Может быть, он?

Глава 1

— Вадик, возьми трубку! Возьми чёртову трубку, — уговариваю я длинные гудки, вышагивая туда-сюда на каблуках нечеловеческой высоты по узкому бордюру.

— Да! — отвечает старший брат неожиданно. Я подпрыгиваю и, оступившись, соскакиваю на мостовую.

— Слава богу! Ва-а-ди-и-чка, у меня колесо спустило, — хнычу на всякий случай.

— Ты далеко? — спрашивает он сухо, по-деловому.

Я оглядываюсь, но ошибиться сложно даже с моим топографическим кретинизмом:

— В жопе мира.

— А серьёзно?

— Тебе адрес что ли назвать? Пять сек.

Достаю с заднего сиденья машины лист с адресом компании, в которой я только что с треском провалила собеседование. Недалеко от здания компании «Экос», более двадцати лет успешно производящей экологическую косметику, целого комплекса зданий, цехов, складов, теплиц, занимающего хреналион гектаров земли (я точно знаю, я готовилась), внезапно и охромела на заднее правое колесо моя лошадка. Словно обиделась, что я бросила эту капризную Мерседесу Гелентвагеновну не на офисной стоянке в табуне статных внедорожников, а на автобусной остановке.

— Сорок шестой километр от нулевой отметки трассы Ленинское-Кутузовск, — зачитала я, как диктор, с листа.

— Крис, ты трезвая?

— Вадик, б… бабушку твою, — оглядываюсь я на пустую остановку: но извиняться за свой «французский» не перед кем. — Одиннадцать утра. Я только что с худшего собеседования в своей жизни. На улице сорок градусов в тени. У машины спустило колесо. И это только начало дня. Ты думаешь мне до смеха?

— Ну, так бы и сказала, что ты в жопе. В общем, не знаю где это, но сейчас приехать всё равно не могу. Сильно спустило?

— Э-э-э… — я смотрю на расплющенное колесо. — Чуть больше, чем совсем.

— Ясно. Ну, давай своими силами. Я скажу, что делать.

Можно подумать, у меня есть выбор , развожу я руками .

Повинуясь его указаниям, достаю из багажника ключ, который его мегамозг в камеру телефона определил как нужный баллонный, домкрат.

— И дальше что?

Положив телефон на машину, я включаю громкую связь и натягиваю рабочие перчатки.

— Наклоняйся! — командует он. И хорошо, что не видит при этом выражение моего лица. — Ищи раму. Это такое жёсткое ребро, в которое нужно упереть домкрат и поднять машину.

Весь цирк Дю Солей нервно курит в сторонке, когда на шпильках в узкой юбке я раскорячиваюсь, чтобы понять, куда сунуть чёртов домкрат. Но, кажется, у меня получается.

— Дальше что? — кричу, чтобы меня было слышно в телефон.

— Крути ручку!

Ручку? Зависаю я, глядя на устройство, похожее на лягушку. Не знаю, почему этот ромб с пружинками внутри напомнил мне согнутые лягушачьи лапки. Только никакой ручки к лапкам не прилагается.

— Вадим, ты издеваешься что ли? Какую ручку? — не в силах больше балансировать, обливаясь потом, я сажусь на бордюр.

И тут слышу смешок. Хрипловатый. Вызывающий.

Мне стоит больших усилий повернуть голову. Но всё же я поворачиваю, гордо мотнув волосами, туго стянутыми в хвост высоко на затылке. К тому, кто посмел материализоваться из ниоткуда и подать голос. Чтобы оценить его взглядом, способным остановить эпидемию бубонной чумы.

Неясно, откуда он взялся, чтобы купить в сетевой кофейне на пустой остановке, рискну предположить, кофе. Рядом ни машины, ни парашюта. Только день сегодня явно не мой, потому что не я, а он производит на меня впечатление.

Этот двухметровый красавец лет тридцати плюс. Воплощение дурного вкуса и небрежной сексуальности. В шортах, светлой рубашке в мелкий рисунок с коротким рукавом, он стоит, как атлант, подпирая столб, на котором держится крыша. Хмыкает, глядя в телефон. Скрестив волосатые ноги в сандалиях, ждёт у открытого окошка ларька. И излучает гравитационные поля мужской привлекательности с радиусом поражения в километр.

При этом даже не смотрит на меня, хотя я готова на всех семи томах «Гарри Поттера» поклясться, что смех его был в мой адрес.

— Кристина, ты где там? — оживает в трубке Вадим.

— Всё ещё здесь. Всё в той же жопе, — на чистом упрямстве поднимаюсь я с бордюра. — Ищу грёбаную ручку от грёбаного домкрата, — забираю телефон, рывком открываю багажник, — потому что кто-то забыл сказать, что она должна быть.

— А ты чего такая злая? У тебя ПМС?

Да, блин! Разве у девушки в моей ситуации могут быть другие причины для плохого настроения? Только ПМС!

Глава 2

Я хлопаю багажником так, что будь здесь американские обморочные козы, они бы попадали вверх копытами. ( Примечание автора : В США в штате Теннесси селекционеры занимаются разведением особой породы коз, которых в народе называют обморочными. При резких звуках коза впадает в полный ступор и падает на спину или набок с вытянутыми ногами).

— Куда совать эту грёбаную ручку? И объясняй внятнее, если не хочешь, чтобы следующим её пунктом назначения была твоя задница.

— Ну точно ПМС, — отвечает мне голос брата теперь с асфальта, куда я положила телефон. — Там должно быть кольцо, соединяй его с кольцом на ручке и крути, пока спущенное колесо не повиснет в воздухе.

В общем, на злости чистейшей прозрачности, как яд гюрзы, на адском, как эта жара, желании отсюда уехать, каким-то чудом поднять колесо мне удаётся. А вот с баллонным ключом возникают сложности.

Нет, накинуть на гайку я его смогла. Но вот провернуть...

— Да, с твоим бараньим весом это, должно быть, сложновато, — гипотетично мычит трубка. — Есть там поблизости мужики?

Мужики? То есть, по-твоему, будь здесь МУЖИКИ, я бы тебе звонила?

— Мужики? — оборачиваюсь я к столбу.

И под «столбом» вовсе не металлическую опору сейчас имею в виду. А некую маскулинную особь, смотрящую в телефон, которая могла бы быть гендерно идентифицирована как мужская исключительно благодаря повышенной волосатости конечностей. И это, видимо, тот случай, когда мускулистость особи нужна исключительно для того, чтобы производить внешнее впечатление.

— Нет, таких здесь нет, — уверенно заявляю я.

Оцениваю удивлённо приподнявшуюся бровь. Видимо, ну очень интересная картинка в телефоне.

А что-нибудь тяжелее телефона он в руках держал? Свой пенис? Или он у него тоже для красоты? — всерьёз задумываюсь я, а не ПМС ли это: иначе с чего бы мне вообще думать о его пенисе.

Хотя нет, ответ на вопрос «С чего бы?» у меня как раз есть, и он совсем не связан с моим гормональным фоном. Он связан с научным исследованием, на участие в котором я записалась добровольцем, но за две недели мне надо найти партнёра. Интересно, а можно участвовать в исследовании человеческой сексуальности без партнёра? Меня ничуть не заботило его отсутствие, пока вдруг не стало неожиданной проблемой: между мной и моей тягой к сакральным знаниям в познании себя и своей чувственности вдруг встал пенис.

— Ты же сказала, что была на собеседовании, — возмущается мой консультант, пока тыльной стороной грязной перчатки я вытираю стекающий по вискам пот. — Ну, вернись и найди там кого-нибудь, кто тебе поможет.

— Ни за что на свете! — восклицаю я.

Я же уже сказала, что была на худшем в жизни собеседовании? Но сейчас я не могу сказать брату, почему я туда не вернусь. Почему потею в жакете, хотя под ним есть тонкая дышащая блузка. Просто под этой блузкой, как выяснилось уже во время собеседования, у меня ничего нет.

Я так торопилась и нервничала, запоминая историю создания компании, ключевые принципы и гектары, что забыла надеть лифчик. И сдуру, чтобы не вспотеть, пока поднималась пешком на третий этаж, сняла жакет. Потом в кабинете повесила его на спинку стула… И разговор в присутствии трёх мужчин: HR-менеджера, финансового и коммерческого директоров как-то сразу не заладился. Менеджер просто выбежал за дверь минут через пять от начала беседы. А два директора сидели в мягких креслах, скрестив ноги, и старались смотреть куда угодно, только не на меня.

В общем, когда я увидела свои нервно торчащие соски под тонкой просвечивающей тканью, было уже поздно. Вакансия ведущего бухгалтера явно осталась вакантной. А я дозаикалась положенное до конца собеседования, и пулей вылетела из кабинета. На самом деле, я вышла медленно и с достоинством, гордо закинув на плечо жакет. Но желание бежать было так сильно, что мысленно я неслась с единственной мыслью: больше никогда, ни за что здесь не появляться.

— Подожду, может, кто-нибудь подойдёт, — сообщаю я брату.

— Перезвони мне тогда, если понадоблюсь, — без зазрения совести отключается Вадик.

Супер! Да, сейчас именно тот момент, когда я — самодостаточная уверенная в себе женщина, которой никто не нужен! — засовываю я в карман телефон .

— Может, я подойду? — неожиданно опирается на капот моей машины недавно замеченное маскулиноподобное божество. — Раз твой парень бросил тебя на произвол судьбы. А ты пока кофе попьёшь в тенёчке, — протягивает он стакан.

Глава 3

Ну надо же, какой заботливый! — хмыкаю я.

— А я думала, скорее пойдёт снег, — поднимаю голову в беловатое марево неба, — чем мне сегодня помогут.

— Может, снимешь пиджак? Будет не так жарко.

И почему это кажется мне издёвкой?

— А может, я сама решу, что и когда мне снимать? — бросаю я оценивающий взгляд.

Он мог бы, конечно, прийти из «Экоса» и даже слышать про мой позор, но в компании такой строгий дресс-код, что его бы даже на порог не пустили в этих легкомысленных шортах. Да и зачем сотруднику компании покидать кондиционированную прохладу в разгар рабочего дня и бежать в гору на остановку за кофе, когда в каждом кабинете кофеварка — прикрутила я на минимум свою паранойю.

— М-м-м… Мне нравятся девушки, что всё решают сами, — невозмутимо лыбится он, глядя на спущенное колесо. — И сами раздеваются.

Я чувствую, как краснеют уши. Да, чёрт побери, с колесом вышла неувязочка. Но я не какая-нибудь конченая феминистка — уважаю преимущества физической силы. И мне бы прикусить язык — обычно я не такая дерзкая, не такая противная и не такая нервная (или я себе льщу?) — но сегодня словно Парад Планет и все они ретроградный Меркурий.

— А мне больше нравится, когда меня раздевают, — отвечают я.

Он удивлённо приподнимает бровь. И пока я смотрю, как его облагороженному щетиной породистому лицу идёт улыбка, подаёт мне мокрый холодный стакан, заставляя вздрогнуть.

— Кофе со льдом. Специально для тебя, моя противоречивая. Холодный лёд, горячий кофе. И я бы с радостью ещё с тобой постоял, но колесо само себя не заменит.

Я хмыкаю, забирая напиток. И за эту божественную жидкость, в которой потрескивает лёд, что вливается в меня через трубочку, как через капельницу живительный физраствор, пожалуй, прощаю ему небрежное «моя». И эти мурашки по коже даже вовсе не из-за бархатной хрипотцы его голоса, а из-за льда — нежной искрящейся голубизны в его глазах.

— Я бы подошёл раньше, — лёгким мановением руки он откручивает гайку. — Но ты так эпично смотрелась с домкратом, — также просто откручивает следующую.

— Да, мне всегда так говорят, когда я беру в руки домкрат, — отворачиваюсь я. И улыбаюсь, пока иду до навеса. Знаю, что он смотрит вслед и, наверное, чуть больше, чем обычно покачиваю бёдрами.

А когда дохожу до «его столба» выясняю, что он, может, и смотрел, но уже открутил, что положено и даже, одарив меня голливудской улыбкой, откатил спущенное колесо.

Так, словно всю жизнь только этим и занимался.

И мне бы не разглядывать его так откровенно. Но у меня есть причина.

Может быть, он? Тот, кто сможет поучаствовать со мной в исследовании и ничего не испортить?

Под моим пристальным взглядом он ставит «банан» ( Примечание автора: запасное колесо на ярко-жёлтом диске или с жёлтой полосой по нему, за что и получило своё название), закручивает гайки, убирает домкрат.

Дух захватывает от этого действа с эстетической точки зрения. Он определённо хорош. Чертовски хорош! Высок, подтянут, мускулист — это в профиль. С узкими бёдрами и широкими плечами — это анфас. А острая чёлка выгоревших на солнце тёмно-русых волос, падающая на лоб, добавляет его виду чего-то от викингов, или ковбойского, или австралийского — пока не решила, что мне нравится больше. Пот, выступивший на длинной шее, заставил меня даже сглотнуть, когда я представила его в костюме. Как же ему, наверно, пойдёт застёгнутая наглухо белоснежная рубашка, а расстёгнутая до груди, нет лучше до пупа, чего я стесняюсь-то — ещё больше. Как строгие контуры костюма подчеркнут геометрические безупречные мужественные скулы. Люблю я мужиков в костюмах, ничего не могу с собой поделать. Хотя эта вальяжная небрежность ему тоже к лицу. И эти морщинки у глаз. И загар.

— Вот и всё, — хлопает он багажником, пока я гадаю: загар египетский, карибский, средиземноморский? — Можешь ехать.

Возвращаясь из укрытия, критически осматриваю колесо.

— Надеюсь, я заслужил? Пусть не прощения, но хотя бы «спасибо»? — бросает он ключи от машины в мою протянутую ладонь.

— М-м-м… Спасибо, — отстраняюсь я, боясь задохнуться в таком количестве тестостерона, собственных разбушевавшихся гормонов и запаха мазута, парфюма и его кожи, нагретой солнцем. А ведь он даже не особо красив, чёрт его подери, просто дьявольски сексуален, а с этими перепачканными руками даже больше чем прежде.

— Мирослав, — представляется он.

— М-м-м… Мирослав, — повторяю я.

Нет, этот всё испортит, — выношу вердикт. — В этого я влюблюсь. А мне сейчас меньше всего нужны новые отношения. Я от старых-то ещё не отошла.

— Как? Ты тоже Мирослав? Неожиданно, — улыбается он.

— Кристина Валерьевна, — задираю я подбородок и показываю большим пальцем на подъезжающий к остановке автобус. — Кажется, мне пора.

— Да, кажется, ты припарковалась в неположенном месте. Нарушаем, Кристина Валерьевна, — лыбится он, давая мне возможность сесть в машину. — Осторожнее на дороге, моя пленительная.

Я не сразу попадаю ключом в замок зажигания. Он снова назвал меня «моя»?

Пленительная? Так ещё говорят?

Сам ты «пленительная» , — фыркаю я, чувствуя, как сбилось дыхание. Ткнув в подставку стакан с остатками кофе, наконец завожу машину.

Она свистит, рычит и издаёт звуки, за которые меня ненавидит весь район, когда я завожу её в семь утра, особенно в выходные. Но меня тоже не спрашивали, когда рожали остальные шесть миллиардов людей, поэтому я не обязана считаться со всеми, кому что-то не нравится.

Он просовывает голову в окно. Мирослав. Ну надо же. Замираю в предвкушении и даже на всякий случай думаю, помню ли наизусть свой новый номер телефона…

— Не заводи машину с включённым кондиционером, — шепчет он мне на ухо.

Или кажется, что шепчет. Таким ровным спокойным голосом обычно говорят люди, от чьей уверенности в себе и способности владеть ситуацией зависят чужие жизни. Разведчики, пилоты, хирурги.

...Уважаемые пассажиры, говорит командир корабля. Наш самолёт стремительно падает в море. Температура воды плюс двадцать пять градусов …

Именно так он и говорит, как по спине мягким пёрышком:

— И она не будет свистеть. А вообще, надо подтянуть приводной ремень. Ну и залатать пробитое колесо. Вот, тут неплохо делают, — добавляет он неожиданно, пока я думаю, что есть мужики «Упаси, господи!» а есть как этот — «Господи! Прости меня, грешную!».

В руках остаётся визитка автосервиса. Открытое окно машины пустеет.

Уже выезжая, в зеркало заднего вида я вижу, что он снова идёт к кофейне.

А плохой день становится ещё хуже: от секретаря моей действующей работы прилетает испуганное сообщение: меня требует к себе директор.

Глава 4

Пленительная… Откуда только вылезло это дурацкое слово? Сказал бы удивительная, невероятная, потрясающая. Охренительная, в конце концов, — рассуждал по дороге Мир.

Наверное, потому что пленила. Заворожила, околдовала, покорила. Яркая, живая, интересная. Поразившая Мирослава сочной, броской, редкой красотой, девушка никак не выходила из головы. Стройная, гибкая, смелая. Копна густых тёмных волос, с рыжими искрами. Чуть с горбинкой нос и высокие скулы уравновешивали мягкие медовые глаза и полные губы. Когда-то за такие казнили. И сегодня Мирослав много бы дал, чтобы смять их своими, взять в плен это сильное тело и пару раз победить. Потом покурить. И снова — пару раз подряд.

Он тепло улыбнулся, отогнал непрошеные мысли. Гироскутер остановился у крыльца. Прямо с него Мир шагнул на ступеньку и, преодолев лестницу в два прыжка, открыл дверь на веранду.

— Мам, ты здесь?

Скривился от громкой музыки, ударившей по ушам. Но именно потому, что она звучала, понял: здесь.

Этим летом веранда в доме Ирины Владимировны Сарматовой из тихого местечка для чтения, чаепитий и созерцания природы превратилась в нечто среднее между сауной, армейской казармой и ночным клубом, полным ритмичной музыки, криков мускулистых инструкторов и пота.

Мирославу пришлось преодолеть целую полосу препятствий из беговой дорожки, разбросанных гантелей, мячей, ковриков и новенького блестящего велотренажёра, на котором мать самозабвенно крутила педали, чтобы попасть на кухню. Проявить чудеса сноровки, чтобы не споткнуться, не поскользнуться, не уронить пакет с бутербродами и кофе и не отбить себе копчик.

Он уже поставил завтрак на барную стойку и включил воду, чтобы помыть руки, когда Ирина Владимировна обернулась и убавила громкость.

— Ты не забыл: мне зерновой?

— Я не забыл, мам, не забыл, — вздохнул Мир.

— Всё же думаю у меня непереносимость глютена, — ответила женщина, активно крутя педали.

— У тебя нет целиакии, мам, — покачал головой Мирослав. — Выдумывать себе новые болезни — это что, сейчас модно?

— Сейчас модно ходить к психологу, — ответила она, тяжело дыша, но не сбавляя скорости, от которой монитор её сердечного ритма пищал как датчик взрывного устройства. — Кстати, думаю записаться. Как считаешь, тот к которому ходил ты, хороший специалист? — спросила она и тут же продолжила, не дожидаясь ответа: — А от глютеновой пищи я чувствую себя как беременный бегемот, у меня тяжесть и вздутие. Иди сюда, — резко остановив педали, она махнула рукой, показывая на большой монитор на руле. Её новый тренажёр был настолько напичкан всякими высокотехнологичными штуками, что хоть в космос запускай.

Мирослав посмотрел через плечо, вытирая руки. На экране в разноцветных взрывах фейерверка сияла надпись «Победа!», а Ирина Владимировна сияла гордой предсмертной улыбкой «Я сделала это!». Если уж она поставила себе планку сжечь тысячу калорий, то ни за что не отступит, пока не преодолеет. Даже если это будет означать сердечный приступ или обморок. Она, похоже, была близка и к тому и другому, но его пятидесятисемилетняя мать не привыкла отступать.

— Мам, ради всего спиртного, ты себя укатаешь, — Мирослав скользнул по ней взглядом, невольно оценивая, не вызвать ли «Скорую».

Сдёрнув со спортивной скамейки полотенце, она смерила его взглядом «Не дождёшься!» И Мир не мог не признать, что его мать была в отличной форме. Не только для своего, для любого возраста. В тонусе её держали целеустремлённость, амбициозность и отличные скандинавские гены. Мирославу в наследство, похоже, достались лишь последние: рост, голубые глаза и русые волосы.

— Не будь занудой, — фыркнула она и ткнула пальцем в грязную полосу на его руке. — Ты что с утра уже крутил свои гайки?

— Нет, это так, — Мирослав стёр грязь полотенцем и швырнул его в корзину, что стояла в углу за беговой дорожкой. — Подарок? — показал он на велотренажёр, уходя от расспросов о себе.

Она закатила глаза.

— Почему сразу подарок? Я что должна экономить на собственном здоровье?

— Чёрт возьми, не должна, — развёл руками Мир, посмотрел на новые кроссовки, стильные наушники, монитор сердечного ритма.

Он догадывался, с чем связано её очередное увлечение, в этот раз спортом. Одно из двух: либо у матери новый бойфренд, моложе её, минимум, на полжизни, либо у отца новая подружка.

И очень надеялся ошибиться: и то и другое было противно. Как и то, что, когда бы Мир ни приехал, у Ирины Владимировны непременно были дела.

В последние недели он приезжал к ней каждый понедельник. Каждый грёбаный понедельник в одно и то же время вставал на гироскутер и проезжал полгорода, чтобы привезти завтрак из её любимой кофейни — «калорийную и вредную еду», что она позволяла себе раз в неделю. И обязательно у неё или стирка, или мойка окон, или в саду, надев респиратор, она борется с вредителями на цветах, или, как сейчас, тренировка. Словно всё было важнее, чем он.

Мирослав сидел и терпеливо ждал. Она всегда заставляла его ждать. В детском саду, в школе, в аэропорту. Ещё ни разу не было иначе. Даже когда, как сегодня, он приезжал на полчаса позже, чем обещал.

У барной стойки, сидя лицом к панорамному окну в сад, он достал из пакета принесённый завтрак и раскладывал прозрачные ломтики слабосолёного лосося на листья салата внутри разрезанного пополам батона зернового хлеба, когда Ирина Владимировна вернулась из душа, поцеловала его в щёку и обогнула стол, чтобы сесть напротив.

— Ты собрался в таком виде идти на встречу с отцом? — не столько удивилась, сколько выразила неудовольствие она.

Мирослав молча подал ей кофе.

Нет, он надел шорты, потому что ему так удобно, а не потому, что у отца в офисе строгий дресс-код. Но в ответ лишь стоически вздохнул и машинально посмотрел на часы.

Глава 5

— Во сколько он тебе назначил?

— Это я ему назначил, мам, — всё так же ровно ответил Мир. — Ближе к обеду, потому что в одиннадцать по понедельникам приезжаю к тебе. Но ещё не знаю, пойду ли.

— Ну ты хотя бы подумал над его предложением? — сняла она пластиковую крышку и отхлебнула кофе с края бумажного стакана.

— Над каким из его предложении? — Мирослав разрезал бутерброд пополам, наискосок, как она любила и выложил на тарелку.

— На тем, чтобы возглавить компанию.

— Хм, — он пропустил сквозь пальцы волосы, убирая со лба чёлку. — Какую компанию? Компанию отца? Его жизнь, свет, детище? Любовь всей его жизни? Компанию, что мне неинтересна в принципе? Ни как работа, ни как бизнес, ни как семейный проект? Эту компанию ты предлагаешь мне возглавить?

— Может, это твой шанс устроить всё по своему вкусу? Вдохнуть в неё новую жизнь, — откусила она бутерброд.

— С чего бы это? — удивился Мир. — Отец её не отдаёт. Он хочет поставить меня управляющим, то есть швейцаром у своего кабинета и как обычно отдавать свои распоряжения, только уже через меня. Сделать козлом отпущения, на которого будет так удобно повесить свои просчёты и неудачи. Я ведь заслужил: не оправдал, не окупил, не проявил.

Мир отхлебнул из своего стакана и, сжав хрустящую корочку, тоже откусил бутерброд.

— А какое ещё он сделал тебе предложение? — жуя, нахмурилась Ирина Владимировна.

— Что заплатит мои долги. Если я соглашусь, — также с полным ртом ответил Мир.

— Значит, ты ничего не теряешь.

— Ничего? — усмехнулся он. — И правда, кроме самоуважения. Но это же так, пустяк.

— Мир, он хочет помочь.

— Помочь? — Мирослав тихо засмеялся. — Это называется помочь? Нет, мам. Он хочет ткнуть меня носом в дерьмо, показать, что я ни на что не гожусь, ничего не умею и без его помощи ни с чем не справлюсь. Но я справлюсь. Без него. И без его драгоценной компании.

— И где ты возьмёшь пять миллионов? — сказала она таким тоном, словно и мысли не допускала, что он способен. — Да что пять, даже миллион? У тебя долги. У тебя проблемы. Ты до сих пор не пришёл в себя после аварии. Ты работаешь в автосервисе вместе со всеми этими… — скривилась она. — Ты даже живёшь там, на свалке металлолома!

— И что? — Мир с трудом разжал зубы. Пока она говорила, он стиснул их так, что челюсти свело. — Я, по-твоему, щенок? Дрессированная собачка, которая должна попрыгать на задних лапках, повилять хвостом и преданно заглянуть хозяину в глаза, чтобы получить еду? Я справлюсь, мам. Со всеми своими проблемами сам. Без его «помощи», — показал он кавычки.

Кусок встал поперёк горла. Но маме разговор аппетит не испортил.

— У тебя два высших образования, Мирослав. Диплом MBA. Ты мог бы работать, где угодно. Топ-менеджером в любой компании, какую пожелаешь. А ты работаешь автослесарем.

— Автомехаником.

— Да какая разница!

— Большая. Автомеханик знает где, зачем и как крутить, а автослесарь только как. А топ-менеджеры сейчас не в почёте. Их слишком много на то количество компаний, что остались на плаву. Но ни в одну из них я всё равно не пойду.

— Ты не пойдёшь? — хмыкнула она.

— Ну скажи, скажи, — вздохнул Мир. — Что вы в меня вложились, а я не оправдал ваших надежд. Ты так любишь повторять сколько вы сделали для меня, только никак не скажешь главное: что я самое большое разочарование в твоей жизни, — он встал, бережно отодвинул стул и подошёл к окну. — Насколько я помню, за моё образование платили только за этим: чтобы однажды я возглавил семейное предприятие. Вернее, нет. Сначала, конечно, меня родили как донора для старшего брата.

— Не смей, Мир! — По столу грохотнула тарелка, которую она оттолкнула. — Он умер.

— Да, он умер, а я остался. Какая жалость, ведь вы хотели наоборот.

— И зачем только я тебе сказала, — она тяжело вздохнула и, Мир, хоть и стоял спиной, глядя на сад, был уверен — покачала головой. — Нет, Мир. Мы хотели второго ребёнка. Мы. Тебя. Хотели. Просто так вышло, что я забеременела, когда Серёжа заболел и нам сказали…

— Мам, — Мирослав развернулся. Нет, в её глазах не блестели слёзы. Мир в них и не поверил бы. — Многое сложилось не так, как вы хотели. Этот дом, что отец строил для большой дружной семьи, где есть лес, озеро, недалеко от компании, чтобы ходить на работу пешком. Чтобы потом, когда выйдет на пенсию и передаст компанию старшему сыну, с утра по туману собирать в том лесу грибы, рыбачить и учить внуков плавать.

— Неправда, сначала он выбрал место для дома, а потом купил рядом сорок гектаров земли и построил на них «Экос».

— Я не про «Экос». Я про то, что большой дружной семьи не случилось. Серёжа умер, вы с отцом развелись, моя невеста погибла, ни о каких внуках речи не идёт даже в перспективе, и ты осталась в этом огромном доме одна. Но это был твой выбор.

И это сейчас матери стало казаться, что они всегда хотели второго ребёнка, когда только один Мирослав у неё и остался, а тогда, тридцать три года назад, она хотела сделать аборт, пока ей не сказали, что второй ребёнок может стать донором для первого — в отличие от матери Мирослав не забыл правду, какой бы неприятной они ни была.

Ирина Владимировна всплеснула руками.

— Да что с тобой сегодня?

— Ничего, мам. Со мной всё, как всегда, — вздохнул Мир.

Их разговоры давно стали похожи на бесконечный бег по кругу, обязательный ритуал, где его отчитывали, за всё, что бы он ни сделал. Критиковали за решения, презирали за выбор, пренебрегали тем, что ему важно и навязывали, что не хотел. Мирослав молча выслушивал, соглашался, иногда отшучивался, очень редко, как сегодня, возражал. И на следующую неделю приезжал снова, чтобы услышать о себе всё то же самое. Зачем? Он давно перестал даже стараться что-то доказывать и маме, и отцу, но ещё пытался просто быть сыном.

— Прости, что прервал твою тренировку. Хорошего дня, мам! — пошёл он к выходу.

И о том, что сегодня могла быть годовщина его свадьбы, не стал даже напоминать: Ирине Владимировне так не нравилась его девушка, что, казалось, она была даже рада, что та погибла — такую чёрствость и душевную пустоту она демонстрировала.

Преодолев всё ту же полосу препятствий, Мирослав уже дошёл до двери, когда мать его окликнула.

— Ты не забыл про воскресенье?

Глава 6

— А в воскресенье у тебя что? — обернулся Мирослав. Нет, он не забыл про её день рождения, как не забыл про зерновой хлеб и помнил все те вещи, что ей важны. И всё же спросил: — Пилатес, йога или массаж? Конечно, я постараюсь прийти как раз в разгар сеанса, чтобы прочувствовать, как многим ты жертвуешь, когда прерываешь свои занятия ради завтрака со мной.

— В воскресенье у меня день рождения, сынок.

— Правда? — усмехнулся он. — Ты же сказала, что не будешь праздновать.

— Я передумала. И не вздумай не прийти, — по привычке пропустив мимо ушей всё остальное, как не имеющее значения, предупредила она. — Я кое-кого пригласила, — глаза у неё загорелись.

— О нет, — выдохнул Мир.

«Кое-кого» значило очередную девицу, предупреждённую об аварии и его разбитом сердце, но призванную скрасить его одиночество, а если повезёт, то и залечить душевные раны. Ни больше, ни меньше. Его мать умудрилась обесценить даже его страдания, не говоря уже о пережитой трагедии, превратив в дешёвый фарс, устраивая, конечно, из лучших побуждений, это мерзкое сводничество.

— Да, — ответила она не терпящим возражения тоном. — Отец, скорее всего, будет с новой подружкой. Не смей бросить меня одну.

— Значит, это из-за неё ты так напрягаешься? — кивнул Мирослав на тренажёр. — Так, может, мне привести друга? Сорок для тебя не слишком старый? Высокий, красивый, породистый. Армянин.

— Мир! — с гневом выдохнула она.

— Ну не всё же тебе быть для меня свахой. Могу и я тебе помочь устроить личную жизнь. Или утереть нос отцу. Как повезёт, — улыбнулся он мягко, миролюбиво.

— С этим я справлюсь как-нибудь без тебя, — скривилась она высокомерно.

— М-м-м, я чего-то не знаю? — многозначительно приподнял бровь Мирослав.

— Какой же ты стал злой, сынок, — покачала головой Ирина Владимировна. — Несправедливый. Неблагодарный. Эгоистичный.

— Я стал? — покачал головой Мир.

— Ну не я же, — обняв, чмокнула его Ирина Владимировна в щеку. — Ты был лучшим ребёнком на свете. Лучшим, что только мог нам достаться. Послушным, добрым, заботливым. Щедрым, смелым. С открытой всему миру душой и сердцем нараспашку. Но в последнее время я тебя не узнаю, — вздохнула она.

— Правда? С чего бы? Вроде ничто не предвещало, — усмехнулся он.

— Ты считаешь, что это мы всё испортили?

Разве я могу? Взмахнул он руками и промолчал, но Ирина Владимировна и не ждала ответа.

— Поговори с отцом, — не терпящим возражения тоном продолжила она. — Ты же не собираешься крутить свои гайки всю жизнь. В конце концов, выбей себе лучшие условия. Загони его в угол. Поставь ультиматум. И я отдам тебе свою долю компании. Ты же знаешь, я отсудила её из вредности.

Мир покачал головой. Бесполезно ей объяснять, что шантаж, ложь, нечестная игра — всё это простые, но тупиковые стратегии. Он мог бы сделать для отцовской компании куда больше: быть полезным, нужным, провести реновацию, вывести на новый уровень. Мог бы, но хотел когда-то давно. Сейчас он бежал от перспективы работать в офисе, видел себя в кресле руководителя, как страшный сон.

Он ушёл из компании, куда больше отцовской, всё бросил, уволился и теперь работал в автосервисе: таскал бетон, заливая место для нового бокса по двенадцать часов на жаре, крутил гайки, растирая по потному лицу грязь, потому что больше не хотел воевать, конкурировать, соревноваться. Его больше не интересовали бессмысленные победы в непрекращающейся гонке за деньгами, успехом, престижем, местом под солнцем.

Он не хотел никому ничего доказывать. Не хотел осуществлять родительские планы и мечты. Оправдывать. Соответствовать. Совершать подвиги. Он хотел просто жить. Согласно своим планам. Радоваться тому, что есть. Малому, сиюминутному, настоящему: красивой девушке, что ему сегодня улыбнулась. Дождю, что вдруг собрался в душном мареве неба. Цветку, что распустился в тени сада. Чему-то, что нельзя купить, измерить, унести с собой, но что и было сутью жизни. Которой так просто могло не стать. В одно мгновенье. Один поворот руля.

— Экспертиза подтвердила: водитель встречной машины не справился с управлением, — уверял его адвокат.

— Ты сделал всё, что мог, — убеждал отец.

— Не рви себе душу. Ты не виноват. Просто так случилось, — отняв от заплаканных глаз платок, говорила мать его любимой девушки на её похоронах.

— Это был не выбор, бессознательная реакция, — бесстрастно констатировал психотерапевт. — Инстинкт самосохранения, когда за доли секунды, независимо от твоей воли, подсознание выбирает лучшее в данной ситуации решение. Поэтому на тебе ни одной царапины, а весь удар пришёлся на пассажирскую сторону. Принять иное, волевое, альтернативное решение, пожертвовать собой у тебя просто не было возможности. Ты не должен себя за это наказывать.

Но Мирослав знал, что виноват. Что скорость была слишком большой. Что выбор был: выкрутить руль вправо или влево, чтобы уйти от столкновения. И он выбрал неправильно. Он выбрал — и она погибла. И он не знал, как им всем объяснить, что больше не может и не хочет жить как раньше. Что больше ничего и никогда не будет как раньше. Что нельзя просто перешагнуть и забыть.

Нельзя. Недопустимо. Невозможно.

Мирослав встал на гироскутер. Мотор мягко застрекотал. Чуть с запозданием включилась музыка.

— В два часа, Мир. В воскресенье, — крикнула ему вслед мать.

Он кивнул. Наверное, где-то в душе он так и остался послушным, добрым, готовым в лепёшку расшибиться ради них ребёнком. Но он научился принимать альтернативные решения.

Когда на скорости Мирослав свернул на дорогу к «Экосу», небо огненной плетью рассекла молния и, оглушая, загремел гром. А когда доехал до начала забора, ограждающего производственные цеха, на землю упали первые капли дождя.

На пустой остановке затормозил автобус. Двери с шипением открылись и выпустили кондуктора. Укрываясь от дождя, женщина побежала за кофе.

Кристина Валерьевна, усмехнулся Мир, снова вспомнив девушку.

На полу в машине её ждали удобные «тапочки»: в красивые туфли на каблуках она явно переобулась, прежде чем выйти. На пассажирском месте лежало распечатанное объявление о вакансии.

Чёрт! Она приходила в «Экос» на собеседование?

Мирослав резко затормозил у проходной. И как был в шортах с грязным гироскутером подмышкой поднялся в кабинет отца.

Глава 7

— Кристина Валерьевна, я говорила, что у вас свободный график, вы предупреждали, что сегодня с утра вас не будет, но он и слышать ничего не хочет, — тараторила секретарь, пока я шагала по коридору. И говорила больше сама с собой, чем с личной секретаршей директора:

— Блин, какого чёрта! В кой веки выйдешь на работу к обеду, а не в восемь утра раньше всех, и обязательно именно в этот день что-нибудь срочное.

По спине пополз холодок: надеюсь, он не знает, куда я ходила? Не поэтому рвёт и мечет? А то голову мне генеральный директор компании «Органико» открутит за визит к конкурентам в «Экос» быстрее, чем красавчик Мирослав колесо.

Нарушаем, Кристина Валерьевна… улыбнулась я вспомнив.

Не просто нарушаем — рискуем по-крупному!

— А что за отчёт?

— Я не знаю, — едва поспевала за мной секретарь. Испуганное выражение, как приклеилось к её маленькому бледному личику с редкими веснушками в первый день работы, так и не проходило, словно она работала в радиоактивной лаборатории, а не в шикарной директорской приёмной. Девчонка выглядела затюканной, измождённой и на последнем издыхании. — Степан Аркадьевич сказал, вы должны были какой-то сделать.

— Должна? Я директору не подчиняюсь. Я подчиняюсь главному бухгалтеру, вот пусть с неё и требует, а я сделаю, если она мне скажет. Странно только, что она ничего не сказала, — пробубнила я себе под нос.

— Но он требует вас. К себе в кабинет.

— Серьёзно? — резко остановилась я и развернулась. — Ну, пошли. Раз требует.

— А отчёт? — чуть не врезалась в меня секретарь.

— Вот заодно и про отчёт узнаю.

И я, конечно, догадывалась, откуда растут ноги у этого неожиданного интереса директора к моей особе. То к обеду выкати ему выписку. То вечером занеси в кабинет сверку. То позвони в банк. То ответь на один вопрос, то на другой. Я и вакансии начала просматривать не потому, что он мало платил или расти в компании некуда. Мне здесь нравилось, но намёки генерального становились всё прозрачнее, намерения всё определённее, мой рабочий день всё длиннее и всё больше совпадал по продолжительности с его. И всё шло к тому, что выбора он мне не оставит.

— Вы что, прям так и пойдёте? — догнала меня секретарь, когда, бодро вышагивая на каблуках и опасно размахивая сумкой, я дошла до нужной двери.

— Ну, хотелось бы, конечно, принять ванну, выпить чашечку кофе, или хотя бы руки помыть, — усмехнулась я. — Но человек же сказал: ему срочно. А кто я такая, чтобы заставлять себя ждать?

— Но к директору так нельзя, — сглотнула перепуганная секретарь. — Без звонка. Без доклада.

— И что случится? Он меня съест? Не успеет превратиться из дракона в человека и испепелит на месте? Испугается и подавится?

— Нет, но… — совершенно не понимала бедняжка шуток. И это я даже про «не успеет застегнуть ширинку» не сказала.

— Неужели уволит? — страшно округлила я глаза и прикрыла рот. — Ужас, где же ещё я найду другое такое замечательное место с мизерной зарплатой, неограниченной нагрузкой и бесконечным унижением? И это я сейчас не про себя, — покачала я головой. — Кать, иди хоть воздухом что ли, подыши: лето на дворе, если вдруг ты не в курсе. Кофейку попей в тенёчке на лавочке. Музыку послушай. Парню напиши.

— У меня нет парня, — пискнула она и покраснела.

— Напиши подружке. Иди, иди, Катерина. Расслабься. Ничего с твоим драгоценным Жулебовым не случится. Если что, я умею оказывать первую помощь. Непрямой массаж сердца. Дыхание рот в рот. Приём Геймлиха, — изобразила я резкий толчок под рёбра, как делают, если человек подавился.

Видимо, убедила. Бедняжка слабенько улыбнулась. И ослушаться не посмела.

— И съешь что-нибудь, — крикнула я ей вдогонку. — Это приказ! А то свалишься ещё в голодный обморок, — добавила себе под нос.

Пересекла приёмную и открыла дверь в директорский кабинет. Без стука.

— Степан Аркадьевич! — слегка кивнула, приветствуя генерального. — Звали?

— М-м-м, Кристина Валерьевна, — обернулся он от аквариума. — Наконец-то!

Аквариумами в кабинете было заставлено пол стены, но он стоял у того, где в небольшом стеклянном кубе с подсветкой плавал единственный ярко-синий петушок и в данный момент, как бы это сказать помягче, в общем, трахал самочку. Чего-то там крутился вокруг неё, помахивая богатым хвостом, характерно сгибал упругое тельце и делал короткие подрагивающие движения.

— Наконец-то? — покосилась я на падающие на дно белые икринки, хотя, конечно, просилось спросить: «Соскучились?»

— Не поздновато вы являетесь на работу? — демонстративно посмотрел на часы директор.

В тёмно-синей рубашке, ярко-синем шёлковом галстуке с золотым зажимом, он и сам смахивал на нарядную бойцовую рыбку. Хотя ни эта пи…жонская дорогая прищепка, ни аналогия, ввиду происходящих в аквариуме событий, совсем мне не нравились.

— Я предупре… — начала было я.

Глава 8

Он насупил брови и перебил:

— Предупреждали? Главный бухгалтер сказала: вы отпросились на два часа.

Я судорожно втянула воздух, и теперь мои брови уползли вверх по лбу: отпросилась? Вообще-то и не должна была. Но директор постучал пальцем по циферблату часов на руке:

— А прошло три. С половиной.

Хм… Главный бухгалтер соврала. Петушок поспешно собирал со дна аквариума икринки. Парализованная самочка медленно шла ко дну.

— Она что, умерла? — испугалась я за рыбку.

Степан Аркадьевич сообразил не сразу. Повернулся к аквариуму.

— А! Нет. Хотя смертельные случаи бывают. Особенно если петушок активный, опытный, а самочка молодая, — сдвинул он брови к переносице и смерил меня взглядом.

Ну, не так уж я молода и неопытна, хотелось ему возразить. Мне двадцать восемь. И петушки у меня были. Разные. Особенно запомнился последний. Уплыл, правда, с изрядно ободранным гребешком, но хвост тоже пушить умел. Так что не надо меня запугивать. Я не из пугливых.

Невзрачная рыбка пролежала в анабиозе пару секунд, потом дёрнулась и снова поплыла вверх. Я с облегчением выдохнула. Смени телефон и заблокируй его везде на хрен, посоветовала я со знанием дела. Но та, непослушная, глотнув воздуха, сама полезла к красавчику.

Бывшие — боль, от которой никак не избавиться.

— Да вы не стесняйтесь, подходите ближе, — проследив за моим взглядом, подозвал Степан Аркадьевич.

Встал сзади. Положил руки мне на плечи. Наклонился.

Я затаила дыхание.

— Я слышал, вы претендуете на место заместителя главного бухгалтера, Кристина Валерьевна? — коснулось волос его дыхание.

Сорок четыре. Дважды женат. Трое детей. В отличной физической форме, — отщёлкивала я факты его биографии, как косточки на счётах в сторону «нет», «никогда», «ни за что», «ни одна работа этого не стоит» и ждала предложения. Банального, как мир, но не потерявшего актуальность со времён Адама и Евы.

— Я могу это устроить. Поужинаете со мной?

Э-э-э… парализовало меня, как ту рыбку. Ненадолго.

— А ужин приготовите сами? — усмехнулась я и деликатно отстранилась.

Он засмеялся. У него был мягкий приятный смех. Чистая рубашка. Вкусный одеколон. Здоровые зубы. Сильные руки. Густые волосы, подстриженные чуть длиннее, чем надо и слегка завивающиеся на концах, что придавало ему вид скорее ухоженный, чем запущенный. Если что и выдавало его возраст — редкая седина в густой брутальной щетине.

Он был хорош. Спокоен и твёрд как просроченный пряник. Одна беда: совершенно мне не нравился. Меня не вдохновляли ни его чутко подрагивающие ноздри, ни плотно сжатые губы. Ни перспектива спать с начальником ради места, которое я заслужила и так. Трудом. И упорством.

— А если ужин я закажу? Это ведь всего лишь еда, — пожал плечами он.

— Так, может, и девушку закажите? Это ведь всего лишь девушка, — ответила я.

Он снова засмеялся. Довольно. Плотоядно.

— Заказать — это неспортивно, Степан Аркадьевич. Вот приготовить, — многозначительно кивнула я и, опустив на пол сумку, потянулась к прищепке на его галстуке.

Сняла. Расстегнула пуговицу. Пальцем посчитала сверху вниз до трёх. Перевесила цепочку. Снова застегнула рубашку, прищепку. Честно говоря, давно собиралась это сделать.

— Зажим носят между третьей и четвёртой пуговицей, — пояснила я. А не на уровне пупа, чтобы галстук не падал в раковину. Заботливо поправила аксессуар. И снова повесила на плечо сумку.

— Хм… — он скрестил руки на груди и поскрёб бороду, словно размышляя: и что ж мне делать с тобой такой? Умной, красивой, талантливой, заботливой, — щедро добавила я от себя. — Я слышал, вы ходите на кулинарные курсы. Предлагаете и мне поучиться готовить?

Не слишком много слухов вы обо мне собираете? — так и подмывало поинтересоваться.

На самом деле я подумывала спросить: не хочет ли он поучаствовать в исследовании, связанном с сексом. Вакансия моего партнёра всё ещё открыта.

Но нет, этот пусть тренируется на рыбках.

— Всего одно блюдо, — как бы снизошла я, а потом уточнила: — На мой выбор. Остальное можете заказать.

— Ну-у, если это не рыба фугу, — разулыбался он. Счастливо. Победно.

— Я же не самоубийца, — усмехнулась я, глядя на самочку, что снова бездыханно лежала на дне, как бы намекая, чем всё это может закончиться.

А значит, выбрать блюдо надо правильно.