Моя жизнь, рассказанная мной самой. Первый свиток

Вступление

Сейчас многие описывают события, послужившие причиной Войны Героев [3736 – 3890 гг. - здесь и далее курсивом примечания переводчика], надеюсь, последней великой войны.

Мои товарищи по перу охотно берут на себя роль арбитров в последней инстанции, налево и направо раздавая поощрения и порицания. Легко ведь оценивать события, отступив от них на пятьсот лет! Забылось многое: и подвиги одних, и преступления других. Видна лишь общая канва ветхой ткани истории, и зияющие дыры скрыли от нашего взгляда пружины, двигавшие тогда мир. Ушли и не расскажут ничего участники событий, сгорели в огне войны документы...

Должны ли мы, видевшие многое и знавшие немало, рассказать правду? Часто нам нечем подтвердить свои слова, и злобный хор клеветников с радостью набросится на наш беззащитный труд. Но в глубине своей души я опасаюсь, что пройдёт ещё некоторое время, и снова встанут во весь свой рост вопросы, поднятые, но нерешённые Войной Героев. Тогда наши воспоминания и знания, добытые в горниле тяжких лет, смогут выступить грозным предупреждением новым любителям решения всех вопросов вооружённой рукой.

До меня дошли слухи о том, что ты, любезный друг, взялся за непростой труд – написать историю этой войны, опираясь на уцелевшие документы и воспоминания очевидцев, без различия партийных пристрастий оных. Желая помочь тебе, я решилась изложить на бумаге свою историю жизни, ибо наше видение событий определяется всем нашим воспитанием и обучением.

Сейчас юные борзописцы, захватившие в свои цепкие ручонки Институт Истории Магии [Институт Истории Магии – учреждение в составе Академии Магов, крупнейший центр по созданию единой, проверенной документами, истории магического искусства и биографий магов. Труд, который упоминает С. МакКормик, скорее всего, «Жизнеописания Героев и Магов» (4331 – 4564). До нас дошли отдельные тома этого монументального труда], резво сочиняют биографии великих и не очень деятелей той эпохи. Многое в их трудах – откровенный вымысел. Многое – дань легендам, в изобилии плодившимся в огне войны.

Я, конечно, не буду подражать им и постараюсь как можно меньше пересказывать бредни и слухи, в изобилии ходившие тогда. В моём новом жилище [ Григорий Васильев (4215 – 5347) в своём труде «Скитания по далёким землям» упоминает некий остров в южных морях, на котором он встретил «красавицу необычайную, живо мне родину покинутую напомнившую, магиню силы великой, ради тайн своего искусства людей отринувшую» (св. IV, стр. 1245). По мнению Д. Сань-линя, это была С. МакКормик, некоторое время проживавшая на территории султаната Бали], надёжно укрытом от всех ветров бурного времени, я постараюсь сообщить тебе, любезный друг, всё, что смогу припомнить. Прошу извинить весьма вольный стиль изложения, но я, в отличие от тебя, лишена доступа к документам, которые позволили бы мне исправить огрехи памяти, и избавили бы мою записку от излишнего субъективизма.

Городок на Днепре. Выбор

Я родилась в городе Корнвалл [Корнвалл (36 – 3493) – город в среднем течении р. Днепр, один из древнейших городов Российского Верховенства. Основан беженцами из Западной Европы и долгое время сохранял известную автономию в составе Верховенства. Окончательная потеря городом особых прав связывается с Владимиром IV (3216 – 3449) и его «Статутом городов российских» (3378). Был разрушен во время набега Махмуда Сильного, Великого хана Западной Орды, в 3493 г., более не восстанавливался. Подробнее об истории города см. Всемирную энциклопедию] на Днепре в 3450 году. Мои родители принадлежали к европейцам, бежавшим на восток во время Третьей Мировой войны. Предки моего рода основали наш город вместе с восемнадцатью другими семействами неподалёку от развалин древнего города Киева. Поскольку город располагался на краю обитаемого мира, всего в пяти днях пути от Пятна Смерти Европы [Пятна Смерти – результат нанесения Механиками и Магами особенно мощных ударов во время Войны Механиков. Эти места характеризуются различными аномалиями, присутствием различных видов нежити, опасностью поражения неизвестными болезнями. Внешне Пятна Смерти отличаются сглаженным рельефом, обилием растений-пионеров, нередки всевозможные мутации, вызванные как естественным воздействием Пятна Смерти, так и работами магов, предпочитавшим сбрасывать в районы Пятен Смерти неудачные результаты своих экспериментов. Из-за значительной опасности для жизни посещение Пятен Смерти разрешалось только специально организованным экспедициям и отрядам, в обязательном порядке включавших в себя магов. К временам С. МакКормик особо крупным Пятном Смерти являлся запад Европы, включавшим в себя Великий Лес и Эльфийскую Степь. К значительным Пятнам Смерти относились также Московское, Донецкое, Уральское, Пекинско-Шанхайское и Делийское Пятна Смерти. Киевское Пятно характеризовалось большим количеством магических реликтов, что делало его особо опасным. Все Пятна Смерти – богатые месторождения металлов и источники редких артефактов. К настоящему времени активных Пятен Смерти не осталось, к тому же почти все доступные Пятна давно превращены в большие рудники и карьеры, во многом уже почти полностью истощённые], то последующие войны его особо не коснулись. Население нашей богоспасаемой глухомани так и осталось небольшим, ко дню моего рождения в нём проживало всего около 2500 хуманов.

Мой отец, Дон МакКормик, хоть и входил в число прямых потомков переселенцев с далёкой прародины, ничем, кроме родового имени, похвастаться не мог. Так что его служба речным лоцманом была, увы, единственным способом прокормить семейство. Мать, Лориана МакКормик, урождённая МакЛиттон, тоже не могла похвастаться богатым приданым, а трое детей лишь увеличивали тяжесть поиска хлеба насущного.

Ты, любезный друг, можешь попросить меня подробней рассказать о моих родных. О, как бы я могла долго повествовать о них! Я нашла бы все нужные слова! Но пусть мёртвые остаются мёртвыми. Давно уж их прах истлел на холме, что возвышается над Днепром, а у меня нет даже поминальной урны. Нет уже и славного города Корнвалла, и лес шумит там, где был наш дом...

Скажу лишь, что отец не вернулся из рейса, когда мне было семь лет [3457 г.]. Нужда плотно схватила за горло осиротевшее семейство. Мы продали наш родовой дом в Портовом квартале и перебрались в Оружейный квартал, где ютилась беднота. Конечно, это было не то место, где полагалось жить дворянам, но выбирали не мы, а наш карман. Слава небесам, через пять лет[3462 г.] нашёлся человек, захотевший войти в наш дом и сесть под богами. Его звали Константин Логов, он был хлеботорговцем в большом селе на левом берегу Днепра. Набег орков [Речь идёт о т.н. «Великом плане» Махмуда Сильного. Суть его сводилась к непрерывному давлению на Черниговское княжество и Корнваллское капитанство, с целью заставить их остановить свою экспансию. Постоянное создание новых поселений и замков на северных границах Западной Орды с распашкой степных урочищ приводило к постепенному высыханию степи из-за уничтожения лесных участков, питавших степные реки и ручьи. Кроме того, новые поселенцы широко практиковали огораживание наиболее плодородных участков, что вынуждало откочёвывать к югу северные рода, создавая недовольство в среде подданных Западной Орды. Подробнее см. Т.-Н. Мазар-заде, «История Западной Орды», Баку, 6254, 458 с. слл.] положил конец его планам и надеждам. В тот раз они прорвались необычно далеко, смяв пограничные заставы. Вместе с ними шли гномы с Кавказа, играючи вскрывая крепости и засеки. Забрав огромную добычу, нашествие схлынуло, бросая ослабевших и заболевших пленников на верную смерть в сухой степи. Дружины Корнвалла и Чернигова гнались за ними до самого Дона, но орда сумела ускользнуть, уводя тысячи людей в рабство и унося всё, что было накоплено тяжким трудом в сёлах Поднепровья.

Отчим в это страшное время был в Оливии [Оливия – город-государство в устье Днепра, в описываемое время входил в состав Еврейской империи] на ежегодной ярмарке. Получив известия о набеге, он с первым же караваном устремился на север, но было поздно. Всё, что он нашёл – распятую на дверях жену да мёртвого сына – после страшных издевательств его бросили в колодец во дворе. Дочь забрали в рабство и следов её отыскать так и не удалось...

Оставаться в селе, где всё напоминало о погибших родичах Константин не смог и перебрался в Корнвалл. Моя мать тогда работала посудомойкой в трактире, где они и встретились. Отчим больше никогда не возвращался к торговым делам. Он продал своё место в гильдии и стал простым кузнецом. В нём сломался какой-то стержень, и высоты кузнечного дела были ему не нужны. Так, подковать коня, косу поправить да плуг наточить... Но на еду нам хватало.

Мой старший брат, Остин МакКормик, родившийся в 3443 году, выбрал профессию воина, вторым уделом он взял речное дело. Но будучи несдержан на язык и скор на руку, долго не продержался и получил чёрную метку от караванщиков. Никто не хотел брать в ватагу дерзкого и непокорного воина. Вскоре он присоединился к команде себе подобных и ушёл в Азов [Азов – долгое время «вольный» город, управлявшийся выборными старшинами. В конце IV тысячелетия был разорён Еврейской империей, позднее – фактория и торговый пост Восточной Орды. В настоящее время заброшен], пиратское гнездо в низовьях Дона.

Там он был на своём месте и успешно брал на абордаж корабли в команде Старого Дюка. Увы, всё имеет свой конец. Когда мне был семнадцатый год, до нас дошло известие о том, что во время набега на богатый конвой у берегов Крыма шесть шлюпов Старого Дюка были сожжены военным флотом евреев, а команду развесили для просушки на фасе крепости Феодосии [Феодосия – древний город, в 2800 – 3200 гг. столица Еврейской империи. После её падения – город-государство, главный торговый центр Причерноморья. В настоящее время – небольшой рыбацкий посёлок Фидас].

Остин был хорошим братом. Когда погиб отец, он бросил школу воинов и устроился подручным в пекарню. Может, на обед у нас и была вода с капустой, но на ужин брат всегда притаскивал оставшиеся непроданными калачи и булки. Он настоял на том, чтобы я с младшим братом не бросали школу и отдавал все свои деньги на оплату учёбы.

А вот с отчимом он не ладил. Размолвки у них случались почти ежедневно и лишь уважение к матери удерживало брата от драки. Но покойся с миром, мой защитник и опора, я ежедневно прошу у богов милости твоему духу!

Мой младший брат, Юджин МакКормик, родился через пять лет после меня. Отца, погибшего, когда ему было два года, он помнил плохо и лучше всех нас сошёлся с отчимом. Помог этому и мирный, даже нежный характер брата. Он вечно играл с девчонками из соседних домов, постоянно таскал какие-то цветочки, котята не сходили с его рук. Мы с Остином дразнили его «пусечкой», но он не обижался. Пока я и Остин махали деревянными мечами на пустыре за домом, дрались, дразнили пьяных у соседнего трактира, попрошайничали и вообще развлекались как могли, Юджин ходил к Меане, жившей на соседней улице, и эта проклятая тёмная эльфа выучила его искусству парикмахера. Так что на церемонии выбора Юджин думал недолго. Парикмахер и любовник – таково было его решение.

Любезный друг, ты, конечно, слышал о подобных вещах, и я надеюсь, что это тебя не сильно шокирует. Во многих городах на караванных путях такое не редкость. Эти, с позволения сказать, мужчины, неплохо зарабатывают, и среди купцов, особенно южных, всегда находятся охочие до их услуг. Так что наш Юджин отправился к Меане и официально стал у неё учиться стрижке и макияжу. Жить он стал у неё, так как отчим отказался от него перед алтарём. По вечерам он ходил в трактир «Весёлая вдова», где брал «уроки» второй своей профессии и проходил «практику». Через пару лет он перестал одевать мужскую одежду и стал совсем походить на женщину.

О его дальнейшей судьбе я узнала случайно, в безумные времена Царской Охоты [Царская Охота (3758 – 3762) – геноцид людьми остальных рас хуманов в Западном Царстве Русских во время Войны Героев. Привёл к массовому переселению рас и к расширению масштаба войны]. Как ты, любезный друг, наверняка помнишь, мы охраняли левый фланг колонны эльфов. И вот, сидя в каком-то трактире на окраине дотла спалённого нами Чернигова [Чернигов – древний город, столица Черниговского княжества (III – IV тысячелетия). Входил в состав большинства государственных образований на территории России, имел важное значение как опорный пункт на южной границе России. В настоящее время предположительное местонахождение города покрыто ледником], я встретила старого гнома, Даниила Коркова, раньше державшего оружейную лавку «Гномья сталь» в Корнвалле. Он мне и поведал о дальнейшей судьбе моего распутного братца.

К двадцати пяти годам он пользовался бешеным успехом у посетителей «Весёлой вдовы», отзывался на имя Юстина и грёб деньги лопатой. Его взяла в род Меана, чтоб ей зад целовать у гоблинов. Всё было хорошо, но тут мой братец (или уже сестра?) влюбился. Его сердце покорил некий ухарь-купец из далёкого Индостана. Роман этих извращенцев продолжался десять лет и, когда брату исполнилось тридцать пять, он бежал вместе с любовником, прихватив на дорожку солидную сумму из кассы «Весёлой вдовы». Такое в нашем городе никто никому никогда не прощает, и ватага охотников за головами взяла след.

Они настигли сладкую парочку в пустынях Ирана. Как там дело было – я не знаю, но голова Юстины вскоре украсила ворота борделя. Что же, я всегда прошу милости богов моему младшему брату, пусть и прожившему не очень-то праведную жизнь.

Когда настал день моего выбора, я решила не торопиться. Стараниями моего старшего брата, да будут боги милостивы к его душе, я смогла к двенадцати годам закончить школу святого Дорина, где не постеснялись вбить (иногда в прямом смысле!) в меня не только искусство писать и считать, но и некоторые знания географии и истории, насколько они были доступны и необходимы в нашем захолустье. Сразу после окончания школы мне удалось уговорить нашего соседа, отставного охотника за головами, Сореля Бонавура, позаниматься со мной и научить меня ремеслу убийцы. Профессия, я считаю, не лучше и не хуже прочих, разве что не так часто встречаешь этих ребят, занятых своей работой. По правде говоря, он не сильно-то и сопротивлялся моим уговорам. Особых дел у старика не было, и занятия со мной позволяли ему хоть как-то разнообразить свою жизнь.

Итак, я махала мечом на задворках, бегала с мешком песка и скакала как коза по полосе препятствий. После этих, весьма полезных занятий, я считалась свободной до завтрашнего утра, но должна была приготовить обед для Сореля, убраться в его избе, а также помочь матери по хозяйству. Ну, уж потом-то я могла делать что моей душеньке было угодно, но к первому ночному колоколу явиться домой, что было непременным условием.

На выбор я не спешила. Меньше всего мне хотелось стать чьей-то женой и навсегда осесть в Корнвалле, а любовь и всё связанное с этим я отодвигала на потом. Меня манили дальние страны и бесконечные дороги. Но какая профессия вела туда? Воин? Но воин-женщина, если она не эльфийка, то это всегда гороподобная груда мышц, над которой висит вечная угроза сложить свою голову в придорожной канаве, охраняя чужое добро. Охотник за головами? Заманчиво, но их жизнь тоже не очень длинна и намного чаще им приходится ковыряться в городских отбросах, нежели ездить в дальние страны. Шлюха? Да, они частенько сопровождают караваны, нигде подолгу не задерживаясь. Но ублажать толпу вонючих, грубых мужиков? Да и доход, если честно, не радует карман. Во всяком случае, я не знаю ни одной шлюхи, спокойно и сыто встретившей старость.

Магия? Ха, не смешите мои ножны. Чтобы учиться на мага нужны: 1) деньги, 2) большие деньги, 3) талант. У меня ничего этого не было.

Вот так размышляя, я и не торопилась в храм. Прошёл год, другой, а я всё ещё колебалась. Остин уехал в Азов. Мои друзья и подруги, сделав выбор, рьяно учились своему делу, и разговор с ними всё больше напоминал беседу глухого с немым. Они хвастались своими успехами в учёбе, демонстрировали сшитые ими платья, выкованные мечи, а я? Чем похвалиться? Тем, что Сорель на днях не услышал, как я подобралась к нему сзади и приставила кинжал к горлу? Неплохое достижение, не спорю.

Конец моим сомнениям положил Сорель. После того, как я за неделю ни разу не упала на полосе препятствий и смогла дважды победить его в бою, он предложил мне станцевать с ним, после чего схватил меня за плечо и потащил к священнику прямо в том подобии армейской формы, что надевалось мной на тренировки.

Обычно у нас выбор обставляют торжественно. Собирается вся родня, чинно шествует в храм, обрастая по дороге знакомыми и не очень, потом пьют и жрут в три горла, восхваляя выбор, даже если человек захотел стать золотарём. Но не в моём случае! Мать и отчим давно интересовались моим решением, но я упорно отнекивалась, продолжая перебирать.

Увы, на Сореля никакие отговорки не действовали. Не слушая возмущённого вяканья, он приволок меня к священнику и потребовал предложить мне камни выбора [Церемония выбора способностей практически перестала применяться после Войны Героев, когда была разрушена основная масса храмов Добрых Богов. Сейчас её практикуют лишь на о. Шари Ланка, где сохранилась в глухих деревнях культура переселенцев из России. Во всяком случае, упоминаний этой церемонии для других частей мира в литературе не встречается. Подробнее о ней см. «Энциклопедия священных практик», Изд-во Яванской академии, 6189]. Эта церемония одинакова во всём мире, так что ты, любезный друг, хорошо её себе представляешь.

Увидев раскрытые доски, я оробела. Какой камешек возьмёшь, так и повернётся твоя жизнь. Вот выберу я прачку и будет выстиранное мной бельё лучше, чем у других. А всё остальное буду делать так себе, средненько. И ведь не переиграешь! Это навсегда!

И тогда я решила сначала проверить сродство к магии. Тоже ведь не последнее дело - знать, к какой стихии лежит твоя душа! Вот машу я мечом, а, может, моя стихия – жизнь, мне людей лечить надо, а не убивать? Так что я первым делом сунула руку в ящик стихий. Надо-то всего немного – ощутить в руке камешек и вынуть руку. Какой камешек будет, такова и стихия. А потом и о профессиях подумаем!

Руку зажгло так, что слезы сами брызнули из глаз! Мне показалось, что я схватила раскалённого ёжа. Правда, скоро боль ушла, и я ощутила, что в руке появился целый булыжник, а не маленький камешек, какой я видела у других. Вытащив его наружу, я с удивлением уставилась на огромный, с кулак величиной, огранённый прозрачный камень. Священник, наш добрый батюшка Александр, крякнул и предложил положить камень на алтарь. Повернувшись снова к доскам, я спросила у священника:

– Батюшка, а какова моя стихия?

Лучше бы он молчал...

– Твоя стихия – пуста, как прозрачен твой камень. Ты можешь стать магом любой стихии, а можешь освоить и все. Как пожелаешь, – при этом он добродушно улыбался, заглядывая в мой открытый рот.

Ну, челюсть-то я вскоре подобрала, но вопрос выбора снова встал с недетской силой. Кем стать? А, решила я, давай-ка станем лекарем, они тоже нужны в дальнем пути. Но не тут-то было. Когда я взяла бело-красный камешек, он просто рассыпался в моих руках. Отец Александр, всё также нагло ухмыляясь, порадовал меня: оказывается, раз камень огранён, то моя профессия уже определена и можно больше не тужиться. Я маг по призванию и других путей для меня просто нет. Даже второй удел мне теперь не доступен, всё решилось сразу.

Мм-да, подумала я, с третьим пунктом повезло. А где денег-то взять???

Городок на Днепре. Ученица мага

Домашних результат выбора потряс. Нет, не так. Они просто ушли в небеса. Юджин завистливо вздыхал, мать ошалело пыталась обращаться на «вы», отчим один оказался адекватен. Он хлопнул меня по плечу и поздравил с началом взрослой жизни. Потом притащил огромный жбан пива и радовался за меня вместе со мной просто и незатейливо. Так я впервые в жизни напилась до положения риз.

Утром я мучительно долго вставала. Голова требовала оставить её в покое ещё на часок, тело рвалось в уборную. Но я себя победила. Встала. Даже помогла матери покормить кур. А потом... Потом пришёл отчим и повёл меня к одному из наших соседей, старому магу Улафу. Улаф отошёл от дел ещё до моего рождения, он когда-то применил сил чуть больше, чем позволял его дар и перегорел. Нет, магом он остался, но теперь пределом его возможностей был слабенький амулет, заговор огорода, и прочие повседневные дела. Тем старик и кормился. Не знаю, что сказал ему мой отчим, да пусть его жизнь в ином мире будет сладкой, но он согласился взять меня в ученицы. Денег мы ему платить были не должны, даже больше, всё, что удастся заработать, оставалось мне, надо было лишь помогать Улафу с готовкой и домашним обиходом.

Оглядываясь назад, с высоты прожитых лет и своего педагогического опыта, я считаю, что метод Улафа, да посадят боги его за свой стол! весьма и весьма хорош, но предполагает огромное терпение обучающего и отсутствие каких-либо магических знаний у ученика.

Ах, мне было пятнадцать лет! Хотелось чудес и любви. Внешние данные, правда, были так себе, скажем, да и наш квартал не предлагал богатого выбора потомственной дворянке. Я была худеньким, невысоким подростком. Волосы я стригла коротко, чтобы не мешали занятиям у Сореля, носила, в основном, перешитые матерью вещи Остина, и совершенно не обращала внимания на такие мелочи как косметика. Нередко меня принимали за мальчика, тем более что я постоянно носилась по кварталу в компании таких же сорванцов. Вечно голодные, всегда готовые к проказам, мы были головной болью взрослых. Как же я завидовала тогда роскошным шлюхам, стоявшим по вечерам у «Весёлой вдовы»! У них всё было на месте: мощный зад и огромные тыквы спереди, полные губы и шикарные причёски! В пятнадцать лет это было так здорово! Эх, какое было время!

Словом, на дворе стояла ранняя осень, и я решила было, что жизнь повернулась ко мне передом и всё теперь наладится. Ага. Это мне просто показалось. Улаф расспросил меня обо всём, что было раньше, отвёл к Сорелю, оказывается, своему старому другу, и предложил сделать из меня воина всерьёз. А раньше меня, значит, просто учили защищаться!

Теперь каждый день был каким-то праздником учёбы и труда. С утра я бежала на рынок за продуктами, потом готовила еду на весь день, да ещё требовалось разнообразить меню! Потом на обед приходил Сорель и эти два старика обсуждали меня как прозекторы, разглядывающие свежий труп.

После обеда я шла с Сорелем, и он гонял мои бедные кости так, что назад я плелась, покачиваясь не хуже пьяной. Но это ещё было не всё.

Мой любезный учитель предложил мне простой, на первый взгляд, урок. Он купил детскую магическую игрушку – два гнома стучат по очереди молотками по наковальне. Двигаться их заставляет поток между отражателями. Такие поделки легко можно обнаружить на любой ярмарке, да и офени их постоянно предлагают молодым мамашам в сёлах. Работает такая игрушка недолго, около года, но для ребёнка большего и не нужно.

Так вот, Улаф, принеся эту игрушку, повёл меня в подвал. «Садись, – сказал он, – и смотри». Подвал требовался для того, чтобы ничто не отвлекало меня от цели, никакой лишний звук или свет. Чтобы я не уснула, сидеть предлагалось на хромой трёхногой табуретке. А увидеть нужно было «всего лишь» магический поток, двигавший гномиков.

В академиях и магических школах студентам предлагают развивать магическое зрение на пятом-шестом курсе, как подготовку к освоению начал артефакторики. Причём слабое видение магических плетений не является препятствием для получения диплома академика, и это умение не выносится на выпускные экзамены. Но Улаф так не считал. Он полагал, что маг должен видеть свою работу, и уметь создавать заклинания по своему вкусу, исходя из их видимой формы и структуры.

В подвале я сидела долго. Очень долго. Пришла зима и мне выдали тулуп и шерстяные носки, но из подвала не выпустили. Помог случай. Уже после солнцестояния, когда грянули жуткие морозы и Днепр замёрз так прочно, что обозы пошли прямо по нему, ветер смёл снег и тонкий луч света упал сквозь маленькое окно на игрушку.

И я увидела! Бледно-сиреневый прозрачный жгутик был натянут между основаниями, на которых стояли гномы и по нему, в такт их ударов по наковальне, бегал такой маленький-маленький узелок! Я подскочила, заплясала и хотела бежать наверх, порадовать учителя, но остановилась. Что он скажет? Чтобы я получше разглядела этот проклятый жгут. Так чего бегать? Сиди и разглядывай!

Так я просидела ещё месяц. Теперь я хорошо видела жгут, но края его были расплывчаты, и я всё старалась разглядеть их получше. К концу месяца я уже различала не только жгут и утолщение, бегавшее по нему, но и отдельные волокна в жгуте. Трёхногая табуретка больше меня не беспокоила. Меня вообще больше ничего не беспокоило. Весь день я теперь с нетерпением ждала момента, когда меня отправят в подвал и захлопнут крышку, оставляя в темноте. «Мой» жгут теперь светился ярко, и я чётко видела отдельные волокна в нём. Некоторые из них были оборваны и трепыхались при прохождении утолщения через них. При этом из этих волоконец проливалось нечто, голубого цвета, разлетавшееся по подвалу.

И вот это «нечто» меня беспокоило. Эти утечки, как я их называла, мне не нравились. Хотелось связать, срастить, соединить оборванные волокна. Но как? Не руками же! Волокна были тонки даже на вид, напоминая волос, разрезанный пополам.

И я принялась разглядывать себя этим новым зрением. Раз я – магиня, подумалось мне, то и во мне должна быть эта голубоватая штука.

Но так просто моя личная магия мне не далась. Да, скажешь ты, любезный друг, заклинание истинного зрения – и всё! Но я-то его не знала! Я вообще к тому моменту не знала ни одного заклинания. И не представляла, куда и как надо смотреть.

Моё решение и сейчас мне нравится. Нет, конечно, ТАК развивать магическое зрение я советовать не буду. Но... мне было пятнадцать лет, и никто не объяснял мне как это делать. Да я и не рассказывала никому о своих проблемах. Решено было попробовать посмотреть на свой источник магии в бане.

Ход мысли показался мне безупречным. Просто чудесным логическим построением. Раз я хорошо вижу магическую линию в игрушке, то видеть её в себе мне мешает одежда. Ведь в игрушке магическая линия снаружи видна? Видна. А то, что её разворачивает – нет. Потому что это плетение скрыто материалом! Увы, я ничего не знала о магических металлах. А где я могу остаться без одежды? Только в бане, мороз на улице ещё стоял приличный, хоть и весна близилась. Переодевалась я быстро, за хлипкой занавеской, а тут можно и час проторчать. И я начала осуществлять свой план.

Для начала я заявила, что не пойду домой мыться, там мать вечно торопит, а хочется всерьёз попариться, да и Юджин норовит подсмотреть (мы не афишировали его странные устремления, думали, обойдётся). Улаф легко согласился. Дескать, хочешь мыться – пожалуйста, никто не запрещает, мойся!

И вот пришёл этот великий день. Первыми помылись Улаф и Сорель. Я зашла в парную, они протопили её, на мой взгляд, просто до жути, уши жгло немилосердно. Сами старики расположились в просторном предбаннике и радостно вкушали пиво, ожидая меня, чтобы вместе пойти обедать. Скинув простыню, я внимательно посмотрела на себя своим новым зрением.

Ничего. Совсем ничего. И снова ничего. Даже следы магии не просматривались внутри моей потной тушки. Это было невозможно. Как! В гадской игрушке есть, а во мне – нет?!

Вздохнув, я плеснула воды на камни. То ли рука дрогнула, то ли от огорчения, но полный ковш воды упал на раскалённые камни. Зашипев, облако пара рванулось к потолку. Голову сдавил раскалённый обруч, и, упав на пол, я поползла к выходу. Мои руки светились тонкими линиями, разноцветные жилки бежали по пальцам от небольшого узла в центре ладони, вверх по предплечью уходил целый жгут переплетающихся нитей.

Я видела!!! Вокруг меня плавал голубоватый туман с обрывками нитей, брёвна были пронизаны зеленоватыми прожилками, а за ними чётко светились силуэты моих учителей. Улаф выделялся структурированным контуром и мощными потоками, самым немыслимым образом завивавшимися внутри его. У Сореля контур был потусклее и попроще. Клубились линии потоков силы, свивались узлы мышц и внутренних органов.

На радостях забыв обо всём, я вылетела в предбанник в чём мать родила. Улаф поперхнулся пивом, Сорель хрюкнул и спросил: «Что случилось?».

Тут и до меня дошло, что что-то идёт не так. Рванувшись назад, я со всего маху впечаталась лбом в торец открытой двери и рухнула на пол. Занавес.

Городок на Днепре. Госпожа Камилла и другие

Оценивая своего учителя боевых искусств, Сореля, хочется, прежде всего, отметить удивительное умение видеть характер своего ученика и умение подбирать оружие, ему соответствующее. Так, «моим» оружием оказались парные клинки, но ими моё образование ограничивать учитель не собирался. Я училась сражаться всем, вплоть до тарелки и лопаты. Главным Сорель считал понимание того, чем можно убить человека в каждый конкретный момент. В жизни нет дуэлей, говаривал он, имея в виду невозможность точно выстроить схему боя, всё приготовить идеально. Всегда найдётся что-то, лишающее нас шанса выполнить задуманное полностью. Безукоризненно уберёшь мишень – не сможешь отойти чисто; только ранишь, пусть и смертельно – есть шанс исчезнуть незамеченным. Вот и выстраивал учитель для меня схемы боя, драки, поединка так, чтобы главный замысел всегда получался, пусть и не рассчитанным заранее способом. Только таким красивым это всё выглядит лишь на бумаге.

Пришлось отмахать все руки тяжеленными двуручниками, набегаться до колик в боку в полном наряде гвардейца. Знакомые в городском гарнизоне охотно одалживали все эти тяжести Сорелю, а уж он не скупился для меня. Так и прошла вся весна, начиналось жаркое лето.

После моего потрясающего появления из парной Улаф наконец-то начал учить меня. Правда, всего лишь руническому письму и языкам – эльфийскому и гномьему, азиатскому и европейской скорописи. Голова пухла, все эти закорючки выглядели до одури одинаково и… бессмысленно.

Я однажды с невеликого ума пожаловалась на отсутствие смысла в изучаемом. Улаф обрадовался – и я получила в свои руки толстенную книгу – «Сравнительное языкознание» Болла Ижорского. Написана она, конечно, весьма и весьма тяжко, но вместе с ней борьба с языками пошла легче.

Моя собственная речь была достаточно проста и украшена жаргонизмами, подаренными Оружейным кварталом, где перемешалась беднота всего Запада мира. На это лингвистическое явление однажды обратил своё благосклонное внимание мой учитель. Он долго морщился, слушая все эти «охренеть!» и «мать его так!» (ты понимаешь, любезный друг, что я привожу лишь смягчённые аналоги), пока его терпение не лопнуло. После одного завтрака, на котором я не постеснялась изложить своё нецензурное видение одного решения городских капитанов, Улаф молча взял меня за руку и отвёл в блистательный Лесной квартал, где в тиши настоящего парка проводила остаток своих дней госпожа Камилла Войкова, вдовствующая герцогиня Эстляндская [Герцогство Эстляндское – владение, располагавшееся на берегах Мёртвого моря, возникшее во времена Войны Изменённых (1232 – 1245) и просуществовавшее до Восстания Мёртвых (3557 – 3596). В настоящее время территория герцогства покрыта ледником]. Её истории я, может быть, коснусь ещё в другом месте, здесь достаточно сказать, что манеры сей благородной дамы ничуть не пострадали в нашей глуши. В своё время Улаф оказывал какие-то важные услуги её мужу и позже сыну, нынешнему герцогу Эстляндскому. Сейчас молодой герцог благополучно правил герцогством, делая жизнь подданных в меру счастливой и полностью наполненной важным занятием – добыванием пропитания себе и чадам своим, поскольку остальное герцог успешно выдирал из рук неблагодарных подданных. Мать, при всей своей любви к сыну, была категорически не согласна с таким методом управления герцогством, однако пополнять и без того многочисленную оппозицию тоже не хотелось – вот и пришлось ей покинуть берега Мёртвого моря ради тихой старости в приднепровских лесах.

Вот к этой самой даме я и попала на огранку, шлифовку и полировку. Мне пришлось заново учиться ходить, начать отращивать волосы, дабы походить на девушку, а не на жителя трущоб. Вот только денег у меня на все хитрости и премудрости приличного вида не было.

Вообще, раз всплыла тема денег, о ней надо рассказать особо. Понимаешь, любезный друг, жила я последний год в странном состоянии – при полном отсутствии денег. Если раньше я вместе со своими друзьями ухитрялась находить несколько медяков на разные мелочи, то после того, как я стала ученицей мага, прежние методы добычи денег уже не годились. Мы могли, например, выпросить пару грошей у подвыпившего мастерового, спеть или сплясать для гулявших в ближних трактирах моряков, не брезговали и содержимым кошелька пьяного, беспечно уснувшего в канаве. Но теперь так поступить я уже не могла, ведь это было позором для моего учителя, получалось, что он не способен прокормить ученицу! Заработка у меня пока не было, а просить у родителей или учителя не позволял гонор.

Всё, что придумано для дам и их угодников за протёкшие на Земле боги знают сколько тысяч лет, имеет одну цель – деньги. Желает дама нравиться – пусть платит. И платит немало, ведь все хотят кушать! И не сухую корку…

Короче говоря, обучение требовало денег. И пусть мне приходилось посещать старую леди всего два раза в неделю, по выходным, но это было дорогое удовольствие. В субботу я училась танцевать и ходить, а не красться, как вор и не носиться подобно половому в трактире. В воскресенье же приходилось с дурацким видом учиться улыбаться и кланяться, подавать руку для поцелуя и жеманно класть в голодный (непременное условие!) рот крохотные кусочки какой-то гадости, запивая её маленьким глотком подкрашенной кислой воды, по недоразумению считающейся приличным вином с далёкого юга.

На субботу мне требовалось: 1) – бальное платье – одна штука, бальные туфли – две штуки, на низком и высоком (вот где пытка!) каблуке, 3) – накидка для улицы – две штуки, меховая и газовая, 4) – сумочка – одна штука, к сожалению, полная всякой дамской требухи, 5) – перчатки – две пары, уличные и бальные – но я, пожалуй, не буду утомлять тебя, мой любезный друг, перечислением всего необходимого даме, решившейся выглядеть прилично. А ведь ещё было воскресенье! В довершение бед, рухнувших на мою голову, теперь требовалось постоянно, даже на занятиях у Сореля, быть в платье! Оно завивалось вокруг ног, не давало толком отпрыгнуть и побежать, а проклятые туфли! Каблук! Как, ну как парировать удар, стоя на каблуке? А удары у Сореля, несмотря на почтенный возраст, были очень и очень тяжёлые.

К счастью, денежный вопрос был решён без моего участия. Улаф, осознавая моё бедственное положение, сам внёс некую сумму торговцам, а часть вещей, особенно зимних, пожертвовала леди. И мои мучения начались.

Во всех этих хлопотах присутствовала, правда, и положительная сторона. Теперь молодые люди всячески пытались заигрывать со мной. От предложений поднести корзину с рынка, до встретиться вечерком в трактире «Гномий ужин» (Он считался приличным в нашем конце города. Тоже не бог весть что, но не «Забулдыга» всё же или, простите боги, «Весёлая вдова»!). Озадаченная этим потоком неожиданного внимания, я решилась спросить совета у Юджина. Он, по моему мнению, лучше меня был осведомлён в этом.

– Скажи, Ю, а что это за напасть со мною? По улице пройти невозможно – все кобели нашего квартала как с цепи сорвались!

– Сана, дорогая, ты о чём? По-моему, всё по-прежнему, – Юджин кокетливо повёл плечиком.

Мы встретились у Меаны, куда я заскочила за помадой. И, ведь была в городе! Как могла забыть? Юджин примерял, на мой взгляд, дико развратный наряд, полностью открывавший плечи и спину. Он посмотрел на меня, улыбнулся и причмокнул. И что он такого увидел? Обычная шляпка, газовая накидка да летнее платье с плеча госпожи Камиллы. Макияж был, конечно, так себе: я боялась вспотеть под уже по-летнему жарким солнцем, поэтому и ограничилась минимумом красок.

– Дорогая, ты как всегда удивительна! – Юджин нежно погладил моё плечо, – Ты действительно ничего не замечаешь? Посмотрись в зеркало, Сана, – ты – обворожительная молодая леди! Эта дивная шляпка, платье как у королевы, а манеры! Милая, где ты берёшь уроки манер? В дворянском собрании ты была бы звездой! Жёны наших офицеров – коровы рядом с тобой! Ах, научила бы брата искусству макияжа, он у тебя так естественен, что кажется, что краски тебе не нужны вовсе! – Юджин трещал как сорока, приплясывая вокруг меня, – А что за чудная шаль! Это же работа индийских мастеров, она стоит больше сотни золотом! Ну, а если говорить серьёзно, сестрёнка, ты чудо как хороша. Знаешь, я начинаю думать, что Меана ничего не понимает в искусстве быть женщиной.

– Ю, ты не прав. Меана великолепна в своём деле. Просто у меня очень хороший учитель. Я уже сейчас с ужасом думаю о летнем бале, мне от него точно не отвертеться, и как после него ходить по улицам? Ведь совсем заклюют приставаниями! Ну не резать же, в самом деле, всех мужчин квартала! – И я не шутила.

Перспектива расстаться с невинностью на задворках Гончарной улицы или Малого переулка меня не радовала вовсе, поэтому пара стилетов никогда не покидала мои рукава, а кинжал уютно устроился в незаметном разрезе на платье.

– А ты, дорогуша, не пробовала по-другому смотреть на мужчин? – Юджин огорошил меня вопросом, – Ты сейчас на них смотришь так, что они видят в твоём взгляде вызов. Ты как бы говоришь им: ну, кто осмелится подойти ко мне? Кто из вас лучше всех? И, поверь, немало найдётся желающих принять этот вызов. Дерзких, смелых, наглых. Особенно здесь, в нашем квартале, где условности не стоят ничего. – Он умел говорить, и всегда был умным мальчиком. Был… Эх, если бы не его тяга к своему полу!

– Хорошо, как смотреть? Как не привлекать к себе излишнее внимание? Как его дозировать? – Ничто так не могло увлечь меня, как новое знание, способное стать оружием.

– Ну, для начала, попробуй просто быть скромнее. Чаще смотри на землю, меньше поднимай глаза на прохожих, старайся идти ближе к стенам домов, сутулься, шаги делай мельче, плавнее…

Рецепты Юджина были, конечно, хороши, как я успела убедиться, но госпожа Камилла их решительно отвергла. По её мнению, так себя вели горожанки из низов. Поскольку я была дворянкой по рождению и происхождению, то мне не стоило принижать себя. Но урок поведения в подобной ситуации она обещала мне преподать.

И преподала! К ней в дом был приглашён племянник нашего воеводы, Юрий, князь Долгорукий, блестящий гвардейский офицер. В нашем городе он оказался, попав в немилость. Ему было обещано возвращение в столицу через пару лет, и он нетерпеливо выжидал окончания своей ссылки.

В один прекрасный погожий день Юрий прогуливался по парку, что окружал дом, а я скромно читала, сидя на скамейке. Читала я, кстати, грамматику эльфийского языка, написанную на европейской скорописи, видимо, чтобы жизнь малиной не казалась. Бравый офицер, небрежно помахивая тросточкой, подошёл ко мне и игриво так сказал:

– Леди, жаль в такой день портить зрение!

Поскольку меня никто не предупредил о появлении среди моих учителей подобного красавца, то я его восприняла несколько... неадекватно, что ли.

Глядя на моё, как ему показалось, одобрительное, молчание, красавец-офицер несколько развязно плюхнулся рядом со мной на лавочку и, выхватив у меня из рук книгу, предложил:

– А не прогуляться ли нам до ближайшего ресторана? Скушать мороженого, например, или освежиться игристым? – Предложение, конечно, отличалось новизной, но военного это нисколько не смущало.

Улыбнувшись гвардейцу, как мне казалось, обворожительно (Сорель впоследствии утверждал, что даже у него, сидевшего в соседних кустах, похолодело в груди), я стремительно обняла офицера за шею, одновременно выхватывая стилеты. Один из них подпёр подбородок (нам ведь ни к чему лишние вопли, правда?), а второй скользнул к паху мужчины и, как мне показалось (это ведь не мой пах), СЛЕГКА надавил на самое сокровенное.

– А теперь ты аккуратно положишь книгу на лавочку и быстро скроешься в воротах, - проворковала я Юрию, - и навсегда покинешь мою жизнь.

Надо отдать должное мужеству и выдержке молодого дворянина. Он улыбнулся, и, осторожно кивнув, поднялся и пошёл на выход. «Вот это мужик!» – восхищённо подумала я. Обычно при таких объятиях народ писался, заикался и падал в обморок. А этот… Лишь, обернувшись, поклонился мне (и что это был за поклон!) и произнёс:

– Поверьте, вы – лучшее, что есть в этом городе!

Ах, подумала я, ну почему мне не нужно сейчас его обожание! Ну через пару лет бы…

Тут в моём поле зрения возникло много новых действующих лиц. Улаф просто трясся от смеха, Сорель, подбоченившись, помогал выбраться из кустов госпоже Камилле, приговаривая:

– Моя школа, Сана у нас – серьёзная девочка!

Дальше появилась улыбающаяся госпожа Камилла. Меня разыграли, подумала я, пряча стилеты. Кинули как малолетку. Развели как последнего крестьянина в кабаке. И самое страшное, Юрий уже возвращался от ворот, подняв руки и громко крича:

– Я не виноват! Это они!

Потом, конечно, был разбор событий с ехидными комментариями госпожи Камиллы, ворчанием Сореля, к слову сказать отлично сошедшегося с леди, и сбивчивыми объяснениями Юрия. Меня не ругали, но строго указали на поспешность решений и опасность моей атаки для неудачливых кавалеров.

Как потом, лет через пять, вспоминал Юрий, он впервые в своей жизни испугался всерьёз. И страшнее всего был не стилет, весьма, оказывается, чувствительно уколовший его мужское достоинство, а второе лезвие, обещавшее тихо и быстро прекратить его жизнь.

– Нет, – говорил он, – понимаешь, Сана, ты приставила этот стилет к моему горлу так легко, что я ощутил себя ягнёнком, которому орк в праздничный день вскрывает глотку. Твоя рука не дрожала, ты смотрела на меня просто, буднично даже. Словно ты профессиональная убийца, и всего лишь делаешь свою работу! Молоденькая девочка в неполных шестнадцать лет! Меня аж пот прошиб. Знаешь, думалось лишь одно: всё, зарежет, просто зарежет, за ерунду зарежет!

А тогда мы крепко подружились с Юрием. Он восхищался мной, а я была в восторге от его поведения, мужества, да, боги мои, всего! Так мы и спелись. Нередко вместе фехтовали, он учил меня ездить на лошади, я же проводила его в «Весёлую вдову» с заднего хода…

Так и пришло лето, с его тополиным пухом, поездками с госпожой Камиллой на Днепр, прогулками в саду с книгой. Учёба ко мне повернулась несколько иным боком – теперь я училась отказывать Юрию и другим дворянам в кофейнях [Во времена МакКормик в моде было питьё кофе – настоя обжаренных и мелко смолотых семян южного дерева. Этот напиток обладал горьким вкусом и тонизирующим действием. До наших дней кофе не сохранился, существуют разные мнения о том какое это растение] и трактирах в богатой части города вежливо, холодно и даже надменно. Парни в нашем квартале, когда первый шок от моего преображения в дворянку прошёл, только подмигивали издали, так как я успела заработать славу весьма нервной и опасной дамы, часто достающей кинжал вместо приветствия. Дома мама и отчим, которого я давно, к его пущему удовольствию, звала папой, во мне души не чаяли. В мои нечастые приходы к ним мама всё стремилась подстелить мне на лавку свою одежду, чтоб «деточка платьишко не замарала», папа чуть не голыми руками вымахивал из печки чугунок, стремясь накормить нежданную гостью, Юджин, если он был дома, всё охал и ахал, щупая материал на платье, и всё норовил погладить меня по руке.

С деньгами у меня к тому времени ситуация несколько выправилась. Госпожа Камилла, заявив, что герцог Эстляндский не обеднеет, а ей всё равно не потратить присылаемое им, решила, что я буду её компаньонкой, и, значит, мне полагается жалованье. Улаф только посмеивался в усы, а Сорель, к тому времени частенько остававшийся на ночь в большом доме герцогини, тоже считал это правильным решением. Юрий только удивился, он считал, что я или внебрачная внучка леди, или её воспитанница. Но самые большие глаза он сделал, когда узнал, что у меня нет ни гроша, только кинжал да душа. И пока я не познакомила его со своей семьёй, он продолжал считать, что это моя очередная шутка, ведь к моменту нашей с ним встречи, стараниями госпожи Камиллы, я почти полностью соответствовала образу дворянской девушки из высшего света, а там деньги не считают. Итак, я получала ежемесячно пять, ПЯТЬ!!! золотых, стол у госпожи Камиллы, имела несколько платьев (ну не ходить же мне в одном, правильно?!), учила эльфийский и гномий, пробегала ежедневно двадцать кругов по парку с мешком песка на плечах и терпела час спарринга и час упражнений в зале, шло освоение боевых и метательных топоров…

В нашем квартале мной потихоньку начинали гордиться, поскольку других дворянских родов там не водилось, иначе как «барышня» да «сударыня» никто и не обращался, шлюхи здоровались, воры кланялись, нищие желали здоровья, а в лавках охотно давали в долг. Гномы, жившие на соседней улице, начали зазывать в свои магазины, обещая показать потрясающие украшения и даже торговцы зеленью, орки, народ, по большому счёту, весьма вздорный и склочный, охотно согласились носить моим домашним продукты на дом, облегчая труд моей мамы. Отчим потихоньку начал вспоминать былое, молоток всё веселей стучал в его руке, он отковал для матери новые ножи на кухню, перекрыл заново протекающую кузню и даже поправил Юрию клинок его старого палаша, весь изрубленный в боях на Кавказе. В городе меня тоже начали узнавать, половые в трактирах и кофейнях на Старой площади приветливо кланялись, друзья и товарищи Юрия, после неизбежного периода лёгкого флирта, разбившегося о мою неприступность, завидев меня, спешили подойти к руке, и всё было чудесно. Город готовился к летнему балу, прибывали гости из столицы и соседних княжеств, и Юрий взял себе за правило ежедневно появляться у госпожи Камиллы, принося новости и сплетни из кремля, заодно преподнося мне урок лёгкой и ни к чему не обязывающей болтовни, переплетённой намёками и загадками.

Так, в суете и жаре пронёсся июнь и пришёл день летнего солнцестояния, день бала. Дворяне города были званы во дворец городского капитана, мы с мамой и Юджином тоже получили приглашения. Понятное дело, ни мама, ни Юджин идти не собирались, как не ходили никогда, но я должна была посетить этот бал в обязательном порядке. Настаивала госпожа Камилла, упрашивал Юрий и приказал Улаф. Сорель, старый хитрец, просто буркнул: «Это твой первый бой». И как тут не пойти?

Странно, многие девушки день своего первого бала помнят, как волнующее и прекрасное приключение. Я же его запомнила как день национального бедствия. Сначала я помогала служанкам готовить платье для госпожи Камиллы. Потом Юрий потащил меня в лавки Эльфийского квартала выбирать цветы для нас с госпожой Камиллой. Потом наступило время одевания. На меня надели роскошное белое платье и заставили целый час стоять истуканом, пока замотанные служанки то тут, то там что-то закалывали, подшивали, распускали, ворча про себя, что такие платья надо не сразу одевать, а хотя бы раз примерить до того… Тут примчался Юджин и принёс косметику. Она была немедленно забракована, и бедный Ю полетел к Меане за новой, сопровождаемый уверениями, что если тёмные эльфы разучились готовить духи, помаду и притирания, то их светлые собратья всё умеют отлично. Потом настало время обеда. Госпожа Камилла решила немножко поучить меня есть а-ля фуршет и болтать при этом, в результате я не столько наелась, сколько устала, ведя светскую беседу и стараясь при этом не уронить скользкий кусочек угря, умученного особо зверским способом. После этого, так сказать, перекуса, возник Сорель и начал прятать в нашу одежду колюще-режущие предметы, заодно объясняя, как и когда ими пользоваться. Моё предположение о достаточности стражи было дружно высмеяно: оказывается, стража будет только на входах и в особо освещённых местах, а в кошель и под юбку ко мне полезут в тёмных аллеях и коридорах, кричать же там, чаще всего, бессмысленно. Мм-да, нравы почище нашего квартала, подумалось мне.

Утыкав меня и госпожу Камиллу(!!) боевыми игрушками, Сорель умчался, сказав, что ему ещё надо посетить пару домов, но к отъезду он непременно будет. Прибежал Юджин вместе с Меаной, возмущённой нашей разборчивостью до глубины её темной души. На это раз всё оказалось, по мнению госпожи Камиллы, как надо, и нас усадили на соседние пуфики напротив огромного зеркала. Глядя, как брат ловко вплетает мне фальшивую косу (свои только начали до плеч доставать), я решила, что не зря он учится у Меаны этому искусству. В его руках всё ладилось, спорилось и получалось. Потом он, Меана и госпожа Камилла поспорили о способе укладки моей косы, которая должна была подчеркнуть мою чистоту и невинность (ты смеёшься, любезный друг, а надо мной так издевались впервые), потом настало время раскраски под орков, идущих в набег. Я подозреваю, что во время этого, отдающего пытками, процесса, Юджин отомстил мне за все мои детские проказы и шалости. Нет, подумалось мне, леди как хочет, а я впредь это буду делать только сама. Но вот, всё закончилось, и мне удалось разглядеть картину в готовом виде.

Да, это было нечто. Белоснежные волосы короной окружали личико нежно-розового, персикового оттенка. Румянец на щеках казался естественным загаром плода, обласканного солнцем. Губы, внезапно получившие объём и рисунок, имели удивительный оттенок поспевающей черешни. Ресницы невероятной длины и красоты окружали мои ярко-синие глаза. Демоны меня дери, брат сотворил из поганки жемчужину! Я могла бы ещё долго любоваться собой, но тут пришёл Улаф, скептически хмыкнул и заявил:

– Нет, неплохо, конечно, но без украшений не то, не то…

– Да, – согласилась с ним Камилла, – но я уже приготовила нашей дебютантке кое-что.

«Кое-что» оказалось ожерельем из сапфиров и бирюзовым браслетом. Улаф тут же «обрадовал» меня, заявив, что на шее у меня надета стоимость всего нашего квартала.

Потом он принялся ходить вокруг нас, развешивая всевозможные заклинания невосприимчивости к алкоголю, немеркнущей красоты и прочую чепуху, подробно описанную у Ли Ваня во втором разделе «Бытовой магии» [Автор неизвестен].

Посреди этого разгула украшательства примчался Сорель и заявил, что экипаж подан, пора ехать, он будет нашим кучером, так как прислугу во дворце покормят даром, камеристка герцогини уже возле кареты и вообще пора.

Мы согласились и поехали.

Городок на Днепре. Первый бал

В провинции у дворянства мало развлечений. Охота, поездки в гости, судебные тяжбы с соседями. Жёнам же дворян так и вообще заняться особо нечем. Поэтому три ежегодных бала во дни солнцестояний (было бы четыре, но распутица вносит свои коррективы) посещаются всеми. В то же время у князя, наместника и прочих правителей появляется отличная возможность полюбоваться на своих подданных во всей, так сказать, красе. Посмотреть на скромную бедность, посмеяться над богатым безвкусием, прислушаться к свежим интригам и старым сплетням. И тоже развлечься, наконец.

Дворяне нашего капитанства предпочитали жить в своих фольварках и имениях, лично следить за хлебопашцами, отбивать орочьи набеги и, при необходимости, отсиживаться в крепких детинцах и замках. В Корнвалл они приезжали редко, предпочитая столичному обществу общение со своими, по большей части немалыми богатствами, надёжно укрытыми в подвалах и схронах.

Но летний бал не пропускал никто. Поэтому, когда мы въехали на Старую площадь, то она оказалась запружена всевозможными бричками, рыдванами и просто средствами передвижения дворянских семейств ко дворцу капитана. Однако даже тут, в невообразимой толчее, знатность даёт свои преимущества. Как из-под земли возник молодцеватый гвардеец и, ухватив наших лошадей под уздцы, повёл карету сложными петлями, всё время неуклонно приближаясь ко дворцу.

В результате этих манипуляций уже через каких-то пятнадцать минут лакеи распахивали дверцу кареты прямо возле дворцовой лестницы. Улаф выбрался первым и галантно согнулся, подавая руку герцогине, выходящей из кареты.

Наша добрая старушка исчезла. Из кареты выплывала, по-другому не скажешь, сама Власть, само Величие. Спина, как по мановению волшебной палочки, распрямилась, голова смотрела далеко вперёд, благосклонная улыбка играла на устах. «Вот как надо-то! Так, сейчас мой выход» – мысли вихрем пронеслись в моей голове. Вот уже герцогиня стоит возле кареты, и, обернувшись ко мне, протягивает руку:

– Прошу вас, сударыня, пойдёмте.

Сделав шаг на ступеньку подножки, я выпрямилась. Возле самого входа во дворец и на ступенях лестницы толпились только что прибывшие дворяне, предъявляя приглашения гвардейцам, стоявшим у двери. Многие из этих зевак, ждавших своей очереди пройти, обернулись. И если герцогиня была привычным ежегодным явлением, то на меня уставились, как на новую игрушку.

«Не дождётесь!» – с такой мыслью я гордо вскинула голову, расправила плечи, и… внезапно включила магическое зрение. Я пока очень плохо управляла этой своей способностью, и она часто срабатывала сама, когда я волновалась. «Успокойся, Сана, представь, как ты будешь их резать и успокойся!» – странно, но это сработало. Улыбка, милостивая и прощающая, сама скользнула на мои губы. Шаг, другой, и я поднимаюсь по лестнице, чуть позади герцогини. Шёпот, нёсшийся со всех сторон, уже не беспокоил, а, скорее, возбуждал, заставляя ещё выше поднимать голову. Улаф предъявил наши приглашения, и мы прошли внутрь, рассекая толпу, как корабль волны.

Во дворце капитана я была всего один раз, да и то не в главной зале, а на задворках, там, где сидят стряпчие, ведущие дела. Когда погиб отец, мы все пришли сюда, чтобы записаться в своё сословие, ведь после гибели отца главой семьи стала мать, вот всех и переписали для определения очереди наследования имени.

Двери главной залы были широко распахнуты, и народ могучим потоком стремился предстать пред светлы очи высокого городского начальства.

Но здесь, я думаю, будет уместно некоторое отступление для тебя, любезный друг, так как обычаи твоей родины, несомненно, весьма отличны от правил моей.

Во времена Войны Механиков наш народ пострадал более других. Многие и многие умерли от странных болезней во время бегства на восток. Чем они болели – рассказать не возьмусь, просто в городских хрониках, которые все наизусть заучивали в школе, так и было сказано – странные болезни. До берегов Днепра добрались немногие, хроники говорят о девятнадцати родах, прямым потомком одного из них я и являюсь. Нас отличают белые волосы того же неестественного цвета, что и волосы чистых тёмных эльфов, но в отличие от них, мы – люди.

Предки решили, что лучше места, чем высокий, обрывистый берег напротив слияния двух рек, Днепра и Десны, им не найти. Руины Киева на ту пору ещё были весьма активным Пятном Смерти, но людей, прошедших всю мёртвую Европу, этим было не испугать. Более того, это Пятно Смерти ещё долго служило естественной защитой города от набегов кочевников с просторов южных степей. Поселение быстро начало увеличиваться в размерах, служа важной точкой на торговых путях с юга на север и восток, но городскую стену воздвигнуть поселенцы так и не удосужились. С запада и севера, как и сейчас, город плотно был прикрыт лесами, в которых попадались небольшие, но очень активные Пятна Смерти, на востоке Днепр и заболоченная пойма Десны служили мощной преградой врагам. Говорят, город тогда имел около двухсот тысяч населения, среди которых, конечно, выделялись потомки переселенцев.

Когда разразилась Война Изменённых [1232 – 1275 гг.], Корнвалл оставался мировой периферией. Леса, плотно укрывшие Пятно Смерти Европы, являлись непреодолимым барьером на дороге на запад. Никто и не предполагал появление диверсионного отряда светлых эльфов, свалившегося как снег на голову людям, ещё ничего не знавшим о начавшейся войне. Они пришли с запада, из считавшихся непроходимыми лесов. Войска в городе не было, стража… ну, что такое любая городская стража знают все. Её задача – воры всех мастей, а не борьба с отрядом элитных десантников. Не вдаваясь в кровавые подробности, скажу лишь, что город был вырезан почти полностью.

За пару лет до войны, как гласят городские хроники, внезапно перестали приплывать флотилии с юга и приходить караваны с востока. Северяне, обитавшие на ядовитых берегах Мёртвого моря, сами ничего не знали. Так что город полностью прозевал усиление новых рас, борьбу с ними, сжёгшую весь Восток, Индийские войны [Индийские войны – см. «Большая энциклопедия истории», Ухань, 6245]…

Спаслись лишь семнадцать семей, потомки основателей, забаррикадировавшиеся в здании городского казнохранилища. Выкуривать моих предков из неплохо укреплённого убежища (эта постройка дошла до наших дней, туда даже водили на экскурсии школьников) нужды особой не было, да и мои предки угрожали неким оружием времён Войны Механиков. Блефовали они или на самом деле что-то такое у них было – теперь уж не узнать. Но, тем не менее, эльфы ушли, оставив пепелище города в покое.

Предков спасло то, что тогда была некая традиция – все потомки первых поселенцев жили вместе, на Княжьем холме, в большом общем доме. Традицию укрепили, обнеся будущий кремль стеной. Сначала деревянной, потом каменной. Больше во время Войны Изменённых боевых действий в окрестностях возрождавшегося города не было, поэтому поток переселенцев теперь уже всех рас, спасавшихся от бедствий войны, только рос. Концентрации жителей способствовало и завершение войны, после которой орки прочно обосновались в степях Причерноморья. Но, видимо, спасшихся беда ничему не научила. Стены вокруг города, планировавшиеся и предполагавшиеся, так и не возникли. А зачем? Через Киевское пятно орки не пройдут, Днепр в окрестностях города быстр и своенравен, караваны переправляются на пароме, а его и убрать недолго. С лесом же орки поссорились давно и прочно, когда он стал вотчиной эльфов и дриад.

К началу Войны Магов [2480 – 2560 гг.] город населяло около ста пятидесяти тысяч жителей, по нынешним временам цифра почти фантастическая. Но война город не миновала.

Началом Войны Магов стал, как известно, призыв нежити, брошенный Владом Сильным. К несчастью для нашего города, Корнвалл оказался одним из первых городов на пути его орд на восток. А стену так и не собрались построить…

Спаслись немногие. Влад утверждал, что он предназначен править миром, и, похоже, сам верил в это. Задерживаться ради показательного разгрома нашего небольшого кремля, где затворились немногие уцелевшие горожане, он не стал, а двинулся дальше, к могучим стенам Рязани и Мурома. Ну, заварушка, конечно, выдалась знатная, и на добрую сотню лет мировая торговля взяла перерыв. А с её кончиной начал кончаться и наш город. Горожан осталось немного, всего человек триста, магические болезни косили уцелевших направо и налево, добавили бед орды орков, постепенно дичавшие в своих степях.

Через двести лет Корнвалл напоминал небольшую деревню, где важнейшим событием дня был приход городского стада с лугов. Но понемногу торговля начала оживать, и даже на орков начала находиться управа. Семьи первых поселенцев отныне не имели большой власти. Нет, почёт им оказывался, они получили дворянское достоинство в возникшем Русском Верховенстве. А власть перешла в руки выборных капитанов кварталов и городского капитана, который выбирался из их числа. Семьи потомков переселенцев мельчали, хирели, мешали свою кровь с разумными всех рас, в изобилии встречавшихся на большом караванном пути.

В итоге, к моим дням, гордое имя потомков отцов-основателей носили лишь десять семей, среди которых не все могли похвастать белыми волосами и другими особенностями далёких предков.

Нашими отличительными особенностями всегда, кроме цвета волос, были: 1) долголетие; мы гордились тем, что некоторые представители наших домов ещё помнили окончание Войны Магов; 2) регенерация; если, конечно, не отрубить голову или не выдрать сердце, то, при небольшом уходе и сращивании важнейших артерий мы выживем и отрастим потерянные конечности; 3) неспособностью давать полноценное потомство от других хуманов; специально, конечно, никто не пробовал, но если семья мешала свою кровь, то уже третье поколение потомства полностью превращалось в другую расу; 4) близкородственные браки всегда давали и дают полноценное потомство уже больше трёх тысяч лет; 5) мы обладаем ночным зрением как тёмные эльфы и дальнозоркостью не хуже орков; 6) маги как удел – большая редкость, я третья или четвёртая за всё время. Клод Челябский утверждал, что мы, возможно, являемся потомками первых изменённых, созданных ещё во времена Войны Механиков. Всё может быть, но мы не так уж и сильно отличаемся от других людей. К сожалению, другие потомки европейцев не известны, если ими не считать понемногу вымирающие племена на берегах Мёртвого моря [Обитатели берегов Мёртвого моря полностью исчезли в начале V тысячелетия, сейчас на месте моря располагается ледник].

В десять лет наши дети считаются уже взрослыми и самостоятельными людьми, выбор, правда, делается в тринадцать. Мы думаем, что три года – достаточный срок для того, чтобы определиться со своими склонностями и желаниями. Это весьма рано, но такова традиция, восходящая ко временам Войны Магов. Замуж наших девочек тоже выдают достаточно рано, в четырнадцать лет. Мальчики же, в свои десять лет считаются способными заниматься разными делами и отвечать за весь род.

В вопросе выбора мужа никто особо не неволит, приходится, конечно, считаться с сословными и прочими условностями, но если невеста упрётся рогом в забор, то будет так, как она захочет. Но свобода в семейных отношениях идёт дальше. Жена неверному мужу пообещает оторвать всё, до чего дотянется, муж пригрозит неверной зашить то самое место, соседи вволю повеселятся, но и всё. Никто не будет разводиться из-за такой мелочи, а про убийство на почве ревности добрые жители Корнвалла слыхали только в заморских пьесах.

К моему времени кремль сильно изменился. Когда наша земля была присоединена к Русскому Верховенству, в город был определён наместник. Наместник, видимо, не пришёлся ко двору и правил с помощью сильного отряда воинов. Как говорят городские хроники, он, к тому же, любил свой карман больше государственного, и налоги шли не совсем туда. Кончилось это так, как кончаются подобные вещи в любом торговом городе. Местные дворяне и купцы наместника посадили на кол, награбленное частично отправили в Тверь, а взамен попросили оставить прежний порядок городского управления с помощью капитанов. В столице в это время шла очередная замятня, решали, на чьей голове корона смотрится лучше, и проблемы далёкой окраины мало кого беспокоили. В результате мы имеем древний институт выборных капитанов, и лишь городской гарнизон присылается из Твери. Это в теории. На деле же – Тверь активно вмешивается в выборы городского капитана, гарнизон набирается на месте, и вообще, в последнее время маленький Корнвалл всё громче заявлял о себе, будучи богатым и своевольным городом. Дворец наместника однажды сгорел, капитан под свою резиденцию занял конногвардейский манеж, соединённый переходом с казармой, где теперь работали городские стряпчие. А стену вокруг всего города всё-таки построили!

Итак, огромная зала бывшего манежа была почти заполнена. Вновь прибывшие выстраивались в живую очередь и спешили засвидетельствовать своё почтение городскому капитану, стоявшему на ступенях в дальнем конце. Здесь госпожа Камилла решила поиграть в демократию и встала в общую очередь. Этот ритуал имел и другой, не столь очевидный смысл. Гвардейцы на входе отбирали половинку приглашения, а вторая сдавалась секретарю города, стоявшему рядом с капитаном. Так, легко и просто, все подошедшие как бы приносили присягу на верность правителю города. Не подошёл – мимо налоговых льгот прошёл! Или как-то так.

Мне, как представителю семьи основателей, полагалось не расшаркиваться перед Властью, а, поднявшись на ступеньки, и стоя рядом с капитаном, протянуть ему руку для поцелуя. Он должен был мне поклониться, как бы символизируя свою подчинённость хозяевам города. Это, конечно, был просто ритуал, потеха для толпы, ведь в нашем городе давно всем правили деньги.

Но я забыла, что вступаю в бальную залу вместе с представительницей одной из знатнейших семей нашего Верховенства. Капитан, шустрый такой толстячок, Владимир Викторович Смагин, завидев госпожу Камиллу, шустро скатился со своего помоста и устремился вперёд, широко улыбаясь и раскинув руки:

– О, дражайшая госпожа Камилла! Как я рад приветствовать вас здесь, в этой зале! Это величайшая честь для нашего города – само ваше пребывание в нём! – Поток словесной патоки обрушился на нас, облепляя наши уши и грозя усыпить.

– Ну, Володенька, прекрати, ты же видишь меня чуть ли не ежедневно! – Госпожа Камилла шутливо стукнула капитана по руке и, обворожительно улыбаясь, повернулась ко мне: – Позволь лучше тебе представить мою милую воспитанницу, госпожу Сану МакКормик, твою юную горожанку.

Я присела в слегка небрежном книксене (о, сколько крови стоил мне этот «небрежный» полупоклон! Госпожа Камилла не стеснялась своей тростью «подбадривать» меня в особо плохо получавшихся моментах) и протянула городскому главе руку для поцелуя.

– Впечатлён, госпожа, весьма впечатлён, – Владимир Викторович склонился к моей руке (Ха! Видела бы меня мать!), – но позвольте, милая госпожа, не из тех ли вы МакКормиков…

– Боже, Володенька, из тех, не из тех, какое это имеет значение? Наша Сана мила, умна и просто красива – чего ещё надобно, скажи мне? – Госпожа Камилла, продолжая улыбаться, наклонилась к уху капитана и тихо сказала: – Я не брошу эту девочку, уж поверь мне, и она будет весьма обеспечена.

Наш бравый городской капитан переменился в лице и, также слащаво улыбаясь, прошелестел:

– Неужели род МакКормиков возродится? Это было бы весьма интересно…

Но тут госпожа Камилла увлекла меня в сторону, давая место спешившим представиться капитану, а тот резво отправился на свой помост. Мысли о возможном богатстве недолго держались в моей голове – чего ради раньше времени беспокоиться? Будет – хорошо, не будет – так проживём!

Народ тем временем всё прибывал. В глазах рябило от всевозможных форм и расцветок женских платьев, слегка разбавленных строгими мундирами военных. Дворяне же, жившие в своих имениях, тоже мало чем отличались от своих жён. Та же пестрота, с лёгкой поправкой на возможность ношения парадного оружия. Ох уж это оружие! Какие-то зубочистки и иголки, изображающие шпаги, некие игрушечные топорики на боку представителей гномьей общины, кортики и минипалаши военного сословия… Одни светлые эльфы не участвовали в этом параде игрушек и просто не взяли с собой оружия.

Через некоторое, весьма шумное время, народ как бы рассредоточился и расположился по обеим сторонам залы. По правую руку от капитана выстроились молодые и холостые наследники и просто отпрыски семейств мужского полу, офицеры гвардии и армии Верховенства. За их спинами возвышались чадолюбивые родители и бездетные зеваки. Слева же располагался девичий цветник, в порядке убывания знатности. Знатность в нашем городе обычно дружила с богатством, так что количество всяких блестящих погремушек плавно убывало ко входу.

Первый танец традиционен уже лет триста. Это вальс. И его нужно пройти с партнёром, волей судеб оказавшимся напротив. Ввиду знатности герцогини Эстляндской и моего положения, мы с ней стояли первыми слева от капитана. По большому счёту, моё место в табели о рангах было на три девушки ближе к дверям. Но, к их пущему смущению, только мои волосы были белыми!

Так что особого сомнения в моём праве быть первой госпожой бала я не испытывала. До начала вальса. С этим выродком, по-другому назвать молодого человека после разговора с ним язык не поворачивался, больше я знаться не желала. Его интересовали только две вещи: сколько стоит моё ожерелье (откуда мне знать? Я его не покупала!), и как госпожа смотрит на новомодное развлечение золотой молодёжи – охоту на одиноких девушек в бедных кварталах? Говорят, слаще любви нет. Более того, не слыхала ли госпожа новых слухов? Вроде бы девушки из благородных семей тоже увлеклись этой забавой, только охота идёт на неосторожных юношей? «Это твой первый бой», – сказал Сорель, и как он был прав! Терпеть такую мерзость рядом! Я чуть не стёрла зубы, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не сломать эту тонкую шею, на которой держалась омерзительная головка, украшенная юношескими прыщами, большими ушами и волосами соломенного цвета. Благородный МакЛаудон! Потомок второго капитана нашего города! Знатнейший из знатных, богатейший из богатых! Поговаривали, что их род активно торгует рабами, не стесняется продавать оркам железо, что категорически было запрещено уставом торговой гильдии. И таков наследник этого рода! Воистину, вся их мерзость на челе и устах их! [Цитата из неизвестного источника]

Едва сумев поклониться своему партнёру, я развернулась было выйти в сад, отдохнуть от таких танцев, но была остановлена громким возгласом:

– Прекрасная Сана, позвольте вас пригласить на танец! – Юрий с лёгким поклоном протянул мне руку.

Отказать я не смогла. Лучший кавалер бала улыбался мне, и возмущённый ропот за моей спиной лишь подталкивал меня к нему. Когда мы закружились в танце, Юрий мне поведал, что все гвардейцы уже выстроились в очередь для танца со мной. Это был кошмар! Выходило, что весь вечер я проведу, танцуя, танцуя, танцуя! Ну, скажи, любезный друг, когда я любила танцы? А в тот вечер я натанцевалась с избытком.

Со стороны, конечно, выглядело это более чем странно. Никому не известная дебютантка собрала вокруг себя весь цвет местного гарнизона, пользуется покровительством высшей знати, а волосы! Так уж вышло, что среди девиц и кавалеров танцевального возраста одна я могла похвастаться чисто белыми, природного цвета волосами. Ах, как на меня смотрели! Любви в этих взглядах было мало, но ненависти с лихвой.

Гвардейцы, желая меня развеселить, а заодно побесить местных спесивых красоток, вовсю старались не давать мне оставаться одной. Только один кавалер отпускал мою руку, как ко мне уже стремился другой. Теперь-то, конечно, я понимаю, что интерес ко мне у гвардии был не совсем бескорыстный. Госпожа Камилла явно подкрепила звонкой монетой этот натиск, и весьма неплохо, судя по количеству моих кавалеров.

Так, стараниями госпожи Камиллы, став королевой бала, я кружилась в очередном туре вальса и с ужасом думала о завтрашнем дне. Все эти провинциальные девицы, обойдённые вниманием потенциальных женихов, легко могли превратить мою жизнь в ад. Их просто было слишком много! Не для кого не секрет, что подобные балы в столицах провинций нередко служат одной цели – помочь местному дворянству пристроить своих дочерей, найти выгодную партию для сына… В этом плане госпожа Камилла помогла многим, ведь гвардия – птица перелётная, через пять лет произойдёт смена и новые кавалеры снова начнут смущать сердца провинциальных красоток.

Бал катился своей чередой, дамы и кавалеры пёстрыми цветками кружились по полу нарядной залы, а меня начала одолевать скука. Всё чётче ощущалось приближение момента, после которого старики бросают карты и, потягиваясь, торопят молодёжь, зовут слуг и, не спеша, выходят на крыльцо, представляя себе домашнюю тишину и уют. Госпожа Камилла всегда очень точно чувствовала общее настроение, вот и сейчас, она одной из первых поднялась и направилась к нашему капитану, прощаться.

Мы проследовали с гордым видом на выход. По дороге из ниоткуда возник Улаф и пристроился сзади.

Так завершился первый в моей жизни бал, оставивший после себя спутанные и странные воспоминания.

Городок на Днепре. Полевая практика

После бала жизнь начала меняться. Улаф сразу заторопился, забегал по рынку, что-то закупал, примерял… Сорель весь погрузился в оружейные хлопоты, появлялся редко, даже пару раз оставил меня заниматься самоподготовкой. Так прошла неделя. Госпожа Камилла мудро оградила меня от огромного потока всевозможных приглашений, признаний и прочей эпистолярной макулатуры, в изобилии производимой скучающей молодёжью. Модный свет нашего захолустья всколыхнулся, почуяв свежую жертву, но бастионы госпожи Камиллы оказались неприступны.

Все приглашения на бал, вечер, праздник внимательно читались, рассматривались на просвет и пробовались на зуб. Заодно рассказывалось много нового об авторах посланий, их родне и доходах. Госпожа Камилла была хорошо осведомлена во внутренней политике капитанства Корнвалл. Одинаково отлично она ориентировалась в ценах на зерно и металл, в запутанном родстве и свойстве гномьих кланов, иерархии орочьих родов приднепровских степей. Для меня всё это было новым и неизвестным миром. Как-то так получилось, что после бала я не пошла домой, а осталась жить во дворце герцогини.

Мне приходилось на лету запоминать тонкости взаимоотношений в степи и в нашем городе, я училась во время дневных прогулок по городу вместе с госпожой Камиллой с ходу определять достойных и недостойных кавалеров, подмечать слабости почтенных матрон и отцов семейств. Надо сказать, много нового я узнала и о самой старой госпоже. Презрение к людям и цинизм были главными, видимыми сверху, чертами её характера. Но это была лишь маска. Под ней скрывалась хитрая и злобная интриганка, преследовавшая лишь ей известные цели. Но и это, по моему мнению, была маска, рассчитанная на опытного наблюдателя. Истинное же лицо госпожи Камиллы осталось скрытым от меня.

Надо сказать, что Улаф очень бережно подошёл к пробуждению моего магического дара. Так уж случилось, что я – природный менталист и к тому же универсал. Как ты, любезный друг, знаешь, такие как я редко доживают до совершеннолетия. Неудачно составленное заклинание, неверный вектор расстояния – и, вот, то, что должно было поджечь костёр безобидной искрой, огненным смерчем выжигает мозги неудачливого менталиста. Тут всё зависит от того, как и когда происходит пробуждение дара. Если это случается лет в пять-шесть как у обычных магов, то жизнь юного менталиста коротка и полна неприятных чудес. Слава богам, пробуждение моего дара произошло достаточно поздно и, так сказать, несколько искусственно. после того, как я начала видеть магические нити и, в редких, правда, случаях, даже отдельные частицы, Улаф сначала подсовывал мне различные бессмысленные, на мой взгляд, тексты и требовал точного, с совершенно варварской интонацией произношения, потом, когда я произносила эту чушь так, как требовалось, но ничего не происходило, мне давалась следующая абракадабра.

Когда же я заучила больше десятка строк подобной ерунды, и всё это не привело ни к какому результату, мне было предложено … потанцевать! Помню, как я, с глупейшим видом, отплясывала на заднем дворе дома Улафа, а Сорель сидел на приступке и отпускал едкие замечания, заставляя меня ещё больше чувствовать себя дурой. Разнообразных танцевальных движений пришлось исполнить немалое число, но эффекта и они не дали. И тогда Улаф предложил мне представить, как будто я собираю внутри себя некие живительные нити и протягиваю их к старой жерди, что мирно лежала возле сарая.

Это для меня оказалось совершенно несложным. Правда, я схитрила, разбрасываться своим добром мне не хотелось, казалось совершенно немыслимым отдать своё, так сказать, кровное, какой-то сухой жерди. И я протянула лишь нить, наподобие канавки для стока вешних вод. Наполнение же пришло само, отовсюду собирались крохотные зелёные обрывки нитей, частицы и вот, к жерди подходил уже достаточно крупный ручей, растекавшийся внутри её, наполнявший сухие и пустые канальцы и поры новым содержимым, жердь на глазах начала покрываться корой, даже откуда-то вылезли и набухли почки, но здесь Улаф остановил меня. «Нам новых деревьев не надо», сказал он. Выглядел мой учитель очень удивлённым, но особенно меня порадовал потерянный вид Сореля. Редко удавалось застать его вот таким, с открытым ртом и вытаращенными глазами.

Дальше последовали заботливые вопросы о моём самочувствии, предложения попить водички, поесть, если хочется, но первым делом Улаф запретил мне повторять этот опыт самостоятельно. Он доходчиво объяснил, что может произойти в случае ошибки. Я бы сказала, очень-очень доходчиво. Перспектива остаться на всю жизнь дурой или умереть в муках меня мало прельстила, и я даже и не пыталась нарушить данное мной слово.

Но это было раньше, а теперь учёба моя шла своим чередом. Улаф, правда, потеряв терпение, начал давать мне некую микстуру со вкусом палёной шерсти, утверждая, что эта магическая настойка поспособствует развитию моей памяти. Помогала она или нет – мне неизвестно, но к концу июля я прилично писала европейской скорописью, понимала гномий язык и бегло говорила на эльфийском. С рунами и азиатской скорописью дело обстояло хуже, но Улаф уверял меня, что всё ещё наладится.

Так прошло всё лето. Я практически никуда не выходила, Сорель уверял меня, что так и надо, мол, позже поймёшь, но однообразие утомляло прямо сейчас. Юрий, продолжая меня навещать, пытался сгладить скуку моего существования, но на мои предложения выбраться в кафе, пройтись по магазинам, он отвечал вежливым отказом, ссылаясь на тысячи причин, явно придуманных.

Всё вокруг словно застыло, окутанное жарким маревом. Над левобережьем Днепра собирались грозы, и, сверкая молниями, обрушивали потоки воды на далёкие деснянские леса. А у нас всё было по-прежнему. Горячий ветер сушил кожу, и тонкая пыль постоянно висела в воздухе. Листья на деревьях сворачивались в трубочки, желтея раньше времени. По улицам уныло тащились возы селян, возвращавшихся с рынка, оставляя после себя лёгкую шелуху соломы, сена и запах земли, взбитой засухой в невесомую пудру.

Я забиралась со своими книгами и тетрадями на чердак, отдаляясь от звуков и суеты двора, пряча глаза от нестерпимого блеска дорожек, чей песок в солнечном сиянии вспыхивал тысячами огней. Бесконечные словоформы гномьей грамматики и хитрая вязь азиатской скорописи усыпляли, вызывая видения столь странные, что никакое описание не сможет передать их смысл. Руны же меня просто пугали. Глядя в книгу, я понимала их значение и суть, но едва я бралась за перо, пытаясь повторить упражнение на бумаге, как каждая черта начинала на глазах наливаться силой, меняться, превращаясь в действие, знак и слово, пугая своим величием и мощью. Но ошибок в рунописи я не делала. Просто не могла ошибиться в написании знаков. Стоило начать выводить определённую руну, как рука сама точно и уверенно наносила черты. Порядок написания так же складывался сам, часто отличаясь от предлагаемого в учебнике. Со временем я научилась справляться с тянущей силу жаждой знаков, предлагая им небольшую часть своей маны, напитывая их настолько, насколько было нужно для получения некоей гармонии в надписи. Магические же писания, сводившиеся к заполнению всевозможных звездообразных форм рунами и бессмысленными знаками, обозначавшими всевозможных духов и силы природы, и прочую похожую ерунду, меня не занимали вовсе. Я не видела смысла в использовании костылей там, где можно было всё сделать самой, легче и проще, не рискуя при малейшей ошибке отдать призванным сущностям тело, силу, а, иногда, и душу. Лишь способы изгнания этих «помощничков» были интересны, чувствовался огромный опыт автора главы учебника. Поэтому рунную магию стихий я знала, как выражался Улаф, на троечку.

Это лето ознаменовалось одним, великим, по моему мнению, достижением. Я научилась пользоваться магическим зрением постоянно, не тратя силы на его включение. Конечно, когда госпожа Камилла обращала моё внимание на кого-либо из знакомых или предлагала восхититься красотой цветка, были сложности. Цветок, чаще всего, был просто изуродован умелой рукой садиста-садовника, немыслимым образом перекрутившего все линии силы в цветке. А знакомые! О, это была отдельная песня! Затянутые в корсеты до потери дыхания в ожиревшем теле, гордо несущие больную печень или замученную до истощения предстательную железу… Нет, теперь меня не восхищали великолепные серьги в ушах молодящейся старухи, набитой магическими эликсирами под завязку.

Свои собственные линии силы я тоже теперь видела постоянно. Потихоньку сращивала оборванные, экспериментировала с прокладкой новых, проверяла (по чуть-чуть, конечно!) значение существующих. Результаты были несколько странные.

Во-первых, к моей великой радости, ремонт каналов и отдельных линий в груди привёл к резкому, даже взрывному, росту моего бюста. Нет, он не стал похож на два арбуза, но и от прежних виноградин выгодно отличался.

Во-вторых, моя физическая сила тоже подросла. Внешне мускулы остались такими же, но сила и скорость реакции увеличились. Сореля это обрадовало, и он заявил, что мне пора иметь собственное боевое оружие. После чего предложил мне заняться самоподготовкой и пропал на две недели. Возвращение его ознаменовалось небольшой торжественной церемонией. В присутствии Улафа и госпожи Камиллы в зале приёмов мне было торжественно вручено моё первое личное оружие – парные мечи. Да, они не блистали драгоценными камнями на ножнах и эфесе, но сталь была великолепна, баланс безупречен, лезвия остры как бритва, а что ещё нужно от мечей? И они были легки как пух, я вовсе не ощущала их веса. Что там говорить, моя радость была огромна!

В-третьих, магические возможности тоже не остались на месте. Чем дальше, тем проще я справлялась с зарядкой рун, при этом даже не ощущался расход силы, всё проходило на уровне инстинкта, я даже могла перераспределять силу внутри надписи, добиваясь некоего баланса, видимого, увы, только мне. Улаф считал это блажью, особенно мои методы написания рун, отличные от общепринятых. К этому времени я дошла до своего личного способа выполнения надписи: сначала наносились по всей длине надписи отдельные элементы рун, я их называла «базовыми», потом «опорные» элементы, после шло заполнение каркаса надписи, но тоже в строгом порядке. Зато я сумела удивить его, игнорируя принятые правила написания некоторых рун, считавшимися опасными – бывали случаи, когда небрежно написанная руна взрывалась или вспыхивала пламенем, устраивая пожар. С моими рунами всегда всё было хорошо. Надписи получались чёткими, впиваясь в материал так, что когда Улаф решил стереть одну руну, то просто протёр бумагу насквозь. Надпись, кстати, после этого на глазах выцвела и пропала. А написано-то было всего ничего – «рассвет золотит небо и радует живых».

Больше всего я любила следить за тем, как творит заклинания Улаф. Из его пальцев истекала, на ходу приобретая форму мана, сплетаясь в разноцветные вихри, застывая в чёткие, гранёные кристаллы и звёзды заклинаний. Плававшие в воздухе обрывки волокон маны разных видов расступались, давая место новому образованию, которое в свою очередь растворялось в новом предмете, что и было результатом действия заклинания. Вообще, мир вокруг меня всё больше менялся, обычное видение сливалось с магическим, цвета предметов постоянно приобретали новые оттенки, нередко и форма отличалась от прежней.

Я купалась в этих новых ощущениях, плыла на волнах маны, мерно раскачивавшейся вокруг меня, могла часами смотреть на то, как меняется цветок, посещаемый пчёлами, как облака в небе медленно тянут за собой вихри маны и плывут, подгоняемые далёким ветром, подобно кораблям, поднимая волны перед собой, будоража спокойную гладь мирового океана воздушной маны. Теперь и изучаемые мной языки начинали обретать новый смысл, наполняясь собственными правилами и логикой. Учёба шла всё легче, Улаф радовался, приписывая мои новые знания действию своей микстуры, а я не собиралась с ним спорить.

Но был и некий побочный эффект приведения в порядок моих магических каналов. По словам Улафа, моя аура начала меняться. Она тускнела, теряла характерные черты и выглядела всё более слабой. Как будто моя мана начала уходить, превращая меня в человека, полностью лишённого магии. Я никому не рассказывала о том, как я умею менять свои каналы силы, и изменения в виде моей ауры немало тревожили Улафа. Он, бедолага, всё пытался понять, почему я как бы слабею, но ответа не находил.

В конце августа, после длительных консультаций с госпожой Камиллой, Сорелем и Юрием, Улаф меня поставил перед фактом – у меня будет полевая практика! Ещё бы знать, что это.

Полевая практика в нашем исполнении больше смахивала на полноценную армейскую операцию. В поход выступили: Улаф, Сорель, я и небольшой такой отряд пограничной стражи в сорок человек. Мои родные, кстати, только радовавшиеся тому, что я теперь живу у госпожи Камиллы, благословили нас на подвиги: мать напекла огромный короб пирожков, отец торжественно вручил мне новый пояс, Юджин подарил мне коробку с лекарствами, по его мнению, просто необходимыми в походе, и мы пошли.

Сразу за Южными воротами пыльная дорога пересекала обывательские огороды, больше смахивавшие на небольшие поля, и углублялась в некое подобие леса – невысокие заросли ивняка, тополей, берёз, вяза и прочего древесного мусора, непроходимой стеной толпившегося на пустошах, носивших нелепое имя – Варькины горы. Гор тут, конечно, не было, а были невысокие пригорки, густо изрезанные оврагами, заросшими кустарником и тальником. Утомительный марш по этой пыльной и неуютной дороге продолжался полдня. Облака, с утра обещавшие некое подобие тени, к полудню шустро разбежались по своим делам, и солнце нещадно пекло наши бедные головы и спины, отягчённые внушительными вещмешками. Моё предложение о походе верхом было безжалостно отвергнуто ещё в Корнвалле, и теперь мы глотали пыль, одолевая бесконечные мили пустынной дороги.

Насмешкой над нами чуть севернее темнел громадный массив Старого леса, обещая прохладу и покой… Вечный покой. Уже давно никто не рисковал соваться в лес, ставший приютом дриад, полторы тысячи лет назад поссорившихся с городскими капитанами. Причина ссоры уже давно забыта, но тем не менее дриады до сей поры не ходят в город, а горожане – в лес.

Ближе к вечеру, когда солнце начало цеплять верхушки деревьев, отцы-командиры решили искать место ночлега. Дневного привала не было вовсе, только остановки каждые два часа на водопой и перекур. Стражи выглядели ничуть не лучше меня – серые, пыльные, потные. Всех нас ощутимо качало от усталости, но собравшихся на военный совет Улафа, Сореля и Дмитрия, командира пограничников, это не волновало. Полчаса поковырявшись в карте, они вынесли решение: отряд, подъём!

И мы снова поползли вперёд. Закат уж вовсю пылал на небе, солнце коснулось горизонта, когда перед нами наконец появилось обещанное место стоянки. Это был гномий шахтёрский городок.

Надо сказать, что западные гномы быстро приспособились к руинам бывших городов. В этих руинах скрывались немалые запасы металлов, от простого железа до очень дорогого белого металла. Но и опасности шахтёров подстерегали немалые. После Войны Магов в руинах укрывались всяческие сущности, созданные или призванные магами. Эта нечисть и прочая, и прочая, охотно питалась любым живым кормом. Руины, представлявшие из себя бесконечные курганы, холмы и холмики, заросли какой-то на редкость колючей и ядовитой травой, видимо, непригодной в пищу даже нечисти. Кстати, именно поэтому мы шли пешком. Лошадей нечем было бы кормить, да и добычу они из себя представляли знатную, такая гора мяса! Даже кони орков не могут противостоять натиску нечисти руин.

А ещё была нежить. Простая и обычная нежить. Этих интересовали только разумные. Их пищей были жизненные силы, а уж магические – шли за деликатес. Нет, нежить не брезгует и животными, но, если рядом разумные – на собаку никто не позарится.

Шахтёрский городок представлял собой беспорядочное скопление бараков и унылых зданий, похожих на склады, на берегу речки. Там и сям были разбросаны в беспорядке открытые кузни, где суетились гномы. Из труб валил жирный чёрный дым – шли предварительная плавка и очистка металла. Потом грубые слитки черновой переплавки перевозились в Корнвалл, где и доводились до нужной степени чистоты. Сначала всю руду сразу везли в город, но капитаны сумели убедить гномов хотя бы черновую обработку вынести из города – и в городе чище, и перевозка полуготового продукта обходится дешевле. Шахтёры в посёлке жили вахтами, по два месяца, особо не обустраивая свой быт, поэтому ни названия, ни приличного вида посёлок так и не получил. Снаружи он был обнесён деревянным частоколом самого грозного вида, кое-где уже заменённым каменной стеной.

Вообще-то гномы настороженно относятся к посторонним на своих выработках, но пограничников встретили приветливо. А кто ещё встанет между шахтёром и нечистью? Неслучайно вместе с шахтёрами в посёлке на смене находились несколько магов и человек пятьдесят стражей.

Сама по себе нечисть не очень страшна. Главное – не позволять ей оказываться рядом с людьми. А так как она представляет собой результат магического смешения людей и животных – то меры обороны против неё те же, что и против хищников, крупных нередко, но просто хищников. Все разговоры о том, что она боится дневного света, чеснока, воды с алтаря и серебра – бред досужих бездельников, никогда не встречавшихся с ней. Живёт нечисть обычно в некотором подобии домов, не брезгует склепами на кладбищах, охотно занимает брошенные дома, роет землянки в степях, сооружает шалаши в речных плавнях. Многие селяне легко договариваются со всевозможными волколаками, оборотнями, вампирами, водяными, лешими и прочими магическими созданиями.

Деревня охотно пожертвует ведёрком молока в день, десятком мешков зерна с нового урожая да старой бесплодной коровой раз в год ради безопасности детей в лесу – если потеряются – найдут, накормят и домой отведут, ни один волк не нападёт на стадо, рыба всегда будет ловиться, да и разбойников бояться нечего – законной добычи нечисти.

Но есть так называемая «дикая» нечисть. Вот о ней-то и ходят самые нелепые слухи. Она охотится на всё, что видит, чует и слышит. Чувство опасности ей ведомо плохо – до встречи с охотниками на нечисть. С дикарями договориться очень сложно, проще убить. Я знаю немало случаев, когда на помощь деревням приходили местные оборотни и вампиры, защищавшие свой устроенный быт и своих друзей. На руинах договорной нечисти не было. Шахтёрам нечего было предложить оборотням, в изобилии гнездившимся в многочисленных гротах и пещерах. Да и гномы всегда плохо относились к негномам, а уж если нечисть одолеть пограничников не в силах… Чего там договариваться? – Вали их, ребята!

С нежитью же получается другой коленкор. Чаще всего она не понимает человеческой речи и просто неразумна. Опасна, очень опасна, но одолеваема даже легче нечисти. По крайней мере, хитрить она не будет и в засаду тоже не сядет. Но без мага с нежитью не совладать. Результаты некромантии: оживлённые трупы, души недобитых мерзавцев, просто жители иных планов, затянутые в наш мир, – могут быть побеждены только магом.

В руинах осталось много так называемых дверей – проходов в нижние этажи руин, в гигантские тоннели и ходы, полные рассыпающихся скелетов и странных, изъеденных коррозией механизмов. Иногда это просто круглый лаз в земле, ведущий в узкие и полные ржавчины и глины тоннели, иногда же – настоящие двери, уходящие в подножья холмов.

Задача отрядов пограничников и магов – запечатывать эти двери. Все, конечно, сразу не получалось, руины огромны, но ближние к Корнваллу уже закрыты, и граница безопасной зоны сдвигается всё дальше к югу. Двери обычно делаются двойные – первая дверь внутри прохода шагах в пятидесяти от входа, рассчитанная на то, чтобы сдержать нежить, рвущуюся наверх, и вторая, на самом входе, чтобы не позволить нечисти случайно или по зову нежити открыть первую. Страшная смерть ждёт охотников за артефактами, открывших запечатанные двери. По закону Корнвалла их плоть отдаётся специальному червю, живущему в подвале городской тюрьмы, а души в тоже время ест парочка призраков, когда-то отловленных на руинах. Вопли мерзавцев, пожираемых заживо, передаются старшим городским магом на площадь, служа предостережением другим любителям рискованной добычи. Запечатывание двери – работа опасная и трудная, нередко одна дверь стоит жизни трёх-четырёх пограничников и одного перегоревшего мага. Поэтому если за год закрыли пару дверей – уже хорошо.

Это отступление, любезный друг, я сочла необходимым, так как в больших городах и магических академиях на удивление плохо представляют себе реалии жизни на просторах нашего мира. Кстати, напрасно такой громкой славой пользуются так называемые ведьмаки – шайка бандитов, охотно убивающая договорную нечисть, но быстро убегающая от настоящей опасности. Не случайно в сёлах ненавидят ведьмаков и нередко казнят за малейшую провинность без суда и следствия.

Итак, по прибытии в шахтёрский посёлок все разбрелись в разные стороны. Пограничники вместе с Сорелем отправились выпить кружку-другую в компании своих однополчан, Улаф пошёл поздороваться с магами и гномьей старшиной, а я рухнула на предоставленную койку и уснула мёртвым сном.

Утром меня еле добудились. Болело всё тело, ноги-руки плохо слушались, и вообще, всё было плохо. Тянуло кисловатым дымом от кузен, брехала во дворе приблудная собачонка, на столе стоял давно остывший завтрак и ужин в одном лице, вода в кадке для умывания была отвратной на вкус, а ароматы уборной во дворе… аж глаза резало. Пришлось прибегнуть к плохо пока освоенной технике приведения себя в порядок – прогнать волну по каналам силы, окатить себя маной, выравнивая структуру. Ощущения – как прыжок со скалы в ледяную воду (помнишь Астеруан, любезный друг?), немедленно проснулся дикий аппетит, и остывшая еда показалась невероятно вкусной.

Отнеся в столовый барак тарелки (вечером мне показывали расположение основных зданий, но всё помнилось как в тумане), я познакомилась с местной поварихой-гномой и, похвалив еду, была тут же вознаграждена огромной кружкой компота и свежайшей булочкой. Съев и выпив всё под причитания поварихи на тему «заморённый ребёнок, и куда его только эти гады тащат, совсем извести хотят!», я выпорхнула наружу. Тут мне попался Улаф, сообщивший новость: поскольку ушедший на разведку отряд пограничников ещё не вернулся, то мы никуда не идём до завтрашнего утра точно. Ну, что ж, подождём. Всё лучше, чем тащиться по пыльной и жаркой дороге!

Радость, правда, слегка была убавлена предложением наконец разделаться с эльфийским и подналечь на гномий, но это уже были пустяки! Учить – не мечом махать!

Поэтому я, прихватив учебники, отправилась на койку, где и разлеглась с максимальным удобством. Но толком погрузиться в дебри грамматики мне не дал Улаф. Он с явным неодобрением посмотрел на мою вольную позу и предложил сесть и поговорить.

Если сократить нашу беседу до краткого пересказа, то суть её такова – со мной творятся непонятные вещи. После пробуждения дара мана в источнике начинает накапливаться намного быстрее, чем раньше. Видимым результатом служит усиливающая аура, по её величине обычно судят о силе мага. У меня же аура, наоборот затухает, что является признаком повреждения либо источника, либо каналов, разносящих ману по организму. Сначала Улаф списывал уменьшение моей ауры на изменения, происходящие в организме в результате естественного взросления и превращения меня из подростка в девушку, результаты чего, так сказать, были налицо.

И, хотя, это не совсем обычно, так бывает. Но скорость уменьшения моей маны слишком велика для того, чтобы это можно было бы приписать естественным процессам. Мои клятвенные заверения в том, что я строго соблюдаю запрет на использование магии, были приняты с большим сомнением, но горячность, с какой я разубеждала Улафа, заставила его всё-таки согласиться с тем, что я не могла повредить свою магическую систему неумелыми действиями.

Но тогда всё ещё больше запуталось. Не было никаких причин для такого падения уровня ауры. Но оно происходило! Пришлось рассказать Улафу о моих экспериментах над собственными каналами и органами.

Я ожидала крика, скандала, ну, там, досады, но нет. Улаф помолчал, пожевал губами, потом отвернулся и вздохнул.

– Ну и как мне тебя учить? Ты понятия не имеешь о магии, а уже берёшься за сложнейшее дело – правку каналов. Да, формально ты воздерживаешься от использования магии, заклинаний не творишь, а, по сути, глубоко плюёшь на все запреты. Уж лучше бы ты огнём швырялась или деревья растила, это ещё бы можно было понять, но лезть в свой организм, – тут Улаф покачал головой, – это очень и очень опасно!

Улаф, что говорить, был абсолютно прав, но меня так раздражали все эти теряющие ману оборванные нити! После долгих уговоров учитель сменил гнев на милость и согласился с тем, что мне крупно повезло и я не сумела себя искалечить. Но простил он меня не раньше, чем добился от меня обещания впредь не заниматься самоулучшением без его разрешения. Попутно он объяснил мне цель нашего похода.

Официально Улаф был отправлен городской больницей для пополнения запаса лечебных трав, столь необходимых для приготовления всевозможных настоев, мазей и притираний. Городские маги не очень любили эту обязанность, не без основания считая, что риск встречи с крупной бандой диких оборотней слишком велик и выделяемых для сопровождения сил пограничников явно маловато. На всякий случай гильдия магов выдавала, конечно, амулет возврата, позволявший немедленно транспортироваться назад в Корнвалл, но толку от него было немного – спасался, в лучшем случае, сам маг да воины, оказавшиеся достаточно близко от мага – радиус захвата амулета не превышал десятка шагов.

Но основной целью похода Улафа, ради чего он и попросился вне очереди в поход, было моё испытание. Перед тем, как отвести меня в гильдию и признать своей ученицей, старый маг хотел научить меня простейшим заклинаниям и проверить уровень мощи моего источника. Обычно маги для подобных вещей пользуются специальным полигоном гильдии, но его аренда достаточно дорога, да и не хотел Улаф по некоторым причинам, о которых я расскажу позже, показывать меня как возможную ученицу.

Ещё мне сообщили, что совмещать магическое зрение и обычное нельзя, так как велика вероятность того, что маг просто-напросто уйдёт в мир маны окончательно и разучится пользоваться обычными глазами, ослепнет, проще говоря.

Себе же я дала задание – внимательно присмотреться к другим магам и, по возможности, скопировать их ауру. Как? Ещё не знаю, но постараюсь придумать. Зачем? А чтобы меньше обращали внимания.

Потом мой учитель прошёлся по моему знанию языков. Видите ли, гномий все осваивают на разговорном уровне самое большее за месяц, а я вожусь с ним уже третий. Мой эльфийский – это вообще нечто, по мнению Улафа. Нечто среднее между арго воров и жаргоном уличных торговцев. И ведь книги у меня есть! Но стоит мне открыть рот, как оттуда вылетает такое, что уши вянут. Но проблемы языка светлых учитель отложил на потом, дескать, после возвращения в город найдёт он мне эльфа, а он-то поправит дело. Тут я его остановила.

Насчёт гномьего… Зря он так. Язык-то я освоила на разговорном уровне давно, просто никак не могла разобраться в бесконечных сравнениях и метафорах их старой поэзии. Сами гномы не раз говорили мне, что тот, кто не разбирается в стихах, языка не знает. А поди разберись, что в одном месте «ясень битвы» – это копье, а в другом месте – витязь! И такого у них много. Даже гномы из нашего квартала иной раз так заворачивали, что оставалось лишь чесать маковку и вздыхать от понимания собственной тупости.

Тут Улаф меня утешил. Гномы и сами нередко путаются в хитросплетениях бардов, так что особо переживать не стоит, это либо придёт само, либо нужды в этом не будет. Ну не собираюсь же я, в самом деле, заниматься толкованием гномьей поэзии и её переводами на европейский!

А вечером была баня… Ну гном гномом не будет, если не подшутит над ближним. Пограничники тоже нескучные ребята, надо сказать, а уж над новеньким, да к тому же девушкой, как не посмеяться? Знаков отличия на мне не было никаких, Улаф не торопился вести меня в гильдию, считая, что звание ученика надо присваивать лишь после первого десятка известных заклинаний и проверки магических способностей. Вот и оставалась я просто девушкой, одетой в не пойми что. Так, старая армейская форма, изрядно выгоревшая на солнце, да к тому же много раз штопанная. Короче говоря, меня встретили по одёжке.

К моему походу в баню народ подготовился изрядно. Я уже молчу о всяческих дырочках и щелях, откуда ни возьмись появившихся в стенах капитально сложенного здания, эти нахалы не постеснялись подвесить следящее заклинание, с передачей картинки на магическое зеркало. В общем, всё было готово.

Ну, я тоже подготовилась. Не то, чтобы я знала наверняка, но чего-то подобного ожидала в любом случае. Ещё раз пробежалась по своему любимому учебнику рунной магии, оставила дома все цепочки и кулончики. Не знаю почему, но руны плохо сочетаются с украшениями. Амулеты, кстати, не ношу до сих пор. Прихватила с собой пару стилетов (мало ли…), лишнее полотенце и пошла!

Протопили баню на совесть. Нет, не так. В бане явно применяли «драконье пламя» или «гнев демона». Если б не лампа, то видно было бы как каменка светится. Пора действовать! И я запустила простенькое рунное заклинание – оно всего лишь блокировало любую магию вокруг на пару десятков шагов. А дырки… Ну, руна «камень» сделает их бесполезными! И можно мыться! Дверь я подпёрла запечатывающей руной, а то мало ли...

На следующее утро выяснилось, что разведчики всё ещё не вернулись, и было решено их встретить на развилке. Наш отряд быстро собрал вещи и выступил из городка, провожаемый пожеланиями удачи. По плану моих учителей, мы должны были дойти до реки Здвиж [Правый приток р. Тетерева], а, если повезёт, то и до следующей реки, Тетерева [Правый приток р. Днепра]. Как утверждал Улаф, на берегах этих рек можно было встретить редкие растения, крайне необходимые для создания многих снадобий.

Дорога мало чем отличалась от прежнего пути, так что её красоты я опущу, разве что всё реже встречались глубокие овраги и высокие пригорки, да лес потихоньку становился всё более могучим. Исчезли заросли тальника, берёзовые редколесья уступили место могучим клёнам и дубам, чьи ветви нависали над нашей дорогой. Сюда редко ходили разведчики и охотники, зато часто попадались мелкие отряды оборотней, охотившихся в обширных дубравах, тянувшихся, если верить Улафу, до Последних Гор [Последние Горы – МакКормик, видимо, имеет в виду Карпатские горы – малоизученный хребет, отделяющий Восточную Европу от Западной].

По дороге меня начали учить. Теперь Улаф давал мне первые заклинания, необходимые настоящему магу. Сначала учитель демонстрировал мне заклинание, а потом я начинала пробовать. Ради такого случая меня даже освободили от уже привычной тяжести заплечного мешка, и нас с Улафом пустили вперёд. Дескать, заклинания – это хорошо, но постарайтесь в нас не попасть!

Традиция, как ты знаешь, любезный друг, – вещь великая. И Улаф не подкачал. Первым моим настоящим заклинанием стал файербол. Не знаю, почему так называют этот огненный шарик, но почти для любого мага он памятен, как первое заклинание. Вот и со мной получилось тоже самое.

Улаф, пробормотав какую-то абракадабру, не спеша создал шар из блёкло-красной нити и лёгким движением руки послал его вперёд. Шарик, не торопясь, доплыл до придорожного камня и взорвался, оставив на камне тёмную подпалину. Файербол у Улафа получился величиной с крупное яблоко, цвета спелого помидора и на мой неопытный магический взгляд, замечательно ровного наполнения.

Маны, кстати сказать, при создании файербола Улаф терял немерено. В шарик оформлялась далеко не вся мана, что выделялась из руки мага. Солидная её часть просто отбрасывалась, рассеиваясь в окружающем пространстве. Нет, конечно, могучему магу ничего не стоит потерять немного маны, но я ещё ничего не знала о величине своего запаса, поэтому так щедро разбрасывать ману мне было просто жалко. И потом, как оформить ману в шарик? Выделить её из себя я могла бы, правда при этом никакой тарабарщины произносить не требовалось, равно как и махать руками, пугая окрестных мух. Решение пришло само собой.

Сначала я протянула вперёд из канала в указательном пальце тонкий пучок красной маны длиной в два пальца. Затем, лёгким усилием мысли, я заставила вращаться этот пучок, свивая его нити. Конечно, хотелось обойтись одной нитью, но опасение за её прочность заставило создать канатик. Потом, изогнув получившийся канатик, я придала ему вращение. Скорость вращения легко регулировалась, от самой малой до очень большой, когда канатик перед глазами сливался в одно целое. На этом этапе, найдя некий оптимум, и вволю налюбовавшись получившимся шаром, я обнаружила, что он давно как-то сам отделился от моего пальца и спокойно висит в воздухе, удерживаемый лишь тоненькой ниточкой, идущей от вытянутого указательного пальца. Получившийся шар, на мой взгляд, был просто идеален, но меня беспокоила его мощность. Глупое желание блеснуть перед Улафом своими возможностями толкнуло меня на необдуманный шаг.

Я прекрасно видела, что учитель ничем не наполнял свой файербол. Он просто размазал тонким слоем, если так можно сказать, ману по воображаемой сфере, отбрасывая лишнее, и всё, но мне вдруг захотелось наполнить свой шар.

Я попробовала потянуть на себя содержимое шара, используя нить, на которой он удерживался передо мной. Где-то это напоминало попытку высосать воздух из бутылки через узкое горлышко. Разница была в том, что «воздух» из шара вышел, но шарик тут же заполнился маной чистого алого цвета. Её было так много, что канатик, очерчивающий шар, даже зрительно натянулся и резко ускорил вращение. Мне даже показалось, что ещё немного и канатик лопнет, так его распирала изнутри собравшаяся там мана. Файербол, кстати, вышел весьма тусклым, темно-красного, почти коричневого цвета. Ничего, подумалось мне, ещё научусь делать его красивым!

Дальше всё было просто. Я оборвала нить, удерживавшую мой первый файербол и, небрежным движением пальца, толкнула его в сторону валуна, по которому стрелял и Улаф.

Зря я это сделала. Зря.

Файербол Улафа весьма прилично гудел и летел не торопясь. Мой же хоть и не шумел, зато летел очень быстро и с резким свистом, как стрела из могучего лука. На валуне особых следов не осталось, если не считать отверстия в руку диаметром, файербол прошёл валун насквозь и глубоко ушёл в землю.

– Хорошо, что мы пошли в поход, – пробормотал Улаф, – пара таких файерболов – и Корнвалл обречён. Ты как, в порядке?

– Да, всё нормально, а как вам файербол? – ничто так не интересовало меня, как оценка моего первого опыта.

Но Улаф молчал. Он с большим интересом разглядывал меня, словно увидел впервые. Народ посмотрел на получившуюся дырку, даже потрогал её, сунул туда меч, а когда он весь ушёл туда, то оставил нас с Улафом наедине возле валуна. Бойцы сгрудились чуть поодаль и принялись с жаром обсуждать, как долго городская стена продержится под моими ударами.

Впрочем, вскоре все успокоились, и мы продолжили движение к далёкой цели.

Ну а меня ждал разбор ошибок. Всё я сделала не так: и закачала слишком много маны, так и до истощения недалеко (до какого истощения я так и не поняла, ману-то я свою не тратила, так, по мелочи); и шар создала слишком большой (ну, какой вышел!); и отправлять заклинание надо медленно, иначе легко потерять контроль над ним (вот тут совсем не поняла, КАК и, главное, ЗАЧЕМ контролировать улетающий мячик?); и торопиться не надо, тогда и файербол будет получаться нужного цвета и нужной мощи (так я всё быстро сделала? По мне, так я с ним возилась целый час!) и о чём я только думала, выбирая такую близкую цель? Осколками же всех могло посечь (а ты, мой милый учитель для чего? И как целиться вдаль? Я ведь не эльф, в конце концов!)! Ну и всё в таком духе. Напоследок, правда, Улаф меня обрадовал заявлением, что файербол вышел на «отлично», но мне надо будет ещё потренироваться.

Ну, это мне только давай, я радостно согласилась и предложила начать прямо сейчас. Дмитрий, поддержал меня, заявив, что подобный шум отпугнёт оборотней, буде такие окажутся поблизости. Улаф не возражал, и я, с энтузиазмом неофита принялась за дело.

Я делала шары вращением канатиков, создавая вытянутые и неправильной формы, пустые и наполненные до предела, пробовала просто надувать шар как мыльный пузырь, даже пару раз попробовала создать нечто звездообразной формы, но получалось плохо, и я вернулась к телам вращения. Последним, что пришло мне в голову, была идея получить направленный выброс осколков. Тут и подходящий валун подвернулся. Я остановилась, тщательно сплела канатик, раскрутила его и принялась накачивать маной. Канатик я на радостях взяла достаточно большой, и накачка вышла длительной, относительно, конечно. Но какая получилась дыня! Вытянутой формы, замечательного лимонного цвета и длиной с мой локоть.

Позади валуна простирался мелятник, состоявший из берёзового подлеска и редких осин. Вот осколки валуна и выкосили всё это, образовав пустое пространство, вытянутой стороной шагов в семьсот. Когда в ушах поулёгся звон и можно стало говорить, я радостно объявила, что на сегодня хватит. Молчание было мне ответом. Народ тряс уши, задумчиво рассматривал землю и вообще, похоже, ещё не пришёл в себя.

– Вот что бывает, когда неопытному магу дают волю, – нравоучительно изрёк Улаф, – ты как, ещё не шатаешься от истощения?

– Истощения? – Я не поняла его.

– По моим прикидкам, ты только что выкинула запас маны, достойный архимага. Всё хорошо?

– Да нормально, а что файерболы надо наполнять собственной маной?! – похоже, я только что нашла орков в степи.

– А чьей их наполняла ты? – теперь Улаф озадачился.

– Ну как, просто брала её из пространства, откуда же ещё?

– Из пространства? Значит, ты почти ничего и не тратила? И кто тебя этому научил?

Ну то, что маги просто не умеют пользоваться почти бесконечным запасом маны, разлитой в мире вокруг них, я позже узнала очень хорошо. Вот то, что даже архимаги нередко не умеют правильно распределять свои силы, тратя их на неряшливо оформленные заклинания… ну, не знаю… за стадо баранов они, что ли, звание купили? Улаф, кстати, долго не мог поверить, что я сама по себе смогла освоить это, по его выражению, «редкое и ценное умение». А я просто была весьма экономной девочкой, и тратить свои силы на наполнение маной файербола считала неразумным. Впрочем, я посвятила этому вопросу свою диссертацию на звание младшего магистра, и возвращаться к нему не имею ни малейшего желания [Диссертации магистрата Муромской Академии до наших дней не сохранились].

Потом настала очередь воздушной и водяной стихий. Я радостно крушила лес вокруг, то обрушивая на него ливни, то сметая всё вокруг ураганным ветром. Парни смеялись, утверждая, что под таким сопровождением оборотней можно не бояться – кто сунется в центр той бури, что я устроила?

Так, «развлекаясь», мы продолжали движение, среди огромных дубрав, сменявшихся буковыми и грабовыми рощами. К вечеру, к моему неудовольствию, леса начали перемежаться полянами, постепенно сливавшимися в огромные луга. Мы приближались к берегам Здвижа, вольно вьющегося среди заливных лугов. Дорога давно превратилась в еле видную тропку, чтобы позже исчезнуть среди моря трав. По словам Сореля, весной эти луга превращались в настоящее море – Здвиж почти останавливался в своём течении, подпираемый разливом Тетерева и Днепра. Мне, привыкшей к просторам устья Десны, это было не в диковинку – весной противоположный берег Днепра исчезал, покрытый вешними водами, и лишь отдельные рощи выдавали границу русла могучей реки. Эх, увижу ли я снова Днепр, вздохну ли я воздух моей привольной родины? Давно уж чужое море несёт свои волны под моими окнами, и запахи ничем не напоминают мне Родину…

Но это я отвлеклась. Как ты прекрасно понимаешь, любезный друг, редко магам выпадает счастье жить на Родине, а мне, немало перетерпевшей в последний век и вовсе небезопасно появляться в новоявленном Российском Союзе.

На берегах Здвижа мы провели неделю, причём Улаф нещадно гонял меня по окрестным лугам, выдавая утром образцы различных растений, а к вечеру требуя представить объёмные сумки, полные разного рода трав.

Но всё кончается. Пограничники хорошо отдохнули, обожрались рыбой, дичью и начали походить на котов, греющихся на завалинке. Похоже, мои вечерние эксперименты по соединению стихий разогнали всех крупных обитателей берегов Здвижа, поскольку наши охранники жаловались на полное исчезновение крупного зверя и оборотней тоже. Даже свежих следов не удавалось найти, что уж говорить об охоте! Зато уток и гусей вокруг реки держалось просто фантастическое количество. Нечто подобное позже я встречала только на берегах Меконга. Птице здесь жилось привольно – оборотням она была без надобности, а люди не забирались так далеко на запад. И вот, в одно чудесное утро Улаф заявил, что его планы по сбору трав перевыполнены, и нам пора идти дальше.

Тетерев, как и Здвиж, вовсе не были могучими реками. Но если Здвиж имел в ширину шагов тридцать и главной проблемой в переправе через него было весьма топкое дно, то Тетерев имел в ширину всю сотню, а, может, и более, отличаясь ледяной водой и быстрым течением. К тому же правый, западный берег у этой реки поднимался песчаными косогорами, и в омутах под ними резвились такие подарки, что Дмитрий в первый же день стоянки запретил заходить в реку без особой нужды.

Нам с Улафом это добавило хлопот чисто магического свойства: меня несколько раз на дню, практики ради, заставляли ставить водяной экран, блокирующий зону водопоя и огораживать подобным образом ещё и небольшой пляж, на котором желали искупаться отрядники. Поскольку рассматривать голых парней мне не хотелось, то держать экран приходилось вслепую, сидя спиной к реке. Но отрядные всячески досаждали мне, всеми правдами и неправдами вынуждая обернуться, а потом наслаждаясь моим смущением. Конец этим выходкам положила моя ответная шутка. Обернувшись в очередной раз, третий или четвёртый за два дня, и снова увидев голых парней в неприличных позах, я просто сняла экран и ушла от реки. Наглых среди нашего сопровождения было много, а вот безрассудных не было вовсе, поэтому из реки народ выбегал по волнам аки посуху. На этом шутки и прекратились.

Тетерев запомнился ещё фантастическим разнотравьем: найдя один куст нужной травы, можно было потом полдня провести в поисках второго такого же. Но здесь росло ВСЁ. Здоровенный справочник «Травы Поднепровья», по-моему, писался где-то рядом, во всяком случае, даже отмеченные как «редкие» или «почти не встречающиеся» виды обнаруживались в достаточном для сбора количестве.

Улаф, забив собранным все имевшиеся мешки, сумки и пакеты, уже плотоядно посматривал на куртки отрядников, и лишь категорический отказ Дмитрия даже думать об этом, остановил его. Делать было нечего, и мы начали готовиться к возвращению. Для этого имелась и другая, более веская причина. На шестой день пребывания на берегу Тетерева разведчики обнаружили всего в полудне ходьбы от нашей базы стоянку оборотней. На следующий день они доложили об обнаружении ещё трёх уже всего в шести тысячах шагов от нас. Дмитрий тут же ужесточил правила походов за пределы лагеря, прикрепив ко мне и Улафу по пять бойцов. Вечером того же дня наш командир с предельной серьёзностью предложил Улафу подумать о возвращении в ближайшее время. Учителю ничего не оставалось делать кроме как согласиться. И так оборотни дали нам огромную фору, обнаружив нас так поздно. Как рассказывали пограничники, иногда достаточно было отойти от шахтёрского посёлка всего на пару часов, как начинались атаки голодных диких. И ещё через час непрерывного боя отряд отступал к посёлку, значительно уменьшившись в составе. Бывало и так, что посёлок на недели попадал в осаду и выручала его лишь подмога из города.

Поскольку доход от продажи сборов ожидался приличным, то Улаф, к нашей пущей радости, решил отменить пеший переход и воспользоваться взятым взаймы артефактом портала.

Сборы производились с огромной скоростью, в сумки пихали всё подряд – так, я зачем-то прихватила шесть чужих кружек, а моё запасное бельё оказалось в мешке Сореля. Но это были мелочи по сравнению с тем, что через час мы все были на городской площади Корнвалла.

Дома! Какое счастье! Но настоящая учёба только начиналась.

Городок на Днепре. Серый балахон

Наш поход принёс не только радости. По возвращении мы узнали скорбную новость: за неделю до нашего возвращения скончалась леди Камилла, и печаль ещё витала в воздухе. Её любили. Несмотря на сложный характер, старая герцогиня принесла много хорошего нашему городу. Похороны собрали огромную толпу жителей, в прощальных играх участвовали все капитаны городских частей, тризну справляли всю ночь. Думаю, боги дадут ей место за своим столом...

Прошло всего пару дней после возвращения, и я ещё не успела отъесться на материнских пирогах, а Улаф уже стоял на пороге. По его словам, я выдержала проверку на пригодность к профессии мага, и он готов официально признать меня своей ученицей. Мать охотно подписала согласие на моё обучение, я торжественно облачилась в серый балахон, к которому Улаф прикрепил значок с веткой маслины, и мы пошли в капитанство.

Не знаю, как у вас, любезный друг, проходит принятие в ученики мага, а у нас магу-учителю необходимо представить своего ученика сначала в капитанство, чтобы проверить отсутствие на нём обязательств, не позволяющих ему стать учеником, то есть закупом. Мы пишем заёмное письмо, в котором учитель обязуется провести обучение «всему, чем боги поделились в области мастерства, порядочности и успешности», а ученик, в свою очередь, «обязуется оплатить мастеру обучение как договорились, деньгами и своим трудом, приложить все свои силы для понимания и принятия науки мастера и, в знак завершения обучения, предоставить в гильдию мастера совершенный образец своего умения». [Подобная форма заёмного письма ученика мага известна и по другим источникам, см. например: Ю. Долгов, «К истории экономики западных стран», Известия Гобийского ун-та, 5876, с. 16]

Как видишь, любезный друг, всё, как и в других гильдиях. Вообще, в Русском Верховенстве маги были приравнены к обычным ремесленникам, что весьма способствовало уменьшению их гордыни, нередко принимающей уродливые формы в других частях мира.

Потом наш путь лежал в гильдию магов. Там мне предстояло держать приёмный экзамен. Всю дорогу Улаф чуть ли не умолял меня не поддаваться на уговоры главы гильдии и не показывать всю свою силу – оказывается, гильдия могла не позволить слабому магу обучать ученика, явно превосходящего его по силе. Тогда мне бы назначили учителя по выбору гильдии. Короче, равенством среди магов и не пахнет. Сильный давит слабого, знатный издевается над безродным. Когда мы сможем увидеть хоть подобие справедливости? Мне уж точно не приходится даже мечтать об этом, ведь за свои долгие годы я видела столько самых отвратительных форм неравенства, что справедливость кажется мне лишь детской мечтой дряхлого старика, каким является человечество.

Ну, лучшего учителя мне было не нужно, поэтому просьбу Улафа я выполнила в точности. Файербол у меня вышел таким, что даже человек, далёкий от магии, понял бы: звёзд с неба мне не снять, так, очередной слабенький ремесленник. Результаты не вдохновили и главу гильдии, грузного пожилого человека, с видимым раздражением поглядывавшего на меня и Улафа.

– Где ты её откопал? – поморщился глава, рассматривая свои ногти и иногда равняя их пилочкой, – мало, что ли, в городе слабаков? Привёл бы нечто стоящее, глядишь и подняли бы наш статус, а то – так, одна пища нежити. Она же не переживёт первого похода на Пятно Смерти, а время ты потратишь...

Я стояла и рассматривала этого гада магическим зрением, поражаясь жуткой мешанине его магических каналов. Как он вообще мог что-то там магичить – было для меня загадкой. Главу, видимо, спасали могучие амулеты, в изобилии свисавшие с его мощной шеи.

– Вы несправедливы к ней, Николай Иванович. Да, эта девушка никогда не станет архимагом, но вы же знаете, что в больнице вечная нехватка ординаторов, городская стража постоянно выпрашивает магов для патрулей и в следственную управу. Сильные маги туда не пойдут, а слабых никто не хочет обучать.

– Ну и ладно. Хочешь возиться с такой дешёвкой – твоё дело. Но долго не тяни с учёбой – такие маги действительно нужны, – глава гильдии перестал махать пилочкой и принялся что-то ожесточённо вычёсывать в бороде, как бы не вшей.

Так я и стала официальной ученицей мага. [3466 г.] Как обучают магов частным порядком – я наслышана предостаточно. Неоднократно встречала и жертв такого «обучения». Это погоня за престижем и деньгами, ведь обучение стоит не менее пяти тысяч золотых в год, а чем больше учеников подготовит маг – тем громче его имя, тем дороже стоят его услуги. Да чего далеко ходить, возьми, любезный друг, Саюрбека Ташкентского [Саюрбек Ташкентский (2615 – 3584) – один из виднейших теоретиков и экспериментаторов, основные его работы посвящены магии жизни. Погиб на дуэли от руки С. МакКормик. Убийство Саюрбека Ташкентского вменялось в вину С. МакКормик на суде Совета Магов в 3935 г. С. МакКормик заочно была признана виновной в «чрезмерном применении силы» и приговорена к лишению магической силы пожизненно. Это решение суда привело к восстанию дриад, известному как Резня в Дакке (3936), результатом которого стала отмена приговора С. МакКормик и возникновение существующего до наших дней государства дриад – Южной Семьи], он был деканом факультета стихий в Академии Чанъаня [Академия Чанъаня (основана ок. 100 г.) – одно из старейших учебных заведений. Расположена в Чанъане, древнем городе на западе Китая], но частную практику не бросал и подготовил пятьдесят (!!) учеников за неполные сто лет. Берёт он немало, учёбу, чаще всего никто сразу оплатить не может, вот и превращаются молодые маги в рабов своего учителя, выплачивая ему непосильную дань. Тем более, что он не брезгует ещё и проценты на долг накидывать... А сколько погублено дарований тем, что все эти «обучатели» у своих учеников обычно не проверяют сродство к стихиям! Вот и учится водник магии жизни, калеча свои каналы и искажая свой источник. Да что говорить!

Но это я отвлеклась. Теперь я была обязана постоянно быть в уродском сером балахоне, регулярно цеплявшемся за всяческие острые углы, не имела права носить оружие, перешла на время обучения в сословие горожан и кланялась всякой сволочи, гордо носившей знак родового герба на чахлой груди. Но изменения на этом не кончились. В «приличные» места меня пускать перестали, однако в родном квартале относиться стали намного лучше, ведь я теперь приблизилась к простым горожанам – обучалась ремеслу, значит, шла правильной, по их мнению, дорогой.

Распорядок дня не менялся; по-прежнему с утра я бежала на рынок, потом готовила обед; вот после обеда вместо штудий языков теперь я училась заряжать амулеты, в изобилии приготовляемые Улафом. Он требовал заряжать их маной своего источника, не пользуясь силой окружающего мира, укрепляя и расширяя собственный источник и каналы.

Но я и тут схитрила. Пользуясь своими возможностями по плетению и укреплению каналов и источника, я, после одного напряжённого дня, когда пришлось выложиться досуха, наполняя амулеты по заказу городской стражи, резко увеличила ёмкость источника, растянула каналы, как мне тогда казалось, до предела. И ... рухнула с тяжелейшим магическим истощением. Для новой системы магических каналов моего тогдашнего запаса маны как бы не было вовсе. Наполнялся источник два дня, ещё три потребовалось для того, чтобы научиться пользоваться новой мощью.

Улаф, конечно, отругал меня за перерасход маны, прочитал внушительную лекцию о вреде полного истощения источника... Ну и так далее. Пять дней я бродила как неприкаянная, чувствуя себя выжатой тряпкой. Постепенно всё, конечно, пришло в норму, но эти пять дней научили меня многому.

Дальнейшая зарядка амулетов превратилась для меня в игру, так как ману я практически не тратила, обходясь какими-то крохами, на стирку и готовку больше уходило! Одновременно я начала править плетения Улафа, делая их более компактными и сращивая повреждённые нити, чтобы предотвратить потерю маны. Вскоре у меня начали получаться и сами плетения, правда, плохо представляя себе значение каждого витка плетения, я просто держала перед собой образец и, создав копию плетения, переносила её в заранее опустошённый амулет. Метод, конечно, варварский, но он работал! Больше всего меня утомляла не зарядка, а придуманная мной процедура копирования. Работать с зарядами в одну-две единицы маны, имея возможность управлять парой сотен тяжело.

И я начала учиться подавлять свою мощь, ослаблять или усиливать ток силы в себе, переходить от могучих потоков сразу к тоненьким ручейкам. На деле это была пытка, какой врагу не пожелаешь. В результате резкой остановки потока у меня нередко выступал кровавый пот, я могла внезапно ослепнуть на пару минут. Потеря сознания была самым лёгким побочным эффектом.

Так или иначе, но дело шло. Через месяц я уже с лёгкостью маневрировала своей маной, научившись (ну, уж раз взялась) не только менять мощность потока, но и саму стихию, сразу после могучего файербола выбрасывая крохотную каплю воды. Но второй раз я бы не хотела такого обучения, да и другим не посоветую.

Конечно, я попалась. Улаф обнаружил, что ручеёк жаждущих приобрести у него амулет для защиты от стрел или для изгнания мышей начал превращаться в полноводную реку. Дошло до того, что купцы начали приносить ему свои шкатулки, прося защитить их от взлома. Но Улаф был слабым магом! Его мощи хватало лишь на два десятка самых немудрёных амулетиков!

Естественно, что мой учитель обратил своё внимание на амулеты, уже готовые к продаже. Нет, он не стал меня ругать. Просто поинтересовался: неужели я хочу сменить учителя? Ведь он не справится с таким количеством заказов, не сможет и делать амулеты такого качества. Стыдно было очень. Опять я забыла, что живу не в пустыне! И я придавила свои желания очередным тяжким камнем. Тем более, что у меня были заботы и поважнее.

Нужно было что-то делать с моей всё более слабеющей аурой. Ладно, Улаф примет меня и такой, какой я стану. А дело шло, по всем признакам, к полному исчезновению ауры! Работа по ремонту и укреплению каналов и источника приводила к тому, что всё меньше маны терялось впустую. Уже был близок день, когда мне удастся свести ежедневные потери к одной-двум единицам маны. Не всякий маг вообще способен увидеть такое количество, тем более что флуктуации магических полей в пару десятков раз сильнее! Бросать же начатое на полпути не хотелось. Ведь чем тоньше и слабее стенки каналов, тем выше вероятность их разрыва при одномоментном выбросе большого количества маны. У меня же получилось так, что проводящие пути рук и внутренних органов были значительно усилены и расширены, а вот каналы ног и головы – нет. Подобный дисбаланс нежелателен по многим причинам, но, прежде чем его устранить требовалось создать себе некоторую приличную магическую личину – ауру.

С образцами ауры у меня было туговато. Улаф жил замкнуто, с коллегами он общался мало, и вся надежда была на его дежурства в гильдии. К сожалению, он охотно менялся на ночные дежурства, я пару раз ходила с ним, но что толку в сидении в пустом здании? Разве что было интересно разбираться в следах заклинаний, оставленных другими магами. Походы в магические лавки тоже особых результатов не принесли – за прилавками стояли либо совсем слабые маги, либо мастера одной стихии, что чётко прослеживалось по их ауре. Мне же была нужна аура универсала, пусть и не особо сильного.

Но ищущий всегда находит! И я однажды встретила подходящий тип мага. Он приехал из Твери с проверкой по линии гильдии. Чистый универсал, разве что с небольшим уклоном в магию смерти. Я во все глаза уставилась на него, тщательно запоминая малейшие движения его облика. Конечно, мои нескромные разглядывания не остались незамеченными.

– Многоуважаемый Улаф, – улыбнулся проверяющий, – ваша ученица редко видит других магов?

– Да, – Улаф хитро ему подмигнул, – в нашем захолустье редко встретишь мага с таким разносторонним и могучим даром как у вас, почтенный.

– Простите моё нахальство, почтенный, но я впервые вижу такую красивую ауру, как у вас, – я не удержалась и вставила свой медяк, – а могу ли я попросить вас произвести какое-либо заклинание, если это не будет сочтено дерзостью?

– Не будет, не будет, – улыбнулся маг, – особенно если уважаемая ученица угостит меня и своего учителя чаем.

Надо ли говорить, что чай был приготовлен с максимально возможной скоростью?

Гость оказался столь любезен, что не поленился по моей просьбе несколько раз повторять одни и те же заклинания, варьировать мощь и скорость производства. Больше всего его удивила моя просьба изобразить различные эмоции – гнев, радость, печаль… Но он безропотно исполнил всё, мною просимое.

Я ожидала хоть какой-нибудь реакции, но мага моя просьба нисколько не удивила. Как он пояснил позже, когда я вволю нарассматривалась, сейчас существует мода на магические портреты, многие маги, особенно, тут гость усмехнулся, магини, коллекционируют слепки аур, сохраняя их не только в памяти, но и превращая их в магические скульптуры. Боги, чем только не увлекаются мои коллеги, подумалось мне. Но, как бы там ни было, а нужный мне образец я получила.

Теперь оставалось только соорудить подобие этой ауры и найти способ прочно закрепить его на своей магической основе. Сложность задачи состояла в том, что фальшивая аура должна была сесть на меня как родная и не слетать под действием всевозможных амулетов правды и очищающих заклинаний. Решения в книгах Улафа я не нашла и поступила так, как сочла нужным – создала у себя некое сплетение каналов, ответственное исключительно за выделение маны наружу в виде ауры. Хитрость состояла в том, что аура – штука непостоянная и изменяется в зависимости от эмоционального и физического состояния мага, она способна даже предсказывать стихию, в которой будет произведено следующее заклинание, но кому я это рассказываю? Ты, любезный друг, и сам немало времени посвятил изучению этого феномена и даже написал пару работ на эту тему.

За всеми этими хлопотами я не заметила, как прошла осень. За моими амулетами огородники шли просто косяком, как рыба на нерест. Их Улаф полностью отдал на моё попечение, предложив мне самой заработать себе на булавки. Где-то через месяц, когда снег надёжно укрыл землю, и поток огородников естественным образом иссяк, мне были даны книги.

Улаф специально для меня сходил в городское магическое училище и принёс учебники. Многого я оттуда не вынесла, но общее понятие о магическом деле они давали, а большего пока мне и не нужно было. Так, простенькие заклинания бойца, немного магии жизни, мелочь, достаточная для получения звания мага третьей степени.

Улаф сразу сориентировал меня на поступление в магическую академию. Необходимой суммой он обещал меня снабдить ближе к поступлению, если я не сумею заработать сама. Теперь главным для нас стала тонкая политика в отношении гильдии. По плану Улафа, осенью я должна была выдержать экзамен на мага третьей степени, получить членство в гильдии, отслужить пять лет в армии, а потом отработать обязательные пять лет в пользу гильдии. И только после этих десяти лет я получу возможность обучаться в академии. Конечно, можно было поступить в академию сразу после окончания обучения у Улафа, но тогда я после академии отслужу в армии пятьдесят лет и, к тому же с членством в гильдии будут сложности. Найти же работу, не будучи членом гильдии, практически невозможно. И потом, какие мои годы? В академию берут с двадцати до пятидесяти, куда торопиться?

Так и пришла весна. До обеда мне хватало дел по хозяйству, после обеда я изучала учебники, а вечером, после ужина, я либо брала уроки игры на лютне [Точно неизвестно о каком музыкальном инструменте идёт речь. В IV тысячелетии музыканты использовали разнообразные щипковые инструменты с количеством струн от трёх до двенадцати] у сера Аратаила Фосселя, светлого эльфа, которого для меня нанял Улаф, либо сама играла, терзая слух учителя фальшивыми аккордами. Иногда заходил Сорель, тяжело перенёсший смерть леди Камиллы. Тогда мы сидели у печки, пели или играли втроём в какие-нибудь незатейливые игры.

Аратаил быстро, за пару месяцев, преподал мне уроки собственно игры, а потом, как он говорил, ради долга перед моим учителем, принялся шлифовать мой эльфийский, заодно обучая меня священному или храмовому диалекту, почти забытому современными эльфами [В настоящее время храмовый диалект всё ещё используется некоторыми общинами светлых эльфов в Индокитае, также на нём ведётся богослужение в эльфийских храмах Кореи]. По утверждению сера Фосселя, любой эльф, лесной, лунный, тёмный, горный, светлый [Почти все эти расы эльфов не дожили до наших дней, сведения о большинстве из них отрывочны] должен говорить на священном, а отказать в просьбе, высказанной на этом языке, не смогут и боги. Сначала я учила слова, потом мы начали учить песни. Для лучшего понимания языка Аратаил принёс «Храмовые речения и сказания» [«Храмовые речения и сказания» – древнейший памятник эльфийской литературы, дошёл до наших дней во множестве списков, среди которых полнейшим и наиболее близким к тексту оригинала считается Тируванантапурамский кодекс (2975 – 3100 гг.). Подробнее о нём см. Р. Сабхади, «Древнейшие тексты эльфов», Равалпинди, 6254] – сборник молитв и песнопений жрецов Солнца и Луны. Сами эльфы почти забыли своих главных божеств, всё чаще обращаясь к богам людей, постепенно теряя всё, что отличало эльфа от человека. Но главной ценностью был подаренный мне сборник стихов Терена [Терен (Эгиль Дейлин, ок. 300 – 1000?) – один из величайших эльфийских поэтов, считается одним из создателей эльфийской письменности] – одного из величайших эльфийских поэтов первого тысячелетия. Книга была очень стара, её переписали не позднее две тысяча пятисотого года в давно заброшенном городе – Бухарасте [Бухараст – один из легендарных эльфийских городов, располагавшийся в Европе. Точное местоположение неизвестно, сведения о нём у различных авторов I – III тысячелетий дают совершенно противоположные картины]. Аратаил даже не предполагал, где находился этот легендарный центр эльфийской культуры. Глядя на мои радостные прыжки, поцелуи и повизгивания, Аратаил только заметил, что он не прогадал, отдавая книгу в мои руки. Теперь мы вместе учили старинные баллады и песни, добиваясь точного соответствия древним интонациям и произношению.

Домой я ходила не часто. Работы было много, да и особо-то не получался у меня разговор с моими домашними. Утомляли ужимки Юджина, счастье, льющееся из глаз матери, молитвенный взгляд отчима... Соседи относились ко мне как к надежде всего квартала, но разве я была чем-то, что должно было вознестись в будущем на некую высоту и озарить наш квартал божественными лучами процветания и добра? Поэтому я старалась пореже посещать свой дом. Конечно, ты, любезный друг, вправе упрекнуть меня за некоторое небрежение обязанностями дочери, но, мне шёл всего семнадцатый год, и я всецело была устремлена вперёд, к великому, как мне казалось, будущему.

Большой проблемой для меня стало освоение самых, казалось бы, незатейливых заклинаний. Магу-менталисту ведь мало прочитать заклинание, ему желательно увидеть результат построения. Вот и мучила я Улафа, заставляя его по десятку раз повторять одни и те же заклинания.

Я хорошо помню этот день. [Май 3467 г.] Май только начался, совсем недавно перестали славить весенних богов, и огородники вместо амулетов быстрого роста стали просить защиту от всевозможных вредителей. Аратаил забежал утром, принёс где-то списанные им ноты новой баллады, обещал прийти вечером, помузицировать. Заглянула парочка знакомых гвардейцев, купили амулеты неутопления и принесли свежие городские сплетни, между прочими рассказали о приходе нового каравана судов с юга. Из гильдии пришёл Улаф, как раз была его очередь дежурить, потом возник Сорель, вручил мне маленький букетик полевых цветов, и мы сели обедать.

После обеда ветер стих, навалилась совсем уж летняя жара, лавку я закрыла, посетителей всё равно не было, и тут прибежал мальчишка, как же его звали? Кажется, Вовка, его отец работал рыбником, и этот Вовка сообщил, что мне срочно надо домой, родители, дескать, зовут. Я сказала Улафу, он кивнул, отпуская, ещё добавил, что если задержусь, то задняя дверь будет открыта – я не любила ночевать дома.

И я пошла. Вовка уже убежал по своим мальчишеским делам, возле «Весёлой вдовы» пара дородных шлюх неопределённого возраста лениво щёлкали семечки, мы поздоровались. На улицах было на удивление пусто, ранняя жара разогнала по домам даже детвору, только помню, какой-то шелудивый пёс стоял посреди улицы и не спеша брехал в сторону городских ворот. Он встряхивал лобастой головой в проплешинах, чихал и принимался заунывно взлаивать. Спустя некоторое время он прислушивался и снова начинал брехать.

Сосед, дядька Борисыч, старый и рыхлый гном, спал на лавочке возле своих ворот. Широко расставленные ноги погрузили носки давно не чищенных сапог в дорожную пыль, балахон на животе был задран, и любопытная муха увлечённо исследовала глубины пупка. Из горла Борисыча вырывались протяжные стоны, оканчивавшиеся непристойно весёлым курлыканьем.

Потом я увидела свои ворота. Всё было как всегда, только они почему-то открыты. Куда папа смотрит, – подумалось мне, – уж ворота-то мог бы закрыть! Дома были все соседи, они молча сидели у стен, на столе стоял портрет Остина в траурной рамке и лежало злополучное письмо.

Но я не буду рассказывать тебе, любезный друг, как всё было дальше. Это останется со мной. Мы с тобой привыкли за последнюю тысячу лет к смерти [Здесь С. МакКормик даёт косвенное указание на примерное время написания воспоминаний – 4400 – 4500 гг.], но и раньше мало кого можно было удивить потерей близких и родных. Хуманы болеют, попадаются в руки бандитов или оказываются на пути колесницы войны – в итоге они умирают. Я могу многое, могу создать живое из неживого, но вернуть умершего я не могу.

Улаф выразил мне соболезнование так, как обычно его выражают маги –, он пробормотал слова утешения и завалил меня работой по самое горло, чтобы мне и думать было некогда. Я и не думала. Просто целый кусок моей жизни можно было откладывать в архив.

За всеми этими хлопотами я потихоньку освоила учебники магического училища. В Русском Верховенстве была принята весьма интересная система магического образования. Любой, кто сдал экзамены за полный курс гимназии, мог попробовать себя на вступительном испытании в магических академиях в Муроме и Ижоре. Там требовалось создать любое заклинание, мощностью не менее двух единиц маны. Смог – принят. Члены магической гильдии принимались без испытания, диплом гимназии тоже не требовался. Ограничение для гильдейцев было лишь одно: принимались только маги третьей степени, маги более высоких степеней могли окончить годовые курсы повышения степени. Учёба в академии была платной – пять тысяч золотых в год, за десять лет обучения – пятьдесят тысяч. Не имевшие такой суммы абитуриенты могли подписать договор с государством, по которому они обязывались отработать по направлению властей сто лет. Для многих это была единственная дорога в жизнь. Принимались молодые люди всех рас возрастом от двадцати до пятидесяти лет, возраст, конечно, считался применительно к расе.

Те, кто не мог себе позволить семь лет за деньги, причём немалые, обучаться в гимназии, чтобы потом попасть в академию, шли в магическое училище, где обучение длилось пять лет, и выпускники получали вторую степень мага и членство в гильдии. Эти маги составляли основной костяк гильдейцев и армейских магов.

Маги, обучавшиеся частным образом, появлялись на арене общественной жизни значительно позже остальных категорий. Они освобождались от долга перед учителем чаще всего к третьей сотне лет и не составляли заметной доли в общем числе магов.

Я знаю, любезный друг, что у вас система образования построена несколько иначе и частное обучение даёт большее число новых магов, но в Русском Верховенстве власти предпочитали не пускать на самотёк столь важный процесс.

К августу я могла уже свободно сдать экзамен на вторую степень, но Улаф полагал, что глава гильдии даст мне третью степень, так как магов второй степени хватало, а в подмастерьях ощущался недостаток. Так и вышло. Поглядывая на меня вполглаза, Николай Иванович предложить сотворить нечто, как он выразился, достойное. Ну, я выдала ему слабое подобие иллюзии дождя. Он был удовлетворён. Значок на моей груди был заменён на маленький диск, на котором золотом горела на синем фоне цифра три, да светился такой же золотой венок вокруг синего фона. Ещё мне вручили длинную грамоту с перечнем якобы сданных мной экзаменов по десятку дисциплин, в конце которой милостиво было приписано: «и присваивается соискателю высокое звание мага третьей степени, с принятием оного соискателя в ряды славного и могучего верноподданного братства магов земли Русской». [Август 3467 г.]

Ура! Теперь я полноправная магиня!! Теперь я совсем-совсем взрослая!!! Танцевать на площади среди бела дня было как-то не принято, а то я точно пустилась бы в пляс. Улаф тем временем волок ошалевшее от радости моё тело в городскую управу. Там он, к моему удивлению, подписал выполнение мной обязательств по заёмному письму, тем самым освобождая меня от необходимости платить ему. На мой недоуменный вопрос, Улаф сказал, что ему претит сама мысль о владении людьми, пусть даже и временном. Значок моего рода – странный зверь с крыльями и змеиным хвостом на белом щите, вернулся на мою правую грудь, по соседству со знаком мага. Потом мы посетили управу воинских дел: раз уж мне предстояло отслужить в армии, то я хотела поскорее избавиться от этой обязанности.

На страже рубежей. Дорога в Чернигов

В управе нас проводили в комнату с удивительной сине-зелёной окраской стен и сильным запахом грязных портянок, где пожилой майор [Система воинских чинов в Русском Верховенстве сильно отличалась от общепринятой в наше время. Все военнослужащие делились на четыре группы: низшие чины, младшие офицеры, старшие офицеры, генералы и адмиралы. В зависимости от рода войск воинские звания одинаковых ступеней различались, к системе армейских чинов добавлялась подобная система званий военных магов, особняком стояли гвардейские части, а также части, сформированные по расовому признаку.

Подробнее о системе воинских званий Русского Верховенства можно узнать в «Большой энциклопедии истории», Ухань, 6245] с пустым рукавом предложил мне самой выбрать место прохождения службы [В Русском Верховенстве военнообязанными считались все члены гильдий, бывшие русскими подданными. Воинская служба для них была весьма различалась в зависимости от гильдии. Так, в то время как члены гильдии кузнецов несли десятилетнюю повинность действительной воинской службы, то члены гильдии ткачей привлекались к службе в интендантском корпусе в течение двух лет и могли исполнить свою повинность денежным взносом. Члены же купеческих гильдий напротив, обязывались денежным взносом и только в редких случаях привлекались к настоящей службе. Подобная система позволяла Верховенству содержать в постоянной боеготовности большую армию, опиравшуюся на мощный резерв в виде отслуживших своё, но пригодных для призыва членов гильдий] – регулярная армия или пограничная стража. Ну, этот момент нами с Улафом был обсуждён задолго до сегодняшнего дня. Я выбрала стражу, на предложение отслужить в штабе ответила отказом и выбрала для прохождения службы строящуюся Самарскую крепость [Самарская крепость (Самара-на-Днепре, Самарский городок) – неоднократно возобновлявшийся в течение IV тысячелетия форпост Русского Верховенства в месте впадения р. Самара в Днепр. Позволял контролировать среднее течение Днепра, постоянно подвергался осадам и штурмам, несколько раз оставлялся русскими войсками по итогам очередного перемирия. Окончательно заброшен во время Войны Героев и последовавшего распада Русского Верховенства] в месте впадения Самары [Крупный левый приток р. Днепра] в Днепр. Мне было приказано завтра с утра явиться в штаб пограничной стражи для получения дальнейших указаний. Всё, я – солдат!

Потом был пир на весь мир, Сорель подарил мне чудную орочью кобылку со всей упряжью, рассчитанной на долгие путешествия по степям, мать поднесла мне пару новых сорочек, Юджин – набор средств для ухода за кожей в дороге, отчим подарил пару чудных мечей, таких, как мне и надо было – лёгких, с великолепным балансом, в неприметных ножнах и набор перевязи для ношения их за спиной. Подозреваю, что эти мечи делали все кузнецы квартала разом, ну откуда у моего отчима гномья сталь? Передавая мне их, он сказал, что наконец-то кто-то отомстит за его семью. Было очень приятно и немножко трогательно. Улаф вручил мне в подарок пару книг, «Боевая магия» и «Жизнь и смерть в магическом искусстве» [Книг с подобным наименованием известно достаточно много, поэтому невозможно с уверенностью определить какие именно вручил Сане Улаф], пообещав устроить экзамен по возвращении. Ещё мы пили, ели, просто болтали, каждый о своём, я вместе с Аратаилом исполняла баллады, Юджин танцевал, Сорель вместе с отчимом утешали мою мать, пришли соседи, принесли с собой ещё...

Утром нас, а новобранцев набрался добрый десяток, построили посреди двора, провели перекличку и… оставили стоять. Солнце поднималось всё выше, а отцы-командиры, давно растворившиеся в прохладном нутре управы, всё не появлялись. Мы потихоньку передвигались вслед за тенью огромного тополя, пока не оказались под самым забором, где и разлеглись в самых живописных позах на остатках прошлогоднего сена.

Среди жаждущих отдать долг Родине девушек было двое. Вместе со мной к несению солдатской лямки готовилась Светлана, дочь одного из наших купцов. Магический дар проявился у неё давно, ещё в детстве. К тринадцати годам она уже умела создавать весьма реалистичные иллюзии, неплохо владела техникой внушения и прошла трёхлетний курс обучения у одного из княжеских магов в Чернигове. Полагающаяся отработка в пользу гильдии уже была Светланой успешно пройдена, оставалась воинская служба.

Наше ожидание под забором было должным образом вознаграждено уже после обеда, который мы организовали, свалив в кучу всё, что заботливые родственники напихали в торбы будущих солдат. Нашлась и объёмная фляга с забористым пивом. Каждый ел то, что было ближе и пил то, что удавалось налить в свою кружку. Почти всё уже было съедено, когда из двери неспеша вышел один из помощников командира управы. Он отличался поистине неохватным чревом, подпоясанным ремнём, сшитым из двух, а то и из трёх обычных. Ещё его характеризовал огромный рост и гладко отполированная лысина. Оглядев исподлобья живописную картину пикника, он хмыкнул и предложил собравшимся разойтись по домам до завтрашнего утра. Объяснение было простым как пустой горшок: не приехали какие-то покупатели.

– Мы, что, на ярмарке? – на мой взгляд, законно возмутился молодой парень в дорогой добротной одежде.

– Да. И вы – товар. Ждём посыльных из частей. – помощник командира был немногословен.

После такого исчерпывающего разъяснения осталось только разойтись по домам.

Дома, конечно, удивились, но еды в заплечный мешок набрали снова.

Ожидание неведомых покупателей несколько подзатянулось, мы так ходили в управу ещё четыре дня, но утром пятого всё было по-другому. К нашему строю подошли четверо незнакомых пограничников и начали выкликать фамилии новобранцев. Так мы были поделены на команды и разведены по разным углам.

Как выяснилось, меня ждала вовсе не Самарская крепость – нас со Светланой и парой парней отобрала для себя Черниговская школа сержантов. Она, эта школа, только называлась сержантской, а на деле готовила разнообразных специалистов для пограничной службы – магов, младших командиров, мастеров фортификации.

Спорить с начальством управы было бессмысленно. Поэтому мы молча двинулись вслед за нашим «покупателем». Это был молодцеватый светлый эльф лет пятидесяти с погонами прапорщика, в отлично сидящем на нём мундире, подогнанном по фигуре. Его лицо пересекал тонкий шрам, совершенно не портящий впечатление от прекрасного облика настоящего военного. Ну, во всяком случае, мне тогда так казалось.

Правда, постепенно это очарование начало рассеиваться. Так, сопровождавший нас не стеснялся ехать верхом, а мы тащились сзади пешком, глотая дорожную пыль и всё явственней ощущая нараставшую тяжесть наших мешков. Картина, надо заметить, получалась презабавная: впереди верхом бравый пограничник, а позади вяло бредут четверо пыльных бродяг, сгибающихся под тяжестью своих мешков. На первом же привале нам дали понять кто есть кто с максимальной силой. В трактире нас усадили за стол для нищих [Во времена С. МакКормик большинство трактиров в Российском Верховенстве строились по единому плану. Среди прочего первый стол по левую руку от входа считался столом для нищих – трактирщик обязывался бесплатно накормить горячей пищей любого, севшего за этот стол. Пища эта нередко представляла собой непроданные с вечера блюда, разогретые утром. Конечно, назвать эту еду деликатесом сложно, но, тем не менее, для голодного она была спасением. Для ночлега нищим также предоставлялось место в сарае и охапка сена или соломы. Эта система помощи неимущим просуществовала до самой Войны Героев. Подробнее см. «Величие и мощь: очерки повседневной жизни Русского Верховенства», Р.Т. Шунга, Бангор, 6310], а ночлег предоставили в сарае на охапке сена. Сам же бравый воин не стеснялся вволю есть и пить, и лечь спать в комнате для гостей.

Вечером подобная система дала свои плоды: Светлана стёрла ноги в кровь, а один из парней, Олег, второй сын помещика с правого берега Днепра, ухитрился подвернуть ногу и теперь хромал, опираясь на палку. К тому же мы все за день покрылись пылью, потом и уже действительно не отличались от обычных бродяг. Но наш сопровождающий все наши претензии и вопросы отмёл как несущественные и удалился, призывно улыбаясь какой -то миловидной селянке.

Дела наши были плохи. Олег прошёл обучение в Корнваллском училище магии и был стандартным боевиком, магом водной стихии. Володя, второй парень, способностями к магии не обладал и был выпускником реального училища, будущим кузнецом. Светлана же хорошо умела только создавать мороки. Ноги же она лечить не умела. Оставалась только я. Но я же была универсалом, а значит, лекарем весьма и весьма посредственным! Так, прыщик убрать, царапину заклеить…

Но что-то делать было надо. Для начала мы разули Олега и, взявшись за ногу, как следует дёрнули. Бедняга завопил, но боль в ноге прошла. Ходить он, правда, не мог, однако я надеялась, что к утру ему будет получше. У Светланы же главной причиной проблем была развалившаяся обувь. Запасной пары, конечно же не было, а эти туфли ремонту явно не подлежали.

Пришлось собирать магический каркас вокруг бедных туфель. Вышел он хлипким, но на день должно было хватить, а следующим вечером придётся повторить операцию. Но сами ноги… Кошмар. Лечить потёртости я не умела, поэтому был придуман хитрый план: сделать копии маленьких кусочков кожи и приклеить их к уже существующим. Конечно, я понимала, что эта замена долго не продержится, но надеялась, что со временем вырастет настоящая кожа и моя поделка просто отвалится. Материала же для изготовления псевдокожи кругом было в избытке – годилась обыкновенная солома.

С изготовлением копий я намучилась. Требовалось повторить один к одному кусочек размером с булавочную головку, да не один раз, а столько, сколько понадобится! Маны должно уйти, конечно, мало, но в этом-то и была главная проблема. Само заклинание «прямая копия» очень нестабильно и при малом расходе маны легко может просто распасться без результата. К тому же копию требовалось располагать вплотную к оригиналу, а лучше всего – слегка накладывая края.

А кругом уже стояла глубокая ночь. Кроме нас в сарае ночевала ещё одна компания нищих. Они было начали возмущаться, мол, ночь, гасите свет, спать надо и всё в том же духе, но я так рявкнула на них, что даже наши парни замолчали и слегка отодвинулись. Но времени всё равно катастрофически не хватало. Ты знаешь, любезный друг, что самой большой угрозой при использовании любого заклинания копирования является срыв заклинания в прямой выброс маны. Поскольку мана выделится в количестве, эквивалентном весу объекта копирования, то есть Светланы, то на этом наша служба в армии прекратилась бы.

Нужен был другой подход к делу. Мне припомнилось, что когда-то, сидя на таком сейчас далёком чердаке у госпожи Камиллы, я одно время экспериментировала с рунами роста и продолжения. Я даже научилась отращивать бабочкам сногсшибательные крылья, длиной в ладонь, жаль, после этого летать бабочки уже не могли.

Но кто мешает мне повторить этот опыт? Пусть себе растёт кожа, а когда всё срастётся, я просто сниму руну! Хуже-то ведь не будет!

И я рискнула. Я нарисовала тоненькой соломинкой руну на подошве Светланы и зачарованно следила, как на глазах покрывается нога новой кожей, такой розовенькой и нежной, как у младенца. Когда же края раны сомкнулись, руна сама пропала с ноги. Ну, подумала я, слава богам, получилось! На вторую ногу руну я уже опускала из воздуха, небрежно создав её лёгким движением руки.

Восторгу и удивлению моих спутников не было предела. Они-то думали, что всё закончится грязными тряпками, которыми придётся замотать ноги, а потом на всю жизнь останутся жуткие рубцы. Приняв, не без удовольствия некоторую часть расточаемых ими похвал, я резонно заметила, что порядочные путники уже давно спят, и нам пора бы.

Утром мы упорно не хотели вставать, сказывалась бессонная ночь и общая усталость от непривычно большого перехода. Уже и конюх пошёл седлать лошадей для кого-то из постояльцев, а мы всё ещё лежали, неспеша завтракая содержимым наших мешков. И вынашивая планы мести. В первый день нашего похода мы были настолько ошарашены перспективой пешего путешествия до самого Чернигова и барским отношением к нам нашего спутника, что как-то не возникло и мысли о сопротивлении его приказам. Но теперь, отдохнув, мы крепко задумались о том, что с нами происходит.

В управе, когда я пришла записываться в армию, меня вербовщик уверял, что с момента моего поступления на службу все хлопоты обо мне возьмёт на себя мать-казна. Но пока что я видела только мачеху. Впрочем, конкретные планы мести пока откладывались в долгий ящик до выхода из села. Свидетели и скандалы нам были не к чему.

Вскоре мы услышали и голос нашего бравого сопровождающего. Он требовал своего коня, строго выспрашивая у конюха, сколько овса он отсыпал коню и усердно ли отчистил его. Тут и мы появились на свет, вытаскивая друг у друга солому из волос. Бравый воин, видимо, провёл всю ночь в тягостных раздумьях о судьбе своей Родины, чему свидетелями были тёмные круги под его глазами и мощный запах перегара, легко перекрывавший нестойкий аромат свежего навоза, кучей наваленного возле конюшни. Нет, определённо, прапорщик был достоин нашего мщения!

Надо сказать тебе, любезный друг, что из Корнвалла в Чернигов ведут две дороги. Одна, более торная, лежит по южному берегу Десны. Там сёла идут одно за другим и количество путешествующих в обе стороны весьма велико. Северная же дорога часто используется военными, обеспечивая им лучшую скрытность. Кроме того, южная дорога подвержена нападениям орков, северная же естественным образом защищена широкой Десной и густыми сосновыми лесами, полностью скрывающими её. Сёла здесь встречаются реже, они беднее и насельники лесного края значительно менее приветливы чем их южные соседи. Вот эту-то дорогу и избрал для нашего путешествия посланник Черниговского училища. Теперь, наученная многолетним опытом, я прекрасно понимаю причины, подвигшие нашего прапорщика выбрать этот путь.

Он не хотел огласки. На наше путешествие были выделены училищем некоторые средства на наём телеги для нашей перевозки, а также на наше питание и ночлег. Но на что тогда выпить бедному воину, чем оплатить ласки расчётливых селянок? Не на свои же кровные? Вот и шли мы пешком, проклиная всё на свете. Но не долго.

В один несчастливый момент прихрамывающий Олег споткнулся о корень ближайшей сосны и растянулся в дорожном песке. Не поднимаясь, он пропел некое заклинание, и конь получил в свой холёный зад добрую сотню острейших ледяных иголок. Немедленно размеренный шаг сменился бешеным галопом, и животное резво помчалось вдаль, унося на себе нашего сопровождающего, вцепившегося в луку седла. Когда топот и крики затихли вдали, мы улыбнулись и продолжили своё путешествие. Теперь и мешки не так уж сильно давили на плечи, да и дышалось вольготнее.

Парочка вернулась только под вечер. Конь шатался и был весь в пене, прапорщик где-то потерял фуражку, распорол рукав своего щегольского мундира, и был покрыт пеной не меньше коня, из чего мы сделали вывод, что временами наши товарищи бежали наперегонки.

– А куда это вы, господин прапорщик, ездили? – наивным голоском осведомилась Светлана.

Прапорщик разевал как рыба рот, хватал воздух, и говорить явно не мог.

– Ночевать-то где будем? – деловито осведомился Володя, явно игнорируя состояние нашего сопровождающего.

В ответ нам только махнули рукой куда-то вперёд. Мы пошли в указанную сторону и через час ходьбы, уже в наступающих сумерках, обнаружили крохотную деревню, прислонившуюся одним боком к дороге. Но трактир был. Ну, конечно, не совсем трактир, а так, придорожная харчевня. Стола для нищих, соответственно, не было, как и комнат для проезжих. Мы, правда, больше не собирались есть объедки, а раскошелились на нормальную еду. Спать же всем пришлось на сеновале, даже расфранчённому прапорщику.

Мы вчетвером уснули быстро, а вот сопровождающий долго ловил воображаемых змей, подарок Светланы. Утром поэтому он выглядел хмурым и злым, но нас это только радовало. Впрочем, дорога позволила ему выспаться до обеда, вокруг всё также тянулись сосновые боры, изредка перемежаемые дубовыми рощами, под ногами стелился тонкий белый песок, временами пересекаемый корнями деревьев. Если в предыдущие дни облака нередко давали нам прохладу, то сегодня солнце жарило вовсю. Так бы и прошёл незамеченным и этот день, но под вечер, когда тени от деревьев пересекли дорогу, и ветерок уже ощутимо холодил кожу, нас ожидала незабываемая встреча.

Когда мы, проходя через старый и изрядно запущенный сосновый бор и спустившись к очередному ручью, настолько незаметному, что он не был удостоен даже мостков, и путникам предлагалось переходить его вброд, осторожно пробирались между скользкими камнями в русле, позади раздался треск и стук – это поперёк дороги упало дерево. Почти сразу же такое же препятствие возникло и спереди. На нас напали разбойники!

Это была редкостная неудача – встретить бандитов под самым Черниговом! К обороне мы, конечно, готовы не были и не могли быть готовы – что противопоставят двадцати вооружённым до зубов головорезам четверо невооружённых новобранцев и один расфранчённый прапорщик? Меч у него был, но мы не разу не видели, чтобы он его доставал даже для протирки и смазки.

Но мы противопоставили. Володя тут же подобрал солидных размеров голыш, что в изобилии лежали в русле ручья, Светлана что-то начала напевать вполголоса, явно готовя некое заклинание, Олег вытащил из-за пазухи амулет, а я сплела файербол. Прапорщик же вытащил из ножен свой «свет битвы, в крови врагов многажды искупанный, в сокрушении панцирей незазубренный, ибо был на ладони камня правленый» [МакКормик либо цитирует неизвестную поэму, либо подражает кому-то из гномьих бардов], то бишь меч, к слову сказать, оказавшийся простым солдатским клинком.

Разбойники не торопились появляться перед нами. Спешить им было некуда, других путников на пустынной дороге не предвиделось. На нас сначала было наброшено нечто вроде купола в виде рыболовной сети, только сплетённой из тонких волокон маны. Это явно была домашняя заготовка из амулета, уж очень ровной и аккуратной она вышла. Я что-то читала о подобных сетях, часто применяемых ловцами для поимки диких зверей. Магические атаки бесполезны, так как порция любой маны лишь усиливает клетку. Снаружи сеть проницаема, что позволяет поразить зверя без опасности для охотников.

Понимая бесполезность моего файербола, я его тут же распустила и принялась придумывать способы разрушить клетку. К слову сказать, сеть была невелика по размеру, и вскоре была обнаружена нашим сопровождающим, нервно озиравшимся по сторонам. Крутился он с мечом в руке, выставив его в сторону, и нечаянно задел сеть. Она испустила слабое розовое свечение и оттолкнула меч. Мои товарищи тут же принялись всячески пробовать её на прочность, что со стороны выглядело довольно забавно.

Во время этих попыток и появились ловцы. Их было человек десять и выглядели они простыми крестьянами, вышедшими в лес по своим надобностям, только разнообразное оружие в их руках выдавало немирный характер ватаги. Впереди неспеша приближался коренастый мужчина. Один его глаз был давно потерян, но оставшийся глядел на мир с хитрым прищуром, как бы пробуя его на прочность. Широкое лицо было покрыто характерным загаром, выдающим человека, большую часть своего времени проводящего на свежем воздухе. Лёгкая сеть красных прожилок на курносом носу намекала на любовь к горячительным напиткам, что, при плотном телосложении, было простительной слабостью. Его товарищи были ему под стать – крестьяне, отложившие свои пилы и топоры ради лёгкой добычи на большой дороге. Позади всех шёл долговязый русал в странной одежде – балахоне мага, обрезанном по колени и схваченном охотничьим поясом. Наряд дополняли пара кинжалов и мятая шляпа, лет десять назад украшавшая голову какого-то городского щёголя.

А я всё ломала себе голову над задачей, поставленной простым ловчим заклинанием. Можно было попробовать разорвать сеть изнутри мощным ударом маны, но, по моим расчётам, требовался ударный кулак единиц в двести. Такое количество маны, выделенной магом третьей степени в одном заклинании вызвало бы много неудобных вопросов у моих спутников, поэтому прямой способ был отвергнут сразу же. Был ещё шанс попробовать прицельно бить малыми файерболами разбойников сквозь ячеи сети, но от меня требовалась большая точность и тонкость работы, а нашим противникам было бы достаточно закидать нас стрелами – ведь с их стороны сеть преграды не представляла.

И тут меня осенило. Сеть-то ставилась не абы как, а прицельно, значит, маг разбойной ватаги ею управляет. Значит, где-то к сети подходит нить связи, что даёт мне шанс!

Мой взор естественным образом обратился к самой вершине накрывшего нас купола. Там и шла та самая нить, я хорошо видела, как она ветвилась, расходясь ромбовидными ячеями вниз. Ну, нитью её назвать, конечно, было сложно – это был толстый, рыхлого плетения канат, который, извиваясь, шёл к тому самому странному русалу. Вот в начало расхождения сети я и послала небольшой, единиц в пять, заряд серой маны – маны разделения и разрушения. Даже заклинания не придумалось, так, просто сгусток маны плавно поплыл вверх и впитался в нить, уходя к хозяину заклинания.

Маг заколебался, схватился за грудь и осел на землю. Фигура его сложилась, шляпа свалилась, обнажая лысеющую голову, которая вдруг начала менять цвет, приобретая землистый оттенок. Надо ли говорить, что ловчая сеть тут же исчезла, не подпитываемая снаружи?

Первыми это обнаружили Володя с прапорщиком. К этому моменту они стояли и били по сети – кто мечом, кто камнем, доставляя немало веселья разбойникам. Но в этот раз их удары прошли в пустоту, и они даже сделали несколько шагов по направлению к врагам, заставив их отшатнутся. Когда же неудачливые грабители, обернувшись увидели, что случилось с их магом, то, не сговариваясь они бросились врассыпную и исчезли в густых зарослях кустарника.

К моему счастью, никто не догадался, что случилось с магом. Его тело так и осталось сидеть в нелепой позе в придорожной траве, а в сумке и карманах, которые я, невзирая на осуждающие взгляды окружающих, тщательно обшарила, ничего стоящего, кроме тощего кошеля, не было. Мои взгляды на добычу решительно расходились со взглядами моих товарищей, но я не была богачом, и лишних денег у меня не водилось. Оставлять же неизвестно кому даже ту пару монет, что нашлась у мага, мне не позволяло моё воспитание. Уж если у пьяных карманы у нас в квартале чистили лучше городской стражи, то бросить законную, кстати, добычу, и вовсе, по моему разумению, было непростительным пренебрежением подарком богов.

Всё приключение отняло у нас не более часа, но медлить было нельзя, уже подкрадывались сумерки и надо было определяться – то ли готовиться к ночлегу в лесу, то ли идти вперёд в надежде на то, что в течение пары часов нам попадётся какое-нибудь жильё. После недолгого совещания решено было заночевать прямо тут, у ручья, благо чуть выше по течению обнаружилась подходящая поляна.

Времени было достаточно, и мы постарались устроиться с максимальным комфортом: поставили приличные шалаши из свежесрубленных веток, сварили кулеш из запасов, нашедшихся на дне изрядно похудевших мешков и даже некое подобие купальни удалось устроить, запрудив ручей валежником.

Случившееся немало способствовало нашему сближению. Прапорщик перестал вести себя как непризнанный герой и сошёл с пьедестала, оказавшись нормальным парнем, может быть чуть-чуть самоуверенным, но кто из светлых не грешит этим?

Прекрасно закончившийся вечер продолжился таким же утром, чуть ветреным и безоблачным. Мы бодро вышагивали по изрядно надоевшей дороге во главе с сопровождающим, ведшим коня в поводу, и хвалили богов за то, что они надоумили нас остановиться у ручья – первое село мы встретили только после полудня.

Дальше и вспомнить-то особо нечего, разве вот сёла на четвёртый день пути встречались всё чаще и к вечеру мы стояли у стен славного города Чернигова.

На страже рубежей. Учебный центр

Чернигов начался с хуторов, разбросанных среди небольших полей, разделённых рощицами. Постепенно хутора укрупнялись, сливались и вскоре соединились в одну сплошную застройку – предместье Чернигова. Шум был невообразимый. Скрип немазаных колёс, крики уличных разносчиков и возниц, щелчки бичей, ржание бесчисленных лошадей, мычание быков, лай собак и беспрестанные крики ворон сливались в единую симфонию, терзавшую неподготовленное ухо. Дома стояли в самом живописном беспорядке, пренебрегая общей линией улицы, среди халуп возвышались настоящие дворцы и роскошные усадьбы, окружённые парками. Всё это несло печать какой-то временности, недоделанности. Жилой квартал мог прерваться длинной унылой стеной какого-нибудь рынка или гостиного двора, оживлённое движение по улице то замирало, выпуская откуда-нибудь десяток-другой подвод, гружённых какими-то мешками, то неслось вскачь, навёрстывая упущенное. Впрочем, предместья любого крупного города одинаковы, являя собой пример неорганизованной жизни, пусть пёстрой, зато искренней и честной.

Город открылся нам неожиданно. В какой-то момент, поднявшись на очередной пригорок, мы увидели великолепные белые стены, возвышавшиеся над обрывистым берегом небольшого ручья. Дорога, выписав очередной зигзаг, спускалась к неширокому мостку, откуда поднималась мостовой к воротам, прикрытым могучими башнями и величественным храмом над ними. Движение через мост, хоть и значительно поредевшее, приняло упорядоченный характер. Вход в город контролировался бравыми стражниками в блестящих кирасах, быстро и споро взимавших плату за проезд и досматривавших грузы. Да, подумалось мне, это вам не добродушный Корнвалл, где плата за ввоз и вывоз товара не взималась вовсе. Правда, пошлины за перегруз на суда и обратно были, по мнению сведущих людей, высоковаты, но для пешего путешественника это же мелочи, правда?

За воротами город продолжал удивлять своими чистотой и порядком. Мостовая, ровно и аккуратно мощёная незамысловатым узором, сияла гладким камнем, невысокие заборчики, огораживавшие палисадники, полные разнообразных растений и невысоких кустарников, были выкрашены в приятный глазу тёмно-зелёный цвет. Одноэтажные дома, крытые ярко-оранжевой черепицей, как на подбор, имели одинаковый белый цвет, кое-где прерываемый прядями дикого винограда, покрывавшего стены. И тишина. Казалось, даже колёса, проехав под мощной аркой ворот, начинали скрипеть потише.

Когда я вслух удивилась такой резкой перемене после живого предместья, наш провожатый только засмеялся и махнул рукой. Не всё было просто в славном Чернигове. Здесь, за стеной, право жить имели только те из подданных черниговского князя, кто мог похвастаться объявленной суммой на вкладе более ста тысяч золотых и годовым доходом не менее пяти тысяч золотых, причём вид дома и квартал проживания зависел от мошны жителя. Нередко городские богатеи покупали себе крохотный домик в городской черте как страховку на случай набега орков, а в предместьях содержали дворцы, ничем не уступавшие княжескому. Но выглядел город, да, очень красиво.

Целью нашего путешествия оказался воинский городок, вольготно раскинувшийся на северной окраине города, окружённый стеной едва ли не мощнее городской. Тут находились казармы княжеской гвардии, пехотного и кавалерийского полков, наш учебный центр и Черниговская военная кавалерийская академия. Здания чередовались с большими плацами, площадками для физических упражнений и манежами. Имелся даже свой парк с вековыми липами, фонтаном и площадкой для танцев. Особенностью военного городка были внутренние стены, отделявшие строения одной части от другой. Причём эти стены продолжались только до парка, находившегося в центре городка. И если на воротах, прорезавших эти внутренние стены, стояли часовые, дотошно выспрашивавшие проходящих о цели посещения, то со стороны парка проход был свободный, чем мы, рядовые и курсанты и пользовались.

Наш провожатый не поленился и завёл нас через главные ворота. После недолгого разговора с дежурным он простился с нами и быстро ушёл куда-то по широкой аллее, обсаженной старыми липами. Мы же остались ждать возле ворот.

В части было тихо. Где-то вдали раздавались чёткие удары множества сапог об землю, видимо, шли занятия по строевой подготовке, доносились размеренные голоса преподавателей из открытых окон большого здания справа. Было удивительно тихо и спокойно, шла размеренная и раз и навсегда заданная жизнь.

Так и началась моя учёба. Нас, конечно, разделили, мальчишки отправились в свои учебные команды, а мы со Светланой попали в «женскую роту», как тут неофициально называли третью роту второго учебного батальона. И здесь тоже было проведено разделение: Светлану, как и других девушек с нестандартным даром, определили в отдельный взвод, готовивший специалистов для штабов. Ну а меня стали готовить к службе в обычной пограничной части.

По мнению высоких начальников маг в воинской части – это прежде всего первый заместитель командира, а уж потом – специалист в своей области. Поэтому первое, чему нас начали учить, были обычные обязанности командира отделения. Собственно магической подготовке отводилось второе полугодие учебного курса. Не могу сказать, что это было неверное решение, по моим собственным наблюдениям я чаще была именно командиром отделения, а не боевым магом.

Магов-девушек набралось более сотни, в основном из Брянска, Минска и Чернигова. Корнвалл был представлен лишь моей персоной, что сразу начало создавать мне массу неудобств, ведь в армии землячества – главные неформальные объединения, нередко значительно облегчавшие службу молодым солдатам. Но всё было не так уж и плохо, среди моих коллег нашлись такие же одиночки из Рязани, Владимира и Мурома, мы держались вместе, образуя этакое подобие землячества.

Командовала ротой немолодая дриада, капитан Елена Александровна Ромченко, выпустившая в армию не одно поколение магов. Была она немногословна и о своём боевом опыте распространяться не любила. За неё говорили нашивки на левой груди, капитан была кавалером орденов [Наградная система Российского Верховенства включала в себя ордена и медали, почётные звания и грамоты. Воинские чины награждались орденами и медалями, причём нижние чины могли быть награждены только медалями и орденом Мужества, который присуждался исключительно нижним чинам. Подробнее см. «Величие и мощь: очерки повседневной жизни Русского Верховенства», Р.Т. Шунга, Бангор, 6310] «За охрану госграницы» II и III степеней, «Чести» и многих медалей. Поговаривали, что в учебном центре она оказалась после тяжёлого ранения, полученного во время последней войны с Челябой. Рану залечили, но она частенько давала о себе знать. Елена Александровна давно могла бы выйти в отставку и получать приличное содержание, но будучи совершенно одинокой, она предпочла работу здесь, в учебном центре.

Наша рота делилась на четыре взвода. Распределение в них производилось по принципу сродства стихий: первый взвод – огневики, второй – водники, третий – земляные маги. В четвёртый взвод, куда попала и я, по меткому выражению нашего лейтенанта, сгребли всякую шелупонь – универсалов и магов воздуха. Подобное деление вызывалось практическими надобностями обучения, к тому же в армии взводы всегда нумеровались по степени их важности и уровню боевой подготовки. Так я сразу была отнесена к последним. Для себя я решила: пусть последние по номеру, посмотрим кто каким в деле будет.

Нашим взводом командовала старший лейтенант Измира Абдуллаевна Замирова. Будучи родом из кавказских орков, лет триста назад переселившихся в пределы Русского Верховенства, она в полной мере унаследовала все их качества: была горяча и скора на руку, не раз мы летели кубарём после материнского подзатыльника, выписанного тяжёлой рукой нашей взводной, но перед командиром роты за нас она стояла горой, готова была получить любое взыскание, но никогда не выдавала виновных. В праздники для нас её стараниями всегда был готов особый стол, полный разных вкусностей, и, как я позже поняла, это её стараниями в нарядные дни мы почти всегда уезжали охранять полигон, а не мели дорожки в части и не гнулись на чистке овощей на кухне. Платили мы ей такой же любовью. Нередко саму мысль о глупой шалости останавливал вопрос: а что будет за это взводной?

Подъём производился с первым утренним колоколом и через непродолжительное время, определяемое взводными так: «пока я свечку зажигаю», мы должны были стоять на плацу перед казармой одетые по форме номер один, то есть в нижней сорочке, рейтузах для верховой езды и в сапогах, куда же без них? Выход из казармы почти всегда производился «без последнего» – кто вышел последним, тот на следующий день вне очереди чистит туалеты. Надо ли говорить, что мы вылетали из казармы быстрее стрелы из лука? Дальше следовала зарядка, состоящая из пары кругов бегом вокруг части, гимнастических упражнений на турнике, отжиманий, приседаний и прочего, что полагается для поднятия духа солдата. Всё это выполнялось строем, строго по команде, попытки отлынивать почти всегда кончались дополнительными упражнениями для всего взвода, поэтому таких умников быстро приводили в чувство его же товарищи.

После зарядки, окончательно проснувшиеся, мы приступали к утреннему туалету. Кстати, хочу отметить, зарядка на улице проводилась в любую погоду, ничто, ни снег, ни дождь не могло остановить зычный окрик взводной: «Взвод, подъём! На зарядку выходи строиться! Форма одежды номер один!» И мы выходили!

Утренний туалет тоже был строго регламентирован: умывание ледяной водой из рукомойников, спешная чистка зубов, причёсывание и быстрое одевание, а кто с вечера поленился – тот изволь ещё и чистый подворотничок к рубахе пришить! Сапоги тоже рекомендовалось капитально чистить вечером, чтобы утром лишь смахнуть пыль. Ещё мы заправляли свои постели, наводили порядок в тумбочках и с трепетом ждали утренней проверки.

На утренний туалет отводилось всего полчаса, и за это же время наша грозная Измира проводила проверку порядка в казарме. Дневальным доставалось за заплёсканные полы в умывальнике, грязные, по мнению лейтенанта, очки в туалете и просто затоптанный пол на входе. А потом гроза обрушивалась на нас. То койка не так заправлена, то порядок в тумбочке не уставной, а если уставной, то почему палочка для чисти зубов сухая? Ты что, как свинья живёшь? Почавкала и спать? Ты сержантом будешь или золотарём? На тебя солдат посмотрит и что скажет? Э-э, мол, сержант у нас свинья, дай-ка я контрабанду пропущу!

После такого разбора нас строили посреди казармы и предлагали, пока лейтенант журналы подпишет, всё исправить. Возражений ни разу не было, всё исправлялось, заправлялось, намачивалось. А потом мы в хорошую погоду шли на утреннюю поверку на улицу, а в плохую оставались в казарме. Качество погоды определялось, опять же, взводной. И утренняя поверка для нас, курсантов, была не только перекличкой по фамилиям! С ней всегда был связан и осмотр внешнего вида, сначала взводной, а потом и ротной. Раз в месяц осмотр проводил командир батальона, подполковник Игорь Анатольевич Захаров, та ещё мука была, скажу тебе, любезный друг! Если лейтенант могла сделать замечание, и ты его исправлял тут же, ротная, увидев что-то, по его мнению, достойное замечания, говорила это взводной, а та только грозила кулаком, то если мы удостаивались замечания командира батальона… Скажу сразу, пробежка в десять тысяч шагов с полной выкладкой по пересечённой местности казалась по сравнением с тем, что нас ждало после этого замечания, лёгкой прогулкой в парке. Раз в три месяца осмотр проводил командир учебной части, полковник Сараилла Антаранович Шеджи, внешне добрый и незлобивый дядька, но сама мысль об этом осмотре вызывала у наших матерей-командирш нервную дрожь.

После осмотра нас наконец-то вели в столовую на завтрак. Качество пищи нас не интересовало в первый месяц вовсе, значение имел только объём и температура – чем больше и горячее, тем лучше. Поглощалось всё, даже теми, кто до армии нос воротил от простоявших час булочек. Ели мы, конечно, тоже строго по команде, нетерпеливые рисковали получить еду сухим пайком, то есть хлебом и каменным куском сыра на руки.

– А чай? – бывало поначалу спрашивали такие неудачники.

– Вода в бачке в коридоре есть? Проверь!

– Есть!

– Вот и попьёшь!

А потом начинались занятия. Вначале львиную долю времени отнимала физическая подготовка, ведь сержант должен быть примером всему отделению, а там всегда находились желающие проверить на прочность командира, а уж если командир – девушка…

И без учёта всяческих привходящих обстоятельств сержант должен быть лучшим. Вот и делали из нас этих самых, лучших. Постоянные марш-броски по пересечённой местности с полной выкладкой, изнурительные занятия по строевой подготовке, на полосе препятствий, а после обеда, когда глаза сами закрываются и тянет в сон – изучение уставов и всяческих наставлений в душном классе.

Первое время, пару месяцев, мы все мечтали только об одном – как бы выспаться и наесться. Нет, питание было великолепным и обильным, никогда больше в армии меня так не кормили, но организм требовал большего, все резервы кидая на адаптацию к повышенным нагрузкам. Но прошло время, мы втянулись, подстроились и начали оглядываться по сторонам.

Мне, не особенно балованной домашним уютом и негой, нагрузки первых месяцев давались достаточно легко. Чего не хватало в еде, я добирала маной, в изобилии разлитой вокруг, кроме того, я заметила интересную особенность своего организма: под нагрузкой сами собой увеличивались именно те мышцы, которые были нужны именно сейчас. Потом, где-то через полчаса после снятия нагрузки, они возвращались в прежнее состояние. Мои подруги теряли жир, обзаводясь взамен рельефными мышцами, а я по-прежнему сохраняла облик юной дурочки, только что выпорхнувшей из-под родительского крыла, что несказанно раздражало нашего сержанта. Она ворчала, глядя на меня, что один мой внешний вид ставит под сомнение все её усилия.

Но все придирки прекратились после контрольных занятий. Я, сознательно сохраняя ангельскую улыбку на лице, сдала все зачёты на отлично, особенно отличившись во время марш-броска, когда одна из наших курсанток, тщедушная и хрупкая Саша Орехова споткнулась об корень и неудачно упала, сломав себе ногу. Ждать было нечего, бежать с носилками ещё пять тысяч шагов не хотелось, ведь никаких скидок на них не будет, весь взвод или прибегает вовремя, или зачёт не ставится, и мы бежим по новой.

Пришлось вспомнить то, как я лечила потёртости по дороге в Чернигов. Здесь всё было сложнее, Сашу корёжило от боли, она минуты не могла высидеть спокойно, да и проливной дождь мало способствовал концентрации. Для начала я поставила некий щит на ладонь выше места перелома, наглухо перекрыв движение маны по ноге. Боли больше не было, правда, кровь тоже почти перестала течь, но меня сейчас это мало беспокоило, ведь я планировала всё завершить за пару минут, а за такое малое время ничего с конечностью от остановки кровотока не произойдёт.

Совмещение костей я провела, ориентируясь на маркёры, которые были расставлены по местам характерных изломов. Ну а срастить совмещённые кости было вообще делом пары секунд – копирование, вставление, и всё, готово! Сложнее было с мягкими тканями, но и тут я справилась достаточно быстро, особое внимание уделяя ликвидации всяческих мелких разрывов и формирующихся кровоподтёков – нам ещё предстояло бежать до финиша. Итог – пять минут и операция завершена.

Для поддержки духа Саши я решила впрыснуть ей немного маны в источник, и, к своему изумлению, обнаружила, что девушка, внешне очень похожая на человека, им не была! Много маны воздуха, приличная доля божественной маны – Саша-то у нас фея! Но удивляться было некогда. Влив в источник изрядную порцию божественной маны, я увидела широко раскрытые глаза своей соученицы и поняла, что цель достигнута.

– Саша, подъём! Вперёд, курсант! – и мы помчались дальше.

Сержант, молча наблюдавшая за моей операцией, только показала мне большой палец, и марш-бросок продолжился.

Отношение Измиры после сдачи зачётов я не могла бы назвать доброжелательным. Оно стало, скорее внимательным. Теперь я часто ловила на себе внимательный взгляд нашего сержанта, но что мне было с того? Я продолжала учиться дальше.

После зачётов прошёл месяц, когда Саша нашла меня в парке. Уже был декабрь, слегка подморозило, и редкие снежинки ветер гонял по твёрдой земле. Я решилась на эту прогулку, чтобы в одиночестве привести в порядок свои мысли.

Теперь у нас было больше свободного времени, мы основное внимание уделяли верховой езде и фехтованию, оттачивая свои навыки. Подозреваю, что свободное время появилось прежде всего из-за того, что мы втянулись в армейский ритм жизни, научились правильно распределять свои занятия и успевать вовремя делать то, что раньше отнимало всё время. Надвигался вечер, на безоблачном небе темно-синее плавно перетекало в ярко-красное, листва с кустов облетела и только сосны негромко шептали своими иглами на ветру.

Саша возникла передо мной внезапно. Так получалось только у неё, за что Измира нередко устраивала ей выволочку – то нет Ореховой, то вот она, стоит, как будто всю жизнь тут была. Мы улыбнулись друг другу и молча пошли дальше по дорожке. Что было говорить? Фей особенно не жаловали, но была ли в том их вина? Да, они умели летать, хоть и не все, но разве их вина, что остальные не умели? Гномы, прибравшие к рукам деньги всего мира, заслуживали куда большей неприязни, но, ничего, их как-то терпели, а вот феи…

Саша тоже молчала. Только дала мне невесть откуда добытый ею цветок незабудки. Я же, в свою очередь, немного подумав, сотворила лёгкий конструкт – маленького бледно-голубого мотылька. Взмахнув крыльями, он медленно полетел вперёд и, вдруг, подхваченный налетевшим невесть откуда порывом злого ветра, понёсся по аллее вдаль и исчез из виду.

Так началась наша дружба. Прошло уже много лет, но, как ты знаешь, любезный друг, Саша не покинула меня. Надеюсь, так будет и дальше. [С. «Птичка» Орехова – (3453 – после 4500) фея, архимаг, одно из главных действующих лиц Войны Героев, королева Островов (4215 – 4358), основательница ордена Добрых Селенитов. Сведения о ней крайне разрозненны и в основном сводятся к упоминаниям её современниками]

Конное дело затруднений не вызвало почти ни у кого, поскольку использование лошадей предполагалось как бы вторичным, только как транспорта до места дозора или как средства быстрого передвижения. Потом, на службе, подобное отношение к верховой езде отозвалось самым неприятным образом, но всего предугадать было невозможно.

Фехтование же оказалось крепким орешком. Перво-наперво инструктор запретил нам пользоваться личным оружием. По его мнению, то, чем обычно была вооружена пограничная стража, только позорило русскую армию. Надо сказать, что, по давней традиции, пограничники пользовались в этом вопросе большой свободой. Разрешалось иметь и постоянно применять личное оружие, выдаваемые же мечи использовались только для прохождения парадным строем, что порождало всевозможные шутки со стороны армейских и их неприязнь. На нашу беду инструктор по фехтованию, Файзулла Борисович Князев, орк, могучий, очень подвижный мужчина, только перевёлся из армии и косо смотрел на тот разнообразный арсенал, что мы предъявили ему на первом занятии.

Его мало заботило то, что некоторым девушкам стандартный солдатский меч не подходил по росту, был тяжёл, а орчанки просто ломали мечи во время схватки. На мой вопрос почему я не могу работать двумя мечами, был дан потрясающий ответ: «Где на всех набраться двойного комплекта мечей? Надо экономить!»

Кончилась же эта канитель крайне просто: доведённая им до белого каления Ганира, здоровенная орчанка из Брянска, предложила ему бой на любимом оружии, проигравший подчинялся условиям победителя. Файзулла согласился и проиграл: похожая на чучело с обычным мечом, Ганира преобразилась, получив свой любимый двуручник. После непродолжительного сражения наша подруга отсекла инструктору ногу и собиралась лишить его головы, остановленная лишь общими усилиями.

Было много шума, но в итоге всё устроилось наилучшим образом: Князев был переведён обратно в армию, а нам дали другого инструктора, Светлану Васильевну Иордан. Она происходила из древнего гномьего рода и отличалась большой терпимостью ко всем нашим выходкам.

Так незаметно текло время. Разведывательное дело и таможенный досмотр, организация дозора и станицы, эти и многие другие предметы отнимали у нас много времени, но чем дальше, тем легче было нам справляться с воинской премудростью.

Я, пользуясь появившимся у нас свободным временем, всё больше внимания уделяла изучению магии не по книгам, а проводя различные опыты, осваивая всё новые и новые возможности построения магических объектов без заклинаний, сплетая новые формы прямо из волокон маны, в изобилии находившихся вокруг меня. Саша, сначала стеснявшаяся своих способностей, тоже подключилась ко мне и оказывала неоценимую поддержку, критикуя получавшееся, а иногда и подавая дельные советы.

Главным для меня, по крайней мере, стало умение Саши видеть ману не хуже меня самой. На её суд можно было выставить любое заклинание и услышать дельные замечания не только о произведённом эффекте, но и о форме выполненного заклинания, что было весьма важным для меня, стремившийся добиться гармонии во всём. Я же, со своей стороны, всячески способствовала развитию Саши, помогая ей развивать слабые от природы стороны её магического дара. Постепенно она становилась универсалом, что только усиливало её основные дарования. Попутно мы тренировались в освоении ментального способа производства заклинаний, вот только руны никак не давались моей подруге.

Время летело незаметно, и вот уже весна вступила в свои права, а нас ждал экзамен на звание сержанта. Теорию мы все сдали достаточно легко и быстро, главные же проблемы возникли в практической части.

По окончании экзаменов нам должны были присвоить различные звания в зависимости от того уровня навыков, который мы показывали. И если проверка физической подготовки принесла всем отличные оценки, то фехтование сразу же разделило наш взвод на две части – тех, кто получил «отлично» и тех, кто получил «хорошо». Другие оценки как бы и не предусматривались, Измира пообещала сдавшим экзамен на «удовлетворительно» звание старшего солдата при выпуске и распределение на север, на границу с медведями и клюквой. Она была удивительно убедительна и, может быть, поэтому троечников не было.

Для меня сдача экзамена на «отлично» трудной не была – сказывались уроки Сореля. К тому же в последнее время я всё больше переходила на иное восприятие мира.

Теперь всё чаще я видела мир магическим зрением вместе с обычным. Время в этой новой картине было видимым потоком, дробившимся на ручейки возможного. На деле всё было сложнее, но я не могу передать словами открывавшееся мне видение, или видение? Я ощущала, как мана прокатывается огромными волнами, оставляя после себя разрозненные обрывки каких-то волокон, части незавершённых заклинаний, фрагменты забытых рунных прописей, словно океанская волна, уходя, бросала позади себя разный мусор.

Теперь заниматься магией с моим новым ощущением мира было крайне просто, ведь поток времени сам подсказывал мне, как будет развиваться схватка в зависимости от моих действий. Причём время как бы останавливалось, позволяя мне не торопясь выбирать решение. Подобное происходило со мной, чем бы я не занималась, с одной стороны, упрощая выбор, а с другой, заставляя всё время быть начеку, так как простых решений для меня больше не было.

После экзаменов нам в торжественной обстановке выдали лычки – их предлагалось самостоятельно прикрепить к погонам. Мне «за проявленное усердие и рвение в изучении наук» присвоили звание сержанта. Саше дали только младшего сержанта – она получила пару «хорошо» на устных экзаменах.

Мы ждали некоего подобия отдыха, но на следующий день нас построили с вещами и отправили своим ходом, то есть бегом, на полигон, за десяток тысяч шагов. На этом полигоне мы ещё не были и даже предположить не могли того, что нас там ожидало.

Ожидала нас пара ветхих казарм – там и должно было пройти второе полугодие нашего обучения. Сама по себе воинская часть мало отличалась от сотен себе подобных: плац, вокруг казармы, штаб, да гимнастический городок с неизбежной полосой препятствий. Ещё наличествовало стрельбище, небольшой открытый манеж для кавалерийской езды и огромный пустырь, уходящий к далёкому лесу. Вокруг части располагались поля, изредка разрываемые небольшими рощами, да виднелась на горизонте малая деревенька, даже издали выглядевшая убого и неухоженно.

Пустырь оказался магическим полигоном, а в деревеньке отрабатывались приёмы магического боя в населённом пункте. Подготовка магов неслучайно была вынесена на отдалённый полигон.

Во-первых, неопытному магу устроить большой пожар – минутное дело, вот только погасить его он не сможет и за день, во-вторых, незачем посторонним видеть заклинания, изучаемые боевыми магами пограничной стражи.

Здесь и прошла вторая половина нашего обучения. Тренировки на полигоне сменялись лекциями по воспитанию солдат «в духе любви к Родине и почтения к старшим военачальникам», практическими занятиями по организации станиц и секретов, материальному обеспечению отделения и многому другому, что требуется для повседневной жизни десяти стражей вдали от родной заставы.

Надо сказать, что к преподаванию боевой магии подход был весьма своеобразным. Её нам преподавала наш командир роты, капитан Елена Александровна Ромченко. На первом же построении она произнесла речь, сразу расставившую всё на свои места.

– Бойцы! Вы здесь для того, чтобы научиться должным образом охранять границы нашей Родины, и я не позволю вам избежать этого! Меня не интересует то количество заклинаний, которое вашим учителям удалось запихнуть в ваши занятые гражданскими делами головы. Более того, я не буду интересоваться качеством того уродства, что вы называете заклинаниями. Ваша задача номер один – убить нарушителя! Будет ли это контрабандист, лазутчик или целая орда вонючих степняков – неважно! Все они должны быть надёжно убиты при попытке пересечения границы! Вы должны сделать всё для того, чтобы ни один нарушитель не ушёл живым из ваших рук!

Но я не питаю иллюзий. Вы не сможете сделать этого. У вас не хватит сил, знаний, умений. У нарушителя окажется защитный амулет, вы промахнётесь или вам будет не до того, вы будете гонять комаров от ваших прекрасных носиков. В результате большая часть мерзавцев ускользнёт от вас живой и невредимой, а вам достанутся в качестве пленных тяжело раненые и полумёртвые бандитские отбросы. Вы должны будете их допросить, пока они ещё не отправились к богам на встречу, как бы противно вам не было.

Но мы не садисты. Мы научим вас нужному количеству боевых заклинаний, которые помогут вам хотя бы не стать лёгкой добычей первого встречного полупьяного шамана. Мы расскажем вам как результативно спросить разумного, даже если он очень не хочет отвечать. Мы научим вас многому, даже если вы не хотите этого. Некоторые думают, что они сумеют ускользнуть из наших цепких рук и смогут уйти в части необученными. Что ж, не буду скрывать, такой шанс есть. Но помните: если ваша станица погибнет хотя бы наполовину, а вы уцелеете, то первый вопрос, который вам задаст маг заставы при встрече, будет такой: – Почему ты жива?

И вас отправят на переподготовку. Есть такой погранотряд в Минске. Там служат те, кто не захотел служить на родной заставе. Их задача проста – зачищать лес от диких оборотней. За пятьсот лет существования того отряда лес зачистили всего на двадцать тысяч шагов. Вот там вы отслужите годик и вернётесь на свою заставу, если выживете, конечно.

Но не буду о плохом. Я надеюсь, что вы сможете полностью и добросовестно освоить азы боевой магии, и о вас, выпускниках нашей школы, будут говорить лишь хорошее!

А теперь, рота, слушай мою команду! Равняйсь! Смирно! Вольно! Разойдись! – и мы разошлись усваивать магическую науку.

* * *

Всё когда-то кончается, закончилось и наше обучение боевым искусствам. Напоследок нам устроили настоящий турнир, где мы с помощью меча и магии одолевали своих же товарищей, тут мы впервые встретились с курсантами-мужчинами как с боевыми магами и, надо сказать, они были лучше нас! Нет в женском ударе той силы, что ломает щиты и пробивает любую защиту, правда, и мужчинам стоит быть внимательными, ведь магиня там, где не сможет взять силой, пробьётся хитростью, точностью и скоростью. Но в армии особенно никто не размышлял об таких тонкостях. Написано в «Положении о магической службе в пограничной страже» бить оркского шамана комплексным заклинанием «летящее пламя» мощностью не менее пятидесяти единиц маны, значит, так и ударим, сказано: с двух сотен шагов – так и подойдём, и плевать, что даже шаманы средней руки запросто швыряются каменными глыбами на триста шагов, мы увернёмся, как-нибудь прикроемся щитом, но подойдём и ударим! И бездумное следование в общем-то правильным предписаниям стоило многих магических голов, а гибель мага в бою почти всегда означала и гибель подразделения, которое он должен был бы прикрыть от атак шаманов.

Я далека от того, чтобы осуждать или критиковать Положения и Уставы, которыми мы все руководствовались в своей службе. Во время осады Самары я сама не раз поступала строго согласно «Положению…», и это часто приносило успех. Но должны же хоть чуть-чуть думать и сами маги! Коли тебе предлагают подойти к шаману на двести шагов, а ты не можешь, почему бы не поискать другой способ борьбы? Например, просто запустить столь нелюбимый орками «встречный пал», и, под его прикрытием, раз уж так приспичило, подобраться поближе к шаману?

Впрочем, всё это – ворчание старой отставной полковой лошади. Нет уж Российского Верховенства, орки давно приняли подданство новорождённой Российской Империи и теперь сами охраняют её границы среди степей и пустынь Аравии и Палестины…[Эта фраза говорит о том, что свои воспоминания С. МакКормик писала не ранее 4450 г., когда после Палестинской войны (4432 – 4450) граница между Российской и Еврейской империями установилась по восточному краю Малоазийского нагорья, самым поздним сроком тогда будет 4789 г., год распада Российской империи]

Конечно, тогда, подобные рассуждения не могли возникнуть в моей голове, более того, я, как и все мои соученики, считала, что нам открыли Истину в последней инстанции, ну, может, на ступеньку ниже откровений богов, но, всё-таки…

Итак, сухой и ясной осенью 3468 года от Войны Механиков, я вместе с двадцатью своими товарищами, получив полный комплект обмундирования и оружия, а также лошадь в полной упряжи, стояла за воротами нашей учебной части и слушала последние наставления нашего, уже бывшего, командира, полковника Сараиллы Антарановича Шеджи. Он считал своей обязанностью лично проводить каждого своего выученика, отбывавшего в действующую часть. Прощание вышло тёплым и как-то по особому домашним, наиболее чувствительные девочки даже слезу смахнули, но меня занимало только путешествие в новые для меня места, в Самарскую крепость!

Дорога предстояла нам не длинная, часто посещаемая путниками и обозами, всего в пятьсот тысяч шагов, что по стандартному счёту выливалось в десять дней пути. На всякий случай отцы-командиры накинули нам в подорожных ещё четыре дня, так, чтобы ровным счётом выходило две недели до прибытия в Самарскую крепость.

На страже рубежей. Самарская крепость

На юг вели две дороги: одна возвращалась к Днепру возле Корнвалла, и потом шла вдоль реки, вторая же сразу уходила на юг. Обе они были весьма наезжены и славились своей безопасностью, если исключить набеги орков, но они большей частью проходили поздней осенью, когда урожай был уже убран и в сёлах было чем поживиться.

Сёла в южном краю выглядели своеобразно, походя скорее на городки вокруг форта, чем на мирные жилища хлеборобов. Их всегда окружала стена, чаще каменная, стоящая на валу, в центре дополнительным укреплением высилась усадьба помещика – настоящий замок, нередко окружённый рвом. Увы, но такова была плата за высокое плодородие почвы, приносящее богатые урожаи. Степные хищники подобно осам постоянно кружились вокруг этих фольварков, как их здесь называли. Обычно одно село принадлежало одному помещику, хотя и встречались имения так называемых «магнатов», объединявшие несколько сёл в единое владение. Местные жители славились своим богатством, независимостью, сытым превосходством над «пришлыми», как они без разбора звали всех чужаков. Ну и своеобразным говором, который сразу выделял их среди прочих подданных Верховенства.

Первым впечатлением от путешествия стало ощущение того, что мы очень мало тратили время в учебном центре на верховую езду. Почти все натёрли ноги в самых чувствительных местах, от непрерывных попыток удержаться в качающемся седле зверски болела спина и ноги. И это мы ещё ехали шагом, якобы сберегая силы лошадей, а на деле просто не получалось у нас по-другому!

Пара орков-магов откровенно потешались над нами, да и эльфы с дриадами чувствовали себя превосходно. А вот люди и гномы просто разваливались на части и на землю спускались с громкими стонами. Пришлось лечить наиболее пострадавших, так как больше никто, как оказалось, не способен был облегчить их страдания. На ночлег мы остановились на каком-то хуторе, выросшем вокруг трактира с характерным названием «Первый ночлег». Ну, что ж, простенько и со вкусом!

Однако в этом «Первом ночлеге» цены были таковы, что легче было бы заночевать в чистом поле – за койку в шестиместном номере просили пятьдесят серебряных!

Таких денег у большинства, естественно, не было, поэтому мы предпочли ночлег в сарае, на сеновале. Он тоже обошёлся недёшево, в десятку серебряных, но альтернативой был только ночлег в чистом поле. Ужин мы соорудили из того, что нам выдали в качестве сухих пайков в учебке, получилось не так уж плохо, ну а потом все уснули как убитые, так нас утомил первый день дороги.

Нас окружала плоская равнина, лишь изредка нарушаемая невысокими пригорками, испещрённая заросшими вялотекущими речками. Повсюду расстилались бескрайние поля, да на горизонте всегда виднелась пара, а то и пятёрка башен – то были фольварки, чувствовалось, что здесь, в щедром и тёплом краю хуманов проживает как бы и не более, чем на всём Севере.

День за днём мы ехали на юг, и каждый день пути давался нам всё легче. Потёртости уже не беспокоили так сильно, мы приспособились даже дремать в седле, пока лошади неспешно шли по пыльной дороге, нескончаемой лентой уходившей в поля. Уже закончились все полевые работы и навстречу лишь изредка проезжал запоздалый воз, влекомый парой могучих быков, нагруженный снопами, свозимыми в фольварк.

Зато в сёлах кипело веселье! Недавно прошли Осенины [Точные даты этого праздника, связанного с окончанием уборки урожая, неизвестны, предположительно, последняя декада сентября. Подробнее см. «Величие и мощь: очерки повседневной жизни Русского Верховенства», Р.Т. Шунга, Бангор, 6310.] и теперь хуманы готовились к свадьбам. Должна отметить, что Черниговщина всегда отличалась тем, что другие расы кроме людей тут практически не жили. Редко когда встретишь гнома-кузнеца, да лекаря-эльфа. Поэтому взгляды, которыми сельчане провожали нашу пёструю группу, были достаточно красноречивы. Нет, ничего против пограничной стражи и магов срочной службы в этом не было, но вот расовый состав… Я подозреваю, что именно этому мы были обязаны высокими ценами практически на всё, чем бы мы не интересовались.

А интересоваться было чем! Небольшие базары, располагавшиеся на центральных площадях сёл, предлагали практически все мыслимые плоды местных земель и трудолюбивых рук жителей юга Черниговщины. Чего там только не было! Огромные, нет, гигантские арбузы, сладко пахнущие дыни, виноград, в глубине ягод которого, казалось, таились лучи солнца, щедро одарившего благодарную лозу, яблоки, похожие на мёд, и мёд, чей запах навевал воспоминания о бескрайних степях… Овощи, которые хотелось немедленно съесть, запивая лёгким белым местным вином, что в огромных бочках было выставлено на всеобщее любование. Мясо, свежее и копчёное, говядина и свинина, баранина и козлятина, большущие связки всевозможной домашней птицы, о молоке и продуктах из него я просто промолчу, дабы не потеряться в бесконечном перечне того, что могут произвести руки хуманов, занятых тем делом, для которого их и призвали на землю боги.

Чем дальше мы продвигались на юг, тем реже встречались фольварки, всё больше попадались хутора с парой-другой самого непритязательного вида хижин, прячущихся то ли от могучих степных ветров, то ли от жадного взгляда хищника в оврагах, балках по-местному, густо заросших невысоким дубняком. Бескрайние поля тоже отступили на север, сменившись вольными выпасами, на которых, против ожидания, не нагуливали бока могучие стада, а пугливо паслись скромные отары в пару сотен голов.

Изменилась и местность вокруг. Место плоских равнин, прорезаемых многочисленными ручьями и изобилующих рощами лип и дубов заступили бесчисленные балки, скрывавшие в себе речки с великолепной прохладной водой и редкие хутора, где были рады любому проезжающему, готовому оплатить обильный обед ли, ночлег на домотканых простынях, покрывающих свежее, до головокружения пахучее сено, да и просто напиться ледяной воды из глубокой «криницы» (так здесь зовут родники и колодцы), постоять, поболтать с жадными до новостей хуторянами. Тут все расовые различия отступили на задний край, так как в обозах, идущих на юг, больше интересовались практической ценностью хумана, чем его расой.

Здесь уже степь была хозяйкой и степь уже вольно лежала вокруг. Она пока ещё стелилась по вершинам пригорков, тонкой лентой пробираясь между могучих дубрав, но это дубравы были гостями, а не она. Воздух незаметно изменился и теперь нёс запахи полыни и донника, а не соломы и свежевспаханной земли.

И небо. Ах, какое же было небо в ту осень! Высокое-высокое, без единого облачка, тонкой, чуть выгоревшей синевы, переходившей в бледное золото лимонного оттенка ближе к далёкому горизонту, что призывно манил мягкими увалами. И только лишь комки невесомой паутины, плыли в неведомые дали на невероятной высоте, посланные богами с какими-то посланиями. Кто был их адресатом? Что скрывалось в спутанной нитке паутины, сплетённой небесными пряхами? В детстве мы с братом мечтали, что однажды и к нам на двор опустится такая паутина, мы потянем за ниточку и вот, клубок липкой белой пряжи размотается, и мы получим какое-нибудь божественное задание. А потом, потом… Мы с братом, все такие красивые, он в блестящих доспехах, я в развевающемся платье с такой газовой накидкой помчимся на великолепных жеребцах порученное нам и спасём мир, и потом будем медленно ехать по улицам нашего города, брат в доспехах, со следами многих боёв, я в запылённом платье, в накидке с прорехами, а кругом люди, бросают нам под ноги цветы, кричат что-то приветственное…

Вот написала, и сразу перехватило горло, и слёзы навернулись на глаза... Увы, любезный друг, всё, что нам остаётся – это память.

Ну, как бы там ни было, а вскоре вокруг дороги снова начали собираться рощи, закрывая горизонт и расстилая над дорогой тень, почти безразличную сейчас, и столь желанную летом. Только в отличие от прежних рощ, эти состояли из тополей и верб, разбавляясь вблизи многочисленных рек ивами.

Крепость появилась перед нами неожиданно. Только вот ехали среди больших лугов, окаймлённых рощами по горизонту, как вокруг уже жуткий шум, какие-то кучи камня, штабели брёвен и досок, кто-то что-то пилит, строгает, куда-то несут на носилках кучи песка, какие-то хуманы в военной форме без знаков различия под командой молодцеватых сержантов роют канавы, устанавливают какие-то столбы…

Сама же крепость представляла собой пока ещё несколько недостроенных бастионов, фрагменты стен по пояс высотой, да рвы на месте ещё не начатых построек. Закончены были только ворота, да барбакан перед ними. Даже ров перед воротами имелся. Ездили же все мимо ворот, по хорошо накатанной насыпи рядом. Внутри крепости хаоса было ещё больше.

Начатые и неоконченные строения, расположенные, на первый взгляд хаотично, намётки будущих улиц, площадей, отмеченные фрагментами бордюров и кучами брусчатки, строительные конструкции странных форм, марширующие налево и направо подразделения в весьма грязной и неопрятной одежде… Костры, в которых горели обрезки досок, а в подвешенных котлах варилась смола… Грязь. Мастера-гномы уплотняли почву в монолит вокруг свай, а вода, выжатая из грунта, быстро превратила землю вокруг в липкую кашу, что пудовыми гирями волочилась за сапогами. Но всё это перекрывал шум. Нескончаемый и плотный, где в одну симфонию сплелись визги пил и удары молотков, глухие удары копров и виртуозная ругань мастеров, он вздымался над строящейся крепостью и летел над Днепром, заставляя молчать неугомонных чаек, что стайками кружились вокруг.

Наш отряд, въехав внутрь крепости, остановился в полной растерянности. Как-то не так представляли мы себе место нашей будущей службы. Вокруг все носились как ошпаренные, либо работали с потрясающей скоростью и невиданным нами ранее усердием. Вдруг я почувствовала, как тоненькая струйка маны, совершенно чуждой мне и окружающему меня миру аккуратно так полезла в мой источник.

Магическим зрением я видела, что такие же струйки вились вокруг всех моих спутников, на всякий случай я крикнула им: «Закройтесь!», но было поздно, практически у всех струйки вошли в источник. Что происходило дальше – я уже не видела, так как к нам быстрым шагом направлялся какой-то прапорщик в форме рабочих войск, ещё издали крича:

– Почему стоим! Почему верхом?! Какая рота?! Немедленно приступить к работе!

Пока остальные за исключением Вани Шалова – он был крупным, слегка заторможённым орком, – быстро спешивались, готовясь начать работать (ещё бы знать, что они собирались делать?), я, не торопясь, пояснила резвому прапорщику, что мы вообще-то по другому ведомству проходим, и только прибыли. Напор прапорщика ослабел, и он, одновременно доставая из накладного кармана кителя какой-то громоздкий амулет, объяснил, как найти в этом хаосе штаб.

Поколдовав над амулетом, прапорщик уверенно произнёс: «Всё, теперь подчинение снято! Можете смело идти в штаб! – потом, извиняясь, посмотрел на меня и сказал: – Этих гоблинских строителей ничем другим работать не заставишь!»

Пока мои товарищи приходили в себя, я уже направлялась в указанную сторону. Штаб представлял из себя большую избу, через широко распахнутую дверь которой беспрерывно входили и выходили посетители. Однако строевой отдел располагался в отдельном здании, такой же, по сути, избе, только поменьше, о чём нас известил криво прибитый к коновязи указатель.

Наша судьба решилась на удивление быстро: лысый как колено немолодой капитан-строевик, пару минут поколдовав над бумагами, распределил нас по различным подразделениям. Десять хуманов, я и Саша в том числе, были направлены в распоряжение командира Западного пограничного отряда, остальные достались различным мелким частям.

Командира отряда найти оказалось несложно: мы не успели проститься с нашими товарищами, как он сам зашёл в строевую часть с какими-то бумагами.

Полковник Сергей Александрович Мареев отличался богатырским ростом и кулаками феерической величины. Внешне он походил на могучий ствол столетней липы, спиленной на высоте почти двух моих ростов. Сверху находилась грубой лепки большая голова, всегда выбритая до зеркального блеска. Пахло от него каким-то замечательным ароматом утренней свежести, сапоги, даже после целого дня, проведённого в дороге, сверкали начищенными головками, бляха на ремне, видимо, была сделана из золота, так как никогда не тускнела, об отлично выглаженном кителе и всегда свежем подворотничке можно и не упоминать. Это был, так сказать, образец офицера, годного и на смотр к Верховному, и на кровавую сечу.

Мельком просмотрев поданные ему наши бумаги, сей витязь хмыкнул и спросил, глядя куда-то в пространство: «И что мне теперь с вами всеми делать? Мне нужны были сержанты, а подсовывают магов! Ну, пяток-то я ещё пристрою, а куда остальных? И, где сержанты? Макарыч, – он посмотрел на строевика, – вот ты скажи: где взять сержантов? Мне всю плешь замы проели, а что я могу? Они, понимаешь людей по домам распускать должны, а где замену взять? Им, видите ли, ещё зимой обещали дать полсотни сержантов, а дали двадцать! И вот теперь, здравствуйте-приехали, сержантов нет, а магов – десяток. Ну, Макарыч, давай, придумай что-нибудь, ты же голова у нас!»

Капитан посмотрел на полковника, на нас, на потолок и предложил: «А какая, собственно, разница? Маги-то тоже сержантскую школу окончили. Вот пусть пока побудут сержантами, а потом, когда нам дадут настоящих сержантов, мы их снова магами сделаем!»

Командира это предложение впечатлило, и он с энтузиазмом набросился на нас. Речь его была весьма пылкой и немного бессвязной: «Бойцы! Как вы уже поняли, вашего брата у нас тут немерено, а в строевой части нехватка! Предлагаю добровольно снять с погон букву «М»[В Вооружённых силах Российского Верховенства маги-военнослужащие носили на погонах в дополнение к обычным знакам различия шеврон с буквой «М»], и принять на себя бремя командования рядовыми, которые скоро осиротеют по вине бардака и разгильдяйства! Обещаю, что при первой возможности вы снова обзаведётесь этим украшением, если оно так вам надо! Добровольцам в качестве поощрения разрешаю выбрать себе поощрение: внеочередное звание, службу на спокойных заставах, либо работу в штабе! Несознательным предлагается на выбор: резервная застава, хозчасть – свиней растить, либо рядовым в строители! Итак, кто добровольно?»

Перспективы, если честно, были так себе, к тому же я уже была убеждена, что временное в армии – дольше постоянного. Но если не можешь изменить – возглавь, и я первой подняла руку. И единственной. Остальные себе под нос, но явственно начали бурчать, мол, мы маги, а не солдаты, эдак и что знал – позабудешь, на такое мы не подписывались, и прочую ерунду в том же духе.

Наш будущий командир на глазах начал багроветь. Тогда я, дабы пресечь начальственный гнев на корню, решила немного отвлечь бравого полковника:

– Разрешите обратиться, господин полковник? – а сама навытяжку и глаза в начальственные глаза уставила.

– Обращайтесь, сержант, – багровение остановилось, но гроза ещё висела над нашими головами.

– Раз уж мне будет доверено командовать заставой, разрешите взять себе заместителем своего товарища? Мы давно работаем вместе и это будет очень эффективное решение.

– Слова-то какие знают, а, Макарыч? Ну что ж, в виде исключения – бери. Кого ты возьмёшь себе магом?

Мой выбор был несложен. Так я стала командиром заставы, а Саша – моим магом и заместителем.

Глядя на меня, ещё трое согласились стать простыми сержантами, а вот пятерых возражающих тут же быстро распихали по разного рода дырам, каких в любой части всегда найдётся нужное количество. Так, Ваня Шалов, к своему ужасу и отвращению, оказался помощником командира взвода озеленителей, и его бессильный лепет о том, что он не владеет магией жизни ничего не смог изменить…

Ну а нас наградили от руки начерченной схемой пути и уверениями в том, что нам достанется самая лучшая застава в части. И мы отправились в путь.

Самая лучшая застава представляла собой набор землянок, нарытых в художественном беспорядке в холме неподалёку от устья речки Шиянки. Речка представляла собой скорее ручей, вытекавший из балки неподалёку, но имевший при впадении в Днепр глубокую бухту. Когда-то эту бухту обрамляли деревья, куртинами росшие вблизи воды, но ленивые солдаты извели их на дрова, и теперь с воды открывалась неприглядная картина холма, изъеденного норами и вкривь и вкось проложенными тропинками. В этих норах, к слову сказать, весьма богато и, я бы сказала, даже с роскошью обставленных, и обитало население третьей линейной заставы. Она располагалась у начала самого верхнего порога, и задачей имела контроль за попытками прохода контрабандными судами порогов и вывозом рабов из Российского Верховенства. К заставе относились четыре станицы по десять стражей каждая и резервная станица, используемая для смены и усиления при необходимости.

Заставой командовал лейтенант Мережко Игорь Павлович. Это был невзрачный молодой гном, худой и сутулый. Его высокий голос с утра до вечера разносился по всей заставе, казалось, его обладатель находится везде и в то же самое время нигде, поскольку найти лейтенанта при необходимости было крайне сложно. Постоянно угрожая подчинённым различного рода карами от наряда до ареста, и никогда их не применяя, лейтенант добился того, что жизнь на заставе шла по своим собственным правилам, никак с наличием начальства в лице лейтенанта не считаясь, и легко обтекая его при необходимости.

Всем заправлял «совет трёх» в лице лейтенанта-мага, заместителя командира заставы, старшины заставы, отвечавшего за хозяйственную деятельность и командира резервной станицы в чине старшего сержанта. Первоочерёдной задачей этого трио было ублажение разного рода проверяющих, и с этой задачей они справлялись замечательно. Застава действительно числилась лучшей в отряде, но, и это был много говорящий опытному службисту признак! её командира не повышали в должности уже много десятков лет. На него сыпались всякого рода грамоты, благодарности, денежные поощрения, но этим дело и ограничивалось. Потому что второй задачей совета трёх было наполнение собственных карманов. Значит, число задержанных судов было мало, караванов с рабами – то же. Нет, реальных задержаний было даже больше, чем у других застав, а вот доставленных в отряд меньше, чем у второй заставы, охранявшей лесную границу, где можно было встретить разве что диких оборотней. Разница превращалась в звонкую монету, легко находившую покровителей для третьей заставы. Полковник скрипел зубами, но ничего сделать с продажным лейтенантом и его подручными не мог.

Я подозреваю, что были у совета трёх и другие задачи, одна другой гаже, но разбираться в сортах этого дерьма желания у меня не возникало. Как я сейчас понимаю, третья застава использовалась командиром отряда в качестве лакмусовой бумаги, и позволяла легко отсеивать мусор от настоящих стражей границы.

Наше прибытие на заставу состоялось под вечер. Караул обнаружить не удалось и первым впечатлением оказался радостный крик откуда-то сверху, из одной землянки: «Гляди-ка, бабы!». Больше ничего сказать обрадованный нашим прибытием служивый не сумел, так как я немедленно запустила в него файерболом. Огненный шарик влетел внутрь жилища и что-то там поджёг, землянку озарило пламя, послышались совсем другие вопли, уже не столь радостные. На этот шум из других нор повыскакивало всё наличное население заставы, и встреча состоялась.

Лейтенант, после того как мы по всей форме представились, долго вертел в своих руках наши бумаги, что-то там высчитывал, думал и, наконец, сообщил нам, что мы назначаемся на первую станицу и отправимся туда послезавтра, с обозом продуктов и оружия для них. Пока же нам отвели для постоя землянку, принадлежавшую той самой первой станице. Старшина роты долго искал ключи от массивной двери, закрывавшей вход, и пропустил нас внутрь только после обещания ничего не трогать и не брать.

Это было не жилище отделения, это была пещера сокровищ Балдуина[Балдуин – неизвестная личность. М.Н. Лукасов (Мифологизация исторических личностей в народном творчестве. Научные труды Делийского университета, Дели, 6312) предполагает, что МакКормик упоминает какого-то персонажа общеизвестного в её время литературного произведения]! Но, как и там, прикосновение к любой вещи могло разбудить дракона. Поэтому мы, вдоволь насмотревшись, поужинали остатками сухого пайка и легли спать. Надо ли говорить, что дверь мы не только закрыли на засов изнутри, но и поставили парочку охранных заклинаний?

Утром, после подъёма и построения, мы неожиданно оказались предоставлены сами себе. Никакой задачи лейтенант нам не поставил, а на нашу просьбу ознакомить хотя бы с картой окрестностей нашего будущего места службы, он только махнул рукой и заверил нас, что всё необходимое нам сообщит наш предшественник на месте. Такая таинственность нас немало удивила, а наблюдение за тем, чем были заняты стражи резервной станицы удивило ещё больше. Они рыли новую землянку, под наблюдением своего командира, пожилого человека и его зама, орка средних лет. На наш вопрос, зачем нужна ещё одна землянка, если мы насчитали их не менее тридцати, орк добродушно усмехнулся и сказал, что у них, как он выразился, в норе, тесновато, вот и получено было разрешение на новую. Вспомнив «нору» нашего отделения, мы понимающе покивали головами.

Обед приятно удивил нас, привыкших к обильному, но несколько однообразному рациону учебки. Здесь стол ломился от разносолов. Рыба нескольких видов, буженина, соленья, наваристый суп, гречневая каша с большим куском свинины – было от чего прийти в изумление!

После этого пиршества в расположении заставы начала чувствоваться некая расслабленность, эдакое благодушно-мечтательное отношение к миру, что ли. На нас тут же обратились заинтересованные взгляды мужчин, и мы поспешили скрыться в предоставленной нам землянке, не забыв крепко запереть за собой дверь.

Поскольку землянка была обращена входом на запад, то после обеда через пару маленьких окон, забранных частой решёткой, внутрь попадали лучи солнца, придавая наваленным в живописном беспорядке грудам всевозможных вещей особую красоту. Чего тут только не было! Ткани, скатанные рулонами, ковры, покрывавшие различного рода ящики, стоявшие повсюду кувшины и горшки с какими-то монетами и украшениями, мешки с сухофруктами и копчёные окорока, обмотанные тряпками, под потолком на крюках были развешаны связки вяленой и сушёной рыбы, одежда на вешалках и просто так сваленная в углах… Запах это изобилие источало соответствующий, голова кружилась от резкой смеси ароматов копчений с пряностями, без сомнения, погребённых под горами вещей. Но вскоре наши носы притерпелись, и мы перестали замечать это своеобразное благовоние, чего нельзя сказать об мощной ауре груд амулетов, затесавшихся в эту свалку. Из-за близости различных родов заклинаний, оказавшихся в невольном соседстве, возникло некое общее поле, самым причудливым образом переплетая в себе разные рода маны, что приводило к эффектам, никому, скорее всего, неизвестным. Так, безобидное заклинание, создававшее магический светильник, вместе с ним порождало ещё пару артефактов в виде шести маленьких конических огненных смерчей, вращавшихся вокруг него на расстоянии вытянутой руки. Другие заклинания мы испытывать в тесном замкнутом пространстве (землянка, кстати сказать, имела не более шести шагов в ширину, около десяти в длину и пару шагов в высоту) не решились.

Утром мы имели несчастье наблюдать сборы обоза на дальние станицы. В две телеги, от которых непрерывно что-то отваливалось, и его тут же прикручивали обратно, пытались уложить огромную гору мешков, ящиков и просто неизвестно чего, завёрнутого в тряпьё. Нам маг заставы вручил десяток сомнительного вида амулетов, и, к нашей радости, наконец-то дал карту окрестностей с обозначением возможных направлений прохода контрабандистов. Карта была старая, затрёпанная и отражала ситуацию в лучшем случае за прошлое лето. Более свежих пометок мы, во всяком случае, не обнаружили. Но спасибо и за это. После продолжительной суеты, продолжавшейся до самого обеда, обоз был готов, но… обед!

И только после обеда мы тронулись в путь. Сопровождающие наши телеги стражи не спеша шагали рядом, самого печального вида лошади тащили немилосердно скрипевшие телеги, мы ехали впереди, с тоской во взорах озирая окрестности. Расстояние было невелико, но скорость обоза была так мала, что несчастные пару десятков тысяч шагов наш обоз с одного раза не одолел. На ночёвку встали ещё засветло прямо посреди степи, стражи развели большой костёр и поставили на огонь огромный котёл, в котором сварили нечто среднее между супом и кашей, обильно приправленное здоровенными кусками мяса.

Всё увиденное нас сильно шокировало.

Вместо образцовой строевой части мы увидели сборище взяточников и откровенных пособников контрабандистов, а, может, и работорговцев [Работорговля в Русском Верховенстве регулярно объявлялась вне закона, но практически никогда не преследовалась должным образом. Так, до нас дошёл текст приговора Ярославского княжеского суда от 3328 г., по которому некий Иван Великов, продавший «на низ Волги» в рабство 400 (!) хуманов за три года, приговаривается к двум годам «покаяния и сокрушения» и выплате в княжью казну 500 золотых. При этом Великов сохранил за собой членство в торговой гильдии и членство в городском совете. Отсюда видно, что это преступление считалось неважным и расследовалось на месте, без привлечения судебных властей Верховенства. К тому же, характер наказания скорее напоминает откуп со стороны работорговца]. Нам хорошо было понятно, откуда взялась такая вопиющая беззаботность в вопросе собственной безопасности – кто посмеет напасть на лучших друзей воров и бандитов? Служба неслась для проформы, на деле застава давно превратилась в пропускной пункт для разного рода нелегальных товаров, где исправно брали своё, и явно делились им с кем-то наверху, в Самарской крепости, а может, и дальше, в Чернигове и Корнвалле. Так что перед нами встал вопрос: как быть? Любая деятельность, могущая принести вред «делу», явно будет жестоко пресечена, а возможностей для этого здесь, в глухой степи, немало. Но и плыть по течению, закрывая глаза на преступления наших будущих подчинённых и соратников мы тоже не хотели.

Тогда впервые передо мной встал вопрос: что важнее, моя честь или моё положение, может и жизнь? И, решив его тогда, больше я никогда не задумывалась над этим.

* * *

Задачей моего десятка был контроль за попытками орков проникнуть вдоль Днепра к заставе и противодействие работорговцам, охотящимися на русалов и поселян. С русалами у крепости был хрупкий мир, и нарушать его мне настоятельно не советовали. На практике всё сводилось к наблюдению за местностью с кургана, располагавшегося чуть южнее начала первого порога.

Конечно, мы с Сашей могли просто повторять действия наших предшественников, не спеша догонявших работорговцев после того, как они удачно отлавливали пару русалок и русалов. Внезапно, во время погони, сержант или его маг обнаруживали десяток золотых, валявшихся на земле, и после этого совсем переставали спешить. Так всё и шло, к обоюдному согласию. Вот только нас это не устраивало.

Для начала мы заставили нашу станицу соответствовать уставному представлению о пограничных стражах. Теперь утро начиналось с пробежки длиной в пару тысяч шагов, потом следовала полоса препятствий, заново оборудованная бойцами на месте расположения. Любые попытки возражать пресекались крайне просто и действенно: телесные наказания в русской армии никто не отменял, а вместо порки я предпочитала собственноручно ломать кости строптивым. А потом сращивать. Без анестезии. Саша была мягче, она всего лишь сжигала одежду на наказуемом. Пару раз нас ночью пытались усмирить. Зря. Я, предполагая такой ход со стороны подчинённых, всегда на ночь ставила охранные заклинания. Две такие попытки окончились весьма плохо: сломанные рёбра повредили лёгкие и бойцы харкали кровью пока гарнизонные врачи лечили их.

В крепости, куда я, минуя заставу, лично отвезла пострадавших, мне ничего не сказали, просто предложили выбрать других стражей взамен раненых. Я попросила дать мне новобранцев взамен старослужащих. Только сначала это выглядело глупостью. Да, они не были приспособлены к несению службы на отдалённом посту. Но они и не были развращены взятками моего предшественника, так что с новым составом я могла надеяться получить и новые результаты. Утренние тренировки стали правилом, днём свободные от несения вахты под руководством Саши учились навыкам, необходимым пограничной страже, а я, поднявшись на курган, слушала степь.

Это только кажется, что в степи нельзя пользоваться магией. Можно. Другое дело, что из-за однородного фона любое магическое воздействие заметно издали. Но шаманы орков тоже лишены возможностей использовать магию, поскольку и мы можем слушать степь. Совсем избавиться от воздействия на магический фон нельзя, аура сильного мага или шамана – очень заметная вещь, а шаманы не находятся на одном месте, где они могут применять маскирующие заклинания, они движутся вместе со стадами, кочуют с ватагами работорговцев. Поэтому я сидела и смотрела. Новобранцы по моему приказу оставили все амулеты в крепости, со старослужащих их сняли под угрозой сурового наказания, мы с Сашей их тоже не носили, значит, любые магические возмущения могли принадлежать только оркам и искомым ватагам. Оставалось ждать. И я дождалась.

С утра я заметила слабое, очень слабое колебание маны далеко на юге. Это могло быть природное возмущение фона, и поэтому я не торопилась. После обеда, от которого я отказалась, продолжая следить за лёгкими колебаниями маны, движение приобрело упорядоченный характер, так что сомнений больше не было: кто-то двигался к реке, всё сильнее забирая на северо-запад. Точка выхода к реке просчитывалась легко, это был наш с Сашей любимый залив.

Тут надо пояснить тебе, любезный друг, что это за залив. Поскольку мы не могли, по вполне понятной причине, купаться там же, где купались мои бойцы, то мы себе облюбовали маленькую бухту, отделённую от остального берега густыми зарослями ивняка. Стоял октябрь, и река ещё была достаточно тёплой для купания. Быстрого купания. Но просто занять бухту мы не могли себе позволить, и поэтому, первый раз придя на берег, поклонились в сторону реки и попросили разрешения у русалов купаться здесь и стирать своё бельё. Через весьма продолжительное время из воды выглянуло миловидное девичье личико и поинтересовалось, зачем нам разрешение. Мол, остальные не очень-то себя утруждают разрешениями, вот и интересно, зачем оно нам. Да просто потому, что река – это вотчина русалов и невежливо, приходя к ним домой, своевольничать. Дескать, у меня дома, в Корнвалле, был свой колодец, я никому не запрещала брать оттуда воду, но любила, когда у меня спрашивали разрешения. Так и здесь. Всем можно, но спросить-то несложно, а хозяевам, наверняка, приятно. Да, сказали нам, приятно. А если ещё принесём немного зерна, то и закрепят этот заливчик за нами и даже посторонних гонять будут.

К такому обслуживанию мы были не готовы, зерна с нами не было, но нашлась пара кусочков сахара, которые Саша берегла для своей кобылы. Их она и предложила доброй подводной душе, пообещав зерно принести позже. Личико подплыло к берегу и превратилось в девушку, полностью вышедшую из воды. Сахар – это хорошо, редко и вкусно, решила девушка и быстро слопала кусочек, спрятав второй в некий мешочек, висевший на шее, для папы, как сказала она. Купайтесь, разрешила она, а зерно принесёте, так и рыбой угощу. Ну, рыба не помешала бы моим бойцам, круп, правда, и самим едва хватало, а если вот поменяем солонину на рыбу, то как? Вообще здорово будет, рыба надоела, решила русалка. Заодно она спросила, где прежний гад-сержант, а то его совсем не видно? Рассказ о новостях увлёк подводную жительницу, так что мы успели помыться и даже простирнуть бельишко. Потом возник папа и поинтересовался, что дочка забыла на берегу, к тому времени мы уже сидели на каком-то бревне и мило беседовали. Так мы подружились с русалами. С общего согласия моих бойцов я носила к реке крупу и солонину, выданные нам в качестве пайка, русалы же щедро делились с нами рыбой и даже пару раз приходили к нашей станице. И теперь туда, к моему заливчику, двигались некие хуманы с юга!

Когда я примчалась в наш лагерь, то бойцы уже собирали оружие. На мой вопрос, откуда они узнали, что я сейчас объявлю тревогу, мне бесхитростно сообщили, что слишком уж я была рассеяна перед обедом, вот народ и решил, что я готовлюсь к незваным гостям.

Когда я примчалась в наш лагерь, то бойцы уже собирали оружие. На мой вопрос, откуда они узнали, что я сейчас объявлю тревогу, мне бесхитростно сообщили, что слишком уж я была рассеяна перед обедом, вот народ и решил, что я готовлюсь к незваным гостям.

Бойцов я распределила по зарослям ивняка, русалам же было предложено сделать вид, что они ни о чём не подозревают. Это вызвало большие сомнения, но Адана, моя милая девочка, заявила, что она мне верит и её отец, Власт, согласился. Я же решила занять позицию на берегу, якобы стирая бельё.

Конечно, план засады вызывал большие сомнения, но я верила в удачу и в свою наглость. По большому счёту именно так и нельзя было поступать, но осознание этого пришло гораздо позднее, когда всё было уже позади. Прежде работорговцы всегда брали своё на этом берегу, опираясь на помощь взяточника-сержанта, так была уведена в плен и мать Аданы. Ну, поглядим!

Шаги я услышала издалека. Мерзавцы совсем не стеснялись. На берег по узкой тропе вышел десяток орков, шаман и трое людей, явно магов. Тут меня посетили некоторые сомнения в правильности моего плана. На такую толпу желающих заработать торговлей рабами я не рассчитывала. Хоть мой десяток и тренировался ежедневно, вряд ли бойцы были готовы к схватке с магами... Ну да ладно, отступать поздно.

– А что ты тут делаешь, девочка? – шаман, похоже, уже начал оценивать мою тушку.

– Бельё стираю, – на меня плавно опускались ловчие заклятья, выпущенные магами. Маги были, кстати, ничего так, младшие магистры, если судить по размерам ауры.

– Хм, как я понимаю, ты новый сержант станицы? Что ж, нам с тобой стоит договориться. Мы сейчас сделаем своё дело и уйдём, а ты немножко посидишь под заклятьем. В качестве компенсации тебе оставим пару десятков золотых, не обидим. Тебе ведь всего пять лет нужно пробыть в армии, отслужишь и с денежкой вернёшься, ведь дома-то, поди, с денежкой туговато? А будешь дёргаться – только хуже себе сделаешь. Сама погибнешь и родителей огорчишь, – один из магов потихоньку заходил мне за спину, пока шаман усыплял мою бдительность разговорами.

– У меня есть встречное предложение, – я тоже готовилась, плавно начиная выстраивать цепочку рун. Саша знала о моём владении рунной магией, а стражи всё равно бы ничего не увидели, я писала руны тонкими нитями маны, прямо перед собой, в воздухе, рисуя случайно пришедший на ум стих Терена, – вы сейчас сядете на песок, и я наложу на вас узы подчинения. Потом мы пойдём в крепость, и там судья решит вашу участь. Взамен обещаю попросить его учесть ваше раскаяние, – готовое заклинание зыбко висело передо мной, ожидая лишь спускового плетения.

– Ну, как хочешь, я тебе предлагал, – шаман сжал амулет, беря из него ману, вокруг него закружился вихрь мелких камешков, а сети рухнули вниз.

Я встала. Лёгкое движение маны вокруг, и всё было залито ярким светом, поглощавшим ману, как уставший конь пьёт воду. Свет высосал амулеты и щиты, что пытались поставить маги. А потом сияние принялось за сущность орков. Ведь все расы хуманов кроме, разумеется, людей, наполовину магические создания, и подобное иссушение им не пойдёт на пользу!

Когда всё было кончено, вокруг лежали высушенные трупы орков и шамана, а маги валялись на песке в тяжелейшем магическом истощении.

Теперь я заняться весьма важным делом: провести первый в моей жизни допрос.

Однако прежде, чем я расскажу о нём, я хотела бы, любезный друг, сделать небольшое отступление.

Немного найдётся среди нас, магов, тех, кто знаком хотя бы в общих чертах с рунной магией. Это весьма любопытное искусство, восходящее к временам первых магов. Это я только пишу, что, мол, написала стих Терена маной на рунном языке, и – всё, готово! Нет, прежде чем написать хоть одну руну, необходимы весьма сложные подготовительные манипуляции, определяющие субъектов воздействия и объект действия, зону и время работы заклинания. У Терена, как и у большинства ранних эльфийских поэтов, кстати, много стихов, представляющих из себя готовые заклинания, нужно только научиться их вычленять из общей массы. Я училась применять рунные писания полгода в учебной части, да и после всегда находила время для практики.

Натолкнул меня на это случай, а точнее старый библиотекарь в учебке. Там была собрана весьма неплохая библиотека по практической магии, но спросом, как всегда, пользовались лишь учебники, да сборники заклинаний. Где-то через пару месяцев после поступления, я рылась в книгах, ища что-нибудь по сочленённым заклинаниям, когда библиотекарь, старый, покрытый шрамами орк, подошёл и молча положил передо мной учебник рунного языка. Эта книга видала лучшие времена, её страницы были грязны и истрёпаны, но она была для меня лучшим подарком.

Зачем библиотекарь предложил мне её? Я не знаю до сих пор. Он вообще редко говорил что-либо, отделываясь жестами. Но я читала этот учебник в любое свободное время, стараясь уменьшить сон, отрывая драгоценные минуты от обеда. Через три месяца я могла уже читать надписи, а через ещё месяц свободно писала.

Когда я принесла книгу назад, то у меня её не взяли, а сунули ещё один такой же раритет: «Правила сложения правильных слов»[Данный труд считается утраченным]. Кто был автором? Не знаю, на титульном листе кроме названия ничего не было. И вот тогда я на самом деле начала становиться рунным магом.

Обладая некоторыми навыками в этом мастерстве, сейчас я могу сказать лишь одно: любой мало-мальски знакомый с магией хуман может стать рунным магом. Ничего сложнее программы первого курса магического училища не встретится для желающего овладеть этим искусством. Запасы маны же должны быть не менее двадцати-тридцати единиц, что низводит порог овладевания рунами до уровня простого хумана, всю жизнь пользовавшегося лишь несложными амулетами.

Почему же рунные маги исчезли, спросишь ты, любезный друг? Они были перебиты обычными магами. Для успешного владения рунной магией одного лишь знания правил написания заклинаний мало. Необходима заранее проведённая подготовка. И она в большинстве случаев отнимает немало времени, а проводить её необходимо заново для каждого рунописания. Пока рунный маг готовится, обычный заклинатель из него фарш приготовит!

Конечно, если удастся, как мне на берегу Днепра, отвлечь внимание на несколько драгоценных минут, то тут уж равных мастеру рун нет. Я не случайно попросила Сашу, бывшую в курсе мои опытов с рунами, занять позицию с тыла предполагаемого противника. Если бы что-нибудь пошло не так, она, атаковав их, смогла бы выиграть для меня немного времени. Конечно, риск был велик, но других вариантов у нас просто не было – открытый бой против трёх младших магистров и одного шамана мы выиграть не могли по определению. Если честно, то и одного шамана на нас хватило бы с избытком!

Поэтому наилучшим способом ведения боя рунным магом является работа с напарником, обычным магом. Пока рунник готовится, заклинатель прикрывает его щитом и тревожит противника своими ударами, не давая ему возможности сосредоточиться на поражении рунника. Ты сам понимаешь, любезный друг, что такой тандем не возникает сам по себе, слаженность работы пары оттачивается долгими днями и годами совместных тренировок. И далеко не всякий заклинатель согласится с ролью вечно второго, поскольку с ростом силы рунника, будет расти и сила заклинателя, ведь противники им будут доставаться всё более серьёзные. Ах, как же мне ненавистна всеобщая магическая привычка всюду стараться пролезть на первое место, стать знаменитей, заметнее, известнее! Архимагов, ушедших на покой, можно по пальцам одной руки пересчитать, и это за три с половиной тысячи лет! Остальные, как нам всем хорошо известно, погибли на дурацких дуэлях от рук более молодых соперников, а тех, в свою очередь, прикончили такие же идиоты…

Но я не теряю надежды, что когда-нибудь этот мир всё же станет лучше. Хотя пока что это только мои розовые мечты…

Остаётся только один вопрос – почему бы не учить рунной магии простых хуманов, тем более что она доступна практически всем?

Начнём с того, что не всем. Для работы с рунами необходимо отточенное магическое зрение, позволяющее видеть написанное тобой. Можно, конечно, работать и кистью, но тогда стоит приготовиться к тому, что не всегда результаты будут ожидаемыми, ведь в надписи важны любые чёрточки.

Не меньшую роль играет и то, что напишет маг. Хорошо, если все будут только лечить друг друга, да пользоваться бытовыми заклинаниями! Но ведь нет! В ход пойдут и боевые надписи, и разнообразные проклятия, и ещё неизвестно, что будут чаще писать.

Хотя, зачем я себя обманываю? Конечно, писать будут только одно: боевые заклинания. Успокаивает меня лишь то, что культура магии, и так невысоко стоявшая, после Войны Героев пришла в совершеннейший упадок, и руны теперь – лишь способ написать что-нибудь учёное, но бесполезное, и тем самым выделиться среди своих таких малообразованных товарищей. Не буду отрицать, я к этому тоже приложила руку, как и ты, любезный друг.

Итак, мне предстояло допросить трёх магов, лежащих на песке без сознания. Бойцы уже связали им руки и ноги, и даже вставили кляпы в рот, опасаясь применения магии, но это было излишней предосторожностью – маги были поражены тяжелейшим магическим истощением и вряд ли смогли бы оказать малейшее сопротивление.

Напрасно я волновалась и боялась показать свою неопытность на допросе! Маги боялись не меньше меня и заговорили сразу, едва мы вытащили у них кляпы. Они говорили много и охотно, перебивая и дополняя друг друга, с опаской поглядывая на костёр, который мои подчинённые начали разводить самостоятельно, не дожидаясь приказа. Ох, лучше бы я ничего не знала!

На западе Российского Верховенства, оказывается, существует давно налаженный канал поставки рабов на юг. Хуманов ловили на улицах, похищали на дорогах. Раз в полгода гильдия магов нелегально формировала караван, увозивший до пары сотен самых ценных рабов в трюмах грузовых судов, остальных уводили орки. Особо ценились носители сколько-нибудь заметного магического дара, также дорогим товаром были эльфы и русалы, поэтому охота на них была поставлена на широкую ногу. Днепр уже потерял почти всех своих русалов, их теперь брали, в основном, в Десне и Припяти, в Самаре колония русалов давно была истреблена полностью. Под заклятием подчинения пленники не причиняли больших проблем, и позволяли легко доставить себя на рабские рынки Причерноморья.

Теперь передо мной встал вопрос: что делать с пленниками? В крепости на поводке у работорговцев ходили и комендант крепости, и главный судья гарнизона, поэтому стоило их отвести в крепость, как они тут же оказались бы на свободе. Перебить пленников я не могла, не так меня, видимо, воспитали.

После недолгого совета с Сашей было решено всё-таки доставить пленных в крепость, оставив их судьбу на совесть командования.

Шуму из всего этого вышло много. Не часто удавалось взять в плен магов, сыграло свою роль и то, что мы с Сашей были магинями всего-то третьей степени. Сначала нас хотели наказать за то, что мы привели их прямо в крепость, минуя собственную заставу, потом принялись хвалить за то, что мы таких опасных пленных не повели на заставу… Примчался наш лейтенант, сначала отправил нас на гауптвахту, через полчаса отвёл в штаб, где нам объявили благодарность, потом послал обратно на заставу, велев там дожидаться его возвращения. Но не успели мы оседлать своих коней, как он снова возник вблизи и радостно закричал, что нам не нужно на заставу, нас оставляют в распоряжении штаба отряда, после чего вскочил на свою лошадь и исчез в облаке пыли.

В штабе нас тоже долго не задержали. Дали под начало взвод новобранцев и отправили на другую заставу.

На страже рубежей. Осада Самары

Теперь мы были приписаны к первой линейной заставе, что находилась на левом берегу Самары, в десятке тысяч шагов от моста на восток по Донецкому тракту. Заставой командовал старший лейтенант Фёдор Анатольевич Сивский.

Невысокий, худощавый молодой офицер к нам попал по протекции своего отца, маршала Сивского, героя Пермской войны. Зачем папаша засунул своего отрока в пограничные войска, оставалось загадкой. Юноша закончил Черниговскую академию погранстражи, естественно, с отличием. Для продолжения карьеры ему требовалась выслуга, вот он и оказался, к нашему несчастью, в Самарской крепости. Командир из него был аховый, но его закидоны купировались разбросанностью постов и общей, такой привычной безалаберностью. Конечно, попытки заставить стражей в дозорах выглядеть строго по уставу и щеголять начищенными сапогами ничего, кроме усмешки не вызывали, но были вещи и посерьёзней. При нём, по мнению старослужащих, снабженцы совсем распоясались. Нам, например, постоянно пытались заменить сушёное мясо упаковками магических концентратов «со вкусом мяса», мука предлагалась только с подозрительным запахом плесени. Слов нет, концентрат хорош в разведке, в рейде по тылам врага, но на станице… Попробуй-ка пожевать эти проклятые кубики! Многие дозоры разнообразили паёк охотой, но мы ведь не для этого в степь вышли! Людей не так уж много, охотников быстро не вернуть, амулеты связи выдавались крайне скупо, хоть рынок в Корнвалле был завален ими по смешной цене – тридцать серебреников! Короче говоря, наш командир плыл по течению, и в трудную минуту оказался просто не способен справиться с ситуацией.

В степи я с бойцами всерьёз несла службу. Тут постоянно сновали то торговые караваны, то разведчики и дозоры. Все, как специально, обвешивались амулетами как новогодняя ёлка – игрушками, поэтому услышать магические возмущения на таком фоне было проблематично. Все мы сильно уставали, я была вынуждена держать подвахтенных, готовых в любой момент прийти на помощь основной смене.

Наше дежурство всё-таки принесло свои плоды. Однажды под Новый Год, сменившиеся бойцы вслух удивились тому, что уже три дня они не видят ни одного каравана, идущего к крепости, только уходящие от неё. Я немедленно погнала вестника на заставу с письмом, чтобы узнать: так всегда под Новый Год, или это нечто необычное?

Зона нашей ответственности на севере смыкалась с территорией, охраняемой станицей номер четыре, на юго-западе – со станицей номер два. Местность была сильно пересечённой, многочисленные речки и ручьи глубоко врезались в степь, картину дополняли сухие балки, наполнявшиеся водой по весне. Часто встречались курганы, дававшие великолепный обзор, к сожалению, не только нам. Главным направлением для нашей станицы был юго-восток, Донецкий шлях, начинавшийся от Самарской крепости и проходивший мимо мёртвых городов Донецкого кряжа к устью Дона. В часе езды от нашей базы на восток стояли два кургана, где я расположила наблюдательные дозоры; хлопот добавляла длинная и широкая балка реки Вороной [Вороная – левый приток Днепра в среднем течении], густо поросшая лесом. Вдоль русла тянулась полоса заливных лугов, позволявшая скрытно провести в тыл нашей станицы отряд всадников в двести. Многочисленные ручьи, впадавшие в Вороной, обеспечивали противнику прямой выход в тыл станице номер два. Мы, конечно же, наладили контакт с ребятами на соседних станицах, обменялись сигналами и были готовы взять под контроль реку. С севера же нашу территорию ограничивало русло реки Татарки, отлично контролировавшееся с двух станиц одновременно – нашей и номер три, так что там особых проблем не предвиделось.

За время дежурства я сдружилась со своей командой, насколько это возможно в рамках армейской дисциплины. Понимая, что я вместе с Сашей всячески стремлюсь сделать из них отличных пограничников, парни охотно выполняли предлагаемые им упражнения, не ленились (почти все) утро начинать с разминки, учились вместе с нами скрытно ходить по степи... и вот, время нашей спокойной жизни кончилось.

Утром я постаралась ещё раз объяснить заступавшим в дозоры на курганах и возле Вороной всю важность внимательности, ведь речь шла о наших жизнях! Заодно количество наблюдателей было удвоено, и в лагере остались я и самый старший из новобранцев, Василий, его все звали Старóй, он по возрасту вполне годился мне в отцы. В армию его отправил барин, у которого Василий работал в полном холопстве. Как его пропустили вербовщики – не знаю, по возрасту ему бы через пару лет и домой можно бы собираться, но Василий был подписан на полные двадцать пять лет! К Старому в нашей команде было особое отношение. Всё наше немудрёное хозяйство – запас еды, посуда, палатки, запасные комплекты одежды и конской упряжи, по молчаливому уговору было доверено Старому. Он был нашей хозяйственной частью, что, впрочем, не отменяло дежурств на наблюдательных постах и тренировок наравне со всеми. Коренастый, светло-русый, он по обычаю своих родичей отпускал длинные усы, на что я, если честно, махнула рукой. Да, не приветствуется, ну и что? А забрать человека в сорок пять в армию – приветствуется? Так что молчи, любезный друг, и не зли меня!

Оставшись вдвоём со Старым, мы принялись укладывать наше хозяйство, собирая его в перемётные сумы. Неспокойно было у меня на сердце, тянуло ветром беды с востока, вот и торопились мы уложить всё на случай быстрого отступления.

Ближе к обеду, который я решила выдать сухим пайком, примчался Молчун – худощавый паренёк, пошедший в армию от безысходной нищеты и постоянного голода. Ещё по дороге, завидев нас, он закричал: «Отряд! В балке отряд!». Подъехав ближе, он отдышался и рассказал, что по балке на рысях идёт отряд орков, численностью в пару сотен клинков. Немедленно я подняла сигнал для соседних постов, белый флаг на флагштоке, укреплённом на одном из невысоких курганов поблизости. Мы такому отряду сделать ничего не могли, магических средств связи с заставой для нас не нашлось, поэтому я тут же погнала Старого на заставу. Приказ ему был таков: сообщить о диверсионном отряде, выходившем в тыл всем дальним станицам и стремившемуся по ручьям и балкам выйти к мосту через Самару, отрезая отступление всем частям на этом берегу. Старому было приказано не возвращаться к нам, а поступить согласно общим приказам командира заставы: если застава начнёт сниматься и отходить к крепости, то, невзирая на нашу судьбу, следовать за ними. Мы – отряд маленький, мы всегда проскочим.

Едва Старой скрылся за дальними курганами, как все мои постовые внезапно появились из-за невысоких пригорков на шляхе. Объясняться я решила по дороге и, подняв для соседних станиц чёрный флаг, в знак того, что мы уходим, бросилась надевать на давно осёдланную лошадь вьюки с нашей поклажей – я её получала под роспись, и никакое нападение орков её с меня не спишет, а зарплата сержанта и так невелика.

На ходу я выяснила, что по шляху на нас идёт орда, численностью около десяти-пятнадцати тысяч клинков. Подробнее рассматривать орду дозорные не стали, прояснили только, что идут они верхом, без обоза и это было плохо. Очень плохо. В крепости, не считая гномов, возводивших стены, набиралось две-три тысячи бойцов, большей частью – новобранцы, впервые взявшие оружие в руки. С гномами-строителями получалось до четырёх тысяч. А стены были подняты только местами. Баллист и катапульт было мало, ещё не успели привезти, да и куда их ставить? Месяц назад только заложили Восточную башню, об остальных и думать не хотелось. Куда смотрело начальство, пригнав в недостроенную крепость новобранцев? Или на Руси появились лишние люди?

Но пока такие мысли крутились в моей голове, мы резво шли рысью по хорошо проторённой дороге на северо-восток. По пути к нам присоединился наряд со второй станицы, заметивший ещё одну орду северней. Значит, к Самаре шло около двадцати-тридцати тысяч орков! Это же полноценный набег! Они просто сметут крепость, не заметив её! Вот и помагичили, подумалось мне, тут меня и бросят лежать, на радость воронам. От злости на свою невезучесть я переместилась в хвост нашего небольшого отряда и принялась понемногу сбрасывать на дорогу разные чудеса, вроде заклинания испуга. Мелочь, а лошадь, шарахнувшаяся на полном скаку, да ещё в плотном строе, принесёт много радости. А когда она не одна? К тому же, шаманы орков, если верить книгам, плохо чуяли магию жизни.

Когда к вечеру мы добрались до заставы, там только ветер гулял. И мы, и вторая станица посылали вестовых. Вот они-то нас и дожидались. Невзирая на мой приказ, Старой решил меня дождаться, тем более что застава снималась в диком беспорядке и уходила налегке, побросав всё своё снаряжение. Гонец соседей, видавший виды мужик неопределённого возраста, весь украшенный жуткими татуировками какой-то морской (или пиратской?) гильдии, тоже остался. По его мнению, лучше погибнуть со своими, чем быть затоптанным в панике.

Дав отдохнуть лошадям, после полуночи мы тронулись в путь. Мы с сержантом второй станицы, Велимиром Родичевым, договорились о совместном возвращении в крепость. Велимир давно служил на границе, и для меня общение с ним было бесценным в прямом смысле слова: где ещё я услышу рассказы о том, как надо ставить пограничную службу!

Наша беседа была прервана чётким стуком копыт коня, бешено летевшего нам навстречу. Кто бы это мог быть? Наши бойцы взяли луки наизготовку, мы с Велимиром выехали навстречу, я выставила магический щит, Велимир опустил забрало. Но мы зря так испугались. Это возвращался мой гонец из крепости, Коля Маленький, так его прозвали по фамилии, Маленков. Парень, очень похожий на Эррана Корена, популярного эльфийского певца, радостно тряс кудрями, крича во всё горло: «Госпожа сержант! Я вас нашёл! Ура! Вы здесь!». И чего было орать? А где нам надо было быть? Кое-как успокоив его, я, в свою очередь, поинтересовалась, как там, в крепости?

Оказалось, всё плохо. Дикая паника, все, кто могут, бегут в Чернигов и Корнвалл, орки, по слухам, уже прорвались севернее крепости, станицы на рязанской дороге проспали орду. Царевич Сергей, руководивший гарнизоном Самарского городка, ещё в обед выехал в Чернигов, причём он и царевна двигались верхом, что говорило скорее о бегстве, чем о планомерном отъезде. Руководство гарнизоном перешло к военному совету крепости, но полковники в нём, как все утверждают, больше думают о бегстве, чем об обороне. Строители-гномы, вытащили свои секиры и говорят, что скорее умрут, чем отдадут оркам свою постройку. Простые солдаты настроены стоять насмерть, так как орки, по слухам, не щадят пленных. Оборона вроде строится, но чувствуется, что наверху нет единого командования.

Всё это несколько меняло наши планы. По моим ощущениям, и Велимир был с ними согласен, к мосту через Татарку можно было не спешить, проще перейти её вброд, тем более что Татарка представляла массу возможностей для этого. А вот мост через Самару... Тут всё было хуже. Самару вброд не перейдёшь, река слишком глубока для этого, а вплавь её в декабре не взять, слишком холодно, вдоль берегов уже появляется лёд. Нет, конечно, можно было бы создать иллюзию, и мои спутники переправились бы вплавь, но физиологию не обманешь, через пару часов они бы все рухнули бы с воспалением лёгких, а я не медик, всё-таки!

Решено было сначала переправиться через Татарку, а там посмотреть. К реке мы вышли под утро. Шлях был забит брошенными возами невесть откуда взявшихся в пограничной полосе жителей, мост доведён неожиданной перегрузкой до аварийного состояния, соседние броды, естественно, размолотили в хлам, пришлось подниматься значительно выше по течению, теряя драгоценное время. Утешало то, что оркам придётся иметь дело с той же проблемой, значит, наша потеря времени не важна.

На обед была объявлена остановка, не хватало ещё потерять лошадей под самыми стенами Самары. Теперь я хорошо чувствовала магию орков. На меня давила жутких величин волна маны, состоявшая из спрессованной ауры шаманов, амулетов и впервые встреченного мной воздействия, напоминавшего давление ауры сильного мага, но уровень был больше в сотни раз. Кто бы мог подумать, что орки приведут с собой своих богов?!

После обеда на отдохнувших лошадях мы продолжили движение к мосту через Самару. Дорога делалась всё хуже и хуже, обочины, выручавшие нас до Татарки, были в таком же отвратном состоянии, как и сама дорога. С утра пошёл мелкий дождь, и поднялся холодный ветер, настроение у бойцов падало с каждым часом пути. Мы двигались по пустынной дороге, заполненной разным хламом, брошенным беженцами, постоянно встречались разбитые телеги, валялись какие-то тряпки и домашняя утварь, однажды мы увидели мужика, повешенного на оглоблях телеги с поломанной осью. За что его так, узнавать было не у кого.

К вечеру мы добрались до Самары. Река медленно катила тёмные воды, вдоль берегов лежал хрупкий лёд. Противоположный берег был изрезан оврагами, поросшими густым кустарником, с нашей стороны река намыла длинные песчаные отмели, песок казался обманчиво твёрдым. К нашему удивлению, мост был цел.

Он был брошен. Целым и невредимым! Я ожидала обнаружить на нём хотя бы магический заряд, что должен был подорвать мост при прохождении по нему отряда, но ничего не было! Его просто бросили. Ох, как я разозлилась! Ладно я, по сути, новобранец, но на заставе был маг в звании младшего магистра! Уж он-то точно не первый день в армии! Оставить оркам такой подарок! Мост, на котором две телеги разъедутся, не задев друг друга! Что это, как не измена!

Я, разумеется, проявить такую щедрость не могла. После того, как мы переехали через реку, я подожгла мост. Сухое дерево вспыхнуло жарко и мощно, занявшись сразу по всей длине моста. Мы стояли и смотрели на горящий мост, прощаясь с третьей станицей, местом нашей боевой службы.

И тут показались орки. На противоположный берег вылетело около тридцати конных, сопровождавших старого шамана. До них было около трёхсот шагов, поэтому мы даже не думали о стрельбе. Орки, оценив расстояние, тоже опустили вскинутые было луки. Шаман, увидев горящий мост, тут же спрыгнул с коня, поднял руки и принялся громко распевать протяжную песню-заклинание, слышно было не очень, порывы холодного ветра уносили слова. Но главное я поняла. Он призывал какого-то Доху, обещая посвятить ему первую жертву, взятую на том берегу. Доха, видимо, откликнулся, потому что огонь начал угасать. Мост обгорел к этому времени весьма прилично, но настил ещё не провалился, проехать по нему было бы возможным, пусть и не по всей ширине. Тут я ощутила резкое возрастание общего уровня маны, словно её начали вливать к нам из другого мира.

Это была наглость. Я так старательно, словно на учениях, подожгла его по всей длине, а тут какой-то старый хрыч со своим оркским богом, наверняка таким же вонючим, как и все степняки, понимаешь ли, решил всё переделать! Не бывать этому!

Но как остановить шамана? Тот, к кому взывал шаман, был невероятно могущественен. Я никогда не слышала, что заклинание неугасимого огня обратимо. Но на мосту на глазах начали восстанавливаться доски, причём, по моим ощущениям, материал напрямую создавался из чистой маны. Такого я даже предположить не могла – драгоценной маной швырялись, как речным песком! Позднее, оценивая расходы этого Дохи, я поняла, что они в один миг превышали сотню единиц маны! Такая грубая сила требовала немедленного наказания. И, потом, я должна была уничтожить этот проклятый мост!

Но как? Как остановить бога? Чего боится бог орков? Шаман пел, и ветер вокруг него кружил искры, молнии струились у его ног. Мост, похоже, уже собирался выкинуть зелёные листочки, во всяком случае, на уцелевших участках коры шло какое-то подозрительное шевеление. Этот бог явно был универсалом и дружил со всеми стихиями. Где же он был всё то время, пока люди теснили орков и отвоёвывали у них лесостепь?!

Стоп. Время. Вот то, чему подвластны даже боги. Время. Руны. Статуи богов покрывают рунными письменами рáвно эльфы, орки и люди. Что? Что написать? Стоп. Чем писать?!

Я слетела с кобылы и бросилась к обочине. Живая травинка, веточка, что угодно! Но был январь. Только пожухлая трава, присыпанная редким снегом, да голые ветви деревьев. Хоть бы сосна какая! Но нет. Унылые грабы и дубы с сухой листвой. А, была, не была! И я дёрнула у себя клок волос. Ох, зря это сделала, зря. Боль была адской, я аж присела. Но чем не кисть?

Я плохо помню написанное. Вообще, рунные надписи чаще всего приходят сами, по наитию. Заданный текст надо прочувствовать, пережить, тогда он получится наилучшим образом. Я всё делала на чистом вдохновении, так, на ходу, складывая некие стихи. Что-то вроде: вечность приходит к тебе, когда ты мир призываешь, но вечность – песок, ветром носимый, сила – твоя, одна только вечность моя, дарю тебе зов вечных песков. И прочий подобный бред, набралось, как сейчас помню, целых десять строк.

Картинка, конечно, радовала глаз: дева, упав на колени, лихорадочно что-то в грязюке чертит пучком волос. По лицу бежит кровь, на виске здоровенная проплешина. Вокруг стоят кони и очумелые люди, с изумлением глядя на сумасшествие ещё недавно вменяемого командира.

Закончив надпись, я поднялась. Я должна была это видеть. И я увидела, магическим зрением. В мире маны задул ветер. Сначала это было лёгкое, как дыхание спящего ребёнка, шевеление силы. Потом оно окрепло и вскоре напоминало порывы ветерка, всегда бродящего вокруг обрывов. Но вскоре на шамана и на, как это не удивительно, мост, обрушился настоящий ураган. Он ревел и выл, проклинал и звал. Меня трепали его дальние порывы, выдувая из меня всю запасённую ману, я сгибалась и пятилась, падала на колени и хваталась за жидкую грязь, в слабых попытках удержаться, не позволить унести себя в открывшуюся даль, где песчаные волны вечно спешили к далёкому горизонту под чужим темно-синим небом. Шаману пришлось хуже. Если я ещё держалась, припав к разбитой дороге, то его фигуру обтачивал песок, приносимый ветром. Она с каждым мигом истончалась, таяла, как сосулька весной. Мост давно уже рассыпался и улетел, повинуясь ветру, но шаман ещё держался. Он уже не пел. Рот был открыт в безумном крике, впрочем, рёв ветра заглушал его. И вдруг всё кончилось. Шаман исчез, унесённый ураганом, лишь маленькая кучка песка напоминала о нём, моста словно и не было вовсе. Ветер тоже стих, выполнив свою задачу.

Тут мне что-то резко начало становиться нехорошо. Я покачнулась, попыталась схватиться за стремя своей лошади, но промахнулась и полетела в вязкую и прохладную тьму…

* * *

Очнулась я уже в воротах крепости. Я лежала на самодельных носилках, привязанных к лошадям. Велимир что-то объяснял нашему старшему лейтенанту, командиру заставы, так постыдно бежавшему впереди нас. Голова немного побаливала, но в общем состояние было удовлетворительное. Источник медленно наполнялся, и я себя чувствовала готовой к новым подвигам. Меня укрыли парой курток, да и на носилки было постелено что-то мягкое. Это что же, ребята ехали до крепости без верхней одежды? Совсем с ума сошли, подумала я и улыбнулась.

– Господин сержант! Она пришла в себя! – крик кого-то из бойцов заставил Велимира прервать объяснения и броситься ко мне.

– Сана! Как ты? Потерпи ещё немного, сейчас доберёмся до госпиталя! – вокруг толпились воины, ставшие такими родными за время нашего недолгого путешествия.

– Какой ей ещё госпиталь? На гауптвахте отдохнёт! – к нам приближался наш старлей, – за уничтожение ценного объекта без команды под суд пойдёте!

Он шипел и плевался слюной. Тем временем вокруг моих носилок стоял шум и гвалт. Солдаты, не стесняясь старлея, прямо говорили, куда и как следует пройти командиру, грозились оторвать ему некоторые части тела за бегство с левого берега Самары. Он затравленно огрызался, уже не думая о своём достоинстве.

– Что за базар?! Смирно! Кто здесь старший? – опаньки, пока мы тут ругались, сзади к нам незаметно подошёл заместитель командира погранотряда по строевой части майор Корин. Мужик был справедливый, но, по моему мнению, излишне резкий и нетерпимый. Командиры застав у него ходили шёлковыми, но простых стражей он не обижал, скорее, баловал. Майор отличался мощным коренастым телосложением и умело владел своими кулаками размером с хорошую дыню. Корину, по общему мнению, давно бы следовало получить подполковника и свой отряд, но прямой и дерзкий характер ставил крест на его карьере.

– Господин майор, вот, с преступниками разбираюсь! – Кто сказал, что наш старлей умный?

– Скорее они с вами, – проворчал майор, – что тут произошло?

– Личным составом двух станиц при преступном попустительстве их командиров был уничтожен ценный стратегический объект – мост через Самару. Для этого они специально отстали от общей колонны заставы, отходившей на правый берег, – старлей сам рыл себе могилу.

– Сколько станиц ты привёл в крепость? – Взгляд майора темнел.

– Считая этих преступников – три.

– Значит, половина станиц потеряна? А кого ж ты выводил сюда? Хозвзвод? Обоз весь вывел? – Корин начал сжимать и разжимать кулаки.

– Никак нет. Во время переправы из-за заторов пришлось бросить крупное имущество, – даже наш командир почуял беду.

– Так ты что, сюда верхами примчался? Обделался и рванул? Ценный объект, говоришь? Как была организована его оборона? – У майора на глазах багровело лицо и вздувались вены.

– Ввиду недостатка личного состава организовать оборону не представилось возможным, – командир заставы побледнел, начал заикаться.

– Почему не сжёг?

– Приказа уничтожать не было…

Майор плюнул, отвернулся и глухо произнёс: – Командование сдать заместителю. Поступаете в распоряжение кадровой части отряда. Покидать крепость запрещаю под любым предлогом, – тут Корин не сдержался и заорал так, что лошади присели: – Пшёл вон, гнида!

Когда старлей убежал, майор повернулся к нам.

– Так что там с этим мостом?

– Нет его. Уничтожен полностью. Оркам придётся идти в обход, – Велимир отвечал скупо, не желая попасть под горячую руку.

– Что осталось? Сваи, подъезды? Когда орки смогут восстановить его? – Корин на глазах успокаивался.

– Да ничего не осталось! Даже ямы у берегов появились! Придётся новый мост строить, там нечего восстанавливать, – теперь Велимир улыбался, чувствуя милость начальства.

– Ну хоть кто-то что-то делает. Как это вы его так?

– Вот, командир третьей станицы сержант МакКормик постаралась. Она магическим ударом уничтожила его, – Велимир подвёл начальство ко мне, до сих пор лежавшей на носилках.

– Молодец, сержант! Какие потери за время отступления?

– Личный состав выведен в полном составе. Потери – магическое истощение у сержанта МакКормик. Имущество станиц сохранено.

– Как давно в службе? – В глазах у нашего зама по строевой загорелся практический интерес.

– Пять лет. Личный состав моей станицы – от двух до восьми лет, состав третьего поста и сержант МакКормик – новобранцы.

– Новобранцы? А почему не испугались? Другие, вон, с перепугу прямиком в Чернигов рвут, а вы мост сожгли. Как так? – Корин с интересом рассматривал солдат.

– Господин майор! Мы не для того сюда пришли, чтобы бежать! Да и зачем бежать? Лучше мы здесь оркам наваляем, чем они нам по дороге спины стрелами утыкают! – Ай да Старой! Пора ему в ефрейторы!

– Ну что скажу? За уничтожение моста – объявляю личному составу благодарность от лица командования! Сержантам – зайти в кадровую часть, я представлю вас к медалям. Ещё раз – молодцы! Так держать!

Ну тут, конечно, все рявкнули: «Служу России!». Потом меня повезли в госпиталь, а народ отправился в казармы. Когда ловкие руки медицинских сестёр меня раздели и уложили в кровать в пустой палате – я была единственной больной женского пола – я просто уснула и забыла обо всём на свете.

Как я не торопилась, пару дней пришлось провести в палате. Лечение истощения весьма просто и не требует особого вмешательства – обильная мясная пища, покой и редкий контроль лечащего мага. Ввиду редкости подобных случаев меня наблюдал сам начальник госпиталя – маг-полковник Николай Александрович Борисов. Полный, холёный мужчина с вычурно подстриженной бородкой, он представлял собой счастливое исключение из общей когорты военных медиков – в своём подавляющем большинстве невежественных коновалов, проводящих свой досуг в обществе бутылки и таких же горемык, заброшенных на десятки долгих лет в далёкие гарнизоны безо всякой надежды на возвращение.

Наблюдение сводилось к неспешным беседам в послеобеденное время, прогулкам по чахлому госпитальному садику и приятным ужинам в его кабинете. Николай Александрович всё время приглядывался к моей ауре, тщетно пытаясь отыскать хотя бы следы её возрастания. Он рассказывал мне о магах со скрытой аурой. Такие маги весьма ценились секретными службами, поэтому известно о них было мало. Идёт человек, аура как у простого рабочего, а на деле – сильный и искусный маг.

Я поспешила уверить его, что такое – явно не про меня. Скорее всего, дескать, дело в том, что маг я – слабенький, наполняется источник долго, вот и нет заметных изменений. Правда же заключалась в том, что мне хотелось разобраться в некоторых изменениях в моём организме, что произошли после злополучной битвы за мост. Контакт с Песками Времени не прошёл даром для меня. Изменения коснулись в первую очередь источника и немного – каналов. Но, любезный друг, я не буду забивать свои воспоминания медицинскими подробностями. Скажу только, что пребывание в покое в больнице позволило мне решить некоторые проблемы, давно беспокоившие меня.

После выхода из больницы я первым делом направилась в штаб. Там меня ждала приятная новость: звание старшего сержанта и медаль «За отвагу». Когда же я нашла своих, то обрадована была ещё больше, двоим дали ефрейторов, все бойцы получили знаки «Отличник пограничной стражи», и жизнь была чудесна.

А утром пришли орки.

Выигранные нами дни защитники крепости потратили с пользой, и недостроенные бастионы обросли всевозможными рвами, ямами, канавами, кольями и прочими чудесами, призванными максимально осложнить жизнь штурмующим. Необходимость брать крепость в пешем строю уже значительно снижала возможности орков, прирождённых наездников, а добавленные инженерные препятствия ещё больше затрудняли штурм пусть и недостроенных, но уже грозных башен и стен. По моим прикидкам крепость должна была продержаться хотя бы неделю, а там подоспеет подмога из Чернигова и Корнвалла, да и зимнее время заставит орков отойти от крепости в поисках корма для коней – поселенцев вокруг Самары практически не было, а те, что уже появились, в основном промышляли огородами, разнообразя стол гарнизона. Так что на запасы сена вблизи Самары рассчитывать не приходилось, а с собой много не увезёшь.

Орки возникли как-то сразу, все. Выскочили из-за курганов и засуетились лучники, из прибрежных камышей выполз неожиданный обоз, сразу начавший извлекать из своих недр какие-то палки и полотнища, вокруг засуетилось неожиданно большое количество работников. Позади этой суеты вдруг нарисовалась стройная колонна тяжёлой конницы, влажно поблёскивавшая мощными доспехами и окованными железом щитами. Тут же пронеслись куда-то коноводы, охлопывавшие солидный табун рассёдланных лошадей.

Самарская крепость стоит на мысу при впадении Самары в Днепр. Мыс представляет собой естественную возвышенность, полого поднимающуюся над окрестной равниной на высоту роста человека. Вокруг расстилаются бесконечные заросли тростника, окружающие многочисленные мелкие озёра, заливаемые по весне вешними водами и служащие неиссякаемым источником злющих комаров. За время строительства крепости заросли тростника были изрядно прорежены, озера частично спущены, вокруг будущих строений появился ров, уже почти доведённый до требуемой глубины и местами наполнившийся грунтовой водой. Площадь, занимаемая крепостью, была не очень велика и ограничена возводимой стеной с шестью башнями. Практически полностью был закончен участок, прилегающий к Днепру, возведены были привратные башни и барбакан, зато восточная часть стены, спускающаяся к Самаре, в основном состояла из канав, в которые был уложен фундамент стены. Восточная башня и Самарская, стоявшая возле берега Самары, были возведены до пояса, и служить целям обороны могли лишь частично.

Готовясь к осаде, строители столкнулись с проблемой, хорошо знакомой всем, кто строит в степи: дефицит леса. Казалось бы, естественным решением в наших условиях было бы установить частокол, способный в значительной степени затруднить действия атакующих. А из чего его делать? Леса, в изобилии заполняющие речные долины, в основном состоят из яблони, груши, ильма, тополей и тому подобных деревьев. Поиск прямых стволов, пригодных на частокол – задача, неблагодарная и требующая времени. А времени не было вовсе. Тогда было применено интересное решение. Сразу позади канавы, где был уложен фундамент, из глинистой почвы возвели насыпь в полтора роста человека, и стараниями магов крепости глина была доведена до крепости камня. Полноценную стену эта насыпь, конечно, не заменяла, но известные трудности штурмующим должна была доставить. Постройки же в самой крепости велись, судя по всему, бессистемно и тоже были не закончены.

После этого небольшого обзора состояния дел в крепости, вернёмся, любезный друг, к событиям, вошедшим в историю как первая осада Самары.

Армейские части разместили на западном участке, а пограничников поставили на восточном. Это решение сразу же создало дополнительные сложности для обороны. Дело в том, любезный друг, что пограничная стража всегда была на особом счету. Нас не учили правильному бою в строю и разрешали пользоваться любимым оружием. Зато любой страж границы, отслуживший два года, был обязан уметь сражаться в одиночку, пробегать двадцать тысяч шагов, переплывать Днепр и владеть навыками маскировки. У границы свои требования!

Теперь в одном строю красовались могучий двуручник и лихой топор, парные клинки и простой солдатский меч. Уверенности не добавляло то, что нас поставили плечом к плечу и выдали совершенно неподъёмные щиты, которыми, естественно, практически никто не владел. Как я буду сражаться в таком тесном строю? Мои парные клинки – плохая замена пехотному мечу, да и для боя мне нужно пространство, сила парных мечей – в движении, а в тесном строю они почти бесполезны. К тому же арбалеты традиционно не в чести у стражей, а луки плохо подходят для борьбы с тяжёлой панцирной пехотой. И броня, броня, броня… Кольчуги были почти у всех, но панцири можно было пересчитать по пальцам одной руки. Шлемов, латных рукавиц и поножей тоже было мало. Нам их обещали выдать, но пока снабженцы особо не торопились.

Орки, напротив, быстро выстраивали плотный ряд, закованный в броню. Смирившись с потерей внезапности, они извлекали из перемётных сум, навьюченных на заводных лошадей, кольчуги и брони, тяжёлые пластинчатые доспехи и снимали с коней небольшие круглые щиты. Правда, я смутно представляла, как будут наступать латники по изрытой нашими строителями мёрзлой земле. Тут просто идти – проблема, а им придётся ещё и отбивать наши контратаки!

Между нами и орками было порядка двухсот шагов, поэтому лучники берегли стрелы, стреляя изредка, так, для проверки прочности щита, поставленного шаманами. Но можно было и не проверять, перед нами возвышалось замечательное произведение магического искусства. Мощность этого щита была плохо представима, он даже светился! Сколько в него было влито маны я не могла себе представить, потому что даже сквозь шум и гомон лагеря различалось басовитое гудение, и днём, при свете пусть и неяркого зимнего солнца, легко было видимо фиолетовое свечение, исходившее от переуплотнённых слоёв маны! Стрелы сгорали, не долетев шагов пять до него, что будет, если подойти к нему поближе, никто проверить не решился. Наши маги, используя крепостные амулеты, к счастью, полностью заряженные (ну хоть что-то было сделано как надо!), тоже выставили щит, не такой, конечно, как у орков, но болты из тяжёлого арбалета он держал. А чего ещё от него надо?

Всех очень выматывала постоянная гнетущая тяжесть от присутствия ауры богов орков. Складывалось ощущение, что эта тяжесть создавалась ими специально, для подавления боевого духа противника. Люди на глазах становились раздражительными, злыми, постоянно вспыхивали перебранки и драки по малейшему поводу. В принципе, орки могли бы просто продержать крепость в осаде ещё две-три недели, и нас можно было бы брать голыми руками, так всего за пару часов накалилась атмосфера в лагере. Наши маги что-то пытались делать, но получалось плохо, сказывалась разница в силах и малый опыт магической защиты от ментальных атак.

Я сидела и точила клинки. От предложенной мне тяжеленной кольчуги я отказалась, шлем оказался неимоверно велик, но Молчун, осмотрев его, сунул себе в мешок и пообещал обменять у гномов на что-нибудь подходящее. Вот я и ждала шлем, слушая всё приближающиеся истошные крики разносчиков: «Обед! Горячее! Обед!», водила камнем по лезвию и пыталась разобраться с одним странным ощущением, не покидавшим с утра. Мне чудились чьи-то внимательные глаза, обшаривавшие крепость, пристально вглядывающиеся во всех обладателей мало-мальски значительной ауры. Инстинктивно я всячески умаляла свои силы, оставив самую малость на виду, чтобы не отличаться от окружающих меня сотен стражей.

Пообедать получилось плохо. Угнетала общая атмосфера, необходимость постоянно быть начеку, да и мысли о том, как бы врезать оркам не давали возможности отвлечься.

На страже рубежей. Военный медик

Боги продолжали разглядывать крепость, давление на сознание продолжалось, раздатчики орали всё ближе, щиты по-прежнему мерцали своей силой. Но тут меня отвлёк громкий крик вестового нашего командира отряда: мне было приказано срочно явиться в штаб. Попытка спрятаться за спины других стражей не увенчалась успехом, меня вычислили и потащили в штабной домик. Ну да ладно. Дальше стен всё равно не пошлют, а своё мы ещё возьмём!

Но в штабе меня подхватил ещё один вестовой и повёл в госпиталь. Там, как всегда любезный, Николай Александрович сообщил мне новость: так как наш участок обороны не имеет своего врачевателя, то принято решение назначить лекарем меня. На мои резонные возражения, что я в медицине не разбираюсь и вообще слабый маг, внимания обращать никто не стал, мол, это приказ! Приказ так приказ, но чем я могу помочь?

Оказалось, всё просто. Моё отделение назначается санитарами, сейчас готовят приказ, а я получу в своё распоряжение халупу вблизи нашего участка обороны, по плану крепости там планировалось разместить ветеринарную службу, но здание не закончили, и там только жилой домик. Приносимых раненых я буду помещать в стазис, амулет для этого мне выдадут и будут регулярно заправлять. Замороженных, так сказать, раненых, вечером мы будем отвозить на подводе в госпиталь и забирать тех, кто отправлялся в часть на лёгкий труд для долечивания. Что такое «лёгкий труд» в условиях осады я не представляла, но это было не важно. Мои жалкие потуги доказать, что в строю я принесу больше пользы, были отвергнуты сходу. Если не я, то кто? Магов в крепости не хватает катастрофически. Боевик из мага третьей степени никакой, так хоть за раненых голова у начальства болеть не будет!

Так я стала лекарем. Положительной стороной этого дела было то, что теперь я могла помыться, не напрягая своё отделение. Раньше для этого мы проводили целую армейскую операцию – кто-то стоял в оцеплении, кто-то держал полотнища, закрывая меня от любопытных глаз. Потом, сон в помещении всё лучше отдыха в палатке. Стражам выдали белые просторные куртки, по негласному уговору, действовавшему пару сотен лет, в санитаров не стреляли обе стороны, считалось позорным напасть на лекаря, ведь он помогал всем раненым, и оркам, и людям. Меня же облачили поверх формы в белый же халат, шапочку и дали амулет, если честно, плохо изготовленный и неряшливо заряженный. Даже если им не пользоваться, то он сам разрядится через пару дней. В домик солдаты принесли и поставили кровать, длинный, плохо оструганный стол для первичной обработки раненых, пару табуретов, повесили умывальник и перегородили помещение ширмой из полотнища палатки, отделив зону приёма раненых от жилой зоны, на коньке крыши прибили короткую палку с белым флагом, на дверь – табличку «Медпункт». Ещё мне выдали амбарную книгу для регистрации раненых, пару почти сточенных скальпелей, десяток зажимов устрашающего вида, мешок тряпок для перевязок и бутыль с гномьей настойкой жуткой крепости для обработки ран и остановки кровотечения.

Вечером, когда обустройство медпункта было закончено и я с удовольствием принялась за ужин, принесённый мне прямо в медпункт, орки предприняли очередной штурм. Расчёт был на сумерки, значительно осложнявшие наблюдение за врагом и на элемент неожиданности. Атака была произведена только на восточном участке, как наиболее доступном без применения штурмовой техники. Я чуть ложку мимо рта не пронесла, так внезапно раздался дикий рёв и шум. Выскочив на улицу, я была оглушена грохотом боевых барабанов орков, нашими трубами, поднимавшими бойцов, криками сражающихся, лязгом и скрежетом железа. Шум стоял ужасный. Кричали раненые, радостно рычали победители, кто-то звал на помощь, кто-то зверски ругался, проклиная всё на свете. Бой освещался неверным светом заката, пробивавшимся через плотную пелену облаков, затянувших небо. Вспыхивали файерболы, сверкали молнии сражающихся магов, шаманы орков обрушивали с неба огненные шары. Где-то на левом фланге начинался пожар, что именно горело – понять было невозможно. Бежали люди, что-то тащили к месту битвы в мешках, разносчики стрел толкали перед собой тачки, полные колчанов, строем прошла вперёд рота поддержки из армейских, спешили какие-то гномы, вскинув на плечо арбалеты.

Я вернулась в медпункт. Зажгла перед входом факел, на всю выкрутила фитили в лампах. Мимоходом сделала стол полированным. Сейчас, когда взгляд богов исчез, и боевая магия с обоих сторон выплёскивалась мощными потоками, никто не заметит моё маленькое колдовство. Потом я проверила, сколько воды в умывальнике, разложила инструменты на краю стола. Короче, я мучилась ожиданием, бессильная что-либо изменить.

Через полчаса пришёл первый раненый. Так, сущая мелочь, стрела пробила ему мышцу руки и застряла там. Я аккуратно срезала древко, потом магией же извлекла остаток и срастила мышцы. Воин, с опаской поглядывая на разложенные на столе инструменты, видимо, ждал худшего, поэтому после удаления остатка стрелы, он начал радостно улыбаться. Его идиотская улыбка действовала мне на нервы, поэтому я довольно агрессивно спросила его: «Что? Чего улыбаемся? Или тебе щекотно?» Но в ответ я услышала лишь слова благодарности. Оказывается, никто не стал бы тратить на него магию, всё сделали бы ножовкой и скальпелем. Потом бы кое-как забинтовали и отправили бы восвояси. Загноилось бы – пришёл бы снова, промыли бы рану и опять, пошёл назад! А тут, как с благородным! Я годилась ему в дочери, поэтому пожилой воин в чине ефрейтора всё время звал меня доченькой. К концу операции подтянулись санитары с носилками, и я так толком и не попрощалась со своим первым раненым. А потом пошёл поток. Они приходили сами, и их приносили, и приводили. Я еле успевала обрабатывать простые раны, а уже несли и действительно тяжёлых. Стазис я накладывала тем, чьи раны угрожали жизни или могли привести к заражению крови, потом, думалось мне, посмотрю. Амулетом я не пользовалась, он, забытый, висел у входа на гвоздике, стазис я накладывала машинально, просто копируя по памяти структуру из амулета.

К середине ночи поток начал спадать. Атаку мы отбили, потерь особых нет, как мне оптимистично поведал молоденький лейтенант, служивший раньше на второй заставе. Ему топором почти полностью перерубили ногу чуть выше колена, и он со слезами на глазах умолял не отправлять его в госпиталь, мол, там точно отнимут ногу, они, дескать, таким не занимаются вовсе. Я пообещала ему, что сохраню ему ногу, но придётся подождать. Погрузив его в стазис, я огляделась. Своей очереди ждали ещё человек пятьдесят, да полтора десятка лежали на носилках. Первыми я приняла лежачих и почти всех отправила в стазис, нужно было поскорее разделаться с теми, кто ждал, стоя на ногах. Раны у них, скорее всего, лёгкие, завтра они должны быть в строю.

Тут принесли ужин. Что-то они припозднились, подумала я, отбой наверняка уже был. Оказалось, нет, после вечернего боя все приводят себя в порядок, подносятся стрелы и болты для арбалетов, люди чинят одежду и точат мечи. Не спал, получается, весь лагерь. А повара заодно работают подносчиками стрел, вот и позже дали ужин, всё рано никто не спит. Я решила было отложить ужин на более позднее время, с лежачими я уже разделалась, вот приму ещё двадцать оставшихся и тогда поем. Что тут началось! Мои санитары, больные, короче, все в один голос закричали, что я должна поесть, мол, они подождут, ничего страшного… Пришлось приняться за еду.

К лечению ран я подошла, как и всякая недоучка, своеобразно. Я раньше изучала анатомический атлас, поэтому достаточно хорошо представляла внутреннюю структуру человека. К тому же рядом всегда были образцы, так сказать, исправных органов и частей, поэтому я старалась в точности заменить или воспроизвести органы от стоявших рядом здоровых людей. В начале дело шло медленно, но потом я научилась всё проделывать быстро и, иногда, даже параллельно. Потребовалось, конечно, придумать новые рунные формулы, запускавшие сращивание мышц, например, пока собирается вместе разрубленная мышца, я потихоньку восстанавливаю кость с её сложной структурой. Глядишь, пара минут – и рука цела.

Одного из санитаров, Старого, хорошо владевшего грамотой, я посадила вести журнал больных и определять порядок приёма: сначала лежачих, а то помрут прямо на носилках! Потом шли ходячие, сначала с открытым кровотечением, потом остальные. Но на второй день, а атаки теперь шли непрерывным потоком, когда пару человек недонесли даже до медпункта, пришлось озаботиться амулетами стазиса для санитаров.

Камней, там, кварца или сапфира для изготовления амулета я, понятное дело, не имела, поэтому поступила проще. Амулеты нужны были недолговечные, так, на недельку, поэтому я наложила структуру на простые куски булыжника, которые в изобилии валялись вокруг. Долго такой амулет прослужить не мог, всё-таки разнородная структура основания давала о себе знать, но для практических целей его хватало. Применение его я тоже упростила до предела: он был настроен на соприкосновение двух аур. Санитар, брал амулет голой рукой и прикасался им к голой же коже раненого, неважно, где, хоть на лице. Амулет срабатывал и погружал в стазис вторую ауру, то есть раненого. А потом тащи, хоть и в госпиталь. Это нововведение, кстати, значительно ускорило обработку раненых в медпункте, теперь я не отвлекалась на тяжёлых раненых. Их очередь приходила потом, чаще всего ночью.

В госпиталь не хотел никто. Из последних сил раненые умоляли никуда их не отправлять. Они пытались целовать мне руки, предлагали всё, что у них было. Я долго не могла понять такую нелюбовь к госпиталю, пока случай не объяснил мне, в чём было дело. На третий день, а вернее, ночь, когда я выползла после приёма подышать воздухом и попить чаю, который уже грел санитар, ко мне в гости пришёл Николай Александрович.

Присев рядом, а я даже не имела сил привстать и поприветствовать его, как полагалось младшему по званию, он поинтересовался, как у нас тут идут бои. Бои шли, видимо, как у всех, по крайней мере, за день я приняла около ста пятидесяти раненых, и ещё десять собиралась отправить в госпиталь, в основном с проникающими ранениями брюшной полости, и один с травмой головы, требовалась трепанация черепа, мне это пока было не по силам. О чём я и доложила. Остальные были поставлены на ноги и, самое позднее, завтра в обед вернутся в строй.

Полковник повернулся ко мне и долго разглядывал меня молча. Потом встал и прошёл в медпункт. Ну, начальство одно оставлять негоже, так что я поплелась за ним. Он стоял и читал наш журнал учёта раненых. Знаешь, любезный друг, эти стандартные записи: звание, имя-фамилия, часть, описание ранения, через какой срок в строй.

– Сержант, знаешь ли ты зачем нужен госпиталь? – Николай Александрович чем-то явно был смущён.

– Для лечения раненых, господин полковник! – Я отбарабанила с придурковатым видом.

– А каково назначение полевого медпункта? – Непонятный экзамен продолжался.

– Для первичной обработки ран и подготовки раненых к перевозке в госпиталь, господин полковник! – Я постаралась принять совершенно придурковатый вид.

– В первый день, сержант, ваш медпункт прислал двадцать пять раненых, во второй – шестнадцать, а сегодня вы собираетесь отправить десятерых! Остальным, значит, достаточно первичной обработки? Порезались, значит? Как прикажете мне согласовывать сводки? Ваш командир говорит: «Ранено сто семьдесят два! Из них к утру сто шестьдесят два будут в строю, десять нуждаются в госпитализации!» Командир – молодец! Убыль на вашем участке – минимальная, значит, оборона организована грамотно, больше того, получается, на остальных участках – почти предатели, у них убыль доходит до двухсот человек в день только ранеными! А вы мне передаёте, что раненых у вас не меньше, но все отделались «первичной обработкой ран». Вот я и пришёл посмотреть на эту первичную обработку ран. Читаю журнал, а там – мама дорогая, у бойца нога перерублена, по всем канонам подлежит ампутации, его на инвалидность надо оформлять, а он, сердешный, получил первичную обработку и вперёд, завтра в бой! Это как? Остальные к нам гонят даже со стрелковыми ранениями, а вы – как на подбор, проникающие брюшной да трепанации, редко ранение лёгкого. Вы что, голубушка! У нас в госпитале за смену один ординатор принимает не более тридцати человек, и он потом еле ходит, а вы? Милая, да так ведь и в могилу себя загнать можно! Тем более, я заметил, вы пользуетесь только магией, как ещё у вас истощения нет, ведь только отошли от него! Опасно молодому магу выкладываться полностью!

Да, подумалось мне, вот так и горят разведчики в тылу врага. Хотела как лучше, а теперь что? Ну ладно, пора выкручиваться!

– Николай Александрович, понимаете, дело в том, что очень многие приходят с действительно лёгкими ранениями! Ну, там, стрела застряла, или там, порез какой… А ещё многие просят, прямо умоляют не отправлять их в госпиталь! Ведь там их калеками сделают, а тут они уходят здоровыми! И я не очень устаю, вот сижу же, с вами разговариваю! – Ну что, скажи, любезный друг, мне было ему говорить?

– Третья степень, говоришь? – Николай Александрович вдруг ласково улыбнулся, и я машинально поправила гильдейский значок, – в академию пойдёшь?

– Да, если деньги соберу.

– Тогда понятно. А что сразу не поступала?

– Принимают только с двадцати, а что мне раньше было делать? Семья у меня небогатая, вот и пошла в ученики к магу.

– И сколько ты ему должна? Он ведь не даром учил?

– Даром. Свои деньги себе заплатил, чтобы гильдия не возражала, – врать не хотелось вовсе.

– Хм, это кто же такой добрый? Ладно, можешь не говорить, пусть это будет между вами, – Николай Александрович откусил хлеба и мечтательно уставился в небо, где бешено мчащиеся облака прятали Луну и Селениты, – а скажи, в вашем доме койку найдут или хотя бы матрас какой? Хочу завтра немного с утра с тобой позаниматься, а то так и будешь сложные случаи в госпиталь отправлять.

Матрас мы, конечно, нашли. И койку тоже, просто один из санитаров, Сергей Рванов, молодой, внешне ничем не примечательный боец, получивший не очень понятное прозвище Топор, пошёл ночевать к остальным бойцам. А утром меня начали учить.

Дождь, пошедший ещё ночью и быстро превративший землю в непролазную грязь, сорвал начало очередной атаки орков. Пока их шаманы, собравшись в кружок, что-то там пели, видимо, пытаясь вернуть морозную погоду, мы с Николаем Александровичем занялись тяжёлыми случаями. С лечением брюшной полости всё оказалось достаточно просто, главным было следить за попавшей в рану грязью, удалять её и сгустки крови, сращивать кишечник без образования швов и, при наличии воспаления, обрабатывать поражённые участки кое-какими заклинаниями, щедро показанными мне. После того, как под руководством полковника я успешно справилась со всеми ранеными, пришла очередь бедолаги, получившего топором между глаз.

Потребовалось восстанавливать какие-то непонятные жилки, сосудики и тяжи, связывавшие оба полушария мозга. Для образца целого мозга я попросила Молчуна сесть на табурет напротив, благо по возрасту он подходил. Вообще, Молчун послужил образцом для лечения многих раненых. Позже мне рассказывали, что это сильно изменило отношение к нему, теперь к молчаливому, худенькому парню относились с большим уважением, считая, что в нём есть что-то такое, что помогало мне. Николай Александрович вздёрнул бровь, хмыкнул, но промолчал. Пока моё заклинание копирования сращивало, выращивало и просто заполняло полости мозговой жидкостью, я не услышала ни единого слова от своего учителя. Когда мы с ним вывели больного из некоего подобия стазиса, созданного полковником, страж оказался почти в полном порядке, просто с координацией движений были небольшие проблемы, но по мере того, как он ходил по комнате, разговаривал с нами, выполнял различные упражнения, его движения становились всё плавнее и лучше, так что через полчаса он покинул медпункт практически здоровым и пригодным к несению службы.

Время близилось к обеду, а новые раненые не поступали. Я вышла из медпункта, и всё встало на свои места. К моросящему дождю, перешедшему в злой зимний ливень, добавился пронизывающий ветер, нёсший с запада новые тучи. Пение шаманов, похоже, не дало результата. Тут вдали появился разносчик, по своему обыкновению вопивший изо всех сил: «Обед! Горячее! Обед!» И мы пошли мыть руки и доставать миски.

За обедом Николай Александрович ничего не говорил, просто посматривал на меня с какой-то затаённой хитринкой. Долго этого я вытерпеть не смогла и спросила его прямо:

– Что? Почему вы так на меня смотрите?

– Да вот, думаю, почему в медпункт приносят такие огромные порции? Ты просто посмотри, ведь так мне не накладывают и в госпитале, а я ведь там начальник! А тут, посреди лагеря кормят как на убой, да ещё, ты посмотри, к чаю булочки принесли! Их-то точно специально пекли, ведь в меню такого нет!

– Ну, тут всё просто. Вчера утром орки прорвались на одном из участков, хозвзвод, в том числе и поваров, бросили на прорыв. Орки, конечно, покрошили их в капусту, но продержаться до подхода резервов наши хозяйственники смогли. Ну, а я не дала им помереть, только один погиб, голову пришивать я не умею. Вот в благодарность они меня и кормят, нашего разносчика я собирала из шести кусков, например. А цветы на окне – принёс один из наших лейтенантов, уж где взял – не знаю, но теперь при встрече кланяется. Как потом мне служить среди такого обожания?

– Легко служить, поклонников будет море. Как узнают, что незамужняя, так и жди толпу желающих осчастливить тебя.

– Вы только молчите, а остальные не догадаются.

– Ну-ну.

Так непринуждённо болтая, мы покончили с обедом. Погода оставалась мерзкой, но дождь перестал, только ветер продолжал дуть с жуткой силой. Точно дела шаманов, подумалось мне, к утру все высохнет, если ветер не прекратится. Так и вышло. Утром ветер утих, и орки пошли на приступ.

Непонятна была и сама идея строительства крепости так далеко в землях орков. Значительный массив прекрасных плодородных земель, лежавших чуть южнее Десны, оставался невозделанным, а Русское Верховенство возводило крепость в самом центре орочьих земель, словно провоцируя орков на конфликт. Дело ещё осложнялось тем, что где-то здесь, на землях, занятых крепостью, находится, как говорят орки, могила некоей богини. Дескать, лежит она там и ждёт своего часа. Заточил её туда брат, погрузив богиню в долгий сон, чтобы не мешала она ему править южными землями и детьми степей, орками. Вот орки и стремятся владеть этими землями, чтобы, когда придёт час пробуждения богини, оказаться рядом и передать её в руки брату, который снова погрузит её в сон на тысячу лет.

В таком ключе идея строительства крепости выглядела и вовсе безумной. Понятно ведь, что бог не успокоится, пока весь народ орков не ляжет под стенами крепости или люди не уйдут отсюда. Но это была высшая политика, мне мало доступная. Что я той богине? Что она мне? Какое-то кровожадное чудовище, которых немало на небесах, охотится на другое, не менее кровожадное чудище. Жаль только, что от войн богов у людей спины трещат.

Утром раненые начали поступать рано, ещё до завтрака. Орки, желая отыграться за пропущенный день, лезли на наш вал с утроенной силой и безрассудством. Они прыгали на мечи, норовя хоть кого-нибудь утащить за собой на тот свет, дрались, будучи надеты на копья и даже лёжа уже на земле, полумёртвые, норовили кого-нибудь достать своим ятаганом. Кроме того, у многих орков оружие оказалось смазано ядом, так что количество лежавших в стазисе выросло неимоверно, за неимением места санитары складывали их прямо на улице, под окнами медпункта, и вскоре этот склад начал напоминать дровяную биржу или ещё что похуже. Николая Александровича ещё утром срочно вызвали в госпиталь, там, похоже, совсем не справлялись с количеством раненых, да и мне приходилось несладко. Средство против яда я нашла довольно быстро, но, как ни крути, это была дополнительная операция, а времени не было совсем. От обеда я решительно отказалась, только ходячих под окнами стояло и сидело человек тридцать, а ещё ведь тяжелораненые! Их уже накопилось больше пятидесяти, и я плохо представляла, когда займусь ими.

Свободных рук уже не было. Хозяйственный взвод снова был привлечён к обороне, даже штабные писари были брошены в бой. Наша защита медленно начинала сдавать, всё чаще орки прорывались в тыл и ими занимались переброшенные к нам на подмогу какие-то армейские части. Поговаривали, что на других участках дела идут не лучше, орки везде лезут, как в последний бой. Одновременно разворачивалась и магическая битва. Пользуясь практически неисчерпаемыми запасами маны богов, шаманы всё чаще прорывали щиты наших магов, забрасывая в крепость огромные глыбы земли, убивавшие и калечившие всех без разбору. Я долго не могла понять, почему шаманы, пользуясь такой огромной силой, просто не нанесли удар по фронту, они легко бы проломили бы нашу оборону, а закрывать такую брешь было некем и нечем. Потом догадалась. Боги наверняка боялись неведомого им богоборца, убившего Доху. Атаковавший через шамана бог был бы хорошо заметен и уязвим, а стать песком времени не хотел никто, ведь оттуда возврата нет. Но и так орки приближались к победе. Всё слабее было наше сопротивление, всё чаще слышались победные крики осаждающих. Надо было что-то делать, только что? Стоило бы мне проявить свою силу, как на меня накинулись бы все боги, а я и с одним-то случайно справилась.

Но попробовать можно. Прервавшись на минуту, я вышла наружу. Как ни старались мы держать открытыми дверь и даже окна, всё равно запах в медпункте был очень тяжёлый. Запах боли и беды, крови и смерти. От свежего воздуха у меня даже закружилась голова и я пошатнулась, но была тут подхвачена десятком рук. Раненые поддерживали меня, говорили что-то ласковое, но я не слышала их. Снаружи натиск орочьих богов был намного сильнее ощутим, они гнали своих подданных в бой так, словно это действительно был последний бой.

Кое-как освободившись от чужих рук, я прошла на задний двор. Забора вокруг него не было, лишь чуть поодаль стояло отхожее место и возле него росла какая-то трава. О, травинка! Теперь я могла и попробовать. Работа с ранеными мало сказывалась на моём магическом запасе, всё-таки раны обрабатываешь малым запасом и рунами, а основной резерв лежит втуне. Поэтому я и не боялась взгляда чужих богов, такие маги их не интересовали, они искали гиганта. Хорошо, что время рунных магов давно прошло и боги забыли о самых страшных своих врагах!

Подойдя к туалету, я, не стесняясь недоуменных взглядов, сорвала травинку и пошла назад, к задней стороне избы, туда, где меня никто не мог увидеть. Присев на какой-то камешек, я внимательно огляделась магическим зрением. Боги были хорошо видны. Они напоминали яркие факелы, пылавшие среди дыма и тумана, на первом плане светились четыре звезды, чуть поодаль горели ещё пять. Признаться, я не ожидала такой мощи. Девять богов! Понятно теперь, почему орки как бешеные прут вперёд. С такой силой можно брать голыми руками и настоящие крепости!

Но пора было писать. Сначала я хотела просто слегка попугать чужое воинство, превратив почву в серый песок, такой, как я видела в открывшемся портале. Но потом я почувствовала, что мир вокруг просто перенасыщен водой, всё-таки зимние дожди сделали своё дело, залив всё вокруг. И само пришло некое стихотворение, что-то о водяных струях, сплетающихся в землю, деревья, даже в камни. Наученная прошлым опытом, я уколола себе палец, и, обмакнув в кровь травинку, склонилась над землёй.

Сначала ничего не происходило. Я уж было собралась возвращаться, всё-таки там раненые, а тут, ну, не получилось и ладно, хоть свежим воздухом подышала, когда моё внимание привлёк тоненький ручеёк, появившийся у моих ног. Только что его не было, и вот, он уже течёт. И чем дольше я всматривалась в него, тем чуднее были картины, видевшиеся в воде.

Орки отступили внезапно и беспорядочно, бросая своих раненых и убитых. Обоз был оставлен на этом берегу Самары и прилично пополнил запасы крепости. А через два дня пришли передовые отряды, спешившие к нам на помощь, появились профессиональные маги-лекари, новые командиры в красивых, не рваных мундирах. Всё вставало на свои места. Нам раздали причитающуюся долю пряников, всем дали медали «За оборону Самары», когда только начеканить успели? Потом раздали страждущим очередные звания, меня, кстати, обошли, видимо, решили, что много – вредно. Правда, я получила ещё одну медаль, «За спасение жизни» с мечами и лавровым венком, став весьма узнаваемой в крепости персоной. Николай Александрович предлагал мне место в госпитале, обещал помочь с поступлением в академию, но я отказалась.

Мне хотелось ещё чуть-чуть побродить по степи, увидеть степную весну. А госпиталь… Сколько ещё будет в моей жизни этих госпиталей, думалось мне, успею ещё наглядеться на страдания. И я попросила назначение на заставу. Мне предложили послужить на Второй заставе, на правом берегу Днепра, и я, недолго думая, согласилась.

На страже рубежей. Проклятая Могила

Застава на правом берегу Днепра по своей сути была самостоятельным разведывательным подразделением. Занимая один из холмов, на которые так был богат правый берег, она разбрасывала свои щупальца-отряды далеко на запад и на юг, иные доходили даже до Дуная, огромной малоизученной реки на крайнем Западе. На юге отряды Второй заставы частенько добирались до Оливии, нередко проникали в Крым. Вторым делом на заставе была борьба с пиратами, контрабандистами и прочей нечистью, привольно себя чувствовавшей на ничейных, по сути, берегах Днепра. Орки и сами не брезговали грабежом, но были довольно ленивы и редко нападали на плывущие караваны, довольствуясь некой формой пошлины, взымаемой на порогах. Купцов они убивали редко и грабили в меру, не разоряя дотла.

Другое дело пираты. Эти обчищали досуха и тех, кто не годился в рабы по причине возраста или увечья, безжалостно убивали. Поймать их было трудно, при первых признаках опасности шайки растворялись в обширных днепровских плавнях, пряча свои базы на многочисленных островах. Война с ними шла долгая, и конца ей не было видно. Неиссякаемым поставщиком вольного люда служили и города вдоль торгового пути, и имения дворян, откуда народ бежал, спасаясь от жестокого угнетения и огромных поборов. В некоторых имениях помещик забирал себе до трёх четвертей урожая! Так и подпитывался вольный народ Днепра.

Для начала мне и моему отделению предложили попробовать свои силы в поимке банды Лысого Чёрта, орудовавшей выше по течению. Лысый Чёрт прославился тем, что он не брал рабов, развешивая всех пойманных на реях подожжённого и отправленного вниз по течению судна. За его голову, как водится, объявили награду, но толку было мало. Засылаемые в его банду осведомители пропадали без вести, видимо, он обзавёлся собственным магом-менталистом. Чёрт был осторожен и хитёр, банда его никогда не была велика и свила себе гнездо на островах, где-то в дне езды на север от Второй заставы. Вот мы и отправились ловить эту банду. Конечно, надежды на то, что мы своими силами с неё справимся, было мало, поэтому мне сунули амулет связи и приказали, обнаружив банду, сразу звать на помощь. Амулет я должным образом изучила и зарыла в землю, чуть отъехав от заставы. Решено было забрать его на обратном пути. Выезжали мы заведённым у нас образом: попрыгали, получше увязали всё, что звенело, я обошла всех, но в этот раз ничего магически фонящего не было. Народ глядел на это представление с усмешкой, мол, санитары из себя крутых разведчиков строят.

Но нам было не привыкать. Пусть смеются! Зато целей будем.

В степи мы расположились обычным строем разведки: я чуть впереди, за мной, чуть левее, Саша, потом уступом всё отделение. Лошадей мы не гнали, не спеша продвигаясь вдоль Днепра на север, чутко слушая и осматривая степь. Овраги мы объезжали поверху, стараясь не спускаться в балки. Пару раз обнаруживала сторожевые плетения, выглядевшие довольно свежо, будто их поставили пару дней назад. Сами по себе они не представляли ничего серьёзного, так, обычная сторожка, но зачем она в степи? Сигнальные нити уходили к берегу, теряясь в прибрежных кустах, и мы просто объехали их, продолжая продвигаться на север. Заметных отсветов разумной ауры не было, иногда проглядывали явно звериные ауры, олени или дикие быки паслись в прибрежных зарослях. Один только раз, уже под вечер, я уловила что-то, похожее на ауру разумного, но Молчун указал мне на караван из пяти судов, идущий вверх по Днепру. И всё же, было что-то не то в этих обрывках маны, разносимых ветром. Ладно, подумалось мне, мы сюда завтра заглянем.

На ночлег мы встали довольно далеко от берега, забравшись в сухую бочажину, укрытую со всех сторон. Быстро приготовили еду, и, когда спустилась ночь, все уже спали, охраняемые чутким ухом часовых. Мне приснилась парочка счастливых богов. Они носились над волнами моря и что-то кричали радостно и счастливо. Ах, как же им там хорошо, подумалось мне. Обрадованная чужим счастьем, я заснула, улыбаясь.

А утром мы вернулись назад и нам дорогу преградила сторожка, поставленная этой ночью. Подойдя к ней, я почуяла некие обрывки ауры, следы чужого заклинания, запах, не знаю, как и сказать, но теперь я запомнила магический след этого любителя расставлять охранные заклинания. Положив руку на землю, я вслушалась в её колебания, сжатия под шагами. Это результат битв с богами, подумалось мне. Раньше не было у меня такой вот чувствительности к чужой магии.

Кто-то шёл. Осторожно и чутко, но шёл. Хуман явно торопился, хоть и пытался красться, но очень уж часто он переставлял ноги. Я понимала, что он не должен уйти. У банды явно был свой крот на заставе, иначе как бы человек знал, где на нас ставить охранные заклинания? Ну да ладно, сейчас, голубчик, сейчас. Метнувшись назад к своей лошади, я схватила лук и быстро надела тетиву. Нужна только одна стрела, второго шанса не будет, одним отделением все кусты не прочесать, хуман уйдёт. Стрелу я выбрала эльфийскую, длинную. Такие стрелы далеко летят, но плохи для стрельбы навскидку. Я не буду торопиться, до берега шагов триста, надо тщательно прицелиться.

С луком в руках я выползла на голый отрог холма, возвышавшийся над глубокими балками, уходившими в густые переплетения ветвей деревьев. Здесь я была как на ладони, поэтому подняться планировала в последний момент. Аура человека была теперь хорошо видна, вот он подошёл к берегу, нагнулся к чему-то, может, к лодке? Ага, вот в чём дело! Амулеты! Он просто расставляет амулеты и активирует их. Маг где-то далеко, как бы не на том большом острове, что делит течение Днепра на два рукава. Вот человек выпрямился, амулеты у него на груди. В сумке? Хорошие амулеты, кстати, совсем не теряют ману, кто их только делал, вот вопрос. Человек подошёл к берегу, другого случая не будет. Я встала на колени и выстрелила. Стрела по пологой дуге унеслась к невидимой с моего бугра цели. Я снова упала на землю, аура человека погасла, а потом и амулеты. Видимо, он упал в воду, она разрядила их. Ползком вернувшись к своим и сняв тетиву с лука, я велела продолжать движение. И мы прежним порядком поехали дальше.

Так мы продвигались почти до самого вечера, когда нечто новое привлекло моё внимание. Зимняя степь – очень чуткая вещь. Нет свежей травы, верней, она пока прячется под пожелтелой мокрой соломой, спят хитрые суслики и толстомордые хомяки, куда-то разбежались лисы и улетели орлы. Табуны диких быков ушли на север, поближе к лесу, олени и лошади откочевали на юг, туда, где тёплые ветра не дают замёрзнуть земле, и молодая трава уже вовсю ищет себе дорогу. В такой степи нужно быть очень осторожным с применением магии. Далеко видны маги, дальше, намного дальше, чем летом.

Так я и почуяла впереди нечто странное. Очень всё было похоже на отряд, в меру увешанный различными амулетами, сопровождаемый парочкой магов и ещё чем-то, чего я не встречала раньше. Мы тут же свернули с дороги и устремились к видневшемуся на горизонте кургану, на карте обозначенному как Проклятая Могила. За что его так обозвали узнать было не у кого, но выбор был небогатый. С его вершины степь была видна на много тысяч шагов, оттуда мы легко проследим путь этого неизвестного отряда. Что будет, если и они свернут к кургану, я забыла подумать. Всё равно, степь была достаточно плоской и отступать было некуда, встречный отряд явно шёл на рысях, мы бы просто не успели бы скрыться в прибрежных оврагах.

Проклятая Могила представляла собой традиционное захоронение какого-то степного вождя. Крутой холм, обложенный дёрном, вход с западной стороны, укреплённый плитами песчаника. Обычно такие захоронения быстро разграбляли ещё при жизни сыновей похороненных там ханов, но это нимало не смущало орков, продолжавших с завидным упорством насыпать новые холмы посреди степи. Раньше ещё воздвигали на самом верху статую бога, особенно благоволившего к покойному, но, ввиду испортившихся отношений орков и гномов это делалось теперь редко.

Проклятая Могила могла похвастаться плитой, перегораживавшей проход к усыпальной камере. Похоже, её ещё не успели разграбить, или благочестивые потомки просто прикрыли проход от дикого зверья. На верху кургана, куда я сразу же забралась, лежала какая-то статуя, но ветер и дожди сделали своё дело, и теперь она напоминала всего лишь огромный огурец.

Чем дальше, тем больше мне не нравилось наше задание. Слишком много неслучайных случайностей сопровождало его. Например, этот отряд. Он промчался мимо, разворачиваясь ловчей сетью, и я догадывалась на кого шла охота. Пятьдесят сабель должны были просто смести наше отделение. Тревожило то, что в сторону Проклятой Могилы всадники даже не посмотрели. Эх, надо было оставить того человека ставить амулеты! Кажется, его смерть послужила началом для непонятной пока цепи событий. Но что не так с нашим курганом? Я решила немного заглянуть внутрь, пока ещё оставался час до заката.

Плиту мне помогли немного сдвинуть так, чтобы я могла проскользнуть внутрь. От сопровождающих, понятное дело, я отказалась, хоть Саша и настаивала, но факел взяла. Зачем кому-то знать о моём ночном зрении? Обещала вернуться к ужину, самое позднее – к рассвету.

Внутри было сухо и, как ни странно, тепло. Камни, огораживающие ход, были прилично оплетены корнями и служили домом ордам крохотных сороконожек, шустро разбегавшихся от света факела. Пахло землёй и свежесорванными травами. Опыта подземных путешествий у меня не было, но тут пока всё шло хорошо. Через десять шагов я подошла к закрытой двери. О, это была ДВЕРЬ! Каменная, вся покрытая золочёной рунической вязью, сплетавшейся в великолепный узор, изображавший сидящего дракона. Петли тускло отсвечивали в сете факела медью и, похоже, совсем не пострадали от времени. Вместо ручки висело здоровенное резное медное кольцо, которое держал в своей правой лапе дракон. Красиво, конечно, но меня больше интересовал текст, так затейливо сплетённый.

А надпись, между прочим, гласила: «Вошедший в дом сей печали, разделит её до конца, обратно не выйдет так просто, не выпустят двери глупца. Принёсший запертой свободу, останется тут навсегда. Поэтому стой, лишь бессмертный сумеет пройти до конца! Умрут все, кто двери откроет, но их не приемлет земля!» Ну-ну, подумала я. Уже испугалась. Все эти рунные запоры, штука, конечно, надёжная, но подобрать к ним отмычку можно. Вначале я попробовала просто стереть надпись, но оказалось, что она закольцована – рискни я удалить хоть одну черту и вся мощь, привязанная к этому заклинанию, ударит по мне. Сколько там прицепили неизвестные писаки я не знала и узнавать не хотела.

Попробовав другой путь, я на удивление легко нашла способ открыть дверь. Оказывается, двери соответствовал ключик – рунная надпись на камне, привязанном рядом. Корни скрывали этот камень, но слабое свечение надписи выдало его. Достаточно было просто приложить его к двери, и она открылась. Перед тем, как зайти в тёмный проход, я предусмотрительно захватила камень-ключ с собой. Проход продолжался ещё шагов двадцать, плавно понижаясь. В конце обнаружилась ещё одна дверь, на этот раз представлявшая собой переплетение силовых линий. Плетение было выполнено великолепно, без сучка и задоринки, ни одной оборванной нити. Заметить его было очень сложно, но ажурная сеть была готова разрезать неосторожного путника на мелкие кусочки. Выдавало эту сеть лишь слабое свечение, исходившее от переполненных маной линий узора.

На этот раз я задумалась надолго. Подобные сети мне описывал Улаф, рассказывая о сигнальных и сторожевых заклинаниях. Такая вот картина получается после срабатывания сигнальной нити, когда основное заклинание разворачивается и рубит неосторожного вора. Как свернуть сеть? Она ведь заодно выполняет функцию двери, весьма надёжно отгораживая охраняемое помещение от внешнего мира. Улаф говорил, что у таких сетей всегда есть кончик, потянув за который, можно свернуть всё плетение. Ну что ж, поищем кончик! Искать было весьма сложно, ведь мало того, что нити заклинания почти невидимы, такие вот концы обычно очень хорошо прячут, маскируя под какую-нибудь деталь двери, архитектурное украшение. Стоп! А чего это я тут страдаю? Давай-ка послушаем пол, стены, нить ведь явно будет чужеродна им! Вместо конца нити обнаружился весьма интересный механизм: мощный источник, периодически выбрасывавший порции маны в нити плетения. О том, чтобы разрядить его, нечего было и думать: пара тысяч единиц маны не оставляли мне ни малейшего шанса.

Пришлось снова и снова скользить магическим взглядом по плетениям, пытаясь обнаружить хоть какой-то край этих ажурных узоров, сливавшихся перед взглядом в одно огромное целое…

Стоп! А что тут написано, если посмотреть на всю вязь сразу? Вот и решение: «нажми сброс». Осталось догадаться, что это за «сброс» такой, и где его нажимать. Нет, я, конечно, любезный друг, знала значение слова «сброс», но как на него можно нажать? По краям плетения ничего, внешне отличавшегося от остального, не было. Единственным кандидатом на пресловутый «сброс» оставался небольшой выступ на поверхности источника, в отличие от прочих, весьма многочисленных выступов, не завязанный на пучки нитей маны, что входили и выходили из источника.

О, это было тяжело даже на взгляд! Этот проклятый выступ был расположен среди весьма мощных потоков маны, к тому же не стоявших на месте, а периодически извивавшихся, перекрывая при этом доступ к вожделенному месту. Пришлось утончать щуп, которым я пыталась дотянуться до выступа, попутно я освоила умение изгибать щуп, казавшееся мне ранее абсолютно бесполезным. И всё равно, для задуманного у меня было не более десятка мигов, потом извивы потоков полностью скрывали от меня доступ. Можно было, конечно, попробовать вслепую нажать на выступ, но что будет, если мой щуп заденет хотя бы один пучок маны? Вблизи источника все потоки были обвиты тонкими подозрительными нитями, и я считала, что это в некотором роде сигнальные плетения, задевать которые не стоило.

Пришлось рисковать. Сначала я, конечно, проверила в стороне, как будет выглядеть и работать мой щуп и лишь потом неуверенно протянула его к выступу.

И еле успела убрать щуп. Слишком медленно! На всё про всё у меня было не более десяти мигов! Щуп пришлось формировать по месту, обходя пару сложных мест, при этом выступ я видела сквозь с одной стороны, а тянулась к нему с другой. Вторая попытка… Третья… Только с пятого или шестого раза мне удалось дотянуться до выступа. Но нажать его я не смогла. Слишком слабый щуп! Накачать энергией его я уже не успевала, время истекло, пришлось срочно развеивать созданное.

Нет, такой метод не годился. Пришлось отойти немного назад, сесть и подумать. Сразу тянуть мощный щуп? Не получится. Чем он мощнее, тем сильнее он пытается выровняться, все изгибы мне дадутся труднее, а это время, которого и так не хватает. Попробовать с другой стороны? Там ситуация ещё хуже, сигнальные плетения временами соприкасаются, полностью перекрывая доступ.

Я долго сидела и перебирала в уме разные варианты. Все они были хороши, но отличались одним существенным недостатком: я не могла их воплотить. И тогда мне в голову пришло совершенно безумное решение, но другого я не видела.

Я начала размещать стационарные плетения на поверхности источника. Технически это было не сложно, поскольку источник представлял собой чёрный гладкий куб из неизвестного мне материала, на котором располагались различные выступы. Я расставляла на его поверхности различным образом повёрнутые и изогнутые крохотные экраны, высотой в полпальца и длиной не более пальца. Не могу сказать, что это было просто. Ограниченное время, неудачный угол обзора, мощный общий фон, к тому же периодически менявшийся, сильно затрудняли мою работу. Но я справилась! Идея же состояла в том, чтобы бросить в выступ небольшой шарик общей маны, который бы по дороге рикошетил от установленных мной бортиков и облетал бы все потоки.

О промахе не хотелось и думать. Слабую надежду давало лишь отсутствие связи между мной и шариком, сеть набросится не на меня, а уничтожит всего лишь небольшой шарик маны. Но как будет на самом деле я не знала, как и не знала, это ли пресловутый «сброс». Не попробовав – не узнаешь, и я, дождавшись нужного расположения потоков, запустила шарик в цепь бортиков.

Шарик отразился от первых ворот, повернул, отразился от вторых, третьих… Он плавно пролетел над самым источником и, отражённый последним бортиком (я его, кстати, установила лишь с десятой попытки!), точно попал в тот самый выступ. И ушёл в него. Учитывая, что по дороге шарик развеял все бортики, я заранее решила, что в случае неудачи больше пытаться не буду, слишком уж рискованное выходило занятие.

Минуту ничего не происходило. Потом потоки маны начали утончаться, слабеть, и наконец, пропали, втянувшись в источник. Взамен немедленно развернулась тончайшая сигнальная сеть, тоже перекрывшая проход. Ну, тут уже было проще! Обходить сигнальные сети меня учили лучшие воры нашего квартала и я представляла себе, правда, любезный друг, лишь в общих чертах, что нужно делать.

Не могу сказать, что мне удалось сразу пройти это препятствие, однако я сумела его преодолеть. Но раскрывать секреты мастеров тёмных гильдий я не буду. Мало ли кому достанется прочесть мой труд, а я не хочу помогать в столь неблаговидном деле, как взлом чужих замков.

Потом была ещё одна дверь, дальше я встретила почти разряженное плетение, видимо, никто так далеко не заходил. За ним пол начал плавно понижаться и за поворотом коридор кончался небольшим залом, погребальной камерой, подумалось мне.

В центре неожиданно просторного помещения саркофага не было. Там на цепях над неким алтарём была плашмя подвешена женщина. Её тело было иссушено до состояния мумии, кожа потемнела и плотно прилегала к костям, груди двумя сухими лоскутами кожи свисали вниз под тяжестью каких-то амулетов, вдетых в соски. Волосы свалялись и неопрятной паклей закрывали лицо. Цепи были надеты на пальцы рук и ног, отдельный ошейник охватывал горло женщины. Даже на расстоянии ощущался материал цепей и кандалов – тот самый проклятый мельрион [Мельрион – сплав на основе серебра, платины и других благородных металлов за исключением золота. Точный состав утерян, как и способ получения. Известно, что мельрион поглощает ману, плотность насыщения – 15х10Е6 ед./кг, сплав отличается высокой хрупкостью, другими металлами практически не смачивается, поэтому применяется в виде литых изделий, вставок небольших брусков, порошка. Является большой редкостью и крайне дорог. Несколько изделий из мельриона демонстрируются в Музее магического искусства в Сурабае.], сплав, поглощающий ману. К коже женщины дополнительно были прикреплены в разных местах на зажимах всевозможные тяжести из мельриона, не оставляя ей ни малейшего шанса на применение магии, буде таким умением она обладала.

Женщина была жива! Это было странно, но я видела в ней слабые потоки маны, текущие по нитевидным каналам. Так оставить её я не могла и решила аккуратно переместить женщину на пол. Сначала пришлось снять многочисленные амулеты и оковы, оставившие жуткие темно-синие следы на коже несчастной, потом уже отделять цепи (хорошо, что мельрион хрупок как стекло!) и переносить лёгкое, почти невесомое тело на пол. Больше всего я боялась коснуться алтаря, он был покрыт рунными письменами, прочесть я их не смогла, но общее ощущение мощного потока демонической маны осталось. Кто его знает, что там написано, и какие там силы намешаны? Нет уж, обидно было бы вызвать какую-нибудь дрянь неосторожным касанием!

Когда я осторожно укладывала тело несчастной на пол, то заметила, что алтарь, против обыкновения, не сплошной камень. Сбоку было отверстие квадратной формы, аккуратно закрытое вставленным камнем. На нём не было никаких рун, и я смело вытащила его. Обнаружилась ниша, в которой лежал завязанный мешок с какими-то тряпками и, похоже, оружием. Ещё там же нашлась шкатулка или, скорее, некий небольшой ящичек, закрытый на примитивную задвижку. Разбираться с его содержимым я не стала, решив, что посмотрю потом, когда выберусь отсюда, а вскрывать узел на мешке – тем более не захотелось. Иной раз такие вот узлы и задвижки защищены лучше сокровищниц владык! Из интересного нашлись развешанные по стенам щиты, богато украшенные золотом, но количество плетений, окружавшее их, отбивало всякую охоту возиться с ними. Скорее всего, эти украшения были ловушкой для жадных воров. В крайнем случае, потом приду ещё раз.

Забраться в чужую гробницу – это полдела. А вот уйти с добычей – вот это дело! Мешок я пристроила на грудь, ящик сунула в свой вещмешок, который тоже разместился спереди, а вот женщину я планировала пристроить сзади, привязав её как ребёнка. Нет, так оно и получилось, но пришлось повозиться. За долгие годы её тело закостенело в той позе, в которой оно висело. Некоторую надежду, правда, давало то, что после того, как я уложила его на пол животом вниз, потихоньку спина начала выпрямляться. А ещё были руки, расставленные в стороны…

Но я справилась! Обратная дорога всё же была легче, если не брать во внимание то, что я стала в два раза толще и наполовину тяжелее. Чего я не ожидала, так это того, что под землёй я провела целые сутки, меня уже всерьёз собирались идти выручать.

– Сана, что, кроме мумии в гробнице ничего не нашлось? – Саша не могла отказать себе в удовольствии вдоволь поиздеваться, глядя как я аккуратно снимаю необычный груз со спины.

– Госпожа сержант, тут неподалёку есть пара подходящих камней… Перетрём в порошок, или так, целиком к знахарям на продажу потащим? Я слыхал, что за целый сушёный труп они больше дают! – Топор тоже не смог промолчать, да и остальные пустились наперегонки соревноваться в остроумии.

– Вам потом стыдно будет! – честно предупредила я их, но кто такое слышит?

Тело же неизвестной на глазах наполнялось. В магическом зрении хорошо было видно, как мана вливалась в источник, на глазах начавший расширятся, и вскоре он выпирал среди обтянутых кожей живота и рёбер тугим мячиком. От него мана струилась живительными потоками по набухавшим, как ветки весной, каналам, оживляя и напитывая иссохшее тело. Такими темпами через день спасённая заговорит, если, конечно, у неё остался рассудок…

Этот день у нас был. Отряд, прочёсывавший степь, теперь возвращался, по-видимому, повстречав другой такой же, всадников стало примерно вдвое больше. Ехали они, не торопясь и внимательно смотрели по сторонам, правда, и в этот раз Проклятая Могила была обойдена вниманием. Почему? Ответа не было. Фон от неё шёл, конечно, весьма и весьма нехороший, я бы сказала, действительно тянуло душком проклятия, добротно так построенного и со вкусом произнесённого. Но… ведь магический фон ещё не повод шарахаться от кургана? А неизвестные всадники явно избегают этого места. Мои же станичники ничего не чувствуют! Что не так?

Ответов не было. Их не было и на другие вопросы, что весёлыми тараканчиками скакали у меня в голове. Ничего. Надеюсь, завтра я узнаю первую часть истории, а там подтянутся и остальные!

Женщину я устроила под отдельным пологом, опутав его сторожевыми и охранными заклинаниями, так что, если, паче чаяния, она начнёт самостоятельно двигаться раньше расчётного срока, незаметно выбраться из-под полога возможности у неё не будет. А там посмотрим.

Утром я вошла под полог. Кожа посветлела, лицо перестало походить на лицо трупа, синяки, оставленные браслетами, значительно уменьшились в размерах. Женщина становилась похожей на хуманку и, во всяком случае, переставала напоминать жертву страшных пыток.

Я теперь неотрывно сидела рядом с ней, ожидая пробуждения. Станичники во главе с Сашей ходили смущённые и громким шёпотом обсуждали: могла спасённая их слышать или нет. Чего уж теперь беспокоиться? Раньше надо было думать!

И вот, в один прекрасный момент, женщина открыла глаза и закричала. Она визжала и пыталась отползти, но сил на это у неё ещё не было. Потом она так же резко замолчала, как и начала кричать.

– Вот, значит, как. Мой проклятый жених решил подарить меня тебе. Ну что же, теперь ты будешь терзать меня? И что ты придумала? Мельрион надоел, да? Снимешь с живой кожу? Или что? Расскажи, потешь своё воображение! – У неё оказался приятный, чуть хрипловатый грудной голос.

– Ты о чём это? – Я что, похожа на садистку?!

– Так просто мой жених от меня не откажется. Чем ты заплатила ему за меня? Или… ты работаешь на него? – Похоже, мельрион плохо подействовал на разум неизвестной.

– Я не понимаю тебя. Какой, к гоблинам, жених? Какие пытки? Я – простой человек, которому захотелось забраться в ещё не разграбленный курган.

– С ума сойти! Меня спасла грабительница могил! То есть, ты просто залезла в мою тюрьму, даже не зная, что там?! – она хохотала как безумная, вытирая слёзы.

– И что смешного? Ну а что, лучше было бы, если бы я поостереглась грабить курган? – Нет, и что такого я сделала?

– И зачем вы вытащили меня из ада? Я уже была готова согласиться на все требования моего проклятого жениха, но он всё не шёл, а муки длились и длились… Я прокляла тот день и час, когда отказала ему, ведь все мои родные уже были мертвы, и даже их имена наверняка умерли, уничтожив даже память о них. Зачем вы спасли меня? Что вы хотите получить от меня? Мало было истерзать моё тело, теперь будете рвать на куски мою душу? Да убейте же меня скорее, я не могу больше! – несчастная рыдала, прижимая руки к груди, – Что же вы за звери, как вы так можете…

Это, конечно, была простая истерика, но меня порадовало то, что, судя по всему, разум не покинул это тело за долгие годы, что оно провело в кургане. Но теперь меня терзал другой вопрос: а что делать дальше? Вот, приведём мы её в некоторый порядок, а потом – нам нужно возвращаться на заставу, а её куда? Привести с собой, так ещё неизвестно, что там за история с этим женихом… Прятать её нам негде, да и как долго нам придётся это делать? А есть она что будет?

Кстати, я до этого никогда не встречала хуманов, у кого, как у неё, тело процентов на семьдесят состояло бы из маны. Вот уж воистину дитя маны! Поэтому вопрос питания для неё не стоял очень остро – источник сам наполнял тело нужным содержанием, но остальные тридцать процентов всё-таки требовали и обычной пищи. Пока я так размышляла, женщина прекратила рыдать и теперь уже осмысленно посмотрела на меня.

Мы познакомились. Её звали Тарой [Тара, Приводящая Рассвет – богиня последнего поколения старших богов. О ней и её поколении до нас дошли лишь обрывочные сведения, так как эти боги не успели оставить о себе память до начала Охоты богов (ок. 1800 – 1950)]. Несмотря на всё ещё весьма заметную худобу и острые углы суставов, она была очень хороша собой. Нет, она была божественно красива. Хрупкая на вид, но удивительно пропорционально сложенная, с молочно-белой кожей и огромными зелёными глазами. Рыжие, с медным отливом волосы перестали напоминать паклю и завивались волнами, обрамляя её ангельское личико.

Я хотела предложить ей свою запасную одежду, но всё оказалось проще. В её мешке лежал охотничий эльфийский костюм, в который она и облачилась. Теперь она стала просто неотразима – костюм скрыл все последствия заключения и превратил красавицу в богиню.

А потом мы сидели у костра и слушали грустную повесть о любви, ненависти и жажде власти. Повесть о последних днях старших богов.

На страже рубежей. Повесть о последних днях старших богов

Когда завершились основные бои Войны Механиков, настала пора затишья. Многие расы хуманов не пережили сражений и тех зверств, что творили победители. Среди выживших были люди, дриады трёх родов, русалы речные и морские, гномы горные и подземные, орки степные и лесные, светлые эльфы лесные, высшие или солнечные и лунные или ночные, феи западные и восточные, оборотни по видам животных, числом видов около двадцати, тёмные эльфы или, как они сами себя зовут, дроу, демоны-защитники и демоны-воины, боги и отдельные представители других рас, не всегда похожие на хуманов [С. МакКормик приводит список разумных рас, многие из которых нам известны только по этому перечню]. Правители сели за столы переговоров, но в мире продолжали кипеть отдельные сражения, походы и даже целые войны, не затрагивавшие весь мир, и поэтому считавшиеся обычным делом, дескать, это просто так, улучшение позиций перед переговорами. В этих войнах, оставшихся за бортом большой истории, однако, были истреблены целые расы хуманов и основательно подчищен мир от остатков уже истреблённых рас.

Боги были последней расой, созданной хитроумными магами и механиками[С. МакКормик была сторонницей гипотезы «созданных рас», которая утверждала, что все расы хуман кроме людской были созданы Союзом Магов и Механиков (СММ). Работа СММ была завершена незадолго до начала Войны Механиков и, среди прочего, явилась одной из причин начала этой войны, поскольку от контроля над созданными расами зависела власть в планетарном масштабе. Среди положительных аспектов этой гипотезы можно отметить естественным образом вытекающее родство всех рас хуманов, объяснение спонтанно возникающих среди людей аномалий, типа синдрома Петляева-Мирского (полное отсутствие магических способностей у ребёнка), существование магов-универсалов только среди людей и некоторые другие факты. Данная гипотеза, тем не менее, оказалась плохо подтверждённой документально, более того, большинство ранних источников ей противоречат, будучи наполнены спорами о первенстве среди так называемых Старших рас – светлых эльфов и гномов. В 4003 г. на расширенном заседании Всемирного Совета Магов данная теория была признана ненаучной и все работы по ней были изъяты из библиотек магических училищ. Подробнее по существу дела см.: «Протоколы заседаний Всемирного Совета Магов», т. XXXIV; И.О. Петров, «Войны мнений», Джакарта, 6105, стр. 156 и слл.]. Их создание должно было уравновесить мощь разрушительного начала появлением начала созидающего. Предполагалось, что демоны, созданные ранее будут служить защитниками и карающим мечом богов точно так же, как уравновешивались и другие рода маны в виде пар созданных рас.

Получалось красиво, Орки царили на земле, русалы владели водами, гномы управляли огнём, а светлые эльфы – ветрами, дриады создавали жизнь, а дроу не давали ей поглотить всё вокруг. Присматривали за этим благолепием боги, а демоны были инструментом донесения божественной воли до остальных.

Каждой расе были уготованы специальные места для поселения, строились дворцы для правителей родов и кланов, разграничивались зоны обитания, дабы разного рода конфликты не портили обещанную картину общего благолепия.

Дабы будущие жители обновлённой Земли не мучились всевозможными грубыми и грязными работами, нередко требующими совмещения навыков из различных областей, это место было оставлено для людей, как неспециализированной расы. Подумаешь, будут дворниками, золотарями, крестьянами… Наконец, могут быть и торговцами вразнос, тоже ведь важное дело!

Не все правители тогдашнего мира согласились с этим будущим, и война продолжилась. Когда же истощение сил и усталость от сражений стали повсеместными, то само по себе возникло равновесие – часть мира была преображена в соответствии с мечтами магов, часть осталась прежней, где все расы были перемешаны, а местами и вовсе остались одни люди, прочие же расы были оттуда насильственно изгнаны.

Богов всё это волновало мало. Они проводили время в великолепных Домах Богов [Уже к 2000 г. был разрушен последний обитаемый Дом Богов. Проводившиеся позже раскопки нарисовали великолепную картину прекрасных крепостей, построенных по единому плану и связанных между собой системой порталов. См.: В.П. Покровский, «Великая раса», Ташкент, 5836] – защищённых и благоустроенных крепостях, занимавших обширные участки лучших земель. Мощь союза богов и демонов была велика, интереса к делам простых хуманов они проявляли мало, так что Дома Богов простояли, по меньшей мере, первую тысячу лет. Боги помогали верующим, регулярно появляясь в храмах и оказывая услуги по исцелению страждущих, вызову дождя в засуху и тому подобному, демоны же наказывали, по просьбе верующих и за обильные подношения, зарвавшихся негодяев. Верующие, в свою очередь, не скупились на пожертвования, обеспечивая, тем самым, сладкую жизнь своим предметам почитания.

Но со временем начали возникать сначала мелкие, а потом и крупные проблемы. Дело было в том, что мир стремительно беднел. Истощённая войной и потерей восьмидесяти процентов населения цивилизация хуманов откатывалась назад. Всё чаще в храмовых копилках оказывались медяки и серебрушки, всё реже – золото. Боги и демоны, конечно, мириться с падением своих доходов не желали, но изменить ничего не могли. У хуманов больше не было денег!

К тому же Война Механиков закончилась. Уходили в прошлое страшные эпидемии, голод, жуткие гекатомбы на месте бывших городов. Жизнь потихоньку налаживалась, хоть и не была лёгкой. К тому же дриады и светлые эльфы охотно брались за лечение, а гномы встали к наковальням кузниц. Правосудие же оказалось в руках местных властителей, которые всяко были ближе, чем боги, лишь по праздникам приходящие в храм. Наступали спокойные времена, и прихожане предпочитали работать в полях и мастерских, а не стоять на коленях в храмах.

Пришлось искать новые способы заработка.

Теперь демоны работали телохранителями и охотниками за головами, в элитных отрядах наёмников участвовали в любых войнах. Богам пришлось тяжелее. Так случилось, что для их маны никто не озаботился созданием заклинаний, рассчитанных на точечное воздействие, подобных, например, малому исцелению. В ходу были заклинания, действовавшие сразу на сотни, а то и тысячи хуманов. А как быть, если перед тобой один-единственный верующий? Раньше можно было перепоручить его лекарям, и те охотно выполнили бы волю бога. Теперь же они просили за это денег, резонно замечая, что больных много, а лекарей мало, а кушать лекари тоже хотят, да и сухой коркой силы не очень-то восстановишь. И, опять же, у лекарей появлялись дети, а обучение тоже не бесплатное…

Так и оказались боги не у дел. Нет, богиня плодородия не страдала отсутствием работы, да и боги войны не бездельничали. Но основная масса слабосильных богов лет через пятьсот начала откровенно побираться. Ситуация усугублялась наличием у богов способности, которая напрочь отсутствовала у остальных рас хуманов.

Если, например, гном женится на орчанке, то девочки будут орчанки, а мальчики – гномы, и никак иначе. Только от брака с людьми большинство детей получались иной расы, хотя здесь вступал в действие случай. А вот у богов в смешанных браках всегда получались полукровки. Доля божественной маны у таких детей и их потомков в следующих поколениях всё уменьшалась, разбавляясь чужой маной, но в первом поколении всегда получались дети, которым доставалась половина божественной силы их родителя.

И таких детей становилось всё больше. Боги, ощущая себя высшими существами, особенно не задумывались о последствиях, соблазняя хуманов направо и налево, и если раньше это здорово помогало выживанию в тяжёлое время родов, чьи вожди несли в себе хоть каплю божественной маны, то в мирные дни сей дар чаще всего пылился под спудом. От старших родов отпочковывались младшие, ветвление шло всё дальше, возникали родственные и дружественные связи с родами, чьи старшие роды враждовали между собой… Короче говоря, к середине первого мирного тысячелетия, редкий род объединял три-четыре тысячи хуманов, в основном численность рода составляла пару сотен хуманов.

Теперь только ленивый не считался потомком богов. Никого не интересовало, что ту каплю божественной крови, что текла в жилах и эльфийским взором не разглядеть, но она же была! А раз так, то пожалуйте, с поклоном и целованием сапога, а иначе и не подходи.

Естественно, таких царёнков развелось по паре на каждую деревню, но быстро, всего за несколько сотен лет, ситуация пришла в нормальное русло. Особо спесивых попросту перебили, особо благоразумные махнули рукой на происхождение, а остальные кое-как утрясли порядок старшинства и установилась некая иерархия, учитывавшая количество божественной крови у какого-то определённого предка. И так бы всё и шло, постепенно переводя происхождение от богов в область преданий и легенд, но тут вмешались сами боги.

Богам хотелось кушать. Некоторые из них, по здравом размышлении, засунули поглубже божественное чванство и стали простыми жителями Земли. Они основывали ремесленные школы и училища, шли преподавателями в первые академии, работали врачами, кузнецами и художниками. И тем самым возвращали потихоньку всей расе богов полагающийся ей почёт и уважение. А некоторые брали в жёны дочерей вождей и патриархов, становясь, в итоге, во главе кланов и родов. И это были, чаще всего, славные правители!

Богов изначально было немного. Не более десятка тысяч. Во время Войны Механиков они себя не щадили, и война не щадила их, дети у них появлялись редко, многие пары их вовсе не имели, отлагая обзаведение потомством до более спокойных времён. А когда эти времена пришли – начались трудности с деньгами… В общем, к началу Войны Изменённых [1232 г.] богов насчитывалось не более пары тысяч. Бои этой войны в полной мере проявили сильные и слабые стороны божественных заклинаний: города на пути армии, имевшей в своём составе хотя бы одного бога, падали к ногам наступавших от лёгкого толчка, но стоило убийце подобраться к богу на расстояние удара – бог был обречён, не имея никакой техники персональной защиты.

С демонами, раньше охранявшими богов от подобных неприятностей, к этому времени боги рассорились, каждая из рас нашла свои источники доходов, да и предпочтения у них всегда были разными. Но во время войны не было у богов более грозных противников, чем демоны. Эти расы так яростно сражались друг с другом, что к концу войны можно было говорить о том, что обе расы практически истребили друг друга. Демоны бежали на крохотные острова в глубинах тёплых морей, а боги, которых осталось около сотни, оказались рассеяны на просторах мира.

Они жили, окружённые морем других рас, забывая свой язык и бесценное знание, что было передано им в давние времена, всё больше втягиваясь в сиюминутные хлопоты своего окружения, и уже через пару сотен лет мало чем отличаясь от обычных людей, по образу и подобию кого и были созданы.

Так бы всё и шло, глядишь, за тысячу лет исчезла бы и память о богах, но их дети-полукровки решили по-другому. Самые сильные из них, те, кто был детьми могущественнейших богов, держались вместе. Быстро оценив преимущества власти, полубоги мало-помалу создали тайное общество «младших богов», как они сами себя называли. После Войны Изменённых, когда в очередной раз голод и разруха собирали свой урожай, младшие боги, помогая одним и давя других, взяли под свой контроль караванную торговлю и неплохо нажились на этом. Индийские Войны, [1555-1614 гг.] когда люди и гномы резали светлых эльфов и орков, изгоняя их из городов и деревень Индии, а те в ответ зачищали от других рас степи и города Средней Азии, позволили младшим богам укрепить своё влияние среди орков и внедрить свои культы в общины гномов, вытесняя веру в старших богов, как теперь называли божественную расу.

Единственным, что беспокоило младших богов, была их малая сила. Ещё жива была в памяти жуткая мощь, что проявляли в гневе старшие боги, и младшие на этом фоне смотрелись бледновато. Источник хуманов плохо накапливает божественную ману, значит, нужны накопители, а где их взять? Артефакторика переживала времена своего становления, техника создания рукотворных кристаллов осталась в прошлом, вместе с механиками, и младшие боги пошли по хорошо известному, но мерзкому в своей сути пути.

Они начали создавать «куклы» – живые накопители маны. Для этого был нужен бог или богиня, одурманенные какой-нибудь дрянью, они помещались в некое подобие стойла. В источник вставлялась тонкая полая игла и чистая божественная мана, растворённая в лимфе несчастной «куклы», начинала через иглу вытекать в особый сосуд, где сохранялась достаточно долго. К сожалению, подобные сосуды артефакторы уже научились делать. Оставалось лишь поддерживать разум донора в замутнённом состоянии, причём уже через полгода подобной «дойки» жертва прекращала попытки освободиться и не нуждалась в порциях дурмана. Одно было плохо: такие «куклы» жили в лучшем случае десяток лет. Потом, лишённое возможности двигаться, тело теряло вес, слабело, и «кукла» погибала.

Но за это время удавалось получить до десятка тысяч единиц божественной маны – объём зависел от силы «куклы». И это было много, учитывая, что в среднем заклинания потребляли около сотни единиц маны. В итоге развернулась настоящая охота на богов [С. МакКормик говорит об Охоте богов (ок. 1800 – 1950) – малоизученной серии военных столкновений практически по всему миру. Считается, что в это время было разрушено большинство Домов Богов и установлена гегемония младших богов почти во всех странах мира. Письменные источники по этому вопросу отсутствуют, поэтому описание С. МакКормик осады и штурма Палестинского Дома Богов является бесценным свидетельством]. Более слабые полукровки пошли в расход первыми, потом начали пропадать и боги. Сначала те, кто был послабее, незаметнее, но после похищения Васаны [о ней ничего не известно], дочери бога ветра и богини озёр, боги насторожились. Во время очередного нападения удалось отследить похитителей и тайное стало явным.

Начавшаяся война принесла богам поражение. За прошедшее время полубоги набрали силу, овладели сердцами многих и многих хуманов, и смогли выдержать первый удар разгневанных старших богов, а потом и ответить. Младшие боги перевели войну из плоскости отдельных стычек между могущественными носителями маны в цепь непрерывных передвижений отрядов хуманов, искавших и громивших Дома Богов. Грозные крепости пусть медленно, ценой больших жертв, но понемногу падали, сокрушаемые соединённой силой младших богов и магов.

Большинство хуманов, конечно, не замечали этой войны. Всё также колосились поля, скот приносил приплод… Только вот меньше стало разного рода авантюристов, искателей приключений, бродячих монахов и прочего странного люда на дорогах Земли, но кто их, болезных, считал? Младшие боги хорошо платили вербовщикам, те старались, подчищая лишний люд, да и разные владетели были не прочь продать пару-другую сотен солдат из своего народа, бабы, дескать, ещё нарожают!

Так и катилась потихоньку странная война, где основные сражения проходили вдали от обжитых мест. Результаты стали видны через триста лет. Домов Богов почти не осталось, и руины грозных крепостей зарастали деревьями или заносились песком. Оставшиеся же были в большинстве покинуты своими обитателями, искавшими теперь убежища в массе хуманов, скрывая свой истинный род. Младшие боги, торжествуя победу, теперь изо всех сил разыскивали побеждённых, иной раз даже сражаясь между собой за особо ценных носителей божественной маны…

***

Тара родилась в Доме Богов в Палестине, около 1850 года, точной даты она не помнила. Сейчас, конечно, никто бы не счёл это место не то, что прекрасным, но и просто приспособленным для жизни, всё-таки обожжённые солнцем горы и холмы среди бесплодной пустыни – не лучший вариант для хуманов, как бы стойки они не были. Но тогда, полторы тысячи лет назад, это был райский уголок. Полноводная река, что протекала через всю Палестину, давала свою воду густым лесам, в которых водились многие животные, сюда со своими стадами приходили светлые эльфы, которые тогда населяли окрестные земли.

Рождённая от союза богини Лесных Озёр и бога Утреннего Ветра, Тара стала Богиней, Приводящей Рассвет. Что значило её имя, и почему она «Приводящая рассвет» спросить у родителей она сначала как-то не догадалась, а потом уже было не у кого спрашивать. Папа с мамой постоянно участвовали в каких-то заварушках, кого-то спасали, кому-то противостояли, так что божественная девочка уже с рождения была поручена всевозможным кормилицам, нянькам и наставникам. Её учили и воспитывали так же, как и сотни других богов: не торопясь и обстоятельно, ведь до взросления оставалось ещё очень много времени: пара сотен лет, а то и больше!

Если так бы всё и шло, глядишь, и выросла бы Тара заурядной слабосильной богиней, которую вспоминают раз в год по обещанию, да и то в особо туманных местах. Но получилось иначе.

Что такое сила бога, и от чего она зависит? Я, как и многие другие, владеющие магической силой, не раз задавала себе этот вопрос. Божественная мана была вполне реальна, и сотни книг описывали заклинания, позволявшие пользоваться ею. Я даже выучила пару десятков таких заклинаний, но никакой «божественной силы» в себе так и не ощутила. Благословлять – пожалуйста, не самое сложное из возможного, но это ведь всего лишь действие организованной маны. Но боги… Это совсем другое!

Почему, заходя в храм и принося молитву, мы ощущаем нечто в самом центре своей души, мы зовём бога, и он откликается на наши молитвы, производя иной раз переворот в самом строе нашего сердца, делая нас другими. Теперь-то, думалось мне, когда самая настоящая богиня находится рядом и, к тому же, расположена поговорить, я получу ответы на все свои вопросы!

Но увы! То ли Тара мало ещё знала, то ли я неправильно спрашивала, но все мои вопросы были втуне. Более того, часто она не понимала, о чём я спрашиваю.

«Подумаешь, – говорила Тара, – статуи в храмах! В них всегда помещались амулеты, излучавшие божественную ману. А что прошло много лет, это ничего, их ведь мастера делали, да и потом, много ли рядовому хуману надо? Ну, помолился он, ну, настроился… В таком состоянии он себе много чего ведь внушить может! Нет, в храмах всё просто – общая обстановка, одежды жрецов, да и привычка просить о помощи и якобы получать её многого стоит. Никогда я не слышала о том, что боги слышат хуманов. И потом, не мне тебе, магине, рассказывать о чудесах, иллюзиях и прочем. Ты сама-то как сумела пройти сквозь защиту в моей тюрьме? Вот и боги так же!»

Так и не услышала я ответы на свои вопросы. С тех пор прошло много лет и я многому научилась. Забегая вперёд, скажу, что мы с Тарой стали хорошими подругами и, я надеюсь, так останется и впредь. А ответы… Их нет на большинство моих вопросов до сих пор. И я всё чаще думаю, что это очень хорошо. Знание манит меня, как маяк корабль в ночи, и я напрягаю все силы для того, чтобы ещё хоть немного приблизиться к этой пока такой далёкой цели…

За первые пятьдесят лет Тару обучили искусству танцевать (представляешь, любезный друг, КАК можно научиться танцевать за это время?), петь, она в совершенстве овладела тридцатью языками и каллиграфией, многое узнала о нашем мире, начала изучать основы магии. Но обучение было прервано.

Однажды её родители не вернулись из очередной вылазки. В этот раз многие не вернулись в Дом Богов, и отряды младших богов появились в Палестине. Эльфы, почуяв беду, откочевали со своими стадами куда-то на юг, растворившись среди бесплодных пустынь, торговые караваны вслед за ними перестали заходить в этот райский уголок. И в один страшный день появились войска младших богов.

Их становилось всё больше и больше, и они всё прибывали и прибывали, пока не заполонили собой всё пространство до самого горизонта. Началась осада Палестинского дома Богов [Около 1900 г.].

Поначалу осада шла, как и все осады в этом мире: осаждающие рыли траншеи вокруг крепости, вяло пробовали на зуб её стены и охотно отказывались от всяких попыток штурма, едва встречали противодействие. Причин для такого поведения было много.

Во-первых, стены Дома Богов были построены сильнейшими магами прошлого, методом, известным как «Стена Титанов». Я не знаю, кто такие Титаны, но такую кладку практически невозможно пробить, она перевязана рунными заклятиями и являет собой одно целое, так что на слабое место можно не рассчитывать, а окружающие её потоки маны разделения остановят любую попытку перебраться через неё.

Во-вторых, внутри имелся достаточно обильный источник воды, а запасы продовольствия Дома Богов были рассчитаны на десятилетнее содержание тысячи хуманов, так что смерть от голода и жажды осаждённым не грозила.

В-третьих, осаждающие не могли похвастаться большим количеством ресурсов: вокруг хоть и лежали плодородные земли, но они не обрабатывались вовсе, а значит, нельзя было рассчитывать на кормление за счёт местного населения, так как его попросту не было. Доставка же всего необходимого, за исключением воды и дров, должна была осуществляться по сухой степи из Абу-Камаля, маленькой деревушки, лежавшей на берегу Евфрата, большой реки, протекающей по тамошним местам. Путь занимал двадцать дней и был весьма нелёгким.

Но у Дома Богов хватало и слабостей. Главная из них заключалась в весьма маленьком гарнизоне. Полного количества жителей в Доме не было никогда, к тому же многие из его возможных защитников (и сильнейшие из них!) не вернулись из последнего похода. По словам Тары, всего Дом Богов мог выставить на стены не более сотни воинов и большинство было не обучено искусству сражения, сильных магов и вовсе можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Но осаждающие всё медлили. Прошёл месяц.

Лагерь шумел невыносимо, жизнь в нём не прекращалась ни днём, ни ночью. Постоянно где-то кто-то копал землю и скрипучие арбы подвозили её к переднему краю, где сооружались высокие насыпи, скрывавшие подбиравшиеся всё ближе осадные траншеи, маги соорудили чуть поодаль стационарный портал и через него доставляли припасы, что сопровождалось криками и руганью хуманов, разносивших доставленное по всему лагерю, плотники сооружали машины самого странного вида, и затем толпы полуголых хуманов, громко подбадривая себя, тащили их к крепости, не приближаясь, впрочем ближе тысячи шагов, резонно опасаясь магических ударов защитников Дома Богов.

Только когда Луна успела родиться во второй раз, произошло событие, разом изменившее ход осады. С утра было заметно непонятное оживление в стане осаждающих и доносился далёкий рёв, словно морские волны падали на берег, потом шум подошёл ближе и, наконец, стала заметна причина такого волнения. Через лагерь на могучих конях двигалась группа хуманов, одетых в блестящие на солнце латы, их сопровождала многочисленная свита в костюмах не столь ярких. Временами ехавший впереди хуман, выделявшийся среди прочих своим богатырским сложением, поднимал вверх правую руку и что-то кричал. Сбегавшиеся со всех сторон солдаты отвечали ему восторженным троекратным криком. Но слов за дальностью было не разобрать.

– Вот и кончилась наша спокойная жизнь, да похоже, и жизнь вообще, – стоявший рядом с Тарой её старый учитель, Кемек, бог горных трав, вздохнул, – это ведь наши детки, окаянные, прибыли. Теперь-то нас точно штурмовать будут.

Он оказался прав. С прибытием к осаждающим группы полубогов лагерь оживился. Возводимые насыпи стали расти быстрее, и постепенно образовали некое подобие клюва, нацеленного на один участок стены, внешне ничем не отличавшийся от других. После того, как насыпь придвинулась на триста шагов к стене, строители остановились. Теперь под защиту насыпи передвигались какие-то машины, в достатке сооружённые механиками, да караул на насыпи был увеличен.

– Эх, Тара, как же обидно, что мы бессильны! – жаловался однажды вечером Таре один из её старших братьев, – ну что, например, я могу? Да ничего! Разве что наслать на врагов благословение, да набросить обильную росу? Сильно она им помешает!

Возразить было нечего. Когда юный бог достигал трёхсот лет и признавался взрослым, ему торжественно вручался амулет, специально изготовленный для него. Отныне новый бог не нуждался в каких-то особых заклинаниях. Всё у него получалось легко, по мановению руки, движению бровей, звуку голоса. С одним маленьким ограничением. Так было только в одной, строго определённой области деятельности богов. Всё же остальное, включая и обычные магические действия, делалось с огромным трудом, если делалось вообще. И не было способа снять амулет. Такова была плата за могущество! Теперь, запертые в одинокой крепости посреди пустынного края, эти мастера своего дела в отчаянии рыдали и заламывали руки, зная о магии почти всё и будучи бессильными сотворить хотя бы плохонький файербол. Подростки, подобные Таре, конечно, не имея ещё ограничений, могли бы обороняться, но магическая сила их была мала и любой мало-мальски стоящий маг без особых затруднений смёл бы их со своего пути.

Через некоторое время, дав отчаянью овладеть сердцами защитников крепости, ибо сила их была мала и надеяться на помощь извне не приходилось, а также завершив свои приготовления, осаждающие начали штурм. Он не был похож на обычный. Никто не рвался вперёд с приставными лестницами, тараны не били в ворота, не летели рои стрел. Только странного вида машины метали в стену крепости большие бесформенные разноцветные сгустки. Сгустки прилипали к стене и медленно сползали по ней вниз, испуская вонючие дымы.

Сильным и одновременно слабым местом «стены Титанов» было то самое объединение отдельных элементов стены в одно целое. Любой удар воспринимался всей стеной сразу, поэтому удары вели к снижению общего уровня защиты, но мощь стационарных амулетов почти ничем не ограничена, следовательно, у обычного мага шансов пробить стену одним ударом практически не было. Восстанавливались же амулеты быстрее любого мага. Симфония магов ещё имела шансы на успех, но только при очень благоприятном стечении обстоятельств. Таким образом, казалось, у Дома Богов были все шансы перенести любой штурм без потерь.

Но младшие боги нашли способ колоть и эти орехи.

В одно и то же место стены методично с небольшими интервалами выбрасывались тяжёлые комки из мокрой глины, напитанной маной. Большой вес гарантировал то, что защита не сможет отклонить в сторону комок, он точно долетит до стены. Там защитное покрытие начнёт его разрушать, испаряя воду и преобразуя глинистые частицы в песок, который безвредно ссыпался к подножию стены. Процесс несложный, но из-за большой массы сгустка маны расходовалось очень много. Так много, что защитные артефакты не успевали восполнять расход и медленно разряжались. Казалось бы, крепкая стена и без магии вполне выдержит подобные удары, но маги атакующих напитывали маной комки именно для того, чтобы удар в стену, не защищённую магией, гарантированно пробивал бы её.

Всё решало время и количество расходного материала у атакующих – магов, рабочих для заготовки комков и крепкой воли у командиров. Маги ежедневно опустошались до перегорания десятками, рабочие умирали сотнями от палящего солнца и тяжёлого труда, но дело шло. За неделю запас маны в амулетах Дома Богов уменьшился вдвое, и было очевидно, что самое позднее через пять-семь дней очередной комок проломит стену и разорвёт защитную цепь. Тогда рабочие станут воинами и хлынут в пролом, где некому будет остановить их.

Уныние начало овладевать обитателями Дома Богов. Помощи ждать было неоткуда, то, что ожидало молодых богов после падения крепости было хуже любого кошмара. И тогда решено было покинуть Дом.

В каждом Доме существовала система стационарных порталов, связывавших их между собой, а также обеспечивавших доступ в окрестные храмы. Вот через эти порталы и решено было эвакуироваться из обречённой крепости. Дорога в другие Дома Богов была закрыта, так как никто не знал, какие из них ещё не были взяты штурмом, среди храмов, доступных для портала, были выбраны наиболее удалённые, что повышало вероятность спасения беглецов.

Разбившись на группы по шесть хуманов, боги кинули жребий. Таре оказалась в группе с тремя не определившимися богинями чуть старше её, печальным богом утренних туманов и учителем каллиграфии. По жребию им достался храм в позабытом богами и хуманами оазисе где-то посреди бескрайней пустыни, что уходила каменистыми пустошами и морями барханов на юг.

Оазис давно не посещался кочевниками, и пески вели успешное наступление на десяток чахлых пальм, окружавших крохотное озерцо. От храма остались лишь три стены, четвёртая вместе с крышей бесформенной горой битого камня завалила остатки алтаря. Храм был очень мал, верующие собирались на площади перед ним, поскольку дождя можно было не опасаться, а от солнца наверняка спасали полотняные тенты, что на шестах растягивались над площадью.

Первым делом молодой бог разрушил рисунок портала, тем самым предотвращая возможность внезапного появления преследователей, что наверняка будут отправлены вслед беглецам, как только падёт Дом Богов. Вода в озерце оказалась слабосолёной и припахивала сероводородом, но пить её было можно. Кроме храма в оазисе были другие строения, они ещё стояли, но в них было полно песка, он тут был повсюду, мельчайшая пыль разносилась лёгким ветерком, и вскоре уже скрипела на зубах. Губы моментально высохли, и Тара ощутила себя попавшей в жаровню, жар быстро добрался до кожи, одежда нагрелась и вызывала неприятные ощущения. И это вечером, когда солнце уже касалось окрестных барханов! Как же тут жарко в полдень?

Беглецы плохо представляли себе место, куда их забросил жребий, но, к сожалению, обитатели Дома Богов почти не соприкасались с реальным миром и знание географии их не спасло бы. В первые дни они совершали вылазки в окрестные барханы, однако вынуждены были отказаться от дальнейшей разведки – на целый день бега легконогих богинь от оазиса во все стороны было одно и то же: песок, волнами уходивший за горизонт. В паре мест обнаружились каменные проплешины, но там не было ни воды, ни тени. Да и куда дальше? Опять бегать от проплешины до проплешины, надеясь на чудо?

Первым не выдержал учитель каллиграфии. Однажды вечером он воткнул себе кинжал в подбородок. Потом бог утренних туманов ушёл в пески и больше не вернулся. Со временем в разные стороны отправились искушать судьбу и остальные товарищи Тары по вынужденному заточению.

А Тара осталась. До этого она никогда не покидала Дом Богов и ничего ещё за его пределами не манило её. Родители? Она очень редко встречалась с ними. Будучи девятнадцатым ребёнком божественной пары, Тара получила лишь малую толику столь необходимой каждому ребёнку родительской любви. Но также было и у всех тех, кого Тара знала – боги жили долго и родительское воспитание многочисленного потомства считалось делом второстепенным. Новизна мира? Любопытство? Оно давно было удовлетворено книгами обширной библиотеки. Еда и питьё не беспокоили её, Тара вполне обходилась маной, щедро разлитой вокруг. Она знала, конечно, что так долго продолжаться не может, внутренние органы начнут деградировать и есть риск превратиться в облако маны, которую нечем будет удерживать вместе. Но это должно было случиться спустя долгие годы, если не десятки лет.

И как в родном доме девушку окружало постоянство – так и здесь, в забытом оазисе ничего не менялось. Однажды только, Тара затруднялась сказать через сколько дней после бегства из Палестины, группа магов и воинов попыталась пройти через разрушенный портал. Вместо них прибыли куски мяса и обрывки одежды – естественный результат срабатывания незавершённого портала. Прошло совсем немного времени, и безжалостное солнце высушило останки, что так и остались лежать в приёмном круге.

Так и тянулось время. Тара медитировала, уходя сознанием в тёмные глубины разума, когда же ей это надоедало – она вспоминала прочитанное и изученное, повторяя танцевальные движения под воображаемую музыку, а иногда бралась восстанавливать разрушенные дома, пытаясь угадать назначение и место отдельных камней в общем строе зданий...

Как утверждают мудрейшие, всё в этом мире однажды начавшись, однажды и закончится. Другие, правда, говорят, что всё повторяется бесконечное число раз, так что начала и конца нет. Кто из них прав – судить не мне, но по прошествии некоторого времени к оазису пришёл караван. Тара не вела счёта дней и не знала, как давно она живёт в этом оазисе, но, судя по поведению путешественников, для них эта встреча была событием необычайным.

Для начала все пали ниц перед ней, потом начали умолять её не губить их и просить прощения за то, что нарушили её уединение. Тара молча смотрела на это представление и раздумывала, может, и в самом деле прикопать караванщиков под ближайшим барханом, сохраняя тайну своего бегства? Но ещё поразмыслив, она решила, что большого вреда не случится, а эти хуманы её развлекут.

Караван простоял в оазисе пару дней и отправился дальше, а у Тары появилась почва для размышлений. Оказывается, она прожила тут в одиночестве добрую сотню лет! Охота на богов отошла в прошлое, ввиду окончания этих самых богов. Теперь хуманы поклонялись полубогам, умело эксплуатировавшим потребность хуманов в вере. Тару и приняли за одну из таких богинь, решившую в одиночестве заняться самосовершенствованием. Караван же был снаряжён молодым султаном Мадината [Мадинат – город на берегу Иранского моря. К настоящему времени заброшен], Али Хабибом в далёкий Асир [Асир – область на берегу Красного моря. Сведения о ней обрывочны и противоречивы]. Султан был недоволен упадком караванных путей и возрождал забытые маршруты. Доходу от этих предприятий пока было немного, но перспективы открывались широчайшие.

Караванщик сыпал именами, вспоминал неких, давно, по его мнению, почивших в бозе легендарных героев, но для Тары всё это был лишь песок, струившийся между пальцев. Она никогда не слышала ни об одном из этих хуманов, живших в другом времени, и похоже, в других местах. Она чувствовала себя посторонней, мимоходом заглянувшей во двор, где играли свадьбу.

Караван ушёл с рассветом, оставив Таре дары, полагающиеся, по мнению, караванщиков, некоему, несомненно, ведущему свой род от богов существу, жившему в далёком оазисе. Это были горсть варёного риса, маленький кусочек вяленого мяса, кожаный шнурок с привязанным к нему маленьким мешочком, где хранилась бумажка с именами отважных путешественников. Тара по размышлении съела рис и мясо, употребляя в день по крохотному волокну и одному зёрнышку, опасаясь, как бы большее количество пищи не пошло во вред её изрядно ослабленным органам.

Через несколько дней или месяцев? Тару совершенно не интересовал счёт времени, оазис посетил ещё один караван, и всё повторилось. Потом ещё и ещё… Похоже, задумка султана Али Хабиба начала приносить свои плоды, и караванная дорога через этот оазис возродилась.

Может это и было хорошо, а, может, и просто замечательно, только Тару вовсе не устраивало отношение к ней караванщиков. Слишком уж быстро из некоего чуда, что случаются в забытых богами оазисах, она превратилась в уважаемого всеми отшельника, что всегда готов благословить уходящих вдаль путников. В таком отношении были свои плюсы и минусы. Плюсом было то, что её физическое тело порядком исхудало и теперь никто бы не признал в загоревшем дочерна и обритом наголо дервише (от волос Тара избавилась давно, они постоянно перепутывались ветром, забивались песком, и просто мешали) прекрасную юную богиню с соблазнительными формами, молочно-белой кожей, огромными зелёными глазами и волнистыми локонами огненных волос.

Минусом же было пусть и почтительное, но постоянное внимание со стороны гостей оазиса. Возле неё постоянно кто-то сидел, тихонько излагая свои жалобы и просьбы, требуя пусть и необязательного, но внимания. Когда же в одном из пустующих домов обосновался трактирщик и по оазису поплыли запахи подгорающего мяса, прогорклого масла и просто объедков и отходов, Тара окончательно решила уйти.

С направлением она определилась давно, идти нужно было на закат, в страну Асир.

В разговорах караванщиков эта страна рисовалась миром мечты, почти недостижимой для жителей пустынь. Там-де, пальмы чуть не до неба и вода в родниках сладкая, а не солоноватая, и ночью не холодно… Самые отчаянные врали договаривались до того, что утверждали, что и днём не так жарко, но это был уже явный перебор.

Уйти Таре оказалось легко и просто: встала и пошла. За время жизни в оазисе она не обзавелась вещами – там не было ничего такого, что можно было бы считать вещами, и уж тем более ничего такого, что Тара хотела бы назвать своим.

Когда она попала в оазис, у неё была сумка с некоторыми, милыми её сердцу мелочами, да и в дорогу они взяли некоторую толику весьма нужного. Но за прошедшие годы всё или пришло в негодность, или попросту было выброшено Тарой, как ненужное. Она избавилась от оружия, понимая, что там, где она не справится своей магией, меч ей не поможет, а амулеты – лишь костыли слабого мага, поскольку простых разбойников она разгонит и без них, а какому-нибудь опытному магистру ей противопоставить нечего: слишком мал её опыт в подобного рода схватках, да и не учили её сражаться.

Так и пошла она, босиком, укрытая капюшоном ветхого плаща, с одним лишь посохом в руке, ибо без посоха отшельник – не отшельник, а так, рвань подозрительная.

В Асире всё было так и не так, как о том рассказывали караванщики. Тут были горы и пальмы, вода и города. А ещё тут было море. Его Тара увидела впервые и, к своему удовлетворению, отметила, что удивление было не так уж велико, годы медитаций и неспешных размышлений сказывались, её теперь не удивлял огромный мир, что раскрывал ей свои дивные прелести.

Здесь было хорошо, к дервишам, а их немалое число постоянно обитало на городских площадях, относились снисходительно, подавая на пропитание, но сильно не балуя и, при необходимости, легко изгоняя из города чересчур расплодившееся племя профессиональных попрошаек, кем эти дервиши в большинстве своём и являлись. Через некоторое время они возвращались, и опять среди торгового шума и гула слышались характерные призывы к покаянию и молитве.

Таре среди них делать было нечего. Шум отвлекал от раздумий, а глубокое погружение в медитацию приводило к тому, что она слегка приподнималась над землёй, повисая в потоках маны. В пустынном оазисе это выглядело естественно, дескать, вот, святой хуман живёт в одиночестве и поэтому достиг просветления, но в суете городской площади это было бы ошибкой. Сбежалась бы огромная толпа, все бы кричали, показывали на неё пальцем, трогали за одежду, просили бы благословения… Нет уж, город – не для неё, решила Тара и пошла дальше.

Дорог, собственно, было три: назад, через оазис к берегам Иранского моря, на север, в Хиджаз и Палестину, и на юг, в Йемен [Йемен – полулегендарная страна пряностей]. По понятным причинам Тара пошла на юг.

Дороги везде одинаковы. Где-то круче обрывы, где-то грязь глубже, а где-то разбойники злее. Но дороги одинаковы. Ведут они себе в дальние дали, что иной раз находятся в соседней деревне, а иной – на краю света, там, где дальше – только море и небо, в него опускающееся. Вот и шла себе юная богиня в те самые дали в облике дервиша, настолько бедного, что не было у него даже чаши из половинки кокосового ореха для подаяния. Она не обращала внимания на молву, что шла вокруг неё и бежала впереди неё, ибо куда спешить дервишу, нуждавшемуся лишь в своих размышлениях?

Это потом Тара вспоминала, как встречали её в селениях, выходя за околицу и становясь на колени, прося благословения и молитв о бедных и грешных селянах. И она благословляла, щедро разливая божественную ману, исцеляя недужных и утешая несчастных.

В Йемене она долго стояла на берегу Пролива слёз, вглядываясь в морскую даль, где, по словам местных корабельщиков, лежала Африка, огромный континент, населённый почти исключительно людьми. Другие расы, как утверждали моряки, местные норовили убить, едва пришельцы отдалялись больше, чем на пару тысяч шагов от пристани. С чем была связана такая ненависть морякам было неизвестно, хоть и торговля между странами велась давно и корабли из Адена ходили вдоль побережья Африки далеко на юг, до самого Занзибара [Ближе не известен]. Оттуда везли золото, драгоценные камни, редкое дерево, экзотические фрукты. Местные вывозили в Африку пряности, ткани, ковры. Металла в Африке было много, причём, высокого качества, но африканцы торговали им крайне неохотно, предлагая на продажу лишь небольшое количество готовых сабель, которые высоко ценились в Индии.

Ах, как потом, вися в цепях в гробнице, вспоминала Тара этот миг! Один лишь шаг – и она была бы навсегда свободна, затерявшись на просторах Африки! Но истинную цену своих решений мы узнаём лишь после, когда цепь событий приводит нас к моменту оплаты…

С крайнего юга Йемена Тара пошла вдоль моря на северо-восток, так же не торопясь и вволю медитируя, укрываясь в глухих ущельях, что часто попадались на пути. Разбойников Тара не боялась. Аль-Муазафин, «Посох», как прозвали Тару, вызывал у них почтительное уважение, ведь все знали, что святой так беден, что у него нет даже сумы! Разбойники лишь просили и получали благословение, взамен щедро угощая Аль-Муазафина немудрёной снедью.

Как долго шла Тара по дорогам Йемена, Хадрамаута и Омана [Хадрамаут и Оман – в настоящее время султанат. Вообще, история аравийских стран изобилует лакунами и ещё ждёт своего исследователя], точно неизвестно. Зима в тех краях не так разительно отличается от лета, как в Корнвалле, а остальное было похоже одно на другое как единокровные братья друг на друга. Такие же горы к северу, бескрайнее море к югу, а между ними – дорога, прихотливо вьющаяся через ущелья и отроги гор. В ущельях прятался от иссушающей жары лес, а на отрогах гор отказывались расти даже колючки.

Так наша героиня и оказалась в Маскате – столице султаната Оман. Столица ей не понравилась. Шумно, грязно и невероятно многолюдно. Маскат по тем временам был главным перекрёстком морской торговли между Индией, Африкой и городами Азии. Здесь постоянно проживала пара сотен тысяч хуманов, что делало его одним из крупнейших городов мира. Война Магов прервала на добрую сотню лет все морские сношения, а потом Маскат так и не поднялся, африканские колонии были потеряны, да и морская торговля утратила былое значение наряду с общим падением уровня международных связей.

В Маскате Тару интересовала лишь дорога к горе Джабаль-Хафит. Там в пещерах был расположен Дом Богов – один из немногих Домов, где никогда не жили боги. Его не успели заселить, но на карте, что показывали Таре в Палестине, он был отмечен. Тара надеялась, что кто-нибудь из её товарищей сумел добраться туда. В крайнем случае она смогла бы там отдохнуть и через цепь порталов перебраться в Индию, где, по слухам, жило много богов, и куда младшие боги не вторгались.

Есть единственное средство, способное победить любого хумана, каким бы могучим он не был. И в ночном мраке, когда узкие улочки освещались лишь светом звёзд, его применили к Таре. Ей дали деревянной колотушкой по затылку.

Дальше началась совсем другая история – история, так сказать, сватовства. Оглушённой Таре надели мельрионовые наручники, сунули кляп в рот, замотали в ковёр и передали через целую сеть порталов в Крым, в Феодосию. Вскоре она предстала пред светлы очи планируемого жениха. Звался сей достославный муж Идатом и был сильнейшим среди прочих младших отпрысков богов.

Я не буду, любезный друг, повторять те слова, что сыпались, точно горох, из уст Тары при одном только упоминании Идата. Надеюсь, ты понимаешь, почему. При первой встрече, он, нимало не стесняясь в выражениях, объяснил будущей жене, что ему от неё нужно только одно – здоровое и многочисленное потомство. Дескать, во время охоты на богов, как-то забылось, что боги – ресурс возобновляемый, нужно только правильно подойти к вопросу, но он, Идат, намерен это упущение исправить. А поэтому он собирается организовать правильное воспроизводство источника ценной маны, поставив рождение богов на поток. Для осуществления своей идеи он уже приобрёл (да, я переспрашивала, он так и выразился – «приобрёл») трёх полубогинь в Иране и ещё парочку обещали доставить из Китая.

Но это всё-таки не совсем то. От полубогинь получались лишь на четверть боги, а, значит, и количество маны, добываемой из них, падало соответственно. А вот она, Тара, совсем другое дело! От совокупления с ним, могучим Идатом, будут получаться, самое меньшее, полубоги, и это значительно увеличит выход маны из их детей, и, соответственно, богатство и могущество самого Идата.

Такие мелочи, как материнские чувства Тары, Идата не волновали вовсе. Подумаешь, говорил он, выберем лучшего, будет наследником, а остальных, слабосилок, чего их жалеть-то? Ещё заделаем, если надо будет!

С точки зрения скотовода, кем, по сути, Идат являлся, рассуждал он здраво. Племенную корову кормят, поят, на зелёной травке выгуливают, пожелает песен – споём и спляшем всем миром! Только плодись, любезная!

Да только Тара по характеру скорее была диким жеребцом, чем племенной коровой. Она упорно отказывалась принимать свалившееся на неё счастье. Проблемы Идата усугублялись ещё и тем, что, как случайно проговорился он при Таре, мужчин-богов осталось ещё меньше, чем женщин, и они находятся под надёжной охраной в Индии, где на юге остался последний форпост обладателей божественной маны. По этой причине Идату для реализации его планов необходимо было уговорить Тару на этот брак.

К тому же брак с настоящей богиней, а не с какой-то там полукровкой, придавал Идату высокий статус и делал его величиной номер один в причерноморских степях. Пока же приходилось довольствоваться ролью зажиточного скотовода, что выпасал свои стада по обе стороны Днепра, от Южного Буга до Кальмиуса. Правда, пока не все роды орков даже на этих землях признавали власть Идата как своего бога и высшего повелителя, но над этим активно работали верные Идату орды орков-охотников, как их тогда называли. На юге хотелки Идата ограничивали Чёрное море и Перекоп, где правили крымские ханы и боги, что сами были отнюдь не прочь поживиться за счёт соседей, на севере его владения граничили с Вольной Степью – там и до сей поры в почёте Небесный Пастух, а все прочие, называющие себя богами, стараются обходить эти земли десятой дорогой.

Сначала Таре показали пряник. Её разместили в великолепном особняке, приставили к ней многочисленную челядь, всячески ублажали и обихаживали. За какую-то пару месяцев она вновь обрела истинно божественный вид и красоту, что только укрепило Идата в его намерениях, но Тара оставалась неприступной. По её словам, клетка, хоть ты позолоти её прутья, останется клеткой. А такого она не хотела. Идат прекрасно знал, что богини ничуть не хуже дриад могли управлять своей беременностью, и если не уговорить Тару, то хоть тысячу раз всходи с ней на ложе – проку не будет. Так продолжалось добрую сотню лет. Потом, видя, что никакие блага не могут соблазнить девушку, ей решили показать кнут.

Кнутом стала Проклятая Могила.

Идат прекрасно знал, что Тара сможет какое-то время, причём довольно большое, прожить без воды и питья, довольствуясь маной мирового океана. Более того, здесь, посреди обитаемых земель, общий уровень маны достаточен для того, чтобы даже под мельрионом Тара начала накапливать силы. Как много она сумеет их собрать за сотню лет – не знал никто. И, желая обезопасить себя от разного рода случайностей, несчастную Тару обвешали дополнительными «украшениями», что вытягивали её ману.

И потянулось время. Дни. Годы, десятилетия… Сначала Тара держалась на упорстве, не желая для себя судьбы той же «куклы», только в золотой клетке, потом на упрямстве, чтобы не потерять лицо, потом… гоблин его знает на чём! Тысячу раз ей хотелось сдаться, прекратить это мучительное состояние, когда мельрион, поглощая твою ману, вызывает странное ощущение зуда в подреберье, тянущее и болезненное. Для избавления от этого зуда так и хочется почесаться, просто пошевелиться, сменить позу, но для невозможности этого и была подвешена Тара на цепях. Ты шевелишься – и просто раскачиваешься, только усиливая своё желание.

Идат не забывал свою самоназначенную невесту. Вначале он посещал её ежегодно, потом всё реже. Видимо, он смирился с тем, что Тара не станет его женой, но отпускать её не желал. Конечно, Идат мог бы просто сделать её «куклой», выпить всю ману и прикопать иссушенное тело где-нибудь в балке. Но недаром в народе говорят: не хвались, на бой идучи!

Идат столько раз похвалялся будущей свадьбой, что теперь по-тихому избавиться от Тары уже не получилось бы. Внезапная смерть невесты бросала слишком уж чёрную тень на Идата, и без этого из-за задержки ползли разного рода слухи, выставляя хозяина здешних земель то слабосильным болтуном, неспособным сломить волю, по сути, бесправной пленницы, то не в меру кровожадным тираном, в припадке гнева расправившимся с той, что должна была родить ему детей. Поговаривали, что Идат замучил ради маны беременную богиню, что он бездарно растратил уникальный шанс стать родоначальником нового племени могущественнейших богов…

Прижатый к стенке собственными словами, Идат превратил очередное посещение Тары в представление, достойное ярмарочного балагана, пригласив с собой парочку соседей, таких же младших богов, как и он сам, к тому же до Проклятой Могилы их сопровождал почётный эскорт из поклонявшихся Идату ханов орочьих родов и кланов.

Ханы, польщённые таким вниманием, прихватили с собой шаманов, те своих учеников, наличествовал и почётный караул из лучших воинов, коих наверняка было не меньше пары сотен на каждого хана, а что за хан без сотни слуг? Так, голытьба степная. Соседи тоже не одни отправились, в итоге к Проклятой Могиле заявилась огромная орда. Если бы боги задумали напасть на русские земли, то вряд ли им бы удалось собрать такое количество воинов! А тут всего лишь лёгкая прогулка по степи, а каков результат!

Пикантности добавляло и то, что, претендуя на власть над Вольной Степью, Идат выбрал для места заключения Тары именно Проклятую Могилу – в ту пору безымянный участок глухой степи в самом сердце вольных земель. Так что движение трёх огромных орд не осталось незамеченным соседями, тем более что Идат не удосужился предупредить их о цели похода. Вольные орки объявили большой сбор, отправили гонцов к русским князьям, послов к крымчакам и в восточные орды. В своей спеси Идат не заметил, как поставил степь на грань большой войны.

В нашей истории этот поход был отмечен как Днепровская война [Днепровская война (2368 – 2372) – крупнейшая междоусобица орков в Западной степи между Войнами Изменённых и Магов. Подробнее см. Т.-Н. Мазар-заде, «История Западной Орды», Баку, 6254, 212 с. слл.]. Четыре года степняки рубились как бешеные, изводя своих же под корень. Потом все тихо и спокойно разошлись по своим становищам, и всё пошло, как и шло раньше. Чего ради было погублено столько народу?

Для Тары это посещение запомнилось лишь обилием яркого света, гомоном многих хуманов, да их наглыми руками, вволю погулявшими по её измученному телу. И снова потянулось бесцветное время.

Главной проблемой для Тары стало её тело. Кормить обычной пищей её никто не собирался, все, даже Идат, по-видимому, считали, что настоящим богам достаточно одной маны. На одной мане, конечно, можно продержаться долго, но рано или поздно тело начнёт истощаться. Тара не была исключением. Тем более, что через сотню лет после Днепровской войны началась Война Магов и Идату стало не до несостоявшейся жены.

Годы шли, а Тара продолжала висеть в адской упряжи. Идата благополучно прикончили в какой-то из бесконечных степных полувойн-полунабегов [около 2800 г.], о чём не преминул сообщить мученице сын Идата, Галатин, прижитый от одной из индийских богинь, оказавшейся более сговорчивой, чем Тара. Сынок пошёл весь в папу и теперь придирчиво ревизовал разнообразное хозяйство, доставшееся ему в целости и сохранности после смерти отца. Во избежание разного рода, как Галатин выразился, юридических сложностей, первым делом удручённый скорбью наследник прикончил всех своих родных братьев, согнал в свой гарем сестёр и теперь решал судьбу Тары.

Решение же вышло простым и незамысловатым: в законные жёны брать женщину старше себя на полтысячи лет Галатину было, по его словам, не с руки, а вот завести от неё детишек он бы не отказался, учитывая чистоту кровей Тары.

Все эти индийские и иранские богини, что покупал «для улучшения породы» Идат, оказались такими же полукровками, как и он сам. Настоящие же индийские боги сидели на острове на юге Индии и ни на какой контакт с материком не шли. Говорили ещё о каких-то богах на юго-восток от Индии, за горами, но туда редко забирались даже вездесущие купцы, поэтому так всё на уровне слухов и осталось. Ещё говорили, что в гареме у Ярока, младшего бога, обосновавшегося в горах Алтая, дескать, есть настоящая богиня, но проверить это пока не удалось.

Скорее всего, порядком исхудавшая Тара никакого плотского желания у молодого борова, что расхаживал рядом с ней в Проклятой Могиле, не вызывала, дело было в холодном расчёте. Галатин не хуже своего папы понимал значение крови старших богов, но не был мечтателем. Он предложил Таре сделку: она регулярно рожает ему детей, а он, со своей стороны, обязуется обеспечить ей спокойное и безбедное существование. Даже с определённой степенью свободы, в рамках разумного, естественно. Дети нужны ему были раз этак в полста лет, что, по его мнению, не сильно бы утомляло Тару, а он взамен предоставил бы ей в полное распоряжение своё весьма обширное крымское поместье с полным комплектом слуг и обильным довольствием.

Но Тара уже была стреляным воробьём. Столетия раздумий и медитаций отточили её ум и позволяли за медоточивыми словами видеть саму суть. Поместье было ловушкой похлеще Проклятой Могилы. Там Тара оказалась бы под пристальным контролем бдительных стражей, а призрак свободы мог быть недолгим – до рождения первого ребёнка. Никто не знал, что может получиться от брака истинной богини и полубога. В прежние времена об этом не думали, а теперь Тара не могла рисковать, слишком уж велика была цена ошибки.

Одно дело, если бы у неё родился бы очередной полукровка. Она рожала бы и рожала, и стоило ей тогда так сопротивляться Идату? Но всё пошло бы по-другому, родись у неё истинная богиня или бог. Тогда Галатин воспитал бы ребёнка в полном подчинении своей воле и смог бы поставить на поток производство истинной крови богов. А строптивая Тара стала бы не нужна.

И Тара отказалась. Настаивать Галатин не стал, пожал плечами и ушёл.

Но это посещение принесло свои плоды. Галатин возникал раз в сто лет, приходившие с ним шаманы подкармливали Тару, не позволяя слишком уж истощаться её телу. Тара снова отказывалась, он снова уходил. Так бы всё и шло, но тут дёрнул меня гоблин забраться в Проклятую Могилу!

На страже рубежей. Третья станица

Мы проговорили с Тарой до самого рассвета, а утром нужно было решать, что делать дальше.

Поиски Лысого Чёрта, понятное дело, важны, но он никуда от Днепра не уйдёт.

Как быть с Тарой? Отвести её на заставу – это верный способ оповестить Галатина о том, что птичка вырвалась на волю. Поймать её в степи будет несложно. Устроить ей схрон неподалёку от заставы? Тоже никуда не годится. А обнаружит кто? А где брать еду, питьё? И как долго ей сидеть там? Три с половиной года?

Верным решением мне казалось одно – переправить Тару в Корнвалл. Улаф приютит её, а вопросы задаст потом, когда я вернусь. Мне, разумеется.

Как переправить – это мне было ясно сразу. Возле второй заставы, контролировавшей пороги, давно возник небольшой посёлок, где менялись лоцманы и могли отдохнуть экипажи после утомительного прохождения порогов. Там в паре таверн всегда можно было встретить кого-нибудь из друзей отца, знакомых, да и просто хорошо известных в Корнвалле лоцманов, чья слава порядочных и честных хуманов позволяла доверить им переправку в город Тары.

А Лысый Чёрт? Но на нас же была охота? Вот и славно. Вернёмся и я с невинными глазками расскажу сказку о том, что де, вот, встретили большой отряд неизвестных, пришлось уходить от них… Ну накажут, и что? Дальше станиц не сошлют, я всё-таки обычный сержант, а не какой-нибудь маг.

Так и сделали. Пока Молчун под благовидным предлогом закупки лепёшек для пополнения сухого пайка отделения, снимал комнату для Тары в одном из местных трактиров и узнавал, кто из корнвалльских лоцманов сейчас в посёлке, я получала свою порцию благодати, щедрым потоком изливавшейся из уст начальства.

И надо сказать, что мы ещё были невинными овечками на фоне остальных разгильдяев! Специально приехавший из Самары майор на пару с лейтенантом, командиром заставы, рассказывал занимательнейшие вещи. Оказывается, пока мы шлялись по днепровским дебрям, пара отделений совместно с прикомандированным усилением провалили операцию по захвату крупной партии контрабандного железа, заодно засветив информатора, тут же прирезанного бандитами. Операция проводилась совместно с пермскими сотрудниками тайной стражи, так что скандал получился международный.

Ещё одни красавцы, отбывавшие наряд на вещевом складе, исхитрились изъять около сотни комплектов нижнего белья и обменять их оркам на бочку самогона, выданного орками за ольвийскую водку. Пить втихаря наши парни не умеют, поэтому в распитии бочки участвовала вся рота. Бочка, видимо, была большой, так как все упились до изумления и отправились на подвиги. Подвиги получились так себе – зарезали и съели пару коров у местных, победили сводный отряд матросов в каком-то кабаке, а потом, на память о себе, видимо, устроили пожар в степи – высохшая на весеннем солнышке трава занялась весело и дружно. Степь горела до сих пор, ветер погнал огонь на юго-запад, так что можно было вскоре ожидать в гости возмущённых ханов и ольвийских караванщиков.

Были и ещё чудеса, но больше по мелочам – кто-то напился и уснул на посту, в результате чего два каравана всю ночь простояли под стенами городка, кто-то устроил драку в таверне с неизбежным битьём посуды и патруля, кто-то провёл внеплановую ревизию местного борделя и бесплатно осчастливил девок, ну и так далее.

Мы на фоне остальных красавцев смотрелись невинными овечками. Подумаешь, испугались большого отряда и вернулись, не выполнив задания! Так что наказывать нас не стали, просто-напросто перевели в распоряжение штаба Самарской крепости, с немедленным отбытием в это самое распоряжение, то бишь в крепость.

С Тарой всё устроилось как нельзя лучше: я встретила дядю Сашу – нашего соседа, возвращавшегося домой после проводки каравана через пороги, и он обещал доставить нашу богиню Улафу в целости и сохранности. Поэтому мы с лёгким сердцем покинули вторую заставу и, переправившись через Днепр на пароме не торопясь поехали в Самару.

По возвращении в отряд мы неделю наслаждались блаженным ничегонеделанием пока штабные тасовали какие-то документы. Ну а потом… Потом мы отправились на третью станицу первой заставы, туда, где мы несли вахту до нападения орков.

Бывшая база встретила нас холодным очагом и обтрепавшимся под ветром нашим последним сигналом, поднятым на вкопанном на соседнем кургане флагштоке – «мы уходим» … Но мы вернулись! Сигнал был, конечно, снят, взамен мы подняли новое сообщение всем, умеющим читать сигналы – «Всё спокойно»! и потекли будни дальних дозоров, состоящие из нарядов, тренировок, проверок и прочего, мало интересного неслужившему, так что, любезный друг, я постараюсь тебя избавить от скуки обыденной жизни пограничной стражи.

Так и текло время. В степи уже вовсю шла весна, она пестрела ковром разнотравья, дороги превратились в кашу, но нас это только радовало: движение в степи прекратилось самое меньшее на месяц, красота! Сиди себе на кургане, грызи кусок сушёного мяса, да радуйся жизни! Но дело, конечно, нашлось всём: Саша до полусмерти гоняла бойцов, Старой челноком сновал между постом и заставой, запасаясь провизией на горячее летнее время, а я вновь предалась своему излюбленному занятию – слушала степь.

Мне приглянулся большой курган, стоявший в полудне пути от поста на юг. Вокруг не было никого, только сурки да байбаки, в изобилии водившиеся в степи. Иногда вокруг паслись стайки осторожных сайгаков, да пробегали дрофы. Орлы, собиравшиеся, видимо, устроить гнездо на вершине, пару дней покружились надо мной и отправились восвояси, оставив курган мне. Это был природный гранитный останец, почему-то получивший имя Сауровой Могилы. Кто такой Саур, и где его на самом деле зарыли, так и осталось мне неизвестным. Под самой вершиной мне удалось вырыть небольшую пещерку, скорее, грот, над которым я растянула полог, рядом нашлось место для костерка – вот и готово место для стража кургана! Воду, правда, приходилось носить издалека, но от предложения Саши устроить родник прямо под курганом я отказалась. Все источники воды в степи давно разведаны и помечены на картах, к новому же сначала потянутся дикие животные, а вслед за ними придут и орки. Нам этого не надо, так что сбегаю к ручью, не рассыплюсь.

Целые дни я проводила, лёжа на потнике и глядя вдаль, на восток. Смотрела же я в основном магическим зрением, так что глаза были закрыты. Картинка та ещё: лежит себе дева под солнышком на покрывале, да и дремлет потихоньку. Опутала всю вершину сторожевыми сетями и в ус не дует. Но то, что я видела, завораживало меня. Медленно двигались огромные волны маны, словно в океане, изредка вдали вспыхивали и пропадали снова ауры каких-то разумных, шедших по своим дорогам. Лошадку мою сопровождавший меня в пути на Саурову Могилу Молчун увёл обратно, а для связи при острой необходимости я договорилась с Сашей об условном магическом сигнале.

С каждым днём моё магическое зрение приобретало новые черты и новые возможности. Всё дальше и дальше удавалось дотянуться взглядом, всё лучше различались отдельные ауры где-то там, далеко на востоке. По моим предположениям, я свободно видела на два-три дня пути, ещё на половину удавалось заглянуть как сквозь туман, уже еле различая суть и смысл происходившего там. А происходило нечто очень интересное. Началось это через десять дней моего сидения на кургане, и я долго не могла понять, что это.

Начну с того, что на востоке началось хаотичное движение кочевников. Основная масса зимовавших отдельными семьями орков сначала не спеша, а потом всё более ускоряясь, потекла на юг, уходя в неясный туман. Они собирались в огромные массы, и двигались куда-то к устью Дона, так далеко я заглянуть не могла, видению мешали хаотичные всплески маны над заброшенными городами Придонья. На юге дела обстояли подобным образом, только двигались кочевники на восток. Что там происходило? Что позвало их всех к устью Дона?

Мои размышления и наблюдения были прерваны самым неожиданным образом: приехал Молчун. Я пробыла на кургане всего четырнадцать дней и рассчитывала ещё на пару недель, так что появление моего подчинённого было весьма неожиданным. Нет, как только он отправился в мою сторону, то был замечен и послужил причиной самых напряжённых раздумий. Но читать мысли на расстоянии я не умею и вынуждена была ждать его прибытия. Связаться с Сашей было нельзя – мы договорились пользоваться связью в крайнем случае. Раз погнали вестового – значит всё в порядке, ну, в относительном, конечно.

К нам прибыл ревизор! Самый натуральный, в виде подполковника Корина. За оборону крепости он-таки получил очередное звание и был переведён на должность начальника оперативного отдела штаба гарнизона. Сейчас он с самым грозным видом сидел возле костра и рассматривал меня.

– Явилась! Тут, понимаешь ли, цельный подполковник её весь день ждёт, а она по степи шляется! Небось, насилу нашли, а? Меня тут байками кормят, а она прохлаждается! Что, ещё не всех коров у орков пересчитала? Ну, садись, рассказывай! – похоже меня всё-таки оставят жить!

– Разрешите доложить, господин подполковник! – Я вытянулась в струнку и «ела» глазами начальство.

– Да ладно, оставь эти замашки для плаца! Садись, говорю же! – Корин махнул рукой, указывая на соседний камень.

Мой рассказ он слушал внимательно, потом достал карту и предложил обозначить на ней направления движения орков. Свита, я, когда первый шок прошёл, разглядела её, скромно сидела за нашим столом и охотно истребляла кулеш, который Старой сварил на ужин. Кроме главного мага крепости я разглядела ещё пару незнакомых мне майоров и пяток капитанов, один из них точно был из службы безопасности. После того, как я нарисовала примерные пути отхода кочевников, ну, как я их себе представляла, Корин карту убрал к себе за пазуху и предложил вдвоём сходить на один из дозоров, проверить несение службы. Но я отказалась, так как уже смеркалось.

Первое, чему я учила своих бойцов – ночью сначала стреляй, а потом смотри в кого, и мне очень не хотелось получить стрелу в грудь. Объяснение вызвало недоверчивую ухмылку у Корина, и он предложил посетить дозор с рассветом. Почему бы и нет? На том и остановились.

Проснулся Корин на самой зорьке и мне поспать не дал. Пришлось по утреннему холодку трусить на ближний дозор. По дороге подполковник всё выпытывал, как мне удалось обнаружить уход орков. Сказать правду я не могла, пришлось рассказывать сказку о том, что я прогулялась на восток и на юг, где, дескать, сама всё видела. Мне, конечно, не поверили, но приставать особо не стали, потому что мы уже подъезжали к дозору.

Они возникли внезапно, из невысокой травы – Коля Маленький и Топор. Рванов явно готовился метнуть в нас по топору (вот откуда прозвище!), а Маленков уже приставил к боку подполковника меч: – Стой! Кто идёт?

Корин был поражён. Нет, он был восхищён. И умением бывших новобранцев, и их недоверчивостью, и даже тем, что никто не спал в дозоре (ух, как они были обижены самим предположением!). Доклад у ребят вышел толковым и кратким: никого не видели, у соседних дозоров тоже всё в порядке, сигналов никто не поднимал. Пока подполковник знакомился с устройством дозора, подоспела и смена. Ребята отправились на законный отдых на пост, а меня Корин отвёл в сторону, поговорить. При этом он не преминул заметить вслух, явно для других, что хочет проверить и другой дозор.

Мы отошли подальше, в степь. Расстелив плащ, в который он кутался всё утро, командир предложил мне присесть рядом. Но я спросила его сразу:

– Господин полковник желает поговорить? Тогда прошу вас, встаньте.

В наш век развитой магии уже давно существуют записывающие амулеты. Они выручают следователей и разведчиков, но и враги не дремлют. Большинство амулетов подполковника, конечно, были обычными безделушками, годными для защиты от стрелы, ножа и прочей мелочи. Но вот парочка… Да, это были вещи высокого класса. Один представлял собой великолепное золотое кольцо, на котором дракон держал в пасти крупный чистой воды изумруд. В камень было вставлено очень сложное заклинание, скорее, комбинация заклинаний, нечто вроде универсального магического щита, возвращавшего удар назад. Эффективно и мощно! Причём, учитывая чистоту камня, амулет был рассчитан на несколько ударов, что повышало его цену. Корин сказал мне, что это родовой перстень, подаренный ему отцом. Такая родословная меня несколько успокоила, но я предложила его снять наравне с прочими амулетами.

Второй же был совсем другого рода. На серебряной цепочке в изящной оправе из переплетённых листьев висела гроздь винограда, выполненная из некрупных гранатов. Каждый камень содержал в себе заклинание защиты от различных видов магических ударов, позволяя прикрыть владельца от практически любого воздействия. Тоже очень неплохая вещь, если бы не один гранат, последний в кисти. В нем пряталось заклинание записи, превращая амулет в маленького шпиона.

После того, как подполковник избавился от амулетов, а заодно и от оружия, я тогда плохо разбиралась в чарах, накладываемых на него, и решила не рисковать, мы сели на плащ, и я окружила нас «стеной молчания» – простеньким, но эффективным заклинанием. Теперь можно было и секретные разговоры разговаривать.

Говорили мы долго. Сергей Анатольевич жаловался на продажных подчинённых, на массу предателей и просто дураков среди командования. На мой удивлённый вопрос, почему мне всё это рассказывается, Корин сказал, что меня ему как честного и неподкупного человека рекомендовал небезызвестный Николай Александрович. Похоже, потихоньку в крепости формировался круг истинных патриотов, любящих свою Родину, да и просто честных людей, верных присяге.

Больше всего подполковника тревожило ничем не объяснимое исчезновение орков. Отвод стад за Дон или на берег моря мог говорить только об одном – орки собирают большую орду. Куда пойдёт она? Где ждать удара? Необходима была глубокая разведка, но послать её было не просто. Конечно, в крепости были разведчики, проникавшие и в Крым, и на Кавказ. Но они все были хорошо известны не только Корину. За ними тщательно следили, посылка этих людей в сторону устья Дона была заранее обречена на провал. Если их и не убьют, то обманут. М-да, выхода нет.

Амулет же сильно удивил Корина. Оказывается, его ему дал главный маг крепости, специально на эту поездку. Мол, так будет надёжнее. Ну, я рассказала Сергею Анатольевичу о встрече с работорговцами, просто так картина становилась яснее, хотя многое ещё было неизвестно. Рассказала, конечно, не всё, незачем особо хвастать талантами, целее будут.

Уговорились мы так: на меня ни в коем случае не ссылаться, даже на возможном суде не упоминать случай с работорговцами. В степь поедем мы вдвоём: я и Саша. Предложение взять с собой дополнительных спутников я отмела с ходу, мотивируя необходимостью сохранения тайны и нежеланием сильно ослаблять станицу. О посторонних людях я даже слышать не хотела. Или вдвоём, или без меня. После долгих уговоров Корин согласился с моим решением.

Осталась мелочь. Мы наговорили на амулет кучу нежностей друг другу, давясь при этом от смеха, поскольку представляли рожи тех, кто будет потом слушать всё это.

Сашу уговаривать не пришлось, у неё при одной только мысли о возможном походе к оркам в тыл загорелись глаза. Мешок с проклятыми концентратами за спиной, перевязь с мечами надета, лишний колчан стрел приторочен – в путь! За меня на командовании остался Старой, все обещали ему помогать, ну, а остальное было отдано на волю богов.