Мстислав Дерзкий часть 4

Глава 1

Право древней крови

Часть 4

Глава 1

Где-то далеко, за много верст от шумного, ликующего и одновременно перепуганного Новгорода, в самом сердце глухого негостеприимного леса, стояло поместье, которого не было ни на одной карте. Его стены, сложенные из темного, почти черного камня, впитывали в себя дневной свет, не отражая его, а поглощая, как поглощает влагу сухая губка. Воздух здесь был неподвижным и стерильным, лишенным запахов жизни — ни хвои, ни прелой листвы, лишь холодная, плоская пустота.

Внутри, в просторном, но аскетичном кабинете, царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем маятника старинных часов да легким шипением камина, в котором, однако, не было ни огня, ни тепла — лишь струился холодный, сизоватый свет, отбрасывающий неестественные тени.

Пятеро людей сидели за массивным ониксовым столом, их лица были бледны и напряжены, а пальцы нервно теребили дорогие, но бессмысленные в этой обстановке безделушки — перстни, часы, платки из тончайшего шелка. Это были те, кого в империи считали столпами аристократии, серыми кардиналами, чьи состояния и влияние простирались так далеко, что они давно уже перестали считать себя подданными кого бы то ни было. Две женщины — одна, увядающая, но еще прекрасная, с глазами-льдинками и жесткой линией губ; другая — моложавая, с искусственным румянцем и взглядом хищной птицы. Трое мужчин — один грузный, с заплывшими от излишеств глазами; другой — сухой и поджарый, как гончая; третий — молодой, но с преждевременно усталым и циничным выражением лица.

Их взоры были прикованы к огромному матовому экрану, вмонтированному в стену. На нем беззвучно, как призрачная мистерия, разворачивались события, происходящие в тронном зале новгородского дворца. Они видели появление Мстислава. Слышали (звук передавался с кристальной четкостью) слова Анастасии. Следили за отчаянным выпадом Шуйского и его мгновенным унизительным поражением. Скрипя зубами, смотрели, как призрачные воины берут его под стражу, как аристократия, еще вчера пресмыкавшаяся перед могущественным регентом, теперь подобострастно кланяется новому — а вернее, старому властителю.

Картинка была настолько беспощадно качественной, что можно было без труда разглядеть каждую морщинку на лице Шуйского в момент его краха, каждый блик на древнем перстне Мстислава.

— Почему вы не спасли Шуйского? — срывающимся от сдержанного негодования голосом выкрикнул грузный мужчина, обращаясь к фигуре во главе стола. — Вы ведь знали, что так будет! Вы же нас предупредили, что Инлинг жив! Почему не дали ему больше сил, не предупредили его?! Если бы он знал, то смог бы подготовится и тогда этому выскочке ничего бы не светило!!! А теперь он...

Человек, занимавший место во главе стола, сидел, вернее, пребывал, в высоком кресле, полностью окутанный плотной, колышущейся дымкой. Она была неестественно густой, не поддающейся никакому источнику света в комнате. Очертания фигуры плыли, невозможно было понять ни пола, ни возраста, ни даже примерных пропорций. Когда эта фигура заговорила, голос оказался столь же безлик и искажен — сухое, каркающее, лишенное тембра и интонации звучание, напоминающее скрежет старых костей или предсмертный клёкот ворона.

— ...Он — отработанный материал, — прозвучал ответ. Холодный, безжалостный, как удар гильотины. — Слишком много власти захотел. Возомнил себя истинным правителем. Перестал слушать советы. Пытался водить нас за нос. Он нам более не нужен. Все идет как должно.

— И что теперь? — прошипела увядающая красавица, ее изысканные черты исказила гримаса ненависти. Она смотрела на экран, где Мстислав с холодным достоинством принимал присягу аристократов. — Этот… этот выскочка из прошлого! Этот мальчишка! Он теперь на троне! Он уничтожил все наши вложения в Шуйского! Годы работы!!! Начнутся расследования и многих наших пустят под нож. Вы посмотрите на него - это же бешенный пес!!!!

Дымка во главе стола колыхнулась, словно в усмешке.

— Повторюсь - все идет по плану. Моему плану. Я предвидел такое развитие событий. И это нам на руку.

В комнате повисло недоуменное молчание.

— Как это… на руку? — недоверчиво спросил сухой, поджарый мужчина. — Мы потеряли рычаги влияния! Шуйский был нашим человеком у власти! А теперь после чисток, что непременно начнутся, у нас не останется никого из наших сторонников при дворе.

— Шуйский был ярлыком, который мы повесили на трон, чтобы отвлечь внимание, — раздалось терпеливое карканье. — Пока он грелся в лучах узурпированной власти, мы укрепляли свои позиции в тенях. Теперь же… теперь Мстислав, этот благородный воитель, начнет чистить авгиевы конюшни. Он уберет с ключевых постов всех людей Шуйского, всех этих жадных аристократов, что вызывали такую ненависть у старой аристократии. И на их место… он поставит людей компетентных. Преданных империи. Преданных лично ему… — говорящий сделал театральную паузу. — Но по факту преданных… нам. Ибо кто, как не мы, истинная знать, обладает и необходимой компетенцией, и нужными связями? Уж я позабочусь о том, чтобы в списках достойных кандидатов оказались те имена, которые устроят именно нас.

Присутствующие переглянулись. В их глазах, прежде полных разочарования, теперь загорелся холодный, хищный огонек понимания.

— А потом, — продолжил глава, — когда он успокоится, поверит, что навел порядок и окружил себя верными людьми… мы сделаем ему предложение. От которого он не сможет отказаться.

— Какое предложение? — нетерпеливо спросила молодая женщина с хищными глазами.

— Предложение о союзе. Мы, древние роды, признаем его легитимность. Окажем поддержку. Наши кошельки, наши сети, наша… разведка — все это будет в его распоряжении. В обмен на некоторые… незначительные уступки. Фактически, мы предложим ему стать нашим новым лицом. Нашим новым Шуйским, но куда более респектабельным и легитимным.

— А если он все же откажется? — не унималась первая женщина, щуря свои ледяные глаза. — Если у него хватит духа? Он не похож на того, кто пойдет на сделку.

Дымка, окутывающая фигуру, сгустилась, стала почти черной. Комнату вдруг наполнил едва уловимый, но оттого не менее ужасающий запах — запах сырой земли, тлена и древнего, неподвижного холода, идущего из самых глубин Нави. Пятеро аристократов невольно съежились, бледнея.

— Тогда, — прозвучал голос, и на этот раз в нем послышался металлический, абсолютно бесчеловечный лязг, — он вернется туда, откуда пришел. В небытие. Только на сей раз — навсегда. У нас есть рычаги. Старые, как сам этот мир. И он, со всей своей молодой силой и минимальной поддержкой при дворе, даже не подозревает, против чего на самом деле он играет.

Глава стола медленно поднялся. Дымка не рассеялась, она по-прежнему скрывала его, делая фигуру зыбкой, словно нереальной, но одновременно и давяще гигантской.

— Через два дня возвращайтесь к своим обязанностям при дворе. И пока… делайте вид, что беззаветно преданы новому императору, — из дымки раздалось то самое, хриплое, каркающее подобие смеха, от которого по коже бежали мурашки. — И улыбайтесь почаще. Правители, особенно молодые и идеалистичные, так любят идиотов, верящих в их великое предназначение.

Не говоря больше ни слова, фигура развернулась и бесшумно скользнула вглубь кабинета, растворившись в глубокой тени у дальней стены.

Пятеро заговорщиков поспешно поднялись, их лица были искажены страхом и жадностью. Они, старательно не глядя друг на друга, кинулись к выходу, жадно глотая стерильный воздух поместья. За их спинами был виден холодный, безжизненный блеск двух точек из глубины теней — блеклые, лишенные тепла и света глаза хозяина этого места провожали гостей пристальным взглядом.

Окна поместья, демонстрируя спешащих к своим каретам гостей, не показывали окружающего леса. Оконные стекла были черными, как поверхность мертвого озера, и в их глубине, казалось, шевелилось что-то древнее и бесконечно равнодушное ко всему живому. Игра только начиналась. И настоящие игроки еще даже не вышли к столу.

Глухая тишина, воцарившаяся в кабинете после ухода пятерых аристократов, была иной — не пустой, а насыщенной, словно воздух после грозы, но гроза эта была не из молний и ветра, а из яда, страха и предательства. Эфир в комнате все еще вибрировал от их низкочастотной, животной тревоги. Когда последний из них, молодой циник, на прощание бросивший нервный взгляд на темный угол, захлопнул тяжелую дверь, щелчок замка прозвучал как приговор.

Фигура, окутанная дымкой, неподвижно простояла несколько мгновений, словно прислушиваясь к отзвукам их ухода. Затем беззвучным, плавным движением руки, она провела по воздуху перед собой. Пространство не разорвалось с грохотом и не вспыхнуло ослепительным светом. Оно просто… расступилось. Словно раздвинулись тяжелые, невидимые занавеси, открывая проход не в другую часть дома, а в иную реальность. За порогом зияла абсолютная, беззвездная чернота, холодная и бездонная.

Не задумываясь, не оборачиваясь, фигура шагнула в эту черноту. Один шаг. Два. И мир вокруг нее перевернулся.

Исчез стерильный холод кабинета. Его сменил холод иного порядка — древний, костный, вымораживающий душу. Воздух стал густым и тягучим, им было трудно дышать, и он пах не сыростью, а остывшим пеплом, тленом и чем-то сладковато-приторным, напоминающим запах увядших лилий на заброшенном кладбище. Свет здесь был не просто отсутствием тьмы — он был ее порождением: тусклое, фосфоресцирующее сияние, исходившее от самих предметов, подчеркивающее их мертвенную, неподвижную сущность.

Он стоял в тронном зале. Но это был не зал в человеческом понимании. Его своды терялись в вышине, уходя в клубящиеся облака черного тумана. Колонны, поддерживающие их, были выточены из гигантских, спрессованных костей неведомых существ. Пол был зеркально гладким и черным, как обсидиан, но при ближайшем рассмотрении в его глубине шевелились, словно тени, лики замученных душ. Стены были покрыты фресками, изображавшими не битвы и триумфы, а вечное угасание, распад, превращение всего живого в прах и пыль.

И в центре этого величественного, леденящего душу пространства, на троне, высеченном из цельной глыбы черного льда, что никогда не таял, сидела Морана. Владычица Нави. Царица Мертвых, Зимы и Вечного Покоя.

Ее облик был одновременно прекрасен и ужасен. Длинные, волосы цвета воронова крыла ниспадали тяжелыми волнами на плечи, оттеняя мертвенную бледность кожи, похожей на самый чистый, утренний снег. Черты лица были изваяны с холодным, безупречным совершенством, но в них не было ни капли жизни или тепла. Глаза, огромные и темные, как бездонные колодцы, поглощали тот скудный свет, что был в зале. Она была облачена в струящееся платье цвета кровавого заката, а на ее голове покоился венец из черных роз, выкованных изо льда и серебра.

Фигура в дымке, не глядя по сторонам, не поднимая глаз, дошла до подножия ледяного трона и склонилась в низком, почтительном поклоне, касаясь лбом леденящего пола.

— Я все сделал, как вы и приказывали, Владычица, — его голос, обычно искаженный магией, теперь звучал четко, но сдавленно, полный подобострастия и страха. Он не смел поднять взгляд.

Легкий, мелодичный, как звон хрустальных колокольчиков, голос Мораны резко контрастировал с ее леденящим душу обликом и окружающей мертвецкой величественностью.

— Богоненавистник вернул власть, — произнесла она, и в ее словах не было ни удивления, ни злобы. Лишь констатация факта, холодная, как удар ледяной иглы по сердцу.

— Именно так, моя госпожа, — подтвердил мужчина, все еще не поднимая головы. — Все произошло так, как вы и предрекали. Шуйский пал, как и было суждено. Мстислав Инлинг на троне. И я уверен, что теперь он выступит против них. Против богов Прави. Если легенды не врут, то Инлинги в те давние времена ненавидели богов сильнее всех в этом мире. Они считали их тиранами, отнимающими свободу у людей.

Он позволил себе сделать крошечную паузу, собираясь с духом.

— И если… если он пронес эту ненависть сквозь века и свое долгое забытье… то они, боги, лишатся своей главной опоры — поддержки Российской Империи. А мы… мы будем эту ненависть всячески поддерживать и раздувать. У нас для этого все готово. Наши агенты уже в его окружении. Они будут шептать ему на ухо нужные слова, подкидывать «доказательства» их коварства, направлять его ярость в нужное русло.

Морана слушала, неподвижная, как изваяние. Лишь ее пальцы, длинные и изящные, с ногтями, отполированными до синевы, слегка постукивали по ручке ледяного трона.

— Молодец, — наконец прозвучал ее вердикт, и это одно короткое слово было наполнено ледяной лаской, от которой кровь стыла в жилах. — Я довольна. Ты все сделал правильно. И будешь щедро награжден. Как только мир погрузится в предсмертные судороги, ты получишь то, о чем мечтаешь. Бессмертную плоть и место среди верховных маршалов моей армии.

Он сглотнул, и сухое горловое щелканье гулко отдалось в мертвой тишине зала.

— Теперь готовь разрывы, — продолжила Морана, ее голос стал тверже, властнее. — В ключевых точках. На границах миров. Чтобы, когда придет время, врата Нави распахнулись не в одном-двух местах, а повсеместно. Чтобы ужас и смерть хлынули на землю нескончаемой рекой.

— Как прикажете, Повелительница, — еще ниже склонился он, почти распластавшись на ледяном полу. — Все будет готово. Мы начнем немедленно, как только вы подадите знак.

И тут с Мораной произошла перемена. Ее величественное спокойствие взорвалось изнутри. Она не вскрикнула. Она извергла из себя эмоцию, чистую и первобытную.

— ДА!!!

Этот крик не был громким. Он был… всепоглощающим. Он исходил не из ее гортани, а из самой сути этого мира, из толщи льда, из шевелящихся теней в полу. От нее повеяло такой чудовищной, античной силой, такой концентрацией вековой ненависти и мощи, что воздух затрещал, а костяные колонны застонали.

Мужчина у трона не просто рухнул — его прижало к полу невидимым прессом. Из его пор, из ушей, из уголков глаз выступила алая кровь, что засияло ярким кощунственным пятном на фоне мертвенной белизны его кожи и черноты пола. Он застонал, но не от боли, а от восторга и ужаса перед этой демонстрацией абсолютной власти.

— СКОРО ПРАВЬ ПАДЕТ! — ее голос гремел, эхом отражаясь в бесконечных сводах. — И МОЙ МУЖ ВОЗРОДИТСЯ! ОН ВОССЯДЕТ НА СВОЕМ ПРЕСТОЛЕ, И ВЕСЬ МИР СОТРЯСЕТСЯ ОТ ЕГО ПЕРВОГО ВЗДОХА! А ПОСЛЕ… ПОСЛЕ СКЛОНИТСЯ ПРЕД МОГУЩЕСТВОМ ЕГО АРМИИ! ПРЕД НАШЕЙ АРМИЕЙ! ВЕЧНОЙ! НЕУМОЛИМОЙ! НЕОСТАНОВИМОЙ!

Ее грудь вздымалась, а в бездонных глазах плясали отсветы грядущих пожаров и всеобщей гибели. Она была прекрасна в своем яростном, апокалиптическом безумии.

Повелительный, отточенный взмах ее руки — и мужчина, окровавленный и обессиленный, исчез. Не растворился, а был вырван из реальности Нави яркой, болезненной вспышкой портала, оставив после себя лишь дымящееся пятно крови на идеально черном льду.

Морана осталась одна в своем тронном зале. Ее дыхание выравнивалось. Она откинулась на спинку трона, и ее губы тронула едва заметная ледяная улыбка. Все шло по плану. Древнему, как сама смерть. Планете-тюрьме, что звалась Землей, оставались считанные месяцы. А затем наступит вечная ночь. И в этой ночи воцарятся новые, истинные владыки. Она и ее давно потерянный супруг, который вскоре должен вернуться.

И ничто — ни боги, ни люди, ни даже воскресший князь с его четырьмя духами — не могло остановить грядущий конец всего.

Глава 2

Глава 2

Пятью часами ранее…

Воздух в нашем поместье был насыщен эмоциями собравшихся здесь, казалось даже, что он искрится от нетерпеливого ожидания. Мы замерли на месте — я в своих императорских регалиях, Настя в простом, но элегантном платье, ее рука доверчиво лежала на моей руке.

Вега, Китеж и его десять призрачных воинов окружали нас плотным, незримым кольцом. Не было нужды в речах или напутствиях. Каждый из нас понимал значимость момента. Мы не просто шли объявить о себе. Мы шли ставить точку в долгой, унизительной истории узурпации.

— Готовы? — тихо спросил я, обращаясь сразу ко всем и ни к кому конкретно.

В ответ Китеж, уже облаченный в свои боевые доспехи, лишь кивнул, и его шлем скрипнул. В его горящих глазах читалось нетерпение. Вега лишь крепче сжала рукоять своего кинжала. Настя глубоко вдохнула и выпрямилась, ее хрупкость куда-то исчезла, уступив место врожденному достоинству.

Я не стал открывать портал. Вместо этого я обратился к самому тонкому и коварному из моих образов — к Водяной Змее. Но не за исцелением или гибкостью. Я призвал ее хитрость, ее умение струиться, просачиваться, быть незримой. Сомкнул руки, и магия, темная и текучая, как чернильная вода, поднялась от моих стоп, окутала всех нас. Это был не просто морок, скрывающий от взглядов. Это было полное погружение в тень. Мы стали призраками внутри призрачного зала. Для внешнего мира нас не существовало. Мы были тишиной между звуками, холодком на затылке, мимолетным ощущением чужого взгляда, который, обернувшись, никто не находил.

Одним шагом мы преодолели расстояние между поместьем и дворцом. Не через двери, а через саму ткань реальности, через щель, которую мне, как хозяину обеих точек, было несложно раздвинуть. Хорошо, что во время прошлого визита, когда мы спасали Настю, я раскидал везде свои метки. Теперь я мог переместиться к ним в любой момент.

Мы материализовались в одном из коридоров дворца, а потом уже, никем не замеченные, пройдя тайным ходом — в тронном зале, но не у входа, а на хорах, в глубокой нише, скрытой от посторонних глаз массивным бархатным занавесом. Обычно тут стояла охрана, но сейчас было пусто. Отсюда, как из театральной ложи, открывался вид на всю грандиозную панораму. Зал, полный кипящей, как раскаленный котел, аристократии. Нервный гул сотен голосов, запах дорогих духов, пота и страха. И пустующий трон, словно магнит, притягивающий все взгляды и все тревоги.

— Ничего не видно, — прошептала Настя, вставая на цыпочки.

— Смотри, — я положил руку ей на плечо, делясь с ней силой змеи.

Ее глаза расширились, когда она внезапно увидела все в мельчайших деталях. То же самое я сделал для Веги.

Мы стояли невидимые, и это давало странное, почти богохульное ощущение всеведения. А после, спустившись, мы пошли в народ, к группам вельмож, склонивших головы и тревожно шепчущихся.

— …Разумовский сошел с ума? Зачем он нас всех сюда согнал?..

— …Императрицы нет. И регента нет. Чувствую, пахнет жареным…

— …Говорят, Шуйский в последние дни как зверь в клетке метался…

— …А если это бунт? Если гвардия решила сместить и его, и ее?..

Было одновременно смешно и горько слышать эти сплетни, видеть эту панику, эту игру в муравейник, потревоженный сапогом великана. Они не знали, что великан уже здесь. И он смотрит на них.

Затем появился Шуйский со своим сыном, Алексеем. Я смотрел на этого юнца, на его полное презрения лицо, и ярость Огненного Волка закипала у меня в груди. Этот щенок посмел протянуть свои грязные руки к моей сестре! Посмел мечтать о крови Инлингов.

Мы слушали жалкую, лживую речь регента. Слышали, как он пытается взять контроль, умаляя роль Разумовского.

А потом прозвучал тот самый вопрос: «Где императрица?»

И Настя, моя храбрая, прекрасная сестра, ответила. Ее голос, звонкий и чистый, прозвучал для всех как гром среди ясного неба. Я почувствовал, как ее пальцы сжали мою руку. Я мягко сжал их в ответ. Наш час пробил.

В тот миг, когда все взоры устремились на трон, я отпустил морок вокруг нас самих, но усилил его вокруг пространства трона, создав тот самый эффект ряби, дрожания воздуха. Это был театр. И мы были его главными режиссерами, сценаристами и актерами.

Я сделал шаг вперед, и магия перенесла меня сквозь расстояние, усадив на холодную поверхность трона. В тот же миг Настя появилась рядом, ее рука легла мне на плечо — твердо, властно, с безоговорочной передачей права.

Я сидел и сквозь призму магии я видел все. Видел бледные, ошеломленные лица. Видел, как у Шуйского на лице застыла маска животного ужаса и ярости. Я слышал слова Насти, громкие и четкие, и чувствовал, как по залу прокатывается волна шока.

А потом… потом был тот самый вопль. «НЕЕЕЕЕТ!» Вопль существа, которое видит, как рушатся все его замки из песка. Я видел, как его рука взметнулась, как сгустился шар белого, яростного пламени. И в тот миг внутри меня все застыло. Не страх. Нет. Холодная, абсолютная ясность Воздушного Орла. Я просчитал траекторию, скорость, мощность. Это был отчаянный, сильный удар. Но для меня, в котором бушевали четыре образа, это было не более чем искрой от костра.

Я не стал уворачиваться. Не стал вставать. Я позволил ему прийти. И когда смертоносный шар был в сантиметре от моей груди, я просто поднял руку. Руку с перстнем — символом моего рода. Я не блокировал удар. Поглотил его. Сила Огненного Волка внутри меня с жадностью впитала в себя эту чужую, дикую ярость, переварила ее и усмирила. Это было так же естественно, как вдохнуть воздух.

И тогда я заговорил. И звук моего голоса был отлит из стали и льда. Я видел, как Шуйский ломается, как рушатся последние остатки его воли. Я отдал приказ Китежу, и появление моих верных духов, этих воплощений древней клятвы, поставило окончательную точку в его судьбе.

Но главный момент был еще впереди. Когда последние отголоски борьбы стихли, я смотрел на море склоненных передо мной голов. На этих гордых, надменных, жадных и трусливых людей. Я не чувствовал торжества. Я чувствовал… тяжесть. Тяжесть короны, которую я только что надел. Тяжесть ответственности за каждую из этих жизней, за всю эту империю, висящую на волоске над пропастью войны с Навью.

Это была не победа. Лишь начало долгого пути. И глядя в широко раскрытые, полные страха и надежды глаза моей сестры, и чувствуя твердое, безоговорочное доверие в прикосновении руки Веги, я понимал — отступать некуда. Я был дома. Я был на своем месте. И теперь мне предстояло защищать это место не только от внешних врагов, но и от тех, кто притаился в тени, притворяясь друзьями. Путь императора только начинался. И первый его шаг был сделан здесь, в звенящей тишине тронного зала, под взглядами сотен людей, которые еще не знали, обрели они спасителя или приговор…

Дверь в мой кабинет закрылась с тихим, но твердым щелчком, отсекая шумный, полный притворного подобострастия тронного зала. Воздух здесь, теперь уже в моей крепости, был другим — густым, тяжелым, пропахшим дымом от камина, воском свечей и холодной сталью доспехов, сложенных в углу на деревянной козе. Не было здесь духоты от духов, лести и страха, что витала вокруг тех, кто только что склонил головы, целуя рукоять моего меча.

Присяга состоялась. Каждый аристократ, каждый герцог и граф, чьи роды уходили корнями в седую древность, принесли клятву верности. Императору Мстиславу. Звучало странно, даже непривычно для моего собственного уха. Но они это сделали. Не из любви, не из веры в моё право, а из страха. Страх — вот единственная валюта, которую эти змеи в бархате и шелке понимают без перевода. Они видели, что сталь острее их родословных, а воля крепче замковых стен.

Я подошел к камину, протянул ладони к огню. Жар обжигал кожу, но не мог прогнать внутренний холод, ледяную пустоту, что оставалась во мне после всех этих лет борьбы, предательств и крови. Крови, которую я проливал не во имя богов, не по благословению какого-нибудь жреца, а во имя людей. Во имя порядка. Во имя того, чтобы дети не умирали от голода, пока эти самые аристократы пируют в своих замках, вознося хвалы небесным владыкам.

Боги. Презренная надежда убогих, чтобы оправдать свою слабость, и хитрая уловка сильных, чтобы держать слабых в узде. Я ненавидел их. Всей душой, каждым фибром своего существа. Они забрали у меня всё. Мою жизнь, мою надежду, мое право выбора. Они обрушили этот мир в пучину страданий и отвернулись от него. Они не помогли. Они никогда не помогали. Мир держится на стали и воле, а не на молитвах и курении благовоний.

И по самой идиотской, самой затхлой традиции, мою власть, только что признанную сильнейшими мира сего, должен был «освятить» Первожрец. Благословить. Как будто моя сила, добытая в боях и выстраданная в лишениях, нуждалась в одобрении какого-то старца в ризе, всю жизнь просидевшего в своем золотом храме.

Я знал, что он придет. Ждал этого. И готовился.

Шаги за дверью прозвучали слишком мягко, скользяще, не как твердый стук солдатских сапог. Дверь отворилась без стука — еще одно проявление его наглости. В кабинет вошел Первожрец Храма Богов, Верховный Жрец, земное воплощение «воли небес». Аркадий.

Он был высок и сух, как щепка, облаченный в белые, затканные золотом ризы, с тяжелым солнечным диском на котором было изображено дерево — символ Рода — на груди. Его длинные, седые волосы ниспадали на плечи, а лицо, испещренное морщинами, хранило выражение надменного спокойствия и непоколебимой уверенности в своей исключительности. От него тянуло запахом ладана и старого камня, запахом чего-то отжившего, но цепко держащегося за жизнь.

Он не поклонился. Не произнес титула. Его глаза, холодные и пронзительные, как шила, медленно обвели кабинет, с легкой брезгливостью скользнув по доспехам, и остановились на мне.

— Мстислав, — произнес он, и его голос, глухой и властный, резанул слух. Он намеренно опустил титул, подчеркивая, что для него я все еще всего лишь воин, узурпатор, а не император.

Кровь ударила в виски. Я сжал кулаки так, что кости затрещали. Глубокий вдох. Выдох. Рука сама потянулась к эфесу меча, висевшего на спинке кресла, но я удержал ее. Не сейчас. Еще не сейчас.

— Жрец, — ответил я, вкладывая в титул всю ледяную вежливость, на какую был способен. — Я полагаю, ты пришел осуществить традицию.

Он усмехнулся, тонкие губы изогнулись в презрительной ухмылке.

— Традиция — это то, что скрепляет мир, Мстислав. Без воли богов любая власть — прах и тлен. Она недолговечна и проклята.

— Моя власть скреплена кровью и железом, — отрезал я. — И признана твоими… верными овцами, которые только что принесли мне присягу. Их боги, видимо, не возражали.

— Их боги? — Аркадий поднял седую бровь. — Их?! Это твои боги, будущий правитель, если, конечно, ты хочешь править долго. Они даруют законность. А законность требует подношений.

Вот и все. Всего несколько фраз, и он перешел к сути. К золоту.

— Какие подношения тебя интересуют? — спросил я, делая вид, что не понимаю.

— Не меня, сын мой, — его тон стал сладким, ядовитым. — Храмы обнищали. Боги ждут благодарности за свою милость и помощь. Треть. Треть от имперской казны ежегодно. Право суда над всеми еретиками и отступниками на землях империи. И земельные наделы — лучшие земли, чтобы слуги богов могли достойно питаться, вознося молитвы за твое здравие и процветание твоего… правления.

Треть казны. Право суда. Лучшие земли. У меня перед глазами поплыли красные пятна. Это был не диалог, это был грабеж. Открытый и наглый. Пока я буду восстанавливать страну из руин, лечить раны после войн, он и его приспешники будут жиреть в своих храмах, прикрываясь «волей небес».

— Ты требуешь многого, жрец, — проговорил я, и мой голос зазвучал низко и опасно. — Моя казна будет тратиться на дороги, на больницы, на хлеб для голодающих, на новое оружие для солдат, защищающих наши границы. А не на золотые купола твоего храма.

— Что есть дороги и хлеб перед ликом вечности? — парировал Аркадий, и его спокойствие начинало выводить меня из себя. — Боги гневаются, Мстислав. Они видят твое… скептическое отношение. Их милость не бесплатна. Без нашего благословения твой трон будет шататься от первого же ветра недовольства. Мы можем освятить власть, а можем объявить ее незаконной. Еретической.

Слово «еретической» он произнес с особенным ударением. Угроза висела в воздухе, густая и неоспоримая.

— Ты угрожаешь мне?! — мой голос сорвался на крик. Я больше не мог сдерживаться.

Я шагнул к нему, и теперь мы стояли нос к носу. Я был выше его, шире в плечах, и вся моя ярость, все мое презрение к нему и к тому, что он олицетворял, выплеснулось наружу.

— В моем собственном дворце? После того, как лучшие мужи империи склонились передо мной? Ты, который за всю свою жизнь не держал в руках ничего тяжелее своего посоха?!

Его надменная маска наконец треснула. Глаза вспыхнули гневом.

— Я — глас богов на земле, маловерный червь! — закричал он в ответ, и его голос, сорвавшийся на визг, прозвучал дико в строгой тишине кабинета.– Моими устами говорят Перун, Велес, Сварог! Ты — пыль у наших ног! Империя будет стоять, пока стоят храмы!

— Храмы… — я задохнулся от ярости. — Ваши храмы — это гнойники на теле этой империи! Вы сосете из нее соки, обещая защиту, которую никогда не оказывали! Вы плодите суеверия и страхи, чтобы держать народ в узде! Вы забираете в Божественную Сотню наших лучших магов, чтобы они защищали вас от мертвяков. Не людей — вас, жрецов, и твоих трусливых богов!!! Где были ваши боги, когда орды кочевников жгли наши села? Где был ваш Перун, когда от голода вымирали целые города? Где была их сила, когда орды мертвяков несли смерть всему живому?! Молчали! Или требовали еще больших жертв!

— Ты кощунствуешь! — Аркадий трясся от бешенства, его лицо побагровело. — Твое сердце черно от гордыни! Ты возомнил себя равным небожителям!

— Я не равняюсь с вашими каменными идолами! Я — человек! И моя сила — здесь! — я ударил себя кулаком в грудь. — В моей воле, в моем разуме, в руках моих солдат! А вы — паразиты! Шарлатаны в золотых одеждах!

Мы стояли, тяжело дыша, оба кричали, не скрывая больше ненависти. Воздух трещал от напряжения, как перед грозой. И в этот момент что-то в Аркадии переломилось. Его гнев сменился чем-то более древним, более страшным. Он выпрямился во весь свой рост, и его глаза закатились, так что были видны только белки. Он воздел руки к потолку, и его голос зазвучал неестественно громко, многоголосо, словно говорили одновременно десятки людей.

— Мстислав! Сын человеческий, вознесшийся превыше своего предела! Во имя Небесного Свода, во имя Света Дажьбога и Мудрости Велеса, я, Первожрец, глас богов на земле, изрекаю тебе волю их!

Я замер, холодная волна пробежала по спине. Глупая мистификация, театр, но… что-то было в этом голосе. Что-то отталкивающее, иное.

— За твою гордыню! За твое неверие! За осквернение святынь! Да обернется против тебя твоя же сталь! Да восстанут сыны на отцов! Да предадут тебя те, кому ты доверишься! Да увидишь ты процветание твоих врагов и гибель твоих друзей! Земля, которую ты попытаешься объединить, да расколется под твоими ногами! Тень падет на род твой, и имя твое будет проклято в веках! Да не будет тебе покоя ни при жизни, ни после смерти! Да будешь ты бродить по краю вечной тьмы, и да не примет тебя ни свет, ни мрак!

Проклятие повисло в воздухе, тяжелое, липкое, словно паутина. Комната как будто потемнела. Свечи на мгновение померкли.

А потом я рассмеялся. Это был горький, яростный, почти безумный хохот, вырвавшийся из самой глубины моей души. Все мое напряжение, вся ярость нашли выход в этом смехе.

Я шагнул к нему, и смех мой резко смолк. Я смотрел ему в глаза, и в них я видел уже не гнев, а страх. Страх перед тем, кто не боится его слов.

— Ты закончил? — спросил я тихо, но так, что каждое слово врезалось в память, как клеймо. — Ты излил всю свою злобу, весь свой испуг, старик? Хорошо. Теперь слушай меня. Слушай внимательно, и передай это своим богам, если они, конечно, существуют и могут тебя услышать.

Я отступил на шаг, чтобы видеть все его дрожащее тело, его бледное, искаженное ужасом лицо.

— Ты проклял меня? Прекрасно. Вот только ты не учел одного — мне на это плевать. На тебя, на твоих трусливых богов и их окружение. Но знай, жрец, с этого дня между нами война. Война не на жизнь, а на смерть.

Я выдохнул, и в тишине прозвучала моя клятва. Тихая, стальная, неоспоримая.

— Клянусь своей кровью. Клянусь памятью павших товарищей. Клянусь будущим этой империи. Я, Мстислав Олегович Инлинг, обещаю тебе и всем твоим приспешникам: я не успокоюсь, пока последний из ваших храмов не будет стерт с лица земли. Пока ваши золотые идолы не будут переплавлены в монеты для моих солдат и в плуги для моих крестьян. Пока ваши священные рощи не будут вырублены на дрова, чтобы согреть сирот в зимнюю стужу. Пока сама память о вас не превратится в пыль и не развеется ветром. Ваша эпоха окончена. Эпоха страха перед богами — закончилась. Начинается эпоха человека. И я ее возглавляю.

Я повернулся к нему спиной, подошел к столу и взял кубок с вином. Рука не дрогнула.

— А теперь убирайся из моего кабинета, жрец. Пока я позволяю тебе уйти живым. Иди и молись своим богам. Проси их о защите. Ибо скоро я приду за тобой.

Он не сказал ни слова. Только тяжелое, прерывистое дыхание вырвалось из его груди. Потом я услышал шаркающие, спотыкающиеся шаги, скрип открывающейся и захлопывающейся двери.

Я остался один. Подошел к окну. Дворец уже засыпал. Город за стенами спал. Вся империя, не ведая того, лежала под тяжестью того, что только что произошло.

Я поднял кубок за несуществующих богов. За их падение.

— Да начнется новая эпоха, — прошептал я в тишину. — И первым ее шагом будет забвение ваших имен…

Глава 3

Глава 3

Каменистая тишина коридоров императорской цитадели была гуще и тяжелее, чем в любом подземелье. Она не давила, нет — она обволакивала, как саван, поглощая каждый звук, кроме шепота моих собственных шагов по ковру, расшитому гербами мертвых династий. И еще — кроме них.

Они шли рядом. Тени в полупрозрачных доспехах, от которых веяло морозом пустоты и запахом озона после грозы. Мои Духи-Воины. Личная гвардия, бесконечно преданная, неподкупная, подчиняющаяся лишь мне и Китежу. Они не дышали, их сердца не бились, но они были здесь. Бесшумные, неотступные, идеальные стражи. Их преданность не знала сомнений, ибо они были продолжением меня — моей ярости, выкованной в сталь, моей боли, обращенной в бдительность. В этом змеином гнезде, этом позолоченном муравейнике интриг, только они были по-настоящему моими.

Я шел, чувствуя, как гнев, разожженный добела встречей с Первожрецом, тлеет в груди черным, едким углем. Каждый нерв был натянут струной, каждый мускул горел от напряжения, которое не находило выхода. Рука снова и снова непроизвольно сжималась в кулак, вспоминая вес эфеса моего меча. Отрубить бы ему голову… О, как сладко было бы увидеть, как это надменное, пропитанное лицемерием лицо катится по мрамору, заливая его алой, живой, а не кадильной краской. Но я сдержался. И в этом сдержанном гневе не было добродетели — была лишь холодная расчетливость. Убийство Первожреца на следующий день после восшествия на престол — даже для меня, для Мстислава, это перебор. Пока что.

Но я поклялся. И мои клятвы — не пустой звук, как проклятия жреца. Его храмы падут. Камень за камнем. Идол за идолом. А что же до того, что он должен возложить корону на мою голову — обойдусь. Старые правила буду ломать — беспощадно. А кому это не понравится — уверен, подвалы Приказа Тайных Дел вместят всех недовольных.

Этот день, черт бы его побрал, вытянул из меня все соки! Присяга, этот фарс всеобщей преданности, от которого тошнило. Потом — Аркадий. А завтра… завтра, в десять утра, меня ждало новое испытание. Совещание Кабинета Министров. Горстка старых, хитрых лис, которые еще вчера с готовностью перерезали бы друг другу глотки за право лично подать мне чашу с ядом. А сегодня они будут сидеть за одним столом, улыбаться и кивать, называя меня «Ваше Императорское Величество».

Кому из них можно верить? На кого опереться? Вопросы бились в висках навязчивой, утомительной дробью. Я был правителем гигантской империи, но в этом мгновении, в этой безмолвной галерее, я чувствовал себя невероятно, оглушительно одиноким. Власть — это не трон и не корона. Власть — это люди. Верные люди. А где, скажите на милость, мне их взять?

Мысли, путаясь и наскакивая друг на друга, неслись в такт шагам. И из этого хаоса проступало одно-единственное имя. Островок хоть какой-то определенности в океане лжи. Разумовский. Начальник Приказа Тайных Дел. Паук в центре невидимой паутины, опутавшей всю империю. Человек, который знает все. Или почти все.

Он был со мной с самого начала, с тех пор, когда я призвал его. Он обеспечивал информацию, подковерные интриги, ликвидацию неугодных. Его преданность… Она была скреплена не только клятвой. Он связал свою душу со мной магией крови — древним ритуалом, который делал его неспособным на предательство. Его жизнь отныне была неразрывно связана с моей. Смерть одного неминуемо вела к гибели другого. Казалось бы, идеальный союзник. Человек, на которого можно положиться без остатка.

Но именно это и останавливало меня. Без остатка — это слишком опасно. Слишком много власти в одних руках. Да, он предан. Но преданность — штука хитрая. Преданный союзник сегодня, он может возомнить себя спасителем империи завтра. Усиливать его позиции сейчас, когда аристократия только что присягнула и смотрит на меня, как стая голодных волков на нового вожака, — безумие. Они учуют слабину. Решат, что я попал в зависимость от своего человека. Начнутся шепотки, интриги, попытки столкнуть нас лбами или переманить его на свою сторону.

Нет. Разумовский — это мой тайный клинок. Он должен оставаться в ножнах. Или выходить лишь по моему молчаливому приказу, чтобы нанести удар в полной темноте. Выносить его на свет, делать официально правой рукой, канцлером… Возможно. Когда-нибудь. Но даже тогда, если я и назначу его, все основные рычаги власти должны оставаться в моих руках. Только в моих. Армия, казна, внешняя политика — все это должно контролироваться лично мной. Разумовский может быть глазами и ушами, даже кинжалом. Но мозг и воля — это я.

Мысли эти вертелись по кругу, не принося покоя, лишь усугубляя чудовищную усталость, что свинцовой тяжестью легла на плечи. Я чувствовал себя кузнецом, который пытается голыми руками собрать рассыпавшийся механизм хитроумнейших часов, а вместо инструментов у него лишь молот и раскаленное железо. Грубая сила, что вознесла меня на трон, была бесполезна здесь, в этом лабиринте придворных условностей.

Вот и мои покои. Дубовая дверь с инкрустациями из черного дерева. Один из Духов-Воинов, опередив меня, бесшумно растворился в воздухе и прошел сквозь нее, чтобы удостовериться, что внутри пусто и безопасно. Через мгновение дверь отворилась изнутри. Идиотизм. Мания преследования, возведенная в абсолют. Но в этом мире, на этой вершине, это не мания. Это необходимость.

Я шагнул внутрь. Покои были огромны, роскошны и до отвращения чужды. Высокие стрельчатые окна, затянутые бархатом, гобелены с охотничьими сценами, огромный камин, в котором пылали целые бревна. Все это должно было говорить о мощи, о статусе. А для меня это было лишь скоплением дорогих, но бессмысленных вещей. Клетка. Самая богатая и просторная в мире, но все же клетка.

Я скинул с себя парадный мундир, бросил его на спинку кресла. Потом — сапоги. Стоял босыми ногами на холодном каменном полу, чувствуя его живительную прохладу. Я потушил все свечи, кроме одной у кровати. Тени зашевелились, поползли по стенам, сгустились в углах. Мои Духи влились в них, стали их частью, невидимым, но неусыпным стражем.

Стоило мне рухнуть на груду шелковых подушек и бархатных одеял, как тело, наконец, осознало всю глубину измождения. Мысли, еще секунду назад такие ясные и острые, поплыли, расползаясь, как чернильные кляксы на мокром пергаменте. Сквозь дымку наступающего забытья проступали обрывки: надменное лицо Аркадия… подобострастные улыбки герцогов… холодные глаза Разумовского… карта империи, испещренная значками врагов, реальных и потенциальных…

Где их взять… своих людей? Не связанных старыми клановыми узами, не обремененных долгом перед кастой жрецов? Молодых, голодных, преданных лично мне? Их нужно воспитывать. Растить. Как молодой сад из саженцев. Но на это нужны годы. А времени… времени не было. Империя, как раненый зверь, истекала кровью и ждала сильной руки. Завтрашнее совещание… нужно будет смотреть в глаза каждому. Читать между слов. Слушать не то, что говорят, а то, о чем умалчивают. Искать слабые места. Страхи. Амбиции.

Сон накатывал тяжелой, мутной волной, не несущей отдыха. Он был тревожным, беспокойным, полным образов рушащихся храмов и шепота за спиной. Я проваливался в него, как в трясину, чувствуя, как последние проблески сознания гаснут, оставляя меня наедине с грузом короны, тяжелой, как железные цепи, и холодной, как лед. Последнее, что я помнил — это призрачное ощущение присутствия моих Духов-Воинов, безмолвных часовых у трона моего одиночества…

Усталость тяжелой ночи не отпускала, даже когда я заставил веки разлепиться. Не сон, а какое-то изматывающее ползучее путешествие по лабиринтам собственного подсознания. То я бегу по бесконечному коридору, а стены — это лица аристократов, застывшие в одинаковых улыбках, но глаза у них пустые, как у мертвецов. То стою на коленях в Храме, а Первожрец Аркадий возлагает на мою голову не венец, а раскаленную докрасна железную корону, и я чувствую, как плоть горит, а его смех звенит, как бьющееся стекло. Проснулся с сердцем, колотящимся где-то в горле, с сухостью во рту и с ощущением, будто все кости переломаны и снова срослись за ночь.

Солнечный свет, робко пробивавшийся сквозь тяжелые шторы, казался наглым вторжением. Пошевелившись, я почувствовал, как заныло старое ранение в плече — верный признак усталости и нервного перенапряжения. Вчерашний день вытянул из меня все соки, а грядущий сулил лишь новые битвы, только без щита и меча, а с ядовитыми улыбками и ворохом документов.

В дверь постучали. Тихий, почти подобострастный стук.

— Войдите, — прохрипел я, с трудом отрывая голову от подушки.

Вошли две горничные, молоденькие, испуганные, с огромными глазами. В руках у них были мои новые одеяния — не простая, привычная мне одежда, а тяжелый, расшитый золотом кафтан императора.

— Ваше Величество, позволите помочь одеться? — прошептала одна из них, чуть не падая в обморок от собственной смелости.

Вид их дрожащих рук и полных ужаса лиц вызвал во мне внезапное раздражение. Я не хотел, чтобы меня сейчас трогали. Не хотел ощущать на себе эти робкие, почти что виноватые прикосновения.

— Нет. Уходите. Я сам, — отрезал я, и голос прозвучал резче, чем я планировал.

Девушки ахнули, отшатнулись, как от внезапного порыва ветра, и, путаясь в поклонах, выбежали из покоев. Я остался один. Снова. Всегда.

С трудом поднявшись с постели, я пошел в ванну, плеснул ледяной воды в лицо. Она обожгла, заставила вздрогнуть, но не смыла липкой паутины кошмаров. Одеваясь, я чувствовал, как тяжелая парчовая ткань ложится на плечи не одеждой, а новой ношей. Каждый золотой узор давил, напоминая о долге, о ожиданиях, о тех, кто сейчас, наверное, уже строит козни в своих будуарах.

Наконец, я вышел. Мои Духи-Воины, как тени, материализовались из воздуха и поплыли за мной по коридорам. Их безмолвное присутствие было единственным, что не раздражало.

Малая трапезная находилась этажом ниже. Не то, чтобы я был голоден — скорее, я понимал, что есть надо, как понимают необходимость накормить коня перед долгой дорогой.

Небольшой дубовый стол был уже накрыт белоснежной скатертью, а у стены выстроились слуги с подносами, застывшие в почтительной немоте. Их лица были масками подобострастия, но в глазах я читал тот же страх, что и у горничных. Император. Чудовище. Узурпатор. Таким они меня видят?

Я только собрался опуститься в кресло, как услышал быстрые, легкие шаги на лестнице. И прежде чем я успел обернуться, в комнату впорхнула Настя.

Вся в солнечных лучах, падающих из высокого окна, в простом, но изящном платье, с развевающимися волосами цвета спелой пшеницы. И с улыбкой. Широкой, бесхитростной, настоящей. Улыбкой, которая одним своим существованием опровергала всю мрачную напыщенность этого дворца.

— Братик! — звонко крикнула она, и это прозвучало как глоток родниковой воды в знойный день.

Она подбежала, встала на цыпочки и, не дав мне опомниться, чмокнула в щеку. Легкий, быстрый, как взмах крыла бабочки, поцелуй. От нее пахло полевыми травами, свежестью и чем-то неуловимо сладким, словно детством.

— Ты уже тут, а я боялась проспать! — заявила она, усаживаясь на стул рядом и сгребая складки платья. Ее глаза, яркие и живые, устремились на слуг с таким голодным и нетерпеливым блеском, что те, кажется, даже замельтешили быстрее.

Я не мог сдержать улыбки. Уголки губ сами потянулись вверх, разглаживая застывшую маску усталости.

— Оглодала? — спросил я, глядя, как она с восторгом наблюдает за появлением на столе тарелки с фруктами.

— Ты не знаешь, чем меня тут кормили!!! — возмущенно всплеснула она руками. Ее мимика была настолько выразительной, что за ней можно было наблюдать как за театральным представлением. — Я вчера хотела мяса, а мне принесли какую-то воздушную кашу с лепестками роз! Говорят, они съедобные, но фу… Представляешь? Лепестки! Я чуть не умерла с голода. Я же растущий организм!

Она это произнесла с такой серьезностью, что я фыркнул. Ей было четырнадцать, но в свои «растущие организмы» она вкладывала весь драматизм голодающей путешественницы, заброшенной в пустыню.

— А по тебе и не скажешь, — пошутил я, протягивая руку и щекоча ее в боку, якобы проверяя, насколько она исхудала. — Все на месте. Ребра не торчат.

— Пре-кра-ти! — залилась она смехом, извиваясь на стуле, как угорь, и отбиваясь от моей руки.

Ее смех был заразительным, чистым, он звенел в тихой трапезной, заставляя даже унылых слуг прятать улыбки. А уж мне это было как бальзам по сердцу. Раздражение утра начало медленно, но верно испаряться.

Наконец, она успокоилась, отдышалась и, хитро сощурив свои голубые, как небо, глаза, посмотрела на меня.

— Ну что, Ваше Императорское Величество, какие у вас на сегодня планы? Покорять земли, казнить непокорных, раздавать титулы?

— Совещание с министрами, — выдохнул я, и все тяжелое, что отпустило было на мгновение, вернулось сторицей. Представление их лиц, их льстивых речей, их вежливых, но смертоносных уколов, заставило меня снова почувствовать усталость.

— Фу-у-у, — скривилась Настя, вытягивая губки бантиком. — Скукота смертная. Сидеть, слушать, как они мямлят… Но я в тебя верю! Ты их всех переумнеешь и перехитришь!

Она сказала это с такой непоколебимой уверенностью, словно сообщала о том, что солнце встает на востоке. В ее мире так и было. Я для нее был не императором, не узурпатором, не темным властелином. Я был братиком. Ее старшим братом, другом, защитником. И в этой простоте была сила, перед которой отступали все мои демоны. Тем, кого она обрела совсем недавно и с кем не намеревалась больше расставаться. Никогда.

И тут у меня в голове созрел план. Отчаянный, безрассудный и, возможно, гениальный. — Неа, — сказал я, и в моем голосе зазвучали вдруг игривые нотки. — Ты идешь со мной.

Его лицо вытянулось. Глаза округлились от ужаса. — Что?! — выдавила она.

— Я ж не знаю, кто есть кто! Их же штук десять соберется. А может, и больше. А я и фамилий-то не запомнил. Вот ты и будешь мне шептать на ушко: «Этот — герцог такой-то, у него дочь замужем за тем-то, а сам он ворует с медных рудников. А вон тот — граф эдакий, друг Первожреца, и смотрит на тебя, как на исчадие ада». Ну, в общем, в своем духе.

— НЕ-Е-Е-ЕТ!!! — завопила она с таким отчаянием, словно я собрался вести ее на плаху. Она даже вскочила со стула. — Мстислав, да ты с ума сошел! Я там умру от скуки! Они все старые, противные, смотрят свысока! И пахнут пылью и перегаром! Я не пойду!

— ДА-А-А-А! — заорал я в ответ, уже дурачась, и, поднявшись, разразился своим коронным приемом — классическим, раскатистым, театральным смехом злодея из балаганной пьесы. — Ты думала, жизнь императорской сестры — это одни банкеты да наряды? А вот и нет! А теперь едим — и в бой! В бой с бумагами, отчетами и кислыми рожами министров!

Я стоял, раскинув руки, и хохотал, а она смотрела на меня, сначала с возмущением, потом с недоумением, и наконец, не выдержав, фыркнула. Потом еще раз. И вот уже она смеялась, хоть и сквозь негодование, давая мне подзатыльник.

— Дурак ты, Мстик! — перековеркала она мое имя и увернулась от руки, которой я хотел отвесить ей легкий подзатыльник. — Совсем меня не бережешь!

— Зато нам весело! — парировал я, садясь обратно и наливая себе кофе. Горечь напитка казалась сейчас удивительно уместной.

— Ладно, — сдалась она с театральным вздохом, плюхнувшись на стул и взяв с блюда самую румяную грушу. — Но если я усну прямо на твоем плече и начну храпеть, виноват будешь ты!

— Договорились, — ухмыльнулся я. — Буду говорить, что это у меня такая новая придворная должность — Отдушинка для снятия стресса. Официально храпит на всех совещаниях.

Она запустила в меня виноградиной.

Вот так, всего за пару минут, с ее легкой руки мир перестал быть грузом гранитных проблем и стал… игрой. Сложной, опасной, но игрой.

Я смотрел, как Настя с аппетитом уплетает грушу, болтая ногой под столом, и чувствовал, как лед в груди понемногу тает. Она была моим талисманом. Моим живым напоминанием о том, ради чего все это затевалось. Не ради власти самой по себе, а ради возможности защитить вот это — простоту, искренность, право есть грушу и смеяться, не оглядываясь на интриги.

Совещание с министрами все так же маячило впереди мрачной тучей. Я все так же не знал, кому доверять. Разумовский с его магической клятвой все так же оставался единственной опорой, но опорой, которую нельзя было выставлять напоказ. Но теперь у меня появлялось секретное оружие. Не шпион с досье, не воин с мечом. А девчонка с голубыми глазами и безграничной верой в то, что ее брат всех перехитрит.

И знаете что? Глядя на ее улыбку, я и сам почти в это поверил. Почти. Предстоящий день все еще был полон опасностей, но теперь в нем появилась капля света. И иногда одной капли достаточно, чтобы разглядеть дорогу в кромешной тьме.

Глава 4

Глава 4

Совещание с министрами должно было начаться через час. Час — это целая вечность, которую можно убить на просмотр государственных бумаг, или же… потратить на что-то куда более важное. Настя, доев свою грушу и успевшая стащить с моей тарелки кусок ветчины, смотрела на меня с вызовом, предвкушая, видимо, новые попытки вовлечь ее в бюрократические ужасы. Но у меня в голове зрел другой вопрос. Тот, что тлел в глубине сознания с самого первого дня, когда я узнал о происходящем в империи.

Распорядившись, чтобы слуги вышли, и дождавшись, когда мы останемся одни, я откинулся на спинке стула, стараясь придать своему лицу максимально нейтральное выражение.

— Насть, — начал я, заставляя голос звучать мягко, почти небрежно. — Я все время хотел спросить… о твоих родителях. В официальных хрониках — сплошная шелуха. «Трагический несчастный случай», «внезапная кончина». Все знают, что это ложь, но детали тонут в слухах. А мне… мне нужно знать. Что случилось на самом деле?

Она замерла. Пальцы, только что игравшие с виноградной кистью, сжались. Веселье, сиявшее в ее глазах еще секунду назад, угасло, словно свеча на сквозняке. Она не выглядела испуганной или расстроенной — скорее, отстраненной, будто заглядывала в давно замурованную комнату собственной памяти.

— Мы поехали к графу Румянцеву, — тихо начала она, глядя куда-то мимо меня, на солнечные зайчики, плясавшие на стене. — Это старый друг отца. У него был день рождения. Помнится, я так не хотела ехать… Мне было скучно на этих взрослых приемах. Но родители настояли. Говорили, надо поддерживать связи.

Она замолчала, делая глоток воды. Рука чуть дрожала.

— Поместье у него было огромное, белое, с колоннами. Взрослые собрались в бальном зале и в библиотеке — пить, говорить о политике, смеяться. А нас, детей, отправили на дальний луг, за конюшни. Там был манеж, и нам разрешили кататься на лошадях. Я… я тогда обожала верховую езду. У меня был свой пони, Гроза.

На ее губах на мгновение мелькнула слабая, печальная улыбка.

— Был уже вечер. Солнце садилось, такое огромное, багровое. Я помню, как смеялась, гоняясь за своим двоюродным братом Мишей. Он был старше, дразнил меня, показывал, как надо правильно держаться в седле… А потом…

Она закрыла глаза. Я видел, как напряглись ее веки, как сжались уголки губ.

— А потом мир взорвался. Не сбоку, не где-то вдали. Сверху. С неба. Без звука, без предупреждения. Просто… упало солнце. Огромный, ослепительный шар пламени. Бело-голубой, как молния, но в тысячу раз больше. Он ударил прямо в главный дом.

Она открыла глаза, и в них стоял тот самый, застывший навсегда ужас.

— Звук пришел позже. Такой, будто сама земля разорвалась пополам. Грохот, от которого содрогнулось все. Нас с лошадей просто смело, будто щепки… Грохот, потом — ветер. Нет, не ветер, а стена из раскаленного воздуха. Она пронеслась над нами, вырывая с корнем деревья, срывая черепицу с конюшен. Меня отбросило на несколько метров, я ударилась головой о землю… Очнулась — в лицо бил горячий, едкий ветер, неся с собой запах… запах гари, расплавленного камня и… жареного мяса.

Она сглотнула, и я видел, как ей физически нехорошо.

— Мы лежали на земле, оглушенные, некоторые плакали, у кого-то были переломы. А смотрели все в одну сторону. Туда, где еще час назад стоял белый дворец. Там… там ничего не было. Только гигантская черная воронка, из которой валил дым. И все вокруг — на сотни метров — было покрыто черным стеклом. Как будто песок расплавился и застыл. Ни стен, ни деревьев, ни людей… Ничего.

Я молчал. Мои собственные проблемы, интриги, борьба за трон — все это вдруг показалось мелким и ничтожным перед этим чудовищным, бессмысленным актом уничтожения.

— Выжившая охрана кинулась к нам, — продолжила она монотонно, словно заученный урок. — Они нашли нас. А в кратере… там нечего было искать, Мстислав. Ни тел, ни обломков. Все испарилось. Отец, мамы, Володя… все, кто был в доме. Граф Румянцев, его семья, гости, слуги… больше трехсот человек.

— А вы? — тихо спросил я. — Дети на лугу… вас не задело?

— Нет, — она покачала головой. — Нас только ветром повалило. Кратер был… идеально круглый, метров пятьсот в диаметре. А мы были как раз на его границе. Луг кончался, начинался парк. Огонь… плазма, что ли… не перекинулась дальше. Как будто удар был точечным, точнейшим. Расчетливым.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах впервые появился не детский испуг, а взрослое, холодное понимание.

— Это была атака, Мстислав. Спланированное убийство. Кто-то хотел уничтожить отца и всю его семью. И преуспел. Почти.

«Почти». Это слово повисло в воздухе между нами, тяжелое и звенящее.

— Меня потом спрашивали… — продолжила она. — Спрашивали, видела ли я что-то перед ударом — летящий снаряд, магический след, что-то еще. Но я ничего не видела. Только падающее солнце. Говорили, что это могла быть древняя магия, шаровая молния гигантской силы, ритуал жрецов…, но кто и почему — так и не выяснили.

— Расследованием занималась Служба Безопасности Шуйского, — констатировал я, и во рту у меня стало горько.

— Да. Они составили толстенные отчеты. Называли версии — от теракта магов-диссидентов до несчастного случая с использованием запретного артефакта. Но все это была ложь. Я это знала, даже будучи ребенком. Все знали.

Я отпил воды, давая ей и себе время прийти в себя. Картина вырисовывалась чудовищная. Идеальное цареубийство. Полное уничтожение правящей династии. Всех, кроме одной девочки. Чудом уцелевшей. Слишком уж удобное чудо.

— Насть, — снова начал я, тщательно подбирая слова. — А тебе не кажется… что твое спасение было слишком уж удачным? Что кто-то… может быть, не хотел тебя убивать?

Она смотрела на меня, и я видел, что эта мысль не нова для нее. Что она сама долгие ночи ломала над этим голову.

— Девочка на троне, — прошептала она. — Удобная пешка. Беспомощная. Неспособная править. Идеальная марионетка для того, в чьих руках окажется реальная власть. Регента. Аристократического Совета. Кого угодно.

Мы оба молчали. Один и тот же образ стоял перед нашими глазами: холодные, пронзительные глаза Василия Шуйского, регента при малолетней императрице, человека, который держал в руках все нитки расследования и который после катастрофы стал самым влиятельным человеком в империи. До моего прихода.

— Вопросов к Шуйскому, — медленно проговорил я, — становится все больше. «Ищи, кому выгодно». А выгодно было ему. Очень. Он получил практически неограниченную власть на годы. И если бы не я… кто знает, может, ты до сих пор была бы куклой в его руках, а он — теневым правителем.

Она вздрогнула.

— Ты думаешь, это он?..

— Я ничего не думаю. Пока. У меня нет доказательств. Только логика и запах жареного мяса, который ты запомнила. И тот факт, что его служба так и не нашла виновных. Или не захотела искать.

Я отодвинул тарелку. Аппетит пропал напрочь. Вместо крошек от завтрака передо мной лежала бездна подозрений.

Шуйский. Хитрый, умный, беспринципный. Один ли он это провернул? Сомневаюсь. А значит, там, на совещании будут сидеть те, кто ему помогал. Возможно, стоило спуститься в подвалы Тайного Приказа и поговорить с ним перед совещанием с министрами? Нет, сегодня будет общее знакомство и надо показать, что я ничего и никого не подозреваю. Что, в принципе, будет не сложно — я ж новый человек для всех. Но приказ проследить за всеми Разумовскому отдам — намекну этим аристократам, что будет следствие, и посмотрим, кто задергается.

Но сначала — совещание. Арена, где мне предстояло сделать первые шаги, определить союзников и врагов, почувствовать почву под ногами. История с Настей и ее семьей добавляла в игру новый, смертельно опасный элемент. Теперь это была не просто борьба за власть. Это было расследование величайшего преступления империи.

— Ладно, — вздохнул я, с силой отталкиваясь от стола. — Хватит копаться в пепле. Пора идти и смотреть в глаза нашим министрам. Приготовься, сестренка. Тебе предстоит увидеть настоящее шоу.

Она встала, поправила платье. Детская беззаботность с нее слетела, как маска. В ее позе появилась собранность, даже суровость.

— Я готова, — сказала она тихо, но твердо. — И, брат… спасибо, что спросил.

Я кивнул. Мы вышли из трапезной и двинулись по коридору к лифтам, что должны были доставить нас в административное крыло. Мои Духи-Воины скользили за нами беззвучной стражей. Но сегодня их незримое присутствие не успокаивало. Сегодня за мной тянулся шлейф старой трагедии, и мне казалось, что запах гари и расплавленного камня будет преследовать меня до самого конца этого долгого, долгого дня.

Лифт, обитый темным деревом и полированной бронзой, плавно понес нас вниз, в административное крыло дворца. Гул механизмов был единственным звуком, нарушавшим тяжелое молчание. Настя стояла рядом, непривычно прямая и серьезная. Я видел, как она сжимает и разжимает пальцы, спрятанные в складках платья. Не страх, нет — скорее, сосредоточенность охотника, входящего в лес, полный скрытых ловушек.

— Готова? — тихо спросил я, глядя на ее отражение в матовой бронзе двери.

— Я же говорила — готова, — отозвалась она, поднимая подбородок.

В ее глазах вспыхнул знакомый огонек. Огонек азарта. Возможно, мое предложение было не такой уж и плохой идеей.

Двери лифта бесшумно раздвинулись, открывая длинный, строгий коридор, освещенный матовыми шарами холодного магического света. Здесь не было позолоты и гобеленов — только полированный гранит, стальные двери с табличками и гулкая, давящая тишина, нарушаемая лишь приглушенными голосами из-за одной из них.

Двое стражников у двери в Императорский кабинет — из личной гвардии Разумовского, но с гербами Инлингов, сменившие прежнюю дворцовую стражу, — щелкнули каблуками, отдавая честь. Их лица были каменными масками. Я кивнул, и один из них распахнул перед нами тяжелую дверь.

Комната предстала перед нами во всей своей удушающей торжественности. Огромный овальный стол из черного дерева, похожий на гигантский гроб, занимал центр. Стулья с высокими спинками, обитые темно-бордовым бархатом, были расставлены с геометрической точностью. Вдоль стен, в полумраке, замерли секретари с блокнотами, готовые застенографировать каждое слово. Воздух был густым, пропитанным запахом старого пергамента, дорогого парфюма и чего-то еще — страха, подобострастия и затаенной вражды.

Все они уже были здесь. Девять самых влиятельных людей Империи, не считая меня. Кабинет Министров. Зверинец в бархате и шелке.

Когда я вошел, они, как по команде, поднялись. Скрип стульев, шелест одежд. Я видел их глаза — десятки глаз, уставившихся на меня. Они скользили по мне, оценивающе, изучающе, пытаясь разгадать загадку по имени Мстислав. Откуда он? Где был все это время? Какую тайну скрывает его прошлое? Они ломали над этим головы. Пусть ломают.

Я прошел к своему креслу во главе стола. Оно было чуть выше остальных. Трон в миниатюре. Настя, как и договорились, тихо устроилась на стуле чуть позади и слева от меня, в тени, где ее почти не было видно.

— Прошу садиться, господа, — сказал я, опускаясь в кресло. Мой голос прозвучал ровно, спокойно, без тени волнения. Это был голос генерала, отдающего приказ на поле боя.

Они сели. Наступила пауза. Я медленно провел взглядом по лицам, давая им понять, что я здесь не проситель, а хозяин.

— Мы все сегодня впервые встречаемся в таком составе, — начал я. — Я — Мстислав Первый. Вы — мои министры. Давайте начнем с представлений. Кратко. Имя, должность, основные направления работы.

Я дал команду, и теперь наблюдал, как они ее исполняют. Первым, слева от меня, поднялся сухопарый, седой как лунь мужчина с умными, пронзительными глазами, в которых светился холодный, почти машинный интеллект.

— Лев Сергеевич Шуйский, — произнес он четко, без эмоций. — Начальник Императорской Службы Охраны. Контроль над всем что происходит во дворце, сопровождение императора и значимых для империилиц, а так же их охрана.

«Брат или просто родович?» — пронеслось у меня в голове.

Я кивнул, сохраняя невозмутимое выражение лица. Его взгляд был острым, как отточенный кинжал. Он не пытался казаться преданным. Он просто констатировал факт. Этот человек был опасен.

Пока он говорил, до моего уха донесся едва слышный шепот Насти:

— Был правой рукой моего отца, но после… его власть стала почти абсолютной. Боится его весь свет. Говорят, у него есть досье на каждого. Был очень близок с Василием, ну, тем, что регент. Некоторые считают, что среди них двоих этот был главным. Но оставался всегда в тени.

Следующим поднялся полный, румяный мужчина с обходительной улыбкой и хитрыми, бегающими глазками. Его тучность казалась неестественной, почти карикатурной на фоне аскетизма Шуйского.

— Борис Федорович Крутиков, Ваше Величество, — он почтительно склонил голову, и я поймал на себе его взгляд — любопытный, оценивающий, торговый. — Министр финансов и экономики. Казна, налоги, торговля, монетный двор.

— Хитрый толстячок, — тут же прошептала Настя. — Его состояние сравнимо с казной целого региона. Знает цену всему, кроме чести. Друг Первожреца, жертвует храмам баснословные суммы.

Я снова кивнул, давая понять, что услышал. Крутиков сиял, как новенькая монета.

Третий был высок, строен, одет с безупречной, даже несколько щегольской элегантностью. Его лицо, обрамленное аккуратной седой бородкой, выражало вежливую снисходительность.

— Князь Георгий Владимирович Оболенский, — представился он с легким, едва уловимым акцентом аристократа, для которого все вокруг — плебеи. — Министр иностранных дел. Дипломатия, международные договоры, посольства.

— Сноб, — безжалостно диагностировала Настя. — Считает, что истинная империя кончается за столичной чертой. Женат на третьей дочери короля Суоми. Мечтает о союзе с западными державами против «восточных варваров».

Далее — коренастый, плечистый мужчина в строгом, почти военном мундире, но без погон. Его лицо было испещрено шрамами, а взгляд — прямым и тяжелым, как удар кулаком.

— Алексей Петрович Громов, — отбарабанил он. — Министр обороны. Армия, флот, гарнизоны, оборонительные сооружения.

— Солдат. Честный, насколько это возможно здесь, — шепот Насти стал тише, почти уважительным. — Предан империи, а не отдельным личностям. С отцом моим прошел три войны. Говорят, он был против регентства Шуйского. Но обрати внимания на его зама — его, правда, тут нет. Он был предан регенту как собака.

Это было интересно. Возможный союзник? Или просто человек, для которого присяга — не пустой звук?

Следующей поднялась женщина. Высокая, худая, с лицом аскета и горящими фанатичным огнем глазами. Ее черное, простое платье резко контрастировало с богатыми нарядами других.

— Мать Серафима, — ее голос был низким и властным. — Представитель Синода Храма Богов в Кабинете. Духовное окормление, благотворительность, надзор за нравственностью.

— Глаза и уши Первожреца, — мгновенно среагировала Настя, и в ее шепоте послышалась неприкрытая неприязнь. — Фанатичка. Искренне верит, что любая светская власть — это конкурент власти духовной. Ненавидит тебя уже за то, что ты дышишь без ее благословения.

Я встретился с ее горящим взглядом. Да, здесь враг был явным и непримиримым.

Далее — молодой, нервный мужчина с взъерошенными волосами и очками, съехавшими на кончик носа. Он что-то бормотал себе под нос, перебирая кипу бумаг.

— Виктор Игнатьевич Зимин, — выпалил он, поправляя очки. — Министр наук и просвещения. Академии, университеты, школы, научные изыскания.

— Ученый-сумасшедший, — прошептала Настя. — Живет в своих лабораториях. Говорят, он близок к открытию принципа полета без магии. Все над ним смеются, но отец… мой отец его поддерживал. Безобидный, если его не трогать.

Следующий — импозантный мужчина с густыми, закрученными усами и громким, раскатистым голосом.

— Граф Дмитрий Павлович Сибирский! — представился он, как будто выступая на параде. — Министр путей сообщения и инфраструктуры. Дороги, мосты, каналы, почта!

— Болтун и хвастун, — безжалостно охарактеризовала его Настя. — Любит громкие проекты и откаты. Но дороги при нем, говорят, действительно строят. Главное — не давать ему слишком много денег и не слушать его бесконечные рассказы о его подвигах на охоте.

И, наконец, последний. Небольшого роста, щуплый, с невыразительным лицом, которое сразу забываешь. Он сидел, сгорбившись, и, казалось, старался занять как можно меньше места.

— Семен Семенович Липкин, — пробормотал он почти неслышно. — Министр земледелия и продовольствия. Сельское хозяйство, снабжение городов, заготовки.

— Серая мышка? — тихо спросил я у Насти.

— Очень нужный человек, — она покачала головой. — Граф Липкин. Честный труженик. Его все игнорируют, пока не наступает голод. Тогда на него сваливают всю вину.

— Григорий Андреевич Разумовский — начальник Приказа Тайных дел. Внешняя и внутренняя безопасность империи.

Представления закончились. Я обвел взглядом всю эту пеструю толпу. Усмехнулся, глядя им в глаза. Карты розданы, и мне есть чем играть. Пожалуй, начнем с самого сладкого…