Мстислав Дерзкий часть 2

Глава 1

Право древней крови

Часть 2

Глава 1

Императорский дворец. Российская империя.

— Отстань от меня! Я не буду есть эту гадость!!! — кричала со слезами в голосе девочка на служанку, что пихала ей тарелку с жидкой манной кашей, в которой с трудом угадывались очень мелко нарезанные фрукты. — Я хочу мяса. С кровью! И картошки жареной. И огурчиков малосольных!!!

— Но его Сиятельство сказал, что для вас полезней…

— Вот пусть он сам ее и жрет!

— Не к лицу Вашему Величеству так выражаться…

— Именно. Я императрица, а значит, могу и буду говорить, что хочу и как хочу! А еще сама буду выбирать, что мне есть. Отнеси ему это… Это дерьмо, а мне принеси нормальной еды!

— Боюсь, это невозможно. За вашим питанием следят лучшие лекари страны. И именно они решают, что вы будете есть. Прошу вас, Ваше Величество, будьте послушной девочкой и ешьте, что вам предписано. К тому же, эта каша действительно очень вкусная…

— Не буду! — решительно топнула Анастасия Федоровна ножкой. — Кто смеет за меня решать, что мне делать? Кто им всем дал такое право?!

Служанка нахмурилась и подвинула тарелку еще ближе.

— Вот когда достигнете восемнадцати лет, тогда и будете решать, что делать и когда. А пока выполняйте, что вам умные люди говорят…

Этого девочка уже снести не смогла, один удар рукой — и каша растекается по лицу вредной бабки, которую юная императрица давно уже считала личным тираном и врагом номер три. Выше нее в этом списке ненависти были только дядюшка Шуйский и его сынок-идиот. А кстати, вот и он — легок на помине.

— Чего орешь, мелкая? — без стука вошел в ее личные покои тот, кого она ненавидела всем сердцем. Слизняк, ублюдок, самодовольный идиот — какими только словами она его не обзывала! Но ему всё, как с гуся вода — только ржет, как ненормальный, и издевается. И этого урода ей прочат в мужья?! Да она руки на себя быстрей наложит, чем выйдет за него! Мелкий, худющий, как доска, с вечно нечесаными волосами — прямо предел мечтаний какой-нибудь свинопаски. А уж про вечно застывшую гримасу брезгливости на его лице можно было и не упоминать.

— Твое какое дело? И научись, прежде чем заходить ко мне, стучаться. А то в другой раз можно и огнем в морду получить. Я, конечно, потом немножко раскаюсь, но тебе-то будет уже все равно.

— Маг одиннадцатого уровня мне ничего не сделает, — самодовольно заявил тот, чуть отодвигаясь от служанки, что вытирала лицо от каши, со злобой глядя на девочку.

— А давай проверим? — в руке императрицы зажегся огонек размером с яблоко. — Хотя, с твоим двенадцатым, работающим через раз, наверное, это слишком. И я даже не уверена насчет него — такой нестабильный источник вообще бывает только у простолюдинов. Наверное, за тебя хорошо заплатили при присвоении ранга.

— Вот еще, — брезгливо скривил губы Шуйский-младший. — У меня пиджак новый, еще испортишь его своей криворукостью.

— А что? Твой папочка не награбил тебе на еще один?

— Ты за языком-то следи… -нахмурился парень.

— А то что? Ну вот что вы мне сделаете, кроме того, что уже успели? А я тебе скажу — ни хре-на! Я могу тебя изуродовать, и максимум, что мне за это будет, меня накажут… Ну, как-нибудь. Потому как стоит хоть волоску с моей головы упасть, вас терпеть больше не станут. Вы давно ходите по краю, и сам знаешь, что среди Высших родов растет недовольство. Так что пошел вон отсюда! И если еще раз заявишься без стука, сильно пожалеешь!

Шуйский-младший лишь презрительно ухмыльнулся.

— Я буду заходить куда захочу и когда захочу. Пойми и прими — твой зад сидит на троне ровно до тех пор, пока это удобно нам. Ты никто и ничто. Птичка в золотой клетке, которую в любой момент может наказать хозяин. Например, забыв покормить. Кстати, — обратился он к служанке, — урежьте-ка ей порцию в два раза. Кажется, у нее появилось слишком много энергии, и в голову полезли глупые мысли.

— Как прикажете, Ваше Сиятельство, –с довольным видом поклонилась служанка, окончательно вытерев с лица манную кашу. — Лично прослежу.

— И не сомневаюсь, — кивнул тот. Потом свысока глянул на девочку: — А ты посиди и подумай над моими словами. Надеюсь, в следующий раз, когда я зайду к тебе, ты будешь более приветлива. Впрочем, на самом деле мне все равно.

Развернувшись, он вышел, а следом за ним и служанка, успев метнуть в девочку ненавидящий взгляд. За это она с третьей позиции в личном списке переместилась на первую.

Угрюмо посмотрев им вслед, девочка подошла к двери, подергала ручку — заперто. Отлично. Провела рукой, активируя охранные руны — теперь к ней никто зайти не сможет. Жаль, что они срабатывали лишь раз в день.

Подойдя к противоположной стене, девочка снова сделала похожий жест, и перед ней открылся широкий тайный проход, когда часть стены сдвинулась в сторону. Прекрасно зная дорогу, она уверенно зашагала по коридору, который тускло освещался магическими светильниками.

— Ваше… Ваше Величество, -склонилась перед ней женщина лет пятидесяти, в выцветшем халате и с усталым лицом.

Комната, где они находились, напоминала каменный мешок с одной дверью, без окон. Комната прислуги, поломойки. Низшая должность во дворце.

— Оставь, Лина, — поморщилась та. — Я такое же величество, как ты сиятельство. Правильно мне сказали, я никто. Просто птичка в клетке.

— Опять с Алексеем ругались?

— А что? Так заметно? — императрица, ничуть не сомневаясь, уселась за стол и жадно следила, как женщина ставит на него приборы.

— У вас глаз дергается. А это верный признак того, что вы в ярости. И причиной этого, учитывая, что регента нет во дворце, может быть только его сын.

— Я стала предсказуемой. Какой кошмар, — совсем не аристократично Настя затолкала в рот большой кусок мяса и, щурясь от удовольствия, принялась его энергично жевать.

— Нет. Вы так только на Шуйских реагируете, — женщина с улыбкой смотрела на девочку, которая жадно уплетала еду, сметая все со стола.

Лина была единственной, кто сохранил преданность роду Инлингов и лично Насте, которую знала с рождения и была готова отдать свою жизнь за ее счастье. Бывшая фрейлина и кормилица сохранила некоторые связи вне дворца и теперь активно собирала все слухи, которые вились вокруг Шуйских. Скрипя зубами, ей пришлось согласиться на предложение Разумовского стать его глазами и ушами при дворе. Утешало ее лишь то, что это служит благу империи и ее воспитанницы.

Много раз она хотела увести девочку и уже там, за пределами дворца, поднять бунт против регента. Но время для такого шага еще не пришло — сторонников юной императрицы все еще было слишком мало. Но Лина работала над этим, готовясь в любой момент все же бежать вместе с Анастасией.

— Я бы им всем головы отрубила, –воинственно взмахнула девочка вилкой. — А особенно Алексашке. Слышала, что этот урод опять учудил?

— Нет, а что?

— Притащил на урок банку с белой краской и вылил ее на голову Вики Астаховой, дочери графа Астахова. Ну, ты же помнишь, это начальник внутренней канцелярии. И знаешь, почему? Потому что она назвала его безмозглым. И ведь верно сказала — он даже элементарных правил построения магических конструктов не знает. А когда она ему врезала за это — эх, как жалко, что это была не я, — он разревелся и убежал. А потом набежали всякие защитники, и ее долго ругали. И за что?! За правду?!

— Нынче правда не в чести во дворце, — тихо сказала служанка, опустив глаза.

— Когда правил отец, такого не было, — категорично заявила девочка. — Ладно, мне пора возвращаться и имитировать голодные обмороки. А делать это с полным животом очень сложно. Пока, до вечера!

Махнув рукой, Настя быстро скрылась в тайном проходе в стене, и спустя всего пять минут уже вновь была в своей ненавистной комнате, которая казалась слишком большой для одной девочки. Чрезмерно большой.

Высокие потолки, расписанные сценами из жизни богов и украшенные позолотой, терялись в полумраке, нависая каменным небосводом. Стены, обитые парчой цвета увядшей розы, поглощали звуки, делая каждый вздох неслышным, каждый шаг — беспомощно глухим.

Воздух здесь стоял густой, спертый, пахнущий эфиром от никогда не гаснущих магических светильников в массивных подставках, закрепленных прямо на стене, древней мебелью и сладковатым, приторным ароматом благовоний, который ей был так ненавистен.

Всюду — золото. Золото рам на портретах суровых предков, чьи глаза, написанные маслом, следили за ней с немым укором. Золото на ручках тяжелых, никогда по-настоящему не открывавшихся окон, забранных ажурной решеткой — якобы от воров, на самом деле — от нее самой. Золото по краям огромной не по возрасту кровати с балдахином из плотного бархата, похожей на погребальный катафалк. Роскошь давила. Душила. Была не свидетельством богатства, а подтверждением заточения.

Это была не комната. Это была клетка. Прекрасная, дорогая, выстланная шелками и уставленная фарфоровыми безделушками, но клетка. Ее золотая клетка.

Анастасия Федоровна сидела на подоконнике, поджав под себя ноги в тонких шелковых туфлях. Лоб она прижала к холодному стеклу, взирая на кусочек мира, который ей дозволялось видеть: парадный двор, где маршировала стража в синих с золотом мундирах — цветах Шуйских, а не ее. Ее цветов у нее не было. Точней, были, но их отняли, полностью перекроив форму гвардейцев, несмотря на их возмущенный ропот.

На роскошном персидском ковре у ног валялась скомканная куча бумаги — очередной доклад от регента, который был вручен ей «на подпись и ознакомление».

Слова сливались в ядовитые строчки: «совет находит целесообразным…», «Ваше Величество соблаговолит утвердить…», «воля регентского совета непреклонна…».

Ее воли не существовало. Ее подпись — всего лишь кривая, детская закорючка, которую ставят под чужими решениями, прикрывая ее именем свои грязные игры.

Горечь подкатывала к горлу, едкая и беспомощная. Они, Шуйские… Их лица всплывали в памяти — улыбчивые, сладкие, с глазами холодными, как зимний камень. Они говорили с ней снисходительно, как с несмышленым щенком, а за спиной творили, что хотели. Ее унижали ее же троном. Ее именем облагали народ новыми поборами. Ее титулом развязывали мелкие, подлые войны.

Рука сама сжалась в кулак, костяшки побелели. Она ударила им по холодному стеклу — тихо, глухо. Боль пронзила суставы, но была приятной. Единственное, что она могла контролировать — это собственная боль.

Иногда, вот так, когда за дверью замирали шаги придворных и в покоях воцарялась мертвая, давящая тишина, ее охватывала такая ярость, что хотелось кричать. Кричать до хрипоты, до кровавых слез, рвать на себе это дурацкое платье с кринолином, ломать эти дурацкие золоченые стулья, крушить все вокруг. Чтобы увидеть хоть каплю настоящего, а не напускного ужаса на лицах своих тюремщиков.

Но она не кричала. Она плакала. Тихо, украдкой, зарывшись лицом в бархатные подушки, которые впитывали слезы, не оставляя следов. Или просто сидела, как сейчас, окаменевшая, глотая комок обиды и ненависти, глядя в свое отражение в темном стекле — бледное, испуганное личико девочки в слишком взрослом и слишком пышном обрамлении прически и одежд. Птичка в золотой клетке. Государыня-кукла.

Ее выпускали. Периодически. Как редкую, ценную птицу из вольера — на люди. На смотры, на парады, на балы. Заставляли улыбаться, кивать, произносить заученные, пустые фразы. Она видела лица подданных — одни смотрели с жалостью, другие — с подобострастием, третьи — с плохо скрываемым презрением к этой «девчонке на троне». И она ненавидела каждое мгновение этих выходов, потому что они лишь подчеркивали ее несвободу. Ее выставляли напоказ, а потом загоняли обратно. В эту комнату. В эту тишину. К этим немым портретам.

Иногда, в самые темные ночи, когда за окном выла вьюга, а в камине догорали поленья, ей становилось так тяжело, что и дышать не хотелось. Казалось, что стены смыкаются, и этот позолоченный гроб станет ее вечной обителью. Что она так и останется здесь навсегда — вечной девочкой-императрицей, куклой, которой дергают за ниточки, пока ниточки не порвутся, и ее не выбросят, забытую и ненужную.

Она снова посмотрела на свое отражение. И прошептала в холодное стекло, чтобы не услышали ни предки на портретах, ни шпионы за дверью:

— Я вас ненавижу. Всех вас ненавижу.

Но стекло молчало, возвращая ей лишь образ одинокой, несчастной девочки в огромной, прекрасной и абсолютно пустой комнате. Ее единственной и самой прочной тюрьме.

Тишина в комнате была густой, как кисель. Она не давила — она обволакивала, проникала в уши, в легкие, в самые мысли, замедляя их ход до тягучего, мучительного ползания. Анастасия сидела, не двигаясь, уставясь в резные узоры на паркете. Взгляд ее был пустым, размытым, но внутри бушевало море — море унижений, ярости и горькой, детской тоски.

И тогда, спасаясь от этого удушья, ее сознание рванулось туда — в единственное место, где не было ни Шуйских, ни регентов, ни этой позолоченной тюрьмы. В сон. В тот единственный, яркий, как вспышка молнии, сон, что приснился прошлой ночью.

Он пришел к ней не во тьме, а в сиянии. Неясном, рассеянном, как первый свет утра после долгой бури. И он стоял там… высокий, плечистый, в простой, но прочной дорожной одежде. За его спиной из-за плеча торчала рукоять меча — тяжелая, без изысков, рукоять боевого клинка, видавшего виды. Он был воином. Она знала это. Знала так же уверенно, как знала биение собственного сердца.

Но не меч привлек ее внимание. А его глаза. Голубые. Такие же, как у нее. Того же оттенка, что и летнее небо над Новгородом. Только в его взгляде не было ни страха, ни забитости, ни усталости. В них читалась сталь. И… тепло. Странное, невозможное тепло, которое она не чувствовала, кажется, с самой смерти матери. Он смотрел на нее — и в его взгляде была капля осуждения, будто он видел всю ее немощь, все ее унижения, и судил за них не ее, а весь этот проклятый дворец. Но за этим осуждением сквозила такая бездонная, братская нежность, что у нее внутри все переворачивалось и сжималось в комок.

Он не говорил ничего. Просто шагнул вперед и взял ее руки в свои. Его ладони были грубыми, покрытыми следами от мозолей и старыми шрамами. Но прикосновение было… живым. Настоящим. Таким твердым и надежным, что ей захотелось зарыдать и броситься ему на шею, как делала когда-то в раннем детстве с отцом, прячась от нянек.

Она всматривалась в его черты. Крутой лоб, прямой нос, упрямый подбородок. И снова — эти глаза. И чем дольше она смотрела, тем явственнее проступало сходство. Не точь-в-точь, нет. Но что-то неуловимое, кровное, родное. Как будто она смотрела на свое собственное отражение, но — мужское, повзрослевшее, закаленное бурями.

Он был магом. Она чувствовала это кожей — тихое гудение силы, исходящее от него, не было похоже на вычурную магию придворных чародеев. Его сила казалась дикой, свободной, как ветер в полях, и холодной, как глубинный лед.

И пока она стояла, завороженная, чувствуя, как по ее щекам текут беззвучные, горячие слезы, он наклонился чуть ближе. Его дыхание было теплым на ее ухе.

И он сказал. Всего несколько слов. Тихо, но с такой невероятной силой и уверенностью, что каждое слово врезалось в память, как раскаленный клинок в лед.

— Жди, родная. Я скоро приду.

И тут же сияние померкло. Его образ растворился, его тепло сменилось привычным холодом постели. Она лежала, всхлипывая в подушку, уже в своей комнате, в своей клетке, но с горящими щеками и с бешено стучащим сердцем.

Сейчас, сидя у окна, она снова услышала эти слова. Они эхом отдавались в тишине, громче, чем любые приказы регента.

Жди, родная. Я скоро приду.

Она медленно выдохнула, и на стекле перед ее лицом образовалось мутное пятно. Она провела по нему пальцем, рисуя бессмысленный узор.

Бред? Отчаяние больного сознания, рождающего призраков-спасителей? Возможно.

Но почему тогда это чувство родства было таким… физическим? Почему она до сих пор, спустя почти сутки, чувствовала на своих ладонях шероховатость его рук?

Она сжала кулаки. Нет. Это не был бред. Это было… предчувствие. Знак. Обещание.

Она подняла голову и посмотрела на решетку на окне. Узор ее вдруг показался ей не таким уж и прочным. А холодный блеск золота в комнате — не таким уж и ослепляющим.

Она больше не была просто униженной девочкой. Она была той, кого ждали. Той, кому обещали прийти.

Жди, родная.

«Я буду ждать,» — прошептала она в тишину, и в ее голосе впервые за долгое время не было слез. Была решимость. — «Брат.»

Глава 2

Глава 2

— …Добро пожаловать, Ваше Величество. Я рад, что вы почтили меня своим визитом. Мы столько всего должны обсудить. Но это после. А пока…

— А пока ты сдохнешь, — прохрипел я.

Мои каналы пылали нестерпимым огнем, сознание туманилось, глаза ничего не видели. И лишь рука, твердо сжимающая меч, на который я оперся, была как и прежде тверда. Я этого не видел, но руны на нем полыхали неземным светом, и лишь они не давали тьме окончательно завладеть мной.

— Сопротивляешься неизбежному? — в голосе говорившего послышалось легкое удивление. — Силен. Но так даже лучше. Сильный раб лучше слабого. Хотя, признаюсь, недвижным трупом ты мне нравился больше. ПОКОРИСЬ МНЕ!!!

Голос резко сменил тональность, ударил, словно взорвав голову изнутри, рот моментально наполнился солоноватой кровью. Сплюнув ее, я с тоской подумал — еще немного, и я точно потеряю себя. Щупальца тьмы уже вовсю хозяйничали в моем теле и медленно подбирались к голове. Еще чуть усилий с их стороны, и я сделаю все, что он скажет. Но это уже буду не «Я».

Что ж, я и не надеялся жить вечно и, возможно, это будут мои последние слова, сказанные именно мной. А значит, прочь сомнения! Сегодня этот мир услышит давно забытые слова призыва силы. И тут у меня вариантов нет, потому как после этого я просто не смогу двигаться, если не управлюсь за пару минут.

И услышал мир слова древние, заветные. И содрогнулось небо, и услышана была молитва, идущая от сердца, от души. И ответили на нее…

«Отцы! Деды! Прадеды! Внемлите! Кровь ваша во мне стынет от скверны, что ползет извне и точит душу изнутри. Тьма шепчет на ухо сладкие речи о сдаче, о покое, о том, чтобы сложить оружие и принять ее объятия. Ее пальцы тянут жилы, обещая покой, но несут гниение.

Я слышу вас во сне. Ваши голоса — как скрежет мечей в забытых курганах. Ваши лики — как щиты, поросшие мхом, но не сломленные. Вы зовете меня стоять. А я… я устал.

Но не прошу я у вас отдыха! Не прошу забвения или легкой доли!

Даруйте мне гнев! Тот самый, что гнал полчища врагов! Тот, что заставлял подниматься с окровавленной земли для последнего удара! Пусть он станет щитом моим против сладких речей врага. Пусть жжет мне душу, как раскаленный уголь, чтобы холод тьмы не мог к ней подступиться.

Даруйте мне упрямство нашего Рода! Упрямство дуба, что стоит вопреки бурям, корнями впиваясь в самую сердцевину земли! Чтобы ноги мои не двинулись вспять, чтобы воля моя не дрогнула, даже если плоть будет изодрана в клочья. Чтобы я помнил — за мной вы. Все вы. И если я паду — падет последний щит, и тьма затопит родовые поля.

Даруйте мне ясность! Чтобы видеть врага не только в чужеземном доспехе, но и в собственных слабостях. В усталости, в сомнении, в мимолетной жалости к себе. Чтобы мой взор был остр, как ваши мечи, и разил ложь в самое сердце.

Я — плоть от плоти вашей. Кость от костей ваших. В моих жилах течет ваша кровь, не остывшая за тысячу лет. Так не дайте же ей остановиться теперь! Не дайте мне осрамить вашу память!

Восстаньте во мне! Говорите моим голосом! Сражайтесь моими руками!

Я — Мстислав, сын Олега, из рода Великих Князей Инлингов. И я не склонюсь. Не отступлю. Не приму чуждую тьму в свой дом.

Но один я слаб. Потому взываю к вам, могучие тени.

Даруйте мне силу сопротивляться!

Да будет так.

И пришел ответ, и яростный огонь выплеснулся в мои каналы, резко вырос источник. В ответный удар я вложил всю свою ненависть к тому, кто играл жизнями живых, натравливая на них мертвых.

Яркий свет, подобно очистительной волне, хлынул из меня, смывая всю грязь тьмы сначала из моего тела, а потом и из этого места. Грохот стоял такой, что казалось, будто само небо обрушилось на это место. И лишь краем сознания я сумел уловить дикий вопль боли. А потом наступила тишина.

В себя я приходил мучительно долго. Казалось, в жилы залили раскаленную лаву, а тело грозит развалиться вот сию же секунду. Я даже стонать не мог — только чуть слышно хрипел. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я смог начать шевелиться. С большим трудом достал из заплечного мешка флягу с водой и долго пил из нее. И растекаясь внутри меня, живительная влага возвращала силы.

Сел, стараясь не кряхтеть, как старый дед. Получалось с трудом, но я держался. Огляделся — зал был пуст. Вот совсем. Ни рун, начертанных на полу, ни свечей — ничего. Только оплывшие от жара камни. И что? Я зря сюда пришел, что ли?

Встал на трясущихся ногах. Меч казался очень тяжелым, но бросить его я не мог. Меня за это и живые, и мертвые проклянут. С трудом засунул его в ножны, стараясь не думать, что в ближайшее время я его точно вновь достать не смогу. Внутрь себя даже заглядывать не стал, и так знал, что там увижу.

Источник вырос — не намного, но заметно. Хотя, я думал, что разрушу его — предки делились огромной силой, и мое тело, моя суть могли ее и не выдержать. Но обошлось.

Физически тело тоже изменилось — теперь я выгляжу лет на шестьдесят. С хвостиком. Большим. Но уже не на семьдесят, что радует. Еще немного, и я начну думать о девках. Хорошо.

Нет, плохо. Потому что надо думать о том, что я ни черта не узнал!!! Так, спокойно, Мстислав — раз тут кто-то был, значит, должны остаться следы. Не бывает так, чтобы совсем пусто было. Выброс света был сильным, но он бил по мертвому, а значит…

Опять сел на пол, прислонившись к еще не успевшему остыть камню стен, потому как мог рухнуть. Закрыл глаза и обратился к миру, который уже увидел меня и рад был мне. Он знал и помнил тех, кто его защищал. Признал мою кровь, признал мое право встать на его защиту. А значит, мог помочь.

Мне нужна была его память — он видел и знал все. Обращаясь к нему, я рисковал просто утонуть в потоке воспоминаний, раствориться в нем без остатка. Но сейчас другого выхода у меня не было. И пусть голова раскалывается, а каналы пылают, но если я еще немного задержусь, то потом будет сложней. Произошедшее недавно легче увидеть. Чем дальше событие по времени, тем сильней нагрузка, и как итог — развоплощение.

Я закрыл глаза, отогнав гнев, изгнав из себя все, кроме вопроса, желавшего вырваться наружу криком. Я вложил в это касание все свое существо, свою боль, свою ярость, свое требование.

Покажи мне!!!

Сначала ничего. Лишь биение собственного сердца в висках. Потом… слабый толчок. Едва уловимая вибрация, идущая из глубин земли, проходящая через камень в мою руку, в запястье, в мозг.

И мир перевернулся.

Не в глазах. Внутри. Я все еще чувствовал холод камня под коленом, но теперь я также видел.

Помещение передо мной дрогнуло, поплыло. Тени ожили и понеслись вспять, солнечный свет за окном помчался по небу, сжимая дни в секунды. Это было похоже на бешеную перемотку кинопленки, где люди мелькали призрачными пятнами, их голоса — искаженным писком.

И вдруг все остановилось.

Картинка была мутной, подернутой дымкой, словно видимая сквозь запотевшее стекло. Но я узнал это место. Та же комната, но… чистая. Еще пахшая сыростью и плесенью, а не смертью. И в центре, на том самом месте, где теперь не было ничего, сидел Федька Холодный. Неповоротливый, тяжелый, с лицом запойного борца. Он что-то жевал, смотря в пустоту. Он еще был жив. И он был один.

Время рвануло вперед. Сгустились сумерки. Появились другие люди. Его бандиты, мрачные, туповатые громилы. Они волокли кого-то. Молодого парнишку, испуганного, с залитым кровью лицом. Они бросили его на пол. Федька что-то сказал, ухмыльнулся. Пленник что-то кричал, но звука не было. Это было немое кино ужасов.

Один из бандитов занес дубину. Движение было резким, профессиональным. Удар. Еще один. Тело затрепыхалось и замерло.

И тут тени у дальней стены зашевелились. Они отделились от общего мрака. Не бандиты. Другие. Фигуры в длинных, темных балахонах, с глубокими капюшонами, наглухо скрывающими лица. Их было трое. Они двигались бесшумно, плавно, словно не шли, а скользили над каменным полом.

Бандиты — эти быки, забияки, чьи руки были обагрены кровью многочисленных жертв, попятились. На их лицах я читал не страх даже, а животный, первобытный ужас. Федька Холодный, этот царек гнилой банды, сгорбился и опустил голову, как побитая собака.

Главный из троих, тот, что был чуть впереди, сделал едва заметный жест рукой в перчатке. И бандиты Федьки, будто получив удар плетью, бросились хватать одного из своих. Того, что только что забивал парнишку.

Он отчаянно сопротивлялся, кричал беззвучно, его глаза были наполнены ужасом. Его повалили, прижали к полу, как раз там, где потом будет стоять тот, кто ждал меня в Башне Молчания.

Фигура в балахоне приблизилась. В руке что-то блеснуло. Кривой нож, странной формы, словно выточенный из кости или черного камня.

И началось.

Нож взметнулся и опустился. Я ждал алого, фонтанирующего потока, но… Ничего такого не было. Из раны на горле побежала не кровь, а густой, черный, как смола, дым. Он стелился по полу, не поднимаясь вверх, обтекая камни, складываясь в сложные, извращенные узоры. Руны. Они горели тусклым, багровым светом, напитываясь дымом-кровью.

Первая жертва еще билась в предсмертных судорогах, а человек, чье лицо было скрыто в тени капюшона, методично, без малейшей дрожи в руке, продолжал свое дело. Он не убивал. Он совершал обряд. Остальные двое стояли поодаль, безмолвные стражники этого кошмара.

За одной жертвой следовала другая. Потом еще и еще… Бандитов Федьки выводили по одному, как скот на убой, и приносили в жертву на алтаре этого проклятого подвала. Их «хозяин», Федька, стоял на коленях и рыдал, его трясло, но он не смел поднять глаз на того, кто распоряжался жизнями его людей.

Кто он? Кто стоит за этим?

Я напряг всю свою волю, пытаясь пробить взглядом эту дымку, заглянуть под капюшон. Но там была лишь тьма. Глубокая, бездонная, нечеловеческая. Я пытался услышать, прочесть по губам, но губы не виделись, а звук тонул в абсолютной, немой пустоте.

Он был лишь силуэтом. Тенью, отдающей приказы. Хозяином.

И в этот миг, когда я уже готов был отступить, истощенный видением, он повернулся. Не ко мне. К Федьке, ползавшему у его ног. Сделал еще один резкий, отрывистый жест — убирайся.

И когда он махнул рукой, рукав его балахона оттянулся.

Я не увидел лица. Но я увидел руку. Худую, жилистую, смертельно бледную. И на ней, от запястья почти до локтя, зиял длинный, старый, мертвенно-белый шрам. Словно руку когда-то почти отрубили, а потом кое-как сшили. И на пальце той же руки — перстень. Массивный, из темного, почти черного металла. И на нем — знак. Резкий, угловатый контур. Перевернутая птичья лапа с растопыренными когтями, впивающимися в ободок.

Моргнув, я разорвал контакт.

Видение исчезло. Я сидел на коленях на холодном, зловонном полу от которого так и смердело смертью, вдавленный в реальность собственным весом. Сердце колотилось, выбивая дробь ужаса и ярости. Перед глазами все еще стоял тот шрам. Тот перстень.

В голове само собой возникло слово, родившееся из самого видения, из того почтения, с которым его слушались даже призрачные бандиты.

Хозяин. Тварь, которая устроила все это. На чьих руках была кровь Темирязьевых и многих других. И ему нужен был я.

Тьма не просто пришла. У нее есть лицо. Вернее, рука. И знак. Перевернутая птичья лапа — знак Нави. Забытый сейчас, но очень хорошо знакомый мне. Мы в свое время часто натыкались на фанатиков, приносивших людей в жертву мертвому Чернобогу. И у них всегда были подобные кольца.

Я медленно поднялся. Гнев ушел, сменившись ледяной, кристальной ясностью. Охота началась. Теперь я знал, что ищу. И кого.

И этот кто-то, этот Хозяин со шрамом, теперь тоже будет знать. Кто-то увидел его. Кто-то остался в живых. И этот кто-то придет за ним.

Я вышел из комнаты, не оглядываясь на мертвые стены. Они свое отслужили. Они указали путь.

Остальное — дело моих рук.

Глазам стало больно от резкого перехода. От кромешной, кровавой тьмы башни — к яркому, режущему глаза светлому дню. От воя магии в ушах — к вою реальной сирены где-то в отдалении. Воздух, еще недавно пропитанный смрадом тлена и смерти, теперь был холодным, пах железом и бетоном.

Информация. Она клокотала во мне, как раскаленная лава. Шрам. Перстень. Знак. Перевернутая лапа. Хозяин. Без имен, лишь тени, обрывки видения. Мозг, привыкший к анализу и тактике, лихорадочно пытался сложить из этого паззл, но не хватало ключевых фрагментов. Кто он? Откуда? Зачем ему понадобилась эта бойня? Просто для силы? Или была цель выше, страшнее?

Вопросы бились о стены черепа, как пойманные мухи, жужжащие и бестолковые. Бесполезно. Сейчас, в этом состоянии, я не найду ответов. Я был пустой скорлупой. Вспышка, видение, зов к памяти мира — все это выжгло меня изнутри дотла. Осталась лишь оболочка, набитая яростью и обрывками знаний, использовать которые я пока не мог по причине слабости.

Возвращаться в поместье Темирязьевых? Нет. Я опять погружусь в их проблемы. Да и Наталья, заигравшаяся в командира, вызывала глухое раздражение. К тому же весть о случившемся уже ползет по городу. Там будут свои, чужие, вопросы, на которые нет ответов, взгляды, полные страха и подозрения. Мне нужна была не любезность хозяев, не мягкая кровать и не крепкий алкоголь. Мне нужна была тишина. Настоящая, глубокая, древняя тишина, что бывает только в местах, где не ступала нога человека с его вечными вопросами без ответов.

Мне нужна была сила. Моя собственная. Не та, что вырывается наружу ослепительной вспышкой, сжигая все на своем пути, а та, что тихо течет в жилах земли, та, которую можно вобрать в себя, сделать своей частью, чтобы снова стать целым. Стальным. Непоколебимым.

Я достал телефон. Экран отразил блик солнца, и я на мгновение зажмурился, вспомнив ту, другую световую атаку.

Карта города. Я отдалял изображение, пока улицы не превратились в паутину, а окраины — в сплошное зеленое пятно заповедного леса. Глушь. Мне надо туда, где пряталось одно известное мне место.

Не святилище, нет. Не место поклонения. Скорее… узел. Место силы, где когда-то, в незапамятные времена, волхвы, чьи имена стерлись даже из памяти камней, говорили с самой сутью мира. Они не брали силу. Они договаривались с ней. И следы тех договоров, как шрамы на теле планеты, остались до сих пор. Это было неподалеку.

День клонился к вечеру, но для меня он только начинался. День длинный, а ночь еще длинней. Впереди — часы пути, часы концентрации, часы молчания.

Я зашагал прочь от старого кладбища, не оглядываясь. Мертвяков можно было не бояться — та вспышка очистила территорию начисто. Но живые… На вышках, что стояли по периметру высокой стены, огораживающей этот забытый богом участок города, началась суета. Отсюда виднелось мельтешение людей в форме, слышались неразборчивые крики. Охрана. Они что-то заметили. Или их кто-то поднял по тревоге.

Мне было все равно. Пусть, наконец, начнут двигаться. Их мир, с его камерами, рапортами и пропусками, был мне глубоко безразличен. Я замедлил шаг, закрыл глаза на секунду, отрешился от гула города, от далеких криков, от собственного тяжелого дыхания.

Внутри что-то щелкнуло. Словно повернулся невидимый замок. Я почувствовал, как по коже пробежала легкая дрожь, как воздух вокруг меня сгустился, стал чуть более плотным, чуть более темным. Морок. Слабый, едва заметный глазу, призванный не нападать, не защищать, а просто скрыть. Сделать меня тенью, частью пейзажа, непримечательным пятном, мимо которого взгляд скользит, не задерживаясь.

Подойдя к массивной стене, я не стал искать калитку или цепляться за неровности кирпича. Я оттолкнулся от земли легко, почти без усилия, и инерция моего тела, усиленная внутренним пинком эфира, перенесла меня через высокую преграду бесшумно, как перелетает птица. Приземлился на мягкую, влажную землю по ту сторону, мягко спружинив и перекатом гася прыжок. Дальше глубже.

Городской шум тут же отступил, сдавленный плотной стеной листвы. Пахло хвоей, прелыми листьями, влажным мхом и свободой. Я сделал первый глубокий вдох, чувствуя, как ледяной воздух обжигает легкие, очищая их от чада и смерти.

И углубился в лес…

Глава 3

Глава 3

Тропинки здесь не было. Только завалы из бурелома, колючие лапы елей, цепляющиеся за одежду, и корни, что так и норовили подставить подножку. Но я шел, не глядя под ноги. Я шел, повинуясь внутреннему компасу, тому едва уловимому тяготению, что исходило от места силы. Оно звало, как зовет родник изнывающего от жажды.

Длинные тени сливались в единую сплошную черноту. Ночь — настоящая, лесная, безлунная, вступала в свои права. В городе бы уже зажглись огни, а здесь тьма была абсолютной, живой и плотной. Я не спешил доставать фонарь. Мои глаза постепенно привыкали, учась заново различать оттенки черного: угольно-черный ствол сосны, синевато-черную прогалину между деревьями, бархатно-черную тень под валежником.

Я шел. Час. Другой. Еще пять. Мысли утихли, уступив дорогу ритму шагов и биению сердца. Я слушал лес. Его тихий, величественный голос. Шелест листьев, вздох ветра, далекий крик ночной птицы. Здесь не было места человеческой суете. Здесь был иной закон, иная правда.

Ночь сменила день, а я все двигался вперед, погрузившись глубоко в себя, ведомый древним инстинктом и отдавшись на волю зова, который с каждым пройденным километром становился все сильней. И который могли слышать лишь те, в ком текла кровь древних, как сам мир, волхвов. И похоже, на Земле таких, кроме меня, не осталось — иначе это место давно бы нашли.

Время суток вновь сменилось, но тут, под сенью деревьев, это вообще не ощущалось — все тот же полумрак, все те же нехоженые много лет тропки, видимые лишь мне.

И наконец, я почувствовал легкое давление в ушах, словно при наборе высоты. Воздух стал другим — гуще, насыщенней, им невозможно было надышаться. Словно каждый глоток был эликсиром, наполнявшим жилы не кровью, а чистой, нефильтрованной силой.

Я вышел на небольшую поляну, окруженную кольцом древних, замшелых валунов. В центре бил из-под земли маленький источник, вода в котором даже в этой тьме отливала едва уловимым серебристым светом. Воздух над ним дрожал, как над раскаленным асфальтом.

Я остановился на краю, сбросил с плеч рюкзак. Никаких ритуалов. Никаких заклинаний. Я просто стоял и дышал. Впитывал тишину. Позволял этому месту узнать меня. Принять.

Потом медленно вошел в круг камней и опустился на колени у самого родника. Окунул руки в воду. Она была ледяной и живой, словно соткана из самой ночи.

Закрыв глаза, я, наконец, позволил себе отпустить все. Боль. Ярость. Вопросы. Образ шрама и перевернутой лапы растворился в темноте за веками.

Остался только я. И тихий, мерный гул земли подо мной. Начиналось восстановление.

Я поднялся, топнул ногой, сделал руками несколько пассов, вливая не эфир, а просто желание — да, именно так. Желание. Желание знать, желание почувствовать, желание открыть и понять. Ведь древние не приказывали миру, они просили его о помощи. Они желали ее и получали. Вот и я пожелал, чтобы скрытое стало явным. Лишь для меня. Для остальных, кто бы случайно ни забрел в это место — хотя, лес сюда чужих не пустит, — все осталось бы как и прежде.

Морок спал, и перед моими глазами возник высокий курган. Тяжелый камень, скрывающий вход в него, мягко откатился в сторону, и темнота зева мягко осветилась магическими светильниками. Ничуть не сомневаясь, я шагнул внутрь, уже зная, что там увижу.

Длинный коридор уходил глубоко под землю — метров на сто, не меньше. Далее шла развилка: налево — жилая комната со всем необходимым, включая еду, которая даже спустя тысячу лет не испортилась, защищенная магией; и направо — в зал силы, куда я и направился. Потому что мне сначала надо подтвердить свое право тут находиться. Иначе воздух, которым я дышу, превратится в яд, от которого нет шанса выжить.

Десяток шагов, и вот я уже в центре круга, на границах которого стоят четыре кристалла с заточенными в них Высшими духами смерти. Русалки, символизирующей воду, Вурдалака — землю, Игоши — воздух, Огненного змея — соответственно, огонь. Четыре основных элемента, четыре порождения Нави, что некогда были захвачены и заключены в эти кристаллы. Полностью лишенные разума, они могли стать, как сейчас говорят, батарейками для мага, способного обуздать их силу. Или восстановить его, если он ранен или умирает. В моем случае они должны были вернуть мне то, что я потерял, пока был между жизнью и смертью. Так я думал, но реальность оказалась иной…

Тишина места силы была не мертвой, а живой. Она вибрировала, гудела на грани слуха, словно гигантская невидимая арфа, чьи струны задевали сами ветра, само биение планеты. Я стоял в центре каменного круга, чувствуя, как эта тишина впитывается в меня, вытесняя остатки городской грязи, смрада смерти, копоть чужой магии.

Но этого было мало. Капля в пустом море.

Пора было наполнить океан.

Из внутренних карманов плаща, не спеша, почти с благоговением, я извлек четыре камня — символа, что ранее прятались в моих княжеских одеждах. Не бриллианты ювелиров, не ограненные драгоценные безделушки. Это были образы стихий, заключенные в обычные камни, каждый был посвящен одной из них. Сейчас они ощущались в руке холодными и тяжелыми. И эти символы легли рядом с кристаллами — мое подношение и мои ключи к их силе.

К Воде лег обкатанный речной волной голыш с прожилками лазурита, влажный на ощупь даже в сухости.

Земля — угловатый, шероховатый обломок темного нефрита, тянувшийся к почве под ногами, как жадная маленькая черная дыра.

Воздух — ему предназначен легкий, почти невесомый кристалл горного хрусталя, мутный изнутри, словно затянутый туманом.

Для Огня — кусок прозрачного янтаря с застывшей внутри искрой, горячий, будто только что вынут из костра.

Я разложил их по точкам круга рядом с кристаллами, в соответствии сторонам света, к которым они тяготели. Воздух — на восток. Огонь — на юг. Вода — на запад. Земля — на север.

Теперь главное. Право.

Они не отдадут свою силу просто так. Духи, заточенные внутри — не слуги. Они — яростные, дикие сущности, ненавидящие всякую плоть, что смеет дышать рядом с ними. Русалка воды жаждет утопить, Вурдалак земли — задушить и сожрать, Игоши воздуха — сорваться в бурю и разорвать в клочья, Огненный змей — испепелить дотла.

Но есть законы древнее их злобы. Законы Крови и Воли.

Я встал в самый центр, на точку пересечения невидимых линий, связывающих кристаллы. Закрыл глаза. Глубокий вдох. Выдох. Я не стал строить щиты, не стал собирать волю в кулак для борьбы. Наоборот. Я сделал то, что требует наибольшей силы — полностью обнажился.

Я отпустил все. Защиту. Контроль. Подозрения. Ярость. Самого себя. Я раскрыл свой разум, свою душу, как раскрывают старую книгу перед строгим судьей. Я позволил им войти. Позвал их.

Смотрите.

И они пришли.

Не как образы, а как ощущения. Ледяная влага обвила мои лодыжки — так дух Воды проникал в сознание. Тяжесть, давящая на плечи, вязкая, как болото — признак присутствия духа Земли. Воздух дал о себе знать вихрем, вырывающим дыхание из груди, холодным и колким. И, наконец, жар, обжигающий изнутри, сухой и ядовитый — дух Огня.

Четверо диких, древних судей вломились в мое «Я». Они рылись в памяти, как в старом сундуке, выдергивая обрывки воспоминаний, картины некогда виденного, пережитую боль.

Они увидели мальчика в княжеских палатах, заучивающего руны под перебор гуслей старого волхва. Кровь Инлингов, Великих князей, что вели свой род от появления мира. Увидели юношу с мечом в руке, отражающего набег степняков, и первую убийственную вспышку света, непроизвольно рвущуюся из ладони. Увидели мужчину, теряющего всех, кого любил, в горниле времени, что безжалостно перемалывает века. Увидели подворотню, вспышку, мертвых товарищей, шрам на бледной руке и знак перевернутой лапы.

Они видели мою боль. Мою ярость. Мою месть, еще не свершившуюся, но уже горящую в сердце холодным синим пламенем.

Они видели все. И я стоял, беззащитный, позволяя им рыться в самых потаенных уголках души, чувствуя, как их дикая злоба, их ненависть ко всему живому бьется о стены моего существа, желая разорвать его на части.

И тогда я предъявил им то, что нельзя подделать. То, что было вплетено в саму плоть и дух. Право Крови. Право Воли. Я не требовал. Я не просил. Я напомнил им.

Закон. Древний, как сами камни под ногами. Тот, кто имеет Кровь, имеет Власть. Тот, кто имеет Волю, имеет Право.

Я открыл глаза. Они горели в темноте пещеры.

«Я здесь по Праву», — прозвучало не голосом, а самой моей сутью, врезаясь в их яростное сознание. — «По Праву Крови, что течет во мне. По Праву Воли, что ведет меня. Склонитесь».

И они склонились.

Ледяная влага отступила от лодыжек, превратившись в почтительный поклон. Давящая тяжесть земли ослабела, став молчаливым признанием. Свирепый воздушный вихрь затих, замирая в ожидании приказа. Ядовитый жар огня погас, оставив лишь ровное, готовое к служению тепло.

Ненависть в них никуда не делась. Я чувствовал ее — кипящую, слепую, древнюю. Они ненавидели меня, ненавидели необходимость служить, ненавидели сам закон, что заставлял их повиноваться. Но они не могли ослушаться. Их воля, дикая и необузданная, была сломлена волей более древней и непреложной.

Покорность. Готовая, яростная, вымученная покорность.

Их молчаливое «да» прозвучало в тишине громче любого крика.

Я поднял руки, ладонями к небу, принимая их решение. И сила хлынула в меня.

Не потоком, а четырьмя разными, яростными реками. Ледяная влага Воды, вливаясь в жилы, гасила внутренний жар усталости, затягивая раны души, омывая разум, даря ясность и холодную, безжалостную логику.

Тяжелая, плодородная сила Земли вползала в мышцы, в кости, наполняя их несокрушимой твердостью, устойчивостью скалы, терпением самой планеты.

Вихревая, пронзительная энергия Воздуха врывалась в легкие, в мозг, обостряя до сверхчеловеческих пределов чувства, даря скорость мысли, легкость и проницательность.

Опаляющая, всепожирающая мощь Огня вгрызалась в самое нутро, в сердцевину воли, разжигая ее дотла, сжигая остатки сомнений и слабости, превращая ярость в чистое, концентрированное топливо для мести.

Я горел. Я замерзал. Я каменел. Я парил.

Это было больно. Невыносимо. Это было прекрасно.

Они отдавали себя, сами того не желая, тратя на меня свою древнюю, накопленную веками сущность. Я чувствовал, как кристаллы на границе круга теряют свой блеск, тускнеют, покрываются патиной времени. Они жертвовали собой, повинуясь закону.

И я принимал их жертву. Не благодаря, не сожалея. По праву.

Я стоял, впитывая в себя силы стихий, чувствуя, как пустота внутри заполняется до краев, переливается через край. Как сломанное становится целым. Как ослабленное становится стальным.

Когда все закончилось, я опустил руки. В зале стояла абсолютная тишина. Кристаллы потухли, превратившись в простые, ничем не примечательные камни. Духи, истощенные, умолкли. Их ненависть теперь была тихой, бессильной.

Я сделал шаг. Тело отозвалось не болью, а спрессованной мощью. Взгляд пронзал тьму, как стрела. Мысли текли ясно и быстро, как вода из родника.

Сила вернулась. Не вся, но достаточная. Основа. Фундамент, на котором можно было строить все остальное. На котором можно было строить месть.

Я вышел из круга, не оглядываясь на опустошенные кристаллы. Долг был оплачен. Закон соблюден.

Впереди была долгая ночь. И еще более долгий день, который должен был наступить после нее. Но теперь я был готов.

Я был целым. Я был сильным.

Я был голоден.

Тишина кургана после бури стихий была оглушительной. Не та живая, пульсирующая тишина места силы с той стороны, а мертвая, плотная, как в гробу. Воздух пах пылью веков, сухими травами и чем-то металлическим, что осталось от работавших ритуалов. Сила, налитая в меня до краев, гудела под кожей, требуя выхода, действия, но тело, изможденное болью и долгой дорогой, требовало своего. Простого, животного.

Я прошел из ритуального зала в узкий, низкий проход, вырубленный в камне. Стены здесь были гладкими, отполированными бесчисленными прикосновениями. Мои шаги отдавались глухим эхом, будто курган вздыхал, нехотя принимая меня в свои потаенные покои.

Жилая комната. Название громкое для этой каменной ниши. Здесь не жили. Здесь ожидали. Готовились. Или умирали.

В углу стояла каменная плита — стол. На нем глиняный кувшин с узким горлом, деревянная миска, накрытая грубым полотном, и кружка из темного дерева, стянутая серебряными обручами. Никаких изысков. Никакой роскоши. Только самое необходимое, чтобы поддержать плоть, пока дух совершает свою работу.

Я откинул полотно. Под ним лежал темный, плотный хлеб, кусок запеченного мяса, от которого шел едва уловимый пар, и ломоть сыра, пахнувший молоком. Я тронул мясо пальцем. Оно было горячим, будто только что сняли с вертела. Понюхал хлеб. Пахло свежим зерном и жаркой печью.

Магия этого места не знала времени. Она законсервировала этот скромный ужин в момент его приготовления, заставив тысячу лет длиться одно мгновение. Для путника, для того, кто имеет Право, оно всегда будет свежим. Всегда будет ждать.

Я наполнил кружку из кувшина. Квас. Темный, густой, хлебный, с кислинкой, щиплющей язык. Я отломил хлеба, откусил мяса. Вкус был простым, грубым, знакомым до боли. Таким же, как и века назад. Таким, какой имела пища, приготовленная в походных кухнях, в княжеских теремах, в крестьянских избах. Вкус дома, которого больше не было.

Я ел медленно, почти механически, чувствуя, как тепло пищи растекается по изможденному телу, заставляя дрожь в руках потихоньку утихать. Сила, что колыхалась во мне, понемногу укладывалась, находя точку опоры в простом акте насыщения.

И тогда тишина кургана начала говорить. Не голосами, а образами. Вкус хлеба, запах дыма от мяса… Они были ключами к запертым дверям.

Я сидел, и воспоминания пришли сами собой, впервые за все это время позволяя погрузиться в них. Увидел семью за большим дубовым столом. Друзей, соратников, тех, кто прошел со мной огонь и воду. Шумные пиры, споры до хрипоты, клятвы, данные под звездным небом.

Все они остались там. По ту сторону времени. Песчинками, смытыми безжалостной рекой лет. Я один сидел за каменным столом в могильном холме, жуя мясо, что не портилось тысячу лет, и пил квас, что не прокисал.

Что осталось от той жизни? Память. Да эта сила, что сейчас клокотала внутри, оплаченная их жизнями, их кровью, их уходом.

Рука сама сжала кружку так, что дерево затрещало под пальцами. Я не заметил, когда по щеке скатилась первая слеза. Она упала в темный квас, растворившись без следа. Потом вторая. Они текли тихо, без рыданий, без судорог. Это не были слезы слабости. Это были слезы камня, что столетиями копил в себе влагу, чтобы однажды пролить ее в полном одиночестве.

Я не вытирал их. Я просто сидел, смотря в темноту перед собой, и пил свой, соленый теперь, квас. Рука, держащая кружку, предательски дрожала.

Я был почти богом в этом месте. Властелином стихий, носителем Древней Крови, тем, перед кем склонялись дикие духи. Но в тот миг я был просто человеком. Очень старым, очень уставшим и бесконечно одиноким человеком, который ел свой хлеб и плакал по тем, кого больше никогда не увидит.

Потом я доел. Последний кусок хлеба, последний глоток кваса. Встал. Дрожь в руках утихла. Слезы высохли. Боль, острая и свежая, ушла вглубь, снова став тем холодным, стальным стержнем, на котором держалось все моё существо.

Я вышел из каменной ниши, оставив пустую посуду на плите. Она снова накроется полотном, и магия кургана вновь наполнит ее, приготовив для следующего. Для того, кто придет сюда, возможно, через еще одну тысячу лет. Моего далекого потомка, в чьих жилах будет течь та же кровь и кому будет так же невыносимо одиноко в свой трудный час.

А сейчас я хотел просто забыться. Заснуть и, быть может, во сне еще раз увидеть тех, кого сокрыла пелена времени…

Глава 4

Глава 4

Потянулись дни, сменяясь неделями. Вне кургана кружился мир — менялись ветра, шли дожди, трава желтела и ложилась под первым инеем. А внутри царил вечный, неподвижный сумрак, нарушаемый лишь мерцающим светом моих собственных рун, выжженных в воздухе.

Время здесь текло иначе, густо и тягуче, как мед. И каждый его миг был отдан одной цели — восстановлению.

Мое тело, ослабевшее за века и выгоревшее после постоянных нагрузок, стонало и плакало от боли. Каждое утро начиналось с одного и того же — с преодоления. Словно продираясь сквозь колючую проволоку, я заставлял мышцы подчиняться, суставы — скрипеть и двигаться, а легкие — жадно хватать спертый воздух каменного мешка.

Я расширял каналы.

Представьте, что внутри вас — сеть тончайших хрустальных ручейков, по которым когда-то текла мощная, полноводная река. А теперь они засорены илом, пересохли, потрескались. И вы с нечеловеческим усилием воли вливаете в них новую воду. Она течет, разрывая старые берега, выжигая все лишнее, заставляя каждую клетку кричать от непривычного напряжения. Это была каторжная, изнурительная работа.

Я лежал на камнях, покрытый липким потом, чувствуя, как внутри меня пылает пожар, а снаружи тело коченеет. И нагрузка лишь росла. Сегодня — один ручеек. Завтра — два. Послезавтра — попытка соединить их в поток.

Потом был меч.

Старый, верный клинок, что прошел со мной сквозь огонь и воду. Он ждал меня, прислоненный к стене, и его тяжесть в руке была связующей нитью, что удерживала меня в реальности. Я вспоминал уроки. Не изящные фехтовальные па, которым учат при дворах, а грубую, прагматичную науку выживания. Моего первого учителя, Братислава, седого ветерана с лицом, изрытым шрамами, и голосом, похожим на скрежет камня.

«Меч — это не продолжение руки, мальчик. Меч — это твоя воля, облеченная в сталь. Ты не должен думать о нем. Ты должен быть им.»

Он заставлял меня часами стоять в стойке с вытянутой рукой, пока мышцы не начинали гореть огнем, а сознание не уплывало от усталости. Удары не по чучелам, а по стволам вековых дубов, чтобы отдача отзывалась болью в плече и учила вкладывать в удар все тело. Борьба в грязи, на льду, в темноте, чтобы умение драться не зависело от удобства.

«Враг не будет ждать, пока ты встанешь в удобную позу, витязь. Он придет ночью, он ударит в спину, он будет сильнее. Будь готов. Всегда.»

Я кружил с клинком в тесном пространстве кургана, отрабатывая короткие, мощные рубящие удары, тычки, блоки. Лязг стали о камень оглушительно гремел под сводами, сопровождаемый моим хриплым дыханием. Каждый вечер я зализывал новые ссадины и растяжения, чувствуя, как тело, предательски мягкое, понемногу вспоминает закаленную сталь, которой было раньше.

Но самые важные уроки приходили во сне.

Там меня ждал мой старый учитель Аскольд.

Его не было в живых уже очень давно, но для моего сознания он был живее всех живых. Седая борода, заплетенная в две косы, глаза, словно два куска зимнего льда, видящие тебя насквозь. И голос, тихий, но врезающийся в память навсегда.

Мы стояли с ним на высокой стене Новгородского Детинца. Внизу кипела жизнь, кричали торговцы, звенели молоты оружейников, пахло дымом, смолой и рекой.

— Смотри, Мстислав. Что видишь ты? — его рука, иссохшая и жилистая, указала на дальние леса за Волховом.

— Лес, — ответил я тогда, юный и глупый.

— Верно, — согласился волхв. — Ты видишь его глазами, что дарованы тебе от рождения. Они показывают тебе преграду. Стену из дерева и листьев. Но представь, что леса нет. Закрой глаза, что обманывают тебя, и открой зрение. Что ты видишь за ним? Увидь то, что сокрыто. Преградой ли материальной, или расстоянием, или чарами. Раскрой свое сознание. Посмотри сквозь.

Я закрывал глаза — и во сне, и сейчас, в кургане, — и пытался сделать то, чему он учил. Отбросить очевидное. Увидеть не форму, а суть. Не дерево, а жизнь, что пульсирует в нем. Не расстояние, а пустоту между точками. Не камень, а память, что хранится в нем.

Это было больнее, чем любая физическая тренировка. Это было похоже на попытку сдвинуть гору силой мысли. Мозг отказывался, бунтовал, увязая в привычных шаблонах. Но я ломал его. Снова и снова. Как и тогда.

Во сне Аскольд вел меня дальше.

— Сила не в том, чтобы поджечь дом, — говорил он, и в его ладони вспыхивал яркий огонек. — Сила в том, чтобы заставить гореть только одну щепку в его основе. Или вовсе не дать ему загореться. Видишь нити? Нити тепла, что тянутся к хворосту? Перережь их. Не силой. Намерением.

Он учил меня не брать силу, как грабитель, а просить ее, как партнер. Договариваться с ветром, чтобы он нес стрелу; с землей, чтобы она расступилась под ногами врага; с водой, чтобы она отравила того, кто ее пьет. Он учил меня слушать. Слышать шепот звезд, песню камней, гнев грозы.

— Ты — витязь, — сурово говорил он. — Твое место в сече, в гуще битвы. Но ты так же и волхв. Твое место — между мирами, в точке равновесия. Ты должен уметь и мечом рубить, и словом удерживать. Иначе твоя сила будет неуклюжей и слепой. Как топор дровосека в руках ребенка.

Я просыпался с головой, раскалывающейся от напряжения, но с новым пониманием. С новым кусочком мозаики, постепенно складывающейся в единую картину.

Дни текли. Боль становилась привычным спутником, а затем и союзником — она говорила мне, что я жив, что я двигаюсь, что я расту. Сила, неохотная и строптивая, вновь понемногу начинала признавать во мне хозяина. Меч снова стал частью руки, а не просто железной палкой.

Я все так же сидел в каменной гробнице, один на один с тенями прошлого. Но я уже не был сломленным изгоем. Я стал кузнецом, заново выковывающим себя. Сохранившим старую форму, но наполняющим ее новым, закаленным содержимым.

И я знал — скоро придет день, когда печать с кургана будет снята. Не для того, чтобы впустить нового страдальца. А для того, чтобы выпустить того, кто пришел сюда умирать, а уйдет — чтобы сеять смерть среди своих врагов.

Время в кургане потеряло привычный ход. Оно сгущалось вокруг меня, как смола, вязкое и тягучее, подчиненное лишь ритму боли и воли. Дни и ночи смешались в единый мучительный и прекрасный процесс ковки. Я уже не просто восстанавливал себя — я переплавлял.

Мои тренировки с мечом стали иными. Я больше не отрабатывал удары. Я вел бои с призраками. Стены кургана растворялись, и я видел Высшую нежить.

Не тех несчастных мертвяков, что ковыляют по воле некроманта. Нет. Ту нежить, что рождается в местах великой скорби и крови сама по себе. Ту, что думает, помнит и ненавидит все живое ледяной, бездонной ненавистью, накопленной за века.

Я снова стоял на валу старого городища, засыпанного снегом и пеплом. А они шли. Мертвые князья в истлевших кольчугах, с синими, сияющими глазами-углями. Их клинки не тупились, их щиты не пробивались обычной сталью. Они двигались в жуткой, идеальной тишине, нарушаемой лишь скрипом ветра в их пустых грудных клетках.

«Не рубить! — кричал я тогда своей дружине, голос срывался в визг от ужаса и напряжения. — Кости слишком крепки! Режь сухожилия, вали на землю и добивай! Огнем!»

Я повторял это сейчас. Мое тело, исполосованное мышечной болью, выписывало не широкие, размашистые дуги, а короткие, отрывистые, точные выпады. Я целился в невидимые суставы, в подколенные сгибы, в основание шеи. Каждый удар сопровождался скупым выдохом и вспышкой внутренней силы, которую я учился вкладывать в сталь — крошечный сгусток солнечного пламени, способный испепелить скверну.

Потом приходили другие тени. Печенеги. Орда, что хлынула на нас, как саранча, с воем и свистом стрел. Я вспоминал жар степного солнца, звон сабель, пыль, забивающую рот и глаза. Мы стояли стеной, щит к щиту, и я, молодой еще волхв, не успевший научиться экономить силу, выжигал их целыми рядами ослепительными вспышками силы. Это была победа. Но сейчас, находясь на поле боя как бы со стороны, я видел свою ошибку. Расточительность. Я выдохся к концу битвы, едва устояв на ногах, и если бы не стойкость дружинников, меня бы растоптали.

Теперь я учился иному. Я представлял ту же степную атаку, но моя магия работала точечно. Не слепая вспышка, а тонкий, раскаленный луч, прожигающий глазницу всаднику, перебивающий тетиву лука, подпаливающий копыто коню. Экономия. Эффективность. Убийственная математика силы.

Хазары. Их железные клинки и странные, чужеземные доспехи. Их маги, что пытались нас околдовать, навести морок страха. Я вспоминал, как мы ломали их чары не грубой силой, а песней. Старые воины затягивали былину, и мы подхватывали, и наша воля, спаянная древними словами воедино, была крепче любой брони. Сейчас, в тишине кургана, я не пел. Я учился создавать ту же сплоченность в одиночку. Направлять волю не широким фронтом, а сконцентрированным копьем, пробивающим любую защиту.

И германские рыцари. Лавина в железных ящиках, надменные лица под забралами, их кресты и уверенность, что они несут истину. Их магия была иной — жесткой, опасной, черпающей силу в слепой вере и дисциплине. Они шли строем, и их щиты сияли священным светом, от которого наша дикая, природная сила отскакивала, как горох от стены.

Тогда мы научились ломать не их, а их строй. Я вызывал из-под земли клубки корней, что оплетали ноги коням и людям. Насылая туман, в котором их порядок терялся. А дружинники били в образующуюся брешь. Сейчас я анализировал каждое их заклятье, каждый проблеск энергии. Искал изъяны в их безупречной, на первый взгляд, броне. И находил. Их сила была мощной, но негибкой. Как огромный молот. И против него нужно было стать не наковальней, а водой, что течет сквозь пальцы, чтобы потом сомкнуться и утопить.

Я проживал эти битвы снова и снова. Каждый день. Каждый час. Я видел каждую свою ошибку: поспешность, гордыню, расточительность, недооценку врага. Я падал на каменный пол, истекая потом и кровью из разбитых суставов, поднимался и снова входил в бой против собственных воспоминаний.

И понемногу что-то стало меняться.

Боль из врага превращалась в союзника. Она была индикатором, точным инструментом, показывающим, где я спешу, где перенапрягаюсь, где допускаю слабину. Движения с мечом стали плавнее, экономнее. Я не рубил — я резал. Не блокировал — отклонял. Вспышки магии больше не ослепляли все вокруг — они стали точными, почти хирургическими выстрелами, не тратившими ни капли лишней силы.

Я чувствовал, как внутри растет не просто мощь, а нечто иное. Уверенность. Не молодецкая удаль, а холодная, тяжелая, как свинец, уверенность кузнеца в своем молоте. Я знал, что могу ударить. Я знал, куда. Я знал, какой ценой и какой результат это принесет.

И однажды, после особенно изматывающей серии видений — мы отбивали три ночи подряд атаки оживших мертвецов с болот, — я опустил меч и замер. Дыхание ровное. Сердце бьется спокойно и мощно. Руки не дрожат.

Я обвел взглядом свою каменную темницу. Потускневшие кристаллы, гладкие отполированные стены, следы от клинка на камне.

И понял.

Я почти готов.

Еще немного. Еще несколько уроков, несколько шлифовок движений, несколько ночей, прожитых в аду воспоминаний. Но конец уже виден. Печать на выходе уже не казалась вечной. Она была теперь как кусочек воска на письме, которое я вот-вот собирался вскрыть.

Скоро я выйду. Не сломленным беглецом, ищущим убежища. А тем, кем я был всегда. Витязем-волхвом. Но теперь — без прежних ошибок. Закаленным в аду собственной памяти и выковавшим себя заново.

И мир снаружи, что продолжал свой бег, еще не знал, что к нему возвращается не тень, а громовая туча, готовая обрушить всю накопленную ярость…

Тишина в кургане изменилась. Из тягучей и вязкой она стала натянутой, как тетива лука перед выстрелом. Воздух, всегда неподвижный, заколебался, заструился. Сила, что я накопил, перестала буйствовать внутри, успокоилась, затаилась, превратившись в холодный, отполированный клинок готовности. Я стоял в центре ритуального круга, и каждая клетка моего тела знала — пора. Последний рубеж.

Я вернул все, что потерял. И даже больше. Сталь в моей руке была не просто железом — она была продолжением воли, острее и смертоноснее, чем когда-либо. Магия не клокотала слепым пожаром, а текла глубоким, управляемым потоком, готовым по одному моему желанию обернуться и живительным родником, и сокрушительным паводком. Баланс был обретен. Цена заплачена.

Но духи кургана, безмолвные свидетели и хранители, требовали последнего доказательства. Недостаточно просто взять силу. Надо доказать, что ты достоин ее нести. Что ты усвоил уроки. Что ты не повторишь старых ошибок.

Воздух передо мной затрепетал и потемнел. Из самой сердцевины тьмы, из глубины вековой памяти камня, пополз смрад. Тот самый. Сладковатый, приторный запах гниющей плоти и пепла, что навсегда врезался в мою память.

И он появился. Генерал Нави. Четырехлистник.

Не настоящий. Не тот, что когда-то едва не отправил меня в небытие. Но его точная копия, воссозданная духами-хранителями по моим же воспоминаниям, по шрамам на моей душе. Его образ был воссоздан с мельчайшими подробностями: искаженные, асимметричные черты лица, будто слепленные из разного теста; доспехи, сросшиеся с плотью в единую мерзкую броню; и главное — четыре лика его сущности, что пульсировали вокруг него, как гнилые плоды на ветке.

Он был моим кошмаром. Моим позором. Тем, кому я когда-то проиграл, дрогнув, допустив ошибку. И теперь мне предстояло сразиться с ним снова.

— Мстислав, — просипело существо не ртом, а самой пустотой внутри него. Голос был скрежетом костей по стеклу. — Пришел получить вторую смерть? Милости просим.

Он не стал медлить. Его левая рука взметнулась, и плоть на ней лопнула, обнажив кость, что вытянулась, заострилась, покрылась ядовитым липким налетом. Коготь Виверны. Мгновенный удар, быстрый, как плевок кобры. Тот самый, что пронзил мои доспехи тогда.

Раньше я бы отпрыгнул. Попытался бы блокировать. Сейчас я увидел. Не просто движение, а намерение за этим движением. Я сделал полшага в сторону, и смертоносный коготь просвистел в сантиметре от моей груди. Одновременно мой меч, коротко и резко, брызнул голубоватым пламенем и чиркнул по мертвой плоти.

Раздался вопль, но не боли — ярости. Плоть на его руке задымилась, почернела, осыпалась пеплом. Я не стал жечь его целиком. Я отсек ту самую щепку, о которой говорил Аскольд. Точечное, экономное применение силы.

Четырехлистник взревел, и из его раскрывшейся грудной клетки повалил густой, желтый смрад. Холоп Смрада. Туман, что разъедает разум, внушает панику, выедает глаза. Тогда я отшатнулся, ослеп, закашлялся, открывшись для удара.

Сейчас я не стал его рассеивать. Я повторил трюк немецких рыцарей, но с извращенной, злой изощренностью. Я вдохнул эту гадость, позволил ей заполнить легкие — и обратил ее против него самого. Моя воля, спрессованная в комок, вытолкнула смрад обратно, зарядив его моей собственной, святящейся яростью. Желтый туман ударил его в лицо, и он зашатался, ослепленный своим же оружием.

— Тварь! — завыл он, и его тело начало разбухать, кожа лопаться, обнажая кишащую червями плоть.

Гниющая Плоть. Его форма стала аморфной, текучей, поглощающей удары. Он пополз на меня, как жижа, пытаясь окружить, растворить в себе.

Я вспомнил печенегов. Их орду. Не силу, а точность. Я не стал метать в него молнии. Я сконцентрировался. Мои пальцы сжались, и десятки тонких, раскаленных игл моей воли впились в него — не в центр массы, а в узлы энергии, что связывали эту мерзость воедино. Он взорвался изнутри, разбрызгав вокруг комья гниющего мяса, но не умер, а снова начал собираться в кучу.

И тогда он применил свое последнее, самое страшное оружие. Мертвый Огонь.

Из того, что осталось от его рта, вырвался не яркий язык пламени, а черная, холодная полоса пустоты. Огонь, что не горит, а замораживает. Что выжигает не плоть, а саму жизнь, душу. Именно им он и добил меня в прошлый раз.

Он полоснул этой тьмой по мне. Я не уклонился. Я принял его.

Я вспомнил стену щитов против германцев. Непробиваемый строй. Я создал его внутри себя. Не стену. Не щит. А зеркало. Я не стал сопротивляться смерти. Я отразил ее.

Черный огонь ударил в меня — и отскочил, вернувшись к своему хозяину с удвоенной силой. Он впился в него, и Четырехлистник застыл с немым криком ужаса. Его форма начала рассыпаться, таять, как черный лед на солнце. Он смотрел на меня своими угасающими глазами-углями, и в них читалось непонимание. Он был демоном, порождением Нави, и он не мог осознать, как его же оружие, питаемое смертью, могло быть обращено против него.

— Ты… не тот же, — прохрипел он, рассыпаясь в пепел.

— Нет, — тихо ответил я, опуская меч. — Не тот.

Пепел осел на камни. Смрад рассеялся. Тишина вернулась в курган, но теперь она была иной. Не натянутой, а глубокой, почти благоговейной.

Я доказал им. Я доказал себе. Я не просто победил. Я победил идеально. Без суеты, без расточительства, используя силу врага против него самого. Усвоив все уроки прошлого.

Я повернулся и пошел к выходу. Стены кургана как бы расступились передо мной. Печать на выходе таяла сама собой, пропуская слабый, свежий ветерок снаружи, пахнущий хвоей и свободой.

Я вышел, не оглядываясь. Курган выполнил свою задачу. Он вернул миру не беглеца, не искалеченного ветерана, а Волхва-Витязя. Перекованного. Обуздавшего свою силу и свою боль.

Скоро, уже скоро я вернусь так, как и положено сыну Великого Князя из рода Инлингов. Но пока — надо было вернуть себе свое прежнее тело. Где там вы, мои мертвяки, полные силы?

Ветер подсказал мне ближайший открытый разрыв, и я, хищно оскалившись, рванул туда. И все животные, что встречались на моем пути, испуганно бежали прочь. Потому что им казалось, что это бежит не человек, а воплощение русской ярости и силы, хозяин леса — медведь…