Моя жена - зомби

Золото, снюсы и разбитые мечты

Тридцатилетнему Валере по утрам, с бодуна, можно было дать не меньше сорока. Его скупка «Фараон», ютившаяся на первом этаже одной из сталинок и обшитая дешевым пластиком, постоянно благоухала мужским парфюмом. По документам Валерий выдавал займы под залог норковых манто, которые никто и никогда не возвращал, а также супружеских перстней. В реальности же он сбывал курительные миксы для кальяна, которые по необъяснимой причине провоцировали у клиентов приступы гомерического хохота.

Налоговая инспекция знала о лавке примерно столько же, сколько астрономы — о марсианах: определенные улики имелись, но соваться в этот гадюшник им было откровенно жутко.

В каморке за стенкой из прессованных опилок хозяин держал неприкосновенный контрафактный резерв. Пачки были уложены аккуратными башнями, источая густой запах незаконной прибыли.

— Слышь, Валер, — подал голос Толян, его неизменный партнёр и просто хороший кореш, беспокойно крутя во рту фиксированное золото. — А ты в курсах? Чуйкину-то полковника дали. Вся наша «Пятёрочка» вчера на ушах стояла, пока я за пивком с сардельками ходил.

Разговор шел о соседе снизу (сам Валера занимал пятый этаж, а этот жил на третьем) — Тимофее Павловиче Чуйкине, бывалом ментовском волке, который давно мечтал сомкнуть челюсти на бизнесе Валерия.

— Толяныч, остынь, — Валера одернул ворот олимпийки и цыкнул зубом. — Сейчас нашему полковнику хвост быстро укоротят. К нам только участковый Вася может заглянуть, и то исключительно стрельнуть сигарету.

Спустя три часа створка распахнулась без привычного перезвона. Это была дурная примета. На пороге возвышался сам Чуйкин. Он больше не потел, не суетился и не тряс удостоверением. Теперь страж порядка разглядывал витрину с золотыми кольцами так, словно был прозектором, обнаружившим в брюшной полости трупа свое собственное служебное удостоверение.

За спиной полковника возникли двое бойцов спецназа в балаклавах, чьи широкие силуэты напоминали холодильники марки «ЗИЛ».

— Итак, гражданин Игнатов Валерий Николаевич, — проскрипел Чуйкин голосом несмазанной петли больничного морга. — Контрольная закупка. Разрешение на реализацию табачных изделий, как мне сообщают, просрочено…

Если честно, Валеру переклинило. Еще прошлым вечером он пил горькую с начальством этого самого Чуйкина и искренне ржал, представляя, как дед снова останется ни с чем.

— Спокойнее, командир… — ухмыльнулся Валера, демонстрируя безупречно отбеленный клык. — Это выставочные образцы. Исключительно для себя. Я человек искусства.

Чуйкин, уступавший Валерию ростом на две головы, но превосходивший того втрое в ширину, шагнул вплотную.

— Слышь, ценитель прекрасного… прокатишься со мной до СИЗО свежим воздухом подышать, — и тут же бросил через плечо своим людям. — Вскрывайте панель.

Десять минут спустя посреди подсобки высилась гора блоков, которой вполне хватило бы на финансирование районной библиотеки. Но командиру показалось мало. Он приблизился к прилавку, где тускло мерцали старинные кулоны, фибулы, перстни, ткнул пальцем в пустоту возле нательного креста и вынес вердикт:

— Так-так! Присвоение ювелирных ценностей в особо крупном объеме. Ну что, сам дойдёшь или помочь? Что язык проглотил, эстет недоделанный?!

***

В камере районного отделения полиции разило хлоркой и грязной тряпкой для мытья полов. Валера угрюмо сидел на лавке, спроектированной как орудие пытки против геморроя, и проклинал свою страсть к красивой жизни.

Чуйкин провел его в комнату для допросов. Стены оттенка вареного сгущенного молока угнетали рассудок. Полковник расположился напротив, выложил на стол незаполненный бланк объяснительной и принялся неторопливо затачивать карандаш перочинным ножиком.

— Короче, Игнатов, — заговорил Чуйкин, не отрывая взгляда от стола. — За курево тебе грозит штраф по административной статье. Двести тысяч. А вот ювелирка… Драгоценности твои, Валера, потянули на несколько миллионов. Это уже часть третья статьи сто пятьдесят восьмой. От шести лет лишения свободы. Учитывая твои старые ходки гоп-стопа — поедешь срок мотать красиво.

— Командир, какие шесть лет?! — взмолился Валера. — У меня же ИП! Я добропорядочный налогоплательщик!

— Ты барыга, Валера. И жулик. Но сегодня мне лень возиться. Закинешь мне кухонный модуль через семь дней. И само собой, оплатишь! Административку я тогда аннулирую. А вот с рыжьем… надо поразмыслить… — полковник задумчиво потер подбородок. — Иначе утром заседание суда. Твой юрист даже манатки собрать не успеет.

— Можно поконкретнее, начальник? — выдохнул Валера, догадываясь, куда клонит старый волк. Правда, он лишь строил догадки…

Под конвоем его вернули обратно в камеру. Спустя час туда швырнули Толяна. Товарищ тяжело рухнул рядом на скамью, едва не насадив щеку на золотую коронку.

— Повязали нас, — прохрипел Толян. — Всю партию изъяли. Чуйкин озверел.

— Вижу, доморощенный мыслитель, — огрызнулся Валера.

— И что теперь делать? Почку продавать? Моя левая уже в залоге под микрокредит.

Валера молчал, уставившись в одну точку. Затем неожиданно икнул. Его глаза, минуту назад мутные от ужаса, округлились до размеров юбилейных монет.

— Толян, — прошептал он. — Мне конец…

Папина принцесса

Валера икнул еще раз, издав звук, похожий на скрип несмазанной дверцы в том самом мебельном модуле, который требовал Чуйкин. Он медленно сполз со скамьи на корточки, обхватив голову руками.

— Толян, — просипел он, глядя сквозь прутья решетки на тусклую лампочку на потолке. — Мне не почку продавать надо. Мне вешаться пора. Или в монастырь уходить, к евнухам.

Толяныч, массировавший свою фиксированную челюсть так, будто пытался открутить ее напрочь, замер.

— Ты это чего? Совсем что ли мозги поплыли? Какой нахрен монастырь, у нас же даже креста нормального нет, а если и завалялись, и то краденые. Валера, ты так из-за кухонного гарнитура расстроился?

— Да плевать на гарнитур! — взвыл Игнатов, ударяя кулаком по полу. Кулак отозвался тупой болью, но мозг немного прояснился. — Слушай сюда, Толяныч. Только тихо. У нашего полковника есть дочь. Мирослава. Двадцать пять лет этой королевишне стукнуло на прошлой неделе. Папаша ей «Инфинити» последней модели подогнал, хотя она водит как беременный утюг на льду.

Толян скривился:

— Знаю эту фифу. Видел пару раз. Кассиршу в нашей «Пятёрке» всегда разносит. И че?

— А то! — Валера придвинулся вплотную, обдавая друга густым перегаром и отчаянием. — Она ж за мной с девятого класса сохнет. Все дворы мне исписала: «Валера, ты мой космос». Я для нее был местный авторитет, понимаешь? А я эту дуру малолетнюю терпеть не мог. Пахло от неё вечно какой-то херней сладкой, да и вместо мозга у неё сахарная вата. Гонял её, то пацанам своим велел постебаться, а этой хоты бы что! Как кошка все бегала.

Валера замолчал, тяжело дыша. В камере повисла гулкая тишина, прерываемая лишь гудением старой проводки.

— Ну и дурак же ты, Валера, — философски протянул Толян. — Был бы сейчас при бабках, да с ментовской дочкой. А где ж теперь-то что выросло…

— Вот именно что выросло! — Валера ткнул грязным пальцем в сторону выхода из отделения. — Чуйкин меня два часа мариновал. По статье сто пятьдесят восьмой мы уже пропечатались, там два ляма рыжья, сам знаешь, без вариантов. Но старый хрыч бумажку административную порвал. Принес кофе в пластиковом стаканчике, вонючее еще такое. Сидит, значит, смотрит на меня своими рыбьими глазками и говорит: «Женишься, Валерочка».

Толяныч подавился воздухом и закашлялся, схватившись за сердце.

— Да ты что?!

— Сказал, хочет породниться. Типа, зятя-уголовника всегда проще контролировать, чем какого-нибудь мажора столичного. Сделка века, Толян. Я беру его прошмандовку в законные супруги, кормлю, одеваю, изображаю главу семейства. А он взамен закрывает дело о золоте. Вообще чистит базу. Будто этих миллионов никогда не существовало. Утром суд отменяется, вечером я примеряю фрак.

Толян задумчиво пожевал губами, отчего золотой зуб хищно блеснул в полумраке.

— Погоди, — наконец выдал он. — Это же гениально. Это лучший бизнес-план в твоей жизни! Женись, Валера! Без базара. Квартира у него трешка, дача в соснах, гараж. Через год дед отбросит коньки от переживаний за семейное счастье — вся движуха твоя. Станешь реальным хозяином района. Мы с тобой потом такую сеть миксов откроем, весь город смеяться будет круглосуточно. Главное, до первой брачной ночи держи дистанцию. Типа, трепетный жених, берегу честь невесты и все такое. А как штамп шлепнут — сразу бери нахрапом. Залетит — вообще неприкасаемый станешь.

— Толяныч, ты больной?! — Валеру передернуло. — Ложиться в одну постель с этим недоразумением? У нее же интеллект инфузории-туфельки! Я с балкона, когда курю только и слышу: «Папуля, привези мне смузи», «Папуля, ноготь сломала». Ей-богу, лучше шесть лет строгача на Магадане баланду хлебать, чем слушать это блеяние до конца дней своих. Я же сопьюсь через месяц семейной жизни! Или инсульт словлю прямо на брачном ложе!

— Инсульт — это страховой случай, — невозмутимо парировал Толян. — Но вариант так себе. Слушай мою команду. Во-первых, соглашайся. Сразу, обеими руками. Пусть старик расслабится. Во-вторых, на свадьбе не нажирайся в слюни. Изображай паиньку, не лезь целоваться к ее подругам и не дерись с диджеем. Покажи товар лицом, чтоб полковник понял, какой ты хороший человек, и поскорее переписал на тебя все активы. В-третьих… слушай, а может, она хоть в постели огонь? Ну, компенсирует же чем-то отсутствие мозга? Двадцать пять лет, гормоны играют…

— Да там сто пудов пусто, — мрачно отрезал Валера, снова падая на лавку. — Я ее знаю. Она бревно. Она думает, что поза «по-собачьи» — это когда собака приносит тапочки.

Валера уставился в зарешеченное окно, где виднелся кусок серого утреннего неба. Перспектива маячила такая, что впору было просить политического убежища в камере напротив. Шесть лет казармы пугали меньше, чем одна жизнь с Мирославой Тимофеевной Чуйкиной.

— Командир! — хрипло, но на всю мощь окликнул Валера охранника. — Давай сюда полковника! — он снова повернулся к Толяну и выпустил воздух из легких так, будто это был его последний вздох. — Черт возьми, только бы они не потащили меня венчаться. Бабуля моя, земля ей пухом, вечно твердила: если с рогатым контракт через храм заключать — пиши пропало, это уже до конца времен.

В коридоре послышались тяжелые, шаркающие шаги. Звук отдавался в бетоне, как удары молотка по крышке гроба, в котором заживо хоронили веселую холостяцкую жизнь Валерия Игнатова.

Романтический терроризм

Кафе «Прованс» на углу Ленина и Садовой благоухало лавандой, корицей и легкой степенью отчаяния. Валера сидел за столиком у окна в своей лучшей рубашке цвета вырвиглаз-бирюза, чувствуя себя тараканом, которого накрыли хрустальной пепельницей. Напротив него, сияя винирами и экраном шестнадцатого айфона, расположилась Мирослава Чуйкина.

Первое, что отметил для себя Валера, когда она выпорхнула из своего «Инфинити»: полковничья дочка была вполне себе симпатичной. Не модель с подиума, конечно, но фигурка стройная, ноги не кривые, волосы уложены прилично. Проблема заключалась в том, что во вкусе Валеры всегда были бабы другого калибра — яркие, шумные, те, кто мог без чужой помощи донести сумку с картошкой и при случае зарядить сковородкой по хребту. А перед ним сидела дорогая фарфоровая кукла.

— …и я ему говорю: папочка, ну какой Бали, там же эти ужасные трансвеститы на каждом шагу! — звенел над ухом голосок Мирославы. — Мы с девочками решили, что если лететь, то только на Мальдивы, в резорт со спа-зоной. Валерочка, ты слушаешь? У тебя такой вид, будто ты сейчас завещание мысленно пишешь. Это все из-за стресса, да? Я читала в канале психолога Анжелы Роу, что стресс блокирует горловую чакру. Тебе нужно срочно петь мантры. Или хотя бы бруксизмом заняться, а то челюсть сжимаешь, эмаль сотрешь. Кстати, о зубах! Толян этот твой улыбался вчера, а самого фикса немного съехала, это дешевый сплав, он скоро десну прожжет…

Валера икнул. Всего пару дней назад он вышел прямиком из отдела, где подписал чистосердечное согласие на брак (нотариус смотрел на него как на неизлечимого идиота), пропустил два двойных эспрессо и теперь чувствовал, как левый глаз начинает дергаться в ритме ламбады.

Официант поставил между ними деревянную доску. На ней возлежали два говяжьих ребра размером с весло, покрытые черной карамельной корочкой. И брускетты с авокадо.

— Намасте, барбекю-святыня! — пропищала Мира, схватив приборы. — Я заказала среднюю прожарку, говорят, коллаген лучше усваивается. Ты принимаешь коллаген, Валер? От него кожа такая… стретч-эффект.

Она впилась мелкими зубами в мясо. Соус предательски капнул ей на подбородок. Девушка этого даже не заметила, продолжая бомбардировать пространство словами:

— Так вот, про свадьбу. Белое мы отметаем сразу. Это банально. Я видела пудровое платье-трансформер с кейпом. Папа говорит, бюджет резиновый, но я девочка экономная, лишних ноликов не люблю. Роспись будет выездная, в оранжерее. Регистраторша одета феей Динь-Динь. Представляешь? Она будет летать на тросах прямо над алтарем! И голуби! Живые, Валерчик, никакой рисовой крупы, птичек жалко. После — фуршет. Кейтеринг везут из Москвы. Шампанское льется рекой, я хочу пирамиду из бокалов, чтобы официанты их сабражем открывали. Сабраж — это когда ножиком горло срезают, очень аристократично.

Мирослава говорила уже сорок минут без пауз на вдох. Она расписывала цвет салфеток, марку бетона для фундамента их будущего загородного дома («только швейцарский монолит, папа договорится»), имена будущих детей (мальчика — Добрыня, девочку — Стефания) и необходимость кастрации их общего кота еще до того, как этот кот появится в доме.

В голове у Валеры мутилось. Он привык к диалогам другого толка. Обычно его женщины начинали разговор с фразы «Валер, есть че?» или «Ты мне за хату должен». Здесь же на него обрушился водопад из инфлюэнсеров, астрологических прогнозов, стоимости наращивания ресниц и тонкостей французской гастрономии.

— Мира, — прохрипел Валера, пытаясь вклиниться в ее монолог о выборе шрифта для пригласительных открыток. — Золотце мое… А жить-то мы где будем?

Девушка осеклась. Посмотрела на него своими огромными, расширенными от восторга глазами, в которых отражались блики солнца.

— Как где? — искренне удивилась она. — В твоей квартире, разумеется! Сделаем там капитальный ремонт, выселим соседей-мигрантов, а то они меня бесят. Снесем, кстати, стену между кухней и гостиной, нужен опен-спейс. Я уже присмотрела кухонный гарнитур в скандинавском стиле, матовый белый, столешница под бетон. Очень концептуально. Я классно придумала, зая? А ещё давай запишем тебя на пилатес и купим костюм от Zegna.

Валера посмотрел на свои руки. Под ногтями намертво въелась черная пыльца дешевого пластика из лавки «Фараон». Его ладони помнили тяжесть золотых цепей и холод стали. Пилатес. Фея Динь-Динь.

Он перевел взгляд на девушку. Она увлеченно тыкала пальцем в телефон, демонстрируя ему рилс какого-то коуча по осознанному потреблению мяса. Ее идеальный носик был слегка испачкан в мясном соке.

Шесть лет строгого режима показались ему путевкой в санаторий повышенной комфортности. Полковник Чуйкин переиграл его на всех фронтах. Это был не просто шантаж. Это был идеально спланированный романтический терроризм.

— Валер, хочешь ещё брускеттов с авокадо? — пискнула Мирослава, заметив остекленевший взгляд жениха. — Официант! Повторите нам эти божественные брускетты и принесите моему будущему мужу просекко, у него, кажется, западает язычок!

Валера лишь молча кивнул. Его персональный ад начался.

Вернулся он домой где-то в одиннадцать. Сел на продавленный диван ещё времен своей прабабки и достал телефон, набрал Толяна.

— Ну как? — раздался возбужденный шепот.

— Хуже котлет моей бывшей жены, — честно ответил Валера. — Я чуть не вывихнул челюсть, улыбаясь. Я назвал ее внутренний мир богатым. Толян, я чувствую себя военнопленным. Давай я нахрен сдамся. Ну, а что? Отсижу по-честному…

— Терпи, казак, атаманом будешь, — отрезал Толян. — Продолжай в том же духе. Купи ей завтра йоркширского терьера. Девки любят этих мелких собак.

***

Прошёл месяц.

Валера превратился в героя мыльной оперы. Он возил Миру по набережным, кормил брускеттами с авокадо, слушал рассказы о ее курсе по арт-терапии и мужественно сдерживал рвотные позывы. Он купил ей собаку, которую назвали Брунгильда.

Сегодня был решающий ужин. Мира пригласила его домой, пообещав, что после десерта папа объявит амнистию.

Валера надел костюм, который обычно надевал только на похороны конкурентов по району. Купил бутылку шампанского «Кристалл» и торт, который любила его будущая теща.

Он позвонил в дверь. Открыл сам полковник Чуйкин. Без формы, в тапочках. Выглядевший подозрительно спокойным.

— Проходи, зятек, — буркнул Чуйкин. — Мира накрывает.

Ужин проходил в атмосфере фильма Линча. Мира щебетала, рассказывая, как Валера читает ей Ахматову (он просто путал Ахматову с Агатой Кристи, но делал умное лицо). Он пил ледяное шампанское, чувствуя, как пузырьки разрывают ему пищевод. Чуйкин ел жареную курицу.

Наконец, десерт был съеден. Настало время истины.

Полковник промокнул губы салфеткой, встал и жестом пригласил Валеру пройти в другую комнату.

— Дело закрыто, — сказал Чуйкин, садясь на кожаный диван. — С ювелиркой решили. Табак… ну, штраф заплатишь, не развалишься. Кухонный гарнитур мне уже не нужен, жена сказала со старым поживём. Детям лучше поможем. Живи, коммерсант.

Валера почувствовал, как земля уходит из-под ног. Но чувства свободны он увы не испытал…

— Товарищ полковник… ТимофейПавлович… — залепетал он.

— Сядь, — оборвал Чуйкин. — Разговор не окончен.

Валера плюхнулся в кресло. Сердце, взлетевшее к горлу, начало падать обратно в пятки.

— Мира девочка хорошая, хоть и дура набитая, — продолжил полковник, глядя куда-то сквозь Валеру. — Влюбчивая. Ну как и все бабы. Замуж ей давно пора, а то она мне своим тик-током всю нервную систему сожрала. Я, Валера, старый сыч. Тридцать лет в отделе по борьбе с экономическими преступлениями. У меня от этой работы профессиональная деформация: я сквозь стены вижу и ложь чую за километр.

Чуйкин медленно повернул голову. Его рыбьи глаза вдруг стали колючими, как два рыболовных крючка.

— Ты думаешь, я тебя ради кухонного модуля сломал? — полковник усмехнулся уголком рта, но веселья в этом не было ни грамма. — Я район держу. Мне здесь нужен свой человек. Тихий, послушный, со старыми ходками, чтобы знал свое место и не дергался. А ты что устроил, коммерсант?

Валера похолодел. Липкий пот пополз по позвоночнику, впитываясь в дорогую ткань похоронного костюма.

— В смысле? — просипел он. — Брунгильду гуляю три раза в день! Авокадо это проклятое ей ножичком чищу, хотя руки сами к «Байкалу» тянутся! Арт-терапию ее слушаю… Позавчера мы мандалу из цветного песка выкладывали, я чуть инсульт не словил!

— Песок-то цветной остался? — равнодушно спросил Чуйкин, доставая из кармана домашних штанов пачку «Явы». — Вот и хорошо. Пригодится. Потому что песочек под твоими ногами заканчивается, Игнатов. Думаешь, почему дело закрыли так легко? Думал, папаша расчувствовался, глядя на ваши розовые посиделки? Наивный сибирский валенок.

Полковник щелкнул зажигалкой, выпустил струю дыма прямо в хрустальную люстру.

— Мои люди пасут мою дочь двадцать четыре на семь. Не для того, чтобы уберечь ее бриллианты. Для того, чтобы знать, куда эта дуреха свои карманные деньги спускает. А знаешь, кого они ещё пасут? — в этот момент Валера нервно сглотнул. А Чуйкин продолжил: — Мой будущий зять вчера вечером выходил из сауны на окраине. Сильно довольный, радостный. И звали ту радость, которая тебе спину грела, пока моя Мира плакала над сериалом про турецкую любовь, Снежана. По паспорту — Оксана. Двадцать восемь лет, трое детей от разных отцов, работает мастером ноготочков на дому.

Земля под Валерой не просто ушла из-под ног. Она провалилась в тартарары.

— Это поклеп! — крикнул Валера, вскакивая с кресла. — Наговор! Меня Толян вообще до дома подвозил, мы колеса зимние на моей «Камри» перекидывали! Какие сауны?! Какая Снежана?! Да чтоб я…

— Сядь, — ледяным тоном повторил Чуйкин. — Перекидывальщик хренов. Камеру я тебе показывать не буду, нервы поберегу. Пока. Но учти: там зафиксировано все. От момента, как ты эту швабру в подсобке зажимал, до номера купюр, которыми ты ей за «дополнительный массаж стоп» платил. Так что кончай комедию ломать.

Валера рухнул обратно в кресло. Костюм внезапно стал тесным, ворот рубашки впился в кадык.

— Сдаюсь, — с тяжелым вздохом констатировал он, капитулируя перед неопровержимыми уликами. — Уговорил. Да, один раз сорвался. Всё-таки мужик, физиология берет свое. Но теперь завязал! Клянусь, больше ни-ни.

— А как там Мирка? — сощурился Чуйкин. — Не понесла еще?

— Да вы в своем уме?! — поперхнулся Валера. От одного такого предположения его едва не стошнило. — Ничего у нас не было! Она талдычит, что до брака нельзя, жизненная энергия ци уходит!

— Допустим, верю. Но заруби себе на носу, — полковник угрожающе покачал перед лицом Валеры пухлым пальцем. — Чтобы я больше про Снежан не слышал! Иначе поедешь у меня… пятки зэкам чесать.

Не ласковый и не нежный зверь

Свадьба Валеры напоминала государственные похороны, на которые зачем-то пригласили аниматоров.

В оранжерее ботанического сада смердело мокрой землей и формальдегидом от искусственных лиан. Регистраторша в костюме феи Динь-Динь действительно зависла над их головами на тонких тросах. На высоте трех метров ее начало качать сквозняком, и вместо торжественного «Объявляю вас мужем и женой» она выдала загробным голосом чревовещателя: «По-погодные условия… сюрприз для невесты». Мирослава рыдала так искренне, что ее тушь рисковала растечься черными ручьями, превращая лицо в маску африканского шамана. Она была уверена, что это перформанс.

Валера стоял рядом в арендованном смокинге, который жал под мышками.

— Валерка, только не косячь, — шипел Толян ему в ухо, пока Мира отвлеклась на фотографа. — Улыбайся. Главное правило семейной жизни: мужик в доме голова, а баба — шея. Но поскольку твоя шея сейчас потребляет кислород за двоих, ты вообще становишься просто придатком к свидетельству о браке. Никаких левых движений. Я тебе человечка надежного подогнал, он твой новый телефон вскроет и поставит маячок. Будешь у меня как на ладони. И памперсы японские я закупил оптом, держи визитку склада, там скидка постоянным клиентам десять процентов.

После церемонии был фуршет. Пирамида из бокалов рухнула на третьем ярусе, залив платье какой-то троюродной тетушки ледяным брютом. Та визжала так, будто ей ампутировали ногу без наркоза. Официанты сабражем срезали горлышки бутылкам с такой ненавистью, словно мстили французам за восемьсот двенадцатый год. Валера пил водку из фляжки, спрятанной во внутреннем кармане. Брунгильда бегала между ножками столов, пытаясь совокупиться с ногой статуи Аполлона.

К полуночи молодых наконец спровадили. Белый лимузин, больше похожий на плавучий гроб, отвез их в люкс отеля «Гранд Палас», оплаченный, разумеется, полковником.

Мира переступила порог номера, сбросила туфли стоимостью с подержанную иномарку и блаженно выдохнула:

— Наконец-то мы одни, пупсик! Я так счастлива! Давай включим звуки океана? Мой курс по раскрытию женственности говорит, что зачатие должно проходить под шум прибоя, это настраивает матку на правильную вибрацию…

Она щебетала, расхаживая по номеру, трогала зачем-то шторы. Валера прислонился к дверному косяку. Водка теплом разливалась по венам, но облегчения не приносила. Он смотрел на свою жену и думал лишь об одном: где в этом номере находится мини-бар и хватит ли у него наличных оплатить оттуда все виски.

— Ты чего застыл, мой властелин? — Мира внезапно оказалась прямо перед ним. Ее глаза блестели нездоровым, лихорадочным огнем. От нее пахло шампанским, слезами и чем-то сладко-химическим. — Сегодня особенная ночь. Ночь большой работы!

Прежде чем Валера успел пикнуть или сделать шаг в сторону спасительной ванной комнаты, невеста совершила невозможное. С грацией атакующей кобры она схватила его за лацканы смокинга и с силой впечатала спиной в дубовую дверь спальни. Раздался хруст ткани.

— Не гони лошадей, — просипел Валера, чувствуя, как воротник сдавливает трахею. — Тебе бы полежать…

— Молчи! — прошипела она, и ее голос утратил всякую мультяшность, став низким и вибрирующим. — Сегодня нужно постараться дважды. Для надежности. Чтобы мальчик был. Энергия Ян должна пронзить пространство!

Мира дернула узел его галстука-бабочки. Бабочка отлетела в сторону, едва не пришибив выглядывающую из-под кровати Брунгильду. Затем тонкие, но неожиданно сильные пальцы впились в пуговицы рубашки.

— Страсть! — прорычала Мирослава, толкая его на огромную кровать. — Настоящая, первобытная! Как в тех фанфиках про драконов, которые я читала перед сном! Рви меня, истинный мой! Покажи мне эту вашу районную похоть, о которой шептались девки в курилке!

Валера, путаясь в штанинах, попытался отползти к краю постели. Перед глазами стояла Снежана (Оксана) и ее недорогой, но качественный массаж стоп. По сравнению с тем, что происходило сейчас, сауна казалась санаторием душевного здоровья.

— Мир, давай завтра! — взмолился он, когда жена оседлала его бедра, нависая сверху, как валькирия. — Я устал. Меня свадьба утомила. И спина ноет, честное слово…

— Какая спина?! — прошипела Мира, и в ее голосе прорезались стальные нотки полковника Чуйкина. — Спина у него ноет! А кто будет мне астральный канал открывать? Если сегодня не закрепим результат, энергетика собьется, и ничегошеньки у нас с тобой не получится! А я не для того свои чакры полгода чистила, чтобы наматывать сопли на кулак!

Она проигнорировала его жалобный скулеж. Ее пальцы, секунду назад терзавшие ткань рубашки, железной хваткой впились в плечи Валеры.

— Дыши животом! — скомандовала она, совершая резкое движение бедрами. — Провожаем энергию в нижний канал!

Валера издал звук, похожий на скрип старой табуретки. Перед глазами поплыли красные круги. Он попытался ухватиться за резной столбик кровати, но промахнулся и случайно сдернул балдахин. Тяжелый бархат рухнул на них обоих, погребая под собой и Брунгильду, которая до этого момента успешно делала вид, что спит.

Псинка взвизгнула из-под ткани, чем только подстегнула невесту. Для Мирославы это был знак свыше — духи предков благословляют их союз.

— Да! Вот оно! Хаос первозданный! — простонала она, путаясь в складках упавшего полога. — Глубже, Валерчик! Раствори меня в своей мужественности!

Валера уже ничего не хотел растворять. Он хотел раствориться сам — желательно в литре холодного пива или хотя бы в недрах этой огромной трапециевидной кровати. Его арендованный смокинг окончательно превратился в тряпочку для пыли где-то на полу.

Мирослава работала с упорством перфоратора. Она методично считала вслух:

— Двадцать восемь… Двадцать девять… На тридцать третьей открывается сердечная чакра мужа!

Спустя десять минут, которые показались Валере вечностью в аду для проклятых скупщиков, все закончилось. Мира обмякла на его груди, тяжело дыша. По вискам Валеры тек пот, смешанный с ее лаком для волос.

— Это было… мощно, — выдохнула она, водя пальцем по его мокрой от пота ключице. — Ты превзошел себя, пупсик. Теперь точно мальчик. Я видела фиолетовый свет.

Валера лежал, глядя в потолк, и пытался вспомнить собственное имя. Ребра ныли, левое колено подозрительно щелкало, а в ушах стоял гул турбин. Он подумал, что шесть лет строгого режима сейчас казались ему программой «все включено» в турецком отеле.

Мира вдруг приподнялась на локте. Лунный свет из панорамного окна упал на ее лицо, сделав его хищным.

— Так, встаем, — бодро заявила она, шлепнув его по плоскому животу. — Водички попьем, дыхание выровняем. И пошли на второй заход.

— Какой еще второй заход? — прохрипел Валера, пытаясь притвориться мертвым. Увы, трупы не потеют так обильно.

— Даже не возражай! — отрезала она, натягивая на себя первую попавшуюся шелковую простыню. — Я четко сказала: дважды. Второй раз должен быть нежнее, чувственнее. Под звуки океана. Чтобы душа ребенка спустилась мягко.

Она схватила пульт от телевизора на прикроватной тумбочке. Экран вспыхнул, транслируя заставку канала про природу. Послышался шум прибоя и противные крики чаек.

— Пупсик, иди сюда, — проворковала она, дергая его за остатки рукава. — Мой большой, неповоротливый морской котик. Обними свою богиню. Только сначала сними носки, они убивают сексуальную энергетику стоп. И перестань дрожать, ты пугаешь наш будущий плод своим низким уровнем тестостерона!

Второй акт марлезонского балета прошел под аккомпанемент дельфинов. Валера просто отключил мозг, отдав тело на аутсорс природе. Он механически двигался, пока жена шептала ему на ухо мантры на санскрите, при этом путая их с названиями элитных духов.

Когда все снова стихло, он надеялся провалиться в спасительное забытье. Но Мира была неумолима, как налоговая проверка. Вскочив с кровати, она голая побежала к мини-бару. Звякнуло стекло.

— Тебе налить водички? — крикнула она оттуда. — Ого, папочка расщедрился, тут «Кристалл» остался! Валерик, подъем! Третий раз — контрольный! Нам нужна тройная гарантия! Энергия инь-ян должна закрутиться в спираль ДНК!

Валера медленно сел. Посмотрел на свои ноги. Потом на жену, которая уже прыгала на месте, делая упражнение «вакуум», чтобы восстановить талию после второго раунда. Из-под кровати доносилось тихое поскуливание — Брунгильда получила моральную травму и отказывалась выходить.

— Полковник реально озверел… — пробормотал Валера в пустоту, понимая, что это только начало долгой брачной ночи.

Впереди был третий заход, звуки леса, медитация на виноград и обязательное благодарственное письмо Вселенной. Районный СИЗО вспоминался с такой теплотой, что на глазах навернулись настоящие, мужские слезы.

Начало медового месяца и его конец

Утро в гостиничном люксе пахло круассанами, стыдом и дорогим кремом от целлюлита. Валера лежал на самом краю кровати, стараясь не шевелиться. Тем более, если каждое движение отзывалось тупой болью в пояснице и суставах.

Мира порхала по номеру, как заведенная механическая балеринка. Звякнул фен, зашумела косметичка, прошелестел шелковый халат.

— Я в спа, зая! — пропела она, целуя его в торчащий из-под одеяла кончик носа. — Тебе сделаю бронь на флоатинг, это когда тебя в соленой воде держат, как сосиску в рассоле. Очень полезно для мужской простаты. Не скучай, мужчина моей мечты, я скоро!

Дверь щелкнула. Едва стих цокот каблуков в коридоре, Валера разлепил один глаз. Вторым он рисковал увидеть солнечный свет, а сетчатка к такому была не готова.

Телефон завибрировал так яростно, что чуть не скатился с тумбочки. По видео звонку на экране скалилось лицо Толяна.

— Ну че, молодожён? — раздался в динамике глумливый голос, перекрываемый каким-то чавканьем. Судя по звукам, друг завтракал шаурмой. — Как первая брачная ночь? У тебя там все по фен-шую прошло?

— Толяныч, — просипел Валера, боясь повысить голос. Мира могла вернуться за забытым шарфиком. — Иди ты к черту. Она пыталась открыть во мне третий глаз через копчик. Я сейчас похож на выброшенного на берег кита. Где же тут у них мини-бар?..

Толян хохотнул так, что где‑то на фоне звякнула тарелка, а потом донёсся сдавленный кашель — видимо, шаурма пошла не в то горло.

— Да ладно тебе, герой‑любовник! — просипел он, отдышавшись. — Я пацанам во дворе расскажу — они ж не поверят! Ты теперь официально элитный производитель! Поздравляю, братан. А че там папаша новоявленный? Не звонил?

— Нет, слава богу, — в это время Валера осушил небольшую бутылку минералки из мини-бара. – Этого еще не хватало.

С Толяном разговор закончился быстро. Может, потому что и сказать особо было нечего. Мысль о том, что теперь пацаны на районе будут знать об этой ночи совсем уж оптимизма не вселяла.

Спустившись вниз, в отельных тапочках, Валера побрёл к ресторану. Официант, что стоял возле входа посмотрел на помятое лицо гостя, рубашку, наброшенную на голое тело, и молча кивнул ему. А другой сказал, что жена Валерия Николаевича заказала завтрак в номер – это была овсянка на воде и с кусочками клубники.

День превратился в липкий, цветной кошмар. Мира вернулась посвежевшая и пахнущая какой-то лавандовой фигнёй.

— Нам нужно обновить гардероб, милый! — щебетала она, пока они ехали в центр города. — Мы же летим на Алтай.

— Какой ещё Алтай?! – Валера при этой новости резко затормозил на пешеходном переходе. В зад им чуть не въехала другая машина.

— Папа подарил нам тур на уикенд, – с улыбкой пояснила Мира. С такой будто бы это был предел всех мечтаний Валеры. — Глэмпинг! Это такие классные домики в лесу. А ещё веганское меню! Ой, а еще нужно купить треккинговые ботинки из эко-кожи и термобелье цвета пудры! Поехали быстрее, а то боюсь не успеем!

— На свои похороны я никогда не опоздаю… — пробурчал Валера себе под нос, так что бы Мира не слышала, а то начала бы сейчас рассказывать, что смерть — это просто новый этап трансформации души и вообще надо встречать её с улыбкой и в эко‑ботинках.

Они посетили шесть магазинов, включая салон масел. Валера сидел в кожаных креслах для мужей, пил бесплатный эспрессо и чувствовал, как пустеет его банковский счет при каждом «бип» терминала. Потом была выставка современного искусства. Мира стояла перед кучей мусора, прикрытой брезентом, и рассуждала о деконструкции смыслов. Валера смотрел на мусор и видел в нем свою жизнь.

Вечером, когда они вернулись в отель, Мира плюхнулась на кровать.

— Устала, — вздохнула она. — Но это прекрасный день. А завтра мы собираем чемоданы. Летим утренним рейсом. Только представь: горы, хрустальный воздух, ретрит-походы…

И тут пружина, которая сжималась в Валере все это время после ультиматума полковника, лопнула с оглушительным звоном.

Он медленно сел в кресло. Посмотрел на жену. На ее сияющее, безмятежное лицо. На пакеты со шмотками, разбросанные по полу.

— Мира… — тихо начал он, но рта ему попросту открыть не дали.

— Точно! — воскликнула она и вскочила за своим смартфоном. — Я же забыла составить список практик, который мы обязаны пройти! Утром йога на рассвете, потом медитация с шаманом, вечером будем собирать целебные травы. Кстати, нам нужно поработать над зачатием прямо в сакральном месте силы. Говорят, дети, зачатые на Белухе, рождаются индиго. Котик, сними этот свой ужасный спортивный костюм, давай проведём настройку чакр прямо сейчас, пока наша карма…

Валеру подбросило. Красный туман ярости ударил в голову.

— Какие нахрен чакры?! — взревел он так, что задрожали стекла панорамных окон. — Какая Белуха?! Какой шаман, дура!

Мира замерла с открытым ртом. Ее глаза начали стремительно наполняться слезами — теми самыми, когда её розовые очки упали и разбились о жесткий бетонный пол.

— Валерчик, ты чего кричишь? — пискнула она. — У меня пульс сразу в пятки ушел. Не будь токсиком!

— Да пошла ты нахрен! – схватив небольшой торт, который сделал им отель в качестве комплимента, Валера швырнул его в стену. Торт разлетелся сочно и грязно, забрызгав кремом обои с фресками. — И папаша твой тоже! Уж лучше бы я на зоне отсидел, чем слушать твой бесконечный бред! Это же не выносимо! Бла-бла-бла! Я ничего не понимаю из того, что ты несешь! Ты же глупая, инфантильная стерва, которая без своего папаши бы и трёх дней не продержалась! На Алтай захотела, да? Детей? Да твоим детям нужен будет не шаман, а хороший психиатр! А лучше вообще стерилизовать тебя, идиотку, чтобы ДНК своё не разбрасывала!

Он подошёл к ней навис, тяжело дыша.

— Я женился на тебе не потому, что воспылал страстью! Меня твой папаша раком поставил! «Или женись, или едешь шить рукавицы!». Думаешь, я эти брускетты ем, потому что мне нравится вкус мокрого картона?! Я ненавижу авокадо! Я ненавижу твои курсы арт-терапии! Я ненавижу имя Брунгильда! Я просто хочу домой! Хочу в свою квартиру, хочу нажраться водки с Толяном, посмотреть футбол, и чтобы никто не дышал мне в затылок своими вибрациями!

Мира тоненько, по-заячьи всхлипнула.

— Ты… ты всё врешь… — прошептала она. — Ты же любишь меня…Ты же читал мне ночью Ахматову…

— Агату Кристи я читал! Детектив про убийство!

Не дожидаясь ответа, Валера развернулся. Он вылетел из номера, хлопнув дверью так, что с косяка посыпалась штукатурка. Лифт казался бесконечным. Ему было плевать, куда идти. Главное — прочь из этого склепа, обшитого розовым дерьмом.

Бар в лобби встретил его благословенным полумраком. Валера рухнул на высокий стул у стойки.

— Водки, — бросил бармену. — Без льда. И сока ещё. Нет, минералку. Хотя черт с ней, давай просто водки!

Он опрокинул первую рюмку одним махом. Огненная жидкость обожгла пустой желудок. Стало немного легче. Закрыв глаза, Валера попытался выровнять дыхание и забыть про ужас под названием «Мирослава Чуйкина». Хотя уже Игнатова… Черт бы подрал их всех!

— Валера? — раздался справа тихий, насмешливо-сочувствующий женский голос. — Господи, Игнатов, ты что ли?

Валера медленно повернул голову. Рядом, закинув ногу на ногу и держа в тонких пальцах бокал с красным вином, сидела Лиля. Его бывшая жена. Та самая с которой он сначала ругался до полусмерти, а теперь вспоминал её как единственное хорошее, что было в жизни. На ней было простое черное платье и стрижка короткая, волосы наконец перекрасила с пепельно-белого на обычное мелирование.

— Лилька, — прохрипел Валера, чувствуя, как предательски дергается глаз. — Скажи мне, что это не сон. Иначе я подумаю, что у меня белая горячка началась от одной рюмки водки.

Лиля усмехнулась краешком губ и пододвинулась ближе. Накрыла его руку своей.

— Не сон, Валер. Не сон. А ты всё бухаешь?

Валера выпрямился, но руку свою от нее не убрал. Голос стал увереннее, но с хрипотцой.

— Да нет, Лиль, это я так…выпить чуток решил.

— Я слышала ты женился. И даже знаю на ком, — она заговорчески продолжала улыбаться и в его глазах теперь выглядела полным совершенством. – Не позавидую я тебе, родной.

Валера дернулся, словно от удара током. Рука Лили была теплой и приятной на ощупь. На безымянном пальце левой руки поблескивало тонкое кольцо с большим камнем.

— Слышала она… — буркнул он, заливая остатки водки в себя и жестом подзывая бармена. — Весь город гудит, как же… А сама что? Живешь с кем?

— Да есть один, - Лиля взмахнула ресницами загадочно и тут уже улыбка сползла с её лица. – Так. Ни рыба, не мясо. При деньгах хотя бы.

— Ну ты всегда любила бабло, - усмехнулся Валера. – Теперь твоя душенька спокойна?

Лиля чуть наклонила голову, будто взвешивала его слова, и медленно кивнула.

— Да, Валер, ты прав. Всегда любила, чтобы было красиво, чтобы всё блестело… А потом поняла, что блеск этот иногда так глаза режет, что ничего вокруг не видно. Вот и с этим «при бабле» — всё вроде есть: рестораны, поездки, подарки… А вечером сидишь и думаешь: хоть бы он просто спросил, как день прошёл. По-настоящему, а не так, между делом, пока телефон проверяет.

Валера хотел съязвить в ответ, напомнить ей про того лысого владельца автосалонов, ради которого она когда-то ушла, но слова застряли в горле. В приглушенном свете бара тени от ее коротких волос падали на скулы так же, как пять лет назад. От нее пахло настоящей женщиной, сексуальностью и породой, а не приторными духами Мирославы, которые теперь казалось намертво въелись в его собственную кожу.

— Ладно, прости, — неожиданно для самого себя буркнул он и потер переносицу. — Меня семейка Чуйкиных сожрать пытается. Имею право быть немного козлом.

— Я не обижаюсь, Валер, - тихо засмеялась Лиля. – А знаешь, что? Может быть, ты пошлёшь свою милую женушку на одну ночь куда подальше? И мы ко мне поднимемся?

Валера посмотрел на свой стакан. Потом на бывшую жену. Идеальная тюрьма полковника Чуйкина только что дала трещину размером с Гранд-Каньон.

— Да я уже в принципе послал…

После этого Лиля одним глотком допила вино и легко соскользнула со стула.

***

Это была не та убойная, расчетливая механика Мирославы, считающей фрикции для открытия чакр. Это был пожар. Лиля знала все его больные точки, все старые шрамы от заточек, все места, где нужно нажать, чтобы он забыл собственное имя. Она кусалась, царапалась и смеялась прокуренным смехом, когда Валера рычал от удовольствия. В эту ночь он не думал ни про Алтай, ни своих новых тестя с тещей, ни про то, как Мирослава вечно целует свою псину Брунгильду в пасть, а потом лезет целоваться и к нему. Он вообще не думал. Впервые за месяц он просто существовал.

Утро ударило по глазам лучом солнца, пробившимся сквозь неплотные шторы. Голова была подозрительно ясной. Валера открыл один глаз. Рядом, распластавшись по шёлковой простыне лежала Лиля и крепко спала.

И тут память сработала как электрошокер.

Мира. Он же вчера ей всё высказал и послал куда подальше.

Валера резко сел в кровати, схватившись за голову. Его брак длиной в тридцать шесть часов грозил обернуться пожизненным сроком психиатрической лечебнице или реальным сроком за убийство.

— Ты чего дергаешься? — сонно протянула Лиля, открывая один глаз. — Боишься, что твоя куколка сейчас придет делать тебе утренний массаж простаты?

— Лиль, мне конец, — простонал Валера. — Полковник меня в бетон закатает. Она же психованная. Мы сегодня лететь должны были…

Договорить он не успел. Стук в дверь был не вежливым, а яростным — будто кто-то колотил не кулаком, а чугунной сковородкой.

— Открывай, шлюха! — заорала Мира так, что даже люстра в коридоре, наверное, вздрогнула. — Валера! Я всё знаю! Видела, как ты с ней ушёл! Ты мне жизнь сломал, а теперь ещё и позоришь?!

Валера метнулся к двери, на ходу натягивая брюки, пальцы дрожали.

— Мир, стой! — крикнул он, прижимаясь лбом к холодному дереву. — Просто дай мне пять минут, я всё объясню!

— Объяснишь?! — голос Миры сорвался на визг. — Да тут нечего объяснять! Ты кобель! Ты подлец! Ты… ты…

Дверь рванули с той стороны так, что замок щёлкнул, но не выдержал. Она ворвалась вихрем: в том же шёлковом халате, волосы растрёпаны, глаза дикие, в руке — телефон, будто это был щит или оружие. И тут же увидела Лилю, которая успела накинуть рубашку Валеры и теперь стояла у окна, спокойная, будто в её номере каждый день устраивали такие сцены.

— А, вот она! — Мира ткнула пальцем, и в этом жесте было столько ненависти, что Валера невольно шагнул вперёд, заслоняя собой Лилю. — По бывшим теперь таскаешься?! Да ты же развод с ней отмечал два месяца, а теперь соскучился?!

— Мира, хватит! — рявкнул Валера, впервые за всё время не пытаясь сгладить углы. — Ты сама всё устроила: замуж за меня вышла шантажом! А я не марионетка твоя!

Но Мира его не слышала. Она рванулась вперёд, схватила с тумбочки хрустальную вазу — и швырнула её в Лилю. Та успела отклониться, ваза ударилась о стену и разлетелась на осколки.

— Ах, ты сука! Шалава подзаборная! — крикнула Мира, наступая. — Думаешь можешь отнять у меня его?!

Лиля не стала оправдываться. Она шагнула навстречу, не агрессивно, но твёрдо, будто хотела просто остановить этот поток крика:

— Девочка, остынь. Ты сейчас делаешь только хуже.

Это «девочка» сработало как спичка в бензине. Мира взвизгнула и бросилась на неё, вцепившись в волосы, толкая к балкону. Они пошатнулись, зацепили столик, тот рухнул с грохотом. Валера кинулся следом, пытаясь разнять их, но в этой бешеной круговерти рук и криков он только мешал.

Они выкатились на балкон. Утренний ветер ударил в лицо, трепля полы халата Миры, швыряя её волосы в глаза. Балкон был узким, ограждение — невысоким, декоративным, больше для вида. Мира, ослеплённая яростью, не замечала края. Она толкала Лилю, кричала что-то про деньги, про папу, про то, что её никто не посмеет унизить. Лиля пыталась удержать равновесие, упереться в перила, но Мира била локтями, царапалась, хрипела от злости.

— Убирайся! — орала она. — Убирайся из его жизни! Он мой! Мой!

Валера схватил её за плечи, пытаясь оттянуть, но она извернулась, как дикая кошка, и в этот момент нога её соскользнула с края. На секунду всё замерло: Мира повисла, цепляясь пальцами за тонкие прутья ограждения, её глаза расширились от ужаса, крик застрял в горле.

— Дай руку! — закричал Валера, пытаясь ухватить её, но хватка была скользкой, мокрой от пота, и он чувствовал, как пальцы Миры выскальзывают.

В этот самый момент он увидел глаза своей жены. Огромные, полные ярости, но страха в них не было, будто не она сейчас падала с восемнадцатого этажа.

Время будто бы замедлилось.

— Я тебя никому не отдам… - прошипела Мира и это было последним перед её падением.

Её пальцы соскользнули. Раздался короткий, оборвавшийся крик.

Тело стремительно уменьшалось в размерах, переворачиваясь в воздухе, пока не встретилось с твердым покрытием парковки отеля с глухим, тошнотворным звуком лопающегося арбуза.

Валера замер, наполовину свесившись с балкона. Его пальцы побелели, сжимая холодный металл ограждения. Сердце пропустило удар, второй, третий. В ушах стоял звон.

Прошло, кажется, несколько минут. Или вечность…

Он почувствовал легкое прикосновение к плечу. Лиля стояла рядом. Она молча вцепилась в его руку своей и сжала её до боли.

Валера медленно, механически, словно сломанный робот, повернул голову.

— Что нам теперь делать-то? – осипшим голосом спросила Лиля. Губы её дрожали, а в глазах тут же намокли.

— Ну теперь всё… - прошептал Валера куда-то в пространство. – Теперь мне точно срок мотать придётся.

Фантом

Адреналин ударил в ноги, превратив колени в желе. Валера не помнил, как преодолел восемнадцать этажей — кажется, он снес дверь лифта плечом или просто пролетел сквозь перекрытия, нарушив все известные законы физики отеля «Гранд Палас».

— Скорая! — просипел он в трубку, еле дыша. — Девушка, тут… тут человек упал. Восемнадцатый этаж. Да блин, насмерть! Адрес… адрес…

Он вывалился через черный ход во внутренний двор-колодец. Двор был пуст. Абсолютно.

Ни тела, ни крови, вообще ничего. Только одинокий голубь деловито клевал что-то блестящее возле урны.

Валера замер, тяжело дыша ртом. Его пальцы все еще сжимали бесполезный смартфон. В трубке диспетчер просила повторить адрес.

Он задрал голову. Лилька, которая всё это время рыдала на балконе, судя по звукам тоже исчезла.

— Я ошибся… — пробормотал Валера в трубку.

— Слышь, мужик, ты так шутишь что ли? Обожрутся и давай прикалываться. Придурок! – разгневалась диспетчерша и кинула трубку.

Телефон в руках Валеры выскользнул на асфальт. Он сделал несколько неуверенных шагов по парковке. Ботинки оставляли следы от лужи, в которую он случайно наступил. Никаких признаков того, что пару минут назад здесь рухнуло тело с восемнадцатого этажа. Никакой крови. Мирослава только что закончила полет, который физически невозможен без последствий, но гравитация, судя по всему, сегодня взяла отгул.

Мысли путались. Полковник его убьет. Точно убьёт. Сначала за то, что стал причиной смерти его единственной дочки, а потом за то, что потерял труп.

Но где же была Мирослава? Валера мог руку на отсечение дать, но видел, что жена упала прямо на место, где он сейчас стоял. Куда вообще могло деться тело весом в пятьдесят килограммов с такой высоты? В параллельное измерение к фее Динь-Динь?

- Херня какая-то… - мертвецким голосом пробормотал он себе под нос и пошёл. Правда сам не зная куда.

Когда ноги повели его обратно к в отель, краем глаза он заметил, что из основного выхода вылетает Лиля и что-то кому-то орет в трубку. Возможно её следовало бы остановить, но Валера был сейчас не в том состоянии. Он плелся на автопилоте до своего люкса.

Внутри номера царил полный порядок. Только на ковре валялись туфли, в которых была Мирослава, когда ворвалась в Лилькин номер. Валера присел рядом с ними на корточки, взял туфли в руки и повертел их перед глазами. Как новенькие.

- Да куда ж она делась… - шептал он себе под нос.

И тут он услышал звук. Из глубины номера, из-за двери ванной комнаты, доносилось мерное, сырое гудение включенного крана. А поверх него — тихое, ритмичное шипение душа.

Сердце Валеры, ещё не успокоившееся после спринта, снова рухнуло в пятки. Там кто-то был. Кто-то живой.

Двигаясь как лунатик, он пошел на звук. Пар заполонил всю ванную комнату, оседая каплями на кафеле. Запахло кокосовым шампунем.

Он толкнул тяжелую матовую стеклянную дверь душевой.

Картина, открывшаяся ему, заставила разум окончательно сложить полномочия.

Под струями тропического дождя была Мирослава. Она стояла спиной к нему, запрокинув голову навстречу воде. Ее руки были методично подняты вверх — проводила ладонями по волосам. Вода стекала по идеальной спине, по талии, омывая ягодицы и исчезала в хромированной решетке слива.

— Мира? — голос Валеры сел до хриплого шепота. — Это ты?

Девушка вздрогнула, резко обернулась. Она увидела мужа и чуть не поскользнулась, но удержала равновесие. Глаза ее — огромные, синие, абсолютно сухие, без малейшего следа размазанной туши — смотрели спокойно. Даже удовлетворенно.

— Ну, а кто, зай? — мелодично пропела она, перекрикивая шум воды. — Ты почему здесь? Я думала, ты внизу, расплачиваешься за номер. Мы же сегодня улетаем, забыл, что ли?

— А?.. – только и могло вырваться из грудной клетки Валеры.

— Ой, Валер, — Мира как ни в чём не бывало продолжила стоять под душем. Голос у нее только был странным, без этой её дурацкой привычки говорить с мультяшной интонацией. — А ты слышал шум сверху? Говорят: убили кого-то. Представляешь? Какое счастье, что мы провели эту ночь вместе, в объятиях друг друга. Подальше от этой всей грязи.

Но Валера уже ничего не представлял и не понимал. Он лишь попятился, уперевшись лопатками в холодную стену. Его взгляд метался по телу жены, ища повреждения. Искалеченную анатомию. Следы столкновения с землей на скорости около двухсот километров в час.

Н.И.Ч.Е.Г.О.

На ней не было ни царапины. Ни единого синяка. Кожа сияла здоровьем и дорогим уходом. На левом предплечье красовалась свежая татуировка-мехенди, которую ей сделали вчера в спа-салоне — цветок лотоса. Ни содранной кожи, ни даже намека на гематому там, где ребра должны были превратиться в кашу. Единственным напоминанием о недавней драке был слегка покрасневший кончик носа, куда Лиля боднула ее головой.

— Ох, я чувствую себя заново родившейся! – счастливо выдохнула Мира, как только вышла из душа и наматывала на себя полотенце. — Бодрящая водичка! Хочешь тоже? С тебя нужно смыть эту негативную энергию шлюх.

— Что? – Валера промямлил, но ухватился на её последнюю фразу, как за спасительную соломинку. — Так ты…Это же было на самом деле…

Мира подошла к нему, легонько поцеловала и обхватив руками лицо тихо сказала:

— Ты у меня красавчик. Я знаю, что женщины бегают за тобой толпами. Но выбрал то ты меня, правда? И это хорошо. Мы всё забыли, котик. Начинаем новую жизнь.

Как ни в чем не бывало Мира повернулась к нему спиной и выдавливая крем на ладонь начала намазывать его на ноги. Валера смотрел на это и не знал какое дать этому объяснение. Может быть его Тимофей Палыч чем-то опаивал втихаря? Ну что бы галлюцинации были…

Мирослава Игнатова умерла примерно в 07:40 утра. А в 07:50 она пошла принимать душ и готовиться к поездке на Алтай.

***

Дорога до аэропорта слилась для Валеры в один сплошной липкий кошмар, приправленный запахом валерьянки.

Теперь он сидел в бизнес-классе рейса Москва — Горно-Алтайск, пристегнутый ремнем безопасности рядом со своей воскресшей женой. Мира спала. Ее голова мирно покоилась на его плече. От нее пахло тем самым кокосовым шампунем и абсолютным здоровьем. Время от времени она причмокивала во сне, как младенец.

Валера боялся пошевелиться. Он смотрел в иллюминатор на ватные облака и пытался собрать реальность по кусочкам. Если это розыгрыш, то бюджет этого пранка тянул на годовой доход небольшой африканской страны. Профессиональный грим голливудского уровня? Силиконовые накладки, имитирующие переломы всего тела? Скрытая страховка каскадера?

— М-м-м… — промычала Мира, не открывая глаз. — Зай, не дергайся. Ты что нервничаешь из-за турбулентности? Это просто энергия земли поднимается вверх.

Валера сглотнул ком в горле. Сердце пропустило удар и рухнуло куда-то в район кроссовок.

— Мир, — осторожно начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Скажи мне честно. Только без своих чакр. Что ты помнишь… про утро?

Мира сонно приоткрыла один глаз:

— Утро? Ну… Мы проснулись. Ты был какой-то грустный после вчерашнего скандала, поэтому решили заняться любовью. Потом мы обнимались ещё минут двадцать, придумывая имена будущим детям, а дальше я пошла в душ. А что?

— Не знаю… — протянул Валера, чувствуя, как леденеют пальцы. — Ты кажется, говорила, что убили кого-то…

Мирослава нахмурилась, пытаясь сосредоточиться. Она села ровнее, отстегнула ремень и полезла в сумочку за бутылкой витаминизированной воды.

— Да забей ты на это. Какой-нибудь наркоша решил сигануть с окна. У папы потом спросишь, если интересно. Давай лучше подумаем о нашем отдыхе, — она попила и вновь расплывшись в улыбке, прильнула к мужу. — Я тебя так, люблю, котик мой. Наконец-то мы останемся только вдвоем.

Он молчал всю дорогу до посадки. Молчал, пока оформляли трансфер. Мира щебетала что-то про энергетические порталы в горах, но делала это тише обычного. В салоне джипа, который вез их по Чуйскому тракту сквозь вековые сосны, она вообще задремала.

И Валеру пронзило страшное понимание. Она больше не бесила. Куда делся этот бесконечный словесный поток про пилатес, индиго-детей и сабраж шампанского? Его жена стала… нормальной. Пугающе тихой. Идеальной. Как фарфоровая кукла, которую аккуратно достали из коробки, склеили эпоксидкой и положили обратно на бархат.

Да, бешенство Валеры прошло. Теперь начался страх.

Иногда ему казалось, что она прикалывается. Вот сейчас откроет глаза, захохочет своим мультяшным голосом: «Повелся, дурачок мой? Видел бы ты свое лицо!», и швырнет в него подушкой. Но Мира смотрела на алтайские перевалы абсолютно серьезно, чуть приоткрыв рот.

День прошел как экскурсия в психбольницу открытого типа. Они гуляли по подвесному мосту над бирюзовой Катунью. Мира молчала, держась за поручень двумя руками. Валера ждал, что порыв ветра сейчас подхватит ее легкое тело и снова отправит в полет, но она стояла крепко. Ужинали в аиле — национальном жилище из бревен. Мира ела мясо марала металлическими приборами так чинно, словно сидела на приеме у королевы Англии.

К вечеру их привезли в глэмпинг. Огромный шатёр на фундаменте посреди тайги. Внутри — дизайнерская кровать, искусственный камин и панорамная крыша для наблюдения за звездами.

— Божественно, — выдохнула Мира, когда за проводником закрылась шуршащая пологом дверь. — Здесь такая чистая вибрация.

Она подошла к Валере вплотную. Положила ладони ему на грудь. Ещё недавно этот жест означал начало трехчасового марафона с мантрами. Сегодня она просто прижалась лбом к его ключице.

— Знаешь, — тихо сказала она, глядя на дрова в фальшивом камине. — Я сегодня думала. Пока летели. О нас.

Валера напрягся. Сейчас начнется лекция о кармических узлах.

— Я была глупой, Валер, — продолжала она тем же странным, лишенным обычных визгливых ноток голосом. — Бегала за тобой в детстве. Бесила тебя. Кричала про энергию. Приставала к тебе со всяким бредом… Я просто очень сильно боюсь тебя потерять. Когда ты ушел вчера в бар… я поняла, что если ты исчезнешь - моя жизнь кончиться. Я не смогу жить без тебя. Никогда. Никуда не отпущу. Мой. Понял?

Последнее слово прозвучало не как каприз принцессы. Оно прозвучало как приговор судьи, читающего статью за разбой. Пальцы, лежавшие у него на груди, сжались сильнее. Ногти впились в ткань рубашки. Не больно, но достаточно ощутимо, чтобы напомнить: эта девушка несколько относительно недавно пережила свободное падение с восемнадцатого этажа.

— Ага, — быстро кивнул Валера. — Понял, понял…

Когда стемнело, она уснула мгновенно. Просто отключилась, свернувшись клубком на самом краю огромной кровати. Валера лежал на спине, заложив руки за голову.

Сквозь прозрачный купол крыши светила огромная, нереально близкая луна. Где-то в лесу ухал филин.

Валера смотрел на небо и понимал, что окончательно сошёл с ума. Трупов нет, амнезия есть. Жена из вечно галдящей пигалицы превратилась в сносную, вполне симпатичную особу.

Он медленно повернул голову. Посмотрел на профиль Мирославы. Спит. Ресницы не дрожат. Грудь мерно вздымается.

Валера протянул руку и осторожно ткнул пальцем ей в плечо. Никакой реакции. Теплая. Мягкая.

Он ущипнул себя за ногу под одеялом. Больно.

— Ерунда какая-то… — прошептал он в темноту.

Ответом ему был только треск синтетического дерева в искусственном камине. Глэмпинг жил своей жизнью. А настоящий живой труп лежал в тридцати сантиметрах от него и улыбался во сне.

Эффект плацебо

Сон не шел. Валера ворочался с боку на бок, пытаясь устроиться на матрасе, который казался ему то ледяным, как сталь в морге, то невыносимо жарким. Прозрачный купол над головой больше не казался романтичным. Сквозь него смотрела равнодушная алтайская луна, заливая сферу мертвенно-бледным светом.

Он открыл глаза просто так, чтобы проверить, дышит ли она. Рефлекс человека, спящего рядом с аномалией.

Мира лежала на спине. Руки сложены на груди, как у покойницы в гробу. Лунный свет падал прямо на ее лицо, и этого света было достаточно, чтобы Валера сгорел от ужаса.

Идеальная кожа левой щеки исчезла. На ее месте зиял багрово-черный провал — глубокая рваная рана, обнажившая скуловую кость. Осколок кости торчал наружу, поблескивая в лунном свете, словно дешевая бижутерия.

Шея была вывернута под неестественным углом. Голова Миры покоилась почти на плече, но затылок был пуст. Из приоткрытого рта, где еще вчера белели виниры, теперь торчали два сломанных, пожелтевших резца. Нижняя челюсть отвисла слишком низко, удерживаемая лишь обрывками кожи и мышц. Ее пижама пропиталась запекшейся кровью, превратив ткань в жесткий, хрустящий панцирь.

Это был не призрак. Призраки прозрачны. Это была мясная геометрия. Скульптура из разбитых костей и разорванных капилляров, которая должна была остывать внизу, на парковке отеля «Гранд Палас».

Кислород закончился. Валера схватил ртом воздух, но легкие отказались работать. Горло исторгло звук первобытного, животного ужаса — долгий, вибрирующий вой, какой издают собаки перед землетрясением.

— А-а-а-а-а! СУКА! ГОСПОДИ, ПОМОГИТЕ!

Он вылетел из-под одеяла, запутавшись в ногах. Споткнулся о рюкзак, рухнул на четвереньки на холодный пол и пополз назад, пока не уперся лопатками в стену. Он кричал, не переставая, глядя на то, как фигура на кровати медленно, со звуком рвущейся бумаги, поворачивает голову в его сторону.

Щелкнул ночник. Теплый желтый свет залил пространство, мгновенно уничтожив весь готический ужас.

— Зая? — сонно проблеял знакомый голос. — Ты чего орешь? У тебя опять горловая чакра заблокировалась?

На кровати сидела абсолютно целая Мирослава. Ни единой царапины. Идеальный носик, ровные зубы, шея плавно переходит в плечи. Только волосы растрепались со сна, делая ее похожей на обиженного ангела. Она протянула руку и включила верхний свет.

Валера сидел на полу, тяжело дыша. Его дорогая пижама промокла от холодного пота насквозь. Зубы выбивали дробь.

— Т-ты… — просипел он, тыча дрожащим пальцем в пространство кровати. — Там… у тебя…

Мира проследила за его взглядом. Затем перевела глаза на свои руки. Покрутила изящными запястьями перед лицом.

— Что «у меня»? Ноготь отвалился? А ведь мама предупреждала меня... Валерочка, ну что ты развалился на полу? Пол холодный, ты простудишь простату. Вставай немедленно, я сделаю тебе травяной отвар.

Она встала. Прошлепала босыми ногами по деревянному настилу к кухне. Ее движения были легкими, пружинистыми. Никаких переломов голени. Никакого хруста позвоночника.

Валера зажмурился до цветных пятен, снова открыл глаза. Мира стояла к нему спиной, щелкая кнопкой электрического чайника.

— Она мне мерещится, — прохрипел Валера, обхватывая колени руками. — Я схожу с ума. Белая горячка.

Мирослава обернулась. В руках у нее была кружка с дымящимся зельем.

— Милый, это психосоматика, — сказала она тоном заботливой медсестры. — Папа предупреждал, что твой старый криминальный опыт даст о себе знать. Тебе кошмары снятся потому, что ты подавляешь свою истинную природу. Выпей. Это ромашка с грибом рейши. Успокаивает.

Она подошла вплотную и попыталась сунуть кружку ему в руки. Валера дернулся, как от удара током.

В этот самый момент лунный свет, проходящий сквозь купол, упал на лицо Миры под другим углом.

На долю секунды — ровно на ту секунду, пока облако не закрыло луну — левая половина ее лица снова превратилась в кровавое месиво. Глаз вытек, повиснув на красных нитях нерва. Кожа висела лоскутами.

Валера взвизгнул и потерял сознание. Последнее, что он услышал, прежде чем тьма забрала его, был раздраженный вздох жены:

— Ну вот…

***

Сознание возвращалось медленно, вязко, как засохший клей. Первым делом Валера почувствовал запах — резкий, стерильный больничный аромат хлоргексидина, перебивающий даже хвойную свежесть тайги. Он лежал на спине. Голова больше не кружилась.

— Ну-с, голубчик, открывайте глаза, — раздался над ним бодрый баритон с легкой хрипотцой курильщика. — Не бойтесь, вы просто перегрузили нервную систему. Классическая паническая атака на фоне абстинентного синдрома и смены часовых поясов.

Валера разлепил веки. Прямо над его лицом нависало круглое лицо мужчины лет пятидесяти. На кончике носа сидели очки-половинки. Рядом с доктором стояла Мира, держа в руках стетоскоп. Выглядела она так же безупречно: румянец во всю щеку, ни синяков под глазами, ни сломанных челюстей.

— Я… где я? — прохрипел Валера, пытаясь сесть. Голова отозвалась тупым гулом.

— Лежите-лежите, — доктор мягко нажал ему ладонью на грудь, укладывая обратно. — У вас тут сервис получше, чем в моей районной поликлинике. Частный вызов как никак. Тимофей Павлович очень за вас переживает. Сказал: «Доктор, у зятя нервный тик от ответственности». Золотые слова. Ответственность перед семьей многих мужиков до ручки доводила.

Доктор пощупал пульс Валеры, посветил маленьким фонариком в зрачки.

— Рекомендация простая, Игнатов, — заключил он, захлопывая саквояж. — Алкоголь исключить полностью. Никакого жареного, соленого и жирного перед сном. Да, сон – сейчас самое главное. Спасть надо много. Организм перестраивается на новый социальный статус. Если ночью снова увидите зеленых чертей — считайте их проекцией ваших страхов. Это все здесь, — доктор постучал пальцем по своему лбу. — Выпейте снотворное, которое я оставил на тумбочке, и к утру будете как огурчик. Свежий и пупырчатый.

Когда дверь за врачом закрылась, Мира села на край кровати. Она молча взяла руку Валеры и положила ее себе на колени. Ее кожа была теплой и удивительно гладкой.

— Видишь? — тихо сказала она. — Папа обо всем позаботился. Даже врача привез вертолетом из Белокурихи, чтобы ты не волновался.

Она начала медленно, монотонно поглаживать его по животу через ткань пижамы. Движения были ритмичными, гипнотическими. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Пальцы у нее оказались сильными, но движения — мягкими.

Валера смотрел в потолок купола. По законам жанра сейчас должны были приехать санитары со смирительной рубашкой. Или полковник Чуйкин должен был вылезти из-под кровати с топором. Но вместо этого мышцы живота, сведенные судорогой ужаса, начали расслабляться. Сердце перестало колотиться о ребра. Тепло ладони Миры действовало лучше любого феназепама. Это было настолько абсурдно, что мозг сдался. Страх отступил, оставив после себя звенящую пустоту безумия.

«Я либо сплю, либо уже умер там, внизу, на парковке отеля, а это — мой личный, высокотехнологичный ад», — подумал Валера и закрыл глаза.

***

День прошел подозрительно хорошо. Словно кто-то перезагрузил программу реальности. Они гуляли по экотропе. Мира молчала почти сорок минут подряд, разглядывая мох на деревьях — абсолютный мировой рекорд для дочери полковника. Она крепко держала Валеру за руку, и хватка эта была собственнической, мертвой, но пальцы при этом были живыми и теплыми.

Они пили травяной чай у костра с другими туристами. Мира улыбалась соседям так лучезарно, что те принимали ее за инстаграм-блогершу. Валера сидел рядом, жевал бутерброд с местной колбасой и ждал, когда галлюцинация закончится. Он периодически резко поворачивал голову, проверяя жену периферийным зрением. Каждый раз видел лишь красивое, чуть глуповатое лицо.

К вечеру он окончательно запутался. Усталость брала свое. Может, прав был доктор? Переутомление, алкоголь, стресс от женитьбы…

Сквозь прозрачный пластик начал просачиваться холод алтайской ночи. Мира придвинулась вплотную, прижавшись к его спине всем телом. Провела носом по линии роста волос на затылке.

— Ты весь напряженный, — прошептала она. — Отпусти контроль, пупсик. Позволь потокам течь.

Ее рука скользнула ниже. Пальцы уверенно забрались под резинку штанов.

— Мира… подожди… — попытался отстраниться Валера, но тело предательски откликнулось быстрее мозга. Логика кричала об опасности, но базовые инстинкты требовали одного — разрядки.

Он перевернулся на спину, притягивая ее к себе. Мира оседлала его. Она скинула свою шелковую ночнушку одним движением. Кожа девушки светилась в темноте, идеальная, без единого изъяна.

— Вот так, — выдохнула она, наклоняясь к его лицу. — Давай заземлимся. По-настоящему.

Ее губы нашли его рот. Поцелуй был глубоким, влажным, требовательным. Валера застонал, запуская руки в ее волосы. Все кошмары казались далеким бредом. Сейчас она была самой желанной женщиной на свете — живой, горячей, пахнущей сексом и дикими травами.

Мира оторвалась от его губ, провела языком по своей нижней губе, собирая влагу. Она смотрела на него сверху вниз своими огромными синими глазами. В них плескалось чистое обожание.

А потом лунный луч упал точно между ними, подсветив пространство внутри жестким театральным светом.

И Валера увидел.

Ее левая грудь представляла собой сплошной багровый кровоподтек. Кожа лопнула, обнажив желтоватый слой подкожного жира. Ребра с левой стороны грудины торчали наружу, прорвав плоть — острые белые концы костей шевелились в такт ее дыханию.

Но страшнее всего было лицо. Пока ее правая сторона выглядела как лик ангела, левая превратилась в маску смерти. Глаз впал глубоко в черепницу, превратившись в черную дыру. Нос был сплющен и свернут набок, хрящевая перегородка торчала острым клювом. Из уголка рта, искаженного гримасой предсмертной агонии, тянулась тонкая струйка запекшейся крови, которая сейчас, от горячего дыхания Валеры, начала плавиться и капать ему на плечо.

Валера замер. Его руки, только что ласкавшие женскую талию, теперь упирались в нечто твердое и угловатое — сломанные кости таза.

Его вновь затрясло. Зубы выбили дробь. Он не мог вдохнуть. Горло перехватило спазмом рвоты.

Мира остановилась. Ее ритм сбился. Она нахмурила одну целую бровь, глядя на мужа с искренним недоумением.

— Котик? — промурлыкала она голосом, который никак не вязался с развороченной грудной клеткой. — Ты чего перестал? Энергия Ян опять блокируется? Дыши ровнее, мы почти достигли пика вибраций…

Мертвецам тут не место

Следующие три дня стерлись из памяти Валеры, превратившись в липкий, похмельный бред без начала и конца. Он перестал различать день и ночь. Просыпаясь по утрам — всегда от того, что рука Миры гладила его по щеке, — он первым делом зажмуривался до цветных пятен перед глазами.

Он открыл для себя местный бар глэмпинга. Бармен, суровый алтаец с лицом, высеченным из кедра, молча ставил перед Валерой бутылку «Белуги» и отходил подальше. Валера пил прямо из горла, не чувствуя ни вкуса, ни градуса. Алкоголь не приносил забвения, но хотя бы смазывал острые углы реальности, превращая ужас в мутную тоску.

Спал он исключительно на животе или свернувшись калачиком, накрыв голову подушкой. Если Мира прижималась к нему сзади, он замирал, задерживал дыхание и считал про себя до тысячи, пока сон не забирал его в свои темные, глухие объятия. Но даже там спасения не было. Как только сознание проваливалось в черноту, возвращался запах. Сладковатый, густой аромат тлена, который невозможно спутать ни с чем — так пахнет могила после дождя. Иногда среди ночи он просыпался от этого запаха, открывал глаза и видел силуэт жены у окна. Она стояла спиной к нему, завернутая в белый халат, и смотрела на луну. В такие моменты трупный дух становился невыносимым, заполняя все помещение.

Но Мира вела себя идеально. Она больше не говорила о чакрах и вибрациях. Она просто была рядом. Приносила аспирин, поправляла одеяло, готовила завтрак. Ее забота была пугающе механистичной, как уход садовника за редким, капризным растением. Она поливала его алкоголем, укрывала от сквозняков и ждала, когда он даст плоды. Единственное, что выдавало ее истинную природу — это хватка. Во сне она часто обнимала его, переплетая ноги с его ногами, и держала так крепко, словно боялась, что порыв ветра унесет его прочь.

На четвертый день трезвость постучалась в дверь вместе с экскурсоводом. У них был запланирован тур в буддийский дацан на склоне горы.

— Нам нужно очистить разум, Валера, — сказала Мира утром, подавая ему крепкий черный кофе. От нее самой сегодня ничем не пахло, кроме лаванды. — Священное место снимет всякую порчу. Папа сказал, вам обязательно нужно туда съездить.

Валера кивнул. Он уже ни в чем не спорил. Спор требовал сил, а силы нужны были, чтобы держать веки закрытыми.

Дацан встретил их звоном колокольчиков и запахом можжевельника. Место действительно дышало спокойствием. Деревянные пагоды, разноцветные флажки хий-морин, желтые одеяния монахов. Валера впервые за четыре дня сделал глубокий вдох без страха почувствовать вонь разложения.

Их группу вел старый лама. Сухонький старичок с лицом, похожим на печеное яблоко, и абсолютно белыми, прозрачными глазами. Казалось, он смотрит не наружу, а внутрь самого тебя. Когда очередь дошла до Валеры и Мирославы, монах остановился. Он долго водил своим незрячим взглядом по фигуре девушки, которая мило улыбалась и крутила в руках розовые четки.

Старик медленно покачал головой. Его губы, сложенные в привычную благостную улыбку, дрогнули.

— Нет, — произнес он тихо, но голос прозвучал над площадью громче удара гонга. — Тебе нельзя входить в храм.

Мира удивленно моргнула:

— Простите? Я купила общий билет. Мы хотим помолиться за плодородие…

— Остановись, — оборвал ее лама, выставив вперед ладонь. Его ноздри затрепетали, будто он принюхивался к воздуху. — Не переступай порог. Тебе нельзя.

Мирослава продолжала улыбаться, но улыбка стала стеклянной, механической. Она выглядела как сломавшаяся кукла.

— Так… Уважаемый, это что ещё за выходки такие?

Валера стоял столбом. Ледяной пот снова выступил на спине, но на этот раз алкоголь тут был ни при чем. Старик и впрямь смотрел не на Миру, а на ту сущность, которую Валера видел ночами. Экскурсовод пытался что-то объяснить про туристические правила, но монах поднял руку, призывая всех к тишине.

Слепые глаза ламы уставились точно в лицо Мирославы.

— Двери Белой Тары закрыты для тебя, — прошептал он. — Там, где ты, нет места Будде. Покойся с миром и не тревожь живых. Иди обратно во тьму.

И тут предохранитель в голове Валеры, державшееся последние дни исключительно на дешевой водке и недосыпе, лопнул окончательно.

Все встало на свои места. Старый монах чувствовал не «порчу». Он чувствовал гниение, точно такое же какое чувствовал сам Валера.

Его вдруг затрясло. Сначала мелко – дрожью рук – потом судорога свела плечи. Зубы клацнули. Он захрипел, давясь воздухом.

— Нечисть! — вырвался из его глотки хриплый, сорванный крик. Он рванулся вперед, оттолкнув изумленного экскурсовода, и схватил Миру за локоть. Его пальцы впились в ее плоть так, что ногти побелели. — Уйди от меня! Оставь меня в покое, сука! Я знаю, кто ты!

Туристы вокруг ахнули. Вся группа замерла.

Мира посмотрела на мужа снизу вверх огромными, мгновенно наполнившимися слезами глазами. Это был взгляд брошенного котенка. Настоящий, живой, разрывающий сердце взгляд женщины, которую публично унизили.

— Валерочка… — всхлипнула она. — Мне больно. Что с тобой? Люди же смотрят…

Но Валера не слышал. Он орал, брызгая слюной, трясясь всем телом в приступе настоящей белой горячки:

— Не трогай меня! Монах прав! Ты воняешь! Ты вся сгнила! У тебя ребра торчат! Проваливай в свою могилу, оставь меня, тварь!

Старый лама остался неподвижен. Только легкая складка пролегла между его бровями. Он протянул руку и положил ее на плечо Валере. Его ладонь оказалась тяжелой, как могильная плита, и неожиданно горячей. Дрожь Валеры немного утихла, сменившись тупым оцепенением.

— Тише, тише, — сказал монах, обращаясь только к нему. — Она слышит твой гнев, но не понимает слов. Голодные духи очень обидчивы. Если будешь кричать здесь, она заберет тебя с собой силой. Пойдем отсюда. Нам нужно поговорить.

Монах развернулся и шаркающей походкой направился к маленькой деревянной беседке в стороне от главного храма. Валера, оглушенный собственным воплем, позволил себя увести. Оглянувшись через плечо, он увидел Миру. Она больше не плакала. Она стояла посреди площади, окруженная шокированными туристами, и методично вытирала сухие глаза розовыми четками. А за ее спиной, на яркой ткани молитвенных флажков, плясала густая, черная тень, которой там быть не должно.

***

Монах втолкнул Валеру в тесную деревянную беседку.

— Садись, — старик указал на низкую скамью. Сам он опустился напротив, скрестив ноги так легко, словно у него не было костей. Он достал из складок желтого одеяния старую металлическую фляжку, отвинтил крышку и протянул Валерию.

Валера схватил ее трясущимися руками. Внутри оказался не алкоголь, а обжигающий травяной отвар с привкусом полыни и железа. Он выпил все до дна, надеясь, что сейчас упадет замертво или хотя бы проснется.

— Говори, — голос ламы был лишен всяких эмоций, сухой, как осенний лист. — Я видел печать Владыки Смерти на твоей женщине еще у ворот.

И плотину прорвало. Слова хлынули из Валеры вперемешку со слезами, соплями и истерическим смехом. Он говорил быстро, глотая окончания, боясь, что если остановится перевести дух, то передумает верить самому себе:

— Это не моя женщина! Я вообще не хотел жить с ней! Это всё Чуйкин, гад такой, подстроил, насильно женил, угрожал мне. Ну ладно…я согласился. Думал, потерплю годик, разведусь, бабки верну…

Старик слушал внимательно, лишь раз кивнув при упоминании «бабок» — видимо, земные грехи были ему понятны.

— А потом, — захлебывался Валера. — Потом она упала с балкона. Восемнадцать этажей пролетела, я лично видел! Я орал, звонил в скорую, пустился следом за ней… А она… Её там не было. Она, блин, душ после всего пошла принимать! Целая! А ночью…просыпаюсь — она лежит рядом, а вместо лица… Господи, там череп проступал! Ребра торчали! Я пью четвертый день, я сплю со светом, но она везде! Она гладит меня, а я чувствую холод могилы!

Валера закрыл лицо ладонями. Его плечи ходили ходуном.

Лама медленно поднял руку. На его запястье зазвенели тусклые медные четки. Он открыл рот, чтобы ответить. Сухие губы уже начали формировать первое слово наставления о том, как правильно провести огненное погребение и какую мантру читать над телом, которое отказывается лежать в земле.

Но договорить он не успел.

Деревянный косяк беседки затрещал. На пороге стояла Мирослава. Солнце било ей в спину, создавая вокруг головы золотистый ореол, но лицо оставалось в тени. Улыбка исчезла. Кукольная маска дала трещину, обнажив нечто холодное и расчетливое.

— Так вот ты где, милый, — пропела она, но сладости в голосе больше не было. Теперь это звучало как шипение змеи. — Я тебя обыскалась. Зачем ты убежал от меня?

Она шагнула внутрь. Беседка внезапно стала тесной. Запах лаванды мгновенно сменился запахом сырой земли и гниющих водорослей. Мира этого, кажется, даже не замечала. Ее взгляд скользнул мимо Валеры и остановился на монахе.

— Ты кто вообще такой? — спросила она резко. Очарование провинциальной дурочки испарилось без следа. Перед ними стояла разъяренная дочь полковника. — И с какой стати моего мужа пугаешь?! Мы приехали сюда отдыхать, заряжаться энергией, а не слушать бредни выживших из ума бомжей в простыне!

Мира подошла ближе и бесцеремонно толкнула Валеру в плечо:

— Вставай. Нам пора ехать. Отдых закончился, пора домой. И перестань нести чушь про ребра и мозги, ты позоришь меня перед всеми. Ты же обещал папе вести себя прилично.

Валера сжался на скамейке, переводя безумный взгляд с невозмутимого лица старика на искаженное гневом лицо жены. Он ждал, что монах сейчас сотворит чудо: ударит в колокольчик, прочитает заклинание, и Мира рассыплется горсткой пепла.

Вместо этого старик чуть наклонил голову, рассматривая девушку своим невидящим взглядом. Уголки его губ дрогнули в подобии усмешки.

— Гнев голодного духа страшен, — произнес лама, обращаясь скорее к стенам беседки, чем к людям. — Особенно когда дух считает себя живым. Твой муж видит правду.

Мирослава замерла. Ее ноздри расширились. Она сделала глубокий вдох, будто принюхиваясь к словам монаха.

— Правду? — переспросила она очень тихо.

Воздух в беседке стал густым и тяжелым. Солнце вдруг померкло. Температура упала градусов на десять.

Мира медленно повернула голову. Ее синие глаза теперь казались кусками замерзшего льда. Она смотрела прямо на старого ламу.

— Дедуля не лезь не в свое дело, усёк? — ее голос изменился окончательно, сорвавшись на низкий, утробный рык, совершенно не свойственный человеческой гортани. — Или я покажу тебе, что бывает с теми, кто мешает моему счастью.

Она улыбнулась. На этот раз улыбка обнажила не ровные виниры, а острые как иглы пожелтевшие зубы, которых у обычного человека быть не могло. Верхняя губа задралась слишком высоко, почти до самого носа.

— Валерочка, пойдем, — сказала она, протягивая руку мужу. — Этот старый дурак испортил нам ауру.

Валера вжался спиной в кедровую стену беседки, чувствуя, как занозы впиваются даже сквозь ткань рубашки. Он оказался между молотом и наковальней: с одной стороны — воскресшая мертвая жена с лицом, которое больше не могло обмануть никого, кроме слепого фотографа; с другой — старый лама, чьи прозрачные глаза сейчас смотрели куда-то сквозь затылок Миры, а губы беззвучно шептали мантру.

Черная метка

Валера вернулся домой другим человеком. Вернее, человеком он быть перестал — теперь он был ходячим нервным окончанием, обернутым в кожу.

Из Алтая они вылетели сразу же после инцидента с монахом. Оказывается, Валера тогда снова отключился, а проснулся уже в их домике, когда Мира собирала чемоданы. На вопрос, что случилось со стариком, женушка лишь пожала плечами. «Кто ж его знает, - буркнула она. – Ты лучше о себе подумай. От высокогорья тебе совсем плохо, на четвереньках еле дополз до дома».

Кстати, о Мире. Вела себя она безупречно. В аэропорту купила любимый кофе Валера, не жаловалась на тяжесть ручной клади и нежно поправляла ему воротник пальто. Когда Валера украдкой заглянул ей в рот во время посадки, там снова блестел ряд идеальных виниров. Единственное, что напоминало об инциденте — это глухая, давящая тишина между ними. Мира больше не болтала без умолку. Она просто смотрела на мужа своими огромными синими глазами, и этот взгляд обещал долгую, очень счастливую жизнь, которая закончится ровно тогда, когда этого захочет она.

Новость догнала их уже в такси по дороге из аэропорта. Мира листала ленту новостей на смартфоне.

— Ой, — сказала она без всякого выражения. — Представляешь, тот забавный дедушка, который кричал на меня у храма… умер. Инсульт. Прямо на следующий день. Какая хрупкая у стариков психика…

Валера поперхнулся воздухом. Он посмотрел на жену. Та увлеченно ставила лайк фотографии салата.

А вот дома начался ад. Квартира встретила их запахом дорогой новенькой мебели и едва уловимым ароматом тления, идущим откуда-то из вентиляции. Валера начал пить еще жестче. Водка стала его единственным анестетиком. Он спал на диване в гостиной, заперев дверь спальни на ключ, но запах преследовал его даже сквозь алкогольный туман.

Однажды ночью он проснулся от ощущения влаги. По шее медленно, перебирая тысячами лапок, ползло что-то склизкое и холодное. Валера вскочил, включил свет. Его белоснежная футболка была покрыта жирными дождевыми червями и бледными личинками мух. Они копошились в складках ткани, падали на паркет с тихим шлепком. Валера сорвал с себя одежду, заорал, принял ледяной душ. Когда он вышел, завернувшись в полотенце, пол был идеально чист. Ни одного следа слизи.

На четвертый день такого веселья приехал Толян. Друг выглядел помятым и злым. Оказалось, что его сюда загнал полковник с требованием поставить мозги Валере на место, чисто по-дружески.

— Ну че, оклемался? — буркнул Толян, передавая очередную банку пива. Он бесцеремонно полез в холодильник. — Выглядишь как говно. А Мирка где? Может вы мне че нибудь пожрать сготовите?

— Да тише ты, — прохрипел Валера, падая на стул. Перед ним стояла почти пустая бутылка «Байкала». — Она спит.

— Спит она… — Толян достал палку колбасы. — Слушай, Валерыч, Чуйкин рвет и мечет. Говорит, ты Мирку обижаешь. Она ему звонит каждый вечер в слезах: «Папуля, муж пьет беспробудно, червей домой приносит». Так что либо, ты сейчас берешь себя в руки…

Толян осекся. Он принюхался. Повертел головой, водя носом как ищейка.

— Погоди. А чем тут воняет? Будто крыса под полом сдохла.

Валера поднял на него воспаленные, красные глаза. Это был шанс. Единственный человек, которому он доверял. Нужно рассказать. Про Алтай. Про монаха. Про падение. Про червей.

Он открыл рот.

Горло свело спазмом. Язык стал тяжелым, чужим куском мяса. Изо рта вырвалось только нечленораздельное мычание. Валера схватился за шею, пытаясь протолкнуть слова наружу, хрипел, брызгал слюной.

— Эй, тебе плохо? — Толян шагнул к нему. — Валерка, кончай бухать! Сдохнешь ведь молодым и красивым!

Валера смотрел на друга с ужасом. Он хотел сказать: «Толяныч, она мертва!», но губы сами собой сложились в кривую улыбку, а голосовые связки выдавили:

— Все… нормально… Устал просто.

Слова выходили правильные, бытовые, безопасные. Кто-то невидимый сидел у него в затылке и нажимал на кнопку цензуры. Толян похлопал его по плечу, забрал колбасу и ушел, бросив напоследок: «В душ сходи, прочистись».

***

В ту ночь Валера забылся тяжелым сном прямо в кресле перед телевизором. Очнулся он от звука мерного покачивания. Скрип-скрип. Скрип-скрип.

Он разлепил веки. Гостиную заливал мертвенный лунный свет. У огромного окна спиной к нему стояла Мира. Она покачивалась с ноги на ногу, именно в том месте, где паркет был скрипучим.

Она что-то держала на руках. Что-то маленькое, шевелящееся.

Валера замер, боясь дышать. Мира начала тихо напевать колыбельную. Но мелодия звучала фальшиво, искаженно, как зажеванная кассета.

Она повернула голову. Лунный свет упал на ее лицо, срывая маску человеческой кожи. Череп, обтянутый серой пленкой. Пустые глазницы. И рот — огромный, разорванный почти до ушей, заполненный черной водой и мелкими зубами-иглами.

На ее руках лежал младенец. Такой же. Сморщенная красная головенка без волос, затянутая мутной пленкой глаза и крошечная, но уже зубастая пасть. Тонкие паучьи ручки ребенка цеплялись за материнскую ключицу, из которой сочилась густая сукровица.

Уродец вдруг издал звук. Не плач. Тихий, влажный хруст, с которым ломается сухое печенье.

Мирослава посмотрела прямо на Валеру своим слепым лицом и улыбнулась. Широко, радостно, демонстрируя свое гнездо из зубов.

— Т-с-с-с, папочка, — прошипела она. — Не пугай нашего кроху. Он проголодался.

Валера открыл рот для крика, но легкие отказались работать. Мир потемнел, сворачиваясь в тугую воронку, и он рухнул с кресла на ковер.

***

Утро началось с запаха перегара. Голова раскалывалась. Валера лежал на полу гостиной. У окна никого не было. Никакого ребенка. Никакой Миры рядом.

Но на журнальном столике стояла детская бутылочка, наполненная густой темной жидкостью. Рядом лежала пустышка.

Это было последней каплей. Страх смерти отступил перед страхом безумия. Если он останется здесь, он станет таким же, как она.

Валера встал. Оделся дрожащими руками и отправился к ближайшему храму. Не буддийскому — православному.

Через час он стоял перед массивными дверями собора, сжимая в кармане фляжку. Батюшка — седобородый, суровый мужчина лет шестидесяти — выслушал его сбивчивый рассказ (слова дались чуть легче, видимо, намоленные стены ослабляли хватку твари).

— Водку убери, сын мой, — строго сказал священник, почуяв запах. — Экзорцизм — таинство тяжелое. Бесноватый часто рвется, грызть пытается. Отпевание упокоения требует трезвой души.

— Хорошо, батюшка, ни грамма больше, — выдохнул Валера. — Но молю вас помогите. Очистите меня от этой нечестии. И квартиру мою. Иначе я из окна выйду.

Священник долго смотрел на него поверх очков, потом тяжело вздохнул и крикнул в глубину алтаря:

— Пантелеймон! — гулко разнеслось под сводами. — А ну, иди сюда! И крест неси! Самый большой.

Инструкция по применению святой воды

Батюшка Серафим, не стал читать длинных проповедей о греховности Валеры. Вместо этого он провел его в маленькую келью за алтарем, пропахнувшую всю воском и ладаном.

— Слушай меня внимательно, раб Божий Валерий, — голос священника был сухим и жестким, лишенным всякого елея. — Если в твоей жене и правда сидит сатанинское порождение, а плоть ее умирает, то ни в коем случае не показывай свой страх перед ней. Она будет им питаться. Страхом и грехом.

Отец Серафим выдвинул ящик стола и выложил перед Валерой предметы:

— Твоя инструкция. Выучишь наизусть. Отступать нельзя.

Инструкция была пугающе бытовой:

1. Время: начинать - ровно в ноль часов тридцать минут. В это время граница между сном и явью истончается, и тварь теряет бдительность.

2. Омовение: перед обрядом принять душ. Без мыла. Вода смоет физическую слизь, которую бесы оставляют на теле. Волосы должны быть мокрыми.

3. Круг: обойти квартиру против часовой стрелки три раза, читая «Отче наш». Особое внимание уделить вентиляции и сливу в ванной — демоны любят темные трубы.

4. Спальня: дверь приоткрыть ровно на ширину ладони. Не входить сразу. Окропить порог крещенской водой (флягу отец Серафим выдал свою, старую, алюминиевую).

5. Зачистка: если оболочка начнет сопротивляться или менять форму, ни в коем случае не смотреть ей в глаза дольше двух секунд. Смотреть только на переносицу. Читать Псалом 90-й («Живый в помощи Вышняго…») непрерывно, даже если язык отсохнет. Как только спадет первая личина, брызнуть прямо в рот святой водой. Она обжигает их гортань сильнее кислоты.

6. Утилизация: если все получится, и тело упадет замертво - не проверять пульс. Сразу накрыть лицо черным платком, прочитать «Со святыми упокой» и звонить отцу Серафиму.

Валера слушал, стиснув вспотевшие ладони. Все это звучало как дешевый сценарий хоррора, но запах могилы в собственной прихожей делал эти инструкции единственным спасательным кругом.

***

Ноль часов тридцать минут.

Мира спала. Впервые за долгое время она уснула сама, без снотворного, которое Валера начал подмешивать ей в чай. Она лежала на спине, сложив руки на груди. Лицо было умиротворенным, почти детским.

Валера выдохнул. Его трясло так, что зубная щетка прыгала в стакане, когда он полоскал рот после душа. Он надел чистую белую рубаху, взял флягу, распятие и вошел в спальню.

Он успел сделать только шаг внутрь. Только один шаг.

Воздух в комнате загустел, превращаясь в кисель. Температура упала мгновенно — изо рта Валеры вырвалось густое облачко пара.

Лицо Миры изменилось. Кожа посерела, натянулась на скулах. Левый глаз открылся — абсолютно черный, без белка и радужки, похожий на кусок обсидиана.

Она села в кровати одним рывком, не сгибая позвоночника. Шея хрустнула, поворачиваясь на сто восемьдесят градусов. Губы разошлись в улыбке, которая обнажила десны, сочащиеся черной жижей.

— Изыди! — пискнул Валера, выставляя вперед крест. Рука дрожала так сильно, что распятие звенело. — Господи Боже наш…

— Заткнись, придурок, — перебила его Мира. Ее губы не двигались в такт словам. Звук шел откуда-то из-под паркета, низкий, вибрирующий. — Ты псалмы свои засунь знаешь куда? Мне твой церковный ладан — как тебе брускетты с авокадо. Ни вкуса, ни сытости.

Тварь протянула руку. Пальцы удлинились, суставы затрещали, выворачиваясь наружу. Тонкая кисть схватила Валеру за запястье. Хватка была железной, холодной. Из кончиков пальцев существа полезли тонкие белые черви, впиваясь в кожу.

— Неблагодарная скотина, — прошипела Мира, наклоняясь к самому лицу Валеры. Черные капли падали ему на рубашку, прожигая ткань. — Я тебя спасла. Не помнишь уже? Ты же бы уже сдох за решеткой. Папа именно этого и хотел. Но не я. Я дала тебе статус. Семью. Спонсировала твой алкоголизм. Мы завели собаку. Я терпела и подбирала с пола твои вонючие носки. Где благодарность, Валерчик?

Валера пытался читать молитву, но слова застревали в горле. Язык распух, отказываясь произносить священные звуки. Вместо «Отче наш» выходило лишь бульканье.

— Папа предупреждал, что ты тупой, — продолжало существо, притягивая его ближе. — Но я думала, мы договоримся. Мы могли бы быть такой красивой семьей. Втроем. Ты, я и наш малыш.

Существо запрокинуло голову и издало звук, который начинался как смех, а заканчивался воем сирены гражданской обороны. Стекла в серванте пошли трещинами.

— Проклинаю тебя! — прорычала тварь, глядя на него своим слепым черным глазом. — Пусть земля не примет твой прах. Пусть вода станет для тебя огнем. Будь вечно голодным, пока не сгниешь изнутри заживо!

Валера почувствовал, как сознание начинает меркнуть. Смрад заполнил легкие. Он понял, что сейчас просто свалится в обморок или сойдет с ума окончательно.

Собрав последние остатки воли, он размахнулся алюминиевой флягой отца Серафима и ударил жену по лицу.

Вода плеснула короткой струей. Попала точно в открытый в крике рот.

Раздался звук жарящегося мяса. Запахло паленым. Мира отшатнулась, выпустив его руку. Ее горло дымилась. Она захрипела, царапая собственную шею ногтями.

— Ах ты… мразь… — просипела она, теряя человеческий облик окончательно. Голова начала деформироваться, вытягиваясь в птичий клюв.

Валера, забыв про инструкцию номер пять (не смотреть в глаза), попятился назад. Он видел, как кожа жены сползает с лица, словно воск со свечи.

И тут свет включился сам собой. Яркий, люминесцентный, режущий.

— Милый? — раздался сонный, мелодичный голос. — Ты чего там гремишь? Бутылку уронил?

Валера замер, зажмурившись. Когда он открыл глаза, мир снова был нормальным.

Мира сидела в кровати. Никаких черных глаз. Никакого дыма. На ней была шелковая пижама с пингвинами. Лицо чистое, румяное. Она потягивалась, сладко зевая.

— У тебя такое лицо, будто чудище увидел, — она обиженно надула губки. — Я стараюсь, создаю уют, встаю утром, чтобы напечь тебе сырников с цукатами, потому что мама сказала, что правильное питание укрепляет брак… А ты опять пьешь. Фу, какой перегар! Весь дом провонял!

Она встала, подошла к нему, взяла из ослабевшей руки пустую алюминиевую флягу и понюхала горлышко.

— Святая вода? — брови Миры удивленно поползли вверх. — Валер, ты заболел? Или решил полить фикус святостью? Иди ложись, горе мое луковое, я принесу тебе аспирин. Тебе нужно набираться сил. Завтра приезжают родители, будем обсуждать дизайн детской.

Она чмокнула его в щетинистую щеку, развернулась и легкой походкой пошла на кухню.

Валера остался стоять посреди спальни. Его рука болела вполне реально. Рубашка была порвана. На полу валялась пустая фляга.

Утром на кухне жарилась яичница с беконом. Мирослава весело подпевала колонке, готовя идеальный семейный завтрак.

А где-то внутри стен дома тихо, предвкушающе смеялась бездна.

***

Яичница с беконом оказалась нетронутой. Валера сидел за кухонным столом, смотрел на идеально ровные края тарелки и понимал страшную, парализующую вещь: отец Серафим не поможет. Лама умер. А реальность, в которой он существует медленно пожирает его.

Толяна больше не было. Дружбан укатил в Анталью со своей женой — толстой хохотушкой Зиной. На прощание Толян лишь позвонил и сказал: «Ты это кончай дурить. Мирка мне пишет, что ты похудел до состояния велосипедной спицы. Полковник звонил, интересовался твоим психическим здоровьем. Сказал, если сбежишь — он тебя из-под земли достанет, а потом в бетон закатает». Связь обрывалась помехами, голос Толяна звучал глухо, словно он говорил из бочки или из очень глубокой ямы. После этого звонка телефон друга оказался навсегда выключен.

Церковь тоже отступила. Отец Серафим после той ночи перестал брать трубку. Когда Валера приехал к собору лично, дьякон лишь развел руками: «Батюшка сгорел на работе, ушел в затвор отчитывать тяжелого бесноватого. Велел передать, чтобы вы сами молились, вера ваша слаба».

Даже родители Миры — вечно суетливая теща и монументальный полковник Чуйкин — вели себя странно. Они перестали приезжать без предупреждения. Общение свелось к видеозвонкам раз в неделю.

— Валерочка, золотце! — щебетала теща с экрана планшета. — Какая же у вас красивая люстра! А обои какие дорогие! Доченька так светится счастьем. Ты уж береги ее, мы тебе доверили самое дорогое.

Валера смотрел на них во время звонков и замечал одну деталь: они никогда не смотрели прямо в камеру. Всегда чуть вбок, будто боялись увидеть кого-то третьего, стоящего за спиной зятя. Однажды полковник кашлянул, и Валера отчетливо услышал на фоне звон бокалов и чей-то приглушенный смех — звук застолья, которое происходило явно не в кабинете полковника среди бумаг.

Сам Валера превратился в собственную бледную тень. Он похудел килограммов на пятнадцать. Дорогие спортивные костюмы висели на нем мешком. Под глазами залегли черные тени, которые не брала ни одна мазь. Еда казалась картоном, сон стал коротким провалом в липкий кошмар, где черви всегда ползали под кожей, а запах могильной земли преследовал его даже во снах. Он начал понимать наркоманов, почему им хочется вечно ходить под кайфом. Да, закинуться сейчас бы чем-нибудь и забыться. Хотя бы на час. Один час, когда пустые глазницы Миры не будут смотреть на него из темноты коридора.

Однажды ночью, около трех часов, спасаясь от очередного скрипа паркета, он закрылся в гостиной. Руки тряслись. Плеснул себе водки, но пить не стал — организм уже отказывался принимать алкоголь, сразу пытаясь исторгнуть его обратно. Валера упал в кресло перед телевизором и машинально открыл ленту коротких видео.

Он скроллил бесконечный поток чужого успеха, котов и рецептов, пока палец не замер.

На экране была женщина с густо подведенными черным глазами, кучей серебряных колец на пальцах и волосами цвета воронова крыла. Она сидела в полумраке комнаты, освещенной только десятком свечей. За ее спиной висело огромный пентакль.

Обычная дешевая атрибутика для подростков и стариков. Валера хотел пролистнуть дальше, но зацепился за ее глаза.

Она улыбнулась в камеру:

— Привет, мои космические! — заговорила она — Марина Сумрачная, ваш личный проводник в мир без бывших. Поставьте плюсик в чатике, если вы прямо сейчас смотрите этот сторис, делая вид, что работаете, а сами мониторите его новую пассию? Девочки, у меня сегодня акция века, скидка 50% на кармическую утилизацию токсичных связей. Пакет услуг называется «Порча-Прощай», тариф «Анти-Бабник Премиум». И нет, это не та порча, от которой у него вырастает третья нога или отсохнет хозяйство. Мы тут экологично работаем, девочки! У нас бизнес-интуиция, а не средневековье. Я плачу налоги как самозанятая!

Что входит в пакет? Первое: ритуальное удаление. Я беру вашу общую фотку, где вы такие счастливые на катке в Сочи, аккуратно вырезаю его лицо ножницами для кутикулы и скармливаю моему пауку Василию. Василий, скажи «привет» (показывает пустую банку). Ой, извините, Василий только что достиг нирваны, он сыт вашим бывшим до следующего четверга. Второе: блокировка астрального кэша. Чтобы он перестал вам сниться голым и предлагать купить курсы по крипте. После моего обряда ему будут сниться только просроченные йогурты и налоговая. Третье: генеральная уборка биоэнергетического поля. Вычищу все ваши сопли-слезы со своей ауры дистанционно, через Вай-Фай. Гарантия три лунных цикла или я верну вам деньги на карту Тинькофф, чек пришлю в личку.

Видео закончилось. Под ним были тысячи комментариев идиотов, просящих приворот. Но там был и никнейм, и ссылка на мессенджер. Запись на консультацию.

Валера сидел, глядя в черный экран своего телефона и понял. Точно! Ему необходима колдунья! Всю свою жизнь он презирал такую чушь. Для него мир делился на понятные вещи: воровской кодекс, понятия, откаты, цена за грамм рыжья и тарифы нотариусов. Магия была сказкой для лохов.

Но сейчас, сидя в собственной гостиной, которая пахла гниющей плотью, он понял одну простую вещь: батюшка с распятием убежал. Лама отбросил коньки. Святая вода лишь обожгла ей рот, но не убила.

Логика мертва. Наука здесь бессильна. Значит, придется играть по правилам бездны.

Его палец завис над иконкой мессенджера. Это был жест абсолютного, окончательного поражения.

«Здравствуйте, — напечатал он, стирая опечатку дрожащим пальцем. — Мне нужна помощь. Кажется, моя жена умерла месяц назад, но забыла уйти. Сколько стоит прием?»

Отправив сообщение, Валера закрыл лицо руками. Впервые за долгое время он почувствовал не страх, а холодное, мрачное любопытство. Он сделал шаг за порог рационального мира. Назад дороги не было.

Шарлатанка и призрак

Офис «Потомственной ведьмы Марины, черная и белая магия» располагался не в мрачном подвале с паутиной, а на третьем этаже бизнес-центра, между нотариальной конторой и фирмой по ремонту кофемашин.

Секретарша — девица с фиолетовыми волосами и пирсингом в носу — молча ткнула пальцем в сторону двери из матового стекла. Валера вошел внутрь.

Кабинет разочаровал его еще сильнее. Никакого хрустального шара. Вместо него — стандартный монитор Dell, заваленный стикерами «Позвонить поставщику свечей». На стенах висели распечатанные на цветном принтере дипломы «Академии Таро имени Папюса».

За столом сидела та самая девушка из видео. Только без чёрного балахона и серебряных колец. Обычная женщина лет тридцати не больше, в дешевом свитере. Она лениво жевала салат из пластиковой коробки.

— Присаживайтесь, — буркнула она, кивнув на кресло для клиентов. — Имя, дата рождения, суть проблемы. Оплата тысяча рублей за первые двадцать минут, дальше почасовая. Если это про иголки в подушке или венец безбрачия — сразу к эндокринологу.

Валера сел. Он ожидал чего угодно: театральных вздохов, закатывания глаз, размахивания руками. Но этот прагматизм сбивал с толку. Он расстегнул ворот рубашки, который вдруг стал невыносимо тесным.

— Меня зовут Валерий. Мне кажется… моя жена умерла. Но она живет со мной.

Марина перестала жевать. Она медленно промокнула губы салфеткой, взяла мышку и начала что-то быстро печатать в компьютере, даже не глядя на посетителя.

— Симптомы? — сухо спросила она, как врач в районной поликлинике.

— Запах земли. Черви. Лицо меняется во сне. Черные глаза. Я разговаривал с ламой, он потом инфаркт словил. Был у батюшки...

Ведьма хихикнула. Тихо, мерзко, прикрыв рот рукой. Это было не веселье медиума, услышавшего о духах. Это был смех кассира, считающего прибыль с лоха.

— Батюшка, значит… Лама… — Марина вытерла выступившие от смеха слезы. — Мужик, ты где эту траву берешь? Поделись телефоном дилера.

Она встала, подошла к кулеру и набрала себе стакан воды. Движения ее были уверенными, хозяйскими. В ней не было ни капли мистики.

— Слушай сюда, Валерий, — сказала она, возвращаясь на место. Голос ее стал жестким и деловым. — У тебя классическая клиническая картина. Белая горячка на фоне абстинентного синдрома, осложненная острым психозом. Твоя «мертвая жена» трахает тебе мозги, потому что ты либо бухаешь неделями, либо чем-то закидываешься.

Валера почувствовал, как внутри все обрывается. Холодное бешенство поднялось снизу вверх, вымывая остатки страха.

— Ты… — прохрипел он, поднимаясь. Кресло скрипнуло. — Ты же сама говорила…в том видео... Что...

— Говорила то, что хавают идиоты! — рявкнула Марина, тоже вставая. Она оказалась довольно высокой. — Контент-маркетинг, дядя! Просмотры, охваты, реклама курсов по таро! Какие мертвецы? Очнись! Ты сейчас выйдешь отсюда, найдешь нарколога, прокапаешься неделю, и твоя жена превратится обратно в обычную. А теперь иди-как ты из моего кабинета, пока я охрану не вызвала. И денег мне твоих не надо, за моральный ущерб сойдет.

Она указала на дверь. В ее глазах не было магии — только усталость человека, которому надоело объяснять сумасшедшим, что они сумасшедшие.

Валера сгреб со стола свое свидетельство о браке (он зачем-то принес его с собой) и вышел, хлопнув дверью так, что зазвенели стеклянные дипломы. Спускаясь в лифте, он дрожал уже не от страха перед монстром, а от унижения. Шарлатанка. Обычная мошенница. Теперь понятно, почему Толян перестал брать трубку — над ним, наверное, смеется весь район.

Он вылетел из бизнес-центра на подземную парковку. Яркий свет резал привыкшие к полумраку глаза. Валера достал ключи от машины, пытаясь найти свой ряд.

— Лиля?

Голос прозвучал сипло. Там, метрах в двадцати, возле серой «Тойоты», стояла она. Бывшая жена. В том самом простом черном платье. Она курила, опершись бедром о капот, и смотрела куда-то вдаль. Профиль был до боли знакомым — немного хищный, насмешливый.

— Лиля! Стой! — крикнул Валера и бросился к ней.

Лиля медленно повернула голову. Она видела его. Их взгляды встретились. В ее глазах мелькнуло узнавание, сменившееся привычной иронией. Она сделала затяжку и выпустила дым.

Но звука шагов Валеры она будто не слышала. Она вообще существовала в другой звуковой волне. Люди проходили сквозь нее — буквально. Толстяк с портфелем шагнул прямо туда, где стояла фигура бывшей жены.

Валера замер в трех шагах, тяжело дыша.

— Что за очередная херня? — выдохнул он.

Лиля улыбнулась ему той самой кривой усмешкой, которая сопровождала её при их встрече, там в баре отеля. Затем она бросила окурок на бетонное покрытие парковки, развернулась и пошла прочь, вглубь тускло освещенного проезда. Она шла плавно, неестественно скользя над землей.

— Эй! — заорал Валера, приходя в себя. Страх снова вернулся, но теперь он смешивался с яростью обманутого дважды. — Куда пошла?! А ну иди сюда! Поговорим!

Он побежал за ней. Мозг отказывался принимать оптическую иллюзию. Это голограмма. Проекция. Морок, насланный этой чертовой Мариной для рекламы!

— Лиля, стоять! — он почти догнал ее, протягивая руку, чтобы схватить за плечо.

Фигура в черном платье резко остановилась посреди проезда. Обернулась. Посмотрела прямо на несущийся на нее черный внедорожник, выезжающий из-за поворота колонны. Водитель говорил по телефону и смотрел влево, совершенно не ожидая помехи справа.

Время замедлилось.

Валера видел всё в деталях: грязь на номере, испуганные глаза водителя за стеклом, легкий ветерок, шевелящий волосы Лили. Она не пыталась бежать. Не кричала. Она просто смотрела на Валеру с легкой укоризной, словно мать на нашкодившего ребенка.

А потом металл врезался в плоть.

Удар был глухим, мокрым, тошнотворным. Звук ломающихся костей потонул в визге тормозов и звоне осыпающегося стекла. Машину протащило вперед еще пару метров по инерции, прежде чем он замер, уткнувшись бампером в стену.

Лилю подбросило на капот. Ее черное платье задралось, обнажив ноги. Голова с жутким хрустом ударилась о лобовое стекло, оставив звездообразную трещину. Затем тело безвольно сползло вниз, повиснув на металлическом кенгурятнике.

Водитель выскочил из машины, вопя в телефон: «Я кого-то сбил! Насмерть!»

Началась суета. Народ сбежался к месту аварии, загораживая обзор.

Валера стоял посреди пространства парковки. Его трясло так, что зуб на зуб не попадал. Он посмотрел на свои руки. Они были пусты.

Шарлатанка была права. Он окончательно сошел с ума. Галлюцинация только что погибла у него на глазах самым реальным, самым кровавым способом.

Или нет?

Из-под покореженного капота тонкой струйкой начал сочиться тот самый, знакомый до боли запах — сладковатый аромат тлена и сырой могильной земли.

***

Валера не помнил, как оказался в баре. Кажется, он поймал попутку, в салоне которой воняло ёлочкой-ароматизатором. Он просто упал за стойку, оттолкнув какого-то студента от единственного свободного стула.

— Литр водки, — прохрипел он бармену. — Самой поганой. И лед отдельно. Нет, к черту лед. Просто стакан.

Он пил так, словно пытался выжечь себе пищевод. Водка больше не давала приятного тумана. Она обжигала, царапала горло, но Валера хлестал ее рюмку за рюмкой, механически закидывая в рот горсть соленого арахиса. Вкус во рту напоминал старую пепельницу.

К трем часам ночи мир вокруг превратился в размытое пятно из неоновых вывесок и пьяных теней. Деньги закончились. Бармен, сжалившись над его состоянием — или просто испугавшись запаха тлена, который теперь преследовал Валеру везде, — молча выставил его на улицу под мелкий осенний дождь.

Ноги сами понесли его прочь от огней проспекта. Асфальт качался, пытаясь сбросить Валеру в канализационные люки. Он брел по центральной аллее городского парка, пока плитка под ногами не сменилась гравием, а шум машин не утонул в шелесте мокрой листвы.

Фонари здесь горели через один, отбрасывая длинные, искаженные тени деревьев. Валера остановился, чтобы достать из внутреннего кармана плоскую фляжку с остатками «Белуги», купленную у таксиста. Пальцы не слушались.

— Привет, милый.

Голос раздался прямо перед ним. Из темноты между двумя старыми липами шагнула фигура. Лунный свет упал на лицо, и Валера инстинктивно отшатнулся, споткнувшись о корень.

Это была Лиля. Но та авария на парковке не прошла для нее бесследно. Это было видно даже сквозь алкогольную пелену. Левая сторона лица представляла собой сплошной багровый синяк, переходящий в черно-фиолетовый отек. Кожа на скуле лопнула, и рану кто-то грубо зашил

толстыми черными нитками, стянув края так, что уголок рта был постоянно подтянут вверх в жутковатом подобии ухмылки. На шее виднелись глубокие ссадины, которые уже начали гноиться.

Она сделала еще шаг. При каждом движении ее левое плечо странно подрагивало, будто плечевой сустав держался только на лоскуте кожи.

— Ты выглядишь удивленным, — сказала она своим прежним, прокуренным голосом, хотя теперь слова звучали чуть глуше из-за разбитых зубов. — Не ждал меня? А я вот соскучилась. Мой нынешний спонсор...оказался таким говном. Да и скучно с живыми. Они такие хрупкие. Ломаются от одного крепкого объятия.

Лиля подошла вплотную. Она попыталась провести рукой по щеке Валеры, но движение вышло рваным, механическим — перебитые пальцы плохо сгибались.

— Пойдем со мной, Валер, — прошептала она, обдавая его запахом гниения. — У меня есть отличная коллекция морфия и тихая квартирка без соседей. Никакой Миры, никаких полковников. Только ты, я и вечность. Видишь, мне даже пришлось немного умереть ради свидания с тобой.

Валера смотрел на этот ходячий анатомический театр. Страх куда-то испарился, оставив после себя лишь звенящую пустоту и бесконечную усталость. Он вытащил из кармана початую фляжку, свинтил крышку зубами и сделал долгий глоток. Спиртное обожгло разбитую губу.

— Знаешь, что самое смешное, Лиль? — голос Валеры прозвучал абсолютно трезво и мертво. — Мне сейчас настолько похер, что даже блевать не тянет.

Он перевел взгляд с ее перекошенного лица куда-то в темноту парка.

— Катись-ка ты черту. У меня дома свой комплект некрофилии имеется. Передай тому водителю, пусть лучше следит за дорогой, когда сбивает галлюцинации.

Лиля замерла. Ее единственный целый глаз сузился. Искусственная улыбка стала шире, обнажая розовую десну.

— Какого черта ты несешь?

— Того самого, — Валера криво усмехнулся, чувствуя, как реальность окончательно теряет сцепление с дорогой. — Моя жена-труп готовит мне завтраки. А бывшая жена-труп предлагает потрахаться. Рынок мертвецов перенасыщен...

Он оттолкнул ее руку. Жест получился резким, злым. Лиля пошатнулась, оскалившись.

— Ах ты, мразь неблагодарная! — прорычала она, делая выпад вперед. — Думаешь, что если уже живешь с одной мертвячкой, то не уязвим? Я выпью тебя до дна!

Валера дернулся назад, пытаясь отступить. Его нога, ослабевшая от алкоголя и нервного истощения, не нашла опоры. Он скользнул по мокрому краю каменной ступени смотровой площадки.

Мир накренился. Гравитация победила вестибулярный аппарат.

Последнее, что увидел Валера перед тем, как затылок встретился с твердым камнем внизу лестницы, были глаза Лили. В них больше не было ни злости, ни страсти. Лишь холодное, глубокое удовлетворение патологоанатома, закрывающего историю болезни.

Удар выбил из легких остатки воздуха. Темнота, которая раньше пугала его, наконец-то приняла его в свои мягкие, глухие объятия, спасая от необходимости выбирать между двумя мертвецами.