Мстислав Дерзкий часть 5

Глава 1

Право древней крови

Часть 5

Глава 1

Где-то в другом мире. Видар Безраздоров

— Видар! ВИДАР! ВИ-ДАР-Р-Р-Р!!! –заорала красивая девушка, плюхаясь рядом со мной на шезлонг. — Дело есть.

— Навка, сразу говорю, нет. Никак. Ни за что! Никогда, и вообще… Меня нет — умер я, ага.

— Врешь. Морана не дала бы тебе помереть.

— Она еще не в курсе. Так что я это… Призрак, в общем.

Натянув панаму пониже, на глаза, я сделал большой глоток вкуснейшего нормандского виски из стакана. На такой жаре бухать было, конечно, неправильно, но с моей регенерацией напиться вообще не вариант.

Мой четырехлетний сын Олег, от пятой жены — Насти, потянулся к моему стакану, справедливо полагая, что у меня напиток вкусней его яблочного сока. Но я воспротивился попытке покушения на святое, да и вообще — рано ему еще. Вдруг понравится. Потому я не позволил выхватить стакан из рук, чем вызвал гнев ребенка и удары по лицу. Моему, если что. Правда, он тут же отвлекся на своих сестер — Олю от темной Кристины и Злату от светлой Светы, которые с упоением лепили замки из песка, при этом напропалую жульничали, помогая себе магией, ругались и, кажется, собирались перейти к активным действиям: потаскать друг дружку за волосы, громогласно обвинить в нападении, потом порыдать… Ну, и прочие подобные женские радости.

Вместе с материнским молоком они обе впитали нелюбовь к друг другу, вот и цеплялись постоянно. Однако только попробуй их изолировать друг от друга — такой ор поднимут, что небеса содрогнутся.

— Ну Вида-а-ар!!! — заныла Навка, отвлекая меня от созерцания детских забав.

— Нет, говорю! Я в отпуске, отдыхаю, бухаю и вообще веду асоциальный образ жизни. Поэтому не интересует.

— Моране помощь нужна…

— Тем более нет. Я после того, как последний раз ей помог, неделю новую руку отращивал, такое лютое отравление схватил! Регенерация так затормозилась — думал, точно помру. И вообще, возьми Кострому. Она и подраться любит, и сидеть на месте ей уже явно надоело.

— Не может она. Нет у нее там последователей. И я не могу — моих тоже нет. Отсталый мир какой-то.

— Мир? — приподнял я панаму, потом спохватился, что не стоило так демонстрировать пробуждение любопытства. — Все равно не интересует!

Но эту битву я проиграл. Навку фиг обманешь, и она уже все увидела и поняла.

— Да-да! Представь себе, есть мир, где богов не любят.

— Хороший мир, правильный, — кивнул я. — Не за что их любить.

— Эй, я так-то богиня кошмаров, если не забыл! — типа обиделась она.

При этом стукнула меня своим кулачком так, что, кажется, одно ребро треснуло.

— И что? Разве я не прав? Тебя только я люблю, а остальные либо боятся, либо ненавидят. Чаще все вместе. Так что все честно. И вообще… Разве есть проблема, с которой не могут справиться три божественные змеи?

— Не называй нас так! Нам это не нравится!!!

— А чего? Не правда, что ль? С тех пор, как вы объединились, боги в вашу сторону и смотреть-то боятся. Особенно после того, как ты лично прокляла Сварога на импотенцию, а Кострома набила морду Ладе. Про Морану я вообще молчу — эту-то и раньше опасались, а теперь и подавно.

— Не все так просто…

— Вот не поверишь, я эти слова раньше слышал постоянно. Сколько раз меня пытались убить, подчинить, поставить свои метки — и не сосчитать. А скольким я языки-то укоротил?

— Мог бы и сам стать богом…

— Нет уж, спасибо, мне и так хорошо. К тому же, у вас там клоака посильней, чем на Земле будет. Лезть в такое себе дороже.

— Но все-таки придется.

— Кто сказал? — тут же напрягся я. — Я отпуске и ниипет, — вновь панама на глаза и включенный Дзен пофигизма.

— Видар, нам надо поговорить!

Услышав второй голос, я, не открывая глаз, со всех ног рванул к морю. Потому как подобные слова из уст девушки — предвестники больших проблем. Плавали, знаем. Так что надо валить, пока не пойма…

Поздно, поймали — плеть Мораны плотно обвила мою ногу и потащила меня обратно прямо по песку. Нет, конечно, можно было напрячься, разорвать ее. Но я твердо решил, что в отпуске магичить не буду. Млять, первый раз за столько лет выбрался на отдых — и то его хотят испортить! Не позволю!!!

— Ты куда это собрался, милый? -плотоядно облизнулась богиня Смерти.

— Куда-то туда, — махнул я в сторону моря. — Или туда… — взмах в другую сторону, неудачный, признаюсь. Потому что моя рука предательски указала на стайку почти полностью обнаженных девушек, что вольготно разместились в метрах ста от нас и с интересом прислушивались к происходящему.

— Ах, туда?! — моя богиня почернела лицом, став похожа на дочь одного африканского короля, которую он очень хотел подложить ко мне в постель. И у него почти получилось, если бы мне не помешали. А так, экзотика же — кто осудит?

— Значит, тебе нас мало, да?!

— Морана, давай без фанатизма, –попятился я, понимая, что сейчас отгребу.

Она у меня дама вспыльчивая и крайне агрессивная, несмотря на весь холод. Вон, ее бывший муж сам сбежал, когда она сильней него стала. А я вот не успел. Расслабился после победы над Пустошью.

— И тебе вроде помощь была нужна?

— Помощь, — моргнула она и тут же так улыбнулась, что я понял: лучше бы отхватил. — Ну, я бы не назвала это помощью, скорей маленькое, такое малюсенькое дельце…

— Я готов!!! — грудь вперед, а глазами ищу пути отступления.

— Слабак, — услышал я презрительный шепот Навки. — И минуты не продержался. Ну, погоди, змея, я тебе это еще припомню!

— Значит, так… Есть мир, и его надо спасти.

— Шо?! Опять?! Не пойду — можешь убивать прямо тут. Или погоди… — я лег, принял красивую позу, — теперь можно.

— Хватит выделываться, Видар. Тебе самому будет интересно там побывать.

— Чой-то? — приподнял я край панамы, чтобы сделать еще один глоток виски.

Сын свалил на разборки к сестрам, поэтому можно было пить, не опасаясь поползновений подрастающего конкурента.

— Той-то, — передразнила она меня, за что была схвачена и, под завистливый взгляд Навки, затискана.

Я пожамкал грудь, попку, чмокнул в губки и отпустил.

— С тобой вообще нельзя ни о чем серьезном говорить, — поправила Морана платье.

Но я ж видел, что она довольна. С тех пор, как закрыл Пустошь и хапнул из нее силушки богатырской, я стал намного сильней и не уступал по запасам энергии почти никому из богов. А кому уступал, тех мог растоптать морально и материально. К тому же, на моей стороне были три богини, с которыми я тогда тоже силой поделился. В общем, без вариантов на меня наезжать.

Тем временем Морана привела себя в порядок и строго посмотрела на меня:

— Но все равно придется. В общем, внимай: есть такой мир, где меня не любят…

— Слышал уже. И?..

Богиня замялась, отведя взгляд:

— Я там совсем плохая…

— Будто в этом ты прям плюшевый мишка! — заржал я и получил кулаком. Хрустнуло второе ребро.

— И не совсем я…

— Не пей больше на голодный желудок, а то заговариваться начинаешь. — прикрыл я от нее полбутылки божественного напитка. Не в том смысле божественный, что его боги сделали. А в том, что это раритет и этот, как его… Эксклюзив.

— Я не пила!.. Сегодня… И вообще… Слушай и не перебивай! В общем, у всех богов есть самостоятельные проекции. То есть, я могу быть богиней во многих мирах, и каждая из этих проекций несет в себе частичку изначальной богини. Где она сама — не знаю. Но не суть. Так вот, если ту богиню убить, то ее частичка вернется к ближайшей проекции. То есть, ко мне, усилив меня в два раза. Как тебе?

— План дерьмо. Ты и так сильная. А если станешь еще сильней, то вообще с катушек съедешь. Мне такая перспектива вообще не нравится. Да и потом, если все так просто, то почему вы друг другу глотки не грызете?

— Просто — это только у тебя бухать получается! Причем с утра и на голодный желудок. А там сложностей на мильен. Во-первых, нам драться напрямую нельзя. Во-вторых, если бог одного пантеона убьет другого из его же пантеона, то вся сила перейдет к нему. А если сцепятся разные пантеоны, то все будет зависеть от мира, где это произойдет. На чью он сторону станет, предсказать невозможно. Однако, если бога убивает смертный, то он может передать эту силу… Ну, кому он сам захочет. А может и себе оставить, если тело выдержит. Но сам понимаешь, это нереально — где смертные, а где боги. Ты же уникальный в своем роде и вполне можешь выйти против нее и победить. Да и вообще, как ты сам говоришь, всех там нагнуть. Шансы огромны, и такую возможность упускать точно нельзя!

— Мне лень, — повернулся я на бок, всем своим видом показывая, что фиг куда сдвинусь с этого лежака. Хотя побывать в другом мире было бы интересно, ага. — Но если….

— Если? — с надеждой взглянула она на меня.

— Если ты поможешь мне найти мир, в котором меня изначально убили, то я, пожалуй, соглашусь.

— Это очень сложно, — задумалась она.

— А кому сейчас легко? Ты ж помнишь, что я попаданец? А там у меня брат остался. Любимый и единственный. Хреново ему там без меня. Надо заглянуть, выпить за наше ничего. Анархистов опять же анально покарать, если живы остались.

— Он тебя не узнает в новом теле.

— Разберусь как-нибудь, беспечно отмахнулся я. — Будем дружить мирами. В гости там ходить, детей друг другу по выходным оставлять. Да мало ли…

— Это практически невозможно.

— Но шанс ведь есть?

— Есть, — неохотно кивнула она.

— Вот и договорились, — обрадованно потер я руки. — Так кого там надо нагнуть в неприличную позу и кто мне с этим поможет?

— Ох, тебе точно понравится! Есть там один персонаж — по моим прикидкам, он скоро станет императором. Молод, силен, правда, пока не понятно, что с его душой. Так посмотришь — обычный парень, примерно твоего возраста. А душе больше тысячи лет. Непонятно это. Но не суть. Так вот, он люто ненавидит богов, сносит их храмы, изгоняет жрецов, жестко подавляет бунты веры.

— Это с чего к ним… То есть, к вам такая немилость? Нет, так-то я знаю, что у вас тот еще гадюшник, но чтобы прям так радикально…

— Война у них идет. Светлые, как всегда, что-то напортачили, вот из Нави и полезли мертвяки. Живых жрут, напряжение на границах создают — беда, в общем. А боги не помогли и не помогают. Вот этот и взбесился. Так что даже не сомневайся — предложишь ему помощь в изгнании богов, и он будет твой вместе с тапками и любимым плюшевым мишкой. Там у него практически гражданская война на носу, да соседи на рубежах грозят. Любая помощь пригодится. А ты у нас спец по ломанию планов и битью морды богам.

— Ну, прямо-таки, — засмущался я. Потом отвлекся на детей.

— Олег, не позволяй сестрам тебя гонять! Дашь раз слабину, потом с шеи не слезут!!! — заорал сыну.

Хорошо, что остальные дети вместе с мамами устроили гуляние по магазинам всяким и аттракционам, а то бы не вывез всю толпу в одиночку.

Глянул на нахмурившуюся Морану.

— Так что там об этом герое ты говорила?

— Нормальный он, тебе понравится. Адекватный настолько, насколько это вообще в его положении возможно. Только ты сразу в своей манере не дави — у него там коронация скоро начнется. Нервничает, и все такое, сам понимаешь. Так что помягче с ним будь.

— Разберемся, — отмахнулся я. — А теперь давай план: что, кому и на какую глубину?

— Да просто там все. Если ты не знал — а ты точно этого не знал, неуч, — не только боги имеют свои проекции в разных мирах, но и места их силы. Да, названия разные и вид внутри меняется согласно верованиям, но суть-то одна. Навь, Ад, Тартар, Аменти — все это одно и то же. Река Смородина — тот же Стикс, а Аид мало чем отличается от Люцифера. Все в головах людей, понимаешь? Так вот, наша Навь и их — идентичны, но в то же время и разные. Попасть туда сложно и легко одновременно. А если конкретней, надо идти назад, чтобы идти вперед.

— Намудрила как-то…

— А ты что думал? Но это звучит страшно, а по факту… Грубо говоря, надо пятиться назад, но при этом быть уверенным, что идешь вперед.

— Задом наперед и совсем наоборот, -вспомнил я нетленку.

— Именно, — подхватила она, — лучше и не скажешь. Я тебе на месте еще раз все покажу и расскажу.

— А попробовать?

— Это когда задание выполнишь. И не сверкай в мою сторону глазами — все позже! Так, ты меня отвлек. Ага, в общем пройдешь через разрыв, через которые мертвяки в их мир попадают. Я на краткий миг открою его прямо в покоях Мстислава. Никто ничего не заметит. Сил это, конечно, сожрет порядочно, но оно того стоит.

Посидишь, освоишься, с эгрегором мира пообщаешься, пока он придет. А дальше… Отправишься к ближайшему разрыву, оттуда в Навь, пройдешь привычным маршрутом: через Калинов мост на Кудыкину гору. Оттуда дворец мертвых видно. Зайдешь внутрь — там Кощей сидит. Убьешь его, и все. Разрывы перестанут открываться. На такое непотребство появится Морана — ее тоже убьешь. Сил тебе хватит, боги там намного слабей нас. Ну, а дальше сходишь в Правь…

— Дай-ка сам догадаюсь — тоже там всех убью? — сарказм так и лился из меня.

— Не надо. Ты ж не зверь какой. Изгонишь их, просто закрыв им доступ к Земле. Да они и сами свалят после того, как лишатся благодати, поступающей от смертных.

— И как же я закрою то, чего не понимаю?

— Ты как Морану-то убьешь, возьми ее силу, представь меня и направь ее ко мне. Я сразу появлюсь, и мир примет меня, потому что я буду нести в себе его частичку. После этого переключу его на наш пантеон, по праву сильной. Тогда ты и увидишь некий образ открытой двери, которую закроешь. Разберешься, чай, не маленький.

— Это что же? На Земле других богов не останется, кроме тебя?!

— А чем я плоха?!

— Тем, что ты богиня смерти. А людям надо верить во что-то хорошее, светлое.

— Ну, Кострому еще подтянем — сделаем ее главной над светлыми. А Навка, вон, станет нейтральной.

— Чего это я и стану этой? — возмутилась та.

— Потому что ты изначально такая. Забыла, как привязалась к Видару? Он не темный и не светлый. Он посередине. Так и ты. Образ милой девушки и страшилы в одном теле. И к тому же, конкурентов у тебя не будет.

— Ладно, уговорили, — подумав, кивнула та. — Командовать я люблю. Было бы кем.

— Ой, наберем потом мелких духов и сделаем из них помощников, –отмахнулась от нее Морана. — Зато вся благодать будет нашей.

Повернувшись ко мне, она ткнула в меня пальцем.

— В общем, суть ты понял. Выбеси и нагни всех. А я появлюсь и закончу начатое. И мир спасем, и сами вкусняшек поимеем. Чем не достойная цель? Так что давай, собирайся. Отправка через полчаса.

— Ни хрена себе заявочка!!! — обалдел я. — А как же подготовка? Долгие часы медитации перед боем. Прощальный секс, наконец? И вообще, у меня тут дети…

— Все потом, тянуть нельзя! Иначе опоздаем, и Мстислава банально убьют. За остальное не переживай — шмотки у тебя в кольце, помедитируешь в его покоях, пока ждать будешь, потрахаешься там, а за детьми Навка присмотрит. Или ты ей не доверяешь?

— Ей как себе, — кивнул я.

Навка рождена из моей крови и поэтому детей моих любила едва ли не больше меня. Так что пока они под защитой богини Кошмаров, с ними ничего не случится.

А дальше как-то все быстро завертелось. Переоделся в уже привычный серый плащ, проверил оружие и артефакты, присел на дорожку — и шагнул в открывшийся портал, ведущий в Навь.

Тут я уже ориентировался как дома, часто бывал. Помахал рукой бабе Яге — старушка огонь и варит отличный самогон. К змею не пошел — с ним больше пяти минут разговаривать не вариант, а то накурит, заболтает и обругает матерно.

— Вон, гору видишь? — положила мне на плечо руку Морана. — Вот и иди к ней. Задом наперед.

— Ага, — кивок в ответ.

Ну, я и пошел. Пячусь назад и мысленно представляю, что гора приближается. Получилось довольно легко. Я как бы раздвоился — одна часть сознания видела меня идущим назад, а вторая вдруг резко приблизилась к мигнувшему разрыву. Еще шаг, и вот я внутри довольно симпатичной комнаты.

Глубоко вдохнул — хорошо. Попытался сходу связаться с эгрегором мира, но не получилось. Хотя и не выпнул обратно — уже плюс.

Огляделся — шкаф стоит, солидный такой. Принюхался — ага! Ни секунды не сомневаясь, открыл его, а там — красота. Выбрал бутылку понарядней, плеснул в стоящий тут же стакан. Хлебнул. Огонь!!! И кресло нашлось удобное, и камин весело потрескивает… А мне уже нравится, как этот мир меня встречает!

И вдруг дверь открылась, мимо прошло тело в нарядных одеждах и рухнуло на кровать, всем своим видом показывая, какое оно несчастное.

Ладно, надо хотя бы вежливость проявить, а то сочтут за какого-нибудь деревенщину…

— Привет, — сказал я, наблюдая, как он подскакивает на постели.

Забавный такой. Думаю, сработаемся…

Глава 2

Глава 2

— Что тебе нужно? — не чувствуя угрозы, я подошел и плеснул себе коньяка, пока он все не вылакал. Очень уж часто он прикладывался к стакану. И, кажется, был немного пьян. Хотя, это же мне только на руку — будет легче узнать его мысли.

— Так вот, о твоих проблемах, — Темнейший князь Видар улыбнулся. И в этой улыбке не было ничего человеческого. Это была улыбка хищника, почуявшего добычу. — Уверен, что смогу с ними помочь. Я тебе, а ты мне. Поговорим?

— Можно, — наконец, расслабился я. Угрозы от не чувствовалось. Совсем. Но смущали метки богов. — Но прежде, если ты не против, я кое-кого приглашу.

— Валяй, — махнул рукой Видар.

Создавалось ощущение, что его, кроме коньяка, ничего не интересует. А нет, вон, шоколадку достал, поломал на кусочки и захрумкал. С орешками, видимо.

Я достал телефон, набрал Вегу и попросил привести сюда Лишку. За нее я не переживал, в случае чего уж защитить точно смогу. Но уверен, что этого не понадобится. А вот Видящая мне в данный момент была очень нужна, чтобы понять — можно ему доверять или нет.

Спустя пять минут и почти допитую в молчании бутылку, в дверь постучали, и комнату вошла Вега с Лишкой.

— Ох, дамы! — подскочил мой гость и поклонился. — Видар Безраздоров, приятно познакомиться.

— Ты кто такой? — напряглась Вега.

Ну да, она ж вроде как за охрану моей тушки отвечает, а тут в моих личных покоях вольготно сидит незнакомец, от которого так и прет силой. Уверен, он точно первого порядка. Или выше, если есть такая градация. Кстати, надо бы и себя проверить, а то и не знаю, кто я по нынешним меркам.

— Гость, знакомый, друг — это как разговор пойдет, — ответил он, пристально рассматривая вошедших. — Ух ты… Никак менталиста позвал! А чего она такая маленькая?

— Она не менталист, она Видящая, –положил я на плечо девочки руку. — Скажи мне, мышонок, что это за человек перед нами?

— Человек, — пожала она плечами, не выказывая никакой тревоги или испуга. — Сильный, смелый, душа серая — не плане обычности. А в плане, что там магия странная намешана.

— В точку, — улыбнулся Видар. — Меня так и называют — серый маг. Ну, еще иногда магом Пустоты кличут, но я этим, поверьте, вообще не горжусь. И чтобы нам дальше было проще общаться, я скину с себя все щиты и скажу: я ничего не замышляю против Мстислава, а также всех, кто ему дорог, против его империи или этого мира. Я прибыл сюда лишь с одной целью — разобраться с богами. Иных намерений у меня нет. Давайте дружить и бухать.

— Не врет, — уверенно кивнула Лишка. — Все, что сказал — абсолютная правда. Ему весело, но и немного грустно… Опять весело… Теперь он хочет в туалет, а еще… Ой, — покраснела она. — Не меняй так быстро свои желания, пожалуйста, у меня от этого голова кружится!..

— Умничка, — в один шаг наш гость приблизился к ней, погладил по голове и столько же быстро вернулся в кресло.

Я даже движения его заметить не успел. Силен!!!

— Все верно считала. Если захочешь погостить в другом мире, то милости прошу — у меня там столько интересного!!!

— Мала она еще, — отодвинул я Лишку себе за спину. — Ладно, считай, что проверку прошел. У меня вообще-то коронация, надо возвращаться в тронный зал. Ты с нами или тут останешься?

— Дай мне комнату, доступ в сеть или что там у вас есть для поиска информации. Бухла хорошего, да закуси. До завтра, думаю, управлюсь. А среди ваших аристократов мне делать нечего –свои достали по самое горло.

— Хорошо, — не стал спорить я. — Вега, проводи нашего гостя и распорядись обо всем. Ну, и проследи, чтобы его не тревожили. А нам пора, как бы гости себе чего лишнего не надумали…

Воздух в Тронном зале был густым и сладким, как перестоявший мед. Он вяз в легких, пропитанный сложными ароматами духов знатных дам, дымом дорогих свечей, запахом воска, полировки и человеческих страстей.

Я стоял на небольшом возвышении у своего нового, неудобно огромного трона, сжимая в пальцах тяжелый холодный скипетр — символ власти, которая еще не успела стать привычной частью меня. Казалось, он высасывает из ладони все тепло.

Торжественная часть, долгая и утомительная, как путь через пустыню, наконец-то завершилась, и теперь пир был в полном разгаре. Золотое шитье на камзолах вельмож сливалось в ослепительное пятно, переливаясь при свете тысяч свечей в хрустальных люстрах. Гул голосов напоминал рой разгневанных пчел. Я стоял и наблюдал за этим действом, и мне казалось, что я вижу не людей, а лишь маски, за которыми скрываются истинные намерения.

Вот группа сановников у окна, украшенного витражом с гербом империи. Они говорят о состоянии казны, о новых налогах, их лица озабочены и серьезны. Но я вижу, как блестят их глаза — не от заботы о государстве, а от расчета. Каждый из них уже прикидывает, какую долю нового финансового потока можно будет перенаправить в свой карман. Их улыбки, обращенные ко мне, когда я ловил их взгляд, были отточены и быстры, как удар кинжала.

Чуть поодаль, в кругу придворных дам, блистала графиня Безухова, вдова одного из моих военачальников. Она громко восхищалась умом своего сына, шестнадцатилетнего парня, который, по ее словам, с легкостью цитирует древних философов и в магии достиг десятого ранга. Но ее взгляд, скользнувший при этом по моей сестре Насте, выдавал истинную цель хвастовства. Она расхваливала своего отпрыска, как товар, рассчитывая на брак с принцессой крови. Все здесь покупалось и продавалось: дети, титулы, благосклонность.

А вон старый граф Лопухин, опираясь на посох, медленно, но неумолимо, как сползающий с горы ледник, продвигался ко мне сквозь толпу. Его земли на севере страдали от неурожая, и я знал, о чем он будет просить — о снижении податей, о финансовой помощи. Но в его глазах не было отчаяния просителя, а лишь холодная уверенность вассала, знающего свою цену. Он думал, что его седая голова и заслуги перед прежним императором дают ему право требовать.

Я видел их всех. Видел молодых щеголей, которые лишь тем и занимались, что поправляли кружевные манжеты и строили глазки дочерям моих советников. Видел генералов, чьи шрамы говорили громче любых речей, но которые теперь лишь тихо беседовали в углу, вспоминая былые кампании и с опаской поглядывая на меня — не затею ли я новую войну, что может стать для них последней. Видел даже жрецов — отступников, которые быстро переобулись и теперь служили не богам, а неким высшим силам. Эдакая смесь шаманства и почитания предков. Их лица сияли благочестием, а пальцы нервно перебирали янтарные четки — они уже вычисляли, какую долю от пожертвований можно будет оставить в своем кармане под шумок смены власти. Увы, они мне были нужны — пока нужны.

И над всем этим витал невысказанный, но отчетливый вопрос: «Кто теперь будет у власти? Кто станет новой фавориткой? Чью руку он пожмет первым? Чью дочь заметит?»

Я как никогда чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Мои мысли были далеко отсюда, в той комнате, куда отвели Видара — нежданного гостя из другого мира. Зачем он пришел? Почему именно сейчас? И какие цели он на самом деле преследует? Ну не верил я в бескорыстие людей — сам грешен. А тут прямо один к одному все сошлось.

Кстати, надо бы попробовать его на Хозяина натравить — пусть ищет. Уверен, с его возможностями он с этим делом справится.

Я так глубоко ушел в свои мысли, что пришел в себя лишь когда музыканты на хорах сменили торжественные кантаты на нежные, струящиеся аккорды. Наступало время танцев. И первый танец, по древнему обычаю, должен был открыть я.

Гул в зале стих, словно кто-то перерезал горло самой громкой птице в вольере. Все взоры устремились ко мне. Сотни глаз — любопытных, расчетливых, завистливых, восхищенных — впились в меня, ожидая моего решения. Кто станет королевой этого бала, пусть и на несколько минут? Чья честь будет вознесена так высоко? Чей род получит немой знак моего предпочтения?

Я видел, как выпрямилась княгиня Меньшикова, будто готовясь к бою. Ее дочь, юная Елена, опустила глаза, но кончики ее ушей пылали. Рядом с ней стояла дочь хранителя архивов, русоволосая Вера, с лицом куклы и пустым, как этот зал после пира, взглядом.

Я видел, как замерли в ожидании дочери и сестры моих сановников. Весь зал затаил дыхание, превратившись в один большой, напряженный нерв.

И тут мой взгляд упал на Настю. Мою сестру. Пятнадцатилетнюю девчонку которая в своей жизни успела повидать и горе, и предательство, и смерть близких. Она стояла чуть в стороне, у колонны, прислонившись к прохладному мрамору, и смотрела на все это с откровенным, почти озорным любопытством. Ее глаза, такие же голубые, как у меня, блестели не от расчета, а от чистой, незамутненной радости за меня. Она не думала о возможных выгодах, о политике. Просто радовалась, что ее брат теперь — император.

И я вспомнил. Вспомнил, как всего пару дней назад, запершись в ее покоях, она, задыхаясь от смеха, пыталась научить меня танцевать. Я, с моей солдатской выправкой, привыкший к твердой поступи походной жизни, чувствовал себя медведем на шаткой лодке. Я наступал ей на ноги, путался в собственных сапогах, а она, хохоча, повторяла: «Нет, братик, не так! Плавнее! Представь, что ты не дуб срубаешь, а веткой на ветру качаешься!» Ее терпение и ее смех были тогда единственными лучами света в моем мрачном предвкушении церемонии коронации и тяжести власти, что она за собой влекла.

Уголок моих губ дрогнул в почти незаметной улыбке. Я видел, как все ждут моего хода. И я решил их всех переиграть.

Сделав несколько твердых шагов, я миновал расступившихся передо мной, как море перед кораблем, вельмож. Прошел мимо застывшей в ожидании княгини Меньшиковой, мимо дочери архивариуса, мимо всех этих прекрасных, отполированных до блеска девиц, чьи сердца бились сейчас в унисон с одной мыслью: «Выберет меня!»

Остановился я перед Настей. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными недоумения. В зале пронесся сдержанный, похожий на шипение, вздох удивления.

Я склонился в изысканном, куртуазном поклоне, который, по моему мнению, идеально подходил к этому моменту. Моя рука в белой перчатке с золотым шитьем протянулась к ней.

— Сестра моя, — сказал я, и мой голос прозвучал на удивление мягко и тепло в гробовой тишине зала. — Осчастливь своего брата-императора. Удостой меня чести разделить с тобой этот танец.

Настя на мгновение замерла, ошеломленная. Потом по ее лицу разлилась такая яркая, такая искренняя и безудержная радость, что, казалось, она одна могла бы осветить весь этот сумрачный зал лучше всяких люстр. Она вспыхнула, как майское утро, и, сделав маленький, почти неуловимый реверанс, с детской грацией вложила свою крохотную ручку в мою ладонь.

— С огромным удовольствием, братец, — прошептала она, и в ее голосе звенел смех.

И мы пошли. Рука об руку, к центру зала, к этой огромной мозаичной розетке из разноцветного мрамора, что была центром вселенной в этот миг.

Когда мы встали в позицию, и музыка полилась нежной, обволакивающей волной, я наклонился к ее уху.

— Только, ради всего святого, не дай мне затоптать тебя насмерть, — пробормотал я. — И напомни, с какой ноги начинать.

Она фыркнула, пытаясь сохранить важный и торжественный вид, но глаза ее светились смехом.

— С левой, болван! И расслабься. Я веду.

И она повела. Моя пятнадцатилетняя сестра, едва достававшая мне до плеча, повела Императора Всея Руси в его первом императорском танце. Я был деревянным, скованным, чувствовал себя идиотом в этих парчовых одеждах, но ее рука в моей была легкой и уверенной. Она негромко, под музыку, отсчитывала ритм: «Раз-два-три, раз-два-три…», и я, подчиняясь ее тихому голосу, начал двигаться.

Сначала неуклюже, потом все плавнее. Мы кружились, и пестрая мозаика под ногами сливалась в единый поток. Я перестал видеть лица вокруг, перестал слышать шепоток. Была только музыка, тепло ее руки в моей и ее довольное, сияющее лицо. Да, она была счастлива. По-настоящему. И это счастье, чистое и незамутненное, на миг передалось и мне. В этом вращении, в этом простом человеческом поступке — танце с сестрой — я на секунду перестал быть императором, обремененным короной. Я снова стал просто Мстиславом. Ее братом.

И тогда, словно по мановению волшебной палочки, лед тронного этикета растаял. Музыка зазвучала громче, свободнее. Пары одна за другой стали выходить на паркет. Сначала старый Трубецкой со своей почтенной супругой, потом генералы с дамами, за ними молодежь… Зал наполнился движением, красками, шелестом шелков и смехом. Настоящим, а не вымученным смехом.

Я видел, что моя уловка сработала. Никто не был обижен, никто не получил преимущества. Я выбрал не фаворитку, а семью. И этот жест был понят всеми. Он был выше интриг. Он напоминал всем, что их император — не просто марионетка в их играх, а человек со своей волей и своими привязанностями.

Мы танцевали, и Настя, сияя, шептала:

— Видишь? А ты говорил, что не сможешь. У тебя прекрасно получается!

Я не ответил. Просто широко улыбнулся, глядя на ее счастливое лицо. Этот танец, этот хитрый спонтанный ход оказался куда мудрее всех речей, которые я произнес сегодня с трона. Он показал мне, что иногда самый прямой путь к цели — это обходной маневр. И что самая надежная опора в этом мире лжи и притворства — это искренняя улыбка сестры.

Я держал в руке свою сестру, этого хрупкого заложника большой политики, которую я поклялся защитить от всего этого зверинца. И в этом танце была не только нежность. Была и демонстрация силы. Я показал им всем, что мои привязанности — вне их игр. Что мой фаворит — моя кровь. Что их расчеты — прах перед простой человеческой верностью.

Танец подходил к концу. Музыка сделала последний, томный вздох. Мы замерли. Я, все еще держа руку Насти, поднял голову и окинул взглядом зал — уже не беглец, не уставший актер, а хозяин. Император, который только что выиграл свою первую маленькую, но важную битву в этом зале. Битву за себя.

— Молодец! — Настя чмокнула меня в щеку. — Хорошо держался. И спасибо за мои целые ноги. Но ещё есть, куда стремиться. Обязательно наймем тебе учителя танцев.

— Не хочу, — испуганно помотал я головой.

— Надо, Ваше Величество, надо. И манерам бы тебя немного подучить. И…

— Настя! Должность штатного мозгоклюя уже занята Разумовским. Поэтому не надо. Дай хоть чуть расслабиться.

— Я же не говорю, что прямо сейчас. И вообще, рано ты решил отдохнуть. Вон, смотри — акулы уже нарезают круги и с каждом разом приближаются все ближе, — с усмешкой кивнула она на молодых дамочек, что, хищно глядя на меня, явно уже примеряли корону. Каждая старалась опередить соперниц, двигаясь все быстрее в мою сторону.

Кидаю взгляд по сторонам, но, увы, ни Веги, ни Арины на горизонте не видно. Да и заметить их в такой толпе было вообще нереально. Что ж, придется улыбаться, потому как девушки все сплошь из благороднейших семей, обижать их категоричным пренебрежением пока не время. Мне еще недовольных аристократов не хватало.

Нет, так-то понятно, что молодой император — и без императрицы, такого просто не бывает. А если и бывает, то это надо немедленно исправить. Чем эти дамы и собирались заняться. А впрочем, это даже неплохо — не можешь предотвратить, значит, возглавь.

Настя, с озорной хитринкой в глазах наблюдавшая за тем, как меняется выражение моего лица, явно напряглась и даже сделала пару шажков от меня подальше. Но вот фигушки ей — пусть страдает вместе со мной! Поэтому, цепко схватив ее за руку, я расплылся в самой благожелательной улыбке…

Глава 3

Глава 3

— Ваше Величество…

Красотка, оказавшаяся первой в забеге потенциальных невест, присела в реверансе. Настолько низком, что я едва не дернулся, чтобы поймать ее мячики, грозящие вот-вот вывалиться из глубокого декольте.

— Княгиня Стародубцева, Василиса Андреевна.

— Очень рад знакомству, — вымученно улыбнулся я, понимая, что сейчас мне станет плохо.

Мало того, что я просто не запомню все эти имена, так еще и от запаха ее духов у меня сразу разболелась голова. Говорят, мужчина и женщина притягиваются друг к другу благодаря именно запаху — типа, древний инстинкт и все такое… Так вот, к этой я явно не притянусь. А скорей, наоборот.

— Ваше Величество… Ваше Величество…

Спустя пару минут я оказался в окружении вражеских войск. Отступать было некуда — позади колонна. Идти в атаку — людей много, стесняюсь. И что делать-то?! Не приучен я к такому. Мне бы меч, копье, коня, да на линию огня. А вот эти злые бабы, это все не для меня!!!

Но кого интересует мнение какого-то там императора, когда на кону корона Российской империи? То-то же.

Попытался было защититься Настей — она все же поопытней в этих делах. Но куда там. Ей, кажется, доставляло изрядное наслаждение наблюдать за моими мучениями. Предательница!

Где мои Вега и Арина?! Я чуть ли не взвыл, рыская взглядом по залу еще спустя пару минут выноса мозга.

Но, к моему глубокому счастью, пытка дамами продолжалась не слишком долго. Их сменили взрослые мужики, решившие, что наступило самое подходящее время, чтобы макнуть молодого императора в ворох своих старых проблем.

Первым, как и следовало ожидать, ко мне подступил князь Сергей Владимирович Курагин, человек с лицом умудренного жизнью сокола и глазами ростовщика. Его род вел свою историю едва ли не от самого Гедимина, и он никогда не позволял забыть об этом.

— Ваше величество! — его голос, густой и медовый, был полон подобострастия, которое не могло скрыть железной уверенности в своем праве быть первым. — Позвольте поздравить вас от лица всех старых родов. Наконец-то империя обрела твердую руку! А танец… О, это был восхитительный жест! Такая трогательная преданность семье — качество, увы, редкое в наше время.

Он ловко вложил свою пухлую, украшенную перстнями руку в мою, заставляя пожать ее. Я почувствовал холодок от его влажной кожи.

«Твари», — пронеслось у меня в голове. Всего полгода назад этот же Курагин в Тайном Приказе, дрожа от страха, клялся в верности регентскому совету и сдавал своих сообщников, лишь бы сохранить свои литовские владения. Читал я досье, заботливо подсунутое мне Разумовским, на многих из присутствующих сегодня в этом зале. Так что вполне себе представлял, кто есть кто.

— Благодарю вас, князь, — мой голос прозвучал ровно, бесстрастно. — Семья — это главная опора государства.

Я отпустил его руку, делая едва заметный шаг назад, но он тут же настойчиво сократил дистанцию.

— Именно так, государь, именно так! — подхватил он, и его глаза, маленькие и блестящие, как бусинки, скользнули по Насте, которая робко прижалась к моей руке. — Ваше Высочество, позвольте отметить, вы просто расцвели! Прямо ангел во плоти. Моя супруга не находит слов от восхищения. А наша Анечка, помните, та, что в розовом, — он кивнул куда-то в толпу, — она ведь почти ровесница великой княжне. Было бы прекрасно, если бы они могли дружески общаться… Это сблизило бы наши дома.

«Женись на моей дочери. Возьми в жены. Или можешь забрать даже жену, если она тебе понравится. Сделай ее императрицей, а меня — тестем и настоящим правителем за спинкой твоего трона».

Эта мысль витала в воздухе, густая и неприятная, как чад от сгоревшей плоти. Я видел, как Настя напряглась, чувствуя себя товаром на аукционе.

— Великая княжна еще слишком молода для светских раутов, князь, — парировал я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражение. — Но ваше предложение… мы учтем.

Курагин отступил. Тут же в образовавшуюся брешь втиснулась другая фигура — граф Петр Алексеевич Обухов, человек нового поколения, чье состояние и титул были выкованы не на пожелтевших пергаментах, а на полях недавних войн и в душных кабинетах Тайного Приказа, где он был моим, как ему казалось, соратником и ставленником князя Орлова. Он был грубоват, прямолинеен и оттого не менее опасен.

— Государь, — учтиво кивнул он без подобострастных реверансов, не уподобляясь Курагину. Его рукопожатие было твердым, как сталь.

— Поздравляю. Танцуете вы прекрасно. Уверен, на поле боя вы проявите себя столь же блистательно…

В его словах присутствовала не только лесть, но и скрытый укор: «Не забывай, кто привел тебя к власти».

— Спасибо, Петр Алексеевич. Без вашей поддержки и поддержки многих других, быть может, этот день и не настал бы.

Я бросил ему кость, которую он жаждал. Его глаза блеснули от удовлетворения.

Ничего — радуйся, пока можешь. Недолго осталось. У меня на столе лежало множество папок с документами, где четко было расписано, кого, куда и за что. И каждая из них ждала своего часа. Всех помню и никого не забуду.

— Все для империи, Ваше Величество, — отбарабанил он, но тут же перешел к своему. — Вот только пока мы здесь танцуем, там, на местах, творятся безобразия.

Он бросил колкий взгляд на Курагина, что не спешил уходить, вслушиваясь в наш разговор.

— Некоторые «столпы государства» на своих землях вершат суды, будто они не верноподданные, а удельные князья времен раздробленности. До меня дошли слухи, что в имениях князя Курагина, к примеру, государевы указы о рекрутском наборе… Скажем, трактуются весьма вольно. Создается впечатление, что собственные «законы» ставятся выше государевых…

Курагин вспыхнул, как факел.

— Это клевета! Ваше Величество, прошу вас… Граф Обухов известен своими… фантазиями. Он просто пытается очернить верных вам людей, дабы самому забраться повыше!

Я стоял меж них, чувствуя, как злость закипает во мне горячей и едкой волной.

«Стервятники! Делите шкуру неубитого медведя. Мой трон еще не впитал тепло моей задницы, а вы уже тянете к нему свои грязные лапы!» — проносилось в моей голове.

Они думали лишь о своих поместьях, о своих кошельках, о своей власти. Не об империи, не о народе, изнемогающем от поборов и барщины, не о границах, которые нужно укреплять. Нет. Их мирок ограничивался собственными охотничьими угодьями и будущим их ненасытных детей.

— Господа, — процедил я, и в моем голосе впервые прозвучала сталь, заставившая их на секунду замолчать. — Сегодня день единения и радости. Не стоит омрачать его слухами и пересудами. Все вопросы административного свойства будут решаться в установленном порядке, через совет министров и личные аудиенции.

Следующие полчаса я отделывался общими, ничего не значащими фразами, как обученный попугай: «Будем разбираться», «Ваше усердие мне известно», «Мы позднее вернемся к этому вопросу»… Каждое слово давалось мне с трудом. Внутри все клокотало. Я видел их насквозь. За вежливыми улыбками скрывалось желание манипулировать мной, как марионеткой. Настроить Обухова против Курагина, Лопухина против Меньшикова, Разумовского против Громова, всех против всех, лишь бы в мутной воде урвать себе кусок пожирнее.

Ко мне подкатил еще один царедворец, уже с двумя дочерьми-близнецами на выданье.

«Ваше величество, позвольте представить… Они так мечтали увидеть своего государя… А вы, ведь, как мы слышали, ценитель прекрасного…»

Я смотрел на этих девочек, лет по семнадцать, с одинаково пустыми, кукольными лицами. Их отец, граф Зубов, предлагал их, как пару породистых щенков.

— Жена-то может быть и не одна, — его прямой намек пронесся в моей голове эхом. Меня чуть не стошнило.

Но я улыбался. Кивал. Жал протянутые руки. Мои губы произносили учтивые слова, в то время как разум кричал: «Ничего! Недолго вам, шавкам, лаять у ног трона. Наберусь сил. Окрепну. И тогда…»

Я видел описания их имений в отчетах Тайного Приказа. Каждое фактически независимое королевство. Свои суды, выносящие смертные приговоры вопреки государевым указам. Свои отряды вооруженной стражи, больше похожие на частные армии. Свои законы, по которым крестьянина могли засечь до смерти за потраву, а его дочь забрать в дворню для «услуг» молодому барину.

Они возомнили себя императорами на своей земле. Они забыли, что есть одна-единственная верховная власть. Моя.

«Сковырну, — мысленно повторял я, глядя в улыбающееся лицо графа Зубова. — Сковырну всю эту заразу. Обрежу привилегии. Введу имперских судей. Назначу бояр и воевод, лично мне подотчетных. Разоружу ваши частные армии. Вы, с вашим барством и вседозволенностью, — гнойник на теле России. И этот гнойник будет выжжен».

— Ваше величество, вы как будто о чем-то задумались, — сладким голосом произнес Курагин. — Не о тяжести ли короны? Не беспокойтесь, старые слуги отечества всегда готовы разделить с вами это бремя.

Его наглость была безгранична. Он уже видел себя главным советником при мне.

— Корона действительно тяжела, князь, — ответил я, и моя улыбка стала чуть уже, чуть холоднее. — Но я предпочитаю нести ее сам. Без помощи. А теперь извините, господа. Меня ждут другие дела.

Я сделал шаг, и на этот раз моя воля, словно невидимая стена, заставила их расступиться. Проходя сквозь их строй, я чувствовал спиной их колючие, полные ненависти и надежды взгляды.

Настя, все еще держась за мою руку, шла рядом, маленький тихий островок в этом бушующем море лицемерия.

Я подвел сестру к группе фрейлин.

— Побудь пока с ними, — тихо сказал я ей. — Тебе здесь будет безопаснее. Или, если надоест, включи истеричку и посылай всех лесом.

Она кивнула, понимая все без слов.

Я отошел к высокому арочному окну, вновь оставшись наедине с собой и с ночным городом за стеклом. Гнев во мне еще кипел, но теперь он был холодным, обдуманным, как закаленная сталь. Пусть думают, что я мягок, что меня можно окрутить, приручить, использовать. Пусть.

Я смотрел на огни Новгорода, на темные очертания стен и башен, за которыми лежала моя империя. Империя, которую предстояло очистить. Сил было пока мало, союзники ненадежны. Но у меня был козырь. Видар. Его знание, его технологии — это был рычаг, который мог перевернуть мир. И перевернет. Надо лишь с ним нормально поговорить — знания двух миров, объединенные в одно целое, могут многое.

Я повернулся спиной к шумному залу, к этим «верным слугам отечества». Пусть веселятся. Пусть строят свои козни. Их вольнице осталось недолго. Скоро придет время собирать камни. И я начну с их привилегий.

Отойдя от оконного проема, я нашел относительное уединение в нише между двумя массивными пилястрами, уставленными бронзовыми вазами с невиданными тропическими цветами. Их сладкий, приторный аромат кружил голову, смешиваясь с остальными запахами зала.

Я закрыл глаза на мгновение, пытаясь стереть из памяти назойливые, жадные лица Курагина, Орлова, Зубова, Липницкого, Воеводина… Но они будто выцарапали свои черты на внутренней стороне век.

«Стервятники… твари…» — ритмично стучало в висках, сливаясь с отдаленным гулом музыки и голосов.

И тут я почувствовал иное присутствие. Легкое, почти неслышное, как дуновение ветра с Волхова — реки, на которой стоял Новгород. Открыв глаза, я увидел ее. Она стояла в тени колонны, словно часть от нее отделилась и приняла человеческий облик. Арина.

— Устал? — ее голос был тихим, но он прорезал весь шум, как отточенная бритва.

В нем не было подобострастия, не было жалости. Лишь простое, почти бытовое сочувствие, с которым могут обратиться к человеку, долго копавшему землю.

Я не смог сдержать тяжелый, почти стонущий вздох. С ней я всегда мог быть собой. Без масок, без императорского величия.

— Да терпимо, — выдохнул я, отводя взгляд в сторону, где кружились пары. — Просто не привык к такому вниманию. Кажется, каждый мускул на моем лице изучается, как карта сокровищ.

Арина сделала шаг вперед, оставаясь в тени. Ее губы тронула улыбка.

— А зачем тогда с трона ушел? — спросила она просто. — Сидел бы себе, возвышался над всеми, как идол в золотом киоте, и никто просто так подойти не решился бы. А раз пошел в «народ», спустился с пьедестала, значит, показал всем, что желаешь общения. Сам дал им право себя атаковать.

Ее слова были настолько очевидны и в то же время настолько гениальны в своей простоте, что у меня вырвалось грубое, тихое ругательство, старое, как холм, на котором стоял дворец:

— Навь!.. Откуда ж я знал! Я в вашем придворном этикете, в этих пауках, плетущих сети из полутонов и намеков, не разбираюсь. Я думал, что быть среди них — значит, показывать свою близость.

— Близость они воспринимают как слабость, — парировала Арина, ее серые глаза мерцали в полумраке. — Или как возможность. Для них ты либо недосягаемый бог, либо лакомый кусок. Третьего не дано. Ну что, урок усвоил? Теперь садись обратно и сострой задумчивое, величественное лицо. Уверяю тебя, как только ты водрузишь себя обратно на ту гору парчи и красного дерева, как только твой взгляд устремится куда-то в будущее империи, никто не рискнет тебя побеспокоить. Им будет страшно нарушить ход твоих великих дум.

Она говорила с легкой иронией, но я знал — это чистейшая правда. Арина, выросшая в блеске столицы, научившаяся выживать среди ножей и предательства, понимала природу власти куда лучше всех этих лощеных аристократов. Власть — это дистанция. Страх. Таинственность.

Мне вдруг до боли захотелось, чтобы она была рядом. Не здесь, в тени, а там, на возвышении. Чтобы ее холодный, ясный ум был моим щитом против всей этой липкой лести.

— Пойдешь со мной? — спросил я тихо, почти по-детски.

Она покачала головой, и ее темные волосы колыхнулись, словно крылья.

— Рано еще им знать о нашей связи, Мстислав, — ее улыбка стала шире, хитрой и прекрасной. — Пусть пыжатся, пусть тратят состояния на наряды для своих дочурок, пусть строят козни друг против друга в надежде, что ты, наконец, опустишь свой царственный взор на их болонку. Эта суета, эта надежда — на пользу тебе. Пока они гадают, ты можешь действовать. Тайна — твое оружие. А я… — она кивнула в сторону зала, — я лучше послушаю, о чем говорят в углах, когда думают, что их не слышат. Уверяю, за вечер я соберу больше полезного, чем твой Приказ Тайных Дел за месяц.

Она была права. Всегда права. Арина была моими глазами и ушами в том мире, который я никогда по-настоящему не познаю — в мире сплетен, шепотков в темных переулках, в мире, где решаются настоящие дела, а не их бутафорское отражение в бальных залах. Она контролировала всю преступность Нижнего города не силой, а умом, и эта же сеть собирала для нее слухи, порочащие и полезные. Она была моей самой большой тайной и самым надежным союзником.

— Хорошо, как скажешь, — тяжело вздохнув, я кивнул.

Она растворилась в толпе так же бесшумно, как и появилась, став снова всего лишь еще одним силуэтом в калейдоскопе платьев и мундиров. Я остался один, но теперь ее слова горели во мне, как факел. Я почувствовал не злость, а холодную решимость.

Обходя главные скопления гостей широкой дугой, я направился обратно к трону, что возвышался на небольшом помосте. Прошел мимо почтительно расступившейся свиты, поднялся по трем ступеням и уселся.

Парча моего кафтана с шуршанием приняла форму трона. Я положил руки на резные золоченые подлокотники, почувствовав под пальцами холод гладкого дерева. И, следуя совету Арины, сделал «задумчивое лицо».

Я представил, что смотрю не на этот зал, а куда-то далеко, за стены дворца, на бескрайние просторы империи. На леса Сибири, на степи Дикого поля, на верфи Архангельска и порты Балтики. Я пытался направить взгляд внутрь себя, на планы, которые роились в голове: переустройство армии по образцам, которые были у нас раньше, реформа судопроизводства, чтобы никакой Курагин не мог творить свой суд, прокладка дорог, развитие мануфактур… Я пытался выглядеть одухотворенным, погруженным в великие мысли государя.

Но судя по тому, как мгновенно затихло пространство передо мной, как замелькали испуганные взгляды и как даже самые наглые царедворцы, собиравшиеся подойти, замерли в нерешительности в нескольких шагах от помоста, — у меня получилось не одухотворенное лицо, а скорее злобная морда, на которой периодически мелькал волчий оскал.

Внутреннее кипение, та ярость, которую я сдерживал все это время, видимо, прорвалась наружу и застыла в моих чертах. Брови сдвинулись, губы сжались в тонкую, жесткую линию, взгляд, устремленный в никуда, стал тяжелым, колючим, полным немого обещания расправы. Я не видел своего отражения, но видел эффект. Он был поразительным.

Толпа перед троном буквально расступилась, образовав пустую буферную зону. Шепотки стихли. Музыка играла, но, казалось, что и она звучит приглушеннее. Ко мне больше никто не подходил. Ни с поздравлениями, ни с просьбами, ни с предложением рук и сердец своих дочерей. Я был снова недосягаем. Идолом. Как и советовала Арина.

И в этом одиночестве, на вершине, в вынужденной изоляции, я почувствовал не раздражение, а странное облегчение. Наконец-то я мог думать. Планировать.

Я перевел взгляд на ту самую колонну, в тени которой несколько минут назад стояла Арина. Ее там уже не было. Но я знал — она здесь. Она наблюдает. Она слушает. И вскоре, когда этот маскарад закончится, она придет ко мне и расскажет все, что услышала: кто с кем сговаривается, кто кого подсиживает, у кого какие долги и какие тайные пороки.

А я… Я буду сидеть на этом троне. С каменным, «злобным» лицом. И ждать. Ждать, когда наберусь достаточно сил, чтобы сковырнуть всю эту прогнившую, самодовольную аристократию, обрезать их привилегии, поставить на место тех, кто возомнил себя царьками в своих уделах. Но радоваться этой свободе им оставалось недолго. И первым шагом к их укрощению будет это молчаливое, одинокое сидение на троне под испуганными, подобострастными взглядами.

Они боялись моего гнева. И они были правы. Их время подходило к концу.

Глава 4

Глава 4

Одиночество на троне было недолгим. Едва я успел насладиться возникшей вокруг меня пустотой, этим коконом из страха и почтительности, как церемониймейстер, щеголяя в ослепительном белом парике, провозгласил очередную скороговорку титулов и имен. Волна аристократов отхлынула, уступая место новой порции «доброжелателей» — послам иностранных держав. Это был уже не просто придворный бал, а дипломатический ринг, замаскированный под празднество. И каждый из подходящих ко мне мужчин в расшитых золотом камзолах и экзотических нарядах был не гостем, а гладиатором, вооруженным до зубов лестью, хитростью и откровенной ложью.

Первым, словно изваяние из желтоватого, отполированного временем камня, двинулся ко мне посол Империи Цинь. Его длинные, ниспадающие рукава скрывали руки, а лицо было непроницаемой маской вежливого безразличия. Он склонился в низком, отточенном веками поклоне, его движения были плавными и лишенными суеты, словно движения водяного жука.

— Сын Небес, божественный император Цяньлунь, шлет свои поздравления императору Всероссийскому с восшествием на престол, — его голос был монотонным, словно читали древний свиток. — Да пребудут небеса благосклонны к вашему правлению и да процветает дружба между нашими великими державами.

За этими шелковистыми словами я видел другое. Я помнил донесения из Сибири, где циньские купцы и тайные эмиссары исподволь, но настойчиво скупали лояльность местных князьков, составляли карты наших приисков и укреплений. Они спали и видели наши бескрайние сибирские просторы в составе своей империи. Их «дружба» была дружбой тигра с ягненком, ожидающим, когда тот нагуляет жирок.

Тревожные вести приходили с границ. Впрочем, договор о сотрудничестве уже направлен императору Кёре, и осталось только дождаться, когда он его подпишет. Тогда и придет время дать циньцам по загребущим рукам. Уже готовился стотысячный корпус магов и солдат для наведения там порядка. Пара недель, и он выступит под видом учений, а там… Пьяные генералы, они такие непредсказуемые — совсем границ не видят. Вслух я, конечно же, сказал иное…

— Мы высоко ценим мудрость и добрые пожелания божественного императора, — ответил я, склоняя голову ровно настолько, насколько это было необходимо, не больше. — И надеемся, что границы наши останутся столь же прозрачными для честной торговли, сколь и неприкосновенными для дурных помыслов.

Легкая, почти невидимая рябь пробежала по маскообразному лицу посла. Он понял мой намек. Но его лицо снова стало бесстрастным. Кивнув, он отошел, уступив место следующему.

Подошли послы Кёре и Персии, Исфганистана и Империи Брамин. Каждый нес дары — диковинные самоцветы, шелка, редких зверей в золоченых клетках. Каждый изливал водопад восхвалений моей «мудрости» и «силе», хотя видел меня впервые в жизни. Они заверяли в вечной дружбе, в стремлении к миру и взаимовыгодному сотрудничеству…

Ложь. Наглая, неприкрытая ложь, скрывающаяся за льстивыми словами. Я слушал их, мило улыбаясь, словно наивный юнец, польщенный вниманием великих мира сего.

А внутри меня клокотала ярость. Эти спесивые брамины, чьи раджи считали себя центром вселенной, уже который год снабжали оружием горцев Кавказа, сея там смуту. Персы, улыбаясь, строили форты у берегов Каспия, посягая на наши рыбные промыслы и торговые пути.

Они все думали, что я молод, зелен, глуп. Что, взойдя на трон после лет регентства и смуты, я жажду лишь одного — признания. Что я проглочу их лесть, как голодный пес глотает кусок мяса, и не замечу отравленного крючка внутри. Они не знали обо мне ничего, и это было моим главным оружием против них. Уверен, разведка всех стран сейчас старательно ищет следы и думает, откуда я такой взялся. Что ж — пусть ищут. В мою тайну посвящены едва ли не с десяток человек, и все они находятся под страшной клятвой силы и крови. Не предадут, даже если их на куски резать будут. Просто не смогут.

«Не знают, чего от меня ожидать, но явно ждут глупости и доверчивости», — пронеслось у меня в голове, пока посол Суоми что-то бормотал о «вековых узах братства», в то время как его корабли под шведским флагом уже который месяц промышляли контрабандой в водах Балтики.

Что ж. Они ошибались. Они учились искусству лжи в своих дворцовых интригах, в дипломатических салонах. А я… Я прошел школу словоблудия у боярина Размысла. Там, в подвалах, где воздух был густ от запаха крови, страха и жженой бумаги, где срывали маски не с помощью изящных словесных фехтований, а с помощью щипцов и раскаленного железа, я постигал науку убеждения под руководством опытного переговорщика, способного сорвать любые планы врага, перессорив всех со всеми. Так что их лицемерие я видел так же ясно, как вкусную ватрушку в руках одной дамы. Там, где эти дети учились, я преподавал. За века ничего не изменилось, так что мне было несложно играть словами, прикидываясь дурачком, верящим всему. Обмануть врага — значит, его победить.

И потому я улыбался. Широко и открыто. Кивал на их глупости, ловил каждое льстивое слово, делая вид, что безмерно рад и тронут. А в это время мое сознание, отстраненное и холодное, уже примеряло кол к задницам их правителей.

Особое удовольствие доставляло мне общение с послом Фракии. Этот упитанный, нарумяненный господин в камзоле, усыпанном лилиями, был воплощением всего того, что я ненавидел в европейском лицемерии.

— Ваше величество! — воскликнул он, размахивая кружевным платком. — Какая радость видеть на русском престоле столь молодого и энергичного монарха! Уверен, эпоха недоразумений между нашими странами канула в лету! Король Людовик Седьмой шлет вам свои самые теплые пожелания!

«Недоразумений». Он называл «недоразумением» то, что его король, вместе с императором Нормандским и курфюрстом Саксонским, входил в тот самый Тройственный союз, что сейчас лил реки золота в султанскую казну в Стамбуле, дабы османы поскорее двинули свои войска на наши южные границы. Они надеялись разорвать Россию на части, как стая волков разрывает добычу. А этот толстый павлин тут трещит о «теплых пожеланиях».

— Передайте королю мою глубочайшую признательность, — сказал я, и моя улыбка стала еще лучезарнее. — Я также надеюсь, что ветер перемен подует в нужную сторону и развеет все тучи на нашем общем горизонте. Особенно те, что собираются на юге.

Я видел, как его глаза на мгновение расширились от удивления, но он тут же овладел собой.

— О, несомненно, ваше величество! Климат, знаете ли, вещь изменчивая…

Он что-то еще говорил, но я уже почти не слушал. Внутренне я уже видел короля Людовика посаженным на кол где-нибудь на окраине Парижа. Эта картина была настолько яркой и доставляла такое глумливое удовольствие, что сдерживать смех становилось все труднее. Именно это, а не какое-то там одухотворенное величие, и делало мое лицо, вероятно, странным — улыбка была искренней, но глаза… Глаза, должно быть, светились каким-то нездоровым, садистским весельем. Это и пугало окружающих больше всего.

Следующими были послы Саксонии и Нормандской империи. Та же песня. Те же уверения в дружбе, те же скользкие, двусмысленные комплименты. Они изучали меня, как биолог изучает редкий вид жука, пытаясь понять, куда ткнуть булавкой. А я смотрел на них и видел не людей, а ходячие политические трупы. Их время уходило. Время их интриг, их балансирования, их вероломства. Я не собирался играть в их игры. Я собирался снести их игровое поле.

— Мы восхищены мощью и процветанием вашей державы, — сипел саксонский посол, чей предшественник всего год назад предлагал разделить Речь Посполитую за наш счет. — И уверены, что при вашем правлении она достигнет новых высот.

«И ты хочешь, чтобы эти высоты были направлены не в твою сторону, — мысленно закончил я его фразу. — Не бойся, саксонец. Я направлю их на всех сразу».

— Россия высоко ценит своих друзей, — сказал я вслух, и каждое слово было обернуто в лед. — И хорошо запоминает тех, кто таковыми только притворяется.

Он попятился, смущенный и напуганный прямой угрозой, столь непривычной в устах монарха на его же коронации.

Это зрелище — их испуг, их замешательство, их попытки сохранить лицо в то время, как внутри у них все обрывалось от непонимания, — это меня веселило. Это был мой личный, маленький карнавал посреди их большого лицемерного бала. Эта внутренняя, жестокая усмешка была тем, что сдерживало меня от желания плюнуть им всем в разряженные, надушенные морды. От желания сорвать с них маски и крикнуть во весь голос: «Я знаю! Я все про вас знаю! И вам за это скоро придется ответить!»

Но я молчал. Улыбался. Кивал. Благодарил за дары. Это была моя война. Пока что тихая, незримая. Война нервов и воли. И в этой войне я чувствовал себя как рыба в воде. Пусть думают, что я странный, непредсказуемый, может быть, даже сумасшедший. Это было мне на руку. Непредсказуемости они боялись больше всего.

Когда последний посол, бормоча что-то невнятное, ретировался от моего трона, я почувствовал не усталость, а прилив сил. Они показали свои карты. Все свои жалкие крапленые карты. А я — нет. Моя главная карта еще не разыграна. О нет, я только сел за стол, и что у меня на руках, не знает никто, даже самые близкие мне люди. Но рано пока об этом.

Я остался сидеть на троне, глядя поверх их голов. Моя улыбка медленно сползла с лица, сменившись тем самым «злобным», задумчивым выражением, которое так эффективно работало. Пусть гадают. Пусть трепещут. Скоро наступит время не слов, а дел. И тогда они узнают, чего на самом деле стоит доверчивость русского медведя, которого они так наивно считали смирным и глупым…

Дверь в мои личные покои захлопнулась с таким глухим, окончательным стуком, будто отсекала меня не просто от шумного коридора, охраняемого неподвижными гвардейцами, а от всего того кошмарного карнавала, что звался коронацией. Я прислонился спиной к прохладной, полированной древесине дуба, закрыл глаза и несколько секунд просто стоял, пытаясь отдышаться. Тишина. Благословенная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и отдаленным, приглушенным стуком собственного сердца.

В ушах, заложенных нескончаемым гулом голосов, все еще стоял раздражающий звон. Я провел ладонью по лицу, ощущая, как кожа под пальцами натянута и горяча, будто я весь день провел на палящем солнце, а не под сенью дворцовых сводов. Голова… Голова раскалывалась. Это была не просто усталость, это было ощущение, будто мой череп начинили раскаленными свинцовыми опилками. Каждая мышца, каждый сустав ныли и гудели от нескончаемых стояний, поклонов, церемонных проходов и, что было хуже всего, — от постоянного, неослабевающего напряжения.

Я попытался сконцентрироваться, призвать эфир, чтобы взбодрить себя и перестать ощущать себя тысячелетним стариком, которым был совсем недавно. Но сегодня это не сработало. Магия была бессильна против этой чисто физической, выматывающей усталости души и тела. От бесконечных разговоров, улыбок, от этой каши из лести, скрытых угроз и откровенной лжи, казалось, онемел не только язык, но и сам мозг. Он отказывался думать, анализировать, он лишь воспроизводил снова и снова обрывки фраз, ухмылки Курагина, маслянистый взгляд посла Фракии, испуганные лица девиц.

С трудом оттолкнувшись от двери, я сделал несколько шагов по мягкому ковру, скинув с плеч тяжелый, расшитый золотом коронационный кафтан. Он упал на пол бесформенной грудой парчи, и я с отвращением пихнул его ногой подальше. Потом последовали сапоги, стянутые с трудом, застежки на мундире, который внезапно показался мне доспехами, в которых я провел всю жизнь. Каждый предмет одежды был частью этой душащей меня роли. Скидывая их, я будто сдирал с себя липкую, чужую кожу.

Мысль о Видаре пронзила сознание, как острая игла. Этот… феномен. Это снег на голову, нежданно-негаданно свалившийся посреди лета. Молодой парень, а ведет себя как старик, потрепанный жизнью, с цинизмом, прошибающим до костей. А я? Даже я в его присутствии почувствовал себя юнцом, пытающимся казаться значительным. Глупо. Нелепо. Но его ненависть к богам… Да, она радовала. Злила, немного смущала из-за меток на его душе, но и радовала. В том хаосе, что творился у меня в голове, эта ненависть была чем-то твердым, незыблемым, словно скала в бушующем море.

«Враг моего врага — мой друг». Старая, как мир, истина. Но каким другом он окажется? Утром. Обязательно утром надо с ним встретиться. Поговорить. Выяснить все. Но не сейчас. Сейчас я был не способен ни на что, кроме как рухнуть во тьму беспамятства.

Я прошел в смежную комнату, где была роскошная ванна, с так полюбившимся мне душем. Струи горячей, почти обжигающей воды стали единственным, что могло пробиться сквозь свинцовую пелену усталости. Я стоял, подставив лицо и затылок потокам, позволяя воде смыть с себя запах толпы, духов, воска и — как мне казалось — ту самую пыль веков, что осела на мне в тронном зале. Она смывала пот, но не могла смыть ощущение грязи от всех этих рукопожатий, этих притворных объятий.

Наконец, вытершись насухо грубым полотенцем, я, словно лунатик, побрел к кровати. Большая, широкая, с темным дубовым изголовьем, она манила к себе, как единственное спасение. Я погасил светильник у изголовья и рухнул на прохладные, свежие простыни. Тяжесть век была приятной, желанной. Тело мгновенно начало тонуть в мягкости матраса, и сознание поплыло, готовое провалиться в бездну.

И тут дверь скрипнула. Еле слышно, словно мышь проскользнула. Я не шелохнулся, лишь приоткрыл один глаз, но даже в темноте уже знал, кто это. Легкие, бесшумные шаги по ковру. Шорох ткани — шелк, скользящий по шелку, а потом мягкий звук брошенного на стул платья. Прохладный воздух коснулся моего бока, и в следующее мгновение под одеяло, пахнущее свежестью и мной, проскользнуло теплое, гибкое тело. Вега.

Она не сказала ни слова. Ни единого звука. Просто прижалась ко мне спиной, вложив свои холодные ступни между моих голеней, а затылком упершись мне в грудь. Ее волосы, сейчас распущенные, пахли дымком камина и чем-то простым, цветочным — не дворцовыми духами, а полевыми травами. Я чувствовал, как под моей ладонью, лежавшей на ее плоском, теплом животе, ровно и спокойно бьется ее пульс.

Я не мог сдержать улыбки. Довольной, усталой, по-настоящему первой за этот бесконечный день. Моя рука сама обвила ее, притягивая ближе, ощущая под пальцами шелк ее кожи и тонкие ребра. Она издала тихий, похожий на мурлыканье звук и прижалась еще сильнее.

В ее молчаливой ласке не было ни просьбы, ни требования, ни расчета. Не было того, что было там, в зале. Была лишь тихая, простая уверенность в своем праве быть здесь. И в моем праве на эту тишину, на это тепло, на эту передышку. Она была моим якорем. Чуть ли не единственным существом в этом дворце, которое не хотело от меня ни трона, ни милостей, ни власти. Которое приходило просто потому, что знало — мне плохо. И которому со мной было хорошо.

Я прижал губы к ее макушке, вдыхая знакомый запах, и закрыл глаза. На этот раз погружение в сон было не падением в бездну измождения, а мягким, плавным скольжением по теплой, темной реке. Все тревоги, все ярость, все напряжение этого дня отступили, отползли в углы комнаты, не смея приблизиться к островку нашего с ней тепла и покоя.

И на этот раз, впервые за многие недели, мне не снились ни мертвяки, ни войны, ни лица хищных вельмож. Не снился даже тот, сдохший в подвалах Приказа Тайных Дел, Шуйский, чье место я занял. Мне снились светлые сны. Сны, в которых не было ни слова. Лишь ощущение покоя, тишины и этого тепла у меня в руках. И это было большей победой, чем вся сегодняшняя коронация. А завтра я поговорю с Видаром и мы окончательно решим, как нам действовать. Надеюсь пришелец из другого мира сможет меня приятно удивить....