаются споры, какой именно из трех бороздящих просторы ближнего космоса спутников мы видели? Вспоминают бедолагу Лайку – единственного члена экипажа второго спутника, запущенного 3 ноября 1957 года. Она продержалась примерно пять часов, после чего, как стало известно гораздо позже, спутник перегрелся и, как гласил официальный релиз, «данные о состоянии ее здоровья перестали поступать». Козлятники возвращаются на свои места и разливают по стаканам очередную бутылку «Белого крепкого». Жизнь возвращается в прежнее русло.

Как выглядит настоящий ажиотаж, я узнал 12 апреля 1961 года. После полудня всех охватило возбуждение, на улицах незнакомые люди пожимали друг другу руки и обнимались. Многие смеялись, кто-то плакал. Говорят, что-то похожее происходило после объявления об окончании войны. Я включил телевизор и услышал о полете Гагарина. А позже увидел, как он идет по длинной-длинной ковровой дорожке, как лихо рапортует Хрущеву о выполнении задания и много такого, чего по малолетству просто не понимал. Все разговоры были о нем, все репортажи – о нем. По телевизору стали показывать научно-популярные фильмы о космосе, по радио – звучать передачи на космические темы и – наверное, впервые в Советском союзе – научно-фантастические радиопостановки. Но больше всего было торжественных и радостных песен. Многие из них по известным причинам стерлись из памяти, но среди них были и удивительно талантливые, сейчас такие называются шлягерами. Например, «Я – Земля» композитора Вано Мурадели на стихи Евгения Долматовского в исполнении Людмилы Зыкиной, или «Веселый человек» Саульского и Орлова в исполнении Анофриева. А «Родина слышит, Родина знает» Шостаковича – Долматовского превратилась в ставшие всемирно известными позывные московского радио… Найдите, послушайте, и Вы ощутите настоящий пульс той эпохи без примеси идеологии.

И еще одну интересную передачу я увидел по телевизору в те годы. Это была прямая трансляция состоявшихся 25 ноября 1963 года похорон Джона Кеннеди, тридцать пятого президента США. Это, кажущееся сейчас донельзя рядовым событие, тогда было уникальным. Во-первых, это – первая советская трансляция из-за океана. Во-вторых, это – первая советская трансляция из враждебного капиталистического лагеря. В реальном времени, без купюр. Телевизионных спутников связи тогда не существовало, и трансляция велась наземными средствами. По суше – через обычные радиомачты, через море – с помощью специальных судов и самолетов.

В этот день я не пошел в школу по банальной причине: грипп, и поэтому мне посчастливилось просмотреть передачу целиком. Естественно, сознание ребенка все воспринимает по-своему. Я сразу заметил, что внешний вид всего, что окружало ИХ, разительно отличался от внешнего вида всего, что окружало НАС. Семилетний ребенок, еще не тронутый советской идеологией, раскрыв рот, смотрел не столько на похороны (что в них интересного?), сколько на огромные, как корабли автомобили, на всякую технику, на непривычно одетых людей и на их, непохожие на наши, лица, и ощущал дух не нашего мира. И этот дух ему нравился, он не был злым, он был пропитан состояниями величия, уверенности и свободы. В классе я запоем рассказывал, «Какие у них машины!», «Какие у них фотоаппараты!», «Какие у них дома!» и т.п., а меня так же запоем слушали одноклассники. Само собой разумеется, что с каждым рассказом число всплывших в памяти подробностей возрастало в геометрической прогрессии. Через неделю я чувствовал себя так, будто сам побывал в США.

Помню, как когда-то, в незапамятные времена, когда у нас еще не было телевизора, мы ходили в гости к знакомым в соседний дом. Сейчас этого дома нет. «Восемнадцатый номер», как его тогда называли, был одноэтажным, но имел великолепный чердак – высокий, светлый и сухой. На этом чердаке мы частенько устраивали «штаб» и даже однажды провели туда детскую телефонную связь. Второй аппарат стоял у меня в комнате. Угадайте, кто был командиром нашей ватаги?

У знакомых отца, периодически дававших нам телеприют, стоял КВН – самый массовый в СССР конца сороковых - начала шестидесятых годов телевизор. Это был большой двадцатидевятикилограммовый ящик полированного дерева с маленьким зеленоватым экранчиком (его диаметр 18 см – чуть более 7 дюймов) посередине... При желании покупатель мог приобрести к нему за отдельные деньги большую приставную линзу-аквариум, рассчитанную на заполнение дистиллированной водой, а еще лучше, глицерином. Естественно, лучшую картинку мог наблюдать сидящий по центру. Неплохие шансы увидеть хоть что-то были и у сидящих с ним плечом к плечу соседей. Сидящие же далеко сбоку более догадывались о происходящем по звуковому сопровождению, нежели по изображению.

Поначалу телевизионный канал был один, и он работал немного утром (повторение вчерашних новостей и вчерашнего художественного фильма) и с четырех-пяти часов вечера до одиннадцати-двенадцати ночи. В пять обычно показывали детский мультик. Но – не каждый день. Вечером всегда были новости и художественный фильм. Перед его началом появлялась диктор, объявляла название и почти всегда произносила: «К сожалению, пленка имеет дефекты по звуку и изображению» (В телецентр отдавали изношенные, уже негодные к прокату в кинотеатрах пленки).

К Новому шестьдесят первому году мы купили свой первый телевизор, и теперь уже соседи стали приходить к нам в гости. Один из них, живущий в соседнем подъезде заядлый болельщик, если транслировали футбол, имел обыкновение перелезать к нам через балкон. Я не любил футбол и табачный дым, и обычно уходил в другую комнату. Но и через закрытую дверь явственно были слышны выкрики: «Ну!..», «Давай!..», «Мазила!..» и пр. А в мою память надолго врезался связанный с футболом запах дыма и вид пепельниц, полных окурков и шелухи от семечек. Зато так здорово было наблюдать после футбольного матча за висящими гроздьями на трамвайных подножках и «колбасах» футбольных болельщиков!

Мимо нашего дома тогда ходили трамваи 13, 14 и 16 маршрутов, и все они проходили мимо стадиона «Металлист» (до 1967 года – «Авангард»). А на углу проспекта Ленина и улицы Тобольской находилось известное кафе «Авангард», торцевую стену которого украшала мозаика, изображающая выбегающих на поле футболистов).

Насколько зафиксировала моя детская память, в те времена по радио и телевизору, не считая пропагандистских и патриотических передач, больше всего говорили о двух вещах – о космосе и о Кубе. В мире в очень короткий срок произошло несколько серьезных событий.

● 1959 год – революция на Кубе. Правительство СССР поначалу не воспринимало эту затею всерьез и отказало ее лидеру Фиделю Кастро в помощи. Поэтому свой первый визит он совершил в США. Но тогдашний штатовский президент Эйзенхауэр, сославшись на неотложные дела, отказался от встречи. И тут в Союзе смекнули, что можно использовать отличный шанс утереть американцам нос, сделав Кубу советской. Так и поступили. Раскрыли Фиделю объятия, дали денег, снабдили нефтью, поставки которой из США прекратились полностью, купили у него тростниковый сахар, который отказались покупать штаты. Короче, Москва и Гавана стали друзья – не разлей вода.

● 1961 год – полет Гагарина.

● 1961 год – США начали размещать на территории ставшей членом НАТО Турции ракеты «Юпитер», способные доставить ядерный заряд на расстояние до 2400 км. В Союзе началась тихая паника.

● 1961 год – СССР произвел испытания самой мощной за всю историю человечества ядерной бомбы РДС-202 («Кузькина мать», «Царь-бомба»), реальной мощностью 58,6 мегатонн (расчетная была 50). Результаты были впечатляющими: радиус одного только шара взрыва – 4,6 км, высота «гриба» самого взрыва – 67 километров, сила излучения могла вызывать ожоги третьей степени на расстоянии 100 км, сейсмическая волна три раза обогнула Земной шар, звук взрыва был слышен на расстоянии 1000 км, площадь полного разрушения превысила площадь Парижа. Сбросивший бомбу на парашюте бомбардировщик ТУ-95В, успевший к моменту взрыва отдалиться на расстояние 39 километров от его центра, обгорел и его алюминиевые части оплавились. Но, тем не менее, приземлился он вполне благополучно.

● 1962 год – советские лидеры (генсек Хрущев, министр иностранных дел Громыко, министр обороны Малиновский и один из главных идеологов социализма Микоян), крепко посовещавшись, предложили Фиделю Кастро в целях защиты завоеваний революции поставить на Кубе советские ракеты. И не простые, а с ядерными боеголовками. Операция под названием «Анадырь» совершалась втайне, под хорошим прикрытием, но куда кораблям и технике было деться от американских самолетов-разведчиков U-2 («Вуду»)? В итоге на стол тогдашнему президенту США Джону Кеннеди лег фотоснимок, наглядно демонстрирующий не только места расположения ракет, но даже их типы. Некоторые ракетные установки отделяли от залива Гуантанамо в США всего какие-то сто километров. В ответ спустя восемь дней США блокировали Кубу со всех сторон кольцом военных кораблей. В то же время вышедшие из советских гаваней тридцать кораблей и четыре подводных лодки уже пересекалиАтлантический океан по пути к острову Свободы (так называли Кубу в СССР). Военный конфликт был неизбежен, мир повис на волоске.

К счастью, через два дня Хрущеву и Кеннеди удалось-таки «разрулить» ситуацию. Советский лидер пообещал убрать все ракеты с Кубинской территории взамен на обещание штатов никогда не посягать на кубинский суверенитет. На том и порешили.

С этого момента Куба стала нашей «семнадцатой республикой» («шестнадцатой» называли Болгарию)1. На прилавках советских магазинов появился кубинский тростниковый сахар. Он был белее нашего свекловичного, но не такой сладкий. И, как говорили сведущие люди, из него получался никудышный самогон. Стоимость его была такой же, как и нашего – семьдесят восемь копеек за килограмм. А вот, настоящая кубинская сигара, скажем, «Корона», стоила всего пятьдесят пять копеек штука при всем том, что ее мировая цена уже давно стабильно держится на отметке примерно $8,5. Бутылка рома «Habana Club» (сейчас $25) стоила восемь рублей шестьдесят копеек. Кстати, «Habana Club» – это тот же «Bacardi», только под другим названием.

Тремя единственными статьями экспорта Кубы был сахар, спиртные напитки и курево. Поэтому, кроме рома, сигар и сахара из кубинских товаров вспоминаются еще разве что сигареты, «заряженные» сигарным табаком – «H'Upmann», «Partagas» и т.п. Ими, как и сигарой, затягиваться было нельзя. Любой, нарушивший это правило, в первое мгновение получал «удар по легким изнутри», а затем – приступ долго не проходящего надсадного кашля. Стоило это удовольствие тридцать копеек за пачку. Многие шутники вкладывали пару-тройку «Упманов» в пачку с безобидной примой и охотно угощали ими любителей покурить на халяву. Ничего не подозревающая жертва, прикурив, затягивалась, да так и оставалась на несколько секунд с выпученными глазами в позе: «Замри!». Потом она кашляла, а остальные смеялись.

В шестидесятых годах более политизированная часть советской молодежи, подражая суровым кубинским революционерам, стала надевать береты. До того их носили, в основном, люди творческих профессий – поэты, музыканты, художники. Теперь же они появились и на головах некоторых представителей нетворческой интеллигенции. Девушки влюблялись в красавца Фиделя Кастро, а личность Че Гевары была окружена ореолами романтики и таинственности. Другая часть молодежи, предпочитавшая постепенно просачивающуюся через железный занавес американскую культуру, стала потихоньку облачаться в новую для советского человека одежду – джинсы. В этом отношении примечателен персонаж комедии Гайдая «Оперция «Ы» Шурик. Это первый случай появление советского человека, студента, отличника, в кино в джинсах. Видите, какие они короткие? Тогда это было модно. А носки обязательно должны были быть натянутыми и без складочек. Для этого носили носочные подтяжки. Они цеплялись специальными зажимами за резинки носков, а вверху крепились на ремешке, затянутым под коленом. Правда, шуриковы джинсы были гэдээровские. Но это суть неважно.

В школе с первого класса нас учили тому, что американцы плохие, что они спят и во сне видят, как бы поработить свободный советский народ, что везде снуют их шпионы, что они готовят несметное количество ядерных бомб и ракет. А тут еще, как назло, американцы ввязались во вьетнамский конфликт и стали совсем «плохими парнями».

А дело было так. Вьетнам, совместно с Лаосом и Камбоджей, почти сто лет был французской колонией, но, к середине двадцатого века с ним произошло то, что в учебниках по истории называется ростом самосознания. На территории вышеозначенных государств началась национально-освободительная борьба под руководством мудрого вьетнамского философа с бородой, состоящей из трех длинных волосинок – Хо Ши Мина. Французам стало туго, и им на помощь пришли США – чтобы не допустить появление прокоммунистического режима и заодно доказать советам, что Америка не бросает друзей в беде. В итоге, в 1964 году Вьетнам раскололся на две воюющие между собой части – прокоммунистический северный, которому начал помогать Советский союз, и пробуржуазный южный, которому помогали Штаты. Французы, к этому моменту ретировавшись домой, оказались умнее всех.

Вся эта чехарда продолжалась до 1975 года. Помню, наш институтский препод по марксистско-ленинской философии (была такая наука), бывший отставник, прохаживаясь между рядами, назидательно вещал на занятиях: «Американцы напали на вьетнамцев». И, сделав паузу: «Это плохо!». И далее: «Мы помогаем вьетнамцам». И опять через паузу: «Это хорошо!». Такая вот, блин, наука…

Помогали мы северному Вьетнаму очень интенсивно. Мирным путем – поставляя ему станки, оборудование, инженеров-специалистов и пр. И военным – наши крепкие мускулистые парни воевали вместо малообразованных и тщедушных вьетконговцев. Особенно это касалось авиации. И часто выходило так, что в небе над вступившими в бой северными и южными вьетнамцами, затевали поединок советский и американский пилоты. Так сказать, МиГ-21 против F-4.

Между Советским союзом и северным Вьетнамом, как и в случае с Кубой, завязался эквивалентный и равноправный обмен товарами. Мы им тягачи, они нам – циновки, мы им прокатные станы, они нам – конические шляпы, мы им станки, они нам – сандалии-вьетнамки. Первые вьетнамки отечественного производства появились у нас где-то в 1967 году, в Союзе их сперва производил всего один завод в городе Сланцы Ленинградской области. Снизу на подошве у них было рельефная тисненая надпись: «Сланцы». И это стало их вторым названием.

Уже в первом классе мы узнали, что такое атомная бомба, как выглядит атомный взрыв, а на уроках физкультуры нас учили, как надо падать, и как при этом располагать ноги, когда этот взрыв увидишь. Падать было очень весело – все равно, как играть в игру «замри-отомри». Только вместо «замри», учительница кричала: «Атомный взрыв слева!» – и мы с хохотом падали на животы ногами налево. А потом: «Атомный взрыв справа!» – и мы дружно падали ногами в другую сторону. А еще нам показывали фильмы о том, как надо надевать противогаз, какие бывают виды бактериологического оружия и как измерять силу радиоактивного излучения. Так же, как нынешний первоклассник уверенно расскажет Вам, что такое оперативная память компьютера, мы могли без запинки поведать, что такое дозиметр ДП-62 «Василёк». Мальчикам рассказывали, как надо рыть окопы, а девочкам – как перевязывать раны.

3. Выход в свет

Отродясь я был не «уличный пацан». Я был «мамин», или даже больше, «бабушкин», и в детстве сторонился большого (больше двух) количества незнакомых людей. Рос бы я в тепличных условиях до самой школы, если бы ни бабушкина болезнь. До сих пор помню лежащую на кровати стонущую бабулю и себя, катающего под этой кроватью игрушечную машинку. Почему у бабушки под кроватью – не знаю сам. Меня много раз выгоняли из комнаты, но я настойчиво возвращался, играл шумно и с упоением.

Мамина мама с момента моего рождения оставила работу и всецело сосредоточилась на любимом внуке и домашнем хозяйстве, не чураясь неприятной записи в графе паспорта «социальное положение»: «иждивенка».

Ах да, вы ведь никогда не видели старых советских паспортов образца 1953 года. Сия книжица, помимо привычно информации, несла в себе данные о национальности и социальном положении гражданина или гражданки. Самыми уважаемыми были надписи: «рабочий», или – для впервые получающих паспорт – «из рабочих», на втором месте – «крестьянин» или «из крестьян», «служащий» котировался еще ниже. Отметка «иждивенец» навечно клеймила человека чуть ли не позором. Не работать было нельзя, в уголовном кодексе СССР существовала статья «тунеядство», грозившая наказанием путем лишения свободы на срок до двух лет или исправительными работами на срок от шести месяцев до одного года. Иждивенцем можно было стать, как правило, либо по здоровью, либо по уходу за больным или престарелым.

Эти две графы вводили негласный ценз на все – на возможность учиться и работать, на социальные блага и льготы. Например, когда-то я работал в одной очень-преочень секретной конторе, у которой была жесткая инструкция: сотрудников-украинцев в ней должно быть тридцать процентов, русских – семьдесят (Или наоборот… Не помню). И все. Никаких евреев, татар, латышей и пр.

Но вернемся к нашему повествованию. Итак, бабушка заболела, бабушку отвезли в больницу. На кого оставить четырехлетнего оболтуса до вечера? Попробовали сплавить его родственникам в частном секторе, через два дня те попросили забрать его обратно. Мол, он за два дня наносит ущерб больше, чем саранча за две недели. Ну, кто же мог предположить, что, если зеленое яблоко сорвать, то другое на его месте не вырастет? А приятно пахнущая трава, на которой так приятно лежать, собрав ее в большую кучу, называется укроп, и взрослыми он используется совсем для других целей.

И вот, семейный совет постановил: отдать ребенка в детский садик. Я не знал, как к этому отнестись, мама радовалась, папа переживал: «Ты же у нас совсем домашний, если что – даже сдачи дать не сможешь!». И он объяснил мне, что: а) бить надо первым, не дожидаясь удара врага; б) факт необходимости удара оценивается субъективно, лучше бить сразу, в случае, если действия визави могут быть расценены, как потенциальная угроза.

В день первого знакомства с социумом я волновался так, что запомнил его первую половину чуть ли не поминутно. Садик находился где-то вблизи от трамвайного депо в районе завода имени Малышева. Хорошо помню, как мы ехали туда на моем любимом деревянном трамвае четырнадцатого маршрута, производства местного вагоноремонтного завода.

Как восхитительны были старые трамваи, их нижняя часть, как и полагается, была железной, но весь салон был сделан из дерева, деревом же облицован и покрыт лаком! Сидения из деревянных брусьев, несмотря на твердость, были очень удобны, а наибольший восторг вызывали эбонитовые ручки, подвешенные к поручням на кожаных ремнях. Когда не видели взрослые, мы становились на сидения, дотягивались до этих ручек и повисали на них. Спереди на крыше, по бокам от номера, стояли два цветных фонаря – маршрутных огня. Их цвет зависел от номера маршрута. И в плохую погоду или в темное время было издалека видать, что к остановке приближается «двойка» (левый белый, правый синий), или, скажем, «пятнадцатка» (левый желтый, правый красный).

Как только меня привели в группу, я быстренько сориентировался на местности, побежал в угол, где стоял ящик с вожделенными игрушками, вынул самосвальчик и принялся возить его по полу. Тут ко мне подошел какой-то мальчик, и мое подсознание, наэлектризованное папиными наставлениями, восприняло его приближение, как вышеупомянутую угрозу. Через секунду непрошенный гость, получив самосвалом по голове, с оглушительным ревом ретировался.

В течение этого дня и двух, следующих за ним, меня никто не обижал, дети отдавали мне все, что я хотел – стоило лишь протянуть руку. А потом я заболел ангиной, и меня забрали из садика. Насовсем.

Методику побивания обидчиков игрушечными самосвалами во дворе я сперва не применял – там же все свои! Но однажды «большие мальчики» (лет по восемь против моих пяти) в песочнице отобрали у меня игрушечный кораблик. Я без особых истерик отошел в сторонку, нашел половинку кирпича и метнул ее в первого попавшегося из них (Помню, его звали Коля). Метнул на редкость метко – прямо в лоб. В результате у Коли случилось огромное рассечение, а его папа побежал жаловаться к моим родителям. Но мой ответил: «И Вам не стыдно? Ваш же вдвое старше моего!». Но том все и закончилось. А стыдно вдруг стало мне, и с тех пор я всегда старался разрешать конфликты мирным путем.

Первого сентября тысяча девятьсот шестьдесят третьего года состоялся мой второй большой выход в свет. На этот раз также не обошлось без проблем. Я не хотел идти в школу. Как это так – меня, дотоле свободного, как ветер, будут каждый день заставлять неподвижно сидеть три-четыре часа, молчать и делать то, чего я не хочу?!! Не бывать тому! Я сопротивлялся, как мог – ссылался на головную боль, боль в животе и тошноту, закатывал сцены, пытался договориться с родителями. «Давайте, я не пойду сегодня в школу, но буду послушный-послушный, а?». Тем более, что в школе я не услышал и не узнал ничего для себя нового. Разве что, научился писать прописными буквами.

В три года я уже знал буквы, в четыре – бегло читал, а к семи годам я прочел практически все журналы и книги, что были в доме, за исключением папиной серьезной научной литературы (хотя иногда заглядывал и в нее) и сочинений Льва Николаевича Толстого. В моем распоряжении были подшивки журналов «Наука и жизнь», «Радио», «Вокруг света», «Искатель» и т.п. Малую Советскую энциклопедию 1958-1960 годов издания в десяти томах и краткую однотомную медицинскую энциклопедию я прочел тоже.

Нет ничего удивительного, что первые четыре года в школе я зевал, но получал пятерки. И не научился самому главному: работать! В пятом классе я съехал на тройки, но смог преодолеть не только природную лень – это оказалось легко, но, самое главное – самомнение и обиды на весь мир. Круглым отличником, или, как говорили у нас в классе, плоскозадым, я не стал, ибо тщательно учил лишь то, что было интересно, а остальное – так, лишь бы сдать и забыть. Я любил физику, химию, биологию, астрономию, черчение, обществоведение и русский язык. Уважительно, но без энтузиазма относился к математике, географии, английскому языку и истории. Ненавидел физкультуру, украинский язык, труд и особо – начальную военную подготовку. Украдкой мечтал о несбыточном – чтобы «вся эта … военка» вдруг взорвалась вместе с преподавателем. И не просто взорвалась, а взорвалась НАХРЕН!

В старших классах школы я научился по-настоящему любить, по-настоящему уважать и по-настоящему ненавидеть. Я любил свободу, природу, музыку, животных, женщин и маленьких детей. Я уважал самостоятельность, порядочность, ум, обширность знаний и умение мыслить здраво. Я ненавидел фальшь, тупое подчинение и самодурство, и потому был уверен, что, если я попаду в армию, то или я кого-то застрелю, или кто-то застрелит меня. Я не представлял, как в течение двух, а то и трех лет я буду терпеть дедовщину, муштру, пшенную кашу, не всегда до конца продуманные приказы (самое мягкое выражение) и отсутствие свободы выбора. В десятом классе я дал себе обещание НИКОГДА НЕ СЛУЖИТЬ В АРМИИ и выполнил его! Но об этом позже.

Когда я был в первом классе, к нам на урок однажды пришли две тетеньки, которые предлагали каждому по очереди что-то спеть и ритмично прохлопать в ладоши в такт напеваемой ими мелодии. Они в один голос заявили, что у меня абсолютный музыкальный слух, и что оставить этот факт без внимания равносильно преступлению. В итоге через две недели у нас дома появилось большое черное пианино и круглый вертящийся стул. Стул я полюбил сразу, сам инструмент – только через семь лет.

Приобретение добавило хлопот и огорчений. Представьте себе: вместо игры в футбол с соседскими пацанами, я стучу пальцами по огромным белым и черным клавишам. А бабушка, на мою беду тоже имеющая абсолютный музыкальный слух, контролирует качество и количество сыгранного материала. «Пока не сыграешь все по три раза без ошибок, гулять не пойдешь!» – и все тут. Вдобавок, я обязан был играть только по нотам, но мой абсолютный слух постоянно подкладывал мне свинью. Каждое музыкальное произведение я выучивал наизусть буквально с первого раза, или вообще начинал сразу играть его на слух и наугад. А потом приходилось мучительно переучиваться играть его правильно.

Но однажды в седьмом классе произошла такая вот история.

Урок пения. Училка заболела. Класс в ожидании решения своей участи (Последний урок. Может, отпустят домой?) сидит в актовом зале и пялится на большой черный рояль. Несколько человек с переменным успехом пытаются подбирать на нем на слух популярные мелодии. Одна девочка, немилосердно фальшивя, наигрывает «Let It Be». И я не выдерживаю. Деликатно оттеснив ее в сторону, я, даже не взяв стул, беру первые аккорды вступления, а потом робко добавляю вокальную партию: «When I find myself in times of trouble…». Закончив петь и играть, с бу́хающим в ушах сердцем и потными ладонями, я услышал первые в моей жизни аплодисменты. Даже не аплодисменты, а овации. И я понял, что такое плакать от счастья.

Это был тысяча девятьсот семидесятый год. Отныне я надолго влился в многочисленные, но нестройные ряды участников художественной самодеятельности, а еще через три года стал настоящим лабухом – музыкантом по найму.

Судьбе было угодно, чтобы я учился в трех общеобразовательных школах. Про шестьдесят первую я уже писал. Кстати, будучи уютно-деревянной, она мне нравилась больше всего. Мне нравилось писать чернилами деревянной двухкопеечной ручкой с металлическим пером, надавливая на которое, можно было изменять толщину линии. Это называлось «писать с нажимом». В первом классе мы учились каллиграфически писать в тетрадях в три линейки. Красиво писать – это как красиво рисовать или красиво исполнять Бетховенский «Шторм». Это как красиво говорить и красиво думать. Всему этому надо учиться, и это может прийти на помощь в самых неожиданных ситуациях.

Удивительны были настоящие дореволюционные дубовые парты с откидывающейся крышкой и глубоким внутренним отделением. Оно было открыто только со стороны ученика, поэтому никто не мог увидеть, что у него там лежит. Сама столешница была наклонной а в дальней ее части были вырезаны продолговатые (для ручек и карандашей) и круглые (для чернильниц) лунки. Чернильницы были преимущественно фарфоровыми и считались непроливашками, но, если начинать ими сильно размахивать, они становились очень даже проливашками. Как и сменную обувь, мы носили их в матерчатых сумочках с затягивающимся горлом, и ими было удобно драться. А еще все знали, что, если быстро и резко чиркнуть по краю чернильницы самым кончиком пера, то вылетит искра, но перо писать уже не будет. Поэтому почти у всех были запасные ручки с перьями для чирканья.

Где-то в году, эдак, шестьдесят пятом в школу начали проникать шариковые авторучки. Весь педагогический коллектив, возглавляемый директором, вступил с ними в яростную борьбу. Ученик, пишущий шариковой ручкой, получал два по предмету и два по поведению с конфискацией орудия преступления. Мотивировки – «эти ручки портят почерк» и «РОНО категорически запретило». Честно говоря, с первой я полностью согласен. С четвертого класса разрешалось писать перьевой чернильной авторучкой, а массовое нашествие шариковых произошло в шестом классе. Но и тогда нам поставили хитрое условие: они должны были писать только фиолетовым цветом. Однако, фиолетовые пишущие узлы для шариковых ручек, или как тогда их называли, ампулы, наша промышленность почти не выпускала. Относительно свободно можно было купить только зеленые и черные. Для того, чтобы достать синие или красные, приходилось здорово побегать. И здесь я сделал свое второе изобретение. Я покупал синие и красные ампулы (о восьми копеек за штуку), вынимал из них металлические наконечники с шариками и выдувал содержимое в маленькую емкость. Перемешав жутко пахнущее желе в пропорции 2:1, я получал пасту изумительно фиолетового цвета. Пропорция 1:1 давала экзотически малиновый цвет. Затем наступал самый ответственный и неприятный момент – всасывание полученной смеси ртом обратно в трубочку. Потянешь слабо – не лезет, потянешь сильнее – и она с отвратительным чмокающим звуком вплевывается в рот… Вкус у этой штуки был под стать запаху. Вставка наконечника с шариком труда уже не представляла. Зато в классе фиолетовыми шариковыми ручками писали только я и мои друзья.

Вот тогда я понял, что никогда не буду коммерсантом. Мне было неприятно брать за это деньги, и я смешивал цвета бесплатно с одним условием: заказчик предоставляет мне исходные материалы.

Мальчики и девочки были обязаны носить школьную форму. Поскольку форма для девочек во все годы оставалась практически неизменной (только чуточку менялась длина), модельеры отыгрывались на форме для мальчиков. В мои годы в ходу были две ее разновидности. Одна была похожа на дореволюционную форму ученика ремесленного училища – серые брюки и гимнастерка под ремень плюс фуражка. Другая – на форму такого же старорежимного гимназиста: темно-синие брюки и китель без лацканов и с металлическими пуговицами. Такая была у меня. Пенсионеры из «бывших» так и говорили: «Вот, гимназист пошел, а вон тот – ремесленник». И в том, как они произносили слово «гимназист», чувствовалось уважение.

Моя вторая школа имела номер пятьдесят три и, в отличие от предыдущей, начальной, была восьмилеткой. Ее адрес: Красношкольная набережная, 1а. Сейчас в этом здании находится музыкальное училище имени Лятошинского. Побыл я в ней недолго. Созвав семейный совет, мы решили: поскольку я собираюсь учиться десять лет, то рано или поздно мне придется переходить в среднюю, десятилетнюю школу. Так пусть это будет рано. Проучившись одну четверть, я опять сменил место постижения великих истин.

Это место – третья, она же последняя, школа №10 находилась за рекой по адресу Кузнечный въезд, 3. Мне она сразу понравилась: в двадцати метрах река и «дикие места». Мы сбегали с уроков, ловили рыбу и лягушек, а то и купались. Зимой выбегали на лед, бегали в кинотеатр «Москва» или в магазины на другом берегу. Чаще всего, в «Дом радио». А став чуток постарше, бегали еще и в пивной бар «Ветерок». Если нас ловили, то наказывали, но ловили не так уж часто. Меня, к примеру, не поймали ни разу. Взаимоотношения педагогов с учениками были самыми демократичными из всех возможных на то время.

Особенно хочу отметить одного из них – учителя русского языка и литературы Леонида Анатольевича Михайлика. Педагога, на уроки которого приходили даже температурящие больные и злостные прогульщики. Не потому, что он был строг (а он был строг), а потому, что он умел погружать нас в таинственный и прекрасный мир языка. Он учил нас не просто читать, но читать и видеть прочитанное. Не скользить по строчкам по диагонали, а как будто смотреть кино. Он успевал «давать программу» и выкраиваить несколько минут на какой-нибудь рассказ, акцентируя часто наше внимание на вещи, которые при чтении обычно пропускаются, учил делать паузы для быстрого осмысления только что прочитанного… Я даже не знаю, как рассказать, чему он нас учил. Я думаю, он был мастером невербальных коммуникаций. В результате весь класс на всю жизнь полюбил русский язык.

С украинским языком дело обстояло хуже. Вернее, не обстояло никак. Учителя украинского сменялись чуть ли не каждую четверть, и мы даже не запоминали их имен и отчеств. Одни относились к своей работе формально, к самому языку – более, чем прохладно. Другие наоборот, с пылом и жаром бросались нас украинизировать. Помню, одна училка истерично визжала: «Нэмыта та нэохайна гыдота! Нэ можна так ставытысь до святойи мовы!». Родители возмущались, но просили: «Ну, хоть как-нибудь учи, ты же аттестат испортишь!». И я хоть как-нибудь учил. И в аттестате по украинской литературе у меня даже красуется четверка – сам не пойму, как это вышло.

4. Выход в свет. Взросление

Пришли мы как-то в школу первого сентября – первый раз в шестой класс. Вроде бы, еще и не старшеклассники – кое-кто еще носил в портфеле игрушечные машинки – и не узнали друг друга. Как-то все повзрослели и вытянулись, у кого-то начал ломаться голос. Но более всего нас удивили наши девочки, те самые девочки, с которыми три месяца назад мы еще дрались. А теперь у них у всех появилось что-то новое, какая-то новая энергетика, заставляющая наши сердца биться более часто. Дело было даже не фигурах, хотя увеличение всяческих выпуклостей было налицо. Мне лично показалось, что они стали как-то по-другому пахнуть. Косметика и парфюмерия здесь не причем. Какие могли быть духи в шестом классе в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году? Тогда за это выгоняли из школы. Я не могу назвать это иначе, как «запах женщины». Стало быть, мы сами начали становиться мужчинами.

И – о ужас! – мальчики и девочки начали друг другу нравиться. Каждый был либо уверен, либо подозревал, кто именно испытывает к нему взаимные чувства. Робкие намеки, осторожное сближение, охрипший от волнения голос, красные щеки, потные ладони… Переходный процесс длился недолго, и вот, некоторые разобрались по двое. Те, кому пары не досталось, дразнили счастливчиков и тихо им завидовали.

У меня пары не было. На беду, я не мог никому отдать предпочтение. Дело не в робости или завышенных требованиях, просто мне казалось, что все девочки притягательны – лишь в силу того, что они девочки. Тогда я решил выбрать не сердцем, но умом, с кем бы встречаться (Тогда это так называлось – «встречаться») и вскоре стал подкатывать к однокласснице по имени Люба. Она была из тех, про кого говорят: «Рано созревшие». Не возражая против совместных походов в кино или кафе и визитов друг к другу после уроков, она была слишком ровна в отношениях и не давала никакого намека на возможность появления чего-то большего, чем дружба. Кроме того, друзья предупреждали меня, что она уже встречается с местным башибузуком по имени Миша.

Потом стали приходить гонцы от Миши – все какие-то босяцкого вида малолетки – и от его имени предлагать мне от нее отступиться. Естественно, я указывал, по какому адресу им надлежит отправиться. Спустя месяц меня подловили на улице, любезно предложили зайти в одну из подворотен и надавали по морде. Били не со зла, а потому, что получили такое распоряжение. Сильно, но без эмоций. И синяки и шишки получились какие-то неубедительные. Но Люба их заметила. На вопрос: «Что это у тебя?» я в сердцах ответил: «Твои друзья!», Эх, не надо было этого делать! Но, как говорится, слово – не воробей… И случилась первая в моей жизни потеря: я потерял девочку. Но ее потерял и Миша. В принципе, такой вариант меня устраивал.

Осенью шестьдесят седьмого года, будучи в пятом классе, я получил от отца в подарок его старый фотоаппарат ФЭД-2. На мои вопросы папа ответил коротко: «Я уже свое отснимал, теперь твоя очередь». Мгновенно вспыхнувшее увлечение фотографией перешло все допустимые границы, я чуть ли не спал с аппаратом и носил его везде – в школу, на прогулки, в гости, на все поездки куда-нибудь и т.п. Снимал все – облака, деревья, друзей, дома, собак, интерьеры… В те годы было очень трудно с фотоматериалами. Под термином «трудно» следует понимать, что их не было вообще. Ни фотобумаги, ни реактивов, ни, порой, фотопленки. Фотомагазины были заставлены всякой ерундой – бачками для проявки пленок, дорогущими аппаратами типа «Киев-88», такими же дорогущими объективами типа «МТО-500» и желтыми коробочками с позитивной пленкой МЗ-3Л (К примеру, фотоаппарат «ФЭД-2» в разной комплектации стоил от двадцати шести до сорока пяти рублей, аппарат «Зенит-Е» – сто рублей). Но папа, как истинный советский фотолюбитель, заранее запасся расходными материалами на несколько лет вперед. В том числе, и весьма экзотическими. Благодаря ему, я узнал, к примеру, что такое самовирирующаяся фотобумага. Похоже, что это советское изобретение – цветная фотобумага одного цвета. Напечатаешь на такой бумаге портрет, проявишь – и имеешь густо зеленые (густо фиолетовые и т.п.) физиономии. Можно напечатать оранжевый лес или красное море – смотря, бумагу какого цвета возьмешь…

Той же осенью у нас в семье появился еще один фотоаппарат – подарок деду на шестидесятилетие от руководства треста. Это был «Киев-4А». Дед фотографировать не умел и учиться не собирался. Выждав для приличия пару недель, я спросил у него: «Де, а тебе нужен этот аппарат?» и, получив отрицательный ответ, тут же его приватизировал.

Весной шестьдесят девятого я зарядил в аппарат первую цветную пленку, причем не какую-то там советскую ДС-4 за семьдесят копеек, дающую отпечатки изумительно-кирпичного цвета, а немецкую «ORWO NC-19» за четыре рубля. В те времена демократическое «ORWO» не уступало буржуазной «Агфе», а в некоторых случаях даже самому «Кодаку». Немцы есть немцы. А потом мне повезло еще раз, я совершенно случайно наскочил на распродажу чешской цветной фотобумаги «Fomacolor». С реактивами было легче. Чешские «Fortecolor» по два шестьдесят в прехорошеньких коробочках из цветной пластмассы (Несколько таких для разных бытовых целей я использую до сих пор).

Лабораторный процесс «тогда» и лабораторный процесс «сейчас» – это, как говорят в Одессе, «две большие разницы». Сейчас лаборант манипулирует подключенным к компьютеру принтером – как при химической (с пленки), так и при цифровой печати. Тогда он сидел, запершись, в полной темноте, и его рабочее место неярко освещалось лабораторным фонарем – красным при черно-белой печати и тускло-буро-зеленым – при цветной. Любитель чаще всего работал в душной и тесной ванной комнате, потому что фотоматериалы требовали постоянной промывки в проточной воде. Он сидел, согнувшись в три погибели над кюветами – прямоугольными ванночками, пинцетом, а чаще всего, руками полоща в них отпечатки. Для черно-белой фотографии использовались два раствора, и они были нетоксичны. Мало того, вещество, входящее в состав фиксажа – гипосульфит (тиосульфат натрия), в медицине являлось противоядием, применяемым при отравлении солями тяжелых металлов, а также использовалось, как средство для профилактической очистке печени.

Цветная фотография требовала уже четыре раствора, и первый из них, называемый ЦПВ-1, был очень токсичен. Его попадание на кожу вызывало аллергию, чесотку, язвы и прочие неприятные явления. Помню, однажды, банка с литром этой гадости выскользнула из моих рук в мокрых перчатках, ударилась о край ванны и выплеснула почти все свое содержимое на мое причинное место. В этот день я фотографией не занимался, а устроил себе тотальную профилактику возможных осложнений. Слава Богу, пронесло.

Мне странно и приятно, что моя первая цветная фотография – пластмассовые цветы в синей стеклянной вазе – сохранилась до сих пор. Это произошло только благодаря счастливому стечению обстоятельств, ведь у меня тогда еще напрочь отсутствовал безусловно необходимый для цветного фотопроцесса аксессуар – набор из тридцати трех корректирующих светофильтров, а шанс обойтись без него не более шанса прямого попадания метеорита в форточку Вашей квартиры. Эта фотка на долгие годы изменила мою судьбу и сделала фотофанатом – самым, пожалуй, тихим и безобидным фанатом из всех встречающихся в природе. За исключением, пожалуй, филателистов, филуменистов, филокартистов и прочих фил…тов.

Сейчас, спустя много-много лет, я испытываю досаду. Все, оставшиеся в живых отпечатки, выгорели донельзя. Выгорели, будучи в альбомах и светонепроницаемых конвертах. И показать нечего. Хотя, если их отсканировать и пропустить через «Фотошоп», то может получиться очень даже ничего. Когда-нибудь обязательно этим займусь.

Еще одна подхваченная в школьные времена болезнь – меломания. Я слушал музыку утром и вечером, до обеда, после обеда и вместо обеда. Началось все в том же шестьдесят восьмом году. Папа купил магнитофон. В те времена магнитофон был предметом роскоши, а переносной магнитофон – предметом роскоши особой. Он назывался «Весна-3». В него заряжалось восемь больших круглых батареек, и он был способен звучать в течение восьми часов подряд на одном дыхании. Правда, весил он чуть более пяти килограммов, и носить его более получаса подряд было утомительно. Но зато как здорово было идти через парк, одной рукой держа за талию некое очаровательное создание, а другой – элегантно, за угол ручки – магнитофон, из динамика которого журчит «Deep Purple», «Uriah Heep», или «Slade»…

Но это было потом, а поначалу магнитофоном занимался папа. Записать что-то приличное из радиотрансляции было почти нереально, потому что график заполнения эфирного времени любой (в лучшем случае, их было три) принимаемой на УКВ (сейчас FM) радиостанции при восемнадцатичасовом (6:00-24:00) вещании выглядел примерно так:

● новости ≈ 2 часа;

● информация с пленумов, съездов, конференций, встреч и прочих партийных мероприятий ≈ 2 часа;

● передачи героико-патриотического и гражданского звучания ≈ 3 часа;

● радиопостановки ≈ 3 часа;

● популярная классическая музыка ≈ 4 часа;

● спортивные передачи ≈ 1 час;

● развлекательные и молодежные передачи ≈ 1 час;

● вести с полей, цехов, интервью с хлопкоробами, оленеводами, угледобытчиками, сталеварами и т.п. ≈ 2 часа;

● эстрадная музыка – остальное.

В советском понимании эстрадная музыка – это отнюдь не «Shoking Blue» и даже не Майя Кристалинская. Это записи самодеятельного коллектива Муромского Дворца культуры работников путей просвещения. А Майя Кристалинская – две песни в воскресенье в передаче «С добрым утром». И никаких вам «Shoking Blue», каковые есть типичный образец буржуазного загнивания. Об этом не писали и не говорили. Этого просто как будто НЕ БЫЛО!

Например, лично я впервые прочел в советской прессе о группе «Битлз» в семидесятом году (Битлы как раз только что распались). Это была харьковская областная комсомольская газета «Лэниньська змина». Статья называлась «Стрымкы стрыбкы та выхылясы». Газета гласила, что участниками ансамбля «Битлз» являются Ранчо Старр, Георг Наризон, Пауль МакКартней и Джон Леннон (Странно, как это по нему не проехался крепкий советский маразм?).

Мой папа был преподаватель. А у преподавателя всегда есть студенты. А студенты любят слушать музыку… Смекаете? Папа приносил домой пластинки и переписывал их на магнитофон с помощью большой радиолы «Беларусь-62». А я до поры как-то был в стороне. Но однажды я пришел из школы с друзьями, и они, увидев магнитофон, попросили включить какую-нибудь музыку. Я открыл дверцы тумбы, в которой хранились пленки и пластинки и сказал: «Выбирайте!». Они присели на корточки, долго сопели, периодически восклицая: «Эби Роуд!.. Кристи!.. Сони и Шер!.. Бобби Дэй!..». И я понял, что являюсь совладельцем несметного сокровища. Что сказать, в течение года я стал его единственным владельцем. К слову, магнитофонной пленки в свободной продаже тоже не было. Что бы мы делали, если бы не студенты!

Кроме этого, летом большую часть времени я отдавал езде на велосипеде, который был куплен мне отцом во все том же шестьдесят восьмом году. У нас подобралась неплохая дворовая велокомпания, в которой я был старшим. Как Вы можете догадаться, советская торговля не могла похвастать большим ассортиментом и высоким качеством продукции, и в нашем регионе чаще всего можно было купить всего три модели велосипедов для взрослых: «Украина» – обычный односкоростной велосипед, выносливый и прочный, как танк, и такой же тяжелый; «Спутник» – облегченная туристическая машина спортивной внешности – с более тонкой рамой, изогнутым в бараний рог рулем и тремя скоростями; «Спорт» – действительно спортивная машина с тонкими колесами и восемью передачами. У меня была «Украина» с дополнительным комплектом – передним багажником, зеркалом заднего вида, передним клещевым тормозом и большой фарой с динамкой. Все это в сумме тянуло, пожалуй, на тридцать кило живого веса, но я любил и комфорт, и всякие цацки.

Мы быстро освоили наш, потом более дальние районы, а на следующий год уже свободно выбирались за город. Автотрассы с тех пор совсем не изменились. Пожалуй, они раньше были даже лучше, интенсивность движения была на несколько порядков ниже и, что более важно, велосипедистов уважали. Все это позволяло нам устраивать многокилометровые велосипедные марш-броски в пределах области. К примеру, выехав в шесть-семь утра из двора, в десять-одиннадцать дня мы прибывали в лес, находящийся между поселками Задонецкое и Комсомольское, обедали, отдыхали, собирали грибы и отправлялись обратно. Дорога назад была дольше – с пяти до десяти-одиннадцати вечера. После этого два дня мы не садились на своих железных коней, да и ходьбе предпочитали сидение или лежание.

Еще позже мы стали заезжать в леса с ночевкой. Нехитрый комплект – велосипед, одноместная палатка, полиэтиленовое полотно, коврик, рюкзачок с самым необходимым, еда, вода, сигареты и фотоаппарат (!) погружал нас в совсем иной, непривычный для горожанина мир. Многие «правила лесного общежития» мы поверили собственным опытом. Например, оставишь с вечера в палатке крошки – утром не будешь знать, куда деваться от муравьев. Или, даже небольшая, незаметная глазу низинка, если установить в ней палатку, в дождь превращается в маленький бассейн. А еще есть такие приметы: брошенная куда попало консервная банка, бутылочная крышка, или, боже упаси, битая бутылка – к бинтам на ногах или руках. Курение в палатке – к ночевке с волдырями на свежем воздухе. Палатка, по невнимательности установленная поверх чьей-то норы, – к ночным страхам. А установленная под деревом с чьим-то гнездом – к бессоннице. Веревка от палатки, натянутая поперек тропинки – к пополнению словарного запаса. Продукты, оставленные снаружи на ночь не в полиэтиленовом пакете – к изжоге утром. Но чаще всего, продукты, оставленные снаружи на ночь – к их отсутствию утром (если село рядом, они растаскиваются собаками; если село далеко – волками, барсуками, и вообще всеми, кому не лень). Велосипеды на ночь лучше всего развешивать на деревьях над палатками. Попадающиеся иногда нечистые на руку любители наживы либо их не заметят, либо не рискнут поднимать неизбежный, при попытке их снять, шум.

Некоторые приемы управления велосипедом мне показала… моя бабушка. Судя по ее рассказам (и не только), молодость у нее была весьма боевой. Скажите, какая женщина в тысяча девятьсот семнадцатом могла похвастать умением ездить на велосипеде? Да не просто ездить, а, к примеру, не держа руль руками? Или, разогнавшись, отпустив руки, поставить на руль ноги? Или балансировать на неподвижно стоящем велосипеде, не касаясь ногами земли? Или ездить задом наперед, сидя спиной к рулю? И она показывала мне это, уже разменяв седьмой десяток. Я освоил все ее трюки, кроме двух последних. Я по праву гордился своей бабушкой. Кроме того, она великолепно играла на семиструнной (русской) гитаре, и в свое время была участницей оркестра струнных инструментов. Я уже не говорю о том, что в молодости она была просто красавица. А для меня она была не просто бабушкой, но и, отчасти, мамой, подругой, наставницей. Кстати, науку, которая сейчас называется психологией и физиологией интимных отношений, преподала мне она. Удивительно!

5. Перепутье

1973 год. Я окончил школу, и мои родители засуетились:

– Тебе надо обязательно поступить в институт!

– Я не хочу в институт!

– А куда же ты хочешь?

– Никуда не хочу, я хочу отдохнуть. Годик погуляю, а потом в институт. Я устал. Шутка ли, десять лет подряд учиться?

– А если в армию заберут?

– Не заберут, мне еще семнадцать, у меня год в запасе.

– Нет, праздношатание тебя развратит, ты должен хоть на работу какую-нибудь устроиться.

– Вот возьму и устроюсь!

И устроился. Слесарем на тракторный завод в цех топливной аппаратуры номер два. Назавтра первый раз вышел на работу. Цеховой корпус длинный-длинный. По всей его длине, пронзая стены и перегородки, проходит конвейер. Из неизвестности справа вползает черная лента, несущая на себе корпуса топливных насосов марки ЛСТН 48,5х10-Б. Сосед передо мной вставляет в каждый по четыре красивых полированных цилиндрика – плунжера, я надеваю сверху крышку и закручиваю болты. Для этого есть специальное устройство: подвешенный на тросах пневмогайковерт – гибрид велосипедного руля и доильного аппарата. Представьте себе велосипедный руль с кнопкой «Пуск». Снизу к нему прикреплены четыре цилиндрические головки, умеющие вращаться одновременно. Я насаживаю их сверху на четыре болта крышки насоса, нажимаю эту кнопку, и головки начинают с визгом вращаться, закручивая болты. По идее, плунжеры должны входить легко и без зазоров. Но, если они не желают занимать отведенные им места, то сосед справа с помощью бронзового прутка и ненормативной лексики объясняет им, кто на самом деле здесь главный. При этом конвейер не останавливается, и, чтобы не пропустить очередной насос, надо поддерживать хороший темп работы. Сосед слева снимает насосы с ленты, ставит на испытательный стенд, а отработавшие на стенде ставит обратно на конвейер. И все это постоянно медленно уползает в неизвестность слева. Вот и все.

Сначала мне это понравилось и продолжало нравиться целых полчаса – до тех пора, пока мне не захотелось пойти заглянуть в другие цеха. Интересно же! Но все, стоящие у конвейера – как справа, так и слева – принялись кричать, свистеть и заставили меня вернуться. Я был привязан к своему месту незримой нитью долга. На восемь часов в день, на пять дней в неделю, на пятьдесят две недели в год. И сразу стало очевидно, что я надолго здесь не задержусь. Вот, поработаю чуток, заработаю немного денег, и прощай, рабочий класс!

Я продержался две недели. Во время работы испытывал странное чувство пустоты в голове. Монотонное закручивание болтов отупляло ум. И я начал петь – не про себя, а тихонько вслух. В цеху всегда шумно, поэтому этого никто не слышал:

«Like my father before me

I'm a working man,

Like my brother above me,

Who took a rebel stand…»

– эти слова, как мне казалось, наиболее полно соответствовали моему состоянию. Слава Богу, «working man» из меня не вышел.

Через десять дней наступило пятое июня. Это – день аванса. Я думал, мне ничего не заплатят, я ведь здесь без году неделя. И, когда бригада в два часа дня остановила конвейер и пошла в кассу, я остался на месте. Но вскоре меня позвал бригадир: «Ты чего здесь сидишь? Тебе тоже причитается!». Через десять минут я получил свою первую трудовую зарплату – четыре новеньких красненьких десятки. Это по советским меркам для семнадцатилетнего юноши было очень много, потому что:

– булка хлеба стоила 20 копеек;

– мороженое пломбир в стаканчике – 0-19;

– вино «Салют» шипучее 0,8л – 2-33;

– сигареты «Орбита» – 0-30;

– книга среднего объема – 2-50;

– банка кабачковой икры – 0-47;

– килограмм сливочного масла – 3-40;

– килограмм докторской колбасы – 2-20;

– туфли мужские – 30-00;

– брюки мужские – 15-00;

– десяток яиц – 1-20;

– полулитровая кружка кваса – 0-06…

и т.д.

Наверное, так чувствует себя миллионер. «Надо будет сделать подарок родителям!» – вдруг догадался я. Но судьба распорядилась иначе. Когда я вернулся в цех, там не было никого. Конвейер тоже не работал. Я занял свое место и от нечего делать принялся мечтать. Стояла непривычная тишина, только где-то шипел воздух. Я прикидывал в уме, сколько нужно работать, чтобы купить настоящие джинсы (на руках сто рублей, в магазинах не бывает), кроссовки, фотоаппарат, магнитофон «Юпитер-стерео», но меня окликнули. Это был бригадир. Я подошел, и между нами состоялся такой диалог.

– Деньги получил?

– Да, спасибо.

– Ну?

– Что ну?

– Ну, ты деньги получил?

– Да

– Ну?

– Не понимаю…

– А-а-а, ладно, зайди.

И я зашел в каптерку мастера. Там собралась наша бригада, у всех веселые и потные лица. Мастер сказал: «Иди сюда, мы посвящаем тебя в рабочие!», и мне налили полнющий стакан водки, как говорится, «с положительным мениском». Видать, у меня был жалобный взгляд, потому что один из слесарей сказал: «А ты не торопись, ты по чуть-чуть, и не вдыхай носом… На, вот» – и протянул мне домашний кривой и почти черный соленый огурец. Я понял, что «по чуть-чуть» я ЭТО вообще не выпью, собрался духом и большими громкими глотками решил проблему. Слесари одобрительно зашумели, кто-то выдернул из моей руки огурец и воткнул мне в рот, его вкуса я уже не ощутил.

Секунд через тридцать начало штормить…

Очнулся я в той же каптерке под шум работающего цеха в восемь часов вечера. Страшно тошнило и болела голова. С трудом вышел на улицу, опять заснул в трамвае. Проснулся – чуток полегче. А поутру пол-литра однопроцентного кефира выгнали из организма последние следы алкогольного отравления.

Справедливости ради следует сказать, что мое первое знакомство с Большим Алкоголем произошло гораздо раньше, в двенадцатилетнем возрасте. Один мой дед (мамин) привез меня ко второму деду погостить.

Донбасс известен не только полезными ископаемыми, но и невероятно позитивными названиями населенных пунктов. Есть, к примеру, в этом районе поселки Счастье и Прелестное. А дед мой жил в поселке Приволье Славянского района.

В первый вечер деды сели поговорить о жизни. Перед ними стояли тарелки, миски и салатницы, а между ними – трехлитровая банка отборного самогона. Бабка за стол не садилась, а мне, как взрослому, налили. И выпил я это зелье, и поплыл, но поплыл по-доброму, не так, как пять лет спустя. Либо обстановка сейчас была не в пример добрее, либо дед выгнал самогон по некому бессивушному чудо-рецепту, но мне стало хорошо. Вышел я во двор подышать свежим воздухом, а тут знакомые с позапрошлого года соседские ребята. Привет – Привет. Ты как? – Да ничего. Когда приехал? – Сегодня. За приехало надо выставиться! – Щас сделаем. Зашел в дом, в сенях темно и приятно пахнет сеном, мышами, свежераспиленными досками, старыми тулупами и навозом в тонком сочетании. Похоже, деды находятся на стадии: «Ты меня уважаешь?», но сдаваться не собираются. Помню, откуда брали самогон, ощупью нахожу еще одну банку и выношу во двор. Затем возвращаюсь за закуской. Располагаемся прямо на крыльце, и начинается стандартное: «Ну, за приезд!», «Ну, за здоровье!», «Ну, за нас!». Про себя отмечаю, что, кажется, у этого самогона не такой благородный вкус …

Пришел в себя в чьем-то огороде. Ночь, звезды, сверчки, холодно. Долго бродил, натыкаясь на собачий лай, в поисках дедовой хаты. Нашел, хотел тихонько отыскать кровать и лечь. Но в селе – не в городе. Фонарей снаружи нет, в хате тьма-тьмущая и все незнакомо. Нашел на полу что-то мягкое и лег. Через некоторое время проснулся от шума и света. Это вернулся посланный по мою душу поисково-спасательный отряд из двух протрезвевших дедов.

Меня не наказали. Ведь человек, могущий выпить не менее полулитра деревенского самогона – настоящий мужик. А настоящих мужиков не наказывают и не ругают. Им наутро дают опохмелиться.

Наверное, все же придется поступать в институт. Но в какой? В папин не хочу, не люблю сплетни и слухи, а таковые обязательно будут. Больше всего хотелось в консерваторию, если нет, то во ВГИК, если нет, то в ХИРЭ, если нет, то… не знаю.

Пошел в консерваторию (Институт искусств), походил по коридорам, поговорил со студентами, абитуриентами, преподавателями и понял: мне не светит. Ведь, по сути, в музыкальной школе я изучал только один предмет – специальность игры на фортепиано. Теорию музыки, сольфеджио, музлитературу, хор и т.п. я просто не посещал. Во ВГИКе конкурс более ста человек на место, в ХИРЭ шесть, но все равно боязно. Придумал такой вариант. Выйду из дома, сяду на первый подошедший транспорт, проеду пять остановок и выйду. Подам документы в ближайший ВУЗ. Тогда в моем распоряжении были четыре троллейбусных маршрута – №№3, 5, 6, 10 и два трамвайных – №№13 и 16 (Метро тогда еще не было). Я вышел из дома, через пять минут подошел троллейбус десятого маршрута, а еще через десять минут я стоял возле ЦУМа. За спиной через дорогу – техникум общественного питания, чуть наискось впереди – УЗПИ (Украинский Заочный Политехнический институт, будущая УИПА). Папин институт. Конкурс на механико-технологическом (бывшем металлургическом) факультете менее полутора человек на место. Вздохнул и пошел сдавать документы, утешая себя тем, что фотограф может, оставаясь любителем, делать первоклассные снимки, а выступать на сцене можно и в самодеятельности. Ведь есть же телевизионный конкурс «Алло, мы ищем таланты!» и есть ВИА «Ялла».

Папа работал в УЗПИ со дня его основания (1958), а до того он окончил Харьковский Горный институт (ныне в его корпусах располагается ХИРЭ), остался работать на кафедре, преподавать и писать диссертацию. Иногда он брал меня с собой на работу – мне нравилось ходить по лабораториям научно-исследовательского сектора и смотреть, как ставят опыты, поэтому многих сотрудников института я с детства знал, как минимум, в лицо.

Напротив папиного стола был стол «дяди Саши» – горбоносого еврея пенсионного возраста в проволочных с позолотой минусовых очках. Меня удивлял его почерк – ровный, как под линейку с высотой букв не более трех миллиметров. На мой вопрос, почему дядя так ровно и мелко пишет, папа ответил, что Штейнберг – образец пунктуальности и педантичности, что он все делает так, как пишет, и рассказал одну историю.

Во время войны Штейнберг был главным инженером одного из сибирских оборонных заводов. Как и все работники завода, каждый месяц он получал паек – крупу, соль, сахар, спички и пр. Для его хранения у него был специальный мешочек, хранящийся во втором снизу ящике левой тумбы стола. Получив в очередной раз паек, он сложил его в мешочек, а мешочек положил на место в тот самый ящик. Друзья, зная о его предельной педантичности, поспорили, что будет, если мешочек переложить из второго ящика, к примеру, в первый – найдет его Штейнберг, или нет? Сказано – сделано. Дождавшись момента, когда «подопытный» вышел, они быстренько переложили мешочек в другой ящик.

В те суровые времена понятия «конец рабочего дня» не существовало. Люди находились на работе сутками, стараясь своим трудом приблизить победу на фронте. Штейнберг, как всегда, засиделся на работе допоздна. А когда собрался уходить, хватился – нет мешочка. Недолго думая, он позвонил в отдел охраны и сказал: «Это Штейнберг. Меня обокрали, исчез мешочек с пайком». Через минуту усиленная охрана проверяла все выходящих, проходящих и – на всякий случай – всех входящих. Через минуту, случайно заглянув в другой ящик, Штейнберг обнаружил пропажу, удивился и, взяв его под мышку, пошел к выходу. На проходной его мгновенно скрутили и бросили в местную кутузку. Он кричал: «Я Штейнберг, это я звонил!». А солдаты отвечали: «Разберемся». Кстати, по закону военного времени его могли просто расстрелять. Была тогда такая формулировка: «Расстрел на месте без суда и следствия по закону военного времени, вследствие очевидности факта преступления». Через полчаса все выяснилось, перед Штейнбергом извинилась охрана, Штейнберг извинился перед охраной (вот только за что?), а сотрудников не сдал, ибо в наказание их точно также могли расстрелять. Можно сказать, всем повезло.

А еще помню, как во внутреннем институтском сквере нашел громадного жука-усача голубого цвета с черными разводами и страшно напугал им секретаршу кафедры. Ее потом долго отпаивали валерьянкой. Представляете, насколько чище раньше была природа – жук-усач, длиной с ладонь в центре тогда еще полуторамиллионного города!

Помню институтскую доску почета тех лет. Нашел там портрет лысого пожилого мужчины и удивился тому, как его звали. Отчества его не помню, отчество было каким-то обычным. Зато имя его было Бенедикт, а фамилия – Блох. Сочетание «Бенедикт Блох» забавляло своей необычностью. Во всяком случае, меня.

Лично знавал я еще одного преподавателя института со странным, по тогдашним меркам – старорежимным именем Филарет. Он родился в то ли в самом конце девятнадцатого века, то ли в самом начале двадцатого, происходил из бедной и многодетной крестьянской семьи. Его старший брат ходил в церковно-приходскую школу, но обучать всех детей у родителей не было возможности. Маленький Филя жадно тянулся к знаниям, по вечерам он садился напротив брата и смотрел, как тот пишет и читает. Да так и сам научился писать и читать, но наоборот, как видел – вверх ногами и справа налево. Переучился только в двадцатых годах, будучи студентом Московского Политехнического института. У нас он читал газопламенную обработку металла. Другими словами, газосварку и газорезку.

Мой школьный друг Витя решил поступать вместе со мной. Он был выдающейся личностью во многих отношениях – большой умница, потрясающий эрудит, победитель всевозможных школьных и областных конкурсов и олимпиад. А еще он выглядел старше сверстников – усы у него появились уже в седьмом классе. Он был высок и кучеряв, остроумен и галантен. Девочки бросали на него взгляды в 7,13 раза чаще (однажды мы это подсчитали). На его фоне я выглядел серой мышью. Все были уверены, что он поступит.

Но первый же экзамен – письменная математика – оказался для него и последним. Насколько я помню, ему не далась сумма членов бесконечно убывающей геометрической прогрессии. Сразу после этого наши отношения резко похолодели. Он говорил: «Уверен, что твой папа мог бы мне помочь, но не захотел». Кстати, следует отдать должное моему папе: он не бегал в приемную комиссию, не ублажал ее членов, пытаясь протолкнуть свое чадо и его друга в институт. Он сказал: «Что получите, то и ваше». Через месяц Витя сказал: «Извини, я чувствую, что между нами как бы появилась стена… Я не могу быть твоим другом, как прежде». И мы расстались, как оказалось, навсегда.

Есть в Харькове на площади бывшей Советской, ныне – Конституции, 14, одно чудное заведение – Центральный городской лекторий. Летом в нем проводились курсы в помощь поступающим в ВУЗы по основным предметам: математике, физике, языку и т.п. Желая подстраховаться, я купил абонемент на лекции по математике. Лектор оказался никудышный. Может быть, как математик, он был голова, но понять, о чем ведется речь, было невозможно. Все просто записывали и зарисовывали то, что он говорит, и вздыхали. Было жарко и скучно. Лето 1973 года было одно из самых жарких на моей памяти.

На моей памяти есть одна самая пыльная зима, одна самая снежная зима, одна самая теплая и одна самая холодная весна.

Самая пыльная зима – это зима 1968 года. В России в среднем течении Дона, между реками Хопром и Медведицей, есть места с пылевыми отложениями в несколько метров и более толщиной. В бесснежные зимы при очень сильных и устойчивых восточных ветрах возникают зимние черные бури, выдувающие почву вместе с озимыми посевами, не прикрытыми снегом. Черные пылевые тучи, толщина которых достигает нескольких сотен метров, движутся на запад, по пути теряя свою начинку. Тонкая, как мука или принтерный тонер, пыль оседает на окружающие предметы, забивается в легкие, хрустит на зубах, заполняет пространство между оконными рамами, останавливает двигатели автомобилей и самолетов, окрашивает все в темно-коричневый цвет. Такая ситуация официально имеет статус стихийного бедствия.

Самая снежная зима наступила в следующем, 1969 году. То, что произошло в январе, пресса и очевидцы именуют не иначе, как Великим харьковским снегопадом. Жители вторых этажей откапывали жителей первых из снега, выходя из своих окон прямо на улицу. Это произошло в ночь на одну из суббот января. Проснулись мы утром, глянули в окно и обомлели. Солнечный день, повсюду блестит голубой снег, в некоторых местах касаясь троллейбусных проводов. Дед сказал: «Надо бы картошки из подвала на всякий случай принести», собрался и вышел. Но через минуту вернулся: дверь подъезда была полностью завалена снегом. К обеду по проспекту медленно прошли бульдозеры и еще какая-то техника, похожая на танки, но без башен, прорезая в снегу тоннели.

В воскресенье утром мимо дома медленно проехал троллейбус, таща на веревке с десяток прицепившихся к нему лыжников. Во дворе ДК Строителей намело сугроб в два с половиной этажа, и мы отважились по разику спрыгнуть в него с крыши. Больше никогда не буду прыгать в глубокий снег! Во-первых, при соударении снег забивается снизу в штанины и продавливается буквально до горла… Ну ладно, заливаю – до пояса. Во вторых, влететь-то в огромный сугроб легко, а самостоятельно выбраться из него крайне затруднительно. И в третьих, оказывается, в нем невозможно дышать. Человек, угодивший в глубокий снег, может реально погибнуть от удушья. Естественно, в городе были трудности с доставкой хлеба и продуктов; газ, вода и электричество подавались без перебоев.

Самой теплой весной была весна 1974 года. Двенадцатого апреля температура воздуха на улице достигла +32 градуса по Цельсию. А отопительный период заканчивался пятнадцатого. Представляете, каково было в помещениях? При советской власти все графики, правила и инструкции соблюдались неукоснительно, и батареи жарили на всю катушку. Правда, где-то в начале мая вдруг выпал снег, но он лежал не более двух часов, и в течение суток восстановилась высокая температура.

Лето этого года было обычным, но затянулось до середины сентября. Было странно: многие деревья уже интенсивно желтели, дни стали заметно короче, а на улице по-прежнему было тепло. Однажды, искупавшись на баварском пляже, мы с ребятами сидели и смотрели на закат. На календаре 11 сентября, на термометре +30 в тени. Вечер. Солнце садится в полосу медленно надвигающихся с запада черных туч. Я говорю: «Ребята, прощайтесь с летом, завтра осень!». Не поверили. Назавтра температура упала до +10 и пошел противный осенний дождь.

До 2017 года, самой холодной была весна 1976 года. Хорошо помню: 22 мая мы получили номера на только что купленную машину и поехали кататься. Температура воздуха была +12. Лето жарой тоже особо не баловало. А в 2017 девятнадцатого апреля вдруг сделалось ноль градусов, и на город обрушилась жуткая метель.

…Итак, сижу это я, значит, в лектории, маюсь. Вдруг, смотрю, сзади по рядам из рук в руки передают рисунок-шарж на математика. Черты и выражение лица до того ловко схвачены и забавно утрированы, что удержаться от смеха невозможно. Оборачиваюсь назад, чтобы выразить автору восхищение, и вдруг замечаю ЕЁ. Математика тотчас перестала иметь для меня всякое значение, и, с трудом дождавшись перерыва, я пошел знакомиться.

Имя:Татьяна. Очаровательная, высокая (на полголовы выше меня) шатенка с фигурой Одри Хепберн… Как, Вы не видели фильм «Как украсть миллион?» с Одри и Питером О'Тулом в главных ролях? Немедленно восполните этот пробел! Она собиралась поступать в ХПИ на факультет АП. Стоит ли говорить о том, что, начиная с этого дня, посещение лектория стало нашим любимейшим занятием? А после лектория – прогулки до темноты. Нас всецело поглотило то, что называется первой любовью. И длилось это без малого четыре года.

Позже ее именем я назову свою старшую дочь, но это уже совсем другая история.

6. До двадцати. Смысл жизни

Тысяча девятьсот семьдесят шестой год. Лето. Выхожу из двора и наталкиваюсь на своего однокашника и коллегу по музыкальному цеху, кларнетиста Сашу. Он подходит ко мне с таинственным видом и вопрошает, не хотел бы я посмотреть настоящее американское кино, которого нет в прокате? – Что за вопрос! – Ну, приходи ко мне в шесть вечера, только не опаздывай. И приноси три рубля.

Без пяти шесть я был у Саши. Он сказал, что лучше приходить минут за десять-пятнадцать до назначенного времени и чтобы в следующий раз я так и поступил, если он, конечно, случится – этот следующий раз. Он крепко взял меня под руку и постучал условным стуком в соседскую дверь. Нам открыли без вопросов, и мы вошли.

В одной из комнат стоял обычный цветной советский телевизор «Электрон», а на нем… Мне показалось, что я вижу какое-то чудо. Это был серебристо-черный параллелепипед таинственного вида и назначения с расположенными на лицевой панели правильными рядами кнопок. На спине у него виднелся прямоугольный прозрачный люк. Это был видеомагнитофон. Настоящий видеомагнитофон! Вокруг сидело десятка полтора человек очень значительного вида и тихо переговаривались. Мы с Сашей сели сзади на свободные стулья.

Фильм не был дублирован. Сперва было сложно понять, что же происходит на экране, но затем мы незаметно для себя почувствовали, в чем заключается смысл сюжета. Я подумал: какой молодец режиссер, в общем, все ясно без слов. Кто такой Стивен Спилберг, я тогда еще не знал. Там, в созданном им мире, по ту сторону выпуклого стекла, пьяная девушка, так и не дождавшись пьяного парня, решила выкупаться ночью, и была растерзана акулой. Дальше мы совсем забыли про язык, а по окончании фильма в речи даже тех, кто не владел никаким языком, начали заметно ощущаться интонации американского английского. Сказать, что я был потрясен, значит, ничего не сказать. Я онемел от восторга. Меня распирало поведать об этом всему миру, но, согласно уговору, я не имел права даже намекать о том, где был и что делал.

В следующий раз была двухчасовая подборка «Тома и Джерри». По-моему, я так больше никогда не смялся – ни до, ни после. Я плакал, у меня болели щеки и живот, но чуть погодя стало немного обидно за наши «Ну погоди!». Ленты «Союзмультфильма», которыми я гордился и считал эталоном мультипликации, явно проигрывали «The Walt Disney Company».

Затем были «Космическая одиссея» и «Эммануэль».

А на просмотре «Возвращения дракона»1 случилась беда. Через десять минут после начала сеанса во всей квартире вдруг погас свет. Хозяин тотчас произнес отчетливым шепотом: «Ни звука!». И сразу во входную дверь постучали – настойчиво и властно2. Мы сидели, как мыши. У меня начало так громко бурчать в животе, что я испугался: а вдруг услышат там, за дверью? В томительном ожидании прошла показавшаяся вечностью минута, потом снаружи прозвучал голос: «Откройте! Милиция! Или мы выбьем дверь!». Это подействовало, и хозяин молча поплелся открывать. В тот же миг зажегся свет. В квартиру вошли два милиционера и один в гражданском. Гражданский остался стоять в стороне, а милиционеры бросились к видеомагнитофону, извлекли кассету и показали ее гражданскому. Тот кивнул и пошел на кухню, а нас стали по одному приглашать к нему на собеседование. Я вошел одним из последних. После стандартных вопросов: «Фамилия?», «Имя?», «Отчество?» и т.п. последовало: «Откуда ты узнал?», «Кому об этом рассказал?», «Сколько заплатил?». На все вопросы я ответил честно, кроме последнего. Но, если разобраться, за последний фильм я заплатить не успел, поэтому ответ «Нет» тоже можно было считать честным.

Позже я как-то спросил у Сашки, чем все это закончилось? «Да ничем», – ответил тот – «Составили протокол, конфисковали видак, телевизор и все кассеты, да предупредили, что, если впредь… Ну, ты понимаешь». Я, естественно, понимал и страстно пообещал себе когда-нибудь тоже купить такую же штуку. Или лучше.

Примерно, до начала шестидесятых годов советские граждане одевались более-менее однообразно. У мужчин светлый верх, темный низ, в основном, в ахроматической гамме – черный-белый-серый. У женщин чуть разнообразнее, но тоже строго – никаких там брюк, откровенных открытостей и манящих выпуклостей. Ибо советским людям было как-то не до буржуазной пестроты, они были заняты строительством светлого будущего всего человечества. Коммунистическая мораль вторгалась в личную жизнь и старалась регламентировать все ее аспекты, в том числе, одежду, внешний вид поведение в социуме и т.п.

Первыми ласточками, символизирующими проникновение насквозь гнилой буржуазной псевдокультуры в чистый советский быт, были стиляги – молодежная субкультура, основанная на протесте против социалистической морали и проявляющая себя в гораздо более свободном поведении, яркой вызывающей одежде, тяготении к, в основном, американской музыке и общении на особом жаргоне. Сами себя они называли штатниками.

Но о них лучше спрашивать у более старшего поколения, у тех, кто родился в тридцатые-сороковые годы двадцатого века. Это было их время. Например, мой папа немного побыл стилягой. Совсем немного: всю субботу, все воскресенье и утро понедельника. Но к этому событию он готовился несколько месяцев – приобретал или шил соответствующую одежду и отращивал волосы для того, чтобы потом превратить их в великолепный густо набриолиненный кок3. И вот, в один прекрасный день он вышел в свет обновленным. На нем красовался пестрый чуть приталенный пиджак с невероятного размера плечами. В недрах этих плеч скрывалось не менее полукуба ваты. На ногах были узкие брюки «дудочки», которые можно было надевать только лежа, намылив и задрав ноги кверху, и длинноносые туфли. Из-под пиджака выглядывала гавайская сорочка с целующимися попугаями. Картину завершал кок надо лбом, высотой не менее, чем в ладонь.

Гордый и смущенный, мой будущий батя проследовал пешком от общежития «Гигант» на Пушкинской до Горного института, где он учился, (ныне Университет радиоэлектроники) на проспекте Ленина. После первой пары его вызвали – даже не в деканат, а в ректорат, и пообещали, как минимум (!) отчислить из института, если он в течение получаса не приведет себя в порядок.

У моего поколения были другие моды: в середине шестидесятых битломания, в середине семидесятых – хиппование. Битломания – прослушивание записей группы «Beatles» и принятие «раннебитловского» облика – волосы на глазах, пиджаки без лацканов, гитары в руках. В это время гитары сначала потеснили бывшие столь популярными баяны и гармони, а затем окончательно завоевали сердца советской молодежи. Старшее поколение это явление проморгало, ведь внешне все выглядело презентабельно – пиджачки, галстучки, опрятный внешний вид. А непривычные прически (позже их назвали «демократками»), гитары и обилие английского языка… Взрослые говорили: «Ну что же, у нас была своя жизнь, у них теперь – своя».

Поразмышляв в начале шестидесятых годик или около того, мода решительно направилась в сторону удлинения волос и уширения брюк. Молодые люди принялись усиленно посещать ателье индпошива, где всего за десять рублей они становились счастливыми обладателями брюк клеш. Поначалу они (эти брюки), как и их прародители, стиляжьи «дудочки», оставались узкими вверху, или даже шились еще более обтягивающими бедра. А от колена вниз они расширялись до тридцати и более сантиметров. Считалось, что «вверху должно хрустеть (от натяжения?), внизу – шлепать». На жаргоне такие брюки назывались траузерами.

Естественно, изменилась и обувь. Подошва толщиной в два, три и более пальцев никого не удивляла. Общая высота ноги «над уровнем моря» достигала пятнадцати сантиметров, каблук стал широким, как пенек, и оттого весьма устойчивым, носок – тупым.

Пиджаки, оставаясь достаточно широкими вверху, стали изящно приталенными, сорочки, в том числе и мужские, тоже. Их воротники стали большими и картонно-твердыми. Хотя, в некоторых случаях они отсутствовали вообще. То там, то сям мелькали чуваки, у которых сорочки несли на себе жабо и кружевные манжеты. Мужские волосы устремились в рост и сравнялись по длине с женскими, очки приняли каплевидную форму, часы пересели с ремешков на браслеты. В моду вошли всякие там брелки, тесемочки, цепочки и прочие висюльки. Внешний вид молодежи становился, если можно так сказать, изящно-неряшливым.

Школьникам воли не давали. Чуть их волосы становились длиннее, а брюки шире, чем положено для советского молодого человека, их вызывали на выволочку к директору, пропесочивали на комсомольских собраниях, приглашали в школу родителей, им снижали отметки не только по поведению, но и по дисциплинам. На занятиях по начальной военной подготовке свирепствовали военруки. Наш, например, ходил за спинами нестройно построившихся рядов (извините за тавтологию) и прикладывал к затылку каждого ученика карандаш. Если карандаш при этом пропадал из виду, бедолага получал двойку по НВП. То есть, волосы не имели права быть длиннее, чем диаметр карандаша – пять-шесть миллиметров.

Отдельным пунктом шли джинсы. В 1970 году для обычного молодого человека они были практически недосягаемы, ибо в магазинах не продавались. А то, что продавалось и в ценниках называлось джинсами (техасами и пр.), по сути, джинсами не являлось. Оно не имело меланжа4, наружных швов и специфического кроя. Наличие каких-то странных заклепок ситуацию не спасало. Уж лучше было носить индпошивные траузера, чем этот позор. Настоящие джинсы, как, впрочем, и любой другой дефицит, не покупали, их «доставали». В 1973 году джинсы «с рук» стоили сто рублей, джинсовый костюм – сто пятьдесят. Для сравнения, обычный костюм стоил до тридцати рублей, брюки отдельно – около десяти, средняя зарплата колебалась в пределах сто десять – сто пятьдесят рублей.

С восьмого по десятый класс я, как мог, зарабатывал деньги – на заказ переснимал на слайдовую пленку порножурналы и каталоги зарубежных супермаркетов (пять - десять рублей за журнал), более качественно, чем в студии звукозаписи, записывал музыку (рубль пятьдесят за сорок пять минут звучания), сдавал бутылки (двенадцать копеек за штуку), откладывал деньги с выделенных на обеды сумм и т.д. И мои старания были вознаграждены. Первое, что я сделал, получив аттестат – пошел покупать джинсовый костюм… Ну, или почти первое.

Покупка джинсового костюма у незнакомца (чаще всего, незнакомцев) с рук, если у Вас нет черного пояса по карате – процедура весьма опасная. У Вас могут отобрать деньги, у Вас могут отобрать джинсы, Вам могут впарить какую-то тряпку, убедив, что это и есть предмет Ваших воздыханий и много еще чего. Плюс ко всему я весьма смутно представлял, куда надо идти. Вариантов было три. а) к цыганам, б) на Пулемет, в) в кусты террасного сквера вдоль спуска Халтурина5. Пулемет – любимое место тусовки центровых ребят, в кустах террасного сквера, говорят, продавали, позволяя примерять, разные шмотки. Цыган я не любил и боялся, упомянутый выше сквер был одной из самых криминогенных зон центра города, оставался Пулемет (О самом Пулемете – чуть далее). Решил: подойду и буду постепенно переходить от группки к группке, пока не найду ту, где договариваются о купле-продаже шмоток.

Пришел, огляделся и принял «позу чувака» – немного расхлябанную и очень самоуверенную, расположившись так, чтобы можно было подслушивать, о чем ведутся разговоры в разных компаниях. На меня посматривали с опаской, но, тут же поняв, что я юн и несмел, успокаивались. Вдруг ко мне приблизился некто, одетый, как с фотографии на конверте «Creedence Clearwater Revival», и спросил: «Тебе чего здесь надо?». «Хочу джинсы купить», – ответил я почему-то очень тонким голосом. «Иди сюда… Костя, вот тебе покупатель!», – проронил незнакомец и тут же отошел.

Через полчаса мы с Костей и еще двумя молодыми людьми топтались в кустах известного сквера, и я, не веря своему счастью, пытался аккуратно распечатать вожделенный конверт (ведь с ним еще можно будет ходить!). В конверте лежал новехонький костюм Lee. Он оказался малость длинноват, но по объему был как раз впору, и я купил его за сто тридцать рублей (почти даром!).

По пути домой окрыленность сменилась противным мелким холодным страхом: «А что я скажу дома»? Вопреки опасениям, родили встретили обновку спокойно – во-первых, потому, что я не назвал настоящую цену, во-вторых, потому, что они видели, как я зарабатывал деньги (разумеется, за исключением порножурналов).

Сразу надевать и носить новые джинсы было нельзя. Их следовало привести в приемлемый для тогдашнего молодежного менталитета вид – уничтожить «стрелки», сделать тертыми (горячая вода плюс пемза, или речной песок на берегу плюс речная вода), немного отварить, а когда остынут – надеть мокрыми на себя и дать им высохнуть. Я сделал все в точности, и стал парень – хоть куда, настоящий центровой чувак. Кстати сказать, я носил этот костюм более шести лет. Вот, что значит, настоящее американское качество!

С этого момента я стал иногда наведываться в Пулемет и приобщаться – как мне тогда казалось – к движению хиппи, или, как говорили у нас, к хиппарям. Слово «хиппарь» происходило от американского «хиппи» [hippy или hippie; от разговорного hip или hep, – «понимающий, знающий»]. Так называлась возникшая в США в шестидесятые годы новая молодежная субкультура. Первые хиппи выступали против ханжества, двуличия и пуританства некоторых протестантских церквей, а также против обывательских тенденций в обществе. Они призывали вернуться к природному образу жизни, природной чистоте через любовь и пацифизм. Первый лозунг хиппи – «Make love, not war» («Занимайтесь любовью, а не войной»). Пик движения в Америке и Европе пришелся на 1969 год, его кульминацией стал рок-фестиваль в Вудстоке. В СССР же в это время движение хиппи только зарождалось, а его пик пришелся на 1972-73 годы.

Вудсток-69 («Woodstock Music & Art Fair-69») – самый легендарный и самый праздничный фестиваль рок-музыки за всю ее историю. Он проходил 15-18 августа на одной из ферм городка в сельской местности Бетел, штат Нью-Йорк, США. Число посетителей – более 500 тысяч. На фестивале выступили такие певцы, певицы, музыканты и группы, как «The Who», «Jefferson Airplane», Дженис Джоплин, «Creedence Clearwater Revival», Джоан Баэз, Джими Хендрикс, «Grateful Dead», Рави Шанкар, Карлос Сантана и многие другие.

Во вступительном слове Макс Ясгур, владелец фермы, на территории которой проходил фестиваль, сказал: «Я фермер, я не умею выступать перед зрителями, перед таким большим собранием людей, как это. Это самая большая группа людей, когда-либо собиравшихся в одном месте. … Но, кроме этого, важная вещь, которую вы доказали миру – это то, что полмиллиона детей – и я называю вас детьми, потому что у меня есть дети, которые старше, чем вы – полмиллиона молодежи может собраться и иметь три дня забавы и музыки, и не иметь ничего кроме забавы и музыки, и благослови вас Бог за это!».

Поле, находящееся в графстве Салливан, примерно в 40 милях к юго-западу от Вудстока, отданное фермером «на растерзание» фестивалю, было затоптано до состояния асфальта.

Ввиду отсутствия должного количества туалетов, все пространство вокруг поля было загажено на несколько миль, а пустые банки, бутылки и прочий мусор несколько дней вывозили самосвалами.

Зато три дня над Вудстоком парил дух хиппи – дух свободы и любви. За это время в полумилионной толпе, живущей прямо перед сценой в шатрах, палатках и просто под открытым небом, не произошло ни одного случая насилия, воровства, причинения кому-то вреда. Пятьсот тысяч человек почувствовали себя любящими братьями и сестрами, большой семьей, и этот феномен больше никогда не повторялся ни на аналогичных мероприятиях, ни на каких-либо других.

За время проведения фестиваля зафиксировано три смертных случая – один человек умер от передозировки героина, один был сбит трактором, один упал с высоких металлоконструкций, пытаясь сфотографировать сцену сверху.

В мае 70 года зафиксировано пять тысяч незаконнорожденных детей.

По мнению популярной американской писательницы и приверженца движения хиппи Шейлы Кейвен, хиппи верят:

●что каждый человек должен быть свободным;

●что достичь свободы можно, лишь изменив внутренний строй души;

● что поступки внутренне раскованного человека определяются стремлением оберегать свою свободу, как величайшую драгоценность, и не посягать на свободу других;

●что красота и свобода тождественны друг другу и что реализация того и другого – чисто духовная проблема;

●что все, кто разделяет сказанное выше, образуют духовную общину;

●что духовная община – идеальная форма общежития;

● что все, думающие иначе, заблуждаются.

А еще хиппи носили фенечки – тканые или плетеные повязки на запястье и хайратники (от «hair» – волосы) – такие же повязки на лбу. У хиппи были длинные волосы, и в них было принято вплетать цветы. Цветы также вставлялись во все дыры и щели, в том числе – в знак протеста, и в дула орудий, полицейских и военных автоматов и пистолетов. Это называлось «Power Flower» – «Сила (или мощь) цветов». Отсюда другое название хиппи – «дети цветов». Хиппи слушали рок и были приверженцами восточных философских культур и религий.

Советская молодежь мало, что знала о философии и идеологии хиппи, но принцип свободы, превращавшийся у нас порой в развязность и вседозволенность, длинные волосы и рок отвоевали себе место в ее сердцах и умах, сильно потеснив идею строительства светлого будущего человечества.

Отечественные хиппари встречались в определенных местах. Если в Москве это были Арбат или «Гоголь» (Гоголевский бульвар), в Питере – «Сайгон» (кафе) или «Казань» (площадь перед Казанским собором), то в Харькове это был Пулемет – кафе по улице Сумской, 36/38 (Угол Совнаркомовской). Пулеметом его прозвали потому, что это было кафе-автомат, в котором бутерброды и булочки выдавали автоматы. Для получения искомого в их приемные щели нужно было вбрасывать специальные жетоны. Жетоны продавались в кассе. В эпоху, когда не то, что сотовых – и обычных телефонов было мало, либо в Пулемете, либо на пятачке возле него можно было найти нужного человека. Естественно, при условии, что он – тоже «пулеметчик». Здесь просто тусовались и обсуждали последние новости, заключали сделки, договаривались, назначали встречи и т.п. Через Пулемет можно было купить настоящие джинсы Levis или Wrangler (до ста рублей), диск «Deep Purple» (в зависимости от «свежести» – до ста рублей). А можно было взять его на день, «покатать» (пять рублей).

Из сленга стиляг к хиппарям перекочевало универсальное слово «чувак». Существует очень много его трактовок. Более всего, это прогрессивный, продвинутый молодой человек. Однако, таких заимствований было немного, ибо каждая эпоха творит свой словарь. Вот, например, как звучали одни и те же слова на гражданском, стиляжьем и хипповском языках:

Пустые клетки без прочерков означают, что я не нашел подходящих слов. В основном, это касается стиляг. Причина тому проста. Многие из рожденных в тридцатых годах двадцатого века не смогли (или не захотели) вспомнить этот этап своей молодости.

Вместе с идеологией изменились даже силуэты. Если очертания стиляги представляли собой перевернутую трапецию – мощные плечи, узкие брюки, остроносые туфли, то силуэт хиппи напоминал «елочку»:

Советские хиппи отличались от американских отсутствием социальной цели. Официальный СССР объявлял себя оплотом мира и дружбы народов и в помощи неформальных молодежных движений не нуждался. И потому мы оказались на обочине той жизни, которой жили все граждане. Мы тусовались, шатались по городу без дела, слушали музыку и сами бренчали на гитарах, располагаясь на газонах (что для советского глаза выглядело чрезвычайно разнузданно), попивали (как правило) пиво и ласкали девочек. А по вечерам посещали клубы, танцплощадки и только начинающие появляться мероприятия со странным названием: «дискотеки». Все это было необычно, ярко и… однообразно. В группировках, которые я знал, не было того, что я считал самым главным в жизни – творческого процесса. Они потребляли, никому ничего не давая взамен. Мне было интереснее бродить с фотоаппаратом по лесам и горам, выступать на сцене, в конце концов даже учиться в институте, но просто прожигать жизнь не позволяла душа. Поэтому, мой хипповский стаж оказался небольшим – с середины семьдесят третьего по середину семьдесят пятого.

7. Школа жизни. 1 курс

Вузы бывшего СССР по сравнению с нынешними имели одно неоспоримое достоинство: они занимались обучением, а не зарабатыванием денег на обучении. Они были бесплатными, и в них не брали взяток. Лично я за весь период обучения 1973-1978 встретил только один случай взятки. Однажды преподаватель кафедры электротехники нашего УЗПИ получил от студента кавказской национальности взятку в размере трех бутылок коньяка «Варцихе». И был тут же уволен.

Одна беда: процесс обучения был страшно заполитизирован, и учебные планы отводили едва ли не больше времени для таких… Ну, скажем, наук, как история КПСС, научный коммунизм, марксистско-ленинская философия, исторический материализм, диалектический материализм и им подобных, чем для изучения профилирующих предметов. Официально специальность, которой мы обучались, называлась: «0504. Технология и оборудование сварочного производства», но выходило так, будто без кропотливого изучения истории КПСС нечего и надеяться на возможность грамотного выбора режима сварки, без научного коммунизма сварщик не способен производить сварку с минимальной зоной термического влияния, а профанов в марксистско-ленинской философии на сварочные участки вообще допускать категорически запрещено.

Помню, то ли на первом, то ли на втором курсе сдавали мы эту самую марксистско-ленинскую философию… А может, научный коммунизм… А может… Короче, неважно. Препод лютует – как что не так скажешь, грозится чуть ли не дело пришить о политической неблагонадежности. Запускает по три человека за раз, остальные дрожат от страха в коридорчике перед кафедрой. Вдруг слышим веселое: «Привет, что сдаем?». На входе в коридорчик появляется наш одногруппник, известный оболтус Чуня (это кличка). Чуня – любитель (и любимец) женщин, знаток крепких спиртных напитков, почти двухметровый здоровяк, несовместимый ни с какой наукой. Он несколько помят, дышит перегаром, держит в руке замусоленную школьную тетрадку в двенадцать листов, которую сам называет «Тетрадь по всему», и норовит просочиться на кафедру без очереди. Ему отвечают, что, мол, иди спать, тебе сегодня не светит. Что, если препод взъестся, можно затарахтеть из института прямо в сапоги (быть призванным в армию), что с этими предметами лучше не шутить и т.д. Однако Чуня, продолжая улыбаться, все же проскальзывает внутрь.

Спустя минуту самые отважные и любопытные чуток приоткрывают дверь, заглядывают в образовавшуюся щелку и видят такую картину. Спиной ко входу сидит Чуня и, размахивая руками, что-то оживленно рассказывает. Напротив сидит препод и, затаив дыхание, со слезой во взоре внемлет его словам. Сидящие поодаль свидетели с пунцовыми лицами тихо давятся от смеха. Один из них позже рассказал: «Препод сперва хотел Чуню погнать, потому, что тот зашел без его вызова, но передумал и предложил взять билет. Чуня глянул в билет и вдруг говорит: «А можно я без подготовки?». Препод удивился и разрешил, а Чуня опять: «А можно я от себя расскажу?». Препод удивился еще больше, но возражать не стал. Чуня: «Вообще-то у меня нет родителей, я детдомовский». Это было откровенным враньем. Все знали, что Чунин папа – большой партийный функционер областного масштаба. Но препод, на свою беду, этого не знал. Зато он сам был из детдомовских, и это знал Чуня. «Мы рано начали пить и курить», – продолжал Чуня, – «Но, поскольку денег у нас не было, мы собирали окурки, потрошили их и, используя странички из библиотечных книжек, сворачивали самокрутки. И вот, я однажды насобирал чинариков и залез на чердак, чтобы спокойно предаться запретному наслаждению. Смотрю, но полу лежит книжонка, а на обложке написано: «Манифест коммунистической партии». Я хотел было выдрать страничку, но прочел первые слова: «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма…». Прочел – и задумался: а ведь верно-то как сказано, бродит! И такое у меня в душе воспламенение сделалось, что я дочитал эту книжку до конца и долго потом не курил…». И дальше все такое. Препод, тихо рыдая, поставил ему «отлично». Сам чуня на все наши расспросы отнекивался, и только бросил на ходу: «Чуваки, вы чё, у меня же трубы горят. Всё потом!» – и, счастливый, убежал.

Для любого человека первый курс ВУЗа – начало совершенно иной жизни: с одной стороны, уже взрослой, ведь юридически он уже является полноправным гражданином, а с другой стороны, еще по-детски наивной. И это придает студенческим годам незабываемую прелесть, знакомую каждому, кто был студентом. Для меня и моих одногруппников эта новая жизнь началась месячным выездом в отдаленный совхоз. Он назывался «Совхоз имени двадцатилетия Октября» и находился в глубине Сахновщанского района Харьковской области.

Две группы (около шестидесяти человек) располагались на нарах в двух холодных комнатах кирпичной постройки. Из мебели там были еще три стола и с пяток стульев. Умывальников не было ни в доме (Еще чего! Поди, не баре какие-нибудь!), ни во дворе. Умыться можно было метрах в ста от нашего общежития из двух кранов, торчащих из водонапорной башни. Зато очень близко находился большой туалет на двадцать посадочных мест, интенсивно источавший… Ну, явно не озон. В двадцати метрах от торца общежития был классический сельский магазин, где можно было купить и хлеб, и водку, и лопату, и электролампочку. Эдакий миниминимаркет. Этот магазин стал самым посещаемым нами местом. Зеленые пацаны, только что выпорхнувшие из-под маминого крыла пытались доказать самим себе и другим, что они уже зрелые крутые мужики. Самый простой способ достижения этой цели – много пить и много ругаться.

В первый день нас поселили, покормили и распределили. Меня и еще несколько человек определили пастухами и пообещали в конце месяца даже выдать какую-никакую зарплату. Пастухам надлежало вставать раньше всех, к семи утра принимать коров после утренней дойки и выводить их на пастбище. А еще нам всем прочитали лекцию по сельской технике безопасности (не тыкать друг в друга вилами, не дразнить племенных быков-производителей, не влезать на водонапорную башню, не купаться в открытых необорудованных водоемах и т.п.) и отпустили восвояси.

После этого я немного побродил по окрестностям, а когда вошел в общежитие, самый неугомонный и предприимчивый из наших, взявший на себя роль еще и самого бывалого, протянул мне стакан водки: «Ну, давай знакомиться». Я оглянулся, и по красным лицам и слезящимся глазам остальных понял, что все уже перезнакомились. Вспомнив свой недавний плачевный опыт распития спиртных напитков на заводе, я решил на этот раз не ударять в грязь лицом, а держаться до последнего. Приняв стакан двумя пальцами и оттопырив мизинчик, я описал им в воздухе красивую полудугу и громко сказал: «За здоровье присутствующих!». После чего запрокинул голову подальше, раскрыл рот пошире и постарался вылить эту гадость прямо себе в горло, совершая как можно меньше глотательных движений. Номер удался. Очертив в воздухе полудугу в обратном направлении, я под восторженные возгласы зрителей грациозно поставил стакан на стол. Опьянение началось через несколько минут, но я, сцепив зубы, делал вид, что надо мной оно не властно. Через четверть часа число «трезвых» сократилось до четырех человек, и тут нас пригласили на ужин.

Помню, я все-таки доел этот гороховый суп… Помню, Валера, взяв тарелку, принялся задумчиво бродить с нею между столиков, а потом, будто вспомнив что-то важное, поставил ее в окошко для грязной посуды и опрометью выскочил во двор. Помню, Шурик как сидел перед этой тарелкой, да так и заснул. Я пошел в общагу, попробовал прилечь – куда там, стало еще хуже. Весь вечер я провел на ногах, и благодаря этому, протрезвел гораздо быстрее остальных, а назавтра был как огурчик. После этого за мной закрепилась слава «крепкого на это дело» парня, что мне даже льстило.

Итак, я стал пастухом. В детстве я был лучшего мнения о коровах. Но сейчас с удивлением увидел, что:

а) простой русский язык они не понимают, или делают вид, что не понимают. Чтобы они слушались, на них надо кричать матом, а одну-две следует огреть крепким деревянным колом. Сначала мне было жалко бедных коровок, но к обеду жалости заметно поубавилось, а к вечеру я уже орал на них, как заправский крестьянин: «Ты куда, …, твою мать?!! А ну, пошла, … !!!» и т.д.

б) корова ест всегда, когда не спит. Где-то до обеда она срывает и жует траву, а после обеда отрыгивает содержимое желудка себе в рот и опять жует.

в) корова нечистоплотна и не брезглива. Сколько раз я наблюдал, как одна корова лежит и жует жвачку, вторая стоит над ней и справляет как малую, так и большую нужду прямо той на голову. Морды обеих выражают при этом полное умиротворение.

г) корова так и норовит зайти туда, куда нельзя – в тыкву, в кукурузу, в люцерну. Выгнать одну корову оттуда, куда нельзя, сложно, но можно. Выгнать две коровы – проблематично, выгнать стадо – утопическая мечта. Они выйдут оттуда сами, когда все съедят. У объевшейся люцерной коровы сперва пучит живот, а затем она погибает.

д) корова может, не моргнув глазом, съесть три куска мыла, три зубных щетки, три коробки зубного порошка «Мятный» и три полотенца.

е) вырвавшийся на свободу коровий муж (как правило, его зовут либо Борька, либо Кузя), автоматически считает любого мужика своим соперником и спешит вступить с ним (ну, разумеется, в чисто интеллектуальное) единоборство.

Но у коровы есть и положительные качества:

а) у коровы очень красивые глаза. Кажется, будто она мечтает о чем-то прекрасном, но несбыточном.

б) у коровы очень красивые уши… Просто красивые, и все тут.

в) у коровы очень вкусное молоко, совершенно отличное по вкусу от того, что продается не только в магазинах, но и на базарах.

Придя на ферму сразу после утренней дойки, Вы имеете возможность, разогнав дном кружки несметное полчище плавающих в ведре мух, зачерпнуть этой же кружкой еще дымящееся густое розовато-коричневатое молоко и, закусив прихваченной из столовки горбушкой, выпить – как масла съесть. …И двухдневный понос Вам обеспечен. Дело не в мухах, а в самом молоке. Организм бледного и тщедушного городского жителя не в состоянии выделить нужное для его переваривания количество энзимов. Но, к концу трудового семестра он адаптируется. А через месяц уже в городе Вы решаете ознаменовать возвращение в родные пенаты стаканом привычного полупрозрачного голубоватого магазинного молока. …И двухдневный понос обеспечен Вам опять.

Обед. Мы с одногруппником Валерой лежим на сене возле коровника, в котором идет дневная дойка. Рядом журчит вода, вытекающая из испорченного крана на трубе, выползающей из водонапорной башни, как змея. Видать, кран сорван уже давно, и весело текущий ручеек промыл поперек дорожки небольшое русло. Впереди еще минут сорок свободного времени. Спать не хочется, курить тоже. Мимо нас взад-вперед, не торопясь, прохаживается лошадь. Иногда она наклоняет морду к ручейку, но не пьет, а фыркнув, идет обратно.

– Давай покатаемся на лошади, – говорит Валера.

– Я не умею.

– А что тут уметь? Запрыгнешь на нее, схватишься за гриву и легонько так каблучками, каблучками…

– А ты уже ездил, что ли?

– Не-а, батя рассказывал. Ладно, смотри!

Минут пять я наблюдал за тщетными Валериными попытками взобраться на лошадь. Та стояла тихо, но его пальцы все время соскальзывали с лошадиной хребтины. Наконец, лошади надоело, и она опять двинулась по привычному маршруту. «Тпру, стой!», – заорал Валера, – Володя, придержи ее! Я подошел, но не нашел, за что взяться – на кобыле не было ни уздечки, ни седла. Тогда после некоторых раздумий я попробовал обнять ее за шею, подлезши под морду плечом. Получилось. Лошадь пофыркивала и издавала еще какие-то звуки, будто шептала что-то мне на ухо. Она была теплая, немного липкая, и от нее шел специфический запах. Не «Шанель», но терпеть можно. Валера разогнался и запрыгнул на нее сзади. Лошадь вздрогнула, но не удивилась, и я вдруг понял, как на лошадином языке будет «… … мать!». Кричу Валерке: «Отпускать?», он мне: «Нет, погоди, здесь не за что держаться… Ладно, отпускай!». Я отпустил. Лошадь осталась стоять неподвижно, изредка подергивая шкурой – ее одолевали мухи. А еще она щедро поделилась со мной запахом, и мухи разделились на две команды, наверное, решив устроить соревнование. Кричу Валерке: «Ну, давай!». Валерка сначала деликатно, а затем все сильнее стал стучать каблуками сапог по ее животу. Лошадь тихонько пошла. Валерка заголосил и заулюкал, как Чингачгук, но лихой индейский клич плохо сочетался с неторопливым лошадиным шагом. Тогда он закричал мне: «Хлестни ее чем-нибудь! Вон, видишь, кусок шланга лежит? Давай, только сильно!». Я взвесил шланг в руке: «Валера, ты уверен, что это необходимо?». Он: «Давай, давай!!!». Ну, я и дал. Кто же мог предположить, что шланг так больно бьет? Я второй раз за день услышал лошадиное: «… … мать!!!», и наша кобыла взяла с места в галоп. Валерка – вот молодец, не растерялся: вцепился в ее гриву, пригнулся к шее и заулюкал еще громче. А кобылка, развив максимальную скорость, подлетела к полурукотворному ручейку и, резко затормозив, наклонила голову, как бы желая напиться. Валера, все еще улюкая, пролетел метров десять по воздуху и приземлился в ближайших кустах. Лошадь посмотрела ему вслед, чуток постояла, вздохнула и вновь вернулась на прежний маршрут.

Да, первый колхоз – это незабываемо. Это место, где многие первокурсники и первокурсницы потеряли девственность; это место, где многие обрели навыки в самостоятельной стирке одежды; это место, где половина юношей научилась играть на гитаре и танцевать рок-н-ролл, и все – пить водку; это место, где мы прошли первые испытания на сплоченность и мужественность в драках с превосходящими силами аборигенов; это место, где многие узнали, что морковка растет не на деревьях, и растить хлеб «в поте лица своего» – действительно очень трудное и неблагодарное занятие.

А в институте нас ждали проблемы, косвенным образом связанные с колхозом. Точнее, с нехваткой учебного времени. Ведь, как-никак, мы потеряли целый месяц, и преподавателям приходилось пересматривать и сокращать свои учебные планы. Но не все преподы пошли по этому пути. Вот, например математик просто назначил по две пары дополнительных занятий по субботам. И это притом, что у нас и так было две-три пары математики в неделю – больше, чем любой другой дисциплины, а факультет сварки – не физмат, не мехмат, и не какой-нибудь иной …мат. Когда об этом узнал мой папа, он сказал: «Интересно, знает ли об этом учебная часть?». И эти, казалось, простые слова изменили плавный ход событий.

Теоретически, я знал, что существует некое структурно-методическое подразделение ВУЗа под названием «учебная часть», но совершенно не понимал, что она собой представляет. Поэтому после того, как математик в очередной раз объявил, что, мол, мы пока не укладываемся в сроки, и потому в эту субботу сделаем еще две дополнительные пары, я с невинным видом спросил: «А учебная часть знает?». Лицо математика приняло очень странное выражение, он немного помолчал и сказал: «А вообще-то, я думаю, мы и так обойдемся» и занятия отменил.

Тогда я еще не знал, что в этот момент у него образовался на меня во-от такой зуб… Или даже еще больший.

Пришло время экзамена. Это был вообще первый экзамен в институте в моей жизни. Я готовился, как проклятый. Честно говоря, с математикой я не дружил, но был уверен, что на твердую тройку, а то и на четверку ответить смогу.

В качестве допуска к экзамену математик придумал дополнительное, «нулевое» задание, предварительный билет. В нем следовало преобразовать некое математическое выражение (Для математиков скажу подробнее: доказать, что указанная в билете функция является первым или вторым замечательным пределом, то есть стремится или к единице, или к «е»). И только в случае правильного ответа счастливец получал доступ к основному билету. Я, как все, подошел брать этот «нулевой» билет, но математик сказал: «Погодите, я Вам сам напишу», взял маленький листок и написал на нем с виду достаточно простое выражение. Я посидел-посидел, пописал-пописал и получил в ответе единицу. Математик покачал головой: «Нет!». Ну, если не «1», тогда «е». Я опять посидел-посидел, пописал-пописал и получил «е». Долго ли умеючи? На препод опять отрицательно покачал головой. Две последующие попытки принесли ответы: «0» и «∞». Ну, ясное дело, математика – наука точная. Но и это не помогло. Математик сказал: «Вы свободны», я увидел на его лице злорадство и заподозрил, что все происходящее – неспроста.

Я вышел в коридор, присел на узкую и крутую деревянную боковую лесенку, ведущую ниже, на второй этаж и уставился в написанную преподом функцию. В чем же, блин, загвоздка? «Молодой человек, Вы чего здесь расселись?», – пророкотал снизу густой баритон. Я поднял глаза: на уровне моих коленок блестела большая важная лысина. Ее обладатель, прищурившись, глядел на меня снизу вверх. «Да вот», – говорю, – «не решил предел». «Покажите» – важная лысина протянула руку, получила бумажку, поглядела на функцию, произнесла: «Гм…» и удалилась. И в этот момент я понял, что события только что начали развиваться в выгодном для меня направлении.

Спустя минут пятнадцать к преподу прибежала запыхавшаяся секретарша кафедры математики, и они оба на хороших рысях рванули вниз. Спустя еще пару десятков минут опять медленно приплыла важная лысина, протянула мене бумажку с решенной задачей и сказала: «Я – доктор физико-математических наук, профессор, заведующий кафедрой теоретической механики Борис Исаевич Коган. И я решал это более получаса. С Вами мы более тесно познакомимся в следующем году, а Ваш математик будет строго наказан». Еще через десяток минут прибежал красный и какой-то несчастный математик: «Ну, решили?». Я протянул ему бумажку. «Хорошо, идемте». Он выбрал из стопки зачеток мою, написал в ней: «Удовл.» и расписался. И тут я пошел на эксперимент: «А можно я пересдам завтра с параллельной группой?», и опять я увидел на его лице то странное выражение. Назавтра я просто пришел, просто протянул зачетку, просто получил в нее «Хорошо», откланялся и ушел.

Теперь я понял все: «Он меня боится». Весь следующий семестр я валял дурака, порой встречаясь с преподом взглядом и делая при этом многозначительное выражение лица. На втором экзамене, взяв билет и просто посидев с ним для приличия пять минут, я нагло сдал чистый листок и получил «пять». На последнем, третьем экзамене я даже билет не брал, просто протянул ему зачетку, полюбовался еще раз на «то самое» выражение лица и опять получил «пять». Кстати, таким образом я еще выиграл пари и заработал ящик коньяка. Гуляла вся группа, никто в последствии меня не сдал, и история не получила никакой огласки, вы первые, кто о ней узнали. Фамилию, имя и отчество математика из гуманных соображений я не назвал. Думаю, если он прочтет эти строчки, то не сможет найти в них ни капли вымысла. Все по-честному.

С другими преподавателями решать проблемные вопросы было не в пример легче. Не сдали, к примеру, Вы экзамен по химии нашему уважаемому Олегу Федоровичу, а он и говорит: «Пересдавать приходите на кафедру». Решив идти на пересдачу завтра, Вы после нервного и утомительного дня идете попить пивка в пивбаре под кодовым названием «БС», то есть, Бурсацкий спуск. Он находился на Клочковской улице, аккурат на том самом месте, где напротив Бурсацкого спуска ныне блистает великолепием супермаркет «Била». Заходите Вы, значится, в «БС» и сталкиваетесь там с незабвенным Олегом Федоровичем.

– Олег Федорович, а экзамен можно сдать?

– Я же сказал, приходите на кафедру!

– А разве это - не Ваша кафедра?

– Давайте зачетки!

Вот и все - коротко, бесхитростно и по существу.

Олег Федорович частенько засыпал на собственных лекциях, иногда вместо формул писал на доске нечто совершенно неудобоваримое, но мог с таким жаром рассказывать о свойствах фенол-формальдегидной смолы и способах ее получения, что Вас охватывало страстное желание, придя домой, провести классическую сополимеризацию. И остановить Вас могло только отсутствие в домашних закромах как фенола, так и формальдегида.

Вспоминается препод по начертательной геометрии. Он был приглашенным почасовиком, то есть, его зарплата зависела от числа начитанных академических часов. Непонятно, из каких соображений его взяли на работу, у нас и своих начертальщиков хватало. Но дело не в этом. У этого препода была шутка. Построив на доске разрез, или сечение, он говорил: «А теперь мы его заштри…» – и замолкал. Студенты дружно подхватывали предполагаемое окончание слова, а он ехидно качал головой и говорил: «Нет, мелом!». Все это длилось до тех пор, пока один находчивый студент с западной Украины в один из таких моментов не вставил: «…каемо». «Что?» – не понял препод. «Заштрыкаемо» – ответил студент. («Штрыкаты», в переводе с украинского – колоть, накалывать, тыкать острым предметом. «Заштрыкаемо» [заштрикаємо] - заколем, понакалываем.) «И нэ смужками а, такымы ось цяточкамы» (не полосками, а такими вот пятнышками). Он вышел к доске, взял мел, показал, что имел в виду и, торжествующий, сел на место.

Оказавшись в институте, я с первых дней начал разыскивать «где тут у вас самодеятельность?». Нашел сначала председателя месткома, а потом и саму самодеятельность в виде институтского вокально-инструментального ансамбля. Ансамбль этот, исполняющий только правильные, выдержанные в духе коммунистической морали песни, быстро показался скучным. Когда мы исполняли «Небо-небушко затуманилось…» или «Шапки прочь, в лесу поют дрозды…», было еще ничего, но играть и петь про «великого сына великой страны» было совсем невмоготу. И я обрадовался, когда ко мне подошли незнакомые ребята с энергетического факультета и предложили занять вакантное место клавишника в другом институтском коллективе, репетировавшем и выступавшем в актовом зале общежития №2. Его главное преимущество заключалось в свободе выбора репертуара. И я, ясное дело, согласился.

Общежитие №2 было построено в год моего поступления в институт (1973), и неизвестно, кто догадался укомплектовать его не только кроватями и матрасами, но и музыкальными инструментами. В первую очередь в него заселили всех поступивших в том же 1973 году. Пикантная и любопытная подробность. В каждой комнате на столе в подносике стоял стеклянный графин с изображенным на боку оленем, а рядом красовались четыре стакана с такими же олешками, но поменьше. Буквально в первые дни после вселения я был в гостях у одногрупников. Мы собирались пить вино, открыли бутылку, и тут я услышал непонятный диалог.

– По сколько наливать?

– По яйца.

– Хорошо.

Мне объяснили, что, если налить, маленькому оленю «по яйца», то это будет в точности сто пятьдесят граммов. Выражение «налить по яйца» прижилось не только в нашей общаге, но и во всем институте, равно, как и выражение «заштрыкать разрез». Они часто звучали и через много лет, когда их первоначальный смысл был уже утерян. Вот так рождался местный узэпэёвский диалект.

8. Инструмент труда и отдыха

Тот, кто испытывал сладость от прикосновения к клавишам, струнам и т.п., тот меня поймет. Особенно, если музыка никогда не была для него только способом зарабатывания денег. Собственноручно настроенный инструмент, звучащий в Ваших руках так, как Вам хочется, повергает в экстаз. Если, конечно, это настоящий инструмент.

К сожалению, в советские времена практически невозможно было приобрести что-нибудь стоящее, полностью отвечающее своему наименованию и предназначению – будь то карандаш, гитара, или кроссовки. Карандаш, царапающий бумагу, как гвоздь, и не оставляющий на ней никакого иного следа – это не миф. Гитара, сделанная из жести, покрытой молотковой эмалью, называемая в ценнике «Пионерская» и стоящая 5 руб. 40 коп. – это не вымысел. Несгибаемые в буквальном смысле туфли или разрывающиеся при затягивании шнурков кроссовки – это удивительная реальность советских времен. На эту тему писали фельетоны и осторожно шутили сатирики, но это продолжалось десятилетиями без тенденции к улучшению. Поэтому корпус моего первого серьезного клавишного электромузыкального инструмента под названием «Юность-70» был сделан из миллиметровой стали и мог выдержать прямое попадание кирпича. А возможно, и пули, выпущенной из мелкокалиберной винтовки ТОЗ-9. Клавиатура же похвастать этим не могла, пластмассовые клавиши «под слоновую кость» неожиданно ломались в самом узком месте и больно ранили пальцы. Окровавленная клавиатура к концу «халтуры» – обыденное явление. Производимые этой гармошкой звуки – рев, писк, рычание, гудение, зудение и пр. – трудно было назвать нежными или лирическими, но при игре в стиле «Heavy Metal» они порой оказывались как нельзя более уместными.

Вот за такой инструмент я сел в октябре 1973 года. Мой первый коллектив состоял из ярких индивидуальностей. Руководителя звали Никó Николаи́ди, он был грек из Тбилиси. Очень горячий, очень импульсивный, очень голосистый. Он часто ходил в вязанном джемпере, на груди которого крупными греческими буквами было вывязано слово «ΕΛΛΑΣ» (грек). То, что он – настоящий грек, новый знакомый узнавал сразу после того, как слышал его имя. Нико так и говорил: «Здравствуй, я – Нико, грек». Пел и говорил он по-гречески, по-грузински, а у нас в институте научился петь и по-украински. Ему очень понравился украинский язык и народные украинские песни в современной обработке. Выглядело это колоритно. Подвижный, как ртуть и черный, как смоль, изящный молодой человек танцевал с гитарой и с жутким грузинско-греческим акцентом пронзительно кричал в микрофон: «Тэчэ вода каламутна, чому дывка така смутна?!!...». У него была немецкая вишневая «Музима Электра», и звучала она весьма убедительно.

Бас гитару «Музима Делюкс» крепко держал в руках Саша Шаршин. Когда я увидел его в первый раз, то принялся мучительно вспоминать, на кого он похож, а потом догадался: на своего коллегу – гитариста группы «Slade». В отличие от Дейва Хилла, он не маршировал с гитарой, как с ружьем, по сцене, а в остальном, во многом был очень похож – от почти двухметрового роста, черт лица и стиля прически до невероятно узких вверху и невероятно широких внизу траузеров. Он любил импровизировать, и часто запутывался в собственных звуковых построениях. И тогда с воплями: «Шаршин, лажа!!!» на него, как коршун, налетал Нико, и мы все боялись, что дело дойдет до рукоприкладства – так тот был горяч. Через минуту Нико остывал и говорил: «Ну, ты извини, я же любя…».

За барабанами сидел, не побоюсь этих слов, большой человек. Рост Шурика Забровского был, кажется, метр девяносто пять, а вес – чуть более ста килограммов. У него было круглое веснушчатое лицо, рыжие локоны и голубые глаза. Думаю, что ему подошло бы больше имя Эрик Никельссон, или, скажем, Нильс Ульфстрём. Он был так импозантен, что, в отличие от всех барабанщиков мира, располагался у нас в первом эшелоне рядом с Нико. Во втором эшелоне работали мы с Шаршиным.

Шурик обладал невероятной физической силой, но был очень скромен и крайне застенчив (если не сидел за ударной установкой). Как-то раз зимним вечером мы с ним, будучи на легком подпитии, возвращались из гостей. Навстречу по безлюдной улице двигалась компания, по манере поведения которой можно было догадаться, что это искатели приключений за любимым занятием: «А вот, с кем бы подраться?». Они подошли к нам, и начался бессмысленный диалог: «Дай закурить!», «А кто вы такие?», «А почему вы здесь ходите?», «Что-что ты сейчас сказал?! А ну, повтори!!!» и т.п. Самый бойкий из них вдруг подпрыгнул и ударил Шурика по носу. Шурик, желая защититься, но, не зная, как поступить, вытянул руку и взял его за лицо. Иначе не скажешь, ибо лицо забияки полностью поместилось в шуркиной ладони. После этого Шура сжал пальцы, и из-под них раздался приглушенный полувопль-полумычание. Шура разжал ладонь, и обидчик, извиваясь, упал на снег. Остальные расступились, и мы проследовали своей дорогой.

Бытует в Греции народный музыкальный инструмент под названием бузуки. Был в Ташкентской филармонии музыкальный коллектив под таким же названием. Были у Нико друзья из этого коллектива. И, когда «Бузуки» приезжали в Харьков (а это происходило довольно часто), Нико вел нас сперва на их концерт, а затем в гости. Там говорили только по-гречески и пили привезенную Нико чачу. После первых двухсот пятидесяти граммов шестидесятиградусной чачи мне всегда казалось, что я начинал понимать греческий язык, а еще после двухсот пятидесяти граммов я переставал понимать русский.

После этого все – кто как мог – играли на бузуки. Делать это было непросто. У бузуки восемь (вернее, четыре пары) струн, В отличие от гитары, строй которой состоит из нот «ми-си-соль-ре-ля-ми», у бузуки он выглядит, как «ре-ля-фа-до», то есть, игра стандартными испанскими гитарными аккордами на нем невозможна. Под воздействием паров чачи мы, невзирая на протесты хозяев, начинали перестраивать бузуки под первые четыре гитарных ноты «ми-си-соль-ре» и, немного побренчав, успокаивались. А хозяева, ругаясь по-гречески, принимались перестраивать инструменты обратно.

К сожалению, Нико часто забывал, что в институте кроме игры на гитаре и решения личных вопросов хоть иногда следует посещать лекции, лабораторные и т.п., другими словами – учиться. На это у него хронически не хватало времени, и потому вскоре был отчислен за неуспеваемость, и у нас появился новый руководитель – Саша Бубырь.

Саша обладал сангвиническим характером, был в меру задорен, в меру серьезен и гораздо более интеллигентен и эрудирован, чем его предшественник. С его приходом качество звучания группы резко пошло вверх. Итог – четвертое место на конкурсе молодых исполнителей «Выща школа», который проходил в концертном зале Харьковского Государственного университета в 1976 году.

Так получилось, что Вокал во второй и третьей композициях был моим. Вторая называлась «Человек – не игрушка». До сих пор не знаю, кто авторы музыки и слов, однажды я случайно записал эту песенку на магнитофон. Она меня просто очаровала:

Чашки, куклы клеит мастер,

Чинит детские игрушки.

– Помогите склеить счастье,

Научитесь клеить дружбу.

Старый мастер снял передник

И ответил очень грустно:

– Я, простите, не волшебник,

Ну, а счастье – не игрушка.

Человек – не игрушка,

Он более хрупкий.

С ним несчастья случаются чаще.

И его не снесешь в мастерскую на угол,

Где склейка фарфора и ремонт кукол

Второй раз в жизни мне аплодировали так неистово!

Третья композиция оказалась мне не по зубам. Еще бы, ведь это была ко-лыбельная Клары «Summertime» из I акта оперы Джорджа Гершвина «Порги и Бесс» («Porgy and Bess»). Зал встретил ее тепло, но больше улыбался, чем аплодировал… Первая же, как и было положено в те годы, была героико-патриотической композицией и называлась «Последний глоток». Так себе – ни рыба, ни мясо.

Второй инструмент под названием «Перле 1», производимый на рижской фабрике RMIF, был не в пример солиднее «Юности». Это был уже практически полный орган, имеющий все стандартные органные тембры с возможностью их произвольного смешения, деревянные рояльные клавиши и очень приличное звучание.

Вся заслуга в его появлении принадлежит исключительно Саши Бубырю. Благодаря его стараниям, мы обзавелись также новой ударной установкой, педалями звуковых эффектов и двумя двухсотваттными усилителями «Дойна», не считая массы прочей приятной мелочи. Кроме того, и, наверное, это было важнее, у нас появилась солисты. Их звали Игорь и Люда.

Была еще одна приятная новость, которая лично меня испугала больше, чем обрадовала: мы получили место («сели») в кафе в центре города. Время работы – 1700… 2200 по вторникам и пятницам. Зарплата – сто двадцать на всех за вечер. Я не боялся играть в кафе, но я боялся родителей, вернее, их отношения к моему приработку. Профессию лабуха они считали позорной, недостойной инженера, грязной, порочной, развратной… Ну, и так далее. А кому охота каждый раз уходить на халтуру со скандалом и со скандалом же возвращаться? Так и вышло. Известие о работе в кафе было встречено… даже не в штыки, а, я бы сказал, артиллерийскими залпами. Было все – просьбы, уговоры, обещания. Я держался до последнего, и наконец, папа сказал: «Делай, что хочешь, ты нам больше не сын!». Сейчас, наверное, сложно понять, почему так произошло, но не забывайте, что в те времена «советские люди все, как один, сплотившись, строили светлое будущее всего человечества», и денежная мотивация любых поступков считалась аморальной. Уличенный в попытке заработать, человек подвергался критике на работе и по месту жительства, он получал выговоры, лишался тринадцатой зарплаты, его отпуск переносился на зимнее время, его «пропесочивали» в стенгазетах, он мог быть лишен очереди на получение жилья, понижен в должности и т.п.

В советском Харькове всеми вопросами музыкального бизнеса ведало ХОМА – Харьковское объединение музыкальных ансамблей, уже в те времена ставшее образцом взяточничества, вымогательства и коррупции. Любое кадровое перемещение любого музыканта решалось только через ХОМу, любая площадка, «место», на которой можно было бы «сесть», согласовывалась только через ХОМу и т.п. Главный аргумент – деньги, главная бумага – формальное свидетельство о регистрации музыкального коллектива (исполнителя). В те времена ведал ХОМой некто Василий Петрович Климентьев, бывший выпускник Института культуры, позже – преуспевающий бизнесмен, позже – журналист, «сливавший» инфу об одних сильных мира сего – другим сильным. Все закончилось его исчезновением в 2010 году.

Сумма взятки за место зависела от того, насколько оно считалось «хлебным». Наше кафе по адресу Московский проспект, 10/12, возле института «Энергосетьпроект» было весьма «хлебным» и стоило тысячу рублей (это при средней зарплате инженера в сто пятьдесят!). Деньги мы брали в долг, и потом долгое время играли только на его погашение. Как выяснилось, выгоднее всего работать составом из четырех человек: солист, бас-гитара, ударные, гитара, или: солист, орган, гитара, ударные. Во втором варианте мы превращались в веселую пародию на группу «The Doors», в которой я становился веселой пародией на Рея Манзарека, а мой «Perle» – не менее веселой пародией на Fender Rhodes Bass.

Все-таки, «Перле» был большой и тяжелый. А для постоянно перевозящего инструмент туда-сюда лабуха, это было ужасно. Да и полировка не выдерживала частых погрузок-разгрузок, царапалась, тускнела и отслаивалась. А вот, «Вильнюс-3» оказался воистину боевой машиной.

Самый серьезный коллектив, с которым мне посчастливилосьработать, выглядел вот так (Фото 1979 года). Он назывался ВИА «Вертикаль». Участие в нем приносило и моральное удовлетворение, и неплохие дивиденды. Работая технологом на оборонном заводе, или как тогда говорили, «в ящике», и, имея зарплату 115 руб. минус налоги, в течение весенне-летне-осеннего периода, играя практически каждые выходные на свадьбах, я зарабатывал в среднем около двухсот рублей чистыми. А с поздней осени до ранней весны три раза в неделю мы играли по вечерам в кафе. И приработок, как минимум, еще удваивался.

Слева направо:

Ирина. Конферансье, или, по-нашему, "объявляла". Маленькая, хрупкая, задумчивая, но с искрой. Отличительное качество: на любой, даже самый провокационный вопрос мгновенно находила ответ. Создавалось впечатление, что она готовила их загодя на все случаи жизни. При этом я не помню ни одного случая, когда в этих ответах не присутствовал бы тонкий юмор. Несколько раз вытаскивала «провальные» гастроли на себе.

Сергей. Бас-гитарист. Его гитару «Basso IX» из-за ее формы в музыкальной среде называли «отверткой». По причине слишком легкой деки, ее гриф постоянно «клевал» к земле. Один музыковед сказал по этому поводу так: «До сих пор доподлинно неизвестно насколько было тяжело похмелье дизайнера, придумавшего сию смелую ромбическую форму корпуса… Скорее всего, это неудачная попытка скопировать Gibson Flying V». Но Сергей работал на ней с удовольствием и упоением. Он был спокоен, немного флегматичен, и шутил всегда только с серьезным видом. В любой степени алкогольного опьянения на ногах держался твердо, но разговору предпочитал красноречивые (с его точки зрения) жесты.

Владимир (Никто никогда его так не называл. Просто Вова). Ударник. Характер взрывной, темперамент холерический. Гроза барабанных палочек. Кожа или пластик, которыми обтянут барабан, быстро покрывались микрократерами – ямками от ударов. Когда входил в азарт, стучал сильнее и быстрее, по поводу чего постоянно имел выволочки от руководителя. В конце концов, мы купили электронную ритм-установку, и включали ее для него, как метроном. И дело тут же пошло на лад.

Василий. Солист. Лирический тенор. Немного переживал по поводу небольшого роста, но и без того от девушек у него не было отбоя. В его густой шевелюре ломались расчески. С виду компанейский, не задавака, но – постоянно себе на уме.

Надежда. Солистка. Диапазон голоса – три с половиной октавы, низы – с приятным грудным тембром. Всегда добросовестно выучивала свою партию. То есть, не просто знала слова и ноты, но и профессионально управляла дыханием и артикуляцией. Удачно копировала и восходящую звезду Аллу Пугачеву (на фото она как раз исполняет «Лето, ах лето») и находящуюся тогда еще в зените славы болгарку Лили Иванову.

Виктор. Гитарист и вокалист. Неунывашка. Душа любой компании. Полуцыган (по маме). Сходу сочинял партию второго – а если надо, то и третьего голоса. Пел всегда, когда не спал и не ел. Бессребреник.

Ваш покорный слуга. Клавишные. И, как шутили у нас, «вокал из-за угла». Часто, играя, впадал в подобие легкого транса. И тогда мог провести такую партию, после которой говорили: «Ну, ни фига себе! Как ты это сыграл?» и все такое прочее. Единственный, у кого было музыкальное образование; расписывал партии инструментов и голосов, придумывал всякие вставочки и проигрыши. Моими кумирами были клавишник группы «Deep Purple» Джон Лорд (John Lord), и клавишник группы «The Enimals» Алан Прайс (Alan Price).

Я старался копировать их манеру игры, жесты и движения. Доходило до смешного. В одной из сцен фильма «О, счастливчик!» (1973) я увидел, как Прайс, глубоко затянувшись сигарой, запел, одновременно выпуская дым. Естественно я попробовал сделать то же самое. Не тут-то было! Первая же нота была прервана надсадным кашлем. Но я не отступал, и через пару дней на ближайших танцах продемонстрировал этот трюк. Из толпы танцующих послышались возгласы: «О! Как Алан Прайс!», и я почувствовал себя совершенно счастливым человеком.

Олег. Гитарист, руководитель, организатор и связующий элемент группы. Уже в возрасте, с животиком, рыжий, лысый, картавящий и шепелявящий одновременно. Но это было малозаметно, поскольку он еще и хрипел. Когда играл, срастался с инструментом. Мог сыграть на гитаре такое, что я затруднялся повторить на клавишах. Тяготел к джазу и ритм-энд-блюзу. Играя, пританцовывал, двигал головой, плечами и бедрами. Ни дать, ни взять, отечественный Дедуля Элиот (Grandpa Elliott), только перенесшийся в восьмидесятые годы.

У барабанщика Володи кто-то из родственников (не помню, кто) был административной единицей (не помню, какой) водного стадиончика на Основянском озере. Иногда после репетиции мы подходили к нему, и Вовка брал ключи от моторной лодки. Бесплатное и бесконтрольное катание на быстроходной моторке в состоянии алкогольного опьянения средней степени приносило нам уйму удовольствия. Жаль, озерцо было маловато. Поперек – от берега до островка – десять секунд полета, от островка до другого берега – еще столько же. Зато путешествие вдоль озера занимало несколько минут и позволяло совершать разные виражи и иные фигуры высшего пилотажа.

Однажды вот так носились мы с криками и воплями по глади вышеозначенного водоема, как вдруг на одном из крутых поворотов услышали сильный удар снизу, и лодка буквально подпрыгнула. Вовка тотчас заглушил мотор, и мы продолжили скользить по инерции, описывая большую дугу. Все сразу протрезвели: в месте удара на поверхности воды расплывалось огромное кровавое пятно. Неужели зарубили винтом какого-то купальщика? Наше судно замкнуло круг, мы оказались в точке удара и вздохнули с облегчением: на поверхности, тихонько покачиваясь, плавала кверху животом здоровенная щука с почти разрубленной надвое головой. Мы аккуратно извлекли ее из воды, Вовка запустил мотор, и на малых оборотах направил лодку к берегу. Там он загнал ее в ангар, и Мы двинулись к нему в гости, не забыв купить по пути водки. Зубастого зверя вручили вовкиной маме, и она приготовила из него неописуемо вкусное блюдо.

9. Школа жизни. 2 курс

Как и водилось при совдепии, второй курс ВУЗа, равно, как и первый, и, собственно, любой другой, начинался с колхоза. О колхозе я мечтал, в отличие от некоторых своих товарищей, не желавших расставаться с уютным городским бытом. Работа в поле меня не пугала, тем более, что я никак не мог проникнуться серьезностью нависшего над жителями планеты Земля продовольственного кризиса. А, если понарошку, то почему бы чуток и не поковыряться в земле, добывая картошку? Зато нет родительского контроля (преподавательский не в счет), но есть самостоятельность, спиртное, музыка и девочки. А что еще надо девятнадцатилетнему оболтусу?

Все обстоятельства этой поездки только радовали – солнечная, почти летняя погода, много пугливых симпатичных первокурсниц, солидный магазин с большим ликеро-водочным отделом, два магнитофона и три гитары в комнате на тридцать человек, студийный усилитель для вечерних танцев, фотоаппарат (я заранее позаботился о цветной пленке) и приличная, накапливаемая на протяжении почти половины первого курса, сумма денег. Полевая работа заключалась в сборе морковки.

В процессе также участвовали два местных мужика и один, запряженный в плуг, легкий трактор ДТ-20. Один мужик сидел за рулем, второй управлял плугом, подрезая морковные ряды. Возьмешь чуть ближе или выше – порежешь всю морковку, чуть дальше или глубже – вся она окажется упакованной в плотный ком земли, который затем надо будет разбивать вручную. До обеда работа спорилась, а после обеда по непонятным причинам то и дело глох трактор, или строптивый плуг вдруг начинал выписывать на поле невероятные фигуры. Мужики невнятно объясняли это неровностью почвы и затупленностью плуга, и уходили до конца дня в посадку. Трактор при этом часто оставался включенным, тихо тарахтя и воняя поодаль.

Был у нас в группе веселый искатель приключений по имени Аркадий с нечасто встречающейся фамилией знатного древнекиевского дворянина – Балла. Причем здесь фамилия? – спросите Вы. Ну вот, для примера такая история. Второй курс. Институт. Время около пяти часов вечера. Мы с Аркадием, будучи немного во хмелю, подходим к кафедре политэкономии для того, чтобы сдать пропущенный семинар. Основные занятия закончились еще в два часа, и мы скоротали время в пивном баре. Заведующий кафедрой встречает нас словами: «А-а-а! Пришли! Кто это там у нас? Ага: Лактионов и Балла!». Аркадий вдруг брякает: «Не ибалла, а Балла!». На что препод спокойно так говорит: «Покиньте помещение кафедры и запомните: политэкономию Вы не сдадите никогда!». Однако Аркадий сдал-таки политэкономию. С двенадцатого раза. Осенью следующего года. Не завкафедрой, а другому преподавателю. После того, как за него несколько раз похлопотал декан факультета. Лично.

И вот, наш Аркадий смотрел-смотрел на этот трактор, затем подошел поближе и вскарабкался на место водителя. Я схватил фотоаппарат и тут же запечатлел знаменательное событие. Аркадий пощелкал какими-то тумблерами или переключателями – никакой разницы. Потом он легонько подергал какие-то рычаги – ничего не произошло. И тогда он взялся за самый длинный рычаг и чуть опустил его вниз - трактор дернулся и, не сбавляя оборотов, поехал. Аркадий немного поколесил по полю, а затем поставил курс зюйд-вест и скрылся за ближайшим холмом. Появился он через полчаса. Пешком. На вопрос: «Где трактор?» ответил: «Там», и неопределенно махнул куда-то рукой. Мы пошли «туда». Метров через триста по звуку нашли трактор. Он лежал на боку на поросшем травой склоне холма и сперва лениво рыл задним колесом землю, а затем, видать устав, несколько раз дернулся и затих. Там мы его и оставили. Хозяева трактора назавтра не предъявили нам никаких претензий и не задавали никаких вопросов. Как будто ничего и не было.

В том же колхозе я был свидетелем еще одного случая полной потери памяти водителем, принявшем слишком большую дозу алкоголя. Мы с приятелем как раз выходили из двора магазина, неся в сумках две бутылки вина и нехитрую закуску в виде консервов «Бычки в томате» о тридцати пяти копеек за банку, как вдруг навстречу, чуть не сбив нас с ног, во двор влетел «Москвич-«пирожок».

Он лихо затормозил и, аккуратно развернувшись, подъехал к крыльцу задом. Затем открылась дверь, и водитель… просто выпал из нее на землю. Кое-как поднявшись и выделывая ради сохранения равновесия немыслимые па, он ввалился в магазин. Мы тихонько вошли следом. Реакция продавщицы была бурной: «Вовка!!! Опять нажрался, бессовестный!!! Больше не дам, не проси!!!». Вовка, разворачиваясь, упал на нас, и нам пришлось выносить его мягкое, тяжелое и потное тело наружу. Там он открыл глаза: «Слышьте, мужики, купите мне водки, вот деньги, а то эта … не дает!» – и тихо захрапел. А мой приятель ему в шутку ответ: «А Вы дайте нам ключи. Мы немного покатаемся и вернем машину». Но водила шутки не понял. На полном серьезе он сунул руку в карман и вытащил ключи: «На!». Мы посадили его на скамейку, купили и вручили бутылку. Он, как ребенок игрушку, прижал водку к себе, блаженно улыбнулся и опять захрапел.

Мы буквально на цыпочках подошли к «пирожку» и робко открыли двери. У моего напарника уже были права, и я безропотно уступил ему место лидера, а сам сел справа. И мы понеслись. Разболтанный дребезжащий пирожок на узенькой сельской дороге – правда, с гудроновым покрытием – умудрялся развивать скорость до ста тридцати километров в час. Правда, при этом его кидало из стороны в сторону, и я был уверен, что, если не прямо сейчас, то в течение ближайших пяти минут мы наверняка свернем себе шеи. Дорога, за исключением одного поворота, была прямой, по три-четыре километра в каждую сторону от этого поворота. Она не вела ни к сельсовету, ни к току, ни к фермам – никуда! Она начиналась неожиданно среди одних полей и так же неожиданно заканчивалась посреди других. Место поворота примыкало к кукурузному полю. В него-то, не успев повернуть руль на нужный угол, мы и влетели на всем скаку. Напарник сразу сбросил газ, но не тормозил и зачем-то отчаянно крутил баранку. Мы прорубили в кукурузных рядах узкую и извилистую просеку примерно пятидесятиметровой длины и заглохли, прочно засев в грязи. Завестись мы завелись, но вытолкнуть машину нам не удалось. Мы не смогли подвинуть ее даже на сантиметр. Стемнело, стало холодно и страшно, мы испугались того, что натворили. Поэтому, протерев носовыми платками все гладкие детали (начитались детективов!) и, заперев машину, мы понесли ключи обратно к магазину. Вовки-шофера нигде не было, а магазин был закрыт. Поэтому мы повесили ключи на какой-то гвоздик возле входной двери и почти спокойно ретировались, но настоящее облегчение почувствовали через два дня, когда увидели знакомый «пирожок» с застрявшими в передней подвеске и облицовке радиатора кукурузными стеблями, который весело катил куда-то по своим делам. А Вовка-водитель на нас даже и не взглянул.

Ни один колхозный вечер не обходился без спиртного. Во всяком случае, иных я не помню. Сидим мы как-то раз за столом, пьем водку, закусываем маринованными огурцами из трехлитровой банки и ведем неторопливый мужской разговор о женщинах, рок-группах и магнитофонах фирмы «Gründig».

Во дворе ребята, готовясь к танцам, подключают аппаратуру. Мы налили в очередной раз, и я полез в банку за, как оказалось, последним огурцом, но не смог его достать. Выходить на улицу, чтобы перевернуть банку и вытрясти из нее огурец было лень, вытащить его ложкой не получалось, и я умудрился пропихнуть в банку всю руку и схватить вожделенный овощ. Но обратно рука никак не хотела вылезать – ни с огурцом, ни без. Друзья посмеялись и рассказали, что таким образом в Индии ловят обезьян. Только вместо огурца кладут банан, а банку крепко к чему-нибудь привязывают. Мы выпили и стали думать, как быть. Я разнервничался, вышел на улицу, прицелился и ударил банкой об угол дома. Ничего. Еще раз, и еще раз ничего. С третьей попытки банка разлетелась, и огурец упал в траву, но мне было уже не до него. Мое запястье по-прежнему охватывало браслетом баночное горлышко, но теперь оно оскалилось острыми неровными зубцами, и все равно с руки не снималось. Следующие полчаса я сидел за столом, положив на него руку с «украшением» и отвернувшись. А друзья, сгрудившись вокруг нее, по кусочку отламывали завернутыми в носовые платки руками, а где позволяли обстоятельства, отбивали четвертушкой кирпича куски стекла. Все обошлось без последствий, и я отправился в магазин за очередной порцией водки и банкой новых огурцов. А по пути зашел к нашим девочкам и взял у них взаймы чудо инженерной мысли – алюминиевую вилку, удлиненную толстым куском алюминиевой же проволоки.

Бывает так, что ночью сон вдруг как рукой снимает, при этом ничего не болит, самочувствие и настроение отличные, а в голове роятся самые приятные мысли. Так случилось и на этот раз. Проснулся я однажды ночью в колхозной общаге, лежу себе тихонько, слушаю далекий лай собак, шуршание и писк мышей, похрапывание, причмокивание и попукивание спящих в разных позах двадцати девяти однокурсников. Минут через пятнадцать мне захотелось сменить позу, и я – как говорят в Украине, смачно – с зевотой и скрипом пружин перекантовался на другой бок. Не успел я затихнуть, как вокруг меня как по команде стали зевать, скрипеть и ворочаться остальные. Через минуту-другую все затихло. Я решил, что это случайное совпадение, поулыбался в темноте и повторил процедуру. И опять все вокруг заскрипело и заерзало. Странно: неужели это закономерность? От желания спать не осталось и следа, я погрузился в эксперимент и выяснил, что: а) чем чаще ворочаешься, тем меньшее воздействие оказываешь этим на окружающих. Для появления эффекта минимальная пауза между переворотами должна быть не менее пяти минут полной неподвижности; б) коэффициент повторяемости колеблется в пределах пятидесяти – семидесяти процентов; в) «"живчики» реагируют быстрее «увальней» и быстрее успокаиваются; г) однажды наступает момент, когда во время очередной волны переворотов вдруг просыпаются почти все. И тогда следует лежать тихонько, в противном случае они будут испытывать необъяснимую, с их точки зрения, раздражительность по отношению зачинщику. После этого я устроил для посвященных «показательные выступления», и все убедились, что странный эффект действительно имеет место, и что ни о чем подобном никто никогда не слышал и не читал.

Если учеба на первом курсе мало отличалась от школьной, ввиду преобладания предметов общеобразовательного плана (математика, физика, химия и пр.), то на втором количество специальных предметов заметно увеличилось, и учиться стало гораздо интереснее. Мы постигали как общемашиностроительные дисциплины – теоретическую механику, сопротивление материалов, детали машин и пр., так и спецпредметы – теорию сварочных процессов, источники питания сварочной дуги и т.п.

Среди специалистов, читавших нам сии мудреные науки, были ученые с мировыми именами. Например, доктор физико-математических наук профессор Борис Исаевич Коган, о котором я уже упоминал ранее. Честно скажу, я не знаю, как и насколько продвинул он мировую науку в данной области, но он читал теоретическую механику так, что не понять ее было просто невозможно. На доске он писал мало и всегда очень большими буквами, и часто повторял: «Смотрите, это очень просто!». И впрямь, с его подачи страшный дикий зверь теормех постепенно становился ласковым домашним существом, не позволяющим, однако, фамильярного с собой обращения.

Была у нас тема: дифференциальные уравнения колебаний. Рискну привести одно из них полностью.

В принципе, ничего страшного, но его внешний вид обычно повергал непосвященных в сакральный трепет. Задание вывести какую-нибудь из этих формул присутствовало практически в каждом экзаменационном билете. Накануне экзамена один из моих приятелей сказал мне: «Я пропал. В общем, на тройку теормех я как-то знаю, но, если попадутся эти уравнения…» – и махнул рукой. Я ответил ему, что, мол, Саня, не дрейфь. Приходи на часок раньше, мы найдем свободную аудиторию, и я все подробно тебе расскажу и покажу.

Так и поступили. Назавтра мы заняли ту же самую аудиторию, в которой позже был должен проходить экзамен (а зачем куда-то ходить и что-то искать?), и я подробно и обстоятельно показал, как выводить все три формулы. Поставив последнюю точку, со словами: «Понял?», я повернулся к Саньке и увидел, что он ошалело смотрит мимо доски и мимо меня куда-то в дверь. Выглядываю и вижу стоящего на пороге Когана. Он нам: «Вытрите все написанное и давайте зачетки!». Санька: «И я?». Коган: «И Вы. Вы слушали очень внимательно, а объяснение было очень подробным. Вы просто не могли ничего не запомнить». И получив еще до начала экзамена «отл.» и «удовл.» соответственно, мы с Санькой побежали пить пиво.

Сопротивление материалов читал нам другая светлая голова – профессор Борис Львович Давыдов. Он говорил, что является учеником самого (!) Беляева, а тот, в свою очередь, учеником самого (!) Тимошенко. Справка для темных и непосвященных: Тимошенко и Беляев считались основоположниками русской школы сопротивления материалов. Как я узнал гораздо позже, Степан Прокофьевич Тимошенко, как и многие не принявшие революцию умы России, в 1920 году выехал в Югославию, а в 1922 уже работал в США в известной компании «Вестингауз», с 1927 года он профессор Мичиганского, а 1936 года – Стэнфордского университета. А Николай Михайлович Беляев весь свой творческий потенциал реализовал на родине, и его методиками до сих пор пользуются все инженеры-механики, инженеры-строители, инженеры-авиа- и гидроконструкторы и многие другие.

Насколько легко было понять Когана, настолько сложно – Давыдова. Борис Львович не выговаривал половину букв алфавита, и это часто приводило к забавным ситуациям. Однажды, в начале одной из лекций он громко объявил: «Новая цема: закон па́гносси». Все взяли тетрадки и записали, как услышали. Смотрю в тетрадку соседа слева: «Закон пагноси», смотрю в тетрадку соседа справа: «Закон Пагносси». Написал и себе с двумя «с» и с большой буквы. Думаю: «Этот Пагносси, небось, итальянец?». Давыдов: «Записали? Цеперь слушайце. Закон пагносси касацельных напгяжений…». Блин, оказалось, это всего-навсего закон парности касательных напряжений!

А еще Давыдов любил строить эпюры. Он строил их всегда и везде – на работе и дома, в театре и в гостях, пьяный и трезвый. Эпюры – это схемы распределения напряжений в детали или элементе конструкции. Построив эпюру, можно мгновенно определить, при каких обстоятельствах, от какой нагрузки, и в какой последовательности будет разрушаться та или иная деталь или конструкция (или не будет), где у нее сильные и слабые стороны. Завидев какую-нибудь деталь – будь то крышка от консервной банки, водосточная труба, или карниз со шторами над окном, Борис Львович тут же мысленно прикладывал к ней какие-нибудь силы и моменты и на глазок прикидывал эпюры. Одни на досуге грызут семечки, другие мечтают, третьи перебирают четки, а Давыдов прикидывал эпюры и настаивал, чтобы мы поступали так же, чтобы эта привычка вошла в нашу плоть и кровь. Закончив лекцию на несколько минут раньше, он, вместо того, чтобы отпустить нас с Богом, с радостью вынимал из нагрудного кармашка маленькую логарифмическую линейку и объявлял: «У нас есць еще цги минуцки, мы мохем посцгоить цги эпюгки!».

Кто сейчас знает, что такое логарифмическая линейка? Этот атрибут любого уважающего себя инженера представляет собой потрясающий механизм для производства математических вычислений. На ней с точностью до третьего знака, можно умножать, делить, возводить в любую степень, извлекать корень любой степени, находить синус и тангенс (а, следовательно, косинус и котангенс), вычислять логарифмы натуральные, десятичные и с произвольным основанием, считать обратные величины и еще много чего. Боюсь, что мое поколение является одним из последних, знакомых с этим механизмом, состоящим всего из трех деревяшек и одного стеклышка. А еще я видел, как представители более старшего поколения совершали удивительные по скорости и сложности вычисления на конторских счетах, и сам учился считать на них в первом-втором классах. Но счеты были анахронизмом уже в мое время, поэтому они так и остались для меня чем-то таинственным и непознанным.

В наши годы существовало еще одно известное каждому студенту и преподавателю приспособление: дралоскоп. Это оконное стекло, положенное плашмя, к примеру, на два поставленные спинками друг к другу стула. На пол между стульями ставилась направленная рефлектором вверх мощная настольная лампа. Дралоскоп применялся для копирования чертежей и употреблялся в тех случаях, когда не хватало времени для того, чтобы начертить чертеж классическим способом – на чертежной доске.

То есть, всегда :). Чертеж-образец помещался на стекло, чистый лист ватмана – сверху, все это фиксировалось каким-нибудь доступным способом, включалась лампа, брались в руки карандаш и линейка – и через полчаса чертеж одноступенчатого цилиндрического редуктора был вполне готов.

Сижу я как-то раз в «Гиганте» у знакомых хапэишников (группа АП-33В), слушаю только что вышедший «Wish You Were Here» от «Pink Floyd» и нахожусь в предвкушении предстоящей выпивки. Кроме того, я договорился взять диск домой на сутки, что еще во многажды подымало тонус. Двое хозяев комнаты уже удалились в ближайший магазин за ингредиентами веселья. Другая пара развлекала меня всяческими околомузыкальными разговорами. Вдруг один прерывает свою речь, говорит шепотом: «Смотри!», и кивает на открытую дверь в коридор. Из противоположной двери выскальзывают четыре вьетнамца и с какими-то мечтательными выражениями лиц исчезают из поля зрения. «Ну и что?» – спрашиваю. «А ты теперь проследи за их возвращением!». И впрямь, увиденная чуть погодя картинка с лихвой вознаградила меня за ожидания. Видать, вьетнамцы не сразу побежали в магазин, а сперва посетили комнаты со «своими», и окончательная картинка выглядела так. В торжественном шествии принимали участие девять молодых людей. Первый нес на почти вытянутых руках большой – килограмма на два – пакет риса, следующий нес поллитровку водки, остальные шагали с пустыми руками и в ногу. И выражение лиц у всех было блаженное. Девяти вьетнамским друзьям хватило полулитра водки и двух килограммов риса для того, чтобы: а) напиться в грязь, б) почти два часа мяукать песни; в) уснуть мертвецким сном; г) бросить недопитыми (!) около ста пятидесяти граммов водки. И я понял: они построят коммунизм быстрее нас, ибо им ничего много не надо.

На нашем потоке был парень с фамилией Ким. Говорили, что он кореец. На следующий год в институт поступил еще один Ким. Встретив однажды первого, спрашиваю, не брат ли? Тот отвечает, что – нет, не брат, но они оба корейцы, и что у корейцев всего четыре распространенные фамилии: Ким, Цай, Цой и Пак. Остальные встречаются редко. А имена, наоборот, не повторяются. Раньше я не делал различия между корейцами и вьетнамцами, они казались мне одинаковыми. Но потом я воочию увидел, как могут употреблять водку небратья Ким, и понял еще одну вещь: эти вообще не построят коммунизм. Потому, что не станут этого делать. И слава Богу. Аминь.

Прейскурант № 083, утвержденный

29 ноября 1968г за № 882

Государственным комитетом цен

при Госплане СССР.

Марка бензина............ГОСТ, ТУ..............Цена

А-66..............................ГОСТ 2084-67......0-60 А-72..............................ГОСТ 2084-67......0-70 А-76..............................ГОСТ 2084-67......0-75 АИ-93...........................ГОСТ 2084-67......0-95 АИ-98...........................ГОСТ 2084-67......1-05 Сланцевый..................РТУ ЭССР 268-63...0-60 Экстра.........................ВТУ НП 67-60......1—00 Авиационный Б-70…..ГОСТ 1012-54......1-20 Топливная смесь.........ВТУ 30-8-63.......0-80

Примечания. 1. Розничные цены, указанные за 10 л, применяются только при отпуске бензина автозаправочными станциями (АЗС) и при продаже в розничной торговой сети. 2. Единые розничные цены на автомобильный бензин применяются при реализации бензина всем покупателям — как населению, так и государственным, кооперативным и общественным организациям. 3. "Топливная смесь" - смесь (25:1) бензина автомобильного А-72 и автотракторного масла для двухтактных двигателей.

Как-то само собой вышло, что в этой главе чаще, чем в остальных упоминается алкоголь. Поэтому, не меняя пластинку, скажу, что в 1974 году из продаж окончательно исчезла водка по 2-87, именуемая в народе «Коленвалом», а, чтобы отыскать водку по 3-62, надо было хорошо потрудиться. Коньяк же подорожал с 4-62 сразу до 8-12. В те времена у входа почти в любой гастроном можно было встреть человека, как правило, достаточно интеллигентного вида, который, подойдя к Вам почти вплотную, говорил шепотом: «Не берите коньяк! Пусть никто не берет. Пусть ОНИ вернут цену». Но ОНИ цену не вернули.

Начиная с середины семидесятых в СССР началось тотальное, медленное, но неукротимое подорожание всего. Кроме коньяка особенно подорожали бензин и шоколад. В народе сразу появились две шутки. Первая: «Знаешь, какая химическая формула коньяка? Аш восемь двенадцать!» и вторая: «– Какие сейчас самые дорогие конфеты? –Бензин в шоколаде». Да, еще год назад бензин стоил восемь копеек литр (пол-литра газированной воды без стоимости посуды стоили двенадцать копеек). А шутка: «По рублю и погуляем?» (здесь приведен ее самый литературный вариант) утратила свою актуальность. Ведь ранее, сбросившись по рублю, три человека имели: бутылку водки (2-87), три жаренных пирожка с ливером (3х0-04=0-12) и копейку сдачи (стакан воды в автомате или коробок спичек).

Наш преподаватель политэкономии (тот самый, который пытался изгнать Аркадия) говорил: «Это просто выравнивание цен. Главное, чтобы не дорожал хлеб. Вот, если это произойдет, тогда начнется катастрофа!». Справка: через двадцать два года, в 1996 году, хлеб стал стоить дороже, чем в 1974, в пятнадцать тысяч раз.

Но это произойдет позже. А пока, в 1974-75, мы жили на полную катушку в неге и достатке, и считали себя знающими жизнь настоящими мужчинами. Как это там, у Экклезиаста:

«Веселись, юноша, в юности твоей, и да испытывает сердце твое радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению глаз твоих… И удаляй печаль от сердца твоего, и уклоняй злое от тела твоего, потому что детство и юность – суета».

По этому поводу еще одно воспоминание. Пятница, вечер, полчаса до танцев (слово «дискотека» еще только появлялось в лексиконе самой продвинутой молодежи). Иду по женской половине коридора в общежитии. Слышу голоса:

– Ты идешь сегодня на танцы?

– А Лактионов петь сегодня будет?

– Я думаю, да.

– Тогда пойду.

И опять я был абсолютно счастлив.

Не могу пройти мимо еще одного события, произошедшего 23 августа 1975 года. В этот знаменательный для харьковчан день в нашем любимом городе пустили метро. Первая очередь состояла из восьми станций – От станции «Холодная гора» (поначалу «ул. Свердлова») до станции «Московский проспект». Стоимость проезда – одна монетка в пять копеек. В первый день я пошел посмотреть на сие невиданное зрелище, и был потрясен количеством заполнявших станции и вагоны людей. Казалось, что весь Харьков в одночасье спустился под землю. На платформах колыхалось состоящее из разных потоков море голов. Периодически эти потоки, сталкиваясь, образовывали воронки, и оттуда доносились возгласы – большей частью веселые, но, порой, и гневные. Особенно красиво это выглядело сверху, если стать сбоку ведущей к выходу лестницы. И, хоть фотографировать в метро тогда категорически запрещалось, я умудрился сделать на станции «Спортивная» более-менее приличный снимок.

Еще более раннее воспоминание. Открытие первого харьковского подземного перехода на площади Конституции [бывш. Советской Украины (до 1996), бывш. Тевелева (до 1975), бывш. Николаевской (до 1919), бывш. Ярмарочной (до середины XIX века)]. Сейчас он является функциональным элементом станции метро «Советская». Тысячи людей, пришедших поглазеть на чудную диковину и прогуляться по ней от «Детского Мира» до «Чаривницы» и аптеки №2 и обратно, создавали такие же потоки. Только их было два, и текли они во встречных направлениях, а мероприятие было бесплатным. Тогда я был в восторге, папа говорил: «Ну вот, не хуже, чем в Америке!», а мама все боялась обрушения потолка.

Насколько я могу судить, тогда толпа была все-таки поспокойнее. А сейчас она давила и напирала – как на входе в вагоны, так и на выходе. Желающие войти не пропускали желающих выйти и наоборот, под воздействием встречных потоков люди в дверных проемах вращались вокруг своей оси, теряли ориентировку и равновесие, а иногда даже падали. У меня на глазах один молодой человек получил серьезную травму. При выходе из вагона его нога каким-то образом попала между порогом двери и платформой, он не успел ее выдернуть, толпа надавила… Я был рядом, я слышал хруст ломающейся кости… Бр-р-р!!! Буквально через три минуты приехала «скорая» (а может, машины на всякий случай дежурили у входа на каждую станцию) и увезла бедолагу.

Но самым страшным местом был эскалатор. Непривычные к буржуазной роскоши харьковчане и гости первой столицы, то и дело падали как на входе на эскалатор, так и на выходе из него. Особо отличались жители периферии – краснолицые тетки в платках и краснолицые мужики в мятых костюмах с краснолицыми же детьми в соплях.

Приехавшего из деревни мужчину было видать за версту. На нем обязательно был темный, больший на два, а то и на три размера бесформенный костюм, который явно никогда не висел на плечиках, а, сложенный вчетверо и придавленный другими вещами, лежал по полугоду на дне сундука. К костюму прилагалась белая рубаха, галстук и шляпа произвольного цвета и фасона. Картинку довершали ботинки станочника с болтающимися шнурками.

Приехавшую из деревни женщину было видать за две версты. У нее на голове (на плечах) обязательно должен быть платок, на ней самой – пестрое платье и несколько выглядывающих одна из под другой кофт разного цвета и длины.

Падение на входе было не таким страшным. Упал, входя – упал при попытке подняться – догадался, что, вставая, надо хвататься за перила, а не за борта – уверенно принял вертикальное положение. Зато упавший на выходе мгновенно создавал преграду идущему вплотную сзади. Не успевая сориентироваться, тот падал тоже. Только немногие успевали перепрыгнуть лежащих, и через пять-десять секунд на выходе из эскалатора образовывалась смеющаяся (верхние) и матерящаяся (нижние) куча-мала. Эскалаторы останавливались ежеминутно. Бывали случаи, когда стоящие на них падали при трогании их с места.

И везде было много милиции и людей, стоящих поодаль от основных пассажиропотоков и сканирующих глазами в толпе. Но, в целом, было красиво, весело и празднично.

10. Молочные забавы

Когда мне стукнуло четырнадцать, в лексиконе класса появилось новое слово: «вылазка». Сейчас его уже не так часто можно услышать из уст молодежи, теперь принято говорить «пикник», а если группа подростков при отсутствии взрослых собирается у кого-то дома, то это «пати» (англ. «party», вечеринка) или «сейшен» (англ. «session», целевая встреча). Для того, чтобы делать вылазки в город, нужны деньги – ведь в их программу входит посещение кинотеатров, магазинов, кафе, баров, танцплощадок и т.п. А вылазки на лоно природы обходятся куда дешевле – жилье (палатка), еда и питье с собой, дрова, гитара (или магнитофон) и бадминтон (или волейбол) бесплатно. Велосипедные вылазки накладывают ограничения – не каждый согласится ради общения с природой поработать ногами туда и обратно. Кроме того, количество спиртного сильно ограничивается, иначе не доедешь. А вот, электричка (автобус) – другое дело. Еще одно преимущество: если вы малость перерезвитесь, вас некому будет останавливать. Это же и недостаток. А еще, если вы, не дай Бог, получите травму, то некому будет оказать вам квалифицированную медицинскую помощь. Молодежная вылазка – это курсы взрослости и коллективизма.

Поначалу я только слышал рассказы других – как и куда они ездили, сколько выпили (а как же без этого?) и какие приключения пережили. Слушал и страшно завидовал. Мама и папа долго не решались отпустить меня порезвиться на воле. Но потом вдруг, посоветовавшись, дали добро, и я сразу выступил инициатором очередного мероприятия. Это был сентябрь тысяча девятьсот семидесятого года.

Как водится, в нашей группе был лидер. Его звали Юра. Он выбирал пункт назначения, точно знал дорогу, умел четко и лаконично отдавать команды, и один знал все премудрости кочевой жизни, потому что начал ходить в самостоятельные походы еще с прошлого года. По опыту профессиональных групп, он распределил между нами обязанности. Например, я стал главным по воде («главвод»). То есть, был должен снабжать группу водой. Литров пять-десять я должен был тащить на себе из города и в дальнейшем пополнять ее запас любым доступным способом. По собственной инициативе я взял фотоаппарат и штатив и стал еще «главфотом». Ира, очень высокая, худая и умная девочка в очках, занималась продовольствием («главжор»). Для этого она взяла в помощницы еще двух подруг – постоянно учащую всех уму-разуму Олю и вечно хихикающую Люду («замжоры»). Юра был еще старшим по технической части «главтехом» – в его ведении были пила, два топора, саперная лопатка, плоскогубцы, большой нож, молоток, несколько десятков метров крепкой веревки и т.п. Свои прошлые обязанности «главмуза» – эксплуатацию гитары, магнитофона, двух комплектов батарей и пр. он возложил на любителя философствовать Витю. «Главспиртом» был весельчак Леня. Кроме водки и вина, он еще нес три палатки. Одна палатка и туристическая посуда – два котла, две большие миски, эмалированные кружки, стаканы, вилки, ложки и пр. – мерно покачивались на спине миниатюрной и грациозной, как балерина, Тани. Она же была еще и главбухом. Ира и ее подруги, как и я, шли на вылазку впервые, потому что предыдущая «завжор» не оправдала возложенных на нее надежд. Вместо всяких там колбас, сыров и консервов она умудрилась почти на все деньги накупить концентратов киселей и заварного крема. Даже хлеба не было.

Она все говорила: «Да вы что, это же так вкусно!». Представьте, каково загрызать водку твердым кирпичиком приторно-сладкого киселя. Загрызать ее обжигающе-горячим и не менее приторным заварным кремом тоже было не в радость. Десять литров воды было выпито еще до наступления сумерек, а относительном выигрыше были лишь двое, пьющие белое сухое вино.

Уставший, я тащился с водой в арьергарде и бубнил себе под нос что-то не совсем литературное. Юра избрал маршрут, который сам ранее назвал «походом за протонами» – от автостанции «Лесопарк» за Пятихатки (окружной тогда еще не было), на Триозерье. Как известно, в Пятихатках находятся корпуса УФТИ – места, в котором труженики Украинского Физико-технологического института расщепляют все попадающиеся под руку атомы, осколки которых со звуком рикошетящих пуль частенько бомбардируют окрестные рощи. Наверное, поэтому в те времена в Триозерье практически не было туристов, зато было много озер и родничков, а в их прохладной воде медленно плавали ленивые толстые рыбы.

Вдруг я услышал какой-то шум и, тихонько окликнув Юру, сделал рукой предупреждающий жест. Похоже, какой-то зверь движется сквозь заросли. Мы притихли и затаились. Шум становился все громче и явно включал в себя звуки тяжелой поступи и треск ломающихся веток. Кабан? Олень? Лось? У меня на лбу выступил пот, однако, я дрожащей рукой все же вытащил фотоаппарат и взвел затвор. Шум стал оглушительным, его источник был уже совсем близко, но мы не замечали никакого движения. Маскируется, гад! Может, волк? Я окинул взглядом окрестности: куда можно было бы убежать и на что влезть? И тут на нашу тропинку с топотом и сопением выскочил ежик… Мы в оцепенении проводили его взглядами. Фраза: «Крадется тихо, как дикий зверь» к нему явно не подходила.

От трассы до конечного пункта нашей поездки не более получаса спокойной ходьбы. И вот, мы сидим на рюкзаках и глазеем по сторонам. Триозерье – не совсем точное название. На самом деле озер больше – наверняка несколько десятков, от трех больших, которым нашлось место на картах, до маленьких, размером с лужицу, но с обязательным родничком посередине. Вода в них прозрачная, как стекло, и весьма холодная для лета. Зачерпнув кружкой из ближайшего, я с наслаждением сделал глоток, второй. На третьем почувствовал, как у меня во рту, ударяясь изнутри о зубы, щеки и глотку, мечется что-то маленькое, но явно живое. Среагировать не успел, и некоторое время сидел, прислушиваясь к себе. Мне казалось, что это живое мечется в желудке, ударяясь о печень, под-желудочную железу и селезенку. Я наклонился и внимательно посмотрел в глубину источника. Там резво плавали какие-то шустрые пучеглазые малявки. «Это наяды, личинки стрекоз», – объяснил подошедший Витя-философ. «Ничего страшного, сплошной белок. Приятного аппетита. «Стрекозы, говоришь?», – подражая красноармейцу Сухову произнес Юра. «Охраняйте», – это было сказано уже в адрес наяд – и он погрузил в родник сумку со спиртным.

Быть вдали от родителей и делать то, что нельзя – счастье подростка. Я лежал в палатке нога за ногу, курил и смотрел на девочек. Они суетились возле кучи собранных нами дров и пытались развести огонь. Им было жарко и весело. Они были в купальниках, и от этого мне тоже было жарко. Я разглядывал их фигуры и лица и прикидывал, вот, к примеру, если бы… Я же сказал: к примеру! У двоих из них были совсем взрослые выпуклости, и это было предметом их особой гордости. Обычно сутулящиеся в классе, здесь они ходили, расправив плечи, и их округлости от этого казались еще более убедительными. Временно обделенные тоже ходили, выпятив грудь, и от этого казалось, что выпуклости есть и у них. И те, и другие были прекрасны, и мне очень хотелось подойти и сделать какую-нибудь приятную глупость. Но я не представлял, какая именно глупость могла бы им понравиться. Неожиданно для самого себя я вдруг поднялся, подошел к одной из них и легонько обнял за талию. Она вздрогнула и напряглась: «Ты чего?». Затем скользнула по мне взглядом, улыбнулась и поддалась: «Поможешь мне костерчик развести?». От восторга я был готов превратить в костерчик все харьковские леса и часть белгородских. Я развел костер, а она, наклонившись, принялась обустраивать котелки с водой и кашей. Мой взгляд, как магнитом, втянуло к ней за пазуху, в то самое место, которое находится между этими самыми вожделенными округлостями и которое в книгах часто называется «вратами ада». Тут раздался звук, который я менее всего ожидал услышать в данный момент – щелчок затвора фотоаппарата. И сияющий Юра, выбравший самую удачную точку и момент съемки, ибо в восьмом классе был уже почти профессионалом в фотографии, скрылся в своей палатке.

Нам очень хотелось походить на взрослых, и мы знали, что в аналогичных обстоятельствах те, только установив палатки и распаковавшись, как правило, говорят: «Ну, давай по пятьдесят!», принимают по двести и только потом начинают заниматься решением текущих вопросов. Нам не хотелось «по пятьдесят», тогда мы еще дорожили ясностью ума и свежестью восприятия. А потому было решено принимать алкоголь за ужином, а днем заняться чем-нибудь интересным, например, во что-то поиграть.

В те годы в Харькове среди детей и молодежи была очень популярной игра в цурку. Сейчас мои дети и их ровесники не знают, что это такое. В полном неведении вместе с ними находятся и внуки. Похоже, старинная увлекательная игра просто умирает. Это негоже. Поэтому я сделаю все от меня зависящее и расскажу, как играл в нее я.

Цурка – палка или, что лучше, брусок длиной двадцать-тридцать сантиметров и диаметром (толщиной) два-три сантиметра. Концы цурки затачиваются на манер карандашных. Бита (кий) – палка длиной семьдесят сантиметров и более. Ею бьют по концу цурки так, чтобы та подскочила вверх. Если вам повезет и вы, изловчившись, ударите в воздухе по цурке еще раз, отбив ее тем самым подальше в сторону, то прими́те поздравления: вы освоили основные движения водящего в этой игре.

В начале игры выбирается поле (размер и форма не ограничены) и в его центре на земле чертится круг или квадрат диаметром (стороной) в три длины цурки. Это «город». Игроки выбирают ведущего, тот кладет цурку в центр города и производит по ней удар, а, если повезет, то два и более в воздухе. Удар мимо цурки, или не взлетевшая цурка приводят к потере очков. Профессионалы умеют, не давая упасть цурке на землю, подбивать ее на бегу. Задача игроков – поймав цурку, или подобрав ее с земли, вбросить обратно в город. Задача-минимум ведущего – отбить цурку обратно в поле, задача-максимум – вывести за его пределы. Для этого используется бита, нога, голова (это больно!), но только не руки. Бросать цурку в город можно только с того места, где она попала к вам в руки. Игроки могут перебрасывать цурку друг другу, стоя на тех местах, где их застал ее перехват, но она не должна упасть на землю. Упавшая цурка – потеря очков как для бросающего, так и для принимающего пас. Если цурка не попала в город, то ведущий получает новое право удара – как в первый раз. Игра заканчивается, когда цурка выходит за пределы поля (победа ведущего), у ведущего остается ноль очков (победа полевого игрока), либо разница в очках у ведущего и одного из игроков достигла ста. Любой полевой игрок, у которого иссякли очки, выбывает из игры. Если победил ведущий, он получает право водить еще раз. Если победил полевой игрок, он становится ведущим.

Часа два мы, как наскипидаренные, носились по поляне, периодически сталкиваясь между собой. Любопытно, что столкновение мальчика с девочкой всегда было мягким, и оба на мгновение делали паузу, переживая соприкосновение. Мальчики сталкивались между собой яростно и с хрустом, девочки не сталкивались вообще, потому что в опасной близости друг от друга мгновенно забывали о цурке, упреждающе вытягивали навстречу друг другу руки и взвизгивали. В результате мы снесли две палатки, взбаламутили воду в двух родничках, попадая в них ногами, и перевернули котелок с рисом – к счастью, без воды. Собственно, на этом игра закончилась. Мы ползали на коленях, собирали рассыпавшийся в траве рис и были счастливы своей молодостью.

Прейскурант игры.

● В начале игры каждый играющий получает сто очков.

● Удар ведущего мимо цурки при подаче, или не взлетевшая цурка: минус 10 очков.

● Несколько подряд ударов ведущего по цурке: плюс 1 очко за каждый удар, не считая первого.

● Приземление цурки в городе: плюс десять очков для игрока, минус десять очков для ведущего.

● Падение цурки на землю при передаче: минус десять очков как для пасующего, так и для принимающего пас.

●«Выпрыгивание цурки из города» плюс одно очко для ведущего, минус одно – для игрока.

● Перехват летящей от ведущего цурки: плюс десять очков для игрока, минус десять для ведущего.

● Игра ведущего рукой: минус десять очков.

Остается это все попробовать в действии, но очень прошу: берегите руки, особенно в случаях, когда кто-то из игроков пытается поймать летящую цурку, а ведущий – выбить ее подальше. Азарт гарантирован.

Потом мы надумали купаться в озере. Несмотря на по-летнему теплую погоду, вода показалась нам ледяной. Скорее всего, на самом деле она такой и была – родники все-таки. Здесь мы опять сталкивались, ловили друг друга, раскачивали, бросали и приходили в экстаз от охватившего нас чувства свободы. Затем девочки придумали новый вид спорта – запрыгивание на мальчиков. Мальчики стояли, наклонившись, по пояс в воде, а девчонки с визгом, разгоняясь, запрыгивали сзади им на спины, потом мы катали девочек на закорках, потом, выбравшись из воды, легли вповалку друг на друга. И во всем этом чувствовалось торжество великой правды жизни.

Между тем, Солнце начало клониться к вечеру, дневной ветерок стих, отовсюду к нам стали подкрадываться первые прелые запахи осени, а от озер медленно повеяло нешутейной, как из погреба, прохладой. Значит, пора готовить вечерние посиделки. Вспоминая эту вылазку, я не переставал удивляться, какой неожиданно приятной и по-домашнему уютной она оказалась. А потом догадался: все ее участники принадлежали к, так называемой, интеллектуальной части класса. А ведь, у нас были и босяцкая, и мужицкая, и… (не нашел подходящего слова) части. Там все было бы по-другому – начали бы с «по пятьдесят?», ломали бы деревья и кусты, играли бы в харьковский деберц картами с голыми бабами, рассказывали примитивные многоматерные анекдоты, пытались лапать хихикающих девок, а в итоге все упились бы до поросячьего визга. А наутро вспоминали бы, кто сколько выпил, куда падал, что ломал и как далеко потом блевал…

Ночь выдалась холодная, сентябрь – не июль. Я мысленно поблагодарил маму за то, что она со скандалом настояла, чтобы я взял свитер. Небо было чистым, и звезды смотрели на нас колючим немигающим взглядом. Мы искали метеоры, но не увидели ни одного. «Наверное, они бывают только летом», – вынес предположение Витя-философ. На том и порешили. Дрова были сырыми. В этих местах сырым было все – дрова, земля, трава, палатки, хлеб, если его забыть завернуть. А еще вокруг было много комаров. Они сразу тысячами появились около девяти часов вечера, а потом исчезли около одиннадцати так же быстро, как и возникли. Мы разожгли костер почти сразу, но потом около получаса бились над тем, чтобы он не погас. Но вот, колодец, сложенный из более-менее сухих веток и сучьев загорелся ровно и устойчиво. Мы тут же обложили его сырым топливом, и дым яростно повалил к небу столбом. Комары угомонились, и стало совсем уютно. Мы не доставали ни гитару, ни магнитофон. Лучшей музыкой для нас был треск и шипение горящих сучьев.

В этот вечер было сказано много тостов – иногда удачных, порой не очень. Но во всех присутствовало главное: желание поделиться душевным теплом с ближним. У нас была водка, сухое и крепленое столовые вина, и мы пили и то, и другое и третье вперемешку. Постепенно мы очутились в объятиях кого-то доброго и теплого, сгребшего нас в охапку и тихонько покачивающего, как младенцев, в какой-то большой общей колыбели. В тот вечер мы много курили – сначала курящие, а затем у нас стрельнули по сигаретке и некурящие.

Потом как-то само собой получилось, что мы разбились на пары и побрели в лес. Ходить ночью по лесу без фонарика – это натыкаться лбами на стволы, глазами – на колючие ветки, попадать ногами в какие-то ямки и спотыкаться о холмики и бугорки. Наша пара выдержала не более трех минут «прогулки самоубийц», мы остановились и повернулись друг к другу.

– Володя, – сказала мне моя спутница…

Здесь нужны пояснения. Дело в том, что в школе меня никто и никогда не называл Володей. Мы вообще никогда не называли друг друга по имени, у всех были клички. Моя была самой примитивной, от фамилии просто отняли две последние буквы, и стали звать меня «Лактион». И, если бы она сказала мне: «Слышь, Лактион…», все было бы, привычно, но она сказала: «Володя!».

– А? – ответил я.

– Ты умеешь целоваться?

– Н-не знаю… Наверное нет… Нет.

– Как это не знаю? Ну, ты когда-нибудь целовался?

– Н-не знаю… Наверное нет… Нет.

– Какой ты смешной…

– Н-не знаю… Наверное да… Почему смешной?

– Если ты еще раз ответишь мне в таком духе, я обижусь. Я тоже никогда не целовалась. Хочешь меня поцеловать?

– Н-не знаю… Наверное да… Да, хочу!

– Ну давай.

Я ее не видел, только слышал дыхание. Подавшись медленно вперед и вниз, я попал носом ей в глаз. Она ойкнула и захихикала. Я буркнул что-то извинительное и попробовал еще раз. Во второй раз попал носом ей в нос. В обоих носах что-то чвакнуло, а у меня еще и закололо иголочками. Я вытянул губы вперед, коснулся ее губ и понял, что она улыбается. Не зная, что делать дальше, я схватил губами ее нижнюю губу и тихонько потянул на себя. Та выскользнула, издав при этом не свойственный губам звук. Я попробовал еще, аккуратно применив на этот раз зубы… Нет, явно не то. Моя спутница стояла, не шевелясь и, кажется, даже не дыша. И тут меня осенило, и я попробовал тихонько втянуть ее губу вместе с воздухом. С каким-то вздохом она вдруг очнулась, сделала все, как надо, и я сразу перестал бояться.

Мы тренировались еще минут десять, как вдруг почувствовали, что нас до мозга костей пробрало холодом. Костер отчетливо виднелся вдали, и на поляну мы вышли без потерь.

– А мы с Володей целовались! – вдруг громко объявила моя партнерша. – Он классно целуется, только сопит, как медведь.

– Кто? Лактион целуется? Не верю, покажите! – потребовал Юра.

– Не-а, мы замерзли и у нас начались сопли. В другой раз.

Потом мы еще много раз целовались в школе, и многие нам завидовали. А вскоре у нее появился другой парень.

Назавтра было солнечно, но ветрено. Юра с Витей пошли ловить рыбу, девчонки сбились в кучку и о чем-то оживленно судачили, никого не подпуская к себе ближе десяти метров. Леня вспомнил, что он, как-никак, «главспирт» и предложил: «Пошли, поищем какую-нибудь деревню».

– Зачем?

– А вдруг пиво найдем!

И мы пошли. По пути нам стало жарко, потом очень жарко, потом невыносимо жарко.

– Все, – сказал Леня. – Я хочу искупаться!

Невдалеке мы заметили еще одно небольшое озерцо и направились к нему. Но место под Солнцем уже было занято несметным количеством гусей. Большие жирные птицы стояли на берегу и рылись в своих перьях, некоторые дремали, стоя на одной ноге. Никаких построек вокруг мы не заметили. При нашем приближении несколько самых крупных птиц вытянули шеи вдоль земли, сказали: «Ш-ш-ш!!!» и пошли к нам.

Мы замерли. Первый подошел, посмотрел на нас снизу вверх, сказал: «Ш-ш-ш!», пребольно ущипнул меня выше колена и отошел. Второй подошел к Лене, тоже сказал: «Ш-ш-ш!» и ущипнул его за место между поясницей и обратной стороной колена, потому что тот отвернулся. Действуя наугад, я наклонился и обхватил гуся руками. Поднять его мне не удалось, он, во-первых, оказался очень тяжелым, а во-вторых, пытался что есть сил вырваться. Получилось так, что мы вместе с ним упали в воду, он – стремясь освободиться, я – стараясь не упустить. В воде силы гуся удесятерились, и он принялся грести, что есть мочи, при этом достаточно быстро волоча меня за собой. Мне сразу понравилось плавать таким образом. Скорость при этом оказалась выше, чем у плывущего кролем пловца-профессионала, маневренность была просто изумительной. Чтобы повернуть в какую-нибудь сторону, нужно было просто повернуть в эту сторону гуся. А задний ход и тормоза в такой ситуации особо и не нужны.

Леня посмотрел на то, что происходит, и мгновенно превратился из жертвы в охотника. Побегав за гусями по берегу, он поймал-таки одного, и их пара присоединилась к нашей.

– Лактион! – кричал Леня. – Слышь, Лактион, а как сделать так, чтобы он не бил крыльями по воде и заодно меня по голове?

– А ты его не топи, – советовал я, в одночасье сделавшись советником по катаниям на гусях, – и не прижимай к себе.

Все было просто замечательно, и мы как-то упустили из виду тот факт, что остальные гуси куда-то запропастились. Но зато чуть погодя мы сразу осознали другой факт, что вместо гусей на берегу появились какие-то недружелюбные мужики с палками в руках… Возможно, я расскажу об этом как-нибудь отдельно.

Магазин мы нашли в самих Пятихатках, и, что удивительно, там было пиво.

Мы взяли двенадцать бутылок из расчета три бутылки на мужика. – А девочки? – вдруг просил Леня, – А если они тоже захотят? Немного подумав, мы взяли для них еще одну бутылку. На обратном пути озеро опять было полным гусей, но мы обошли его стороной.

11. Школа жизни. 3 курс

Третий курс, в отличие от первого и второго, для меня начался не с колхоза, а с унылой отработки трудового семестра в стенах родной кафедры сварочного производства. И причиной тому – банальный аппендицит в мае, который я запустил так, что он дошел до перитонита. Ну, не то, чтобы запустил… Все было некогда. В мае, как известно, начинается зачетная неделя. Вот и бегал я, скорчившись, по разным кафедрам, сдавал зачеты и отрабатывал «хвосты». Невзирая на уговоры и увещевания родных, бегал-бегал, и, наконец, свалился. Температура под сорок, боль такая, будто по животу ездит туда-сюда трамвай, аппетита нет, пиво немного помогает, но ненадолго.

Наконец, батя перешел от уговоров к делу и позвонил моей тетушке. Всю свою жизнь она проработала на «скорой помощи» – терапевтом, реаниматологом, кардиологом и еще Бог весть кем. У нее был низкий хриплый громкий почти мужской голос, она курила «Беломор» и «Шахтерские» и пила водку, она не боялась препятствий и не останавливалась на полпути. Меня она называла Вовкой.

Мне нравилось ходить к ней в гости, например, на дни рождения двоюродной сестры Елизаветы, или племянницы Людмилы. После интеллигентной попойки – уже после застолья, но еще до разъезда она, оставаясь за столом, говорила: «Вовка, давай выпьем еще!». «Клава, не спаивай мне ребенка», – говорил папа. «Коля, ты шел танцевать?», – интересовалась тетя Клава, – «Вот, иди и танцуй. Вовка, а ты иди сюда!». И я «шел сюда». Мы с тетей Клавой накачивались водкой до неприличия, и я накуривался до умопомрачения «Беломором». Я был пьяный, веселый, и мне было хорошо.

Реакция тети Клавы была молниеносной, она схватила телефон, выяснила, какая больница является на данный момент ургентной (выполняющей неотложные вмешательства), папа вызвал такси, и мы втроем покатили в медицинское учреждение со странным названием: «Вторая Совбольница». Вторая, так вторая; Сов-, так Сов-. Мне было почти все равно. Из такси я был перегружен на носилки, и окончательно перестал принадлежать самому себе. Операция проходила под местным наркозом, я был в сознании, и помню только одно: нестерпимую боль и возню хирургов за повешенным на кронштейне перед моим лицом полотенцем. Время от времени врачи задавали мне какие-то совершенно нелепые вопросы, и только потом я догадался, что таким образом они контролировали состояние моего сознания.

Наутро мне стало еще хуже, и я не нашел ничего лучшего, чем… по совету институтского препода по сопромату, начать строить эпюры. Выпросив у соседей по палате пару листов бумаги и карандаш, я в полубредовом состоянии стал рисовать разные балки, прикладыть к ним всякие нагрузки и считать напряжения в сечениях. И это, как ни странно, помогло. Низкий поклон Борису Львовичу Давыдову, который, сам того не ведая, стал моим настоящим спасителем. И ура сопромату! Спустя некоторое время эти листки попались мне на глаза. Что сказать… Полнейшая чушь.

Рядом со мной лежали необычные люди. Например, двадцатипятилетний молодой человек спортивного вида в хорошем тренировочном костюме, и с инфарктом. Говорят, что он поднял на спор блок цилиндров от ЗИЛа – поднял и упал без сознания. У него ничего не болело, сначала он то и дело порывался сбежать из больницы и ругался с врачами. Один раз в разгар такого спора он вскочил с койки – и опять упал без сознания. Второй инфаркт. Врач сказал, что третий, если он будет, окажется последним. И парнишка этот мгновенно стал тихим, задумчивым глядящим в потолок философом.

Второй – шофер по прозвищу «космонавт», в день космонавтики (двенадцатого апреля), упал с высоты седьмого этажа. Он рассказал, что после работы отмечал с друзьями «это дело», а потом не мог найти ключи от квартиры. Пришлось подниматься к соседям на восьмой этаж и просить у них веревку, дабы, привязав ее к перилам их балкона, спуститься на свой. Но бытовое подобие альпинистского снаряжения, в итоге то ли развязалось, то ли порвалось, и он ахнул вниз. Встав с земли и отряхнувшись, он, как ни в чем не бывало, явился к изумленным соседям и попросил выдать ему что-нибудь покрепче. В итоге он попал домой, и в течение недели-другой чувствовал себя относительно неплохо. Но затем пришлось-таки обращаться к врачу. Диагноз: ушиб легких, который привел к скоплению в них большого количества жидкости. Этот экссудат, прокалывая спину, отсасывали огромнейшим «ведерным» шприцем.

Спустя пять лет я познакомился с еще одним «космонавтом». Он работал репортером-фотографом многотиражки, звали его, кажется, Петя, и, именно его объективу принадлежала приведенная ранее фотография музыкального коллектива «Вертикаль», в котором я имел удовольствие работать. Как часто бывает в таких случаях, причина случившегося – алкоголь, вернее, его переизбыток. Петя тоже потерял ключи и тоже попытался проникнуть на свой балкон с балкона соседей сверху. Веревку он взял прочную, но с ним случился другой казус: Петя вылез наружу не через доверху заваленный барахлом и оттого не отрывающийся соседский балкон, а через окно рядом. Ну, и ясное дело, спустившись, он оказался тоже напротив окна. Своего закрытого она на пятом этаже. Пытаясь открыть его снаружи, он случайно разжал обе руки и оказался в бетонированном приямке цокольного этажа. При этом Петина голова прошла всего в нескольких сантиметрах от его края. Петю увезли в больницу. Ходили слухи, что он переломал руки и ноги, отбил все внутренности, проломил череп и т.п. Каково же было мое удивление, когда я неожиданно наткнулся на него, немного перекошенного и с рукой на перевязи, но пьющего пиво в одном из пивбаров города.

– Ну, как ты? Каковы потери?

– Да вот, руку сломал и ребро, ребро немного повредило почку, писал кровью. Но сейчас уже почти хорошо.

– А ты хоть крикнуть что-нибудь успел?

– Не-а, не успел. Только, когда упал, сказал: «Хэк!!!».

Третьим был мужчина неопределенного возраста (явно старше тридцати, но моложе шестидесяти), у которого вырезали аппендикс за неделю до меня. Теперь он быстро шел на поправку, и его рот не закрывался. Он напевал, рассказывал всяческие истории и анекдоты. Анекдоты были весьма смешными, и на фоне пережитого стресса они показались мне просто восхитительными. Я смеялся так, что, в конце концов, у меня разошелся один шов.

В день, когда мне впервые разрешили встать с койки… Нет, лучше буду правдив до конца: в день, когда меня заставили-таки встать с койки (это очень больно!) после обеда мы вдруг услышали пьяное пение в больничном коридоре. Оно возникло в одном его конце, проплыло мимо нашей двери и постепенно растаяло в другом. «В операционную повезли пьяного!», – сделал правильный вывод «космонавт», а мужчина неопределенного возраста тут же рассказал на эту тему очень смешной анекдот. Вечером, скукоржившись, я пришлепал в туалет и увидел там еще более скукорженного мужика с сигаретой и явными признаками хронического алкоголизма – лиловым носом и красной сеточкой капилляров на лице. Тот глянул на меня мутно-голубыми глазами и прохрипел: «Слышь, парень, сбегай за водкой, я дам денег…». Я даже не успел найти слова для вежливого отказа, как дверь резко распахнулась, и в предбанник туалета ворвались медсестры и санитарки, ухватили моего собеседника за все, что было можно, и аккуратно повели в дальнюю палату. Одна сестра, которой не досталось, за что хватать, задержалась и объяснила: «У него сначала сделался аппендицит, он стал лечиться водкой. Потом аппендикс прорвало… Еле откачали. Причем, он такой проспиртованный, что его даже наркоз не брал. Его режут, а он поет…». Ближе к ночи я опять увидел этого мужика в туалете, сидящим на подоконнике и курящим в открытое окно, и понял: он все же нашел охотников сбегать за водкой. Тот был в полузабытьи, а на казенной больничной рубахе у него на животе справа расплывалось большое красное пятно.

В октябре семьдесят шестого в институтских сварочных мастерских открыли факультатив под названием «Учись держать дугу!». Другими словами, курсы сварки, закончив которые и сдав экзамен, можно было получить удостоверение сварщика. Я подумал, что это может быть интересно и полезно, и записался. Довольно скоро выяснилось, что с ложкой, авторучкой, синтезатором и гитарой я управлюсь куда более проворно, чем с электрододержателем. Брезентовый костюм сварщика оказался очень жарким и душным, маска с защитным стеклом – внезапно самоопускающейся и при этом больно ударяющей по нижней челюсти, защитное стекло – совершенно непрозрачным, а сварочный дым – ужасно едким.

В электрике сварочного процесса есть две величины: напряжение холостого хода и сварочный ток. Напряжение холостого хода – это, по сути, напряжение, выдаваемое источником питания – сварочным трансформатором, выпрямителем, преобразователем и т.п. Оно редко превышает шестьдесят вольт, и потому сварщика не «бьет током» при прикосновении к находящимся под напряжением элементам конструкции. Сварочный ток – это ток сварочной дуги. Он может достигать значений пятьсот, семьсот и более ампер и выделять много тепла для расплавления металла. По сути дела, сварка – это как негаснущая искра между плохими контактами, только очень сильная. Поджиг дуги осуществляется легким постукиванием электрода по свариваемому изделию. В какой-то момент в пространстве между нимивозникает дуга. Если электрод приложить и держать, не отрывая, то источник питания начинает гудеть более надсадно, совсем, как пылесос, которому заткнули всасывающую трубу, только более громко и страшно.

Я, как непосредственный исполнитель, должен был включать всю эту жуткую машину, выставлять регулятором сварочный ток и, собственно, производить сварку. По справочнику, предварительно выставляемый сварочный ток условно должен быть равен тридцати – сорока диаметрам электрода. То есть, если у меня заправлена «тройка», то ток надо ставить девяносто – сто двадцать ампер. На самом деле сварщики выставляют ток чуть ли не в два раза больший – тогда и дуга зажигается быстрее, и горит она веселее, и сварка идет скорее. Но я решил сперва действовать «по науке». Поставил сто ампер и начал стучать кончиком электрода по железяке – не загорается. Я – сто двадцать. Как говорят шоферы, «не схватывает». Сто пятьдесят – ничего. Ну, я взял и крутанул до упора. Стукнул электродом по железяке – в ответ яркая вспышка, и торец электрода прилип к изделию. Такое бывает, в таком случае нужно посильнее наклонять электрод вправо, влево, и он отсоединится. Я его вправо, я его влево, я его тяну на себя, я его толкаю, а он – как в тисках зажатый, и, даже будто бы как-то тихо поскрипывает. И, заметьте, все происходит вслепую, я же в маске! Потный, злой и ругающийся, я сорвал маску и увидел такую картину: намертво приварившийся из-за огромного тока электрод светится красным и желтым и действительно почему-то потрескивает. Кронштейн электрододержателя не светится, но его пластмассовая ручка легонько дымится и заметно пованивает. Пришлось вырубить питание и ждать, покуда все не остынет. Все-таки, со временем я с грехом пополам научился варить, сдал экзамен и получил удостоверение сварщика второго разряда.

Большие события 1975 года

У НАС:

Четвертого сентября в эфир вышел первый выпуск телеигры «Что? Где? Когда?».

Девятого ноября на большом противолодочном корабле «Сторожевой» балтийского флота вспыхнуло восстание экипажа, несогласного с политикой КПСС. Корабль хотел уйти в Швецию, но был перехвачен, и вся команда была арестована. Мы узнали об этом из радиопередач «вражеских» станций. Но никто не знал никаких подробностей. Однажды, в 1961 году командиру советской плавучей базы подводных лодок Йонасу Плешкису это сделать удалось. Но в этот раз у капитана третьего ранга Валерия Саблина никаких шансов не было. Впоследствии он был расстрелян. Эти два события послужили для американского писателя Тома Клэнси толчком к написанию романа «Охота за «Красным октябрем».

У НИХ:

ОБЩЕЕ:

17 июля состоялась первая в мире стыковка космических кораблей «Союз» (СССР) и «Аполлон» (США). Простые люди помнят это событие более по одноименным сигаретам производства фабрик «Ява» (СССР) и «Филипп Моррис Инк.» (США), ставшим сперва брендом №1 в обеих странах, а затем большой редкостью. Официально они стоили один рубль пятьдесят копеек за пачку, что было весьма дорого, и в свободной продаже найти их было невозможно. Но, допустим, если Вы заходили в кафе «Гном» в доме «Саламандра» во время смены бармена Володи, то в ответ на слово-пароль: «Союз», сопровождаемое трехрублевой купюрой, запросто получали искомое и могли шиковать перед своей дамой сердца.

Большие события 1976 года

У НИХ:

Стив Джобс и Стив Возняк основывают знаменитую в будущем фирму «Apple».

«Eagles» представляют на суд общественности свой неувядающий хит «Hotel «California». Он звучит из всех окон и со всех танцплощадок с утра до вечера, доводя молодежь чуть ли не до умопомешательства. У многих при прослушивании выступают слезы. Такая реакция шокирует самих «Eagles».

Девятого сентября умирает Мао Цзэдун – единоличный лидер Китайской республики, правящий страной практически с начала пятидесятых годов. После этого Китай очень медленно, очень неуверенно и сперва незаметно начинает переориентацию в сторону рыночных отношений, но не расстается с коммунистической идеологией.

Коммунистическая идеология, употребляемая, как оружие в борьбе за власть между отдельными лицами и группировками, в свое время заставила китайскую политику и экономику выписывать сумасшедший петли и зигзаги – и ужасные, и смешные одновременно. Покуда не умер «вождь народов», «великий кормчий» относился к Советскому союзу по-доброму. «Москва-Пекин, Москва-Пекин. Идут вперед народы» – пели мы под музыку Вано Мурадели на слова Михаила Вершинина – «За светлый путь, за прочный мир

Под знаменем свободы». И все знали, что: «Сталин и Мао слушают нас!..».

Но, как только Хрущев предал публичному осуждению культ личности Сталина, вторая культовая личность пришла в ярость. В результате из китайского обихода, производственных процессов и разговорной речи сразу исчезло все русское и советское. Подаренные Китаю Союзом автомобили были разбиты и пущены в переплавку, книги порваны и сожжены, портреты растоптаны. Детей, названных русскими именами Владь-мир и Ио-циф (Это был высший шик у Китайской партийной элиты) экстренно переименовывали в Дунь Плюнь и Дай Чай. С нашей стороны тоже были потери. Мы лишились шикарных китайских авторучек (чернильных, с закрытым, часто золотым пером), не уступавших по качеству «Паркеру», и термосов. Китайские термосы сохраняли кипяток до трех суток. Советские же через три дня могли предложить своему хозяину только теплую водичку. Были еще китайские зонтики (Ну, это на любителя), кеды и ракетки для настольного тенниса).

Китайская экономика пострадала гораздо сильнее. И тогда лучшие китайские умы под руководством Мао Цзэдуна как следует напряглись и родили политику «большого скачка». Его идея была проста – поднатужиться и на голом энтузиазме догнать и перегнать как Советский Союз, так и развитые капиталистические страны во всем – от производства стали до производства хлеба. (На тот период Китай был впереди всех только по одному показателю – производству детей).

Для этого по всей стране в сельской местности были созданы коммуны, в которых и рис выращивали, и маленькие мартеновские печи из глины лепили, и выплавляли в тех печах чугун. Это называлось народной металлургией. Правительство постановило, что за год количество выплавленного чугуна должно увеличиться в десять (!) раз. Таким образом, китайские крестьяне днем выращивали рис, вечером выплавляли чугун, а к ночи… Нет! В такой ответственный период заниматься личной жизнью – это потворствовать врагам. Бдительные китайцы поздно ночью становились слушателями политзанятий.

Поэтому рис не давал урожая, чугун получался никудышный и требовал переплавки, но политически подкованные китайцы, славя Великого Кормчего, утром каждого дня вдохновлялись на все новые подвиги.

Лучшие китайские умы напряглись во второй раз и решили: китайское сельское хозяйство губят «четыре вредителя»: крысы, комары, мухи и воробьи, и объявили им беспощадную войну. Однако, для того, чтобы бороться с крысами, комарами мухами, нужны ядохимикаты, которых в те времена в Китае практически не было. А для истребления воробьев ядохимикаты не нужны, и партия и народ всецело сосредоточились на борьбе с этими летающими исчадиями ада. Представьте себе картинку: все население страны от мала до велика, вооруженное яркими или громыхающими предметами, гоняет воробьев, не давая им садиться. Воробей не может находиться в полете дольше десяти-пятнадцати минут, и по истечении этого времени просто замертво падает на землю. Таким образом, общее число уничтоженных воробьев ориентировочно достигло двух миллиардов особей (!). На следующий год урожай был чуть больше обычного, а еще через год начался тотальный голод – посевы полностью уничтожались гусеницами и саранчой. За четыре года в сельских районах Китая погибли от голода сорок миллионов человек.

Решив, что предпринятых мер все еще недостаточно, частично те же, но большей частью уже другие лучшие китайские умы затеяли еще и, так называемую, «культурную революцию». Ее цель – усиление личной власти Мао Цзэдуна, повод – «борьба с внутренним и внешним ревизионизмом». Власть была отдана «в руки масс», а точнее, хулиганствующих элементов из числа молодежи – «молодых бунтарей» – хунвэйбинов (из школьников и студентов) и цзаофаней (молодых рабочих), которым фактически разрешались действовать полностью безнаказанно. Школы были закрыты на шестимесячные каникулы, и молодежь бросилась рыскать по улицам, квартирам и предприятиям в поисках «классовых врагов пролетариата». Они бесчинствовали, грабили и убивали, держа в руках «главную для каждого китайца книгу» – сборник цитат и изречений Мао.

Как-то раз студенты пекинского университета решили устроить всему его профессорско-преподавательскому составу проверку на благонадежность в виде экзамена по специальности. И никто из преподов экзамена этого не сдал. Математик что-то лопотал о рядах Фурье, физик – о законах Ома и Кирхгофа, химик – о валентности… И только заведующий кафедрой коммунизма профессор Тянь с честью выдержал испытание.

Группа экзаменаторов: «Как найти длину окружности?».

Тянь: «В отличие от классовых врагов пролетариата, коммунисту не нужно искать длину окружности, потому что она всегда при нем. Как говорит Великий Кормчий, однажды борьба все захватит, и начнутся чудеса».

Группа экзаменаторов: «Железо ржавеет?».

Тянь: «Ревизионистские бредни! В своей книге «Алеет восток» председатель Мао говорит: «То, что мыслимо, то осуществимо!».

Группа экзаменаторов: «Как следует относиться к врагам революции?».

Тянь: «Мао сказал: «Политическая власть растет из ствола пистолета».

Группа экзаменаторов: «Достаточно. Сдано!».

Так Тянь стал ректором. Но позднее его все равно расстреляли, как ранее всех остальных…

У НАС:

С конвейера автозавода в Набережных челнах начинают сходить «КАМАЗы» – первые советские грузовики, сравнимые по скорости и комфортабельности с легковыми автомобилями. А в Тольятти – первые «Лады ВАЗ 2106». Событие местного масштаба: В мае мы приобретаем вот такую «шестерку» из первой пришедшей в Харьков партии, предварительно продав «копейку» 1972 года. А за год до этого я успешно сдаю экзамены по вождению автомобиля и получаю водительское удостоверение категории «В».

Раньше в Советском союзе существовало только одно место, где можно было сдать на права, это ДОССАФ – Добровольное Общество Содействия Армии, Авиации и Флоту – организация, дающее гражданскому лицу (при его желании) дополнительные специальности и навыки «для войны». Поэтому нас обучали вождению на грузовиках (лично мне достался ГАЗ-51), а легковушка «Москвич-408» была только одна.

Вот, кто из водителей сейчас знает, что такое перегазовка? А что такое двойной выжим сцепления? В коробках передач старых грузовиков и автобусов не было синхронизатора. Поэтому, при переходе на более высокую передачу необходимо было два раза нажать на педаль сцепления – при отключении одной передачи и при включении другой. В противном случае коробка противно скрежетала и хрюкала шестеренками. А при переходе на пониженную передачу требовалось между этими нажатиями (на нейтралке) еще и газануть. Это и есть перегазовка.

Ну, понятно, что у меня коробка хрюкала постоянно, что очень раздражало инструктора. И еще я все никак не мог тронуться с места – машина все время дергалась и глохла. Инструктор кричал: «Газку!!!», но, если я при этом давал «газку», она начинала прыгать, как необъезженный жеребец, а потом глохла все равно.

Обучение происходило в ДОСААФе на Плехановской улице. Этим зданием начинались и заканчивались маршруты всех автомобилей, помеченных большой буквой «У» в красном, расположенном на видном месте кабины, треугольнике. Волей-неволей приходилось выезжать на улицы с более интенсивным движением. Правда, интенсивность днем сорок лет назад была, как сейчас ночью. Но все же… Подъезжаем как-то мы (мы – это грузовик, я и инструктор) к перекрестку с проспектом Гагарина, а на светофоре, как назло, горит красный. Инструктор почесал затылок и говорит: «Знаешь, не тормози. Потом опять не сможешь тронуться. Врубай поворот, и тихонечко вдоль тротуара… Понял?». Как не понять! Врубил я поворот, притерся к самой бровке и давай поворачивать. Уже почти повернул, как вдруг сзади: «Бум», и машину толкнуло чуть вперед. Мы остановились, выскочили из кабины, глядь: сзади валяется «Ява-350», а рядом ее всадник. Мы к нему, а он лежит, смотрит на нас и ругается, на чем свет стоит, да еще с использованием деепричастных оборотов, отвечающих на вопрос: «какой?» (в основном, с окончаниями -анный). Одна брючина порвана, на ноге ссадина, дуга мотоцикла погнута. Ругался он, ругался, потом завелся и уехал. Ну, а нам чего стоять? Уехали и мы. Так все и закончилось. Однако, великая сила – буква «У» в красном треугольнике!

Или такой случай. Следуем мы со скоростью около 40 км/час по улице Руставели снизу от Красношкольной набережной в сторону Конного рынка, пересекаем площадь Руднева на одном светофоре на зеленый, подъезжаем ко второму, а он становится желтым. Инструктор мне: «Газуй, проскочим на желтый!». Ну, я, понятно, газу. Машина пустая, громыхает деревянными бортами и хорошо ускоряется даже на подъем. После проезда светофора у меня 70км/час, и я не сбавляю газ. В то время по улице Руставели не было одностороннего движения, то есть, попадались одиночные встречные.

Неискушенному водителю сложно ощущать габариты грузовой машины. Кабина имеет одну ширину, а выступающие из-за нее «плечи» кузова – другую. Смотрю: навстречу движется здоровенный КрАЗ-панелевоз, да не пустой, а с железобетонными панелями на широких боках. Как на беду, в районе одиннадцатой поликлиники справа возле тротуара стоял еще один ГАЗон. Я включил поворотник и начал маневр объезда препятствия, но мне показалось, что мы не разминемся с КрАЗом, и я инстинктивно стал подруливать все правее и правее. Вдруг раздался страшный удар и треск, нас подбросило и крутануло, инструктор выглянул в окно и крикнул: «Гони!». Повторять ему не пришлось, через мгновение я утопил педаль газа в пол, попутно отметив, что, оказывается, меня подвел глазомер, и до КрАЗа еще далеко.

Мы занырнули в ближайший переулочек и остановились. «Выйди и посмотри», – со вздохом сказал инструктор. Я повиновался. Кузов был весь перекошен, а его правое «плечо» частично вывернуто и частично разбито. «Это еще что», – опять почесал затылок мой командир, – «Тому ты вообще кузов сбросил на тротуар. Кстати, в момент удара тот водила был в кабине. Выдел бы ты его лицо…».

Сразу сдать экзамены мне не довелось, помешал пресловутый аппендицит. Вот и пришлось заново платить, заново учиться и потом сдавать. Во второй раз процесс шел гораздо легче. Преподаватель и инструктор мне нравились больше, а вместо ГАЗа меня посадили на «Москвич-408», и только тогда я научился «чувствовать нутром» и машину, и дорогу. Я с удовольствием колесил по городу, возил директора ДОСААФ на Карачевскую СТО, ездил с инструктором на Баварию купаться, а несколько раз мы с ним бесплатно подвозили понравившихся девчонок, причем, наши вкусы при этом полностью совпадали.

На третьем курсе у нас появилась интереснейшая дисциплина: основы вычислительной техники. Сказать честно, в семидесятых годах мы уже безнадежно отставали от запада технически, но могли посоревноваться с ним теоретически. Ведь не секрет, что основным поставщиком кадров для силиконовой долины являлось и является ныне постсоветское пространство. Пока загнивающий капиталистический запад вовсю занимался компьютерами и программированием, советские «ученые» защищали диссертации типа: «Кибернетика и генетика – новые западные псевдонауки».

Язык, на котором мы писали программы, назывался «Бейсик». Он подкупал своей удивительной простотой и «железной логикой». Чтобы научиться писать на «Бейсике» простые программы, нужны были два условия: знание английского языка и пара дней тренировки. Например, вот такая строчка заставляет вывести на экран текст приветствия и перейти в режим ожидания:

«10 PRINT; ''HELLO!'':PAUSE0:CLS»

Затем, если Вы нажмете любую клавишу, то последняя команда «CLS» (Clear Screen – очистить экран) заставит надпись исчезнуть.

Но на практике, в бейсике мы почти не работали из-за недоступности для студентов работающих на нем машин типа «Искра-220», которые были оккупированы аспирантами, кандидатами и прочими «птицами высокого полета». Нам же оставили на растерзание «Проминь-2», на которой мы считали курсовые по «Деталям машин». Сама программа была «набита» кем-то другим и представляла собой набор покрытых тонким картоном алюминиевых пластин с отверстиями (перфокарт). Они были пронумерованы, и в порядке нумерации вставлялись в широкие прорези на верхней панели машины. Зарядив таким способом программу, студент вводил в машину в определенной последовательности свои данные и нажимал кнопку пуск. Если ему везло, машина тут же начинала мигать своими лампами, а затем оживал принтер и, зудя, жужжа и стрекоча, распечатывал результат. Но чаще всего не происходило ничего, и мы – все вместе и каждый по очереди – принимались стучать по торцам перфокарт (может, не до конца вставлены?) и, более деликатно – по самой машине. Лаборанты были менее почтительны и предпочитали пинать ее ногами в «больные места».

После таких пинков машина, в моем случае, выдала озадачивший всех результат: расчетное количество зубьев зубчатого колеса - 3,7. Я пошел с ним к руководителю проекта, тот улыбнулся и сказал: «Отнеси-ка ты написанный от руки правильный результат программистам, пусть наберут и распечатают на принтере. Это будет выглядеть так, будто все посчитала машина».

12. Вредные привычки

Я имею ввиду две из трех самых распространенных – табакокурения, употребления алкоголя и переедания. Пить и курить я начал практически одновременно, и произошло это в тысяча девятьсот семидесятом году, то есть, в седьмом классе. Переедать – немного раньше.

Школа, в которой я учился, не отличалась кротостью нравов ее учеников. Невзирая на то, что она была расположена в центре города, на улице Кузнечной, на берегу реки Харьков (как раз напротив находящегося на другом берегу «Дома радио»), все равно она считалась весьма неблагополучной. Как, впрочем, и район, в котором она находилась. Прогуляйтесь как-нибудь по еще оставшимся немногочисленным местам старой застройки этого района, посмотрите, как живут их обитатели, чем занимаются и как общаются, и Вы поймете, о чем идет речь.

В классе я считался «чистеньким интеллигентиком» и потому обладал далеко не самым высоким статусом. Ведь мой папа был кандидатом наук, мама – старшим экономистом, дед – главным бухгалтером треста и т.п., мы жили в большом хорошем доме сталинской постройки, и у нас был квартирный телефон (не улыбайтесь, в те времена даже в крутых домах их количество примерно равнялось одному-двум аппаратам на десяток квартир, и они считались предметами роскоши). А в семьдесят втором году мы приобрели первый автомобиль, что для подавляющего большинства советских граждан было несбыточной мечтой. Основная же масса учащихся нашей школы происходили из пролетарских и порой не совсем благополучных семей.

Поэтому первый раз я сбежал с уроков для того, чтобы выпить с друзьями пива, только в седьмом классе, хотя некоторые ребята из нашей компании имели в этом деле уже чуть ли не двухгодовой стаж. Пить пиво мы бегали в бар «Ветерок» на углу Московского проспекта и Харьковской набережной, возле Харьковского моста. В отличие от многих подобных заведений, в которых пиво стоило двадцать две копейки за полулитровый бокал, здесь за таковой брали целых двадцать семь. «Ветерок» имел свою достопримечательность: проходящий вдоль одной из стен резиновый конвейер, на который полагалось ставить использованные бокалы. И те, тихо позвякивая, уезжали на нем в моечное отделение.

В первый раз мне было очень страшно, я постоянно озирался, боясь, что меня кто-нибудь увидит. Страх сопровождал меня довольно долго – несколько месяцев. А потом я просто привык. К моему удивлению, в дневное время там было достаточно много моих сверстников из других школ, и продавщицы вовсю делали на нас деньги – наполняли бокалы сплошной пеной, справедливо полагая, что кто-кто, а мы уж точно не будем «качать права», к чему призывал каждого картонный лозунг над стойкой: «Требуйте долива пива после отстоя пены!».

Будучи привыкшим к лимонаду, ситро и прочим сладкогазированным напиткам, с первых глотков я ощутил отвращение к пиву, и даже хотел просто подержать его во рту с тем, чтобы потом незаметно куда-нибудь выплюнуть. Но не получилось. Пришлось глотнуть – раз, другой, третий… Мне казалась, что пиво в моем бокале не иссякнет никогда. Оно ударило мне в голову еще до того, как обнажилось дно. Опьянение отличалось от винного и водочного: винный хмель всегда весел и куражлив, водочный – жёсток и энергичен, а пивной – мягок и добр. Уже через пять минут я счел пиво напитком, не лишенным известной приятности, а еще через полчаса оно пришлось мне совсем по душе.

Обычно таинство пивопития проводилось во время большой перемены. Со звонком мы срывались с мест и во весь дух неслись в «Ветерок». Практический опыт подсказывал, что в нем мы могли провести не более семи минут. Семь минут на все – на стояние в очереди, на покупку пива и на его распитие. Затем такой же бег в обратном направлении, но уже с громким бульканьем в животе. Как известно, пиво обладает отчетливо выраженным мочегонным эффектом, но времени на посещение туалета у нас уже не оставалось. Досиживание до следующей перемены было мучительным. На этом мы часто горели. В ответ на поднятую руку и просьбу выйти преподы отвечали: «А ну, дыхни!». И, если они улавливали запах пива (а это случалось практически всегда), то выходить запрещали. И сидели бедолаги, скрючиваясь и кукоржась, забрасывая нога за ногу и шумно дыша широко раскрытым ртом, в ожидании переменки. К их чести будь сказано, при этом ни один не опозорился. Но бывали случаи, когда в таком состоянии приходилось еще и выходить к доске…

Как ни странно, родители не видели ничего дурного в том, что их чадо порой позволяло себе выпить бутылочку пива. Только предостерегали: «Смотри, много не пей, а то вырастет живот!».

Пивная эпопея продолжалась и в течение учебы в институте. Здесь уже все происходило совершенно в открытую. Зайти после лекций в «Бээс» (Пивной бар, располагавшийся недалеко от угла Бурсацкого спуска и Клочковской улицы; почти на этом месте сейчас стоит супермаркет «Била»), было обычным делом. Так мы поступали чуть ли не каждый день. На «Бээсе» встречались, договаривались, знакомились, а кое-кто также совершал мелкие сделки, связанные либо с музыкой (диски и магнитофонные кассеты), либо со шмотками. Это, отнюдь не элитное, питейное заведение на пять лет стало для нас чем-то средним между клубом и биржей.

Надо сказать, что в советские времена пива трудящимся хронически не хватало – ни бутылочного, ни разливного. Особенно летом. Особенно в жару.

Привычная картинка: «Бээс», суббота, часов девять утра, заполненное народом и гудящее, как улей, помещение, но кружек с пивом ни у кого в руках не видно. Жаждущие, предварительно заняв друг за другом очередь, ждут, когда привезут живительную влагу. Десять-одиннадцать часов дня. Под всеобщие возгласы радости (Наконец-то!) и досады (Ну, где ее носило так долго!) во двор заезжает желтая, будто молочная, пивная автобочка, и из подсобки начинает доноситься шум работающего насоса. Спецы быстро определяют по номерам машины, какого завода прибыло пиво. Если ивановского, в толпе раздается тихое: «Э-э-э…», если баварского, то громкое: «О-о-о!!!». Наступают самые томительные минуты. Спустя вечность, Маша (или Клава, или Галя…) выходит, вытирая руки, из подсобки, берет кружку, подносит ее к соску и открывает кран. Кран всем громко объявляет: «Пш-ш-ш-ш!!!», затем: «Кх-х-х-х!!!», и наконец, плюет в кружку первой пеной. Пена эта выплескивается, кран открывается снова, и вот, первые счастливчики с горящими глазами пробираются сквозь толпу к ожидающим их друзьям, держа по две-три кружки в каждой руке, и начинается таинство. Отовсюду раздается специфическое шуршание сдираемой с рыбьих боков чешуи, меняется тембр общего шума – он становится более глухим и монотонным: идут разговоры «за жизнь», все курящие курят, не обращая внимания на стеклянные таблички «Не курить». Некоторые из некурящих курят тоже. Летом двери заведения открываются настежь, и становится легче. Многие посетители выходят на свежий воздух, располагаясь либо на грязной, обильно посыпанной окурками полуистоптанной траве, либо возле прибитых к заборам слева и справа от пивнушки длинных полочек – особой гордости этого бара. Подходят новые посетители, раздаются возгласы, производятся рукопожатия – почти все завсегдатаи знают друг друга, как минимум, в лицо. В этом странном маленьком мире идет своя странная маленькая жизнь.

В отличие от описанного выше, дефицит бутылочного пива был начисто лишен романтики. Периодически к продавцу отдела «соки-воды» подходили утомленные солнцем (и водкой) краснолицые мужики и без надежды в голосе спрашивали: «А пиво еще не привезли?» и, вздохнув, уходили утомляться дальше. Кроме того, нигде в СССР, за исключением вокзалов, аэропортов и пр. не существовало торговых точек, работающих круглосуточно. Пивбары закрывались в семь-восемь часов вечера, магазины – в девять-десять. Я знал только один спасительный гастроном, который работал до одиннадцати. Он находился на Московском проспекте возле Харьковского моста, и по вечерам к нему стекался не успевший вовремя купить хлеб, колбасу или водку, народ.

В летние институтские каникулы, в дни, когда я оставался в городе, я любил приглашать друзей на пиво. В те времена существовала единственная известная мне точка, в которой пиво не переводилось никогда. Это был буфет вокзала «Левада». Утром дня «икс» я брал одну или две трехлитровые банки и отправлялся туда. Выпив пару бокалов на месте, я заправлял банки и дома ставил их в холодильник. А еще у меня была военная хитрость: пенопластовый ящик с толстыми стенками, в который помещалась ровна одна такая банка. В нем даже в самую невыносимую жару пиво оставалось холодным до конца. К моменту прихода друзей я выносил на балкон легкий столик, бросал удлинитель, подключал магнитофон и расставлял бокалы и табуреты. Несмотря на то, что балкон выходил на запад, благодаря густо оплетшей его лиане, называемой в народе диким виноградом, на нем всегда царила очень густая тень. А легкому сквознячку виноград не мешал. Сложившийся микроклимат способствовал умиротворенному настроению, неторопливой беседе и употреблению больших количеств пива. Согласно уговору, я предоставлял этот «жидкий хлеб», «хату» и музыку. Вяленную же рыбу, сыр и охотничьи сосиски приносили приятели.

Их у меня было много, и не все они дружили между собой. Были приятели из моей академической группы, были из параллельной, были из других факультетов и т.п. Одного из них звали Олегом, он учился на другом – энергетическом – факультете и был на один курс моложе. Родом он был из поселка Николаевка Славянского района Донецкой области, где находится большая Славянская ТЭС (тепловая электростанция). Поэтому, наверное, у него на роду было написано стать энергетиком.

ТЭС и поселок проектировались одновременно, и логика вещей подсказывала, что в таком случае поселок должен был располагаться с наветренной от станции стороны. Для этого существует, например, роза ветров и много иных метеорологических штучек. Но статистика говорила обратное: все дымы, чады, аэрозоли и прочие выхлопы станции шли на поселок. Гораздо позже выяснилось, что в момент копирования чертежей для строительства розу ветров случайно перевернули наоборот.

А еще там есть большое теплое никогда не замерзающее водохранилище, в котором можно купаться даже зимой, потому что в него поступает отработанная горячая вода из ТЭС. А какие там раки!!! Не меньше, чем в ладонь, без учета хвоста… Извините, отвлекся.

Так вот. Шли мы как-то раз с Олегом из ниоткуда в никуда сквозь короткую июньскую ночь, неся в себе груз последствий обильного застолья. Путь наш почему-то лежал от Залютино через Южный вокзал и улицу Свердлова к Центральному универмагу, мы никуда не торопились и благодушно взирали на покачивающийся вокруг нас мир. Было около четырех утра, край неба уже начинал светлеть, становилось прохладно, и Олег вдруг сказал капризным тоном: «Хочу пива!».

– Как пожелаете, мой друг!, – не совсем внятно, но очень горячо отозвался я, – но где мы возьмем пиво в столь ранний час?

– А вот! – Олег махнул рукой в сторону бочки, стоящей у подножия ведущей к Вечному Огню лестницы. На бочке явственно виднелась надпись: «Квас».

– Извольте видеть, – возразил я, продолжая подражать изысканной (как я ее понимал) манере общения, – сие суть квас, причем он заперт.

– Ерунда, – ответил Олег и полез на бочку (На самом деле, как Вы понимаете, он сказал совсем другое слово…).

– Открыто, – закричал он через минуту, сидя на ней верхом и отрывая верхний люк. Делать было нечего, и я полез к нему.

– Держи меня за ноги и медленно опускай, – Олег глядел в зияющую темноту люка и улыбался. Или мне показалось?

– Ты с ума сошел!

– Давай, давай, я все учел. Если крикну, сразу тяни обратно! и Олег, перегнувшись через край люка, самостоятельно исчез в нем по пояс.

– Помогай, ну же! – бубукнул он из глубины. Держать Олега за ноги оказалось несложно, Видать, он каким-то образом еще и упирался руками в дно. Я даже немного расслабился. Вдруг он дико заорал и начал брыкаться. Посчитав это сигналом к подъему, я потянул его вверх. И не ошибся. В мгновение ока мой друг сделался умом трезв, лицом бел, чувствами пуглив. По его лицу и шее стекал за ворот рубашки квас. Некоторое время он смотрел не в люк, а, часто дыша, озирался по сторонам, затем мельком глянул в черное отверстие, и его рефлекторно передернуло.

– Там, на дне полно червей, – проговорил он, малость отдышавшись. – Они размером не менее карандаша, а то и больше. Видать, бочку давно не мыли изнутри, а новый квас наливали. Вот и завелся в ней такой опарыш…

С тех пор я ничего не пью из таких бочек – ни кваса, ни пива, ни молока. Как-то не хочется.

Поступив на работу на завод, я перешел на вино, ибо оно было единственной альтернативой всякой дряни, которой довольствовался гегемон (Эпитет, данный пролетариату В. И. Лениным, полагавшим, что именно пролетариат является гегемоном (руководителем, греч.) в союзе классов, социальных слоев и групп. Со временем он приобрел иронично-пренебрежительный оттенок: «Гляньте-ка! Наш гегемон опять нажрался!», – жена слесаря Васи о пришедшем с работы супруге). Более интеллигентная часть заводчан – молодых инженеров предпочитала белое сухое вино. А такового вокруг было множество – преимущественно «Рислинг», «Ркацители», «Алиготе», ценой от рубля тридцати до двух пятидесяти, и какая-то смесь с расплывчатым названием «Столовое виноградное» со смешной ценой семьдесят семь копеек за 0,5 литра и рубль ноль семь за 0,8. Несмотря на внушаемые подозрения, сей продут пился легко и имел вкус самого настоящего вина, вернее, грубой смеси вин. Пить же крепленое вино часто было просто опасно. Я доподлинно знаю несколько случаев тягчайших отравлений «Агдамом» неизвестного производства (Три рубля десять копеек за бутылку 0,8 л).

Как было принято в Союзе, многие вина производились не только по месту произрастания сырья, но и везде, где советские ответственные лица считали нужным. «Агдам» выпускали и в Москве, и в Ростове, и в Харькове, и еще Бог весть в каких, теперь уже канувших в лету колхозах, не говоря уже о Молдавии, Грузии и т.п. Немногим лучше обстояло дело с «Портвейном 72» и с «Портвейном 777» (Также по три рубля десять копеек за бутылку 0,7л). Не знаю, как где, но у нас первый просто называли краской для заборов, или чернилами. Капля вина, попавшая на ткань или поверхность стола, оставляла несмываемый ядрено-чернильно-фиолетовый след. Им также травились частенько. Второй был чуток получше (не оставлял ярких заметных следов), но давал неожиданно глубокое опьянение и ужасно тяжелое похмелье. За специфическое очертание семерок на этикетке народ ехидно окрестил этот портвейн: «Три топора».

Алкогольный апофеоз наступил в начале восьмидесятых, когда я поступил на работу в учреждение с серьезным названием: «Харьковское отделение Всесоюзного института сварочного производства» – ХО ВИСП. Головная организация, проектирующая сварочную оснастку, равно, как и ее старший брат, институт сварки имени Патона, разрабатывающий сварочную технологию, находилась в Киеве. Харьковский отдел, занимающий уютный трехэтажный дореволюционный особнячок по ул. Демченко (бывш. Девичьей), 6, недалеко от перекрестка с ул. Маршала Бажанова (бывш. Черноглазовской), в лучшие времена насчитывал всего тридцать три человека, включая директора, главного конструктора, четырех заведующих секторами, двух секретарш, двух нормоконтролеш и одну копировщицу.

На жаргоне такие организации назывались «рачьими норками», и создавались они под какого-либо конкретного человека. ХО ВИСП создали для некого Игоря Максимовича Кононенко, при мне уже наполовину сбрендившего пенсионера. Поначалу он был директором, затем, медленно спиваясь, оказывался постепенно главным конструктором, заведующим сектором, ведущим инженером и, наконец, конструктором первой категории. Когда я пришел в ВИСП, он уже не чертил никаких чертежей, а вся его доска была занята сотнями одинаковых записей типа: «1-28/3=0,42466666». Потом я вспомнил, что один рубль двадцать восемь копеек – это стоимость одной бутылки плодово-яблочного вина «Золотая осень». Каждый день перед обеденным перерывом Максимыч созванивался с собутыльниками, один из которых, тоже старичок, Тимофей Харлампиевич, работал в конструкторском секторе на первом этаже (другого мы не знали, очевидно, это был кто-то из местных жителей), затем производил свой магический расчет и исчезал. Появлялся он уже после перерыва – хмельной и несущий всякую околесицу, а позже тихо засыпал на рабочем месте.

В ВИСПе пили много, дружно и часто – по два-три раза в неделю. Начало мероприятия всегда было одинаковым. Часов в десять дня Слава Клебанчук, один из наших конструкторов, глянув в окно, произносил, ни к кому не обращаясь: «Дождик!..» (если шел дождь), или: «Солнышко!..» (если было ясно). Наш зав сектором со странным отчеством Мартынович и с не менее странной фамилией Паушек из своего угла громко взывал: «Володя!» (это ко мне). Я вопрошал: «По сколько?». Мартынович: «Ну…», всем своим видом и интонацией как бы говоря: «Зачем спрашиваешь, если знаешь?».

Когда-то после очередной попойки весь сектор держал совет с единственным вопросом на повестке дня: «Сколько надо пить, чтобы назавтра на работе не умереть?». Мартынович тогда сказал: «Давайте определимся. Во-первых, не пить – нельзя!..». И с тех пор вторая часть этой фразы стала нашим девизом. Тогда коллектив нашел оптимальные пропорции и назвал их «три к двум и два к трем». Это означало, что водка должна покупаться из расчета три бутылки на двух мужчин и две – на трех женщин. Это правило в течение многих лет соблюдалось неукоснительно.

После «Ну…» Мартыновича я обычно спрашивал: «А деньги?». Денег, по известной причине, катастрофически не хватало. Тогда Мартынович называл другое имя: «Валентин!..». Валентин Соболевский заведовал у нас денежными потоками – сбором всевозможных взносов, черной кассой и футбольным тотализатором. Валентин, как правило, жалобно отвечал: «Иван Мартынович, вы же еще за то не рассчитались!». «Валентин!!!» – произносил Паушек уже с металлом в голосе, и Соболевский сдавался. Поникнув головой, он подзывал меня и выдавал необходимую сумму.

Иногда, спускаясь с третьего этажа, я натыкался на втором на директора. Тот, завидев в моих руках сумки, говорил: «Если меня будут спрашивать, я в райкоме!» и куда-то уезжал от греха подальше. А когда через час я, глухо позванивая сумками, тащился обратно на третий этаж, мне навстречу уже спускались запахи копченых колбас, жареной картошки и оливье.

С курением все обстояло гораздо прозаичнее. Мой папа был заядлым курильщиком, и я имел свободный доступ к его папиросам «Любительские». Помню, как в раннем детстве я долго не мог решить для себя вопрос: как люди курят – дуют в папиросу, или тянут дым в себя? Личный опыт подсказывал, что тянуть немыслимо, это вызывает головокружение, тошноту и даже рвоту. А дуть в нее было интересно и безболезненно. Но наблюдения говорили об обратном: люди тянут дым в себя. Значит, я что-то неправильно делаю? Серия экспериментов привела меня к простому выводу: а ну его, это курение… Думаю, что из мальчиков нашего класса я был последним закурившим. Произошло это неожиданно для меня самого.

В тысяча девятьсот семидесятом году вся страна готовилась встретить столетие со дня рождения Ленина (22 апреля) новыми трудовыми и идеологическими подвигами. На сей предмет в школе прошла акция по выявлению пионеров, достойных быть принятыми в комсомол именно в этот день. Из нашего 7-А класса выбрали двоих: меня и моего друга Витю. Нас приглашали в комитет комсомола и вели с нами назидательные беседы, нас заставляли заполнять какие-то непонятные анкеты и писать сочинения на политические темы, нам вменили в обязанность чуть ли не наизусть выучить устав комсомольской организации, нас пилили по поводу текущих троек, нам рисовали страшные картины на тему, что бывает с теми, кто не оправдал высочайшего доверия комитета комсомола, педагогов и друзей и пр.

В начале апреля истерия достигла максимума, и я действительно стал бояться – того, что я не соответствую…, что я недостоин…, что я не оправдаю… и т.п. Утром в день приема в комсомол у меня произошел настоящий нервный срыв, и я явился в райком в совершенно неподобающем состоянии – бледный, шатающийся, потеющий и заикающийся. Витя выглядел ненамного лучше.

Наша великовозрастная вечная пионервожатая Соня, которая сейчас казалась мне чуть ли не матерью родной (а что, частенько я с удовольствием мечтал припасть к ее пышной груди!) и была такой же бледной и потеющей, посоветовала: «А ты покури» – и протянула мне «Родопи». Мы покурили, и я поплыл совсем. Меня укачало, мне до чертиков захотелось домой и баю-бай, и стало совершенно безразлично, примут ли меня в комсомол, выбросят ли на свалку истории, или еще чего похуже. На третий этаж Соня тащила меня на себе.

Не помню, какие вопросы мне задавали, и что я на них отвечал. Помню только, как Самый-Главный-Из-Задающих-Вопросы с улыбкой пожал мне руку и сказал: «Поздравляю Вас, Владимир, Вы – комсомолец!». Когда я вышел, Соня внимательно посмотрела на меня и сказала: «А ты покури» – и протянула мне «Родопи». На этот раз эффект оказался противоположным. Туман в голове рассеялся, в теле появилась странная легкость, и я даже украдкой взглянул на свои ноги: стою ли я по-прежнему на земле? Потом мы поговорили и покурили еще и еще, потом пошли в «Ветерок» и выпили пива, потом в «Якорь» и выпили по парочке коктейлей «Морская пена»…

(Находился на втором этаже по адресу: пр. Московский, 12/1 (угол пер. Короленко). В нем по вечерам собиралась «центровая» молодежь. В дизайн интерьера входили рыбацкие сети, пол в виде палубы, верхняя часть бизань-мачты, рында, большой деревянный штурвал, корабельный компас, астролябия, чучела всяких морских моллюсков, подзорные трубы и пр. Все было настоящим. Заведение располагало звуковоспроизводящей аппаратурой высшего класса. Посетителям подавались крепкие коктейли, в состав которых входил ром – «капитанский», «морская пена», «экзотик» и т.п. Курить разрешалось. Только здесь в классический запах табачного дыма вплетался специфический сладковатый привкус марихуаны. Порядок поддерживался завсегдатаями с бо́льшим успехом, чем милицией. Дебоширы строго наказывались и впредь в заведение не пускались, бизнесом любого сорта никто не занимался. Здесь только отдыхали и расслаблялись.)

И уже поздно вечером, на парковой скамье в глухом углу сада Шевченко, я припал-таки к Сониной груди. Она тут же как то разместила свой подбородок у меня на затылке, и мы мирно уснули.

До сих пор помню номер своего комсомольского билета: № 35020982.

О том, что я начал курить, мои родители догадались сразу. Но, похоже, просто закрывали на это глаза. Однако тот факт, что – да, я курю, и уже давно – был обнародован только после окончания института.

Прокурив почти сорок лет (если точно, тридцать девять лет и шесть месяцев), я так же неожиданно бросил. Раньше чашка кофе и одна-две сигареты были моим непременным утренним ритуалом сразу после, извините, посещения туалета. Но в один прекрасный день, проснувшись утром, я подумал: «А что, если я не закурю сразу, а буду терпеть, пока станет совсем невмоготу?». Как оказалось, и терпеть-то особенно не пришлось, а все разговоры о том, что это, дескать, сопряжено с большими проблемами и мучениями, по-моему – хитро отрежиссированный и поставленный блеф. Сразу хочу оговориться: это заключение я сделал на основе личных ощущений.

14. Уроки труда для взрослых

Учебный план любого советского высшего учебного заведения всегда предусматривал определенное количество практических занятий – как в стенах института в учебное время (в таком случае они назывались лабораторными работами), так и в течение, так называемого, трудового семестра после окончания каждого курса.

После первого курса ввиду малолетства почти половины студентов, практика ограничилась наведением порядка на родных кафедрах – подай, принеси, вытри, убери. И только некоторым везло больше – подштукатурь, закрась, отрежь, подпили, прибей…

После второго курса нас направили на практику на завод. Правда, завод был маленький – не завод, а заводик. Или даже мастерские нашего института. Так он и назывался: УЭМ УЗПИ,Учебно-экспериментальные мастерские УЗПИ. Располагался этот промышленный гигант на Диканевке, по соседству со шлакоблочным заводом. Здесь нас уже вовсю использовали в качестве разнорабочих, и поначалу «продали в рабство». УЭМ на неделю взял взаймы у соседей экскаватор, а в качестве оплаты предложил бесплатную рабочую силу – студентов-практикантов.

На шлакоблочном заводе мне больше всего запомнились всепроникающая пыль, от которой все вокруг было седым, и страшный грохот. Этот грохот исходил из места, называемого решеткой. Она представляла собой большую яму, действительно накрытую мощной кованой решеткой. В глубине ямы вращались навстречу друг другу два больших кованых же барабана, превращающие все, что попадало между ними, в порох. В процессе этого порохообразования они грохотали так, что закладывало уши.

Седой от пыли главный инженер подвел нас к седому от пыли начальнику отдела по технике безопасности. Тот сказал: «Я не буду читать вам морали, я просто покажу Вам (седой от пыли :) альбом с фотографиями тех, кто попадал между барабанами».

И показал.

Впечатлительных облили водой, и они самостоятельно поднялись с пола.

Наша работа на решетке заключалась в ожидании машины с сырьем и последующего проталкивания ломами застрявших в решетке кусков сырья сквозь ее ячейки вниз, на барабаны. Сырьем для производства шлакоблоков (помимо цемента и воды) в данном случае служил отсев щебня или отсев керамзита. Порой, в ожидании очередной машины, ради развлечения, мы поднимали с земли какой-нибудь камень и бросали сквозь прутья. Барабаны, не дрогнув, тут же отзывались похожим на выстрел из пушки звуком: «Бах!». Вверх поднималось облачко пыли, а вниз просыпалась каменная труха.

Заводские рабочие рассказывали, что до войны на этом месте было болото, а затем в него вбили сваи и все пространство забетонировали. На этом бетонном панцире толщиной метр, или около того, стояли и шлакоблочный, и УЭМ, и еще много окрестных заводов. Однажды на свободную от построек площадку приехал копер и стал бабой пробивать колодцы под сваи. Пробил один, второй, третий – и тут панцирь не выдержал и проломился. На поверхность хлюпнуло, и послышался запах стоячей воды. Присутствующие подошли поближе, заглянули в пролом и первое, что они увидели, была выползающая навстречу свету маленькая зеленая лягушка.

В то лето земляных работ в УЭМе было много. После шлакоблочного нашу бригаду бросили на рытье траншеи под какой-то кабель – это в бетоне-то!

Но нам облегчала жизнь пара добрых молодцев с компрессором и отбойным молотком. Каждый день у нас в ушах звучало: «Ды-ды-ды-ды-ды… Пс-с-с-с-с… Ды-ды-ды-ды-ды!!!…». Когда молодцы уходили на перерыв, они делали: «Ды-ды-ды-ды-ды!» и оставляли молоток воткнутым в землю торчком и тихо шипящим. Методом проб мы установили, что сжатого воздуха в ресивере отключенного компрессора хватает еще на полминуты. Однажды наш шутник и весельчак Аркадий воскликнул: «Это же мотоцикл!», бросил на рукоять молотка пару хлопчатобумажных перчаток и сел на нее сверху. «Ды-ды-ды-ды-ды!» – с готовностью отозвался инструмент. Аркадий вытянул вперед руки, имитируя езду на мотоцикле, крутя несуществующую ручку газа и подпрыгивая на воображаемых ухабах. Это было весело.

Кто бы мог подумать, что кроме способности сокрушать твердыни, отбойный молоток имеет еще одну, срытую от умозрения дилетантов. Минутное сидение на его рукояти в то время, когда он подключен, воткнут вертикально и тараторит свое «Ды-ды-ды-ды-ды!», заменяет ведро касторки. Сначала с лица Аркадия исчезла улыбка, затем оно сделалось задумчивым. Прислушиваясь к чему-то, понятному только ему, он встал, затем вдруг опрометью бросился прочь и скрылся в цеховых воротах. Мы оторопело переглянулись и остались на прежних местах. Кто-то закурил, кто-то просто стоял, кто-то принялся обсуждать происшедшее, высказывая всяческие мнения, ни одно из которых не имело ничего общего с реальностью. Вскоре появился Аркадий и с просветленным лицом бодро направился, было, в нашу сторону. Но постепенно его шаги стали укорачиваться, он остановился, изобразил на лице странную Джокондовскую улыбку, развернулся и опять исчез в цеху. И тут до нас дошло. Окрестности маленького заводика никогда не потрясал такой гомерический хохот. Аркадий появлялся и опять исчезал еще пять раз. Последняя попытка была самой успешной. Он даже подошел к нам и закурил. Как оказалось, этого делать как раз и не стоило… Однако, через полчаса Аркадьевы кингстоны закрылись также внезапно, как и открылись. Все вздохнули облегченно. Жертв и разрушений не было.

В один из рабочих июльских дней я проснулся утром, а глаза раскрыть не могу – веки будто свинцовые. И все тело было как свинцовое, и руки, и ноги. Меня бил жуткий озноб, голова раскалывалась от боли, но я оделся и кое-как поплелся на работу. Придя в УЭМ, я, не глядя на забившихся в тень товарищей, расположился на солнышке и принялся интенсивно дрожать. – Э-э-э! – по-спортивному разминаясь, протянул, глядя на меня, наш руководитель практики (Старший преподаватель кафедры физкультуры. Тоже мне, профилирующая кафедра!), – Ладно, дрожи до обеда, а там я тобой займусь. Хронических заболеваний не было? Туберкулезом, гепатитом не болел? Сердце в порядке? Ну, жди, – и он упорхнул. Я не стал сильно вникать, почему до обеда? Почему бы ему вообще не отпустить меня домой? Закрыв глаза, я опять ушел с головой в болезнь.

Надо сказать, что в те славные времена строительства развитого социализма с плавным переходом в начало строительства коммунизма, с тысяча девятьсот семьдесят второго года спиртные напитки крепче тридцати градусов продавались исключительно только с одиннадцати утра до семи вечера. В одиннадцать десять в воротах завода показался мой спаситель с бутылкой «Перцовки» в руке. Второй рукой он махал мне: дескать, пойдем.

Я был всегда не дурак выпить, соблюдая негласную заповедь: всегда помни, что пить, где, когда, с кем и сколько! Но в этот раз мысль о водке вызвала во мне отвращение. Препод глянул на меня и сказал: «Я хотел налить тебе грамм сто-сто пятьдесят, но, принимая во внимание твое состояние, налью до краев». И налил. В обычное время такая доза меня нисколько бы не смутила. Но сейчас мне пришлось приложить определенные усилия для того, чтобы драгоценная влага не прошла мимо горла. Препод спросил: «Куришь?». Я кивнул.

– Ну, покури и пойдем.

– Куда?

– Как куда? Работать!

Мне сразу же стало еще хуже.

– Не кривись. Видишь те носилки? В них переносят шлакоблоки. По два блока зараз. Тридцать два килограмма на двоих. Мы же будем брать по четыре и носить бегом. Невзирая на хворь, я истерически захохотал, но тут же перестал, когда увидел, как препод действительно наваливает на носилки четыре блока.

– Становись спереди и берись за ручки!

– !!!

– Эй, рядом с тобой не приятель, а преподаватель. Поэтому не выражаться! Быстренько взял и побежал!

Со своей стороны препод легко подхватил задние ручки, и мы побежали. Он иногда легонько напирал сзади и кричал: «Быстрее, быстрее!!!». Мои ноги подкашивались, я потел, как в сауне, перед глазами на темном фоне плавали радужные круги, а он все кричал: «Быстрее, быстрее!!!». У меня не было сил даже на то, чтобы разозлиться, я потерял счет ходкам и бегал, как робот, все же позволяя себе иногда выразить неодобрение: «!!!», на что он тут же отзывался: «Разговорчики!». Спустя, не знаю, сколько времени, он вдруг сказал: «Все!». Я оглянулся. Шлакоблоков на прежнем месте не было, зато большая их куча появилась у входа в один из цехов метрах в двухстах от нас. «Посиди, расслабься, отдохни. Лучше не кури. И можешь собираться домой. Ты больше не больной, поэтому завтра обязательно приходи». Он пожал мне руку и пошел к остальным. Я прислушался к себе. Озноба не было, все тело болело, но это была не болезненная ломота, а здоровая усталость. Вздохнув, я направился домой. По пути зашел выпить пива, дома принял ванну и, ложась на диван, чтобы малость вздремнуть, неожиданно почувствовал себя совершенно счастливым человеком.

В трудовом семестре, о котором идет речь, имели удовольствие проходить практику две группы – металлургического факультета и факультета инженерной педагогики. Педагоги-машиностроители – белая кость и голубая кровь – постоянно над нами подтрунивали. Мол, мы, еще будучи студентами, умеем и гайку закрутить, и сверло заточить, и штангенциркулем чтой-нить измерить. А вы, сварщики, сами-то варить умеете? Или только рассуждаете о том, как это надо делать? В общем, наэлектризовали они меня до искр, и я сказал: «А ну, идем!». И мы зашли в первый попавшийся цех.

Дело было в обед, и в цеху не было ни души. Я быстро подошел к сварочному посту, врубил напряжение, запустил сварочный трансформатор, зарядил электрод в электрододержатель и стал искать глазами, чего бы с чем сварить? Как на беду, ни на полу, ни на стеллажах не валялось ни одной какой-нибудь ненужной железяки, лишь на самой сварочной плите УСП сиротливо лежали молоток и зубило.

Надобно сказать, что сварить молоток с зубилом считается невозможным. Оба инструмента в процессе работы приобретают, так называемый, наклеп рабочих поверхностей. Металл наклепа гораздо плотнее основного металла и имеет другую кристаллическую структуру. Он не ржавеет (то же происходит и с трамвайными рельсами), вернее, ржавеет гораздо медленнее, и не сваривается. Детали с наклепом после сварки просто отламываются одна от другой. Обычная сварка здесь бессильна. Но я не растерялся. Выдав двум машиностроителям рукавицы, я вручил одному молоток, другому зубило и скомандовал: «Прижмите одно к другому, отвернитесь и не бойтесь». Дабы не утомлять читателя теорией, я просто скажу, что вслед за этим я предпринял действия, оный наклеп устраняющие, и сварка вышла на славу. (Если подлежащие сварке наклепанные поверхности предварительно медленно разогреть докрасна (что можно сделать с помощью той же сварочной дуги), наклеп, если и не исчезает полностью, то, во всяком случае, заметно уменьшается. Здесь главное – не торопиться. Тот же самый прием часто помогает при попытке сварить разнородные стали – например, «черную» с нержавеющей). Торжествуя, я выключил оборудование, а новый чудо инструмент оставил сварщику в подарок.

В это время как раз закончился обеденный перерыв. Мы потихоньку просочились во двор и, остановившись на безопасном расстоянии, стали наблюдать. Ждать пришлось долго – минут пятнадцать-двадцать; мы стояли, а сварщик все не шел и не шел. Вдали раздавались голоса нашего руководителя и кого-то из администрации завода. Они искали обе запропастившиеся группы. А группы, спрятавшись за различными крупными предметами, которых всегда предостаточно на любом заводском дворе – как то: старые ржавые металлоконструкции, катушки с кабелем какие-то щиты и пр., не сводили глаз с цеховых ворот.

И вот, наконец, появился краснолицый пузатый сварщик в брезентовых штанах и куртке на голое тело. Он прошел, переваливаясь по-гусинному, мимо сорока пар глаз и, оставляя за собой сизый сигаретный дымок, скрылся в проеме. Все замерли, но в цехе было тихо. Потом там зашипело – это включили воздух, потом загудело – это включили станки. Кое-кто, разочаровавшись, уже направился восвояси. И в этот момент, втрое перекрывая весь производственный шум, раздался крик: «А-а-а-а!!!». Потом он повторился, и еще, и еще. Из ворот, не переставая кричать, выскочил сварщик, потрясая невиданным новоиспеченным инструментом, и принялся колотить им по всему более-менее твердому, что попадалось ему на глаза. По воротам, по асфальту, по бордюрному камню, даже по стоящему неподалеку пустому газовому баллону. Тот издал протяжный полиелейный звук и грохнулся наземь. Зубило держалось намертво.

И тогда отчаявшийся, служитель Гефеста размахнулся и швырнул зубилоток (или молоткубило?) через забор. Остыв, он пошел его искать, но, насколько я знаю, не нашел. Ходили туда и мы, и тоже ничего не нашли. Рукотворная химера безвестно канула в небытие.

Кстати, за этим забором, на территории, принадлежащей другому заводу, мы частенько распивали в обеденный перерыв пиво. Туда же ходили курить, поскольку курить на территории УЭМа было строжайше запрещено. Пойманный с поличным студент отчислялся из института. Рабочих за курение бранили, но они курили все равно.

Так вот, лежим мы однажды в перерыв в зазаборных кустиках, курим, прихлебываем пиво, ведем умную беседу по поводу недостатков и преимуществ Гибсона и Фендера и привычно созерцаем живописно расположившуюся невдалеке группу газовых баллонов непонятного цвета и неизвестного содержания. Некоторые из них были вставлены в некий специально предназначенный для этого решетчатый ящик, иные стояли и лежали сами по себе. Мы их боялись и потому не трогали, они платили нам тем же. Но однажды одному из баллонов стало скучно стоять, и он решил немного прилечь. Какие силы вынудили его это сделать, непонятно. Сейсмической активности в Харьковской области отродясь не бывало, неожиданные сильные порывы ветра отсутствовали, но он все-таки упал. И надо же было такому случиться, что при этом он ахнулся вентилем об выступающий из земли обломок железобетонной конструкции – то ли какой-то плиты, то ли блока – в окружающих советские заводы грунтах при желании можно было найти все, что угодно. Сам удар казался несильным, но баллонный вентиль отлетел в сторону. Одновременно с этим раздался мощный звук, который я назвал бы шипящим ревом. И баллон, исторгая из себя содержащийся в нем газ, как неудачно запущенная ракета, быстро заскользил в нашу сторону. Мы бросились врассыпную и мгновенно освободили монстру дорогу. Представьте себе, что Вы только было, решили прилечь на взлетно-посадочной полосе (ну, мало ли, почему – просто прихоть такая), как вдруг увидели, что прямо на Вас несется пытающийся взлететь истребитель. Баллон, аккуратно повторяя все еле заметные изгибы маленьких ложбинок в земле, проскочил мимо нас, выскользнул на асфальтированную территорию, красиво завертелся, с грохотом врезался в большой ржавый ящик, наполненный металлической стружкой, опрокинул его на бок и, удовлетворенный, затих. А мы, оставаясь незамеченными, тихонько ретировались на свою территорию.

После окончания третьего курса четыре молодых человека – Александр, Аркадий, Сергей и Ваш покорный слуга решили немного подзаработать классическим для студентов прошлых лет, но ныне совершенно вышедшим из моды способом – разгрузкой вагонов. Другими словами, поработать не головой, а мышцами. Хотелось устроить грандиозный несколькодневный пикник, да денег не было. А просить деньги у родителей мы не решались – слишком большая по тем меркам получалась сумма. Еще, чего доброго, не отпустят!

День первый. Разгрузка алюминия в чушках. Чушки сложены штабелями, каждый весит около тонны, в каждом вагоне по шестьдесят пять-семьдесят штабелей. То есть, как минимум, по три тысячи двадцатикилограммовых чушек на четверых, по семьсот пятьдесят на одного. И это – один вагон, четырнадцать часов работы, невозможность встать на следующее утро с постели и двадцать рублей наличными.

На следующий день мы попросили работу подороже и получили вагон соли в мешках за тридцать рублей. Через полчаса работы я подумал, что лучше чушки по двадцать, а еще через час проклинал все на свете, испытывая страшный зуд в спине. Еще через час зуд превратился в нестерпимую боль. У нас на загривке, вдоль позвоночника и между лопатками полыхали костры, кожа стала красной и покрылась волдырями. В перерыве мы не обедали, а стояли на четвереньках под водоразборной колонкой, охлаждая горящие спины. Боль и зуд практически утихли, но до спин было невозможно дотронуться. Слава Богу, мы успели разгрузить до обеда две трети вагона. Получив те же двадцать рублей, мы сделали двухдневный перерыв.

Третья попытка была предпринята не на станции Левада-товарная, а на шлакоблочном заводе. На его железнодорожной ветке, имеющей форму огромного полукруга, нужно было разгружать вагоны-бункеры (по-научному, хопперы) со щебнем. Платили хорошо, работа – не бей лежачего: ходить вдоль вагонов и длиной кочергой открывать задвижки внизу. Существовали хопперы по два и по три бункера в каждом. Из открытых бункеров щебень сам высыпался с откоса в глубокую искусственную ложбину.

На инструктаже по технике безопасности нас строго-настрого предупредили: не открывать задвижки ногами или руками – только кочергой. Но задвижки эти были так искорежены и заклинены, что не хотели открываться иначе, как под увесистыми пинками. И вот, мы ходим вдоль пути, каждый из нас видит как минимум одного, а, если повезет, то и двух напарников, пинаем ногами задвижки, щебень просыпается, и все вроде бы ничего. Но спустя некоторое время к Сереге, а, вместе с ним, ко мне подбегает Аркадий и кричит: «Саньку кто-нибудь видел?!!». Мы стали бегать с обеих сторон состава – Санька исчез!

Вскоре неугомонный Аркадий крикнул: «Смотрите!». Из огромной кучи щебня перед ним торчал ботинок. «Это Санькин ботинок!» – заорал еще громче Аркадий и бросил разрывать щебень руками. Никогда не думал, что это так тяжело и больно. Пальцы сразу изодрались в кровь чуть ли не до костей, но мы рыли, рыли, рыли… В ход пошли ноги, какие-то доски и все, что попадало под руки. Сначала стала видна одна нога, затем другая, вывернутая относительно первой под невероятным углом, а еще через десять минут Санька, серый от пыли и удушья, надсадно кашлял под единственным в округе деревом. Убедившись, что его жизнь и здоровье вне опасности, мы вернулись к работе. Еще через полчаса Санька уже сидел и курил свой любимый «Беломор», а вечером вместе со всеми пил пиво в станционном буфете вокзала «Левада». В тот день мы заработали шестьдесят рублей, и решили, что этого будет достаточно.

Гордость города, о которой сейчас пойдет речь, по праву входит в Топ-10 Харьковских достопримечательностей. Это Дворец спорта, самое большое в городе крытое спортивное сооружение площадью 19'150м2. Оно может свободно вместить в себе три тысячи пятьсот человек, а несвободно – до четырех тысяч.

На его месте до тысяча девятьсот шестьдесят пятого года находился известный всем городским птицеловам большой пустырь. В те годы с этого пустыря множество щеглов, дроздов, синиц и прочих канареек, потеряв свою свободу, отправлялись в самодельных деревянных клетках на птичий рынок. Тот, в свою очередь, находился гораздо ближе к центру города, чем нынешний – за Дворцом культуры железнодорожников. Синичка, как самая глупая и легкоуловимая птичка, стоила пятьдесят копеек, остальные – от рубля до трех.

Но однажды сюда пришли суровые дяди с теодолитами и экскаваторами, разогнали и птиц, и птицеловов, и началась грандиозная стройка. Объект рассчитывали сдать в семидесятом году, аккурат, к столетию вождя мирового пролетариата. Но не сдали. Поговаривают, что свойства грунта оказались не соответствующими данным геологоразведки. Стройку законсервировали (забросили и разворовали). Более десяти лет другие суровые дяди в министерствах и ведомствах пытались разрешить проблему, и в итоге, в середине семидесятых горожане с удивлением отметили, что на территории стройплощадки опять началось какое-то движение. К моменту расконсервации многие элементы сооружения пришли в негодность, и начались самопроизвольные обрушения.

И тут в 1976 году подоспели мы – два десятка веселых и бесшабашных студентов. Нас, как сталкеров в Зоне, предупредили: в одиночку не ходить, к стенам не прислоняться (!), вентили не крутить и вообще, «прислали сопляков, а теперь за них отвечай!». И впрямь, качество многих стен-переборок оставляло желать лучшего. Как говорил Михаил Жванецкий, «всем известно, что раствор держит хорошо, если в нем есть цемент…». Я бы добавил: «и кирпич прочен, если в нем есть глина». Однажды я из озорства пнул в подвале ногой одну из таких сложенных в один кирпич стенок. Результат ошарашил: стена упала. Не только не выдержал раствор, но и сам кирпич превратился в груду мелкой сыпучей крошки. Весь!

Вентили от стен не отставали. Как-то нам сказали: сегодня никуда не ходить, находиться всей группе в безопасном, указанном бригадиром месте, ибо нынче ответственный день, испытание каких-то трубопроводов с очень высоким давлением. Ну, испытания – так испытания. Сидим на кирпичах, подложив под себя перчатки, играем в покер. Вдруг слышим какой-то гул, напоминющий шум то ли дождя, то ли фонтана, то ли водопада, крики и ругань. Высунули носы. Видим, вдали, в конце коридорчика из-за какой-то стены бьет струя воды и исчезает за другой стеной. Оттуда, будто туман, выползает облако водяной пыли и в тусклом свете тридцатишестивольтовых ламп играет множеством оранжевых радуг. Удивительно, но струя была не изогнута дугой, как велят законы физики, а представляла собой идеальную, будто нарисованную под линейку, прямую. Толщина ее была не более, чем с руку, а то и менее. Вокруг суетились люди. Кто-то подхватил обрезок доски сантиметра в два толщиной и попытался перекрыть им струю. Раздался глухой удар, доску выбило из рук, и она разлетелась в щепки, а коридорчик наполнился страшными матами. Наконец, давление отключили, мы осмелели, подошли ближе и заглянули за угол. Струя практически полностью разрушила противоположную стену в точке контакта. Мы посмотрели в другую сторону, на то место, где раньше был то ли кран, то ли вентиль, то ли заглушка, то ли еще что-нибудь в этом роде. Там была просто дыра. Она показалась нам зловещей. Мы замолчали и попятились.

Я больше никогда и нигде не видел, чтобы рабочие столько пили на работе. Водители грузовиков и самосвалов и крановщик башенного крана, я думаю, все же были трезвы, а экскаваторщик и машинист крана МКГ часто не вязали лыка. Для каменщиков же глубокое опьянение вообще было привычным, рабочим состоянием организма. Послали как-то нашу боевую четверку на самую крышу помогать каменщику, кладущему по всему краю крыши небольшой парапетик высотой примерно по колено. Помню, его звали Вовой, и он был пьян в дым, в грязь и в… Ну, понимаете. Вова рассказывал анекдоты – негромко, монотонно и без перерыва, не обращая внимания, слушает его кто-нибудь, или нет. Иногда казалось, что где-то работает радио или магнитофон. Механически работая в режиме вещания, он механически же клал парапет – надо сказать, мастерски клал, талант не пропьешь – а мы подавали ему кирпич и раствор. Он виртуозно загребал раствор кельмой, нашлепывал его на кирпич, пристукивал того к собратьям, собирал по швам излишки раствора, опять загребал раствор кельмой, опять нашлепывал его на кирпич, опять пристукивал того к собратьям… Вдруг, нашлепнув очередную лепешку раствора, он потерял равновесие и нырнул – иначе не скажешь – вниз с высоты метров пятнадцати, не меньше. Кроме того, вдоль всего фасада будущего дворца был выкопан котлован глубиной метров двенадцать. То есть, Вове суждено было пролететь двадцать семь метров – а это высота девятиэтажного дома. Но в решающий миг к нему потянулись сразу три руки - Аркадия, Сашина и моя. Аркадий схватил его за правую ногу, Санька за левую, а ваш покорный слуга – за между… Через секунду Вова, как ни в чем не бывало, уложил кирпич, который он не выпустил из рук и пристучал его к другим. Его речь не прервалась и на долю секунды. Короче, он даже не понял, что произошло.

Торжественное открытие дворца спорта произошло в 1977 году. Оно было приурочено ко дню освобождения Харькова, 23 августа. Позже к комплексу сооружений были добавлены цветомузыкальные фонтаны, и получилось очень даже симпатично.

15. Терпсихора, Мельпомена, Эвтерпа и другие

С классическим искусством я не ладил с детства, но со школьной скамьи уважал «Jethro Tull», Германа Огородникова и фильмы Леонида Гайдая. Баха не любил, потому, что его произведения обязательно входили в необходимый минимум для сдачи экзаменов во всех классах музыкальной школы, начиная с третьего, Пикассо не понимал. Помню, как долго стоял в Третьяковке перед полотном «Гитара и скрипка», пытаясь сообразить, где изображено первое, а где второе. Опера и балет вызывали у меня недоумение: «Это все неправда! Я еще поверю, когда человек поет от радости, но как может человек, в грудь которому попала пуля, выпущенная из дуэльного пистолета, петь о том, как ему больно?». А балет… Ах, балет… Это отдельная история.

Мне все говорили: «Как! Ты не любишь балет? Ведь это – высочайший вид искусства!». Я решил, что телевизор неспособен передать все его тонкости, и что следует созерцать таинства вживую. И вот однажды, будучи студентом второго курса, я купил билет и отправился в театр оперы и балета, где в тот момент давали «Лебединое озеро». Солировали местные знаменитости Колыванова и Попеску.

С самого начала я понял, что поступил опрометчиво, взяв билет во втором ряду. Когда смотришь балет по телевизору, слышишь только музыку. Но, когда сидишь во втором ряду и слышишь отчетливо выделяющийся на фоне оркестра лошадиный топот лебедей, становится смешно и досадно. Когда смотришь балет по телевизору, видишь только порхающих в луче света воздушных созданий. Но, когда смотришь из второго ряда, то видишь, как у этих созданий появляются мокрые пятна пота под мышками, в глаза бросаются аккуратно, но заметно зашитые трико и замызганные пуанты.

Не успел закончиться первый акт, как я, будучи в расстроенных чувствах, направился в буфет и, намереваясь восстановить пошатнувшееся внутреннее равновесие, заказал бутылочку «Украинского жженого». Я знал всего два места, где в Харькове можно было купить такое пиво: оперный театр и буфет общежития Института искусств (вход со стороны улицы Квитки-Основьяненко). А когда из зала снова начала доноситься музыка – Зигфрид уже начал бродить по зачарованному лесу – я махнул рукой и взял еще пива.

В следующий раз я посетил оперный театр более, чем через пятнадцать лет – водил свою десятилетнюю дочь на «Золушку», и на этот раз получил колоссальное удовольствие, однако, театралом так и не стал.

Во все времена рядовой обыватель предпочитал более простое и понятное искусство, например, эстрадную музыку (сейчас ее называют «попсой») – академическому. Билеты на «Лебединое озеро» можно было легко купить практически всегда, билеты «на Градского» – только выстояв неимоверную очередь, или переплатив большие деньги.

В начале восьмидесятых в Харьков приехал молодой, но уже очень популярный Валерий Леонтьев. Узнав об этом событии из афиш, я решил, во что бы то ни стало достать «на него» билеты. Отпросившись на работе, я отправился в кассы филармонии. Что сказать… Мне, жителю совка, привыкшему к любым очередям, в этот раз стало не по себе. Вспомнились кадры из фильма «Служили два товарища»: красные уже в Крыму, последний перегруженный беглецами пароход отправляется на Констанцу, а на пристани сходит с ума толпа тех, кому не повезло. Однако, несмотря на то, что один из персонажей фильма от безысходности застрелился, я этого делать не стал, а принялся внимательно изучать обстановку.

Рядом с окошком кассы стоял внушительного вида представительный мужчина со списком успевших записаться в семь утра счастливчиков. Каждый, подходивший к окошечку, называл свою фамилию и номер, в списке делалась пометка, и только после этого его пропускали к кассам. Я тихонько зашел за спину ответственного лица, глянул ему через плечо и обнаружил, что один номер с фамилией не был вычеркнут. Кто-то прошляпил свое счастье. Я отошел ко входу, а затем с криками: «Я номер тысяча двести второй! Я опоздал!» рванулся к окошку. «Фамилия?» – рявкнуло ответственное лицо и начало оттеснять меня корпусом. «Шнайдер!» – выкрикнул я этому лицу прямо в лицо. «А здесь написано Шнайдер Рита!» – лицо продолжало сопротивляться моему натиску. «Это моя жена» – отпарировал я, и, почувствовав внезапную слабину, быстренько протянул зажатые в потной ладони деньги кассиру.

Через десять секунд, лучась, как Солнце, я вышел на улицу и остановился покурить. Взгляд упал на стоявших в сторонке, шушукающихся и поглядывающих на кассы лопоухих курсантов с тонкими цыплячьими шеями и выражением покорности судьбе на лицах. Мне вдруг стало их жалко, и неожиданно для себя самого, я подошел и предложил: «Хотите, помогу вам взять билеты?». Они дружно закивали головами. «Смотрите» – продолжал я, «Вот, я даю вам три билета, вы бежите с ними в кассу: мол, не такие взяли и хотим их поменять. Ну, а дальше покупаете то, что вам надо». Они схватили билеты и умчались, а через три минуты возвращали их мне, чуть ли не со слезами благодарности. Им удалось взять еще пять.

Леонтьев оказался на высоте. Я не столько слушал, сколько бегал с фотоаппаратом вдоль сцены и все нажимал и нажимал кнопку спуска затвора. И увидел сквозь видоискатель, как артист начал на меня поглядывать, подмигивать и явно позировать. Фотки получились, что надо. Я вообще брал фотоаппарат на все концерты, и многие снимки получались изумительно. А некоторые были уникальными. Например, пьяный «в грязь» и чуть было не падающий со сцены Боярский, гастролирующий во Дворце спорта в составе «сборной солянки» в январе восемьдесят третьего. Перегар ощущался с расстояния в пять метров, а вечером после концерта его забрала скорая. «Простите меня, Михаил Сергеевич, за эти воспоминания, но я до сих пор не могут забыть увиденное тогда Ваше лицо!».

Интересно себя повел во время съемки Яак Йоала. Увидев нацеленный на него объектив, он вдруг засмущался, зарделся, заулыбался и повернулся таким образом, чтобы свет прожекторов освещал его наиболее выгодно. «А парень разбирается в постановке света в фотографии!» – подумал я с уважением. Затем он распинал ногами в разные стороны колонки-мониторы… Ну, Вы их видели: маленькие такие, стоят на краю сцены «лицом» к исполнителю. Без них тот себя практически не слышит, потому что весь звук направлен в зал. Так вот, он одну – в одну сторону, другую – в другую, и стал виден не по колено, а во весь рост. Красавец!

К сожалению, по независящим от меня причинам все фотографии того периода были безвозвратно утрачены. Их было очень много. Вот прыгающий колобок – Игорь Корнелюк с его «Билетом на балет», вот надменный и изысканный Александр Градский, а вот дурашливые Спартак Мишулин и Ольга Аросева из Театра сатиры. Я также никогда не упускал возможности похвастаться портретами сладкоголосых болгарки Лили Ивановой и чеха Карела Готта.

А личным скандалом с Максимом Леонидовым я даже гордился. Это было в эпоху Перестройки – в году, эдак, девяностом, в период зарождения в СССР капиталистических отношений. Дело было так. В Харьков заглянул невероятно популярный в то время бит-квартет «Секрет» – четыре молодых человека в красных галстуках, играющие музыку, основанную на ливерпульской гармонии, эдакие советские Битлы. Естественно, я не мог оставаться в стороне от такого события и приобрел билеты. И также естественным было то, что я взял с собой фотоаппарат.

Концерт начался шумно и феерично. В зале было много фанатов в таких же, как их кумиры, красных галстуках. Фанаты сидели на плечах друг у друга, размахивали включенными зажигалками и просто руками, хором подпевали и пританцовывали. Короче, все, как положено. Набив карманы взятыми у знакомых сменными объективами, я пробрался, как можно ближе и стал снимать – и во весь рост, и по плечи, и группой, и индивидуально. Поймав Максима в кадр, я заметил, что он делает интенсивные движения головой в мою сторону, как бы указывая на меня кому-то, кого я не видел. Я не придал этому значения, но через несколько секунд меня схватили крепкие руки, зафиксировали так, что я не мог пошевелиться, отобрали фотоаппарат и поволокли к выходу.

Отпустили меня только в кабинете администратора Дворца спорта, и я смог оглядеться и рассмотреть своих похитителей. В их непроницаемых не тронутых интеллектом лицах не отражалось ни одной эмоции, и явно чувствовалось, что они могут сделать со мной все, что угодно, была бы соответствующая команда. Так ведут себя хорошо выдрессированные собаки бойцовских пород.

Администратор объяснил мне, что снимать группу можно только с разрешения Леонидова, а для этого нужно было сперва заключить с ним договор и, согласно этому договору, заплатить артистам весьма кругленькую сумму. А сейчас он будет вынужден засветить пленку. Я же возражал, мотивируя это тем, что такая информация должна быть официально доведена до зрителей, скажем, через афиши, вывешенные над кассами объявления, или напечатанную прямо на билетах рекламу. Я очень нервничал, и потому говорил громко и запальчиво. Я грозился заявить в милицию, подать в суд и т.п. Через какое-то время закончилось первое отделение концерта, и кто-то пригласил Леонидова в кабинет. К этому моменту я его уже почти ненавидел, и, стоило ему только войти, как я с новыми силами и старыми угрозами набросился и на него. Ведь, в конце концов, именно он был виновником того, что я вместо удовольствия получил неприятность. Макс выслушал, не перебивая, пожал плечами и сказал: «Отпустите этого… Ну его…». Мне отдали аппарат и отпустили с Богом. Когда я проходил мимо Макса, он сунул руку в карман и протянул мне… медиатор. Не знаю зачем, но я его взял и потом часто, рассказывая эту историю, показывал его друзьям.

Также, мягко говоря, не без гордости я вспоминаю диалог с «повзрослевшим» Борисом Гребенщиковым в 2012 году. Он длился полминуты. Я тогда задал вопрос: «Борис, скажите, в своих ранних песнях Вы словоблудствовали, или действительно хотели сказать что-то глубоко философски-духовное?». Он улыбнулся и ответил: «Вот он, Харьков! Мне никто никогда не задавал такого вопроса ранее. Каюсь: все эти тексты – игра слов. Смысл находит тот, кто ищет, там, где ищет, и такой, какой ищет!».

Ну, а мне лично по складу моего характера была всегда близка Талия – муза комедии. Сближение с ней началось в старших классах школы. Кроме вышеупомянутой склонности шутить всегда и при любых обстоятельствах, на ту же мельницу лили воду два дополнительных обстоятельства: в это время я научился: а) делать диафильмы на обычной негативной пленке и б) профессионально мастерить подписи к их кадрам. В те далекие годы среди детей и молодежи были очень популярны диафильмы – упрощенный вариант кино, сделанного из отдельных фотографий, некий комикс. Стандартный рулончик такого фильма стоил – цветной тридцать копеек, черно-белый – двадцать. Их тематика была различной, от патриотически-воспитательной, до приключенческой и фантастической. Чаще всего они были цветными, а для их просмотра были нужны затемненное помещение, специальный диапроектор (Например, минский Ф-49 за шесть пятьдесят, за внешний вид прозванный детьми «Танчиком») и белое полотно.

Наши самодельные фильмы были черно-белыми, и их содержание было исключительно приключенческим и фантастическим. Мы снимали пародийные фильмы про Шерлока Холмса и доктора Ватсона (представьте себе этих популярных героев в возрасте тринадцати-четырнадцати лет в детских сандалиях и иногда – в ранних сериях – в коротких штанишках). У меня в этих фильмах была своя любимая роль – бандит Террибл (от английского terrible – страшный, ужасный, жуткий). На протяжении примерно двадцати серий (двух лет) Холмс и Ватсон его выслеживали, преследовали, строили ему хитроумные западни, но Террибл всегда уходил, причем, делал это с выдумкой и фантазией. Это смешило и восторгало не только нас, но и взрослых, и они очень часто нас хвалили: «Ну, просто КВН!».

Кстати, телевизионная развлекательная программа «Клуб Веселых и Находчивых» (КВН) появилась на советских экранах еще в 1961 году. А в девяностых, уступая наущениям все той же Талии, я стал внештатным (негласным, неучтенным и т.п.) сочинителем шуток и сценок для команд ХАИ, ХПИ и КПИ. Эту занятную работу на условиях анонимности мне предложил приятель, который, как оказалось, давно подрабатывал таким образом на поприще смеха. «Знаешь» – сказал он однажды, – «Я бы не засветился, но не успеваю шутить, а ты мог бы мне помочь». И я был принят в дело. Мои шутки, как правило, основывались на игре слов, перестановке частей слов местами и т.п. Например, в 2002 году (Год Лошади) появилась такая шутка: «Буквально в первые минуты нового года Конь в пальто одержал верх в драке с Дедом Пихто за эксклюзивное право в течение года отвечать на вопрос: «Кто?». Всегда вызывали улыбку «Почетный и понечетный», постоянно вводил в недоумение принц какой-то африканской страны по имени «Ып» (Принцип), а попытка поставить коту клизму обязательно вызывала стихийное бедствие (Катаклизм). Новости тех лет:

* чукотским хакерам удалось-таки взломать палочки для счета;

* в Москве открылась новая станция метро «Нужники»;

* в Одессе родилась басня «Шмон у Моськи»;

* на прилавках магазинов появился полностью синтетический напиток «Целлофанта»;

* был спущен на воду «Поносец Бронетемкин»;

* отечественные физики установили, что, если обычная мощность измеряется в киловаттах, то бюрократическая – в волокитах;

*появилась новая профессия: фантазитор.

Неожиданно выяснилось, что:

* все молнии – шаровые (сверкают бесплатно);

* кортик – это стол для настольного тенниса;

* всадник – это любитель проводить время в саду,

* а тот, который скачет на коне – это наконечник,

* отчество Буратино – Папакарлович,

* стоянка – это рота американских солдат;

* ассортимент – это много милиционеров разных чинов…

* Чебурашка – не настоящая имя. Помните, откуда оно взялось? По официальной версии, продавец апельсинов, пытаясь поставить постоянно падающего зверька на ноги, сказал: «Эх, опять чебурахнулся!». Но на самом деле он сказал другое слово… Так как в действительности звали Чебурашку?

* Мониторинг (правильнее манитыринг) – воровство денег, мошенничество. От английского money, (мани), деньги и жаргонного тырить, воровать.

Да разве все упомнишь?

Однажды, когда я был в десятом классе, папа принес домой кинокамеру и сказал: «На, пользуйся некоторое время. Если понравится и если поступишь в институт, купим такую же». Камера называлась «Лада». В ее паспорте первым делом большими буквами было написано, что эта модель была удостоена Большой золотой медали на кино-фото выставке 1966 года в Брюсселе. Стоила эта игрушка по тем временам запредельно дорого – триста двадцать рублей (две зарплаты инженера). Она умела все, ну, или почти все, и была оснащена множеством приспособлений для спецэффектов. Одна беда: все любительские киносъемочные аппараты не записывали звук – потому, что некуда. Однако, в домашнем кинозале, тишины никогда не было – нещадно, как автомат Калашникова, тарахтел кинопроектор. Особенно большие децибелы развивала самая массовая модель – «Луч» («Луч-2»).

Поначалу я снимал только в кругу семьи под неусыпным папиным надзором (шутка ли, такие деньги!). Но семейное видео – скука смертная. «Мама под деревом (общий план), подходит папа (приближение) и что-то говорит маме (более крупный план), мама улыбается (крупно). Папа, постояв возле мамы под деревом (общий план), машет рукой куда-то вдаль (более крупно), опять что-то говорит (наезд), мама улыбается (совсем крупно). Папа уходит (общий план) за край кадра (это он так считает), неожиданно останавливается и вопросительно смотрит на меня. Камера содрогается. Это я свободной рукой машу ему: мол, иди дальше. Он, делая вид, что что-то вспомнил, уходит-таки из кадра». То же у фонтана. То же у моря. То же везде.

Но довольно скоро папа, убедившись, что я обращаюсь «с чужой дорогой вещью» надлежащим образом, отпустил меня на свободу. И я сразу нарвался на ужасный скандал, ибо не подумал, что, если снимают тебя, то, значит, снимаешь не ты, а какой-то пацан, вряд ли умеющий обращаться «с чужой дорогой вещью». Кричали все « папа баритоном, я тенором, мама фальцетом. Я заявил, что если они так переживают за «чужую дорогую вещь», то пусть… Честное слово, так и сказал. Они, естественно, этого не сделали, но сразу как-то успокоились и начали внушать мне, как дорого в жизни все достается. А я, тоже спокойно, ответил, что наслаждение, которое получаешь во время съемки, не должно омрачаться страхом за какой-то кусок железа. Или пусть забирают эту штуку, или пусть дадут мне возможность самовыражаться. И папа демократично решил «эту штуку» оставить.

А тут и сентябрь подоспел, и в институт я поступил, и получил такую же камеру (даже чуть лучше!) в подарок. Первые примерно три года я снимал все, что меня окружало. А, поскольку меня окружал институт и друзья, то их я и снимал. Снимал на лекциях и на лабораторных, снимал на семинарах и на переменах, снимал все институтские мероприятия – праздничные демонстрации, спортивные состязания и т.п., снимал, как мы репетировали, и как пили водку в общежитии. Но больше всего я снял любительских детективов. В них все события разворачивались в небольшом городке штата Техас. Нас не смущало, что по этому городку мимо советских домов по советским улицам ездили советские автомобили, а везде в массовом порядке были натыканы советские вывески, памятники, агитационные щиты и сооружения.

Неизменными действующими лицами были криминалист (Ваш покорный слуга), некто шеф (впоследствии убитый), привидение (в прошлом, некто шеф), бравый полисмен (с вечными жизнями и вечным оружием), медэксперт (щупающий пульс даже у неодушевленных предметов) и сыскной хомячок Фарг (по жизни, Кузя). Как велит детективный жанр, в этом городке все время кого-то убивали и кого-то разыскивали, это было забавно и остроумно.

Но самое смешное кино мы с друзьями засняли гораздо позднее – в восемьдесят третьем году, когда я работал в институте сварки. Оно было сделано по заказу комитета профсоюзов. Заключая соглашение, бедолага-профком и не подозревал, на кого нарвался. Согласно тексту соглашения, некий коллектив сотрудников-энтузиастов обязался снять документальный фильм о работе института на подшефных кагатах. Профком пообещал головному предприятию приложить этот фильм к какому-то регулярно посылаемому «наверх» отчету. Под это мероприятие нам выделили приличную сумму наличными на пленку, реактивы и все прочее необходимое в таком серьезном деле.

Технически фильм удался на славу – и по качеству изображения, и по проработке равно как дальнего, так и ближнего планов, и по композиции кадра. Но мы, не понимая всей серьезности поставленной задачи, снабдили всю ленту выполненными в титрах комментариями. Их тон сильно отличался от идейно-патриотического, и везде, где только можно, имел сатирико-иронический подтекст. Члены профкома смеялись до слез, а затем, отрезвев, поняли, что через пару недель рискуют остаться без кресел и должностей. Встал вопрос: отсылать, или не отсылать? Или, как у Шекспира, быть, или не быть? И отсылать нельзя – обязательно полетят чьи-нибудь головы, и не отсылать нельзя – уже пообещали и похвастались. Профком ВИСПа оказался по-Соломоновски мудрым: фильм был отправлен в Киев вместе с сопровождающим, в обязанности которого входило комментировать ленту устно, следить за настроением руководства и стараться, если что, по мере сил влиять на него в нужном направлении.

Финал оказался неожиданным: нам выписали большущую премию. Вот, что значит, великая сила искусства!

Спустя полгода, или около того, мы случайно оказались свидетелями разговора, в котором один профсоюзный деятель жаловался другому на то, что они не смогли взять в прокат учебный фильм по гражданской обороне, обучающий тому, как правильно пользоваться противогазом. А у них по графику – обязательная плановая демонстрация этого фильма сотрудникам института. Никто никого из нас за язык не тянул, но озорство взяло верх, и мы сказали: «Подумаешь, мы его за полдня отснимем», и опять заключили соглашение. Денег на этот раз мы не просили – у нас оставалось еще немного пленки и реактивов, а назавтра просто поставив начальство в известность о том, что мы пошли снимать, действительно, за полдня произвели на свет очередной опус. Выглядел он так:

1 кадр. На фоне старой кирпичной стены стоит молодой человек и будто к чему-то прислушивается. Вдруг со всех сторон на него начинают наползать какие-то клубящиеся дымы (Десяток человек, оставаясь за кадром, изо всех сил курят ему в лицо). На экране титры: «По команде: «Газы!.. ».

2 кадр. Тот же молодой человек лениво пытается достать из-за пазухи противогаз. На экране титры: «… не теряй спокойствия и приготовь противогаз к надеванию».

3 кадр. Дымов все больше (К первой десятке курильщиков присоединилось еще человек пять, просто вышедших на улицу покурить, сотрудников). Молодой человек тщетно пытается надеть явно не подходящий ему по размеру противогаз на свое большое улыбающееся лицо. На экране титры: «Не суетись, вспомни, как все происходило в этом фильме».

4 кадр. Молодого человека осеняет, о чем он дает знать зрителю, подняв кверху указательный палец. Он лезет за пазуху, достает оттуда большой кусок хозяйственного мыла, плюет на него и натирает им лицо. После этого противогаз, правда, немного надорвавшись (это не было предусмотрено сценарием), налезает-таки на его голову. На экране титры: «В трудную минуту на выручку приходит смекалка».

5 кадр. Молодой человек, будучи уже в противогазе и стоя на прежнем месте, достает из-за пазухи две газеты – одну «Правду», вторую – непонятно, какую, но напечатанную явно по-английски. Читает обе. На экране титры: «Из газет узнай, чья власть». (За это нам нагорело – страшно сказать, как. Нам чуть было не «пришили политику», и с этого момента мы стали «неприкасаемыми»).

6 кадр. Из-за экрана с обеих сторон к молодому человеку тянутся руки – с одной стороны со светлыми рукавами, с другой – с темными. На экране титры: «Никогда не сдавайся!».

7 кадр. Руки одновременно пытаются утащить молодого человека за пределы кадра – каждые в свою сторону, и борются друг с другом. В результате молодой человек падает, и в пылу борьбы его затаптывают ногами. На экране титры: «Конец…», и, чуть позже: «…фильма».

Цифровые копии этих лент хранятся у меня где-то на жестком диске.

Выражаю запоздалую благодарность Саше Постникову, который был этим "молодым человеком", и которого я с тех пор никогда не встречал.

16. Круиз. Часть первая

Мне никогда не везло ни в азартных играх, ни в лотереях. А тут – на тебе: выиграл в «Спортлото» две тысячи четыреста шестьдесят один рубль. Это произошло зимой тысяча девятьсот семьдесят пятого года. Инициатива была не моя, а папина. Как только в СССР появились спортивные лотереи, он начал регулярно покупать билеты и придумывать всякие методики, как поймать Фортуну, стащить оную с ее колеса, затем уговорить, купить или даже испугать, но заставить ему подыграть. Часть купленных билетов он давал мне и маме: мол, тоже принимайте посильное участие. А также рассказывал об основах теории вероятности, методе замены переменных и иных, менее научных подходах к проблеме выигрышей в азартных играх. Все эти теории я слушал в пол уха, быстренько, без всяких алгоритмов, перечеркивал какие-нибудь квадратики, и продолжал заниматься своими делами.

…И было нам счастье.

После непродолжительной, но глубокой эйфории, батя спросил меня:

– Как думаешь поступить с деньгами? Могу тебе кое-что посоветовать.

– А я уже придумал. Шестьдесят один рубль оставляю себе на пропой, остальные отдам тебе. Продай старую «копейку», добавь эти деньги и купи новую машину. И пусть это будет обязательно «шестерка», и обязательно цвета электри́к, или что-нибудь вроде того. Через некоторое время задуманное было осуществлено с одной лишь разницей – вместо масти «электри́к» машина имела окрас под названием «белая ночь». Это случилось двадцать шестого мая тысяча девятьсот семьдесят шестого года.

Кстати, этот раритет здравствует и поныне. В две тысячи тринадцатом году он получил полный капремонт, и был восстановлен его прежний облик за исключением некоторых мелочей.

– Как ты насчет съездить в большой круиз? – вскоре после этого спросил папа, – Я всегда мечтал устроить автокруиз с остановками и в больших городах, и в маленьких поселках, и в палатке вдали от цивилизации. Мы могли бы съездить на Кавказ и в Крым, я хочу купаться в воде горной реки и вдыхать аромат альпийского луга. А мне уже почти пятьдесят. Еще десяток лет, и я уже никуда не смогу поехать, разве что, в санаторий.

– Да, папа, – в тон ему отвечал я, – и меня не менее твоего беспокоит собственный возраст.

– Это как же так?

– Да просто мне уже за двадцать. Как говорится, пошел третий десяток. А я, как школяр, еду с родителями. Как-то, знаешь, неловко… Тем более, что я сам уже много раз ездил и в Крым, и в Питер, и во Львов… Да что я тебе рассказываю, ты же сам прекрасно понимаешь.

И я вспомнил Львов и тот осадок на душе, с которым оттуда возвратился. Я ничего не смыслил в политике, и никогда особо не делил людей на русских, евреев, украинцев, татар и пр. Будучи студентом, я дружил и с теми, и с другими, и с третьими – короче, со всеми. Но во Львове это деление являлось едва ли не основным фактором, определяющим взаимоотношения и способы общения.

Первый неприятный укол я получил на следующий день после приезда. Он попал прямо в сердечную мышцу. Рассматривая памятник Адаму Мицкевичу, я, указав на него, спросил проходящую мимо девушку: «Простите, а кто он такой?». Она вдруг резко ответила: «Да такый, як и ты, запроданэць московськый!». Второй неприятный укол – вернее, это был уже удар под дых – я получил назавтра. В одном из галантерейных магазинов я увидел мечту каждого студента тех лет - кейс «Атташе», отличающийся от обычного портфеля-дипломата наличием кодовых замочков, и обратился к продавщице: «Будьте любезны, покажите пожалуйста мне этот портфель», на что она не произнесла ни слова в ответ. Я повторил просьбу еще и еще, но она, стоя прямо передо мной, смотрела куда-то вдаль, как бы сквозь меня. Пришла нехорошая мысль: «Неужели они не отвечают тем, кто спрашивает по-русски?». Однако, в ответ на: «Будь ласка, покажить мэни цэй портфэль», она только ухмыльнулась – криво и неприятно. Вторая мысль была еще хуже первой: «Они открыто демонстрируют презрение к «москалям». Одна из покупательниц средних лет подошла ко мне и проронила что-то вроде (дословно не помню): «Лэгиню, йды звидсы, докы тоби по шмарклям нэ наштрыкалы!». И я ушел «звидсы», затаив глухую обиду.

Во времена Союза я бывал и в Чечне, и в Черкесии, и в Грузии, и в Бело-руссии, и в Эстонии, и в Латвии, но такого жуткого к себе отношения нигде не встречал. Правда, в семьдесят девятом, в Литве я схлопотал-таки по физиономии, но это было за дело. Я тогда был выпивши. Мы всем нашим музыкальным коллективом весело гуляли по Вильнюсу, и я, передразнивая литовский язык, громко спрашивал у нашего руководителя: «Олегус, а какус ты думаючус, мы попадемус в Ужупис?». (Ужупис – это один из старых районов города). До Ужуписа мы тогда не дошли, поскольку два шедших навстречу молодых парня, одновременно – один слева, другой справа – лихо засветили мне по физиономии. Было не больно, но эффект оказался на удивление отрезвляющим.

В итоге мы с папой нашли компромисс: транспорт и ночлег сообща, остальное – по желанию, и никто не ограничивает ничьей свободы.

Специально для поездки отец купил большую двухкомнатную палатку с алюминиевым каркасом – тогда такие были в диковину – и множество туристических принадлежностей – это если придется ночевать в полевых условиях. Мама приготовила большие и маленькие тазики, кастрюльки, ножи, ложки, подушки и покрывала. Папа, взглянув на все это, сказал: «Лара, у нас ведь не грузовик. Учти: складывать вещи буду я: сперва самое необходимое, затем остальное. Все, что не поместится, будет выброшено!». Мама принялась, было, в ответ объяснять назначение каждой тряпочки, но папа ее прервал: «Лара, я предупредил. Это не каприз, это гарантия того, что мы благополучно вернемся. По паспорту, машина может поднять четыреста килограммов. Это мы втроем, запас горючего, еды и вещей. Все буду взвешивать!». Так и было сделано.

В конце семидесятых страну настиг бензиновый кризис. На автозаправках – многочасовые очереди, на руках – ворованный и (или) разбавленный бензин. Нас выручил сосед, в прошлом летчик, а в то время диспетчер аэропорта. Благодаря ему, все пространство между сидениями было заставлено трехлитровыми банками с авиационным бензином. Мы знали, что это очень опасно, но канистры в те времена тоже были дефицитом. Единственное, что мы могли сделать – это опустить в банки медные проволочки, соединив их внешние концы между собой и с кузовом машины. Так сказать, «подать на массу». Мы решили ехать через Ростов на Северный и Южный Кавказ, оттуда на Крым – и домой.

Первые сутки: Харьков – чуть далее Ростова. Ничего особенно интересного. Сперва кряжи, терриконы, пыль, дым, вагонетки. В конце степь, степь, степь. В Ростове решили не останавливаться, ночевали в палатке в поле далеко от людских глаз. Нам это понравилось, тем более, что в первый день не нужно было собирать дрова, готовить еду и т.п. Захотелось назавтра не спешить, а, проехав еще немного, остановиться где-нибудь также в степи, насладиться свободой, заняться праздным ничегонеделанием, подышать чистым воздухом и доесть взятое из дома. Так и поступили. Ночевали в степи под Невинномысском, пили пиво, которое я еще дома довел в холодильнике почти до нулевой температуры и поместил в толстостенный пенопластовый ящик, слушали магнитофон. Вокруг не было ни души.

На следующий день после полудня мы приехали к озеру Тамбукан. Оно соленое, вода в нем не голубая, а какая-то серая, на берегу вместо песка или травы – соль. Соль не белая, а сероватая, голубоватая или желтоватая. На дне – черная грязь. Говорят она более целебная, чем грязь Мертвого моря в Израиле. Никаких рыб, лягушек, раков, камыша и пр. На прибрежной полосе и в воде все мертво. Решил искупаться. Вода густая и тяжелая. Плавая, чувствуешь себя пробкой, а, если стать вертикально, вода все равно держит, и тогда чувствуешь себя поплавком. Во всяком случае, разгоряченность тела соленая вода гасит не хуже пресной. Разница начинает чувствоваться на берегу, когда от малейшего движения с тебя сыплется мельчайшая соляная пыль, волосы становятся седыми, все тело слегка зудит и покалывает, а кожа делается сухой и какой-то натянутой. Если Вы искупались в рассоле, то обязательно омойтесь пресной водой, стараясь ее не экономить. Но, если пресной воды мало, омойте хотя бы руки, лицо и глаза и, обязательно, то, что у Вас в плавках.

Ночью этого дня я остался без штанов… В смысле, без брюк… То бишь, без джинсов. Вечером, сняв и сложив свой Wrangler вчетверо, я положил его на маленький складной стул и сладко захрапел. В одном из карманов у меня были обычные подсолнечные семечки, и карман этот оказался в самом низу. А в поле, как и положено, водилось множество мышей-полевок. Видать, одна из них забрела в гости. Проснувшись утром, я нашел на полу палатки аккуратную кучку шелухи, а в штанах – четыре огромных незашивабельных дыры.

Новые джинсы болгарского производства были куплены в Пятигорске, и они, на удивление, подошли для кочевой жизни гораздо больше, чем те, в которых я выехал из дома. Дальше были Черкесск и Карачаевск, Пятигорск и Лермонтов, Ессентуки и Кисловодск. Там было неинтересно – слишком много праздношатающихся курортников и слишком мало дикой природы. Зато Теберда и Домбай нас покорили и навечно влюбили в себя.

Там я впервые увидел настоящие горы;

– там я впервые встретил людей, которые, живя в России, не знают русского языка;

– там я впервые побывал в населенных пунктах, где всадников больше, чем шоферов;

– там я впервые нашел места, где, одновременно, в одном земляника поспела, чуть выше она цветет, а еще чуть повыше она еще даже и не цвела;

– там я впервые ходил в босоножках, шортах и без рубахи по снегу;

– там я впервые с содроганием переходил через бурлящий горный поток по гнилому висячему мостику и поражался, как по тому же самому мостику местные жители умудряются ездить на велосипедах;

– там я впервые наблюдал, как край ледника, непрерывно подтаивая, превращался в хрустальную звонкую речушку;

– там я впервые познакомился с молодым человеком по имени Мухтар и сперва удивился, как это человека могли назвать собачьим именем? (Меня, как и многих моих сверстников, сбил с толку фильм «Ко мне, Мухтар!», созданный на студии «Мосфильм» в 1964 году. Он повествовал о взаимной преданности лейтенанта милиции и овчарки по кличке Мухтар. Самоотверженный пёс, готовый жизнью заплатить за любовь, выручал лейтенанта Глазычева в опаснейших ситуациях, которые чуть ли не каждый день готовила им нелёгкая служба.) Но вскоре узнал, что в переводе с арабского это имя означает «Особо избранный», а в тюркских языках оно имеет смысл «волевой, свободный, независимый», и что быть названным этим именем – большая честь. Мухтар, будучи моим ровесником, добровольно вызвался быть моим проводником по окрестностям и консультантом по местному укладу жизни.

Поднимались мы с Мухтаром однажды по берегу реки Теберды в гору. Теберда местами неширока – изловчившись, можно перепрыгнуть. Но лучше этого не делать – за века своего существования она донельзя отполировала все камни – как покоящиеся на дне, так и лежащие на берегах. За очередным поворотом наткнулись на двух местных парней, молча сидящих на корточках на противоположных берегах реки друг напротив друга. За все время, пока мы проходили мимо, они не издали ни звука. Когда их скрыл следующий поворот, я спросил: «Рыбу ловят?». «Нет» – ответил Мухтар, – «Беседуют».

– Они же молчат?

– А о чем говорить?

– А зачем тогда так сидеть?

– Я же сказал: беседуют!

– А-а-а, – протянул я. – Понятно…

В другой раз Мухтар взял меня с собой на танцы в какое-то необозначенное на карте (во всяком случае, я его не нашел) селение. Оно было электрифицировано. То есть, в его центре стоял столб, к которому откуда-то с Большой Земли были подведены провода. Прямо на столбе была розетка (одна на всех?) и висела двухсотваттная лампочка в старинном жестяном уличном абажуре. В домах, по всей видимости, электричества не было. К моему удивлению на лежащей у столба и заменяющей скамью колоде сидело три молодых джигита с электрогитарами. Рядом с ними на земле стояла ламповая радиола «Ригонда-102», и шнуры от гитар непостижимым образом были введены в ее радиочрево. Ударной установки не было. Как вскоре выяснилось, в данном случае ее с лихвой заменяли хлопки в ладоши и по коленям. Вокально-инструментальное трио очень прилично зазвучало и проникновенно запело на английском языке с сумасшедшим кавказским акцентом: «Вэр ду ай бэгын ту тэл зэ сторы оф хов грэйт э лав кэн бы…». После «Love Story», контрастируя с ней по всем музыкальным параметрам, зазвучала песня местного разлива – непонятная, но ритмичная, веселая и задорная. И тут я понял, что ударные инструменты в группе все же есть: это те же самые гитары, но развернутые наоборот, струнами к животу. Добры кавказские молодцы азартно колотили ладонями по их нижним декам и обечайкам. По стертой в некоторых местах краске было видно, что они используют такой прием игры не реже, чем традиционный. Зажигательная музыка заполнила небо, бродила в чаще окружающего нас леса, отзывалась эхом от далеких едва различимых в сумерках гор и весело искрилась в эмалированных кружках с чачей. А неподалеку, усиливая местный колорит, из цикадного полумрака выступал угол сараеобразного здания с самодельной вывеской на русском языке: «Слесарная мастерская. Пошив брюк и починка примусов».

Отдельный предмет разговора – альпийские луга. На обширном пространстве между льдами и лесами произрастают травы. Травинки расположены так близко одна к другой, что между ними при всем желании вы не найдете промежутка – как в зеленом ковре с длинным ворсом. Эти травы обильно цветут, источая в безветренную погоду приторно-сладкий пьянящий аромат – такой густой, что его впору намазывать на хлеб. Под этим ковром практически нет почвы – сплошной камень. Но, если вы, найдя относительно ровный участок, решите прилечь, то рискуете вскоре впасть в забытье с невыносимой головной болью при пробуждении. Травы там такие же, как у нас в средней полосе, но их листья и цветы гораздо больше наших по размерам. Цветок тысячелистника размером с тарелку, или метровый лист лопуха – обычные явления для этих мест.

В течение одной поездки я два раза испытал эффект действия цветочного дурмана на себе. В первый раз в альпийских лугах Кавказа, во второй – через месяц, при попытке сорвать большущий цветок магнолии в Крыму. Тогда я даже не понял, что произошло. Хорошо помню, как, желая произвести впечатление на свою спутницу, я влез на довольно высокую магнолию, обнаружил, что ее, немного похожие на лилии цветы, сидят на очень уж коротких ножках и примерялся, как бы похитрее отломить один из них, а может, и всю веточку. В сумерках видно плохо, и я наклонился поближе. Мне в лицо ударил медовый аромат, я успел подумать то ли «Ух!», то ли «Ох!», и на мгновение потерял сознание. Очнулся я уже на земле, в положении «сидя», на толстой куче старых бурых мягких полупрелых листьев, которыми окружено каждое такое дерево, с почему-то поднятыми руками. Ну, ни дать, ни взять – Винни-Пух из мультфильма. Голова кружилась, во рту было липко, дыхание было забито. Через несколько секунд мне удалось с хрипом вдохнуть первую порцию воздуха, и я стал оживать и как-то себя ощущать. Ощущать себя было очень больно, особенно копчик и спину. А еще в паху. Похоже, что я чуть было не ахнулся копчиком об камень. Слава Богу, я попал на него гораздо более мягкой своей частью. Все еще плохо соображая, я засунул туда руку и обнаружил не камень, а… ежа. Маленького, свернувшегося в комочек ежонка. Держа его на ладони, я тупо смотрел, как он разворачивается. Ежонок раскрылся, и у него тотчас же сделался понос. Он смотрел на меня маленькими недоумевающими глазками и весь содрогался от желудочно-кишечных спазмов. Что сказать, впечатление, которое я произвел на даму, оказалось не просто сильным, оно было ошеломляющим. Только вот, на танцы, как предполагалось, мы не пошли. У меня появилась более свежая идея: вернуться домой, помыться и лечь. Что я, извинившись, и сделал.

Так, о чем, то бишь, я? Ага… Альпийские луга. Заехали мы раз туда, куда до нас никакой автомобиль не заезжал (и не стоит), тихонько, продвигаясь на ощупь, нашли ровную возвышенную площадку и вышли оглядеть окрестности. Нашему взору явилась потрясающая панорама: синее, более темное, чем у нас, небо, жгучее Солнце, редкое в этих краях безветрие. Вокруг горы, горы, и еще раз горы – которые повыше – в белых снежных шапках, которые пониже – в зеленых луговых. Вверху горы и птицы, внизу травы и насекомые. Дышим – не можем надышаться. Грудь распирает восторг, хочется кричать и делать глупости. Вдали, завораживая и маня, голубеет картинно красивая двуглавая гора. Спросить, что это, не у кого – вокруг ни людей, ни даже следов их присутствия – тропинок, столбов, окурков, пакетов и пр.

Через некоторое время мы все же замечаем одинокого всадника. Он тоже обращает на нас внимание, меняет курс и подъезжает поближе. Мама сразу решила поставить вопрос ребром: «Скажите, пожалуйста…». Он ей: «Здравствуйте!». К слову сказать, все кавказцы удивительно приветливы, дружелюбны и этичны в обхождении. А то, что их мораль, религиозность и жизненные принципы отличаются от славянских, вовсе не означает, что они хуже. С тех пор меня весьма огорчает часто произносимые в их адрес уничижительные эпитеты «чурки», «звери» и т.п. Исходя из моего опыта общения и по моему глубочайшему убеждению, по сравнению с ними, часто случается, что «чурки» и «звери» – это мы. Мама извинилась и опять спросила, что это там за гора? Удивлению джигита не было предела: «Как, что за гора? ЭЛБРУС!».

А незадолго до этого мы любовались Казбеком. Невозможно сказать, какой из них более красив и впечатляющ – такие они разные.

По ту сторону Большого Кавказского хребта было тепло, было солнце, было море, и наш дальнейший путь, естественно, лежал никак не иначе, как по Военно-Грузинской дороге от Владикавказа (тогда Орджоникидзе) до Тбилиси.

Владикавказ был основан в 1784 году генерал-поручиком Потемкиным, как крепость для охраны входа на закладываемую тогда Военно-грузинскую дорогу. Намерения российского правительства были достаточно мирными. Императрица Екатерина II писала в указе: «В построенной крепости при входе в горы кавказские позволяем мы соорудить церковь Православного нашего закона, употребить на оную и на украшения её оставшиеся в Кизляре из суммы на приласкание кумыков и прочих народов; при том наблюдать, чтобы духовенство в церкви и крепости не употребляло народам тамошним притеснений или принуждений».

Из Владикавказа дорога вела вдоль реки Терек в Балтинское ущелье. В крохотное селение Балта, расположенное в нескольких сотнях метров перед ущельем, мы въехали к вечеру. В Балте Терек течет уже по равнине – мелкий, широкий и очень холодный. Папа мудро произнес: «Остановимся здесь, на ночь глядя в горы не поедем. Заодно помоемся и как следует отдохнем». «А где ты мыться собираешься?», – спрашиваю. «Да вот же Терек. Сейчас заедем за поворот, чтобы нас никто не видел…». Завернули за поворот, съехали с дороги и приблизились к реке. Папа взял мыло и полотенце и со словами: «Всю жизнь мечтал искупаться в горной реке!» бодро направился к берегу. Я пошел следом.

Берег Терека состоял сплошь из гладких валунов. Они, сколько хватало глаз, тянулись до самой середины и продолжались далее, до противоположного берега. Валуны были коварно скользкими, а река – судорожно холодной, ее глубина была от «по колено» до «по пояс», она была быстра, как автомобиль, и ее бешенный напор не позволял расслабиться ни на секунду. Кое-как намочив себя до подбородка и замерзнув до стеклянного звона, я выбрался на сушу, где меня уже ожидал отец. Его подвиги были гораздо скромнее: он замочил ноги и на скорую руку умылся, сопровождая каждое движение уханьем, междометиями и не всегда печатными словами. «Я так понимаю», – сказал он напоследок, – «свою вторую мечту я даже не буду пытаться осуществить». «А что это за мечта?», – поинтересовался я. – «Постоять под водопадом!».

17. Круиз. Часть вторая

Мы углубились сперва в Балтинское, а чуть погодя – в Дарьяльское ущелье. Мест торжественнее и мрачнее я дотоле не встречал. Выглядело оно практически так же, как и на картинах Занковского. Только нынче по ней не скакали кони, а бежали юркие «Жигули» и «Москвичи» и осторожно ползли фуры и автобусы. Каждое рандеву с встречным автомобилем – волнующее событие, ибо на Военно-Грузинской дороге далеко не везде есть возможность разминуться даже с легковушкой.

В самых узких – не более полукилометра – местах стены ущелья достигают километра в высоту и практически отвесны, а то и нависают над дорогой. Традиционно все они называются «Пронеси, Господи».

Удивляет, как деликатно ведут себя на этой дороге водители. Все понятно: коварство горной трассы, изменение с высотой подъема характеристик двигателей, невозможность миновать затор, если таковой, упаси Боже, случится и пр. Но видя, как водитель фуры, замечая, что Вы пытаетесь ее обогнать, максимально сбрасывает скорость и вжимается в каменную стену, высекая из нее искры, Вы проникаетесь к нему чувством чуть ли не братской любви.

Про Военно-Грузинскую дорогу можно писать много, но я не буду – это бессмысленно, это не надо читать, это надо видеть. Поэтому мы сразу мысленно перенесемся километров, эдак, на двести и окажемся в предместьях Тбилиси.

Грузия – удивительная страна. Как только вы преодолеваете перевал, то сразу начнете ощущать ее удивительный воздух, ее удивительный дух, ее удивительный колорит. О гостеприимстве и радушии кавказцев ходят анекдоты и легенды, но сама действительность оказывается еще забористее.

Мой бывший, исключенный за неуспеваемость, одногруппник был родом из Тбилиси, и я помнил его адрес. Он жил на улице Чопортской. Туристическая схема города у нас была с собой, но вышеупомянутой улицы мы на ней не нашли. Естественно, я вышел из машины и попытался разузнать дорогу у местных жителей. Через минуту вокруг меня образовалась толпа, все показывали руками в разные стороны, что-то громко кричали друг другу по-грузински, а мне – по-русски (как полагали они сами). При этом, крича: «… сначала налэво!», они показывали направо, а при словах: «…потом направо!», указывали налево. А двое, самых молодых и прытких, залезли в машину и закричали: «Поэхалы, мы покажэм!». На вопрос: «Куда едем?» они дружно ответили: «Прямо!», и одновременно показали один прямо, второй направо. На повторный вопрос: «Так, все-таки, куда?» они оба сказали: «Прямо!» и указали направо. Через сто метров был перекресток, на нем, зевая и ковыряясь жезлом в ухе, стоял регулировщик. Я, оставаясь в правом ряду, включил правый поворот и тихонько подъехал к линии «СТОП». Они дружно закричали: «Нэт, нэт!» и стали указывать налево. Избегая понятий «направо» и «и налево», я указал им рукой направо: «Вы же показывали туда». Они: «Нэт, туда – до свэтофора, а потом – туда», и опять махнули налево. Я кое-как, поглядывая на почему-то не обращающего на меня внимания регулировщика, выкрутился перед светофором, стал глупо, наискось, но с включенным левым поворотом. Милиционер стоял ко мне как-то странно, боком по диагонали, и я все никак не мог понять, мне ехать, или не ехать? Потом он вообще повернулся спиной. «Пачэму стаиш?», – спросил меня один из проводников. – Да вот, – я кивнул в сторону представителя власти, – жду, пока он покажет, что можно ехать. «Это тэбэ нэ Кысловодск!», – сказал второй, – эзжай куда тэбэ надо. У нас всэ эзжают, куда кому надо! Я посмотрел по сторонам и к своему ужасу убедился, что все вокруг действительно «эзжают, куда кому надо», не включая поворотов и пренебрегая элементарными правилами – поворачивают налево из крайнего правого ряда и направо – из крайнего левого.

И мы поехали – очень осторожно, уворачиваясь от тех кто «эзжает, куда ему надо». Наши проводники быстро-быстро тараторили по-грузински, перебивая один другого и размахивая руками. Потом они начали кричать друг на друга, и вскоре первый крикнул: «Стой!!!». Я инстинктивно вдавил педаль в пол и стал, как вкопанный, посреди проезжей части. «Что случилось?», – спрашиваю. «Вот он», – первый указал пальцем на второго, – нэ знаэт дороги, а говорил, что знаэт, шэни дэда! (Грузинское ругательство. Дословно, что-то вроде: «…Твою мать!»)». «Но ты-то знаешь?», – спрашиваю. «Нэт, я просто сэл посмотрэт, гдэ этот Чопорти улиц!». Я нашел удобное местечко и подрулил туда. «Ладно», – говорю, – «Вот вам карта Тбилиси. Покажите, где мы сейчас находимся». Они стали крутить карту туда-сюда, тыкать в нее пальцами, кричать, и опять поссорились. Выходя из машины, они рассыпались в извинениях. «Извини, генацвале», – говорил один, пытаясь заключить меня в объятия, – «Мы так тебя… это… сдэлалы нэхорошо!». А второй говорил: «Выдышь ту далэко гору? Она называется Мт'ацминда. Эзжай туда». «И что?», – говорю. «Туда всэ эзжают!». «Ладно, мы как-нибудь разберемся». Мы обнялись еще раз и расстались, чуть ли не как братья. Заводя мотор, я услышал, как они опять принялись ругаться друг с другом, но это никого из нас уже не интересовало.

Папу очень утомила Военно-грузинская дорога, а спонтанная прогулка по Тбилиси развеселила. Он почувствовал себя свежим и сел за руль. «Вот смотрите», – сказал он, указывая на голубое пятно на карте, – это Тбилисское водохранилище, Тбилисское море. Давайте, заночуем на его берегу! Мы вспомнили берега нашего водохранилища на Старом Салтове, или Северского Донца в районе Коробовых хуторов и с жаром согласились. Папа тут же остановил проезжающее мимо такси и договорился, что водитель покажет нам дорогу, а мы заплатим ему, будто ехали у него в машине и (по его настоянию) еще пятерку сверху. Пустая двадцатьчетверка (ГАЗ-24 «Волга», самое распространенное такси советских времен) резво взяла с места, а мы бросились за ней вдогонку. Такси мчалось по каким-то тесным улицам, делало резкие повороты и мы заметили, что дорога идет на подъем. Мы привыкли к морю спускаться, а подниматься – это что-то новенькое. Примерно пять километров гонки за лидером – и вот оно, Тбилисское водохранилище. То, что мы увидели, нас огорчило. Голые берега, практически полное отсутствие зелени, порывистый ветер и невозможность перемещаться по местности на автомобиле из-за лежащих повсюду огромных острых камней.

Начинался вечер. Папа долго изучал карту и принял решение: «Мы едем в Рустави. Это километрах в двадцати, не больше». «А почему в Рустави?», – спросила мама. «А куда?», – ответил вопросом на вопрос папа. И мы поехали в Рустави.

Рустави – очень старый город. Историк Леонтий Мровели упоминает о нем, как о городе, одним из немногих оказавшем яростное сопротивление вторгшимся войскам Александра Македонского (V - IV вв. до н. э.). Но мы попали в ту его часть, которая называется Ахали (новый) Рустави. Нам посчастливилось издалека любоваться дымами Руставского металлургического комбината и, похожими на наши харьковские, однообразными «хрущевками», стоящими в строгом геометрическом порядке. Проезжая мимо одной из них, папа сбросил газ и спросил у очень носатого старичка в огромной кепке, сидящего возле подъезда на скамеечке, есть ли где-нибудь поблизости гостиница? «А зачэм тэбэ гостыныца?», – поинтересовался тот. «Да вот, ищем, где остановиться». «Зачэм гостыныца?», – опять спросил старичок, – «Пошлы ко мнэ!».

– А мы Вас не стесним, нас же трое?

– Гдэ? Эта?

– Да, это моя жена и мой сын.

– Вах, какой жэнщин! – сказал старичок и, совсем игнорируя мое присутствие, посмотрел на маму повлажневшими глазами, – а зачэм ты его сюда вэзеш? Женщин надо дома сыдэт!

– Наши женщины равны мужчинам, – сказал папа с гордостью.

– Наши тоже равны, – отпарировал старичок, – но сидят дома… Они дома равны!

Он подошел к маме, снял свою мегакепку, пригладил волосы и тут же надел ее обратно.

– Бэно! - сказал он громко и сделал рукой красивый жест.

– А по отчеству?

– А зачэм тэбэ мое отчество? Ну, Давидович… Гдэ чэмоданы?

Он подошел к машине и открыл багажник.

– Эты всэ?

Он двумя движениями вытащил сразу половину наших пожитков и скрылся в прохладе подъезда, мы засеменили следом и, увидев, что Бено втаскивает кладь в одну из квартир второго этажа, бросились вниз и мигом принесли все остальное.

– Как же так, ведь мы еще не договорились о цене!

– Ара! Вах, какая цена? Вы мой гост! Вот, это – мой жэна, Надэжда, она от ваших, от Украинскэх здэс жывет. А это – мой доч Маринэ. Когда я ее родыл, мнэ было пэтдэсят пять.

– А сейчас, извините?

– Сэмдэсят два! У мэня еще два сыны эсть – одному сорок пять, второму – сорок два, их здэс нэт, они у сэбэ дома эсть.

Дальнейший диалог заскользил мимо моих ушей, ибо при взгляде на Маринэ у меня перехватило дух: я увидел ангела во плоти – с высокой грудью, миниатюрного (метр шестьдесят, не больше), изящного (килограмм сорок максимум), с почти черными длиннющими и волнистыми грузинскими волосами и славянскими озероподобными голубыми глазами. И эти глаза пристально смотрели на меня. Папа, проходя мимо, шепнул: «Не поедай ее глазами, это неприлично!». Но я был убежден, что это «поедание» было взаимным, что мы оба почувствовали, как между нами пробежала искра. Я первый раз в жизни подумал: «А не жениться ли мне?».

Душ я принимал последним. Сквозь шум воды я слышал за дверью какие-то звуки, похожие на то, как будто мимо ванной комнаты по коридору носят мебель.

Папа протянул Бено наши паспорта. Тот удивился.

– Зачэм паспорта? Я вам вэрю! Постой, постой… Ты что, Лактионов?

– Да!

– И жена твоя Лактионов?

– Ну да!

– И сын?

– У нас всегда так, а у вас, что, по-другому?

– Нэт!

– Не понял…

– Ты азербайджанец?

– ???

– В квартире напротив живет Лактионов. Он азербайджанец.

– Ну и что?

– Ныпочем к нему нэ ходы!

– Почему?

– Ты мой гость! Пойдешь к нему – будешь его гостэм и силно мэня обыдэш. Он… как это… нэ совсэм хороший… У нэго две дочери, и он ныкак ны может их женыт, или, как это… найти им мужей. Ну, пойдем, внызу столы накрыли, всэ сыдят, жьдут, пока ты умоешься. Нэ волнуйся, там нэт азербайджанцы и нэт армяны, только картул… как это… грузыны. Пойдем.

Как только за нами захлопнулась входная дверь, тут же напротив распахнулась другая.

– Гамарджо́бат, генацвале!

– М-м-м…, – тихо простонал Бено, но тут же спохватился: – Салам, Абид Хамисович!

– Нехорошо, Вениамин Давидович. Это твои гости? Почему со мной их не знакомишь? Не успел? Ладно, заходите, я буду чай ставить.

– Абид, ызвыны, нэ сэйчас. Там, внызу, уважяемые люды ждут. Пять минут, нэ болше!

Абид извлек откуда-то вазочку с фруктами и сладостями, трое мужчин присели поговорить на скорую руку ни о чем, а я прошел дальше и зацепился взглядом за стоящую в углу комнаты радиолу и лежащие вокруг нее пластинки. Посмотрел репертуар. М-да… Полад Бюль-Бюль Оглы, Муслим Магомаев, Рауф Атакишиев, Рашид Бейбутов, Лютфияр Иманов… И никаких тебе «Самоцветов» или «Deep Purple». Мне стало скучно. Вдруг я услышал шепот и увидел две пары черных любопытных глаз, подглядывающих в щелку двери, ведущей в другую комнату. Глазастый Абид был начеку и тут же позвал своих девочек именами, которые я меньше всего ожидал услышать: «Люба! Наташа!». Люба и Наташа вошли в комнату, изо всех сил изображая смущение, и глядя на меня открыто и плотоядно. Одна была, как минимум, на полголовы выше меня, вторая – и того более, у обеих были усы. Длина их юбочек не превышала длину воротничка моей рубашки и позволяла без помех созерцать их ноги по всей длине. Растительности на их ногах было не меньше, чем на моих (извините), а размер обуви – на глаз, был эдак, сорок второй – сорок третий. Мы познакомились, они тут же извинились и исчезли. Вот такие смотрины!

Бено засуетился, извинился и вывел нас во двор. Мы оторопели. Вдоль всей четырехподъездной хрущевки стоял длинный стол, составленный из не менее полутора десятков вынесенных из квартир домашних столов. Это сооружение было покрыто разноцветными скатертями и заставлено всевозможными блюдами и большими бутылями. «Чача» – подумал я и загрустил.

До этого я пил чачу один раз на дне рождения моего художественного руководителя Нико Николаиди. Пахла она аппетитнее нашего самогона, плавающая в бутыли мандариновая кожура внушала доверие, но, когда я махнул первую рюмку к себе в горло, то сразу понял: вступать в контакт с этим напитком надо аккуратно и обращаться к нему следует только на «Вы». Поискав глазами, чем бы запить этот динамит, я решил, что в одном из стоящих на столе стаканов налита вода, употребил ее в этом качестве, после чего смог перевести дух. Все сказали: «Ух ты!». Оказывается, в стакане была водка.

Маринэ села рядом. Я пил, как все, но не пьянел, потому что непонятным образом ощущал всем своим естеством тот оглушительный факт, что в нескольких сантиметрах слева от меня сидит и дышит одним со мной воздухом очаровательнейшая девушка.

Папа сдался первым, чего на моей памяти никогда не бывало. Он встал, произнес тост – что-то о кавказском гостеприимстве, лихо выпил рюмку чачи и… заснул стоя. У меня екнуло внутри. Но видавшие виды аксакалы мгновенно сообразили, что произошло и, подхватив его под руки, не дали упасть, а удобно усадили на стул. Так, с рюмкой в руке, он и проспал до конца торжества. Мама почти не пила, но ее тоже развезло, и она сидела глупая, счастливая и улыбающаяся, кивая то в одну, то в другую сторону, откуда в данный момент доносился какой-нибудь голос.

Я устал от происходящего, наклонился и шепнул Маринэ: «Может, пойдем, пройдемся?». Она как-то странно взглянула на меня и ответила: «Пойдем». Мы бродили по ночному Рустави больше часа, а, когда вернулись обратно, застали на месте пиршества невероятную кутерьму – все бегали, кричали, суетились. У некоторых в руках были фонарики. Хорошо, что первым, на кого мы наткнулись, был мой папа. «Что ты наделал!», – закричал он мне еще издалека, – «Бено сказал, что вам нельзя было уходить вдвоем. Это расценивается, как похищение, здесь это позор!». «Какое похищение?», – удивился я, – «Я ведь ее ни к чему не принуждал, я просто предложил прогуляться, и она согласилась!». «У них это не так просто, иди скорее в дом!», – сказал папа, – «А я пойду, найду Бено».

Дома я принес извинения Бено, Маринэ и Надежде Степановне, хотя мне почему-то показалось, что она была довольна случившимся. А Маринэ одарила меня восхитительным взглядом и едва заметной улыбкой. И я взмыл из ада прямо на седьмое небо! Бено пообещал «уладить конфликт с общиной» (!), а назавтра, улыбающийся, разрешил гулять нам вдвоем там, где захочется и столько, сколько мы сочтем нужным.

С этого дня у родителей появилась своя экскурсионная программа, а у меня – своя. Их гидом был Бено, и они пользовались машиной. Моим гидом была Маринэ, и мы пользовались автобусом. Для начала мы поехали в Тбилиси.

От Рустави до Тбилиси по прямой около тридцати километров. С учетом поворотов и изгибов горной дороги – пятьдесят. Час с небольшим езды для рейсового ЛАЗа (Автобусы марки «ЛАЗ» производились на Львовском автобусном заводе с 1949 года. К 2000 году общее число выпущенных им автобусов достигло 365 тысяч, за что предприятие было занесено в «Книгу рекордов Гиннеса»). Но мы ехали почти полдня.

Когда мы вошли в автобус, до отправления оставалось еще минут пятнадцать. Автобус был почти пуст. Когда стрелки моих часов показали, что пора трогаться, в салон зашел носатый аксакал, плюхнулся на сидение и… закурил. Через минуту вошел другой, еще более носатый, и тоже закурил. Они завели громкий разговор, оживленно жестикулируя и роняя пепел на сидения и друг на друга. Затем вошел третий, вступил в разговор и, естественно, закурил. Когда мои часы показывали, что мы едем уже не менее сорока минут, пришел водитель, но, вместо того, чтобы ехать, он подключился к обсуждению. Через час мы тронулись. К этому моменту автобус был уже плотно упакован пассажирами.

Двигатель ревел на подъемах, мимо медленно проплывали скалы, на поворотах открывались захватывающие дух панорамы, было очень жарко. Через десять минут мы вдруг остановились. Я чуток привстал и увидел, что водитель, открыв дверцу, разговаривает с каким-то встречным джигитом, а тот кивает куда-то вверх, в горы, оба машут руками и, похоже, спорят. Или торгуются. В конце концов, джигит протиснулся в кабину водителя, мотор загудел, и автобус свернул с трассы на какую-то, практически незаметную непосвященному глазу тропу. Джигит рукой указывал водителю, куда ехать. Тропа была очень узкой и неровной, автобус качало, как утлую лодку на мертвой зыби. Я почувствовал, как желудок начал стучать в горло изнутри и проситься выйти. Но, к счастью, минут через пятнадцать автобус въехал в крохотное село и остановился. Наш знакомый джигит ушел и вскоре вернулся, неся на плечах живого барана. Баран молчал и только пускал пузыри. Народ в салоне загалдел, еще чуток ужался, и барана положили на пол возле передней двери. Впоследствии все, выходящие на промежуточных остановках (а их было очень много, можно даже сказать, что весь наш путь состоял из промежуточных остановок), ступали прямо по бараньему боку. И каждый раз баран икал и выдувал очередной пузырь.

Тбилиси очаровал меня сразу и навсегда. Невозможно рассказать, как пахнет роза, бессмысленно объяснять, как шуршит растущая трава, тщетны потуги описать красоту жемчужины Кавказа. Просто приезжайте, любуйтесь и наслаждайтесь.

Мы с Маринэ шли по улице Гоголя в районе мединститута, о чем-то болтали, и я случайно увидел где-то далеко впереди себя лежащий на тротуаре рубль. У меня тотчас сработала естественная реакция: «Хоть бы никто не заметил и раньше меня не взял!», и я пошел на этот рубль, как охотник на дичь. Между мною и вожделенным дензнаком было много людей, двигающихся как в попутном, так и во встречном со мной направлениях, но почему-то никто на него не реагировал. А ведь, рубль в те времена, это:

– литр бензина АИ-93;

– сто коробков спичек или стаканов газированной воды без сиропа;

– двадцать жареных пирогов с картошкой;

– пятьдесят ученических тетрадей в двенадцать листов, или одна общая в девяносто шесть;

– сто пятьдесят граммов водки;

– полкило любительской колбасы;

– восемь килограммов картошки;

и т.д

И вот, наконец, желто-рыжая бумажка передо мной. Я наклоняюсь, и – цап ее двумя пальцами. Разворачиваю – настоящая. Показываю Маринэ. Ее реакция озадачивает: «Зачем ты это взял?». Оказывается, в Тбилиси считается дурным тоном поднимать оброненные кем-то деньги. Смущаюсь и предлагаю: «Пошли, пропьем его! Выпьем вашего знаменитого тархуна!».

Когда-то в Харькове на улице Сумской существовал большой магазин «Соки-воды» с очень большим постоянным ассортиментом: негазированная и газированная минеральная вода с сиропами и без, а также разнообразные соки. Надо отметить, что в стародавние времена, к примеру, яблочный сок делали исключительно из яблок, а сливовый – из слив, малиновый сироп изготавливался только из натуральной малины, а ежевичный, соответственно, из ежевики. И все потому, что в СССР вся химическая промышленность (равно, как и любая другая) работала на войну, а до продуктов питания у нее просто не доходили руки. Мы росли и не знали, что такое Е-163 (антоциан, краситель для продуктов), или, скажем, Е-620 (глутаминовая кислота, усилитель запаха) в комплексе с цис-3-гексанолом (ароматизатор). Наши соки хоть и не были яркими, как фломастеры, но зато они содержали в себе витамины и прочие полезные штуки.

В этом самом магазине я впервые попробовал изумительный натуральный грузинский тархун. Что сказать, всякие там фанты, кока-колы и прочие спрайты нервно курят в углу. При этом ради стаканчика зеленой прелести у нас приходилось выстаивать довольно длинные очереди. В Тбилиси тоже был такой магазин, но, в отличие от нашего, тархуна там было больше, а очереди не было совсем. Я протянул продавщице трофейный рубль и заказал два стакана. Опорожнив свой первым, я приготовился получить сдачу. Маринэ спросила, чего я жду. «Сдачу», – отвечаю. «Ты мог бы просто так попросить, без денег», – пояснила Маринэ, – «А вот, сдачу не жди. У нас это не принято». Я сразу проверил сказанное на практике: перешел к другой стойке и попросил пару тархунов просто так. Дали. Дали с улыбкой! Растаяв, я подарил продавщице пятьдесят копеек.

Маринэ у каскада на Мтацминда

На следующий день мы ездили в Гори. Расстояние от Рустави до Гори (через Тбилиси) примерно полтораста километров. Побывать в Грузии, и не посетить Гори – считается большим неуважением: Гори имеет особый, священный статус, ибо здесь в 1879 году родился один из самых страшных и, одновременно, самых почитаемых тиранов двадцатого века Иосиф Джугашвили (Сталин). Здесь, в Гори расположен его дом-музей.

Недоучившийся семинарист Джугашвили, будучи членом РСДРП, одновременно являлся и руководителем знаменитой «Тифлисской экспроприации» – бандитского нападения на сотрудников банка с похищением четверти миллиона рублей. Его партийная карьера постоянно шла в рост, он принимал активное участие в подготовке и осуществлению октябрьского (1917) переворота в Петрограде, а после смерти Ленина стал единоличным правителем советского государства. За годы правления Сталина от репрессий погибло более тридцати миллионов человек. Его авторитет был так высок, что в Великую отечественную войну бойцы умирали с его именем на устах. Кавказские народности втихую соперничали за его национальную принадлежность. Один осетин сказал мне однажды: «Володя, поверь мне: Сталин был осетин, его настоящая фамилия – Джугов. Это потом бессовестные грузины присвоили ей окончание …швили».

Многие знают, что во времена Сталина:

● ежегодно (с 1934 по 1937 и с 1947 по 1954 годы) снижались оптовые и розничные цены на услуги и товары народного потребления (Периодическое послевоенное сталинское снижение цен на продукты и промышленные товары проводилось: 16 декабря 1947 г., 10 апреля 1948 г., 1 марта 1949 г., 1 марта 1950 г., 1 марта 1951 г., 1 апреля 1952 г., 1 апреля 1953 г. и 1 апреля 1954 г. После смерти И. В. Сталина ежегодные снижения цен прекратились. Например, в 1947 году хлеб и крупы подешевели сразу на 10-12, а в 1950 году – еще на 25 процентов. В 1948 году автомобили подешевели на 10 процентов, а мотоциклы и велосипеды – на 20. В 1951 году цена на бензин снизилась сразу на двадцать процентов. Если в 1948 году стоимость сливочного масла была 66 рублей, то в апреле 1952 она снизилась до 29 рублей восьмидесяти копеек. Килограм макарон в 1948 году стоил десять рублей, а в 1952 – четыре восемьдесят. Буханка ржаного хлеба в 1948 году обходилась советскому гражданину в три рубля, а в 1952 – в один рубль пятьдесят копеек.);

● качество выпускаемых товаров было только отличным (В современном обществе с целью избегания кризисов перепроизводства при проектировании любых товаров совершенно официально вводится параметр «срок службы», который искусственно делается, мягко говоря, не очень большим. Если бы срок службы электролампочки равнялся, скажем, десяти годам, то рабочие всего мира, производящие эти лампы, через три года остались бы без работы. Поэтому по международным стандартам срок службы электролампочки равен 6000 часам (250дням) непрерывного горения. При Сталине же все делалось «на века». И даже в двадцать первом веке у какой-нибудь рачительной бабульки еще можно встретить доставшийся ей по наследству и исправно работающий пылесос середины века двадцатого.);

● преступность была крайне низкой;

● дисциплина была железной;

●общественное ценилось выше личного.

Но в то же время:

● гражданин фактически не имел никаких прав и свобод, кроме права и свободы обожать своего тирана;

● по анонимной жалобе или телефонному звонку любого человека в любое время могли приехать и забрать, и обратно он не возвращался (Это был один из способов пополнения численности пребывающих в местах лишения свободы. Другой, не менее «популярный» – просто хватать людей на улицах. 11 июля 1929 года Совет Народных Комиссаров СССР принял постановление «Об использовании труда уголовно-заключенных», согласно которому содержание всех осужденных на срок от 3-х лет производилось в лагерях. По разным оценкам, количество заключенных, прошедших через эти лагеря, составило около двух с половиной миллионов человек в год. Каждый лагерь был «приписан» к какому-либо предприятию или артели. На него точно также спускался план, и Боже упаси для руководства лагеря этот план не выполнить – сразу превратишься из «гражданина начальника» в эека, после чего долго не проживешь. Зеки трудились на особо вредных производствах – урановых рудниках, химических заводах и т.п. – и мерли, как мухи. Поэтому руководство каждого лагеря периодически требовало пополнения состава. Вот и хватали ничего не подозревающих граждан на улицах, входили по ночам в их квартиры – и увозили в неизвестном направлении. А за счет их дармового труда снижали цены для тех, кто еще на воле. Пришедший к власти в 1953 году Хрущев начал процесс реабилитации незаконно осужденных и параллельно отменил снижение цен. Зато в стране стало больше демократии, жилого фонда, пластмассы и кукурузы. :);

● опоздание на работу хотя бы на минуту, или некачественное ее выполнение считалось саботажем, политическим делом и каралось соответственно;

● порча общественного имущества, даже незначительная – ну, нацарапал в лифте неприличное слово – также считалось делом политическим.

Что-то я перегнул палку с политикой…

А еще через день наступило прощание. Вернее, сперва был прощальный вечер.

Бочка квеври

Мы с Бено пили его самодельное вино, которое он в молодости самолично давил и выдерживал в закопанной в землю трехсотлитровой глиняной бочке-квеври (Человечество впервые начало делать вино именно в Грузии, а точнее, в Кахетии, примерно в VI-V веке до нашей эры. Способ производства кахетинского вина с тех пор почти не изменился. В мире существует всего два способа производства вина – европейский и кахетинский. Европа, по древнегреческим и древнеримским традициям, пускает на вино только виноградный сок, иногда с кожурой, Кахетия – и косточки, и даже мелкие веточки-гребенки, на которых висят ягоды. Кахетинское вино внешне больше всего похоже на желтовато-мутноватый домашний яблочный сок. Оно терпковато, душисто и освежающе, его можно выпить несколько литров и при этом оно, в отличие от вина европейского, не будет «вязать ноги» (!).). Папа глядел на нас, вздыхал и кушал чурчхелу, запивая ее тархуном (Чурчхела – грузинское национальное лакомство, очень вкусное и очень калорийное. Ее иногда называют пищей воинов, потому, что она может храниться очень долго в любых условиях. Состоит из орехов, нанизанных на нитку и покрытых корочкой загущенного на муке виноградного сока.). По жребию, ему завтра с утра за руль. Мне все время казалось, что Бено хотел что-то сказать, или ждал каких-то слов от нас. Но эти слова не прозвучали. Утром состоялся традиционный обмен адресами и телефонами, и мы взяли курс на запад, на Батуми.

Чурчхела

18. Круиз. Часть третья

Наш путь лежал на Запад к морю. Ехали как можно быстрее, порой со свистом пролетая маленькие селения. В горных районах все расстояния оказываются бо́льшими, чем указанные на карте, и мы торопились успеть добраться до Батуми и расположиться на ночлег.

Но два раза мы все-таки останавливались – в небольшом селении с чудным названием Цалка, чтобы перекусить, и в городке Ахалцихе, чтобы полюбоваться знаменитой Ахалцихской крепостью… И тоже перекусить.

В Цалке мы впервые отведали настоящие грузинские хинкали. Скажу со всей ответственностью: все то, что под таким названием продается в наших магазинах, к хинкали не имеет никакого отношения. У нас это просто пельмени чуть другой формы с более перченым фаршем. Грузинские хинкали – это мешочки из теста раза в полтора большего, чем средний пельмень, размера. Каждый мешочек заканчивается толстеньким хвостиком, который считается несъедобным. Мешочки герметичны и содержат в себе комплект: глоток бульона плюс порция начинки. Начинка состоят из пряного мяса, зелени и специй. Хинкалину надлежит взять за хвостик и, надкусив, сперва аккуратно выпить бульон. Если этого не сделать, то плакал Ваш костюм, а возможно, и костюмы окружающих. Затем Вы с наслаждением жуете все остальное, а хвостик кладете на край тарелки.

Ахалцихская крепость – просто чудо. Не хочется верить, что вокруг ее стен, а зачастую и внутри нее в течение трехсот лет кипели кровавые битвы. Она живописна и изумительно вписывается в природный ландшафт. В 1578 году город Ахалцихе был взят османскими войсками, и стал центром Ахалцихского пашалыка. Русский военный историк Василий Потто так описывает крепость: «Собственно Ахалцихская крепость состояла из двух отделений: крутая голая скала, обнесенная каменной стеной, составляла цитадель, а несколько ниже примыкала к ней, так называемая, Верхняя крепость, построенная на высоком береговом утесе и обнесенная двойным рядом стен, фланкированных башнями. Сорок орудий обороняли эти стены, слежавшиеся веками в такую плотную массу, против которой бессильно было действие полевой артиллерии. В крепости помещались все казенные здания, дом паши и главная ахалцихская мечеть, при которой имелась одна из богатейших библиотек мусульманского Востока. Нужно сказать также, что в крепости имели право жить только магометане, и что поэтому она была вполне гарантирована от измены чуждого ей населения».

А вот, с озером Паравани нам не повезло. Самый большой водоем Грузии мы видели только мельком, впопыхах. И только гораздо позже мы поняли, что многое потеряли. Эх! Ну, да ладно…

Столица Аджарии – Батуми мал, но вызывающе красив. Отсюда до Турецкой границы по прямой – чуть более пятнадцати километров. Первое, на что я обратил внимание: почти все телевизионные антенны развернуты в сторону Турции. Не знаю, сколько каналов транслировало в семидесятых турецкое телевидение, но явно их было больше двенадцати. Качество передач было отменным, жаль только, что советские телевизоры тех лет были настроены только на прием передач в формате СЕКАМ, а турки транслировали в ПАЛе, и оттого мы видели исключительно черно-белую картинку. Местная доблестная милиция периодически проводила рейды с целью выяснения по направлению антенн, в каких домах жители смотрят турецкое телевидение. Проштрафившихся жильцов вызывали «на ковер» по месту работы или в ЖЭКи, где устраивали им общественные порицания. Но это было сплошной формальностью – турок смотрели все, в том числе и сама милиция.

В Батуми мы прожили двое суток. Квартирная хозяйка была незамужней армянкой и всегда негативно отзывалась о грузинах – мол, и такие они, и сякие. Мы недоумевали: как можно, живя в чужой стране, хаять ее коренное население? Оказывается, можно. Еще больше, чем грузин, наша хозяйка не любила азербайджанцев, но самые крепкие словечки она припасла для турок. Слушая ее выражения, я понял, что в «славной семье братских народов» не все родственнички мирно ладят друг с другом. Русских это не касалось, русские всегда были «старшими братьями», снисходительно похлопывающими младших по плечу. На моего папу она смотрела влажным взглядом – таким, каким до этого Бено смотрел на мою маму, называла его «Коля-джан» и всячески с ним кокетничала. А после того, как папа отремонтировал ей газовую колонку, стала постоянно мельтешить у него перед глазами. Мама относилась к этому нордически-хладнокровно, или, во всяком случае, делала вид.

Если даже бегло полистать странички мировой истории, то станет понятно: Закавказье никогда не было политически стабильным и спокойным районом. Здесь то и дело возникали и исчезали царства, княжества и ханства, одни завоевывали других, третьи вступали в союз с четвертыми против пятых. Были времена, когда Грузия входила в состав Великой Армении, но случалось, что и Армения оказывалась провинцией Грузии. Ясное дело, грузинам и армянам есть, о чем поспорить. С Азербайджаном у армян тоже не все гладко – чего стоит один Нагорный Карабах! А турки считали армян людьми второго сорта, ведь Армения была первой страной в мире, официально (301 год н.э) объявившей Христианство государственной религией. В конце девятнадцатого века – начале двадцатого Турки много раз устраивали массовые резни и депортации армян, в результате которых погибли несколько миллионов человек. Точную цифру до сих пор не может определить никто.

Распростившись с гостеприимным Батуми, мы двинулись к столице Абхазии – Сухуми. Следует отметить, что даже внешне видно, что абхазы – не грузины, абхазы – не черкесы, абхазы – не мегрелы. Абхазы – это абхазы, один из самых древних кавказских народов. Сами себя абхазы называют «апсны́». Греки называли Абхазию Колхидой. Именно сюда плавал Ясон с аргонавтами за золотым руном. У Греков Абхазия считалась страной благоденствия. Самые высокие кавказские горы и самое теплое Черное море – в Абхазии, самые буйные субтропики и самые живописные уголки дикой природы – в Абхазии, самые сладкие мандарины и самые долгоживущие люди – конечно же, в Абхазии. Среди всех местностей бывшего Союза Абхазия являлась рекордсменом по количеству долгожителей на душу населения. В 1956 году в Абхазской АССР жило 2 144 человека в возрасте 90 лет и старше; из них 270 старше ста, а 11 старше 120 лет. У абхазов существует поговорка: «Злые люди долго не живут».

Еще в Абхазии есть Пицунда. Это одноименные город и мыс. Название происходит от греческого Питиунт « от «питиус», сосна. Город крайне невелик, а почва мыса – сплошь песчаная, поросшая реликтовой пицундской сосной. Лес начинается в нескольких метрах от берега, и сочетание хвойного и морского ароматов образует потрясающий запах, присущий лишь одному месту на планете. Говорят, что так пахли приморские леса каменноугольного периода.

Язык абхазов сильно отличается как от грузинского, так и от любого другого соседнего языка. Его буквы кириллические. Существительное мужского рода в единственном числе всегда начинается с буквы «А». Заимствованные из русского и других языков слова выглядят и звучат весьма непривычно: «Апаспорт», «Амагазин», «Абазар». Например, название известного на весь мир вина «Букет Абхазии» по-ихнему звучит так: «Апсны́ Абукет».

В Сухуми, вернее, в расположенном в двадцати километрах от него авиагородке, мы остановились у бабушкиных родственников. Ее старший брат Слепушенко Леонид Николаевич с супругой Ольгой Николаевной и их приемная дочь Алла с мужем Виталием и сыном Игорем приняли нас более, чем радушно. Игорь был моложе меня на пару лет, и через две минуты беседы о Джоне Лорде и Джими Хендриксе мы вообще пришли к полному взаимопониманию.

Наши славяне в столице Абхазии оказались совершенно случайно. Работающему авиадиспетчером в Харькове Виталию, предложил обменять квартиры летчик-абхаз, летающий рейсом «Харьков-Сухуми». Условия обмена были очень выгодными, и Виталий согласился. За две комнаты в Харькове на пятом этаже в районе Холодной Горы он получил четыре на втором этаже (южная планировка с огромной лоджией) в Сухумском авиагородке примерно в километре от моря. Авиагородок снабжался всем необходимым – как продуктами, так и промтоварами даже лучше, чем сам Сухуми. Короче, глядя со стороны – рай, да и только.

Но в этом раю не все было гладко. Во-первых, прибывшие столкнулись с языковым барьером: никто из них не говорил ни по-грузински, ни по-абхазски. В итоге Виталий был временно отстранен от должности, а Игорь сразу по поступлению в техникум был вынужден взять академический отпуск. Оба в течение года должны были выучить два языка. Во-вторых, они испытали на себе то, что называется дискриминацией по национальному признаку. В союзе таковая существовала везде, но имела скрытые формы, и проблема никогда не афишировалась. Какая-то нация или народность всегда считалась лучшей, а какая-то худшей. Например, в России к жителям Средней Азии относились свысока и с иронией, а многие русские даже не считали их полноценными. В принципе, в Московии в этом отношении мало что изменилось и сейчас. Туркмены, таджики, киргизы, узбеки и пр. для многих россиян – люди второго сорта.

Точно также было в Абхазии. Гордые абхазы к туристам относились вежливо-предупредительно, но по отношению к проживающим на их территории иноплеменникам, выше всех ставили себя, второе место определяли русским, и лишь третье оставляли грузинам. Грузины в своем видении мира ставили себя на первое, а абхазов на третье место. Это отражалось на зарплатах взрослых и на отметках детей, не говоря уже об отношениях в неформальных коллективах. Такое же негативное мнение о русскоязычных, которое мне пришлось испытать на себе, отчетливо ощущалось в западных областях Украины и в Прибалтике.

Однако, это все были мелочи. Главными критериями были достаток, уютный дом, хорошие отношения и курортный климат. Первый, второй и четвертый пункты были налицо, над третьим семья успешно работала.

Вечером того же дня мы с Игорем пошли на пляж. Вообще-то, в Сухуми пляж везде, непригодных для купания мест просто нет. На официальных пляжах есть все полагающиеся удобства, на диких – только то, что предоставила природа. Любимое место купания жителей авиагородка находилось под обрывом, которым заканчивалась взлетно-посадочная полоса. Представьте: вы безмятежно плаваете, щуря глаза на яркое солнце и слушая плеск волны, как вдруг над вами на высоте каких-нибудь десяти метров проносится шасси взлетающего самолета, и одновременно вас окатывает волна рева работающих на взлетном режиме двигателей! И, что самое жуткое, пока самолет не вынырнул из-за обрыва, его совершенно не слышно. Ну, ни капельки. Поначалу я инстинктивно нырял, а Игорь от души потешался. – Сколько же нужно времени, чтобы привыкнуть? – спрашиваю. – Как минимум три дня, – ответил, смеясь Игорь, – Но это у меня ушло три дня, а папа ныряет до сих пор.

– А сверху ничего не сыплется?

– В смысле?

– Ну, мусор там разный…

– Не-е, мусор – нет. Болты-гайки – это бывает. Поэтому дальше пятидесяти метров от берега лучше не отплывать, если что, оно все вперед летит, а под берегом здесь стерильно.

– А бывает, что самолет падает в воду?

– Да. Вон, видишь: хвост из воды торчит? Недели три назад упал «Ан-24». Говорят, какие-то курсанты летели. Вроде, взлетели нормально – и вдруг прямо плашмя об воду хрясь! Правда, гроза собиралась, но в тот момент еще было тихо.

– А ты сам это видел?

– Не видел, но слышал. Я как раз собирался пластинку послушать, это вечером было, часов в девять…

– Кто-нибудь выжил?

– Говорят, что никто.

Говорят… Все дело в том, что в СССР данные о случившихся на его территории катастрофах никогда не предавались огласке. Конечно, откуда в стране тотального счастья взяться катастрофам, стихийным бедствиям, преступлениям, восстаниям и забастовкам? Это - удел загнивающего капитализма, а у нас все смеются, все здоровы и благополучны, все строят коммунизм – и никакого негатива. Но, если беда принимала размеры Чернобыльской катастрофы, то при освещении событий упор делался не на факты и обстоятельства, а на проявленные советскими гражданами мужество и героизм. Только так!

К примеру, весной тысяча девятьсот семьдесят второго года у нас под Харьковом в районе Русской Лозовой упал летевший из Москвы самолет. Поговаривали, что у старенького «АН-10А» из-за усталостных трещин попросту отвалились крылья (впоследствии это так и оказалось). И, если бы этим рейсом не летел на гастроли в Харьков популярнейший в то время артист, пародист Виктор Чистяков (кстати, у нас были билеты на его концерт), то об этой трагедии многие даже бы и не узнали. После этого все «АН-10» и «АН-10А» были срочно сняты с эксплуатации. А с выходящей к реке торцевой стены института «Теплоэлектропроект» был снят гигантский грубо нарисованный баннер, размером примерно двадцать на двадцать метров, на котором было написано: «Летайте самолетами «Аэрофлота!». Под надписью вереница людей без глаз и ртов, но с ушами следовала за стюардессой без рта, глаз и ушей, но с модной прической к самолету «АН-10А».

Мы и Игорем плескались в теплых ласковых волнах, и он хвастал, что уже понимает, о чем идет разговор в компании и почти понимает, что говорят по радио.

– Вот, как ты думаешь, как по-грузински будет «хорошо»?

– Ну, как?

– «Карги!» Хороший парень – «бичо карги».

– А хорошая девушка?

– Еще не знаю. А как, ты думаешь, по-грузински будет «папа»?

– «Мама».

– Откуда ты знаешь?

– Мне одна девушка подарила самоучитель грузинского языка, – и я рассказал ему про Маринэ, а он рассказал мне про свою оставшуюся в Харькове подружку и о том, что мечтает в будущем пригласить ее к себе и жениться.

Кто бы мог тогда предположить, что вся семья Слепушенко-Башковых пропадет без вести во время грузино-абхазского конфликта девяностых годов! Все попытки связаться с ней оказались безуспешными. Остается надежда, что они просто выехали из Сухуми, когда там стало «жарко».

Если вы не видели озеро Рица, значит, вы не видели половины Абхазии. Это горное пресноводное озеро, выражаясь научным языком, ледниково-тектонического происхождения – одно из наиболее живописных мест Кавказа. Оно находится на высоте около километра над уровнем моря и окружено лесистыми двух-трехкилометровыми горами. В нем водится форель, а вода меняет цвет в зависимости от времени года. Весной она желтоватая, летом зеленоватая, осенью и зимой голубоватая. На берегу озера находится дача Сталина и примыкающая к ней дача Брежнева. К озеру ведет хорошая автомобильная дорога, оканчивающаяся для «простых смертных» большим шлагбаумом с площадкой для стоянки перед ним.

Но в семьдесят седьмом году со стоянкой нам не повезло. На ее бывшем месте было развернуто грандиозное строительство – то ли отеля, то ли санаторного корпуса. Стоянку же перенесли метров на сто вниз. Некоторые смельчаки все же, особенно в выходные, умудрялись загонять свои машины на закрытую территорию стройки.

Однажды в воскресенье, налюбовавшись пейзажами, надышавшись чудным горным воздухом, насытившись шашлыками, а кое-кто, напившись «Свири» и наевшись имеретинского сыра, мы возвращались на стоянку. Проходя мимо стройки, мы обратили внимание на снующую за оградой возбужденную толпу из полутора десятков человек. Они гомонили, хохотали и размахивали руками. Подойдя ближе, мы заметили как-то криво стоящую на стройплощадке «копейку» и поняли, что царившая вокруг суета каким-то образом связана с ней. Я рискнул и прошел за шлагбаум. По всей видимости, ранее на площадке был толстым слоем разлит, а затем притрушен пылью, нефтебитум. Утром, когда было еще свежо, на него въехала отважная «копейка», днем солнце растопило черную смолу, и машина погрузилась в нее левым передним колесом чуть ли не по самую ось. Вечером опять стало прохладно, и затвердевший битум заключил колесо в свои цепкие объятия. На беду, у хозяина машины не оказалось запасного колеса, но в багажнике нашлась паяльная лампа. Он стоял, держа ее в руке и сосредоточенно рассматривая застрявшее колесо. Не знаю, чем закончилась эта история, но надеюсь, что находчивому молодому человеку все же удалось вызволить машину из вязкого плена.

Еще пара зарисовок. У меня сложилось впечатление, что у каждого кавказца, каждого аксакала есть много денег и, как минимум, один автомобиль. Стоило нам где-нибудь остановиться, как к нам подходили усатые джигиты и просили продать машину, обещая большие деньги. «Шестерка» была престижной моделью. Причем, там, где наш соотечественник говорил бы: «Завтра сниму деньги со счета», они говорили: «Сэйчас пойду прынэсу!». Часто они обещали что-нибудь в придачу: мотоцикл, импортную радиотехнику, а один давал в довесок «двадцать первую «Волгу». Мы, естественно, отказывали.

На Кавказе существуют такие инженерные гидротехнические конструкции – желоба-водоводы. Они тянутся откуда-то с гор, проходят под шоссейными дорогами и уходят к морю. Их назначение прозрачно понятно – отвод дождевой и талой воды, дабы, сбегая с гор, она не размывала селения и дороги. Они собраны из отдельных железобетонных блоков, напоминающих разрезанные вдоль отрезки больших труб диаметром более двух метров. Иногда в толще горы для них пробиваются маленькие тоннели. Мы однажды увидели застрявший в таком тоннельчике метрах в ста ниже дороги автомобиль. По-моему, это была «тройка». Как она попала в желоб, остается загадкой. Она засела в тоннельчике, как пробка, из его глубины был виден только багажник. Ее хозяин, оставшийся невредимым, успел сбегать домой, взять другую машину и вернуться на место аварии. Здесь он громко, как на базаре, стал предлагать проезжающим мимо купить машину. Он кричал по-русски: «Бэры машину недорого, всего три тысячи! Прямо сэйчас! Но доставать будэш сам!».

Отдохнув и вволю накупавшись, через неделю мы взяли курс на Сочи.

После всего виденного ранее, Сочи нам не понравился: слишком много мужчин в плавках с нависающими над резинками животами, слишком много женщин в купальниках, но с толстым слоем косметики на лице, слишком много визжащих детей. У всех взрослых были туповатые выражения лиц, все они что-то жевали и, вследствие лени и невежества, практически все мочились (и не только!) прямо в море. Из репродукторов на центральном городском пляже играли «Самоцветы», по берегу ходили фотографы с обезьянками и детскими безразмерными пиратскими костюмчиками, в столовых были обвес, километровые очереди, хамство и перловая каша с непонятно из чего сделанной подливой. А ведь ранее, скажем, в шестьдесят восьмом году, мы были от Сочи просто без ума… И вот я сейчас впервые подумал, что… – нет, нас нельзя никуда впускать – ни в Прибалтику, ни на Кавказ, ни в дальнее зарубежье. Достаточно сравнить лес в окрестностях Сочи с лесом в окрестностях Сухуми, и любые доводы «против» просто вызовут смех. Увы…

Туапсе был ничем не лучше Сочи, Новороссийск удручил нас дымом, пылью и промышленной гарью, и потому к вечеру нас можно было увидеть стоящими в длиннющей очереди на паром и жаждущими побыстрее оказаться в Крыму. Черноморский паром – это просто грузовой теплоход. В Керченском проливе их было два. В меньший заезжали автомобили, в больший – и поезда. Мы попали в меньший. В проливе, как это нередко бывает, сильно штормило и моросил противный дождик. Мы устали от обилия впечатлений и от самой езды, плюс к этому, в Крыму, в самом курортном его месте – в Гаспре (над Мисхором) – жила наша родственница, вдова папиного покойного брата Василия. Ее звали Ирина Федоровна Бирюкова.

Стоя в этой очереди и слушая по радио «Музыку для записей» «Голоса Америки», я узнал о смерти Элвиса Пресли. Он никогда мне особенно не нравился, но все равно было искренне жаль.

Ближе к полуночи нас погрузили. Я не выходил из машины, курил, слушал Пресли, и сквозь покрытое каплями лобовое стекло смотрел, как при каждом наклоне судна вправо или влево аналогично наклонялся, приседая на рессорах, стоящий впереди Львовский автобус. Этой ночью я прощался с романтикой.

19. Вторая родина

Второй родиной я без сомнений называю южный берег Крыма. Как я уже писал, в Крыму, в общежитии санатория имени Розы Люксембург, расположенном прямо на территории санатория, жила моя тетя. Начиная с четырехлетнего возраста меня «вывозили» к ней, за редким исключением, каждый год. А когда мне стукнуло пятнадцать, я выбил у родителей право «вывозиться» самостоятельно.

Здание общежития было сложено из толстого серого камня, называемого диабазом. Первый этаж занимали прачечная и швейная мастерская, на втором была широченная деревянная веранда, через которую можно было попасть в любую из четырех комнат. Веранда была застеклена, но с ранней весны до поздней осени ее рамы всегда были распахнуты. К одному ее торцу примыкала ведущая вниз каменная лестница, в другом был прикреплен умывальник. Его раковина была жестяной, и падающая в нее струя воды любой толщины выбивала громкую барабанную дробь. Вход в тетину комнату находился прямо возле умывальника, и в детстве от этих непривычных звуков я часто просыпался по утрам. За примыкающим к лестнице забором росло огромное инжирное дерево, урожай с которого тщательно убирался жильцами – не еды ради (никто из них не выносил приторной сладости спелого инжира), а с целью воспрепятствовать появлению мух, ос и прочей мелкой летающей живности.

В первой комнате жила маленькая сухая тихая восьмидесятилетняя старушка с шестидесятилетней дочерью Антониной. Антонина ни разу не была замужем, но никогда не теряла надежды. Она знала все про всех, и на досуге, которого у нее было, хоть отбавляй, занималась облагораживанием своего внешнего вида и распространением неофициальной информации методом: «А я, вот, слышала…». Домашней работой занималась исключительно ее мама.

Вторую комнату занимала не менее древняя, но весьма дородная бабулька, библиотекарь санатория, а до того учительница русского языка Анисья Михайловна Шмуйлова. Три четверти ее комнатенки занимали книги, а она сама знала невероятное количество разных историй и с удовольствием их рассказывала. В детстве, если я не болтался где-то по склонам и тропкам, то меня можно было найти у нее в гостях.

В третьей комнате жила молодая супружеская пара Игорь и Антонина. Игорь был шофером, а Антонина сидела дома с маленьким сыном. Она была украинкой, и Игорь никогда не звал ее по имени, но только хохлушкой. Украинец в Крыму тогда был большой редкостью. У Игоря был тульский мотороллер, и в детстве он часто катал меня по окрестностям, а папа потом страшно ругался, называя его безголовым лихачом. Но лично мне наши поездки очень нравились.

По бокам общаги располагались технические постройки. С одной стороны – столярная мастерская с пилорамой, с другой – кочегарка и сушка для белья. Кочегарка топилась углем и работала каждый день, снабжая горячей водой прачечную и душевые. Нередко кочегар с самого утра бывал пьяным, и я забавлялся, наблюдая с веранды за его телодвижениями. Бывало, у него вместе с углем влетала в топку и лопата. А однажды я наблюдал, как несколько раз подряд после богатырского замаха лопата летела в одну сторону, а сам кочегар – в другую. Вставая с кучи угля и мутно глядя на меня, он назидательно поднимал вверх указательный палец и пояснял: «Отдача!».

Если бы вокруг дома не было высокой и густой южной растительности, то с веранды просматривалась бы бо́льшая часть южного побережья – от Медведь-горы в Гурзуфе до горы Кошка в Симеизе, а с обратной стороны над домом нависала отвесная стена Ай-Петри.

На окружающих общагу деревьях сидели павлины. Время от времени они издавали неприятные гортанные крики, или, перебравшись на крышу, звонко цокали когтями по крашеному железу. Бывало, они почему-то садились на машину и цокали когтями уже по ней, оставляя в краске глубокие, как от надфиля, борозды. Иногда пьяный кочегар пел громко, неразборчиво, немузыкально, но проникновенно, и тогда павлины, тяжело хлопая крыльями, ненадолго улетали.

Санаторий имени Розы Люксембург был здравницей всесоюзного значения, где отдыхали и получали профилактическое лечение дети с заболеваниями органов дыхания. Сотрудники санатория говорили, что его корпуса являются одной из бывших резиденций царской семьи Романовых. Мне думается, что это похоже на правду. Тому есть одно косвенное доказательство: прямо возле санатория начинается, так называемая, Царская тропа (в годы социализма – «Солнечная»), ведущая прямехонько к Ливадийскому дворцу.

Тропа была построена в самом начале двадцатого века. Она петляла, но ее высота над уровнем моря оставалась практически постоянной, через каждые сто метров вдоль нее стояли, уходящие ногами в недра Земли, тесанные каменные скамьи. Они не были подвластны времени, стихиям, большому Крымскому землетрясению тысяча девятьсот двадцать седьмого года и вандализму отдыхающих советских тружеников. Ни нож, ни карандаш не смогли оставить мало-мальски отчетливых следов на тускло серой, цвета самой Ай-Петри, поверхности диабаза.

Чуть в стороне от Царской тропы, примерно в полукилометре от Гаспры, находится известная крымская достопримечательность – камень Утюжок, эдакий балкончик, высота которого над поверхностью моря составляет около двухсот метров. Как приятно поздним вечером, расположившись на его нагретом за день краю с сигаретой в зубах и бутылочкой розового муската в руках, тихо сидеть в одиночестве и наблюдать с высоты птичьего полета за тем, как в курортной зоне начинается время увеселительных мероприятий. В прибрежных домах отдыха и санаториях включаются огни и световые эффекты, снизу начинает доноситься бу́хание танцевальной музыки. А вы сидите, окруженный сверчково-цикадным журчанием, и поглядываете, как на небосводе появляются первые звезды с ярким кружком Венеры во главе, как при полном безветрии поднимается вертикально вверх голубая струйка дыма, и как вами само по себе овладевает сладкое умиротворение.

Я уверен, что на всем постсоветском пространстве не найдется человека, который, если не видел напоминающего средневековый рыцарский замок Ласточкиного Гнезда, то хотя бы слышал о его существовании. Это чудное творение рук человеческих как бы парит над морем на высоте около сорока метров, размещаясь на крохотной площадке, на макушке Аврориной скалы в районе поселка Гаспра. Но мало, кто знает, что Аврорина скала внутри пуста, и внутрь нее можно попасть, пронырнув пять-шесть метров сквозь узкий проход на глубине метра полтора. Нужно только знать, где этот проход находится. На картинке, которую вы видите, я раскрываю эту страшную тайну: месторасположение входа в тоннель обозначено красным кружком.

Скажу честно: мне было не страшно, а очень страшно. Особенно жутко плыть под водой куда-то, когда над головой нет воздуха. Зато теперь я знаю, что такое клаустрофобия. Как выяснилось позже, страшно было всем новичкам, и особенно одному очень крутому спортсмену, который, по его словам, запросто проныривал под водой целый бассейн. У нас с собой был нехитрый реквизит: маски, ласты и трубки, водонепроницаемые фонари, завернутые в полиэтилен сигареты и спички, пластмассовые стаканчики и две бутылки «Портвейна Таврического» на четыре человека. И вот, первым пошел бывалый, за ним двинулся я. Сразу стало ясно, что вторым идти хуже, третьим еще хуже, а четвертым – донельзя ужасно. Бывалый создавал стайки мелких пузырей и поднимал муть, последующие добавляли своих пузырей и своей мути и я был уверен, что «бассейный пловец» наверняка движется наощупь. Это подтвердил третий. Когда мы вынырнули с той стороны, он яростно набросился с кулаками на «бассейного», крича, что тот-де постоянно хватал его за ноги (и не только), и тем самым чуть было не утопил. Нам навстречу выскакивали из тоннеля большие ошалелые рыбы. Я тогда не знал, как они называются, и съедобны ли они, но их вид был не очень дружелюбным.

Как только над головой опять появился воздух, мы встали на ноги. Феерическая картинка: яркое дно, почти неподвижная, светящаяся изумрудом вода, а над ее поверхностью – угольная чернота. Видно только то, что находится в воде. Четыре возгласа изумления, включая и возглас бывалого, прозвучали почти одновременно. «Такое впечатление, будто ты тоже видишь это впервые!», – говорю я ему. Наверное, он порадовался скрывающей его лицо темноте, потому, что мы услышали в ответ смущенное: «Да… Я только видел, как сюда ныряют другие». Свет фонариков вырвал из темноты довольно высокий свод, покрытые красивым минеральным налетом стены и галечный бережок с остатками кострищ и консервными банками. Легкий, но различимый ветерок говорил о том, что в скале где-то есть и другие, отнюдь не подводные отверстия. В этой пещерке мы провели примерно два часа, и, как только закончилось вино, всем практически одновременно захотелось наружу. Лишь только мы, поплевывая в маски, собрались у выхода, как «бассейный» вдруг вскрикнул: «Теперь я первый!» и, не дожидаясь ответа, бросился в светлый проем. Подождав пару минут, чтобы улеглась муть, мы тихонько направились за ним. Опять перед нами замелькали те же рыбы, но теперь я рассмотрел их более внимательно. У них были маленькие усики и большие спинные плавники.

– Сомы? – глупо брякнул я первое, что пришло в голову, когда мы выплыли.

– Горбыли, – отозвался бывалый, – Хищники. Жрут все, что шевелится. Вкусные! Но ловить их надо на донку, лучше на креветку… Потом покажу.

Плавать под водой – увлекательнейшее занятие. Для того, чтобы получить удовольствие, совсем не обязательно отправляться куда-нибудь за тридевять земель, можно начать хоть с городского пляжа. Только прийти нужно пораньше, лишь взойдет Солнце и начнут летать чайки. Аккуратно и медленно ступая по берегу, вы сможете, например, увидеть крабью трапезу. Наши неаккуратные соотечественники запросто могут, уходя с пляжа домой, засунуть под камни шкурки от колбасы или яблочные кочаны. Им, видите ли, лень сделать десяток шагов в сторону, к мусорному баку. И, если бы не крабы и чайки, через неделю пляжи превратились бы в смердящую помойку.

Обычно, с утра море очень тихое. Аккуратно улегшись на дно на глубине «кошке по колено», вы сможете наблюдать десятки и сотни деловито снующих прозрачных креветок. Они кажутся стеклянными, с черными бусинками глаз. А чуть поодаль прогуливаются такие же прозрачные, размером с муху, крабики, чутко реагирующие даже на движение ваших ресниц грозным вздыманием микро-клешней над головой.

И вдруг все персонажи маленькой сказки, бросившись кто куда, пропадают. Это какой-то карапуз с пластмассовым надувным кругом с визгом и брызгами с разбега шлепается в воду. Значит, нам пора уходить в глубину.

Если дно чистое, глубина небольшая, волнение отсутствует, а Солнце достаточно высоко, то вы сможете увидеть на дне свою тень, окруженную мистическим лучистым ореолом. Дышать под водой следует так, чтобы в легких всегда был резервный запас воздуха, а перед тем, как нырнуть, нужно сделать несколько частых и предельно глубоких вдохов-выдохов. Если вы попробуете бороться с вытаскивающей вас за задницу на поверхность Архимедовой силой, то сразу же подымете муть. Здесь есть два выхода: либо с достаточной скоростью «лететь» над дном, либо нырять с грузом на поясе. Лучший груз – обыкновенные камни, желательно несколько меньших, нежели один большой. Их количество подбирается индивидуально. Совет: никогда никуда не торопитесь. Исключение – за вами гонится акула. Но в Черном море акулы не превышают размеров большой селедки и абсолютно безопасны. И еще совет: не пытайтесь хватать руками то, чего вы не знаете.

Обычно рыбы, завидев человека, отплывают в сторону. Но однажды мне попалась рыба, которая даже не думала никуда убегать. Наполовину закопавшись в песок, она глазела на меня, как мне показалось, с любопытством и злорадством. Я поднес к ней руку – никакой реакции, приблизил пальцы почти вплотную к ее носу – ноль эмоций. Смотрю: тихонько дышит – значит, живая. Неужто такая смелая? И я ее схватил. Сначала мне показалось, что меня ударило током не меньше двухсот двадцати вольт, одновременно руку прострелило жгучей болью и появилась ломота, ставшая через пару минут невыносимой. Рыба же, отплыв в сторону на десяток-другой сантиметров, опять зарылась до половины в песок. Я кое-как добрался до берега. Рука была красной и горячей, боль – яростной. Мне хотелось растерзать эту рыбу, изрезать ее в лохмотья, расплющить громадным валуном, схватить за хвост и бить башкой об камень... Затем мне захотелось выть. Не стонать, не кряхтеть, не материться, а выть – отчаянно и безысходно, так чтобы этот вой поведал всему миру о том, как мне больно. Перед глазами появилась темнота.

Я более-менее пришел в себя только через три дня. Рука не болела, но стала невероятно чувствительной. Обостренно чувствовалось любое к ней прикосновение, ощущалось малейшее дуновение воздуха или изменение температуры. Моим несчастьем оказалась известная всем крымчакам (и не только) рыба – морской дракончик. Неприятные ощущения окончательно исчезли только через месяц.

Хочу рассказать еще об одной критической ситуации, которая в итоге привела к тому, что я вообще отказался от ныряний и длительного плавания.

Я очень любил плавать и нырять вблизи оконечностей различных мысов. В таких местах выступы горных массивов продолжаются на дне в виде россыпей подводных скал и валунов, многочисленных пещерок, гротов и тоннелей. Там богаче рельеф, больше рыбы и прочей живности. Плавая вблизи одного из таких мест, я обнаружил на дне между двумя скалами глубокую расщелину и, естественно, захотел в нее погрузиться. Верхушка одной из скал была настолько близка к поверхности, что, стоя на ней во весь рост, я оказывался по пояс в воде. И это на расстоянии метров двухсот от берега!

Ввиду достаточно большой глубины, погружение должно быть очень быстрым, иначе мне просто не хватит воздуха на «туда, обратно и там посмотреть». Я решил совершить его назавтра, а сегодня поискать какую-нибудь сумку, в которой можно было бы за две-три ходки перевести достаточный запас камней на исходный рубеж. Но, выплыв на пляж, я сразу заметил одинокого отдыхающего, рядом с которым лежала старинная советская «авоська» – тонкая плетеная сумка, и уговорил его дать мне ее на пару часов напрокат под «честное слово, верну!».

Почти час ушел на то, чтобы за три ходки «довезти» камни до перевалочного пункта. Потом я хорошенько отдохнул, собрал все камни в сумку, от души продышался и ушел под воду. Еще не достигнув дна, я почувствовал, что мне уже начинает не хватать воздуха, но, стиснув зубы, терпел. Коснувшись дна, я, однако, толком ничего не смог разглядеть. Во-первых, там было темно, а во-вторых, оказавшееся неожиданно большим, давление прижало маску к лицу, и я не мог, как принято поступать в таких случаях, поддуть в нее носом немного воздуха. В ушах страшно болело и щелкало. Казалось, что кто-то вкручивает в них толстенные шурупы. Голова разламывалась на части, грудь сдавливало как тисками. Скорее на воздух!.. Но вытряхнуть из сумки запутавшиеся в ней камни одним взмахом не получилось. Объятый ужасом, совершая от неистового желания вдохнуть непроизвольные конвульсивные глотательные движения, я принялся вытаскивать из самозапутывающейся «авоськи» камни по одному. Сколько же их? Пять? Десять? Пятнадцать? Но вот, сумка опустела, и я, чуть не крича, полетел вверх, помогая себе руками, ногами, всем телом…

Очнулся я стоящим на коленях на том же плоском камне, с которого стартовал, «авоська» была в руке. Меня тошнило, страшно кружилась голова, во рту стоял противный сладко-соленый привкус. Каждый взгляд на воду вызывал у меня непреодолимый приступ рвоты. В уши будто кто забил пробки. Сквозь стоящие в них гул и звон с трудом прорывался шум прибоя. Кое-как я добрался до берега, и побрел по пляжу. Вижу, мой благодетель уже собирает вещи. Подхожу, говорю спасибо, протягиваю «авоську». У него при взгляде на меня, округляются глаза. Спрашиваю: «Что?». Он, молча, берет мою руку в свою и проводит ею по моей щеке – ладонь вся в крови. С другой стороны то же самое. Кровь есть и на груди, и на животе. Кровь фонтанирует из носа и ушей…

С тех пор я только смотрю, как ныряют другие, и даю им советы. Но они мои советы не слушают. И правильно…

Случались и курьезы. Однажды решил я проплыть вдоль волнореза, посмотреть, нет ли в нем чего интересного. Волнорез состоял из большого количества железобетонных блоков, между которыми со временем образовались глубокие щели. В одной из таких щелей я обнаружил большого краба. Обычно, на крабов я не охотился – жалко и не сытно, но на этого покусился. Сказать, что он был большим – не сказать ничего, он был огромным. Щель была вертикальной, и красавец, естественно, тоже расположился в ней вертикально. Он шевелил растущими вокруг рта крохотными усиками и о чем-то мечтал, но, завидев медленно подкрадывающуюся к нему руку, очнулся от забытья и принял оборонительную стойку, выставив самую большую – мне показалось, что она была не меньше столовой ложки – клешню вперед. У крабов отличная реакция, и с этого момента подкрадываться стало бессмысленно, нужно без раздумий делать рывок. И я сделал его. Неизвестно, кто кого поймал – я его за клешню, или он меня за палец – судейская коллегия засчитала каждому по очку. За клешню или за ногу сильно тянуть или резко дергать нельзя – оторвется. Нужно попытаться его хоть чуть-чуть вытянуть, чтобы можно было схватить за спину. В таком положении он беспомощен. Но это все на словах. А на деле же представьте, что Вы прищемили дверью палец и начали аккуратно тянуть палец (разумеется вместе с дверью) на себя. А второй рукой в это время вы так же аккуратно и незаметно тянетесь к дверной ручке…

Вот и у меня не получилось. И краб гордо удалился, торжественно неся в клешне целый ноготь с моего среднего пальца, чтобы пополнить им галерею экспонатов в своей комнате боевой славы.

А в Харькове когда-то меня укусила за язык ящерица. Я работал тогда на заводе, находящемся на берегу Основянского озера. И на этом берегу наша команда – не помню, по какому поводу, – устроила пикник. Естественно, мы пили; естественно, это была водка; естественно, водки было много; естественно, мы дошли до состояния: «А вот, как я умею!». И тогда, хвастаясь своей прытью, я поймал большую зеленую ящерицу. Ящерица извивалась у меня в руке и, борясь за свою жизнь, вела себя крайне агрессивно. Не знаю, зачем, я поднес руку с добычей к лицу и показал ей язык. Добыча, что было сил, рванулась и повисла у меня на языке. Здесь опять идет сравнение. Представьте, что у вас на языке висят крепко сомкнутые плоскогубцы… Вот и я не вытерпел и, вместо того, чтобы попытаться аккуратно высвободить язык, ухватил пресмыкающееся и резко дернул его от себя.

Сперва я не понял, что оказалось у него во рту, но через мгновение резкая жгучая боль прояснила мозги, и я догадался: оно сорвало кожицу с языка. Один из друзей тотчас пришел на выручку и протянул мне стакан водки: «На, сунь туда язык, мало ли, какая гадость может оказаться у ящерицы во рту». И я сунул язык в водку…

Да, я кричал! Да, я запустил стаканом в ничего не понимающего «спасителя»! Да, я плакал, стоя на коленях в траве! Да, я с воплями искал эту зеленую тварь, чтобы мощным ударом ноги вогнать ее в землю на полметра! ЭТО ПРАВДА.

Нет, я не потерял сознание, когда сдуру попытался сразу закурить! Нет, я не наложил при этом в штаны! Нет, я не перестал разговаривать внятно! Нет, я не отказался от продолжения мероприятия! ЭТО ЛОЖЬ. Это происки недоброжелателей.

Но вернемся к Крыму. С людьми у меня тоже не всегда налаживались отношения, особенно, с людьми в погонах. Прочел я однажды в каком-то умном журнале об атмосферном феномене под названием зеленый луч и подумал: «Его обязательно нужно будет сфотографировать». Летом я приступил к осуществлению своего замысла. В моем распоряжении были два фотоаппарата, подзорная труба и мощный штатив. Простейшие наблюдения показывали, что летом в районе Гаспры Солнце никогда не садится в море, но я надеялся, что встав до восхода, я отыщу место, с которого видно, как оно из-за моря встает.

В то утро я проснулся, когда вокруг еще было серо, бросил оптику в сумку, крадучись, вышел из дома и двинулся вверх. На небе только начинала обозначаться полоска зари. Поднявшись на несколько десятков метров, я оценил ситуацию: нет, не годится, Ай-Тодор мешает. Лезем выше… Опять какой-то бугор закрывает от меня точку восхода… Ниже и восточнее… Кажется, я смутно вижу Аю-Даг… Оказывается, он тоже мешает… Неужели на южном берегу нет места, где летом Солнце встает из-за моря?

Покурил, пошел наугад по незнакомой тропинке. Она доводит меня до дыры в каком-то заграждении и продолжается по ту сторону. Я пролез в эту дыру и продолжил путь. Передо мной виднеется какой-то холм. Может, мне повезет? Я карабкаюсь наверх, подхожу к краю. Внизу какие-то строения, люди в форме… Блин, я попал на погранзаставу! Люди в форме, жутко громыхая сапогами, побежали в мою сторону. Я понесся прочь. Сумка колотила меня по боку, внутри нее жалобно позвякивала оптика. Еще немного, еще чуть-чуть, вот, за этот поворот…

За поворотом я попадаю в объятия какого-то верзилы, он ловко опрокидывает меня на спину, одновременно зажимая руки. Больно! Затем он бесцеремонно перекантовывает меня лицом в пыль и, похоже, наступает на спину чуть повыше лопаток, заводя одну, а затем другую руки мне за спину. В спине что-то хрустит, но там не больно, больно почему-то в плечах и локтях. Подбежавшие вслед за ним такие же Рэмбы мгновенно выпотрашивают сумку и ставят меня на ноги. Опять больно. Я рванулся, меня подсекли сзади и я с размаху сел на задницу. Еще больнее!!! И еще один удар на время делает меня вообще нечувствительным ни к чему.

Когда я пришел в себя, у меня болело все вышеперечисленное, плюс нос, подбородок и, как маска, вся область вокруг глаз. Я находился в кабинете с решетками на окнах, большой удивительного качества картой окрестностей (я сразу же захотел такую же) и офисной мебелью. За письменным столом сидел какой-то мужчина и улыбался совсем по-домашнему. Я хотел улыбнуться в ответ, но понял, что мне как-то непонятно больно даже во рту.

– Пить хочешь?

Я кивнул.

– Ну, попей, попей… Коротко: кто такой?

Я ответил, он все записал.

– А как сюда попал?

– Вы знаете, что такое зеленый луч?

– ???

Я начал рассказывать. В течение повествования он сначала перестал улыбаться, потом стал очень серьезным.

– Ага, ну понятно, еще один естествоиспытатель…

Мне стало нехорошо в животе. Он встал и подошел ко мне. Я смотрел на него во все глаза, но не заметил, чтобы он замахивался, однако почему-то опять получил порцию советского военного наркоза.

Второе пробуждение было липким, сладко-соленым и затекшим. Он опять улыбался, даже еще добрее, чем вначале.

– Мы нашли твою тетю и привезли ее сюда вместе с вашими паспортами. Сейчас вас проверяют. Это займет часа два, не больше. Я посмотрел на часы, было около четверти четвертого.

– Пить хочешь? Попей, полегчает. И мой тебе совет: не гоняйся в не отведенных для этого местах за всякими там лучами, ты запросто мог и серый лучик на свою голову схлопотать.

– Это как?

– Не догадываешься?

Мне опять стало нехорошо в животе…

20. Ох, уж, эти женщины!

Первый раз я подумал: «А не жениться ли мне?», когда познакомился с Маринэ́. Но тогда я не сделал главного: не попросил отца попросить Бено для меня руки его дочери, как требовали местные обычаи (Боже, как все это запутано!). И, хотя всем было все понятно, мои колебания и молчание были, согласно тем же традициям, восприняты, как недовольство покупателя товаром. Восток – дело тонкое… По моей инициативе у нас с Маринэ? завязалась интенсивная переписка, и где-то в декабре семьдесят седьмого года я поведал ей в письме то, чего не решался сказать словами. Она ответила, что все решает ее папа, и что он уже нашел для нее жениха, и что весной будет свадьба, и что она поздравляет меня с наступающим Новым годом и желает…

И досада великая меня обуяла.

В семьдесят восьмом году я выходил на диплом. Как известно, диплом состоит из нескольких частей – основной по специальности, и сопутствующим – по охране труда, экономике, технологии, эргономике и т.п. Пришел я как-то на кафедру экономики, чтобы согласовать некоторые моменты экономической части, но нужного преподавателя на месте не оказалось. Час был не ранним, и все преподы уже ушли домой. Я постучал, заглянул, вошел и вдруг услышал за спиной симпатичный голосок: «Вам Зяблика? А он уже ушел! (Вообще-то его фамилия была Заболотный, но все, в том числе и другие преподы в связи с мелкостию фигуры за глаза называли его Зябликом.)». Оглядываюсь и вижу немного раскосые азиатские глаза, веснушки и аппетитную грудь. Спрашиваю: «А что вы делаете сегодня вечером?». Она: «Не знаю». Я: «Давайте делать это вместе. Для начала, к примеру, пойдем в кино». Она: «А почему не в кафе?». Я: «В кафе нельзя целоваться, а в кино можно. А потом в кафе». Она: «У меня до конца работы еще час». Я: «Преподы ушли насовсем?». Она: «Да!». Я: «Сейчас я все устрою». Сажусь за чей-то стол, беру чей-то лист бумаги, пишу. Она внимательно смотрит, но издалека разобрать не может. Я выхожу за дверь и цепляю записку снаружи.

– Все, пошли!

– А что ты там написал?

– Правду!

Мы выходим, она достает ключ, запирает дверь и читает записку: «Преподавателей сегодня уже не будет, секретарша ушла целоваться в кино», смеется и оставляет ее висеть.

Она была родом из поселка Избербаш, что находится в семидесяти километрах севернее Дербента, на берегу Каспийского моря (Дагестан). Я называл ее Людой, ибо это русское имя было наиболее созвучным с ее настоящим даргинским, которого я в точности уже и не помню.

В кино мы смотрели «И дождь смывает все следы», и оба ревели навзрыд. Странно, но мне было приятно, не стесняясь, плакать от души. Насколько я могу судить, это последний случай в моей жизни, когда я плакал. Кстати, плач – очень приятный процесс, он очищает, расслабляет и успокаивает.

Познакомившись с Людой, я окончательно убедился в том, что воспитание восточных женщин наиболее полно отвечает чаяниям западных мужчин. Они способны подсознательно улавливать малейшие нюансы в изменении настроения мужчины и синхронно с этим незаметно изменять свою тактику общения с ним. Они не подливают масла в огонь, но всеми способами стараются его погасить, причем делают это предельно элегантно. Они не настаивают, но умеют так попросить, что отказать им невозможно. Они честны и верны. Для восточной женщины мужчина – царь и Бог в одном лице, и при этом – она не раба. И, если он достаточно порядочен, то образованный союз будет самым крепким из возможных. Гораздо позже я узнал, что такие женщины есть и среди славянок, но они – редкость, и их всех сразу же после выявления следует заносить в Красную книгу.

Почти весь семьдесят восьмой год прошел на небесах, хотя к осени на небосклоне начали появляться тучи, в которых что-то сверкало. Людин день рождения – двадцать первое сентября. Я подарил ей тогда самое дорогое, что у меня было – немецкие солнцезащитные очки «Авиатор», в золоченой оправе и настоящими антибликовыми стеклами. В Советском Союзе это была большая редкость. То, что можно было приобрести в комиссионках или у цыган, представляло собой дешевые подделки отечественных цеховиков. На мой день рождения тридцатого сентября она ответила еще более роскошным подарком – итальянскими очками «Дипломат», по форме напоминающими "Авиатор", но имеющими более строгую и менее агрессивную форму. На свой день рождения она уезжала домой, а когда вернулась, «Авиаторов» у нее не было. Я, было, списал это на погоду, которая в те дни была угрюмой и пасмурной. Но, как только проглянуло Солнышко, я нацепил свой «Дипломат», и спросил у нее: «А где твой «Авиатор?». Ответ был неожиданным: «Брат раздавил».

– Как раздавил?

– Ногой…

– Случайно, что ли?

– Нет, специально. И еще сказал, что, если мы будем встречаться, он найдет тебя и зарежет.

– У тебя есть брат, а ты не говорила.

– Два старших брата. Одному тридцать пять, другому тридцать восемь. Они оба сказали, что приедут.

– Шутишь?

– К сожалению, у нас этим не шутят.

И, как то сама по себе, страсть пошла на убыль.

Чуть позже у меня состоялся разговор с папой.

– Бено прислал письмо. Пишет, что он в горе, что сам нашел Маринэ жениха, а тот оказался подлецом.

– В смысле?

– У него было много других женщин. Он пишет, что хотел зарезать негодяя, да пожалел Маринэ и Надю. В общем Маринэ с ним развелась. А в ноябре на праздники (Имеется в виду годовщина Октябрьской революции, седьмое ноября) они всей семьей приезжают к нам в гости.

Я слушал это со смешанным чувством. Мне было совершенно плевать, что у Маринэ уже был муж. Мне, несмотря ни на что, все эти месяцы очень хотелось ее видеть, но было до иголочек в носу обидно, выступать в роли подбирающего брошенного другими. Желание забыть прошлое и начать все сначала боролось во мне с нежеланием быть «вторым номером», и ни то, ни другое не могло одержать убедительную победу. Все решилось в момент, когда я увидел ее на харьковском вокзале. Куст по-прежнему был пышным, но цветов на нем не осталось. Вместо искреннего, наивного и романтически настроенного ребенка я увидел взрослую много пережившую женщину. Дело было не в одежде, не в косметике и не в прическе. У нее были другие глаза, они не надеялись и упрекали, глядя на меня почему-то сверху, хотя Маринэ была гораздо ниже меня ростом. До ее появления на платформе я был готов, презрев обычаи, обнять ее и поцеловать, но теперь ограничился скупым: «Здравствуй».

Через день папа подошел ко мне с вопросом, которого я ждал, и я ответил ему, и он все понял и согласился. А назавтра семейство Кечакмадзе отправилось на вокзал.

На память о Маринэ у меня остался подаренный ею еще в Рустави самоучитель грузинского языка, и я неожиданно для себя налег на его изучение. И теперь со всей ответственностью могу сказать: სიყვარული და უსინდისობა არის შეუთავსებელი რამ. სიყვარული არის შერწყმის ორი ერთი [«Сикварули да усиндисоба арис шеутавсебели рам. Сикварули арис шерцкнис ори эрти» («Любовь и неискренность – вещи несовместимые. Любовь суть слияние двух в одно»)].

Еще не зная, что семьдесят девятый год будет для меня переломным, я встречал его в обществе восхитительной блондинки по имени Люба. Как-то раз ко мне подошла знакомая и предложила: «Хочешь, познакомлю с красивой девочкой?». Я не возражал. Люба была продуктом «местного разлива» – уроженкой поселка Николаевка Донецкой области. Она работала секретаршей в институте «Теплоэлектропроект», снимала квартиру на улице Байрона (сейчас проспект Героев Сталинграда) и мечтала выйти замуж и осесть в Харькове. То, что чувства играли для нее второстепенную роль, было понятно сразу, но я объяснил ей, что при взаимном уважении и демократичности отношений это вполне возможно.

Про нее можно было сказать: «Она умеет подать себя». Да еще как умеет. Когда мы шли по улице, все прохожие обращали на нас внимание. Друзья мне завидовали, а знакомые постарше говорили: «Гляди, чтобы не было беды!». Будучи полностью с ними согласным и не желая этой беды, я тянул с окончательным решением, а она все нажимала, выясняла отношения и тем самым зарабатывала себе штрафные баллы. Постепенно мы стали ссориться все чаще и чаще, и окончательно убедившись, что я имею удовольствие находиться в отношениях с «наездницей», после очередного горячего спора накануне восьмого марта я просто повесил трубку.

У меня был заводской приятель по имени Анатолий, день рождения которого совпадал с Международным женским днем. Поэтому он никогда не назначал празднество на восьмое – все равно никто не придет, или придет поздно, немного – для галочки – посидит и откланяется. Но в этом году он всех пригласил на восьмое, и я, будучи свободным во всех смыслах, пришел в назначенный час, неся в кармане зажигалку «Zippo». Она находилась в кожаном чехольчике, чехольчик лежал в инкрустированном пенальчике, а пенальчик был упакован в испещренный надписями на ненашенском языке пакетик. Я бодро вошел в его комнату в общежитии и растерялся. Стол был накрыт и полон простых, но сытных яств. Кроме всего прочего на нем стояла почти полная трехлитровая банка с непонятной жидкостью. «Наверное, самогон», – подумал я. Сам виновник сидел на койке, гости располагались – кто рядом с ним, кто на стульях возле стен, и все имели какой-то странный зачумленный вид. Я поздравил Толю, вручил ему презент и спросил: «Вы чё, охренели? Поди, обдолбались?».

– Не-а, – вяло ответил Толя. – Мы щас за стол… Вот, только посидим малехо… Ты эта… наливай себе, клади картошки и, главное, хорошо закусывай. Весь в дурных предчувствиях, я понюхал жидкость в банке. Пахнет, но, вроде не спиртным, а чем – не пойму. Аккуратно чуток отпил. На вкус – мыльная вода.

– Толя, что это?

– Да ты пей. Главное закусывай.

– Нет, ты сперва скажи, что это?

– Не выпьешь – не скажу. Да ты не бойся.

Я налил почти стакан, произнес здравицу и аккуратно выпил.

– Теперь закусывай!

– Так что это?

– Спирт. Не смотри так! Это чистый спирт, настоянный на корне лопуха и на чем-то еще. Хоть за руль садись, никакого запаха! Хорошая знакомая подогнала.

Почувствовав, что у меня уже начинается расплавление мозгов, я налег на соленые огурцы и картошку…

В конце семьдесят восьмого – начале семьдесят девятого годов у моих друзей началась полоса свадеб. Раз, или два в месяц кто-то женился, или выходил замуж. Почти вся моя зарплата уходила на подарки, потому, что я всегда старался дарить что-нибудь полезное, дельное и необычное, но только не деньги. Я сытно ел, пьяно пил, кричал «Горько!», воровал невест, а сам пребывал в расстроенном состоянии духа: «Ну, где же та единственная?». А еще мне бешено захотелось иметь детей, причем обязательно девочек. Подходящей кандидатуры не было, и я вяло занимался ни к чему не обязывающим флиртом и мелким охмурежом сотрудниц.

Однажды выхожу я из дома, смотрю: за ведущей на улицу аркой стоит одноклассница – в фате, белом платье и всем прочем по случаю, а возле расположенного в соседнем доме кафе шумит празднично одетая толпа. Я поздравил ее, а потом предложил: «Люд, а давай, пока никто нас не видит, я тебя украду? Я вот в этом доме живу». Она: «Хи-хи… Давай». Я привел ее домой, глядь в бар – а там только водка. «Водку будешь? Ну, чтобы не заставлять тебя ждать, пока я в магазин…». «Буду!». Я быстренько достал рюмки, нарезал какой-то колбасы, сыра – и процесс пошел. Попутно я достал кучу школьных фотографий, и мы увлеклись воспоминаниями. И вдруг водка закончилась. Мы посмотрели на часы, переглянулись, и я побежал-таки в магазин. Пробегая мимо кафе, я не заметил ничего необычного или тревожного – играла музыка, кто-то пел, кто-то кричал, кто-то сидел внутри, пил и закусывал, кто-то курил снаружи. Свадьба, как свадьба.

Но всему хорошему приходит конец. Пришел он и второй бутылке. На часах было уже восемь часов вечера. Моя гостья начала нервничать, а вслед за ней забеспокоился и я. Шутка зашла слишком далеко. Крадучись, мы пересекли двор и выглянули из арки. Людей в кафе поубавилось, музыки не было. Я сказал ей: «Ну, давай, беги. Извини, что так получилось», а она мне: «Наоборот, спасибо тебе, все было здорово». И побежала на свет, а я на всякий случай отошел за большой куст сирени, закурил и стал смотреть, как она семенит на каблучках и как влетает в двери кафе. Через пару секунд оттуда послышались возгласы и заиграла музыка, а я отправился искать пиво.

Завод, на который я распределился после окончания института, был большим, и на нем работало много женщин, в том числе и незамужних. В течение первого года работы я познакомился практически со всеми, а со многими завязал хорошие отношения. Скажу честно: дело ни разу не заходило далее легкого дружеского флирта. В моем отделе меня прозвали Ловеласом и Донжуаном, но меня это не тревожило – мало ли, кто о чем говорит. И ни разу у меня внутри ничего не екнуло, не подсказало, что, мол, смотри: сейчас возле тебя стоит твоя судьба. Тогда я не верил, в Бога. Вернее, верил, как умел, не зная, как это делать правильно. Но порой направлял свои чаяния типа: «Эй, вы там, наверху! Если вы есть, подсобите. Ну, чё вам стоит!» куда-то в пространство над головой.

Это произошло в апреле семьдесят девятого. Я как раз стоял возле секретарши Светы и привычно хохмил, рассказывая какие-то смешные истории. Вдруг входная дверь отворилась, и, пропуская вперед молодую высокую блондинку, вошел наш шеф, Главный сварщик завода Анатолий Михайлович Апанович. Он был ростом под два метра и, глядя на него, я приблизительно оценил рост незнакомки: метр восемьдесят пять – метр девяносто, не меньше. Минус каблуки… Анатолий Михайлович вывел девушку в центр помещения и сказал: «Знакомьтесь, это наша новая сотрудница. Она закончила металлургический факультет ХПИ, ее зовут Людмила Викторовна Лактионова. Прошу любить и жаловать!». Все посмотрели не на нее, а на меня, и в мой адрес посыпались шутки вроде: «Володя, когда это ты успел?». Я машинально переспросил: «Как, как?..». Света, почему-то с язвительной ухмылочкой, ответила: «Лактионова!» и отвернулась. Я подумал: «Это провидение!», взял инициативу в свои руки и пошел знакомиться ближе.

После работы я проводил ее домой… Короче, изъясняясь языком «высокого штиля», приступил к ухаживанию. При весе шестьдесят пять килограммов, у нее был рост сто семьдесят восемь сантиметров – то есть, на два сантиметра больше, чем у меня. Опять-таки, плюс каблуки… Но нас это нимало не смущало. Она была натуральной блондинкой с не столько славянскими, сколько с нордическими – но мягкими – чертами лица. В Риге местные жители обращались к ней по-латвийски, в Таллине – по-эстонски, в Вильнюсе – по-латышски. О свадьбе разговоров не было, мы никуда не торопились, просто наслаждались жизнью.

Ее родители были настоящими пролетариями. Папа, Виктор Иванович, был сталеваром на опытном заводе УКРНииМет, мама, Анна Васильевна, работала на том же заводе крановщицей – разливала сталь. Был у Людмилы еще родной брат Виктор, но на момент нашего знакомства он находился в армии.

Людмила была большой ценительницей театрального искусства. Если я, вырвавшись из-под маминого крыла, пил, бедокурил, играл на органе и заигрывал с девушками… Ну, ладно, еще и немного учился, то она посещала все премьеры, заводила знакомства с сотрудниками театров и самими актерами, собирала всяческую информацию, связанную с театральной жизнью и знала все сплетни о личной жизни служителей Мельпомены. И само собой случилось так, что я стал приглашать ее на все наши официальные и неофициальные выступления. К сожалению, у нее совсем не было музыкального слуха (а не то я быстренько продвинул бы ее в вокалистки), и потому она стала нашим бессменным конферансье, вытеснив силой голоса и темпераментом предыдущую ведущую Ирину. Наша патронесса от профсоюзного комитета, вздохнув, заказала новую порцию эстрадных платьев и украшений.

И все шло бы своим чередом, если бы в начале июня мы не поехали с профсоюзной экскурсией на Курскую Дугу. Никаких выступлений не предвиделось, поездка была задумана, как поощрение активистов заводской самодеятельности, и, что самое главное, она проводилась в рабочее время. «Мемориал Курская Дуга» часто посещали иностранные туристы и целые делегации, и оттого он был тщательно ухожен, а в его торговых точках запросто можно было приобрести то, чего в городе не сыщешь днем с огнем. Например, натуральная черная икра в Союзе всегда была очень редким и дорогим продуктом. Ее не покупали, ее «доставали». Килограмм черной икры после семьдесят четвертого года стоил сорок рублей (до семьдесят четвертого года – шестнадцать) – больше трети моей зарплаты. А на Дуге в ресторане обильно намазанный икрой бутерброд стоил тридцать копеек. Мы не поехали на экскурсию, мы засели в ресторане и от души накатили на эти бутерброды, запивая их полусладким шампанским. В итоге мы не рассчитали свои силы, и, если бы в ресторан не заглянул перед отъездом кто-то из наших, в Харьков мы просто бы не попали.

Затем, полусонные и одуревшие от шампанского, мы тряслись в автобусе, и по приезде в Харьков мне хотелось только одного – спать. Но я же джентльмен! Поэтому, естественно, я пошел провожать свою спутницу. Подходим к ее дому и замечаем возле подъезда странное оживление: какие-то люди выгружали из такси чемоданы, свертки, коробки и ящички. «Ой, это ко мне свататься приехали!», – вдруг воскликнула она.

– Ты уверена?

– Да, это … (она называет имя) с родителями. Он давно ко мне сватался, а наши родители договорились еще несколько лет назад. Они живут в деревне … (названия я не запомнил), твердо стоят на ногах, зажиточные, трудяги и куркули (Куркуль – украинизм, означающий «зажиточный крестьянин-работодатель», «кулак». В России часто является синонимом слов «стяжатель», «скряга», «рвач», «шкурник»).

– Ты его любишь?

– Наверное, нет. (Я воспрянул духом).

– Пойдешь за него замуж?

– А куда деваться? Лет пять об этом говорили, все ждали, пока я закончу институт. Его мама просто в восторге, а моя всегда была жадной. Мне придется ехать в деревню – в навоз, сапоги и грабли.

– Раньше, чем через три года не выйдет (В СССР после окончания ВУЗа молодой специалист был обязан поступить на работу только по особому распределению. Для этого предприятия и организации подавали через министерства соответствующие заявки, а специальные ВУЗовские комиссии по распределению решали, кого из выпускников куда направить. Молодой специалист мог «получить свободу» не ранее, чем через три года. Для отмены распределения нужны были серьезные основания, и делалось это только через министерство.).

– У них выйдет, они невероятно пробивные. Они уже предварительно с кем-то договорились в министерстве. Осталось дать взятку – и все.

Мне ужасно захотелось стать благородным рыцарем, избавляющим принцессу от чужеземного плена, и в затуманенных алкоголем и залепленных икрой мозгах родилась идея, которая тогда показалась мне просто восхитительной. Времени на ее обдумывание было немного, да и сам процесс мышления в силу известных обстоятельств давался чрезвычайно туго, и я решил положиться на экспромт.

Нас встретили – ее с восторгом, меня с … (куды ж его денешь?), и все шумно сели за уже давно накрытый стол. Я, к вящему неудовольствию гостей, как бы невзначай сел рядом с Людмилой. Прозвучал первый тост: «С приездом, гости дорогие!!!» и ответный: «За здоровье хозяев!!!». Я решил, что пора действовать и шепнул ей: «Хочешь, я сейчас сделаю тебе предложение?». Она: «Хочу!». Я быстренько взял бутылку водки в руки, распределил ее содержимое по рюмкам и громко произнес: «Попрошу минуточку внимания!». Все: «Тост, тост!». Я, вставая: «Ну, не совсем… Дорогая Анна Васильевна!...». Краем глаза я заметил, что побледневшая Людмила с расширенными глазами медленно сползает под стол. «…Перед всеми присутствующими здесь я прошу у Вас руки Вашей дочери», – закончил я и протянул руку с рюмкой, чтобы чокнуться со всеми. Пребывающие в глубоком нокдауне гости и хозяева машинально чокнулись со мной и выпили. Я сел на место и спокойно начал накладывать в наши с Людмилой тарелки оливье. Теща неожиданно принялась плакать, женщины – ее утешать, а мужчины – вызывать по телефону такси.

А чуть погодя мы втроем опять сели за стол и как следует обсудили и отметили случившееся.

_____________________________________________________________________________________

От автора:

Вторая книга моих воспоминаний уже томится за дверью. Она называется: "Вольный ветер, или Воспоминания бывшего молодого человека". Встречайте! :)))))