Можно остаться до утра

Комната с окном во двор

— Кота как зовут?

— Персик.

— А вас?

Вера уже успела привыкнуть, что за последние три дня её спрашивали в обратном порядке, а после ответа про кота говорили: «К сожалению».

— Вера.

Хозяйка наклонилась к переноске. Из-за сетчатой дверцы на неё смотрел крупный серый кот с выражением человека, которого везут давать показания.

— Почему Персик?

— Когда брала, обещали рыжего.

— Понятно. Проходите.

Антонина Павловна оказалась маленькой женщиной в широких брюках и мужской рубашке. На носу у неё сидели очки с одной толстой дужкой и одной тонкой. Вера заметила это сразу: отец носил такие же, починенные из двух разных пар, и всякий раз уверял, что новых ему не надо.

В квартире пахло поджаренным хлебом и землёй из цветочных горшков.

Вера поставила переноску на пол, но открывать не стала.

— Я насчёт залога хотела уточнить. В объявлении написано, что без него.

— Значит, без него.

— И восемнадцать в месяц?

— С первого по первое.

— Вместе с коммунальными?

Антонина Павловна обернулась.

— Если вам удобнее подороже, можем договориться.

— Нет, я просто…

— Комнату сначала посмотрите. Потом будете искать подвох.

Комната была хорошей.

После шести просмотренных вариантов это вызывало почти обиду. Светлые обои, письменный стол у окна, книжный шкаф, нормальная кровать с нормальным матрасом. Не диван, который, по словам владельцев, «раскладывается, только нужно привыкнуть». На подоконнике стоял пустой синий горшок.

Вера подошла к окну. Во дворе мужчина в шапке держал лестницу, пока другой поправлял над подъездом лампу.

— Окно открывается?

— Открывается. Сетку для кота поставим. Здесь была, убрали.

Вера повернулась.

— До меня тоже с котом жили?

— До вас здесь мой сын жил.

Антонина Павловна поправила край покрывала, хотя он и так лежал ровно.

Вера решила не спрашивать.

Она села на кровать. Матрас чуть прогнулся. За стеной негромко работал телевизор — кто-то с деловым раздражением объяснял, как правильно сажать чеснок.

В телефоне лежало непрочитанное сообщение от Ильи: «Ты когда оставшееся заберёшь?»

Под «оставшимся» подразумевались две коробки книг, зимние сапоги и Верино растение, которое за четыре года их совместной жизни так и не получило названия. Илья говорил «твоя пальма», хотя это точно была не пальма.

— Я работаю из дома, — сказала Вера. — Это ничего?

— Чем занимаетесь?

— Исправляю субтитры. Иногда расшифровываю интервью.

— В наушниках?

— Да.

— Тогда ничего.

Антонина Павловна посмотрела на переноску в дверях.

— Выпустите его уже. Он вам молча столько наговорил.

***

Договор они подписывали на кухне.

Антонина Павловна достала бланки из папки, потом паспорт и квитанцию за квартиру. Всё это окончательно успокоило Веру. Она даже почувствовала неловкость за то, как внимательно рассматривала замок входной двери и проверяла, ловит ли телефон.

На кухне было два окна. Одно выходило во двор, другое — на глухую кирпичную стену соседнего дома. Между ними висели круглые часы. Секундная стрелка двигалась, но Вера не слышала тиканья.

— Холодильник пополам, — сказала хозяйка. — Две верхние полки ваши. Кастрюлями пользуйтесь. Сковородку маленькую не скоблить, она у меня хорошая. Гостей можно, только предупреждайте.

Персик прошёл вдоль кухонных шкафов, обнюхивая ручки.

— Курите?

— Нет.

— Я тоже. Вот и хорошо.

Вера подписала второй экземпляр.

— Деньги переводом?

Антонина Павловна продиктовала номер, дождалась, пока Вера уберёт телефон, и собрала документы.

— Ещё одно. Если ночью услышите, что здесь плачут, на кухню не заходите.

Вера подняла голову.

Хозяйка проверяла, не осталось ли на столе листов.

— У вас кто-то ещё живёт?

— Нет. Мы с вами.

— А кто тогда…

— Иногда слышно. Не каждую ночь.

Вера посмотрела в сторону телевизора, который продолжал работать в дальней комнате.

— Из соседней квартиры?

Антонина Павловна закрыла папку.

— Воды на ночь возьмите. В ванной кран хороший, пить можно, но фильтр всё-таки здесь.

Она сказала это так буднично, что Вера не сразу поняла: ответа больше не будет.

Персик нашёл под батареей засохший лист, вытащил его лапой и принялся жевать.

— Нельзя, — одновременно сказали обе.

И почему-то после этого Вера осталась.

***

В первый вечер она забрала вещи у Ильи.

Он помог донести коробки до такси, поставил на заднее сиденье растение в мусорном пакете и спросил:

— Там точно нормально?

Вера посмотрела на освещённое окно их кухни на пятом этаже. На подоконнике уже не было ничего.

— Точно.

Ей хотелось, чтобы он не стоял рядом, пока она пристёгивается. Ремень попал под коробку, пришлось приподнимать её, потом из пакета посыпалась земля.

Илья держал дверь.

— Могу на выходных привезти тебе стол, если нужен.

— Там есть стол.

— Ну хорошо.

Она ещё несколько секунд возилась с ремнём. Он наконец захлопнул дверь.

Дома — Вера решила сразу называть это место домом, хотя бы про себя — Антонина Павловна читала на кухне инструкцию к новому телефону.

— Поели? — спросила она.

— Да, спасибо.

Желудок предательски сжался.

Хозяйка перелистнула инструкцию.

— В духовке картошка. Я её выброшу утром, если никто не съест.

Вера съела картошку стоя, прямо из формы.

Потом долго раскладывала книги. Для всех места не хватило; часть пришлось поставить вторым рядом. Персик лёг в освободившуюся коробку и уснул, пока она ещё собирала с пола упаковочную бумагу.

Перед сном Вера вспомнила предупреждение.

Она взяла на кухне кружку воды.

***

За две недели в квартире установился порядок, который почти не требовал обсуждения.

Антонина Павловна вставала рано и уходила трижды в неделю в бассейн. Возвращалась с мокрыми волосами и неизменно ругала мужчину, который плавал поперёк дорожек.

Вера работала до вечера. Иногда они обедали вместе, иногда только встречались у холодильника. Хозяйка не спрашивала, почему Вера съехала от Ильи, и Вера была ей за это благодарна.

На третий день пришёл мастер и поставил сетку на окно.

На пятый Персик начал спать в кресле у Антонины Павловны.

— Предатель, — сказала ему Вера, забирая вечером.

— У меня солнечная сторона, — ответила хозяйка. — Не принимайте на свой счёт.

На восьмой день Вера впервые засмеялась, слушая рабочую запись. Мужчина, рассказывавший о своём успешном бизнесе, потребовал вырезать из интервью вопрос о том, чем именно он занимается.

Жить здесь было легко.

Только кухонную дверь Антонина Павловна закрывала каждый вечер.

Днём она всегда стояла открытой, прижатая к стене резиновым клинышком. Перед сном хозяйка вынимала клинышек, клала на подоконник в коридоре и плотно прикрывала дверь. Потом проверяла ручку.

Вера видела это дважды.

На второй раз Антонина Павловна заметила её.

— Вы ещё будете чай?

— Нет.

— Тогда спокойной ночи.

***

Первый раз плач раздался в четверг.

Вера не спала: в наушниках женщина из Новосибирска рассказывала про доставку мебели. Запись была плохая, приходилось возвращаться на несколько секунд назад.

Сначала Вера решила, что звук оттуда.

Она остановила запись.

За стеной всхлипнули.

Вера сняла наушники.

Несколько секунд было тихо. Потом послышался долгий, прерывистый вдох — так дышат, когда очень стараются успокоиться.

На часах было 00:43.

«Антонине Павловне плохо».

Вера уже отодвинула стул, когда вспомнила разговор за договором.

Она осталась сидеть, положив ладони на край стола.

Плакала женщина. Негромко, с паузами. Иногда что-то звякало — возможно, ложка о чашку.

Вера открыла переписку с хозяйкой.

Написала: «Вы не спите?»

Посмотрела на сообщение и стёрла его.

Если Антонина Павловна сама плакала на кухне, она ведь заранее попросила её не трогать. Вера могла понять такое желание. Сама ещё недавно сидела на полу в ванной у Ильи и закрывала рот полотенцем, чтобы не пришлось потом объясняться.

Она надела наушники.

Громкость пришлось увеличить.

Утром Антонина Павловна натирала яблоко в овсяную кашу.

Вера достала чашку.

— Я вчера слышала.

Тёрка остановилась.

— Заходили?

— Нет.

— Хорошо.

— Вам… помощь не нужна?

Хозяйка посмотрела на неё. На секунду лицо у неё стало усталым, и Вера впервые увидела, что она действительно старая.

— Не нужна, Верочка.

Потом Антонина Павловна повернула яблоко целым боком к тёрке.

— Кашу будете?

***

Следующие две ночи прошли тихо.

В воскресенье Вера поменяла постельное бельё, закончила большой заказ и почти час говорила по телефону с подругой. После разговора лежала в темноте, разглядывая светлый прямоугольник окна.

Персик спал у её коленей.

За стеной щёлкнул выключатель. Антонина Павловна прошла к себе. Скрипнула половица, стукнула дверь.

Вера задремала.

Разбудил её кот.

Он стоял на животе, тяжёлый и неудобный, глядя в сторону коридора. Вера попыталась сдвинуть его, но он упёрся лапами.

— Персик, ну что.

С кухни донёсся кашель.

Короткий, двойной.

Потом женщина всхлипнула и протяжно выдохнула.

Вера замерла, держа ладонь на кошачьем боку.

Она знала этот кашель. Мама всегда так кашляла после слёз и сердилась, если ей предлагали воду.

На кухне скрипнул стул.

— Господи, ну куда же я…

Вера села.

Персик спрыгнул на пол.

Голос был чуть приглушён дверями, но это ничего не меняло. Вера слышала его в дешёвом телефоне, в шумном автобусе, через стену, когда в детстве делала вид, что спит. Она узнала бы его в любых помехах.

Мама умерла в феврале.

Теперь был октябрь.

Вера нащупала телефон на одеяле. Экран осветил комнату: 02:16, понедельник.

Она смотрела на цифры, пока они не погасли.

Из кухни донеслось:

— Верунь.

Телефон выскользнул из руки.

Никто больше не называл её так. Отец говорил «Вера», Илья — «Вер», подруги придумывали разные глупости. «Верунь» было мамино, домашнее, немного неудобное при чужих.

— Ты спишь, что ли?

Вера встала.

На полу у двери сидел Персик. Когда она подошла, он поднял голову и мяукнул — коротко, требовательно.

Вера открыла дверь комнаты.

Коридор был тёмный. Под кухонной дверью лежала узкая полоска жёлтого света.

— Мам?

За дверью перестали плакать.

Вера прижала руку ко рту.

Ответа не было так долго, что она успела подумать: ошиблась. Проснулась не до конца. Голос похожий, бывает. Сейчас выйдет Антонина Павловна в своей рубашке, и будет ужасно стыдно, но зато можно вернуться в кровать.

— Верунь, — сказала мама. — Помоги мне. Я тут разлила.

Вера сделала шаг.

Она представила всё сразу: мокрый стол, опрокинутую чашку, мамины очки, которые та обязательно снимет и положит прямо в лужу. И раздражённое «да не неси ты тряпку из ванной, здесь полотенце есть».

За спиной едва слышно открылась дверь.

Антонина Павловна вышла босиком, в ночной сорочке. В руке у неё было что-то белое.

Она не посмотрела на кухню. Только на Веру.

Покачала головой.

— Это мама, — прошептала Вера.

Хозяйка протянула ей белую вещь.

Носовой платок. Старый, выстиранный, сложенный вчетверо.

Вера не взяла.

На кухне отодвинули стул.

— Ты с кем там разговариваешь?

Антонина Павловна шагнула ближе и осторожно, двумя пальцами, взяла Веру за рукав.

— Пойдёмте в комнату, — сказала она почти беззвучно.

— Подождите.

— Вера.

— Я только спрошу.

Рука на рукаве сжалась.

Из-за двери послышалось знакомое мамино нетерпеливое:

— Ну что ты стоишь? Иди ко мне.

Вера заплакала.

Она не почувствовала, как это началось. Просто вдруг перестала видеть дверную ручку.

Антонина Павловна вложила платок ей в ладонь и потянула за собой. Вера поддалась. Сделала шаг назад, потом ещё один.

В комнате хозяйка закрыла дверь и усадила её на кровать.

Сама села рядом.

Некоторое время они слушали, как на кухне течёт вода.

— Вы знали? — спросила Вера.

Антонина Павловна помедлила.

— Не знала, кого вы услышите.

Вода перестала течь.

В коридоре скрипнула половица.

Хозяйка повернула голову.

Под дверью Вериной комнаты медленно зажёгся свет.

— Верунь, — позвали совсем близко. — А кто это с тобой сидит?

До рассвета

Вера посмотрела на Антонину Павловну.

В темноте было видно только её профиль: короткий нос, опущенный угол рта. Она сидела очень прямо, не касаясь спинки кровати.

— Почему она спрашивает про вас? — прошептала Вера.

Хозяйка медленно убрала руку с её рукава.

За дверью ждали.

Вера представила маму в коридоре. В синем халате, который отец так и не разрешил выбросить. С одной закатанной манжетой — другая постоянно сползала, и мама раздражённо дёргала плечом, вместо того чтобы поправить её.

— Верунь, открой. Я же слышу, что ты там.

Антонина Павловна наклонилась к самому Верину уху.

— Не отвечайте больше.

От неё пахло мылом и кремом для рук. Вера почему-то сосредоточилась на этом запахе. Попыталась узнать его, вспомнить название. Что-то дешёвое, в жестяной баночке. Такой крем стоял у бабушки возле раковины.

— Она уйдёт? — спросила Вера.

Хозяйка кивнула.

— Когда?

Вместо ответа та посмотрела на окно.

До утра оставалось несколько часов.

Вера поднялась.

Антонина Павловна сразу взяла её за запястье.

— За телефоном, — одними губами сказала Вера.

Рука разжалась.

Телефон лежал на одеяле. Вера включила фонарик, но свет оказался таким резким, что она немедленно его погасила. Села обратно. Открыла контакты.

Илья.

Последний исходящий — в день переезда.

Она прокрутила список.

Лена наверняка спала. У Лены маленький ребёнок и смена с восьми. Отец тоже спал, оставив телефон заряжаться на кухне, как делал всегда.

Вера снова посмотрела на имя Ильи.

Что она скажет? Приезжай, у меня в коридоре мама?

Палец завис над кнопкой вызова.

Ручка двери опустилась.

Вера увидела это краем глаза.

Медленно, до конца.

Дверь чуть отошла от косяка.

Антонина Павловна встала и положила ладонь на деревянную панель. Без рывка, почти лениво, как придерживают дверь от сквозняка.

Ручка осталась внизу.

Теперь Вера различала в щели свет.

Она знала эту дверь. За две недели успела привыкнуть к тому, что язычок замка плохо попадал в паз. Нужно было приподнимать ручку, иначе Персик легко открывал её головой.

Хозяйка этого не сделала.

Просто стояла, прислонившись ладонью.

— Верунь, я не понимаю, — сказала мама. — Ты на меня обиделась?

Вера закрыла глаза.

Это было нечестно.

Она вдруг подумала именно так, по-детски: нечестно. После больничных коридоров, после папиного лица у лифта, после пакета с мамиными вещами, который медсестра отдала ей, попросив расписаться. Внутри лежали тапочки, зарядка, очки. В боковом кармане сумки — две карамельки, прилипшие к бумажной салфетке.

Она пережила всё это.

Нельзя было теперь стоять за дверью и спрашивать, обиделась ли она.

— Уходи, — хотела сказать Вера.

Антонина Павловна резко обернулась, словно услышала.

Вера втиснула платок между зубами.

***

Некоторое время за дверью говорили.

Мама жаловалась, что замёрзла. Спрашивала, куда положили её кофту. Потом надолго замолчала, и Вера почти убедила себя, что всё закончилось.

Тогда по дереву тихо постучали.

Три раза, костяшкой согнутого пальца.

Мама всегда стучала именно так. Даже когда дверь была открыта: по косяку, прежде чем зайти к Вере в комнату.

— Я не буду мешать. Можно я просто посижу у тебя?

Вера смотрела на нижний край двери.

Свет из коридора падал на узкую полоску пола. Под дверью должна была быть тень от ног.

Её не было.

Вера наклонилась, чтобы посмотреть лучше.

Антонина Павловна покачала головой.

Она всё ещё стояла у двери. Босая, с голыми худыми икрами. На одной ноге вздувалась вена.

Вера огляделась, нашла возле кровати тапочки и придвинула ей носком.

Хозяйка посмотрела вниз.

Осторожно, не отнимая руки от двери, обулась.

Этот маленький неловкий обмен что-то изменил. Вера смогла сделать глубокий вдох. Потом ещё один.

Из-под кровати выбрался Персик.

Он потянулся, подошёл к миске у письменного стола и начал пить. В тишине было слышно, как язык часто касается воды.

За дверью перестали говорить.

Кот пил долго.

Потом сел спиной к коридору и принялся умываться.

Вера смотрела на него с такой благодарностью, что снова заплакала.

***

В половине четвёртого Антонина Павловна отошла от двери.

Ручка к тому времени уже вернулась на место. Когда именно — Вера не заметила.

Хозяйка села на стул у стола и осторожно потёрла плечо.

— Всё? — шепнула Вера.

— Пока тихо.

— Она может войти?

Антонина Павловна несколько секунд смотрела на неё.

— Не знаю.

Вера почувствовала, как внутри поднимается злость.

— То есть как — не знаете?

— Я не открывала.

— Но сейчас дверь…

— Тише.

— Вы же её держали.

Хозяйка опустила глаза на свою ладонь.

— Держала.

Вера ждала продолжения, но его не последовало.

На телефоне было четыре процента заряда. Провод торчал из розетки возле двери. Вера пересела на пол у кровати, чтобы подключить телефон и держать его в руках.

Написала Лене:

«Можно я утром к тебе приеду? С котом. Объясню потом».

Сообщение осталось непрочитанным.

Из коридора донёсся шорох.

Вера подняла голову.

Что-то мягко заскользило по двери с другой стороны — сверху вниз. Потом раздался короткий звук, похожий на вздох человека, который опустился на пол.

Антонина Павловна закрыла лицо руками.

И Вере стало страшнее, чем когда двигалась ручка.

***

В какой-то момент Вера всё-таки уснула.

Ей снилось, что она в электричке и никак не может достать билет. Проверяющая ждёт, остальные пассажиры тоже ждут, а в сумке только мамины очки. Много одинаковых очков, и все без одной дужки.

Проснулась она от вибрации телефона.

Лена: «Конечно. Что случилось?»

В комнате посветлело.

Антонина Павловна сидела всё на том же стуле, положив руки на колени. Без очков её лицо казалось непривычно открытым.

— Который час? — спросила она.

Вера посмотрела на экран.

— Семь двенадцать.

За окном хлопнула автомобильная дверца. Кто-то во дворе долго и с удовольствием кашлял.

Антонина Павловна встала.

— Подождите, — сказала Вера.

Хозяйка остановилась.

— Не надо.

— Уже можно.

Она взялась за ручку.

Вера подтянула ноги к себе.

Дверь открылась легко.

В коридоре горел свет. Возле плинтуса лежал кошачий мячик, который Вера потеряла несколько дней назад. На вешалке висела её куртка, один рукав вывернулся наизнанку.

Больше ничего.

Антонина Павловна выключила свет.

Вера смотрела на чистый пол перед порогом.

Ей хотелось найти хоть какой-нибудь след. Мокрый отпечаток, волос, царапину. Что-то, что можно сфотографировать и показать другому человеку.

На полу была только пыль.

***

Она собирала вещи быстро, но бестолково.

В одну сумку сложила ноутбук, бельё, паспорт и пакет с кошачьим кормом. Потом вытащила корм — он занимал слишком много места — и пересыпала часть в контейнер.

Руки дрожали. Крышка никак не попадала в пазы.

Антонина Павловна стояла в дверях.

— Я вызову вам машину.

— Сама вызову.

— Хорошо.

— Остальное потом заберу.

— Конечно.

Спокойствие хозяйки бесило. Вера хотела, чтобы та оправдывалась, просила прощения, хотя бы выглядела растерянной.

Вместо этого Антонина Павловна спросила:

— Реквизиты те же?

Вера подняла голову.

— Я деньги верну. За месяц целиком.

— Вы думаете, дело в деньгах?

— Нет. Но деньги я должна вернуть.

Она ушла и через минуту принесла телефон. Посмотрела поверх экрана, как делала всякий раз, когда не была уверена, что правильно нажала.

У Веры завибрировал мобильный.

Восемнадцать тысяч.

Это вдруг придало происходящему окончательность. Договор закончился. Можно уехать.

Вера села на край кровати.

— Вы знали, что так будет.

— Да.

— И сдали мне комнату.

Антонина Павловна стояла неподвижно.

— Да.

— Зачем?

Хозяйка посмотрела на разобранный книжный шкаф. Вера уже вытащила несколько книг и бросила на покрывало, прежде чем поняла, что сейчас их не увезёт.

— Когда здесь кто-нибудь живёт, бывает тише.

Вера некоторое время не могла ответить.

Потом спросила:

— То есть вы решили, что я подойду?

— Я подумала, если предупредить…

— Вы сказали, что кто-то плачет на кухне.

— Да.

— Кто-то плачет на кухне — это соседка разводится. Или вам плохо. Или телевизор. Это не…

Вера остановилась.

Из кухни донёсся щелчок закипевшего чайника.

Обе повернули головы.

— Я поставила, — сказала Антонина Павловна.

Вера медленно выдохнула.

— Вы должны были сказать.

— Должна была.

***

На кухню Вера всё-таки зашла.

Ей нужно было забрать из холодильника лекарство для Персика. Кот принимал его курсом, по половине таблетки, и ветеринар велела хранить упаковку в прохладном месте.

Вера остановилась на пороге.

Светлая кухня. Крошки возле хлебницы. Тёрка в сушилке для посуды. На столе — чашка Антонины Павловны, белая, с мелкой трещиной возле ручки.

Ни лужи, ни опрокинутого стула.

Вера открыла холодильник.

Коробочка с таблетками лежала там, где она её оставила, на дверце между горчицей и бутылочкой витамина D.

Забрав лекарство, Вера почему-то заглянула в раковину.

Пусто.

— Здесь ничего не меняется, — сказала хозяйка за спиной.

Вера обернулась.

— После?

Антонина Павловна кивнула.

— А вода? Я слышала кран.

— Я тоже слышу.

Вера посмотрела на смеситель. На его блестящем боку засохла белая капля.

Ей очень захотелось включить воду. Проверить, обычная ли она, холодная, под сильным напором.

Она убрала руку в карман.

— Это была не моя мама.

Хозяйка не ответила.

— Вы можете хотя бы это сказать?

Антонина Павловна потянула на себя стул, но садиться не стала.

— Я не знаю, кто это.

— Но вы с ним живёте.

— Живу.

— Сколько?

— Давно.

Вера коротко засмеялась.

— Очень содержательный разговор.

— Я не умею объяснить так, чтобы вы поняли.

— Попробуйте так, как умеете.

Хозяйка посмотрела в окно.

Во дворе вывозили мусор. Мужчина в оранжевом жилете катил контейнер, который всё время уводило в сторону.

— Сначала я думала, что кто-то ошибся этажом, — сказала она. — Плакали за входной дверью. Я посмотрела в глазок. На площадке никого. Решила, на другом этаже. У нас слышимость хорошая, через вентиляцию иногда каждое слово слышно.

Вера стояла, прижав коробочку с лекарством к животу.

— Потом?

— Потом услышала здесь.

— И не стали открывать?

Антонина Павловна провела пальцем по спинке стула.

— Стала.

В кухне было тепло, но Вера почувствовала холод на голых щиколотках.

— Что там было?

— Никого. Горел свет. Я выключила. Вернулась в постель.

— И всё?

— В ту ночь — всё.

Телефон Веры завибрировал.

Лена: «Я кашу варю. Тебе оставить?»

Вера смотрела на сообщение так долго, что экран успел потемнеть.

— А если бы я сегодня открыла? — спросила она.

— Не знаю.

На этот раз Вера поверила, что хозяйка говорит правду.

Это совсем её не успокоило.

***

Машина приехала через девять минут.

Персик, который обычно превращал посадку в переноску в долгое унизительное состязание, вошёл сам. Вера даже проверила, не оставила ли внутри пакетик с лакомством.

Ничего там не было.

Она надела куртку, подняла сумку.

Антонина Павловна ждала у входной двери с ключами в руке.

— Свои пока оставьте, — сказала она. — Чтобы за вещами прийти. Только сначала позвоните.

Вера кивнула.

Ей хотелось скорее оказаться на лестнице, потом на улице, где ходят люди с мокрыми зонтами и никто не шепчет из-за дверей.

Но оставался вопрос, который она не задала.

Вера опустила переноску.

— Ваш сын. Вы говорили, что он жил в моей комнате.

Хозяйка перестала перебирать ключи.

— Да.

— Вы тоже его слышите?

Антонина Павловна чуть склонила голову.

Этого было достаточно.

Вера отвела взгляд. На деревянном косяке у входной двери она впервые заметила карандашные отметки: короткие чёрточки, одна над другой. Возле самой нижней криво было написано «Антон».

— Простите, — сказала Вера. — Я не знала.

— Чего вы не знали?

Вера посмотрела на неё.

— Что вы тоже потеряли…

Она не договорила.

Несколько секунд Антонина Павловна стояла совсем неподвижно. Потом положила ключи на тумбочку.

— Вера. Мой сын жив.

Во дворе коротко посигналил водитель.

— Он живёт в другом городе, — продолжила хозяйка. — У него жена. Девочка в этом году пошла в школу.

Вера чувствовала, как ручка сумки режет пальцы, но не могла её выпустить.

— Тогда почему вы…

— Я звоню ему утром, — сказала Антонина Павловна. — После каждой такой ночи.

Она поправила на Верином плече перекрутившийся ремень.

— Он сердится, что я его бужу.

На другом конце

В машине пахло вишнёвым освежителем и остывшей выпечкой.

Водитель убрал с переднего сиденья пустой бумажный пакет, хотя Вера села сзади. Посмотрел на переноску.

— Не укачивает?

— Вроде нет.

— Если что, скажите. Остановлюсь.

Вера кивнула.

Ей понравилось, что хотя бы с укачиванием было понятно, что делать.

Она поставила переноску на колени и просунула палец между прутьями. Персик прижался к нему щекой, потом отвернулся.

Во дворе Антонина Павловна не появилась.

Вера зачем-то смотрела на подъезд, пока машина не повернула.

Телефон лежал в раскрытой сумке. На экране светилось сообщение от Лены:

«Дверь открою, но мне уже бежать. Ложись у меня. Простыня в нижнем ящике».

Вера ответила: «Спасибо».

Потом дописала: «Правда, спасибо».

Водитель включил радио. Два бодрых человека обсуждали, можно ли считать изменой переписку с бывшим. Женщина утверждала, что всё зависит от содержания. Мужчина спрашивал, зачем тогда удалять сообщения.

Вера слушала их с почти болезненным удовольствием.

***

Лена открыла в одном сапоге.

Из глубины квартиры доносилось:

— Я не буду в этих! Они кусаются!

— Они не могут кусаться, Миш. Это колготки.

— Могут!

Лена забрала у Веры сумку, поставила возле стены и только тогда посмотрела на неё внимательно.

— Так.

Вера опустила глаза.

— Потом расскажу.

— Он тебя трогал?

— Кто?

— Илья.

— Нет. Я не от него.

Лена ещё секунду смотрела на неё, затем кивнула.

— Каша на плите. Полотенце возьми любое, кроме зелёного, зелёным мы вчера воду собирали. Ключи на холодильнике. Я напишу.

В прихожую вышел Миша. В колготках, которые кусались, и свитере с торчащей из ворота майкой.

Увидел переноску.

— Кот?

— Кот, — сказала Вера.

— Он будет жить у нас?

Лена открыла рот, но Миша уже опустился на корточки.

— У нас нельзя царапать диван. А пуфик можно, он уже старый.

— Миш, мы опаздываем.

Мальчик прижался носом к сетке.

— Пуфик серый. Покажут тебе.

Лена поймала его за ворот и подняла.

Через две минуты квартира опустела.

Вера всё ещё стояла у входа.

На полу лежала маленькая варежка, хотя для варежек было рано. Из кухни тянуло овсянкой. На двери ванной висел картонный динозавр с оторванной лапой.

Она выпустила Персика.

Он выбрался, обнюхал варежку и отправился искать обещанный пуфик.

***

Заснуть удалось не сразу.

Вера разделась, нашла простыню, застелила Ленину кровать и легла поверх одеяла. Потом встала, проверила входной замок. Закрыла дверь спальни. Тут же открыла её.

В открытом проёме был виден кусок коридора и край стиральной машины.

Так оказалось легче.

Когда в ванной загудели трубы, Вера села.

Соседи сверху включили душ.

Она дождалась, пока шум прекратится, и снова легла.

Сон пришёл внезапно. Только что она разглядывала трещинку на потолке, похожую на тонкий волос, а потом уже кто-то сверлил стену, и солнечный свет лежал на другом краю кровати.

На телефоне было 12:38.

Несколько секунд Вера не понимала, где находится.

Потом вспомнила и почувствовала такую слабость, словно всю ночь несла что-то тяжёлое и только теперь получила разрешение поставить.

Персик спал возле её ног.

Вера осторожно придвинула к нему ступню.

Тёплый.

Она полежала так ещё немного.

***

Днём ночное происшествие стало выглядеть иначе.

Не менее страшно — менее убедительно.

Вера стояла на Лениной кухне, ела холодную кашу из кастрюли и пыталась рассказать себе случившееся обычными словами.

Она услышала голос.

Похожий на мамин.

Очень похожий.

Но голоса бывают похожи. По работе она знала это лучше многих: однажды два совершенно разных человека в разных записях показались ей одним и тем же. Пришлось сверять фамилии и переспрашивать заказчика.

Имя «Верунь» тоже ничего не доказывало. Мама не изобрела это сокращение.

Другое дело — Антонина Павловна.

Она ведь стояла рядом. Придерживала дверь.

Но и это можно было объяснить, если предположить что-нибудь достаточно неприятное.

Розыгрыш.

Запись.

Вторая женщина в квартире.

Вера перестала жевать.

Нужно было хотя бы записать звук на телефон. Она держала его в руках несколько часов. Заряжала, писала Лене, смотрела на время. И ни разу не подумала нажать на диктофон.

Сейчас это казалось невероятной глупостью.

Ночью она вообще не думала о доказательствах.

Ночью она думала, что мама замёрзла.

Вера поставила кастрюлю в раковину.

Села за стол.

Открыла старую переписку.

Мама писала коротко и странно расставляла пробелы: «Верочка , вы приехали ?» Словно боялась, что без воздуха между словами сообщение будет трудно прочитать.

Вера пролистала январь.

«Папе позвони сама , он не скажет».

Фотография ценника на зимние ботинки.

«Эти нормальные ?»

Дальше — сообщение про анализы, которое Вера теперь не могла видеть без тошноты, хотя тогда ответила на него поднятым большим пальцем.

Она искала голосовые.

Мама их не любила. Говорила, что чувствует себя дурой, когда разговаривает одна с телефоном.

Одно нашлось в декабре. Девятнадцать секунд.

Вера нажала.

Зашуршало.

— Вер, я не понимаю, куда здесь… Это уже записывается?

Вдалеке отец сказал:

— Красное горит?

— У меня всё красное. Ладно. Купи хлеб по дороге. Только не этот ваш с семечками, нормальный. Всё, как выключить?

Запись оборвалась.

Вера снова нажала на треугольник.

Потом ещё раз.

На третий Персик пришёл с кухни и запрыгнул к ней на колени.

В записи мама говорила громче, чем ночью. Здоровым, немного сердитым голосом. Слова спешили друг за другом.

Вера уменьшила громкость, приложила телефон к уху.

И вдруг поняла, что уже не может надёжно сравнить.

Ночной голос сохранялся в памяти целиком, вместе с дверью, полосой света, босыми ногами хозяйки. Стоило попытаться выделить его отдельно, как вместо него начинал звучать голос из записи.

Она закрыла переписку.

Потом снова открыла и сохранила сообщение.

***

Отец ответил после шестого гудка.

— Да, Вер.

На заднем плане что-то стучало.

— Ты занят?

— Нет. Полку разбираю.

— Какую?

— В кладовке. Там крепление совсем вылезло.

Вера посмотрела на часы над Лениным холодильником. На циферблате вместо цифры двенадцать была нарисована чашка.

— Ты нормально спал?

Стук прекратился.

— Нормально. А что?

— Ничего. Просто спросила.

— Ты сама-то как?

— Тоже нормально.

Оба замолчали.

С отцом так бывало часто. Они спрашивали друг друга о самочувствии, получали одинаковые ответы и некоторое время ждали, не захочет ли кто-нибудь сказать правду.

— Пап.

— А?

— Тебе мама снится?

Он не ответил сразу.

Вера услышала, как он положил что-то на пол.

— Бывает.

— И что делает?

— По-разному.

— Ну например.

Отец вздохнул.

— Последний раз обои выбирали. Опять ей всё не то.

Вера улыбнулась и тут же прикрыла рот ладонью.

— А говорит?

— Конечно, говорит. Это ж мама.

За окном у Лены кто-то выбивал ковёр. Удары шли парами.

— Тебе приснилась? — спросил отец.

— Да.

Слово вышло само.

— Плохо?

Вера провела пальцем по краю стола. Там засохло что-то липкое.

— Нет. Просто очень похоже было.

— Ну да.

Он помолчал.

— Просыпаться потом тяжело.

Вера закрыла глаза.

— Да.

Когда они попрощались, она ещё долго держала телефон у уха.

***

Лена вернулась с хлебом, сметаной и упаковкой дешёвых фломастеров.

— Мишу мама забрала, — сказала она, выкладывая покупки. — До вечера у неё. Давай теперь.

Вера сидела на полу рядом с Персиком и водила по ковру шнурком от старой толстовки. Кот наблюдал за ним без интереса.

— Ты не поверишь.

— Сначала расскажи.

Она рассказала.

Не всё сразу. Начала с комнаты и цены, потом с предупреждения. Когда добралась до маминого голоса, Лена перестала убирать продукты.

Сметана осталась на столе.

Лена слушала, не перебивая, только один раз уточнила:

— То есть вы обе были в комнате?

— Да.

— А на кухне кто-то был?

— Я не видела.

— Поняла. Дальше.

Вера закончила словами про сына.

После этого на кухне стало тихо.

— Я знаю, как это звучит, — сказала Вера.

— Хорошо, что ты уехала.

— Ты думаешь, мне показалось.

— Я думаю, ты всю ночь боялась выйти из комнаты. Мне для начала достаточно.

Вера уткнулась подбородком в колено.

Лена убрала сметану в холодильник.

— Вещи сегодня заберём. Вдвоём. Я с мамой договорюсь.

— Там книги. Много.

— Значит, на двух такси. Или позвоним Илье, у него машина.

— Не надо Илье.

— Тогда без Ильи.

От этой простой уступки Вере едва не стало хуже. Слишком много сил уходило на то, чтобы не заплакать при каждом проявлении доброты.

Лена села рядом на пол. Персик немедленно положил лапу ей на ногу.

— Он уже освоился, — сказала она.

— Ему пуфик разрешили.

— А, ну тогда всё. У нас контракт.

***

Антонина Павловна написала в четыре.

«Ваше растение поливать? Земля сухая».

Вера показала сообщение Лене.

Та прочитала дважды.

— Спроси, во сколько можно приехать.

Вера напечатала:

«Мы будем около шести. За вещами».

Ответ пришёл почти сразу.

«Хорошо. Коробки есть».

Потом ещё одно сообщение:

«Можно дать ваш номер Антону? Он хочет с вами поговорить».

Вера посмотрела на Лену.

— Давай, — сказала та. — Хотя бы узнаешь, настоящий ли сын.

«Можно», — ответила Вера.

Звонок раздался через три минуты.

Незнакомый номер.

Вера включила громкую связь и положила телефон на стол.

— Алло.

— Вера? Здравствуйте. Меня Антон зовут. Я сын Антонины Павловны.

Голос был обычный. Мужчина лет сорока, может, старше. Где-то за ним глухо гудела улица.

— Здравствуйте.

— Вам удобно сейчас?

— Да.

Он помолчал.

— Мама сказала, вы сегодня съехали.

— Да.

— Она вернула деньги?

Вера посмотрела на Лену.

— Вернула.

— Все?

— Все.

— Хорошо.

По тону было слышно, что это действительно имело для него значение.

— Я хотел извиниться, — сказал Антон.

— За что именно?

С той стороны коротко выдохнули.

— За то, что она вас не предупредила как следует.

Вера выпрямилась.

— А вы знаете, что произошло?

— В общих чертах.

— В каких?

— Вы ночью слышали женщину.

— Маму.

Антон молчал.

— Мою маму, — добавила Вера. — Она умерла восемь месяцев назад.

Лена потянулась и накрыла её руку ладонью.

Из телефона донёсся звук закрывающейся автомобильной двери. Уличный шум стал тише.

— Мне очень жаль, — сказал Антон.

— Ваша мама сказала, что слышит вас.

— Знаю.

— Вы можете объяснить, что это такое?

— Нет.

Вера высвободила руку.

— Тогда зачем вы звоните?

Он не обиделся. Во всяком случае, по голосу этого не было слышно.

— Хотел убедиться, что у вас есть где пожить. И попросить не возвращаться одной за вещами.

Лена едва заметно кивнула.

— Я поеду с подругой.

— Хорошо. Лучше днём.

— Это розыгрыш?

Вопрос прозвучал резко и нелепо, но Вера всё равно была рада, что наконец его задала.

— Нет.

— Вы понимаете, почему я спрашиваю?

— Да.

— У меня недавно умерла мама. Ваша мать знала?

— От меня она ничего о вас не знала. Я сегодня узнал, что она снова сдала комнату.

Снова.

Вера посмотрела на Лену. Та тоже услышала.

— До меня там уже жили?

— Женщина. Несколько лет назад. Недолго.

— А до неё?

— Не знаю.

Антон говорил медленно, словно заранее проверял каждую фразу.

— Вы можете дать мне её номер?

— Той женщины?

— Да.

— У меня его нет.

Вера откинулась на спинку стула.

Всё время одно и то же. Не знаю. Нет. Давно. Никто не мог сказать ничего такого, за что получилось бы ухватиться.

— Вы сами там что-нибудь слышали? — спросила она.

На другом конце снова стало тихо.

Лена перевела взгляд с телефона на Веру.

— Антон?

— Да, — сказал он. — Слышал.

Вера придвинулась к столу.

— Когда?

— В детстве.

— Кого?

Он ответил не сразу.

— Маму.

Вера посмотрела в дверной проём.

Из прихожей был виден серый пуфик. Персик устроился на нём, поджав передние лапы.

— Но она же жива, — сказала Вера.

— Вы сами мне сейчас сказали, что она слышит меня.

— Да. Просто…

Она замолчала.

Впервые ей пришло в голову, что все эти годы Антонина Павловна могла бояться не за умершего ребёнка.

Могла слышать, как живой сын просит впустить его, и не знать, где он в эту минуту находится.

— Сколько вам было?

— Одиннадцать. Может, двенадцать. Точно не помню.

— Она была дома?

— Нет. На смене. Мама тогда в больнице работала.

— А вы один?

— С отцом.

Снаружи просигналили. Антон прикрыл микрофон; что-то коротко сказал кому-то рядом, потом вернулся.

— Простите.

— Вы открыли?

— Я нет.

Вера перестала двигать пальцем по краю стола.

— А отец?

Антон долго молчал.

Потом сказал:

— Вера, я не хочу сейчас рассказывать по телефону то, что помню двенадцатилетним. У меня потом было много времени всё перепутать.

— Но он открыл?

— Да.

Лена встала и подошла к окну.

— Что с ним случилось?

— Он умер семь лет назад.

Вера почувствовала, как пересохло во рту.

— Из-за…

— Нет, — перебил Антон. Впервые за весь разговор. — Нет. Отцу было семьдесят три. Это случилось гораздо позже.

Он говорил теперь быстрее.

— Я знаю, как это выглядит со стороны. Взрослая женщина сдаёт комнату и пугает жильцов. Сын покрывает. Я бы сам так подумал. Поэтому заберите вещи, проверьте деньги и больше туда не ходите. Вам не нужно в этом разбираться.

Вера посмотрела на телефон.

— А вашей маме нужно там оставаться?

Антон ничего не сказал.

Она пожалела о вопросе. Не потому, что считала его несправедливым, — по тому, как он замолчал, стало ясно, что она не первая его задаёт.

— Я предлагаю ей переехать девять лет, — ответил он наконец.

Лена вернулась к столу.

— Простите, — сказала Вера.

— Ничего.

Они почти попрощались, когда Вера вспомнила.

— Антон, подождите. Ещё одно.

— Да?

— Ваша мама… То, что вы слышали. Оно говорило с вами?

— Говорило.

— Что просило?

Она услышала его дыхание. Потом короткий скрип — наверное, он поудобнее устроился на автомобильном сиденье.

— Почему вы спрашиваете?

— Хочу сравнить.

— Нет, — сказал он. — Сначала скажите, что услышали вы.

Вера посмотрела на Лену.

— Она сказала, что разлила что-то. Просила помочь убрать.

На другом конце больше ничего не скрипело.

— Антон?

— У вас нет записи?

— Нет. Я не подумала.

— Вспомните точно.

— «Помоги мне. Я тут разлила». Кажется, так.

Он выдохнул в сторону от телефона.

— А потом?

— Потом подошла к комнате. Просила открыть, говорила, что замёрзла.

Антон молчал так долго, что Вера проверила, не оборвался ли звонок.

— Что? — спросила она.

— Мама сказала отцу, что разбила банку. У неё часто руки после смены дрожали, он поэтому сразу пошёл.

Вера вспомнила звяканье ложки о чашку в первую ночь.

— Что было в банке?

— Не знаю.

— И вы больше ничего не слышали?

— Слышал, как он убирал. Ведро передвигал. Воду выжимал. У нас была старая половая тряпка, с неё всегда лилось.

Вера смотрела на Лену, но та уже не пыталась встретиться с ней глазами.

— Потом он вернулся в комнату, — продолжил Антон. — Лёг. Я спросил, почему мама не заходит. Он сказал, что она пошла переодеваться.

— А утром?

— Утром мама пришла со смены.

Где-то рядом с Антоном заговорили. Он не ответил.

— Отец всё это объяснил. Сказал, спросонья перепутал. Что на кухне трубу прорвало, а я услышал мамин голос во сне. Он и правда потом поменял под раковиной какой-то шланг.

Вера подождала.

— Но?

Антон помолчал.

— Из моего окна был виден двор. Я видел, как мама шла от остановки. У неё ещё пакет порвался возле подъезда. Картошка рассыпалась, она собирала.

— И что?

— До этого я слышал, как она разговаривает с отцом на кухне.

Вера перевела взгляд на открытый дверной проём.

— Прямо перед тем, как увидели её во дворе?

— Да.

— Что она говорила?

Антон ответил тихо:

— Просила его не пускать её домой.