Моя Решимость: Кости на снегу

Глава 1

Дремучий, непроглядный частокол чёрных, обледеневших сосен, казалось, не желал отпускать свою добычу. Он цеплялся за её одежду колючими ветвями-пальцами, хватал за ноги скрытыми под снегом корнями-капканами, осыпал её лицо колючей изморозью с хвойных лап. Но Фриск уже не чувствовала этих царапин, этого холода. Её тело, измождённое и онемевшее, двигалось на одном лишь остатке животного инстинкта — инстинкта бегства.

Она не шла — она продиралась, падала, снова поднималась и снова падала. Дыхание её было хриплым и прерывистым, рваным клокотанием в сдавленной груди, и каждый выдох превращался в маленькое облачко пара, тут же разрываемое ветром. Снег забивался за воротник, в рукава, таял на коже ледяными потоками, но и этого она почти не ощущала. Весь её мир сузился до одного: тянуть вперёк своё тело, преодолевать следующую заснеженную кочку, обходить следующее поваленное дерево.

И вот, наконец, деревья начали редеть. Мрачная стена леса расступилась, словно гигантские, уставшие от её упрямства ворота. Не было триумфа в этом моменте, не было облегчения. Был лишь последний, отчаянный рывок. Она споткнулась о скрытый под настом валун, и её тело, лишённое последних сил, беспомощно полетело вперёд. Руки инстинктивно вытянулись, чтобы смягчить падение, и она рухнула на колени в рыхлую, глубокую целину на самой опушке.

Тишина.

Не абсолютная, конечно. Ветер продолжал свой заунывный вой, шуршал снегом по насту. Но оглушительный, давящий гул леса, этот постоянный скрежет и стон чёрных ветвей, остался позади. Теперь он звучал как отдалённый, враждебный ропот на горизонте.

Фриск не двигалась. Она оставалась на четвереньках, её спина выгнулась дугой под порывами ледяного ветра, который теперь бил ей прямо в спину, словно торопя, выталкивая окончательно из последнего подобия укрытия. Она качалась на коленях, как подкошенный колос, и её всего трясло — не от холода, а от глубочайшей, всепоглощающей нервной дрожи. Адреналин, что всё это время гнал её вперёд, отступал, обнажая всю глубину измождения. Мышцы горели огнём, кости ныли тупой, разлитой болью. Каждое движение, каждая попытка напрячься отзывалась протестом во всём теле. Оно больше не хотело подчиняться. Оно было чужим, тяжёлым, непослушным мешком с плотью и костями.

Она попыталась подняться, оттолкнувшись ладонью от снега, но рука, предательски подкосившись, погрузилась в рыхлую массу по локоть. Вместо того чтобы встать, она лишь перекосилась и грузно осела набок, присев на корточки и бессильно свесив голову. В глазах потемнело, и по лицу поплыли тёмные, расплывчатые пятна. В висках застучал навязчивый, монотонный молоточек боли, отбивающий такт её абсолютного бессилия. Она чувствовала себя разбитой, брошенной, игрушкой, у которой внезапно перерезали все ниточки.

И сквозь эту физическую немоту, сквозь туман истощения, застилавший сознание, сквозь ледяное оцепенение, сковавшее кожу, жгло одно-единственное, яркое, невыносимо-чёткое ощущение. Оно было якорём, не дававшим ей уплыть в беспамятство, и одновременно — раскалённым железом, впившимся в её суть.

Вес.

Не просто тяжесть. А нечто иное. Плотный, холодный, чужеродный комок в правом кармане её свитера. Материальное воплощение её кошмара.

Её пальцы, закоченевшие до красноты, почти нечувствительные от холода, сами собой, помимо её воли, совершили знакомое, уже успевшее стать навязчивым движение. Они поползли по мокрой, грубой шерсти, не чтобы вытащить содержимое. Нет. Чтобы нащупать. Удостовериться. Прикоснуться к доказательству. Подтвердить его жуткое, неоспоримое существование.

Ткань свитера мешала ощутить текстуру, но была бессильна скрыть форму. Чёткий, негнущийся, неумолимо-реальный контур. Длинный, ровный клинок, заострённый к концу. Массивная, удобная для захвата рукоять, выпирающая угловатым бугром. Её подушечки пальцев, онемевшие и почти нечувствительные, скользили по шерсти, а в сознании с пугающей точностью вырисовывали каждый миллиметр, каждый крошечный зазубренный участок на рукояти, каждую грань лезвия. Она знала его на ощупь, как знала линии своей собственной ладони, и это знание повергало в леденящий ужас.

Он лежал там, не как предмет, а как клеймо. Как каторжный обруч, прикованный к её душе, к её совести. Его тяжесть была фантомной, несоразмерной, метафизической. Она ощущалась не просто в кармане — она давила на плечи, на грудь, на самый разум. Казалось, стоит ей сделать неверный шаг, потерять равновесие, и эта гиря, этот символ насилия и выбора, утянет её на дно, под снежный наст, в вечную, беззвучную мерзлоту забвения.

Это был не просто нож. Это был приговор. Это был ответ на все вопросы, которые она ещё не задала, и конец всем дорогам, которые она могла бы выбрать. Каждый грамм его веса был граммом чужой воли, граммом вины за ещё не совершённые поступки, граммом страха перед самой собой.

И с этим весом, с этим холодным, отравляющим прикосновением через ткань, в её ушах, в самой глубине сознания, продолжал звенеть тот самый, чужой голос. Он уже не звучал словами. Он превратился в фантомное эхо, в навязчивую, неумолчную вибрацию, что отзывалась в костях, в зубах, в самой крови. «Скоро… Они все поймут. Скоро…» — смешивалось с воем ветра, с шуршанием снега, с собственным бешеным стуком сердца, превращаясь в единый, оглушительный набат надвигающегося безумия. Это был саундтрек к её падению, и выключить его было невозможно.

Она попыталась сделать глубокий, очищающий вдох, чтобы крикнуть, чтобы зарыдать, чтобы просто застонать от всей этой невыносимой тяжести бытия — но воздух, холодный и колючий, как битое стекло, ворвался в её гортань, обжёг лёгкие, вырвав лишь короткий, болезненный спазм, больше похожий на предсмертный хрип. Дышать было больно. Каждый вдох был напоминанием о том, что она жива, а значит, должна делать выбор. Существовать было больно. Мыслить — невыносимо.

Она сидела так, сгорбившись в комок, вжав голову в плечи, словно пытаясь стать меньше, спрятаться от невыносимой тяжести в собственном кармане. Одна рука беспомощно упиралась в снег, другая — судорожно, до побеления костяшек, сжимала тот самый злополучный карман, словно пытаясь сквозь толстый слой шерсти раздавить, уничтожить, стереть в порошок то, что лежало внутри, эту проклятую металлическую сущность.

Но холод металла был неумолим. Он был реальнее её, реальнее этого леса, реальнее завывающего ветра и реальнее её собственного, стучащего в панике сердца. Он был единственной, неоспоримой правдой в этом новом, враждебном и безумном мире. И он ждал своего часа.

Постепенно, преодолевая волну тошноты и головокружения, Фриск заставила себя поднять голову. Веки её были тяжёлыми, налитыми свинцом усталости, и ей пришлось усилием воли разлепить ресницы, примерзшие друг к другу от слёз и инея. Мир, открывшийся перед ней, не поразил её величием. Он ошеломил её своим безразличием.

Перед ней, за последними чахлыми ёлочками опушки, расстилалась бескрайняя, абсолютно плоская равнина, уходящая в серую, смыкающуюся с землёй муть горизонта. Посередине этого белого безмолвия, словно шрам на лике мира, тянулась дорога. Широкая, укатанная, занесённая снегом, но всё ещё узнаваемая. Она не вела куда-то. Она просто была. Уходила вперёд и вперёд, пока не терялась в холодной дымке, не предлагая никаких ориентиров, никакой надежды на конечную цель.

Дорога в Никуда. Именно так она и ощущалась. Не путь к спасению, а лишь продолжение её испытания, вымощенное утрамбованным снегом и льдом. Ветер, тот самый, что вытолкнул её из леса, теперь гулял по этому открытому пространству, набирая силу и свирепость. Он подхватывал с поверхности рыхлый снег и гнал его низко над землёй извилистыми, призрачными ручейками позёмки. Те, в свою очередь, извивались, как змеи, перебегали дорогу, на мгновение закручивались в миниатюрные вихри-дьяволята и рассыпались, чтобы родиться вновь чуть поодаль. Это был гипнотический, безжизненный танец, в котором не было ни ритма, ни смысла.

Тишина здесь была иной, чем в лесу. Там она была насыщенной, густой, наполненной скрипами, шорохами, сдавленными стонами древесины. Здесь же тишина была абсолютной, звенящей, пустой. Вой ветра не нарушал её, а лишь подчёркивал, врываясь в это вакуумное безмолвие и тут же растворяясь в нём. Звук не задерживался в этом месте, он уносился прочь, оставляя после себя лишь глухую, давящую на барабанные перепонки пустоту.

И именно в этой пустоте начало зарождаться и крепнуть новое, леденящее душу чувство. Ощущение, что она не одна.

Сначала это был просто смутный позыв, инстинктивный импульс, заставивший её резко обернуться назад, к чёрной стене леса. Глаза, привыкшие к белизне снега, впились в густую тень между стволами. Ничего. Лишь колышущиеся от ветра ветки, чьи движения казались вдруг неестественно резкими, почти что знаковыми.

Она отвернулась, с силой сглотнув комок в горле. «Паранойя, — попыталась убедить себя она. — Просто усталость и страх». Но стоило ей сделать первый неуверенный шаг по дороге, как ощущение вернулось, удвоившейся силы. За спиной будто бы пробежал лёгкий, неосязаемый холодок. Не ветер. Нечто иное.

Она шла, и ей начало казаться, что из самой глубины лесной чащи, из-за каждого толстого ствола, за ней следят. Не одна пара глаз. Десятки. Сотни. Скрытые, немигающие, бесстрастные. Она чувствовала их взгляды на своей спине, как физическое давление, как тысячи невидимых иголок, впивающихся в кожу сквозь ткань свитера.

Она снова обернулась, на этот раз почти что бросилась кругом, готовая увидеть… что? Чьё-то лицо? Фигуру? Но там по-прежнему не было ничего. Лишь пустые, чёрные промежутки между деревьями, казавшиеся теперь зияющими порталами в ничто, и колышущиеся ветки. Ветки… их движение вдруг показалось ей зловещим, похожим на зазывающие жесты, на насмешливый взмах руки.

Она ускорила шаг, снег противно хлюпал под подошвами. Её дыхание снова участилось, но теперь не от усилия, а от нарастающей паники.

И тогда к чувству наблюдения добавился звук. Вернее, его отголосок. Ей почудилось, что позади, совсем недалеко, раздаётся мягкий, едва слышный хруст. Тот самый, какой издаёт нога, ступающая по нетронутому насту.

Она замерла на месте, затаив дыхание, вся превратившись в слух.

Тишина.

Только ветер.

Она сделала ещё шаг.

И снова — едва уловимый, но совершенно отчётливый хруст позади. Словно кто-то большой и тяжёлый, обладающий невероятной ловкостью, шагал ровно в такт ей, повторяя каждый её шаг, но делая это так искусно, что звук почти терялся в шуме ветра. Почти.

Фриск резко обернулась, сердце колотясь где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу.

Никого.

Пустая дорога, уходящая назад, к лесу. Ровный, нетронутый снег по обочинам. Ни единого следа, кроме её собственных, уже начинающих заметаться позёмкой.

Но ощущение не просто не исчезло — оно усилилось. Это уже не было просто чувством. Это было знанием. Где-то здесь, прямо сейчас, в шаге от неё, нечто невидимое. Что-то, что двигалось синхронно с ней, дышало в такт ей, преследовало её не с целью напасть, а с целью наблюдать. Играть с ней. Наслаждаться её страхом.

Тишина вокруг сгустилась, стала плотной, вязкой, как сироп. Она давила на уши, заставляя кровь пульсировать в висках оглушительно громко. Этот внутренний гул смешивался с навязчивым шёпотом в голове и с призрачным хрустом невидимых шагов, создавая невыносимую, сводящую с ума какофонию.

Она почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Холод исходил уже не от ветра и не от снега. Он исходил изнутри, из самой глубины её существа, из осознания того, что её одиночество — иллюзорно. Она была не одна в этой белой пустыне. Она была в компании. И это была самая ужасная компания на свете.

Её рука снова судорожно полезла в карман, пальцы вцепились в холодный металл. И в этот раз это был не просто жест отчаяния. Это был жест готовности.

Глава 2

Тишина, установившаяся после её паничного бегства, была не естественной, а вымученной, натянутой, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Она звенeла в ушах, этот фантомный гул, в котором Фриск всё ещё слышала отголоски собственного бешеного сердца и тот самый, преследующий её шепот. Воздух, холодный и разреженный, казалось, застыл, превратившись в хрустальную линзу, через которую каждое ощущение, каждый звук многократно увеличивались, грозя разорвать хрупкую оболочку реальности.

Она стояла, вжавшись в себя, вся — один сплошной нерв, натянутый до предела. Спина её была влажной от холодного пота, который тут же леденел под тонкой тканью свитера, заставляя её мелко дрожать. Ветер, всего минуту назад вывший на весь Сноудин, притих, затаился, словно затаив дыхание в ожидании какого-то знака. И в этой звенящей, неестественной паузе её слух, обострённый до болезненности, уловил нечто.

Не громкое. Не явное. Едва уловимое.

Хруст.

Тот самый. Мягкий, аккуратный, предательски знакомый. Раздавшийся не впереди, на дороге, а прямо позади, в каком-то шаге от неё. Так близко, что ей показалось, будто она чувствует вибрацию от этого шага через промёрзшую землю.

Вся кровь разом отхлынула от лица, заставив мир на миг поплыть перед глазами. Сердце, только-только начавшее успокаиваться, рванулось в бешеной скачке, ударяя по рёбрам изнутри, как отчаянный узник по стенам своей камеры. Это был не мираж. Не игра воображения. Это было здесь.

Она замерла, превратившись в статую льда и страха, не смея пошевелиться, не смея даже дыхание перевести. Мозг лихорадочно соображал, проигрывая единственные возможные варианты: бежать? обернуться? Рука судорожно, почти уже рефлекторно, вцепилась в холодный металл в кармане, и лезвие больно впилось в ладонь сквозь ткань, но эта боль была слабым утешением перед лицом неминуемой, наконец-то материализовавшейся угрозы.

И в этот миг, миг высочайшего напряжения, когда её сознание было готово разорваться от ужаса, это произошло.

Не сзади. Сбоку.

Из-за ствола ближайшей обледеневшей сосны, что стояла, как молчаливый страж на краю дороги, возникла тень. Движение было настолько плавным, бесшумным и стремительным, что глаз не успел зафиксировать его. Не было ни шелеста одежды, ни хруста снега под ногами, ни сбитого дыхания. Просто мгновение назад там была лишь голубоватая тень на искрящемся насте, а теперь — стояла фигура.

Он не вышел. Он проявился. Словно сконденсировался из самого морозного воздуха, из игры света и тени, из её собственного, достигшего пика страха. Это был не монстр в общепринятом, устрашающем понимании этого слова. Не нечто покрытое шерстью, с клыками и когтями, испускающее рёв.

Это был скелет.

Невысокий, коренастый, облачённый в просторную синюю парку с меховой оторочкой на капюшоне, который был надет на его… голый череп. Кости его были неестественно белыми, почти сияющими в тусклом свете, резко контрастируя с тёмной тканью одежды. Его руки были глубоко засунуты в карманы парки, а поза была воплощением расслабленности, почти карикатурной небрежности. Он стоял, слегка раскачиваясь на месте, будто только что проснулся и вышел прогуляться, а не возник на пути у беглой человеческой души.

Но больше всего — больше всего поражало его лицо. Вернее, то, что ему соответствовало. Его череп был увенчан той самой, впоследствии ставшей легендарной, широкой, нерушимой улыбкой. Она была высечена на его костяных чертах навсегда, застывшая, неподвижная, ничуть не отражающая никаких внутренних эмоций. Это был просто факт его бытия: он был здесь, и он улыбался.

Он не сделал ни единого угрожающего жеста. Не принял боевую стойку, не вытащил оружия. Он даже не пошевелился. Он просто стоял и смотрел на Фриск. Смотрел своими тёмными, бездонными глазницами, в глубине которых, однако, мерцали крошечные, похожие на затерянные в ночи звёздочки, огоньки. В них не было ни злобы, ни любопытства. Был лишь… непробиваемый, всевидящий покой.

Тишина затягивалась, становясь невыносимой. Фриск чувствовала, как её собственные мускулы коченеют от неподвижности, а в висках стучит кровь. Она ждала атаки. Ждала обвинения. Ждала чего угодно.

Но первое, что он произнёс, оказалось не угрозой и не вопросом.

Это была шутка.

Его голос прозвучал низко, с лёгкой, приятной хрипотцой, и был насквозь пропитан абсолютной, непоколебимой непринуждённостью. Он развеял тишину так, словно они были старыми приятелями, случайно встретившимися на улице.

— Неплохой денёк для прогулки, а? — произнёс он, и его голос был тёплым, почти бархатным, странно контрастируя с леденящей обстановкой.

Он сделал театральную, нарочитую паузу, давая словам проникнуть в сознание, повиснуть в морозном воздухе. Его звёздочки-глазки сверкнули чуть ярче.

— Прямо… снежный.

Ещё пауза. Он, казалось, наслаждался моментом.

— Понял? — продолжил он, и в его тоне появилась оттенок ленивого довольства. — Потому что снег везде. И ты тут вся… снежная.

Шутка была до невозможности плоской, банальной, произнесённой с каменным, абсолютно невозмутимым лицом. Но здесь, сейчас, на фоне только что пережитого ужаса невидимого преследования, на фоне леденящего одиночества и давящей тишины бескрайней снежной равнины, она прозвучала не смешно. Она прозвучала зловеще, сюрреалистично, почти что кощунственно. Это был не смех. Это был сюрреалистический ужас, облечённый в форму плоского каламбура. Это было настолько не к месту, что её разум на мгновение отказался обрабатывать услышанное, застряв в ступоре между паникой и полным недоумением.

Фриск замерла. Не просто остановилась, а окаменела, превратилась в ледяную статую, вмурованную в промёрзший наст дороги. Вся её сущность, каждая клеточка, ещё секунду назад кричавшая в панике, теперь застыла в состоянии глубокого, почти трансового ступора. Адреналин, что яростным потоком бил в её жилах, внезапно обернулся ледяной струйкой, заставляя её внутренности сжиматься и коченеть.

Её правая рука, засунутая в карман, всё ещё с судорожной силой впивалась пальцами в холодную рукоять ножа. Металл давил на безнадёжно онемевшую ладонь, и это давление было единственным напоминанием о том, что она всё ещё существует в физическом мире, а не унеслась в какое-то сюрреалистическое кошмарное измерение, где скелеты в парках материализуются из воздуха и делятся неуместными шутками. Инстинкт, первобытный и неумолимый, требовал действия — рвануть, ударить, бежать. Но нечто более глубокое, более проницательное, парализовало её.

Перед ней не исходило очевидной, прямой угрозы. От этого существа не веяло яростью, как от тех ледяных монстров в лесу. Не исходило слепой агрессии. Вместо этого пространство между ними было наполнено чем-то иным, куда более сложным и оттого — в тысячу раз более пугающим. От него исходила... усталая, всеобъемлющая проницательность. Это было почти физическое ощущение, словно её поместили под мощнейший рентгеновский аппарат, который просвечивал не кости, а саму душу, выискивая все её потаённые трещины, все спрятанные страхи.

Его кажущаяся лень, эта нарочитая, почти карикатурная расслабленность; его глуповатая, навеки застывшая улыбка — Фриск с первого же мига, с первого взгляда в эти бездонные глазницы, понимала, что всё это — лишь фасад. Иллюзия. Искусно созданный и отточенный до совершенства образ, за которым скрывалось нечто несоизмеримо более сложное и древнее.

Он видел её. Не просто смотрел на неё, а видел насквозь. Его взгляд, казалось, был способен регистрировать малейшие нюансы её существа. Он читал историю панического бегства в её широко раскрытых, подёрнутых влажной пеленой глазах, в которых застыл немой вопрос и животный ужас. Он просчитывал каждый мускульный зажим её тела, каждую дрожь в коленях, неестественную скованность плеч, готовых в любой миг вздрогнуть и рвануться прочь. Он ощущал лихорадочный, бешеный стук её сердца, отдававшийся эхом в звенящей тишине между ними.

И больше всего — он ощущал тяжесть. Тяжесть того, что было спрятано у неё в кармане. Его взгляд, казалось, проходил сквозь слой грубой шерсти, ощупывал холодный контур металла, взвешивал на невидимых весах весь тот груз решения, вины и страха, что был с ним связан. Он знал. Он знал, что она прячет. И его неизменная улыбка от этого знания не дрогнула ни на миллиметр, и от этого становилось ещё страшнее.

Он наблюдал. Но это было не наблюдение стража, выслеживающего добычу. Это был взгляд учёного, холодного и отстранённого, который видит перед собой интересный, но, увы, печально предсказуемый эксперимент. Он видел все возможные варианты развития событий, все ходы, которые она могла бы сделать, все её потенциальные реакции — от бегства до атаки — и все они, казалось, наносились на невидимую карту в его сознании, помечались ярлыками «ожидаемо», «предсказуемо», «уже было». В его позе, в его молчаливой уверенности читалась не сила мышц, а сила знания. Сила того, кто уже видел этот танец бесчисленное количество раз и знал каждый его шаг наперёд.

Он не атаковал. Он даже не блокировал дорогу явно. Он просто стоял там, занимая своё пространство, и сам факт его присутствия был и барьером, и приглашением одновременно. Он просто был.

И это присутствие вызывало в Фриск двойственную, разрывающую её на части реакцию. С одной стороны, странное, иррациональное успокоение. Он был осязаем. Реален. Он не был тем невидимым, бестелесным ужасом, что преследовал её в лесу, чьё присутствие можно было списать на паранойю и истощение. Его можно было увидеть, услышать, до него можно было дотронуться. В этом был некий жуткий, но всё же элемент стабильности.

Но с другой стороны, это успокоение тонуло в океане нового, куда более глубокого страха. Он — первый по-настоящему разумный противник, с которым она столкнулась лицом к лицу. И она с самого начала, на каком-то подсознательном, интуитивном уровне, понимала всю свою беспомощность перед ним. Он был не тем, кого можно было обмануть детской уловкой или победить простым, отчаянным ударом ножа. Его оружие было тоньше, острее и опаснее любого клинка. Его проницательность, это всевидящее око, что, казалось, было обращено не только на неё, но и сквозь неё, в саму суть её поступков и намерений, было абсолютным. Против такого оружия у неё не было никакой защиты. Никакого щита. Она была полностью обнажена перед этим улыбающимся скелетом в синей парке, и это осознание парализовало её куда сильнее, чем любая физическая угроза.

Глава 3

Тишина, опустившаяся после ухода Санса, была иной, нежели та, что царила до его появления. Та была звенящей, напряжённой, наполненной призрачными шорохами и параноидальными видениями. Эта же… эта была тяжёлой, густой, как смола. Она была звуком вакуума, оставшегося после взрыва. Взрыва ледяной проницательности, который разметал все её страхи, но не уничтожил их, а лишь придал им новую, более чёткую и оттого более ужасающую форму.

Фриск всё ещё стояла на том же месте, вдавленная в снег этим внезапным столкновением с бездной, скрывающейся за небрежной улыбкой. Пальцы её холодные, почти против воли, разжались, выпуская из захвата холодную рукоять ножа в кармане. Рука онемела и заныла от долгого напряжения. Она чувствовала себя опустошённой, вывернутой наизнанку, как будто тот, кто только что ушёл, унёс с собой не только свою персону, но и часть её собственной, и без того пошатнувшейся, реальности. Она пыталась осмыслить произошедшее, разложить по полочкам: кто он? друг? враг? страж? Но мысли путались, наталкиваясь на непробиваемую стену его апатичной, всевидящей уверенности.

Воздух, казалось, застыл в ожидании. Даже ветер, этот вечный житель Сноудина, притих, притаился, затаив ледяное дыхание. Снег под ногами перестал шелестеть, и только собственное, всё ещё учащённое сердцебиение отдавалось в ушах Фриск глухим, навязчивым стуком. Это была зловещая, неестественная пауза, предгрозовое затишье, в котором каждая молекула воздуха была наполнена напряжённым ожиданием чего-то неминуемого.

И это неминуемое обрушилось на неё не с тихим шепотом или бесшумным появлением. Оно ворвалось в её сознание с оглушительным, сокрушительным грохотом.

— НЕ ДВИГАТЬСЯ, ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ СОСИСКА!

Голос, прорвавший тишину, был настолько громким, театральным и пронзительным, что Фриск физически вздрогнула, отпрянув назад и едва не поскользнувшись на обледеневшем насте. Он не просто звучал — он резал слух, как стекло, заполняя собой всё пространство, вытесняя собой всё остальное. В нём не было ни намёка на ту низкую, хрипловатую расслабленность, что была у его брата. Это был голос, привыкший командовать пустотой, голос, жаждущий быть услышанным всей вселенной сразу.

И прежде чем её глаза успели найти источник этого звука, он уже возник.

Он не вышел. Не показался. Он материализовался. Словно сама сцена, всё это белое, безжизненное пространство, потребовало появления героя — или, скорее, антигероя — и он явился в ответ на этот зов.

Он возник на вершине небольшого снежного холмика, что возвышался чуть поодаль у края дороги. Поза его была тщательно выверена, отрепетирована, полна наигранного, но оттого не менее впечатляющего величия. Одна нога была выставлена вперёд, руки упёрты в бока, грудь колесом выпячена вперёд. Он замер в этой позе, как памятник самому себе, высеченный из снега и безудержного энтузиазма.

И вот тогда её глаза, наконец, сфокусировались на нём, и её мозг, всё ещё затуманенный встречей с Сансом, с трудом обрабатывал новую визуальную информацию.

Контраст был настолько разительным, что на мгновение ей показалось, будто она сошла с ума и теперь видит галлюцинации. Если Санс был воплощением расслабленной, почти потертой практичности, то это существо было его полной, абсолютной противоположностью.

Высокий. Невероятно высокий и до комичности тощий. Его костяной стан был настолько хрупким, что, казалось, он вот-вот переломится под порывами ветра. Но это впечатление моментально развеивалось той невероятной, кипучей энергией, что буквально излучалась от него.

И его наряд… Его наряд был чем-то невообразимым. Это не была одежда в привычном понимании. Это было театральное облачение, сшитое из лоскутов безумной фантазии и детской непосредственности. На нём были надеты самодельные, словно вырезанные из картона и покрашенные белой краской, «доспехи», закрывавшие грудь и плечи. Они были угловатыми, несимметричными и при этом сияли девственной, абсолютно нефункциональной белизной. Через плечо была накинута длинная, развевающаяся на ветру накидка — нет, не накидка, а скорее плащ-самоделка из ярко-алой, почти пурпурной ткани, что резала глаза своим кричащим цветом на фоне всеобщей белизны. На руках — белые перчатки, слишком большие для его длинных костяных пальцев. И завершающим штрихом был некий подобие шарфа или длинного шейного платка, также алого цвета, что развевался позади него как след кометы.

Его поза выражала не просто готовность — она вопила о ней. В каждой линии его тела, в выпяченной груди, в гордо вскинутой голове читалась непоколебимая, наигранная до абсурда суровость. Он был воплощением образа героя, каким его мог бы нарисовать ребёнок: максимально эффектным, максимально грозным и абсолютно не связанным с реальностью.

И тогда он заговорил снова, и его голос, такой же громкий и театральный, заполнил собой всё мироздание.

— ТЫ СТОИШЬ ПЕРЕД ВЕЛИКИМ И УЖАСНЫМ ПАПИРУСОМ! — провозгласил он, и его голос звенел металлическим отзвуком, словно он и вправду был сделан из стали, а не из кости. — СТРАЖЕМ ЭТИХ ЗЕМЕЛЬ! ГОРДЫМ ЧЛЕНОМ… Э-Э… БУДУЩИМ ГОРДЫМ ЧЛЕНОМ КОРОЛЕВСКОЙ ГВАРДИИ!

Он сделал паузу, дав своим словам проникнуть в самое нутро его единственной зрительницы. Его глазницы, в отличие от звёздочек Санса, горели двумя яркими, почти что огненными точками — воплощением неугасимого энтузиазма и непоколебимой веры в собственную легенду.

— И Я, НАКОНЕЦ-ТО, ПОЙМАЛ ТЕБЯ! — он протянул длинную костяную руку, указывая на неё перстом в белой перчатке. — САМОГО ОПАСНОГО ВРАГА КОРОЛЕВСТВА! УМНЫЙ, ОПЫТНЫЙ И ОЧЕНЬ СИЛЬНЫЙ ЗЛОДЕЙ! ТВОИМ ЗЛОДЕЙСТВАМ ПРИШЁЛ КОНЕЦ!

Его голос был полон неподдельного, ничем не омрачённого драматизма и безграничной, детской самовлюблённости. Он не просто представлялся. Он декламировал эпическую поэму о самом себе, и Фриск оказалась насильно втянута в её сюжет в роли главного антагониста. В его тоне не было ни капли злобы или ненависти — лишь чистейшее, сконцентрированное упоение собственным величием и важностью момента. Он был счастлив. Счастлив так, как может быть счастлив только тот, кто нашёл, наконец, смысл своего существования в самой нелепой и прекрасной из возможных игр.

Пауза, последовавшая за его громоподобным объявлением, длилась ровно столько, сколько, по его расчётам, должно было хватить для осознания всего ужаса его величия. Он стоял неподвижно, словно ожидая, что Фриск рухнет на колени, зарыдает от страха или хотя бы издаст испуганный вопль. Но в ответ его встретила лишь оглушённая, подавленная тишина и потерянный, ничего не выражающий взгляд.

Это, впрочем, нисколько не смутило его. Скорее, он воспринял это как должное — ну конечно, его враг настолько опытен и коварен, что даже перед лицом Великого и Ужасного Папируса сохраняет ледяное самообладание! Это лишь доказывало его значимость как противника!

Его грозная поза мгновенно сменилась порывистой, почти суетливой энергией. Он спрыгнул с снежного холмика не грациозным прыжком, а несколько неуклюже, чуть не зацепившись длинными ногами за собственный плащ, и стремительно засеменил к тому, что он с гордостью именовал своим постом.

— И ТЕПЕРЬ, ЗЛОДЕЙ, УЗРИ! — он широко взмахнул рукой, представляя её взору… будку. Обычную, покосившуюся от времени и непогоды деревянную будку, выкрашенную в ярко-синий цвет, который местами облупился, открывая потрёпанную древесину. — УЗРИ МОЮ ГРОЗНУЮ ЗАСТАВУ! ЦИТАДЕЛЬ, ИЗ КОТОРОЙ НЕТ ВЫХОДА ДЛЯ ТАКИХ, КАК ТЫ!

Он подбежал к будке и с нежностью похлопал ладонью по её стене, отчего та зловеще заскрипела.

— ЭТО НЕ ПРОСТО БУДКА! — продолжил он с пафосом, понизив голос до драматического шёпота, который, впрочем, всё равно был слышен за версту. — ЭТО… СТАНЦИЯ ОБМОРАЖИВАНИЯ! ДА-ДА! СЕКРЕТНАЯ ТЕХНОЛОГИЯ! СТОИТ ТОЛЬКО МНЕ НАЖАТЬ ЭТУ КНОПКУ… — он ткнул пальцем в совершенно обычную, ржавую кнопку на стене, явно от какого-то старого звонка, — …И ВОКРУГ ВСЕГО ПОСТА ВОЗНИКНЕТ… Э-Э… СМЕРТЕЛЬНОЕ ПОЛЕ ОБМОРОЖЕНИЯ! СОВЕРШЕННО НЕВИДИМОЕ! НО ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ ХОЛОДНОЕ!

Он замолчал, ожидая реакции. Не дождавшись, он с энтузиазмом принялся показывать дальше.

— А ВОТ ЗДЕСЬ, — он указал на грубо сколоченный деревянный ящик, стоявший рядом, — ХРАНЯТСЯ МОИ СМЕРТОНОСНЫЕ… Э-Э… ИНСТРУМЕНТЫ! — Он приподнял крышку, и Фриск мельком увидела то ли старые, ржавые инструменты, то ли просто металлолом. — НЕ ВЗДУМАЙТЕ ПОДХОДИТЬ БЛИЗКО! ОНИ… ОЧЕНЬ ОСТРЫЕ!

Его экскурсия была наполнена такой искренней, неподдельной гордостью за своё «хозяйство», что это было одновременно и смешно, и трогательно. Он обращал внимание на каждую, даже самую нелепую деталь: вот здесь висит специальный крючок для его перчаток («ЧТОБЫ ВРАГ НЕ УКРАЛ!»), а вот здесь прикреплён листок с какими-то каракулями («СЕКРЕТНЫЕ ШИФРЫ И ПАРОЛИ! ОЧЕНЬ СЛОЖНЫЕ!»). Он не играл в игру — он жил в ней. Этот пост, эта будка, эти «смертоносные инструменты» были для него не просто укрытием или работой. Это был его замок, его крепость, центр его вселенной.

Именно это детское, абсолютно незамутнённое восприятие мира и позволило ему, наконец, перейти к главному. Он захлопнул крышку ящика с грохотом и снова выпрямился во весь свой немалый рост, стараясь придать лицу суровое выражение. Но даже сейчас в его глазницах плясали весёлые огоньки.

— НО ЭТО ЕЩЁ НЕ ВСЁ! — провозгласил он. — ТЫ, НАВЕРНОЕ, ДУМАЕШЬ, ЧТО Я ПРОСТО СТРАЖ? ОХРАННИК? КОЕ-КТО, КТО СИДИТ В БУДКЕ И… И СМОТРИТ? О, НЕТ! — Он покачал длинным пальцем перед своим «носом». — Я — БУДУЩИЙ ЧЛЕН КОРОЛЕВСКОЙ ГВАРДИИ! САМОЙ ЛУЧШЕЙ, САМОЙ СИЛЬНОЙ, САМОЙ БЛЕСТЯЩЕЙ ОРГАНИЗАЦИИ ВО ВСЁМ ПОДЗЕМЕЛЬЕ!

При этих словах его голос внезапно потерял часть своей театральности и приобрёл несвойственные ему ранее нотки искренней, почти что мечтательной восторженности.

— ЭТО… ЭТО МОЯ ВЕЛИКАЯ МЕЧТА! — продолжил он, и его «руки» сжались в кулаки от переполнявших его чувств. — СТАТЬ НАСТОЯЩИМ ГВАРДЕЙЦЕМ! НОСИТЬ КРАСИВУЮ ФОРМУ! ВЫПОЛНЯТЬ ОТВЕТСТВЕННЫЕ ПОРУЧЕНИЯ! И… И БЫТЬ ВАЖНЫМ! ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ ВАЖНЫМ И НУЖНЫМ!

Он на мгновение замолчал, словно представляя себе эту яркую картину. Потом его взгляд снова сфокусировался на Фриск, и в нём вспыхнул огонь решимости.

— И ДЛЯ ЭТОГО МНЕ НУЖНО ТОЛЬКО ОДНО! — он снова указал на неё. — ДОКАЗАТЬ СВОЮ СИЛУ! ДОКАЗАТЬ, ЧТО Я ДОСТОИН! А ДЛЯ ЭТОГО… — он сделал паузу для драматического эффекта, — …МНЕ НУЖНО ПЕРЕЙТИ ОТ СЛОВ К ДЕЛУ! ПРОЙТИ ИСПЫТАНИЕ! И ТЫ… ТЫ И ЕСТЬ МОЁ ИСПЫТАНИЕ! МОЙ ШАНС!

В его голосе не было ни ненависти, ни жажды насилия. Была лишь чистая, неподдельная уверенность в том, что всё это — лишь увлекательный квест, этап видеоигры, который нужно пройти для достижения заветной цели. Он не видел перед собой живого, напуганного ребёнка. Он видел «Человека» — ключ к двери в его светлое будущее.

И поэтому его следующая «угроза» прозвучала особенно нелепо и сюрреалистично на фоне мрачной реальности положения Фриск.

— И ПОЭТОМУ, ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ СОСИСКА, — он принял свою самую грозную позу, — Я ПРЕДУПРЕЖДАЮ ТЕБЯ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ! БУДЬ ГОТОВ! ПОТОМУ ЧТО Я… Я ОБЕЗВРЕЖУ ТЕБЯ! Я ИСПОЛЬЗУЮ ПРОТИВ ТЕБЯ СВОЁ САМОЕ МОЩНОЕ И СМЕРТОНОСНОЕ ОРУЖИЕ! — Он выдержал эффектную паузу. — Я ОБЕЗВРЕЖУ ТЕБЯ СВОИМИ… СМЕРТОНОСНЫМИ ПАЗЗЛАМИ!

Он произнёс это с такой непоколебимой, абсолютной верой в силу головоломок, что это повергло бы в ступор кого угодно. В его мире не существовало проблемы, которую нельзя было бы решить правильно составленным пазлом. Война, страх, боль, одиночество — всё это было лишь досадной помехой на пути к идеально подобранным друг к другу кусочкам картинки.

Он не видел в Фриск реальной угрозы. Для него это была игра. Великая, прекрасная, захватывающая игра в героя и злодея, где он, конечно же, был героем, и где по окончании уровня его обязательно ждала заслуженная награда в виде мундира гвардейца и всеобщего признания. И он искренне, всем своим существом верил, что его «враг» играет с ним в одну и ту же игру и понимает её правила.

Глава 4

Воздух, только что наполненный громовыми раскатами его собственного голоса, казалось, всё ещё вибрировал от объявленной угрозы. Папирус замер в своей величественной позе, ожидая, что его слова вызовут хоть какую-то реакцию — испуг, панику, готовность к сопротивлению. Но Фриск продолжала стоять в том же оцепенении, её разум всё ещё пытался совместить несовместимое: образ «Великого и Ужасного» стража с абсолютно нечитаемым выражением её собственного лица.

Это молчание Папирус, однако, истолковал по-своему. Конечно! Его враг был настолько опытен и хитер, что даже перед лицом неминуемой опасности сохранял ледяное спокойствие! Это лишь подогревало его энтузиазм и укрепляло веру в важность момента. Его грозная маска на мгновение сменилась выражением неподдельного, почти детского восторга.

— ХОРОШО! — прогремел он, нарушая тишину, и его голос снова заставил Фриск вздрогнуть. — Я ВИЖУ, ТЫ ГОТОВ! НО ПРЕЖДЕ ЧЕМ МЫ ПЕРЕЙДЁМ К… Э-Э… НЕПОСРЕДСТВЕННОЙ ЛИКВИДАЦИИ, ТЕБЕ ПРЕДСТОИТ ПРОЙТИ ИСПЫТАНИЕ! ИСПЫТАНИЕ УМА И ДУХА! ВЕДЬ КОРОЛЕВСКАЯ ГВАРДИЯ ЦЕНИТ НЕ ТОЛЬКО СИЛУ, НО И ИНТЕЛЛЕКТ!

Он выпрямился, снова приняв вид полководца, готового продемонстрировать мощь своей армии.

— УЗРИ ЖЕ ПЕРВОЕ ИЗ МОИХ СМЕРТОНОСНЫХ ТВОРЕНИЙ! — с этими словами он сделал широкий, театральный жест рукой, указывая на… абсолютно пустое пространство дороги перед ними.

Там, между двумя кривыми соснами, не было ровным счётом ничего. Лишь укатанный снег да позёмка, перебегающая дорогу.

— ПЕРЕД ТОБОЙ… — голос Папируса понизился до драматического, полного тайны шёпота, который, впрочем, всё равно был слышен на другом конце Сноудина, — …НЕВИДИМАЯ, УЛЬТРА-ЗАРЯЖЕННАЯ ЭЛЕКТРИЧЕСКАЯ СТЕНКА!

Фриск непроизвольно перевела взгляд с его торжествующего лица на указанное место и обратно. Её мозг, замороженный страхом и непониманием, медленно пытался обработать эту информацию. Невидимая стенка?

— ДА-ДА! — подтвердил Папирус, видя её недоумение. — САМОЕ СОВЕРШЕННОЕ И ГЕНИАЛЬНОЕ ИЗ МОИХ ИЗОБРЕТЕНИЙ! ВРАГ НЕ ВИДИТ ЕЁ, ПОДХОДИТ БЛИЖЕ… И БАЦ! — он хлопнул в ладоши, заставив Фриск снова дёрнуться. — …ЕГО ОБУЯЕТ МОГУЧЕЕ ЖЖЕНИЕ! НЕВЫНОСИМАЯ БОЛЬ! ПОЛНЫЙ ПАРАЛИЧ! НУ, ИЛИ ЧТО-ТО ВРОДЕ ТОГО! ТОЧНУЮ СИМПТОМАТИКУ Я ЕЩЁ ДОРАБАТЫВАЮ!

Чтобы продемонстрировать свою правоту, он схватил заранее приготовленную длинную палку, лежавшую у будки, и с размаху ткнул ею в «стенку».

И тут произошло «чудо». На кончике палки, там, где, по идее, и должна была находиться невидимая преграда, загорелась маленькая, жёлтенькая лампочка, и раздался слабый, но отчётливый треск, похожий на звук от детской электронной игрушки. От палки даже пошёл лёгкий дымок — явно от встроенной в неё батарейки и миниатюрного дымового шашка.

— ВИДИШЬ? — с гордостью воскликнул Папирус, потрясая дымящейся палкой. — АБСОЛЮТНО СМЕРТОНОСНО! МОЩНЕЙШИЙ РАЗРЯД! НИ ОДИН ВРАГ НЕ ПРОЙДЁТ! ТЕПЕРЬ, ЧЕЛОВЕК, ПРОДЕМОНСТРИРУЙ СВОЁ ИСКУССТВО УКЛОНЕНИЯ! ПОПРОБУЙ ПРОЙТИ СКВОЗЬ НЕЁ! Я… Э-Э… ПОНАБЛЮДАЮ ЗА ТВОИМИ ПОПЫТКАМИ С безопасного РАССТОЯНИЯ!

Он сделал несколько шагов назад, смотря на Фриск с ожиданием и нескрываемым любопытством, словно учёный, наблюдающий за поведением подопытного животного в лабиринте.

Фриск медленно перевела взгляд на «стенку», на дымящуюся палку в его руке, и снова на его сияющее от восторга лицо. В её голове царил полный хаос. Что ей делать? Притвориться, что её бьёт током? Сделать вид, что она обходит невидимое препятствие? Просто пройти сквозь него?

Не дав ей опомниться, Папирус уже махал ей рукой, призывая следовать за собой.

— НО ЭТО БЫЛО ЛИШЬ РАЗМИНКОЙ! ПЕРВЫЙ УРОВЕНЬ! А ТЕПЕРЬ… — он подвёл её к следующему «объекту», — …УЗРИ ЛАБИРИНТ УЖАСА!

То, что он назвал этим громким именем, оказалось несколькими старыми, обледеневшими деревянными ящиками и парой снежных баррикад, аккуратно расставленных так, что они образовывали незамысловатый коридор с одним-единственным поворотом. «Стены» этого лабиринта едва доходили Фриск до пояса.

— ДА! — Папирус стоял, гордо подбоченясь. — СОЗДАН ПО ВСЕМ КАНОНАМ ЗАПУТЫВАНИЯ ВРАГОВ! САМАЯ ПЕРЕДОВАЯ АРХИТЕКТУРА! — Он важно прошелся вдоль своего творения. — ГОВОРЯТ, ДАЖЕ САМЫЕ ОПЫТНЫЕ ПУТЕШЕСТВЕННИКИ ТЕРЯЛИСЬ ЗДЕСЬ НАЦЕЛЫЕ ЧАСЫ! НО ТЫ… — он снова указал на Фриск, — …ТЫ ДОЛЖНА ПРОЙТИ ЕГО! НАЙТИ ВЫХОД, ЕСЛИ, КОНЕЧНО, СМОЖЕШЬ! ЭТО ИСПЫТАНИЕ ТВОЕГО ИНТЕЛЛЕКТА И… Э-Э… СПОСОБНОСТИ К ПРОСТРАНСТВЕННОМУ МЫШЛЕНИЮ!

Он смотрел на неё с таким непоколебимо серьёзным выражением, словно только что описал неприступную крепость, охраняемую драконами, а не набор старых коробок. В его взгляде читалась неподдельная вера в то, что это — настоящее, непреодолимое препятствие.

Папирус, закончив своё торжественное представление «Лабиринта Ужаса», замер в ожидании. Он смотрел на Фриск с неподдельным ожиданием, готовый наблюдать за её титанической борьбой с непреодолимыми препятствиями. Воздух, казалось, снова застыл, на этот раз наполненный не страхом, а гротескным напряжением предвкушения абсурдного зрелища.

И в этот момент тишину нарушил звук, никак не вписывающийся в величественную атмосферу испытания. Раздалось негромкое, ленивое шарканье, а следом — мягкий стук о дерево.

Фриск непроизвольно отвела взгляд от Папируса. У его будки, практически сливаясь с тенью, стоял Санс. Он не «появился» в своей внезапной манере. Он словно всегда там был, просто его никто не замечал, пока он не пошевелился. Он прислонился спиной к покосившейся стене будки, закинув руки за голову. Его поза была воплощением абсолютной, почти протокольной апатии. На его черепе по-прежнему красовалась та же неизменная улыбка, но сейчас она казалась особенно отстранённой. Он смотрел куда-то вдаль, поверх головы брата и Фриск, словно наблюдая за пролетающими облаками, а не за историческим моментом поимки человека.

— О! — воскликнул Папирус, заметив его. На его лице мелькнуло что-то похожее на раздражение, быстро сменившееся привычным энтузиазмом. — САНС! ТЫ ПРИШЁЛ! ПРИШЁЛ УЗРЕТЬ, КАК ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС ИСПЫТЫВАЕТ СВОЕГО ЗЛОДЕЯ! ПРЕКРАСНО! ТЫ СМОЖЕШЬ ЗАФИКСИРОВАТЬ ЕГО ПОРАЖЕНИЕ!

Санс медленно, с трудом, словно каждое движение давалось ему колоссальным усилием, перевёл взгляд на брата. Его глазницы-звёздочки тускло мерцали.

— а, — произнёс он своим низким, хрипловатым голосом, в котором не было ни капли интереса. — это. да. выглядит... потрясающе.

Он сделал паузу, достаточно долгую, чтобы Папирус уже начал светиться от гордости.

— надеюсь, кто-нибудь... — он лениво потянулся, — ...не получит неприятный бах.

Папирус фыркнул. — БАХ? КАКОЙ ЕЩЁ БАХ? ЭТО МОГУЧЕЕ ЖЖЕНИЕ, САНС! ПОЛНЫЙ ПАРАЛИЧ! — Он развернулся, чтобы снова обратиться к Фриск, упустив тот момент, когда Санс, всё так же лениво потягиваясь, сделал пару шагов вперёд и... без всякого усилия прошёл прямо сквозь «невидимую, ультра-заряженную электрическую стенку». Он даже не замедлил шаг, просто пересёк роковую черту, будто её и в помине не было, и продолжил идти к будке, совершая свой маленький, абсолютно бесцельный кружок.

— ТАК ВОТ, ЧЕЛОВЕК... — продолжал между тем Папирус, не видевший этого демарша. — ТВОЯ ЗАДАЧА — ПРЕОДОЛЕТЬ...

— А-А-А-АПЧХИИ!

Громоподобное, нарочито громкое чихание Санса прокатилось по округе, заставив Папируса вздрогнуть и прерваться на полуслове.

— Прости, — без тени сожаления пробормотал Санс, потирая «нос». — наверное, на... невидимую пыль аллергия. или на ультра-заряженную. не важно.

Папирус смерил его сердитым взглядом, но, поймав себя на том, что отвлекается от важного момента, снова повернулся к Фриск. — НЕ ОБРАЩАЙ ВНИМАНИЯ! ИТАК, ПРЕОДОЛЕТЬ СТЕНКУ И...

В этот момент Санс, закончив свой обход, оказался рядом с «Лабиринтом Ужаса». Он остановился, лениво взглянул на коробки, образующие «стену», и, не моргнув и глазом, просто перешагнул через одну из них, сократив путь через всё «запутанное» сооружение. Сделав это, он зевнул — долго, громко и смачно, так, что его челюсть казалась готовой отвалиться.

— Фух. запутанно, — прокомментировал он, устраиваясь поудобнее у будки, словно только что проделал долгий и изнурительный путь. — я бы уже давно заблудился. и уснул. хорошее место для сна, кстати. тихое.

— САНС! — взорвался наконец Папирус, его терпение лопнуло. — ТЫ МЕШАЕШЬ ПРОВЕДЕНИЮ ОТВЕТСТВЕННОГО ИСПЫТАНИЯ! ТЫ РУШИШЬ АТМОСФЕРУ!

Санс посмотрел на него с искренним, неподдельным удивлением. — я? — его голос был полон невинности. — что я? я просто... восхищаюсь. — он кивнул в сторону «лабиринта». — серьёзные препятствия. прямо... головокружительные. голова идёт кругом от одной мысли, как через это всё пройти. прямо... закружиться можно.

Он подмигнул Фриск — быстрый, почти невидимый жест, который, однако, был наполнен таким количеством скрытого смысла, иронии и понимания всей сути происходящего, что у неё снова перехватило дыхание. В этом одном взгляде было больше проницательности, чем во всём театральном представлении его брата.

Папирус, фыркнув ещё раз, с решительным видом повернулся обратно к Фриск, пытаясь восстановить разрушенное братом величие момента. — НЕ ОБРАЩАЙ ВНИМАНИЯ НА МОЕГО... Э-Э... НЕРАДИВОГО ПОМОЩНИКА! — объявил он. — СОСРЕДОТОЧЬСЯ НА ИСПЫТАНИИ! ИТАК...

Папирус закончил свою речь и замер в ожидательной позе, его костяная грудь гордо вздымалась, а глаза-огоньки пылали неподдельным восторгом. Он был готов к тому, что его враг содрогнется от ужаса, проявит изворотливость или хотя бы издаст испуганный возглас. Он приготовился к великой битве умов и духа.

Но единственное, что он получил в ответ, было оглушительное, давящее молчание.

Фриск стояла неподвижно. Она не смеялась над его «смертоносными» пазлами. Не улыбалась его искреннему энтузиазму. Не злилась на абсурдность ситуации. Она просто стояла, и в её позе, в её опущенных плечах, в её пустом, устремлённом в никуда взгляде читалась такая вселенская усталость и такая непробиваемая мрачность, что они становились почти физической стеной, отделявшей её от этого карнавала нелепости.

Весь его театр, вся его энергия, все его крики о великой мечте разбивались о её молчание, как волна о скалу, и откатывались, не оставив и следа. Она была островом абсолютной, неподдельной серьёзности в море его наигранного пафоса. Её свитер казался ещё темнее на фоне его ослепительно-белых «доспехов», её испачканное снегом и слезами лицо — ещё более потерянным рядом с его сияющей, уверенной улыбкой. Она была живым воплощением того самого холодного, жестокого мира, в который он так отчаянно пытался не верить.

Для постороннего наблюдателя сцена могла бы показаться комичной: высокий, тощий скелет в самодельном костюме с серьёзным видом угрожает несчастному, замерзшему ребёнку головоломками. Но внутри Фриск не было ни капли смеха. Его энтузиазм был не смешон. Он был трагичен.

С каждым его возгласом, с каждой демонстрацией «смертоносной» мощи коробок и воображаемых стенок в её душе нарастала тяжёлая, свинцовая горечь. Она смотрела на него и видела не врага, не стража, не монстра. Она видела пешку. Такую же, как и она сама, только ещё не осознавшую правила игры. Он искренне верил, что это его большой шанс, его путь к славе, его великое приключение. Он не понимал, что был всего лишь очередным препятствием на её пути, таким же, как те ледяные монстры в лесу. Разница была лишь в том, что его можно было не просто победить — его мечту нужно было разбить. Его наивную веру в справедливый исход нужно было растоптать.

Именно это осознание и вызывало тяжесть, куда более страшную, чем страх перед лицом реальной опасности. С бездушным монстром можно сражаться. Но что можно сделать с тем, кто смотрит на тебя с такой искренней, детской верой в то, что вы играете в одну и ту же игру?

Эта комичная, нелепая сцена неосознанно для самого Папируса взвинчивала ставки до небес. Каждое его радостное восклицание, каждый гордый взгляд заставляли Фриск сжиматься внутри. Ей предстояло иметь дело не с функцией, не с безликим «врагом», а с живым, дышащим существом, полным надежд и мечтаний. И её собственный путь, её собственная решимость и тот холодный груз в кармане могли стать тем, что разобьёт эти надежды вдребезги.

Он стоял перед ней, полный ожидания начала их «великой дуэли», а она уже видела её печальный, неизбежный финал. И в этом диссонансе между его радостным возбуждением и её мрачным предвидением заключалась настоящая, немая драма, затмевающая собой всю его клоунаду.

Глава 5

Папирус выдержал паузу, достаточную для того, чтобы величие момента достигло своего апогея и без того впечатлённому противнику. Он наблюдал за неподвижной фигурой Фриск, её каменным лицом, и его собственный мозг, работавший по особым, исключительно правильным законам, провёл молниеносный анализ.

Она не бежала. Не атаковала. Даже не попыталась грубо пройти сквозь его хитроумные ловушки! Она стояла. Стояла и... наблюдала. Внимательно изучала его творения! Да! Именно так!

Его лицо, всего секунду назад собранное в суровую маску воина, внезапно просияло. Озарение осенило его. Он выпрямился, откашлялся и сложил оружие (палку с лампочкой) за спиной, принимая новый, на сей раз — великодушный и снисходительный вид.

— ТАК-ТАК-ТАК! — прогремел он, и в его голосе уже не было грозных ноток. Теперь он звучал почти что восхищённо. — НУ ЧТО Ж! ПОХОЖЕ, Я СТОЛКНУЛСЯ С ДОСТОЙНЫМ ПРОТИВНИКОМ!

Он сделал театральную паузу, давая ей осознать комплимент.

— ТЫ… ТЫ ПРОШЛА ВСЕ МОИ ИСПЫТАНИЯ! — объявил он с непоколебимой уверностью. — ДА, ДА! Я ВИДЕЛ! ТЫ НЕ СТУПИЛА НА ЗАРЯЖЕННЫЙ УЧАСТОК! ТЫ ДАЖЕ НЕ ПОПЫТАЛАСЬ ПЕРЕЛЕЗТЬ ЧЕРЕЗ СТЕНКИ ЛАБИРИНТА, ЧТОБЫ НЕ… Э-Э… СЛОМАТЬ ИХ ХРУПКУЮ КОНСТРУКЦИЮ! ЭТО БЫЛО ОЧЕНЬ… ТАКТИЧНО С ТВОЕЙ СТОРОНЫ! А ЕЩЁ ТЫ МОЛЧАЛА! ВЕДЬ МОЛЧАНИЕ — ЭТО ПРИЗНАК ВЕЛИКОГО УМА! ВЕДЬ ТАК?

Он не ждал ответа. Он уже всё для себя решил.

— И ПОЭТОМУ… — его голос стал торжественным, но уже не враждебным, — …Я, ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС, ПРИЗНАЮ СВОЁ ПОРАЖЕНИЕ! ТВОЁ ХИТРОУМИЕ ОКАЗАЛОСЬ СИЛЬНЕЕ! НО!

Он вытянул вперёд длинный костяной палец.

— ЭТО ЕЩЁ НЕ ВСЁ! ПОСКОЛЬКУ ТЫ ОКАЗАЛАСЬ ТАКИМ БЛЕСТЯЩИМ ПРОТИВНИКОМ, У МЕНЯ ЕСТЬ ДЛЯ ТЕБЯ… НОВОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ! — Его глазницы засияли с новой силой, а голос зазвенел от неподдельного, искреннего энтузиазма. — ТЫ ДОЛЖНА… НЕТ, ТЫ ПРОСТО ОБЯЗАНА СТАТЬ МОИМ ДРУГОМ!

Он произнёс это так, как будто объявлял о величайшей награде во вселенной. Для него это было абсолютно логично: если враг оказался достойным и не был мгновенно повергнут, то его нужно немедленно переквалифицировать в друзья. Таков был незыблемый закон его мироздания.

— ДА-ДА! — продолжал он, видя её всё такое же неподвижное лицо и принимая это за потрясение от счастья. — ПРЕДСТАВЬ! ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС ПРЕДЛАГАЕТ ТЕБЕ СВОЮ ДРУЖБУ! МЫ БУДЕМ ВМЕСТЕ ТРЕНИРОВАТЬСЯ! РЕШАТЬ ГОЛОВОЛОМКИ! Я НАУЧУ ТЕБЯ ВСЕМУ, ЧТО ЗНАЮ! А КОГДА Я СТАНУ ЧЛЕНОМ КОРОЛЕВСКОЙ ГВАРДИИ… — он мечтательно закатил глаза, — …ТЫ БУДЕШЬ МОИМ… Э-Э… ОФИЦИАЛЬНЫМ ПОМОЩНИКОМ! ИЛИ СОВЕТНИКОМ! МЫ БУДЕМ ВМЕСТЕ ОХРАНЯТЬ ПОРЯДОК! ВЕДЬ ЭТО ЖЕ ТАК ЗАМЕЧАТЕЛЬНО?

В его голосе не было ни капли лукавства, ни тени сомнения. Это было чистейшее, незамутнённое предложение, исходящее из самого сердца. Он уже видел эту яркую картинку: они с этим молчаливым, но таким перспективным человеческим ребёнком, плечом к плечу, патрулируя Сноудин, разгадывая пазлы и едя спагетти. Его костяное лицо сияло такой чистой, детской радостью от обретения нового приятеля, что это сияние было почти физически ощутимо. Он не предлагал дружбу — он дарил её, как величайший дар, на который только был способен.

— А ТЕПЕРЬ, МОЙ НОВЫЙ ДРУГ, — провозгласил Папирус, сжимая кулаки от восторга, — НАСТАЛО ВРЕМЯ ДЛЯ ГЛАВНОГО АТРИБУТА НАСТОЯЩЕЙ ДРУЖБЫ! ДЛЯ ТОРЖЕСТВЕННОГО ОБЕДА!

Он произнёс это с такой важностью, словно объявлял о подписании международного договора. Для него совместная трапеза была сакральным ритуалом, скрепляющим узы товарищества.

— И ПРИГОТОВЛЮ ЕГО Я! ЛИЧНО! — он гордо выпятил грудь, по которой с глухим стуком ударились его картонные доспехи. — ТЫ УЗРИШЬ (И, ГЛАВНОЕ, ВКУСИШЬ!) ВЕЛИЧИЕ МОЕГО КУЛИНАРНОГО ТАЛАНТА! Я ПРИГОТОВЛЮ СВОЁ ФИРМЕННОЕ БЛЮДО! ТО САМОЕ, О КОТОРОМ ХОДЯТ ЛЕГЕНДЫ! — Он сделал эффектную паузу, а затем выдохнул: — СПАГЕТТИ!

С этим словом он стремительно развернулся и исчез за дверью своей будки, откуда почти сразу же послышались грохот, звон посуды и одобрительные возгласы на его же собственном голосе.

Вскоре он появился снова, держа в руках тарелку. Вернее, это был не просто предмет сервировки — это был Пьедестал. На нём горой возвышались спагетти.

Шедевр кулинарии Папируса был поистине уникальным зрелищем. Макароны слиплись в один гигантский, монолитный ком, из которого торчали отдельные сухие, ломкие пряди. Цвет их был неравномерным: где-то они были бледно-кремовыми, где-то приобрели насыщенный золотисто-коричневый оттенок, а кое-где проглядывали участки угольно-чёрного, явно пригоревшего теста. Вся эта конструкция была щедро увенчана соусом. Точнее, субстанцией неопределённого кирпично-бурого цвета, с прожилками оранжевого и зелёного, в которой угадывались кусочки… чего-то. От блюда исходил резкий, сложный аромат, в котором смешались запах гари, сладкого кетчупа, металла и чего-то ещё, химического и неузнаваемого. И, как вишенка на торте, прямо из середины макаронного кома торчала деревянная ложка, поставленная туда словно знамя, вбитое в покорённую вершину.

— ВОТ! — с гордостью сказал Папирус, протягивая тарелку Фриск. Его глаза сияли ожиданием похвалы. — ЛИЧНО МОЯ РАБОТА! РЕЦЕПТУРА — СЕКРЕТНАЯ! НО ДЛЯ ДРУГА… Я МОГУ СДЕЛАТЬ ИСКЛЮЧЕНИЕ! ПОТОМ!

Фриск медленно, будто в замедленной съёмке, взяла в руки тяжёлую, тёплую тарелку. Её пальцы дрожали. Внутри неё боролись шок, вежливость и щемящая жалость. Она не могла обидеть это огромное, наивное дитя, светившееся от счастья. Но мысль о том, чтобы положить это… это… себе в рот, вызывала приступ паники.

Под пристальным, восторженным взглядом Папируса она сделала вид, что аккуратно наматывает на воображаемую вилку одну из менее подозрительных прядей. Поднесла её ко рту. Губы её едва коснулись макаронины. На язык попал вкус гари, соли и чего-то приторно-сладкого. Её желудок тут же предпринял попытку бунта.

Лицо Фриск стало абсолютно неподвижным, маской вежливости, скрывающей бурю отвращения. Уголки её губ неестественно дёрнулись, пытаясь изобразить подобие улыбки благодарности. Она быстро опустила голову, делая вид, что прожёвывает, хотя во рту не было ничего, кроме этого жуткого привкуса.

— НУ КАК? — нетерпеливо спросил Папирус, склонившись над ней. — ВКУСНО? ЭТО МОЙ СЕКРЕТНЫЙ ИНГРЕДИЕНТ? ОДНА ИЗ МОИХ МНОГОЧИСЛЕННЫХ, ОЧЕНЬ СЕКРЕТНЫХ КУЛИНАРНЫХ ТЕХНИК?

Он смотрел на неё с такой искренней, незамутнённой надеждой, что это было больнее, чем любой удар. В его взгляде читалась жажда признания, потребность в том, чтобы его шедевр оценили. И Фриск, с трудом сглатывая комок в горле, заставила себя кивнуть. Один раз. Коротко. Потому что сказать правду значило разбить ему сердце прямо здесь и сейчас. А её собственное сердце и так уже было разбито тяжестью этого нелепого, трагикомичного жеста дружбы.

Глава 6

Воздух в Сноудине, казалось, стал чуть менее колючим. Или это просто тело Фриск, наконец вырвавшееся из ледяных объятий леса, начало медленно и мучительно оттаивать, посылая в мозг ложные сигналы облегчения. Она шла за Папирусом, и её ноги, всё ещё онемевшие, автоматически ступали по узкой, протоптанной в снегу тропинке, которая вела от дороги вглубь небольшой, призрачно-белой поляны.

Её проводник двигался впереди не шагом, а скорее победным маршем. Его длинные костяные ноги высоко задирались, а алый плащ развевался за ним, как знамя.

— И ВОТ, МОЙ НОВЫЙ И НАДЁЖНЫЙ ДРУГ, — его голос, громкий и радостный, резал звенящую тишину, — ТЫ УЗРИШЬ ЦИТАДЕЛЬ! ОПЛОТ ПОРЯДКА И БЕЗОПАСНОСТИ В ЭТИХ СУРОВЫХ КРАЯХ!

Он гордо взмахнул рукой, и Фриск увидела… дом.

Её разум, привыкший за последние часы к образам мрака, ужаса и леденящей пустоты, на секунду запнулся, пытаясь обработать увиденное. Это было строение. Безусловно. В нём были стены, крыша и даже что-то, напоминавшее трубу. Но на этом сходство с обычным домом заканчивалось.

Оно напоминало гибрид рыцарского замка, который нарисовал бы восьмилетний ребёнок, и домика на дереве, построенного из того, что нашлось в сарае. Основная конструкция была, видимо, из грубых брёвен, но её украшали — нет, не украшали, а облепляли — фанерные башенки с бойницами, вырезанными кривым ножом. К крыльцу вел «подъёмный мост» — обычная сосновая доска, подвязанная на верёвках к двум жердям. Сейчас он был опущен. На самодельных флагштоках трепыхались на ветру флаги из цветной обёрточной бумаги — синей и жёлтой, уже промокшей и порванной по краям.

Вокруг «цитадели» были возведены «фортификации» — аккуратные, геометрически правильные валы из снега, а перед ними торчала табличка, на которой чёрной краской было выведено: «ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА. (ДЛЯ НЕНАДЁЖНЫХ ЛИЧНОСТЕЙ И… ДРУГИХ ПОДОЗРИТЕЛЬНЫХ ТИПОВ!)».

Это было нелепо. Абсурдно. Наивно до слёз. И почему-то… бесконечно уютно. В этом безумии была странная, детская чистота намерений. Это была не крепость для войны. Это была крепость для игры в войну. И этот контраст с той мрачной, съедающей её изнутри реальностью, что она тащила в кармане, был настолько разительным, что у Фриск свело челюсть.

— ВПЕРЕД! — скомандовал Папирус и, перекинув ногу через перила крыльца (видимо, это был частью ритуала), ввалился внутрь.

Фриск последовала за ним, ступив на скрипучую доску моста. Внутри пахло старой древесиной, снегом, занесённым на ботинках, и чем-то ещё… сладковатым и подгоревшим.

Интерьер первого этажа был столь же эклектичен, как и экстерьер. Папирус, сбросив плащ на огромный, явно самодельный крюк в форме скелета рыбы, замер в центре комнаты, расставив руки.

— ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ШТАБ-КВАРТИРУ! А ТЕПЕРЬ — ЭКСКУРСИЯ!

Коллекция пуговиц.

Он подвёл её к небольшому столику, на котором стояли десятки коробочек из-под леденцов, печенья и чая. В каждой коробочке, на аккуратно постеленной вате, лежали пуговицы. Они были рассортированы с педантичной точностью: в одной — только большие, чёрные, в другой — средние, перламутровые, в третьей — мелкие, разноцветные, похожие на конфетти.

— ЭТО МОЙ СТРАТЕГИЧЕСКИЙ ЗАПАС! — объявил Папирус, беря одну из крупных, полированных пуговиц и поднося её к свету тусклой лампы. Она тускло блеснула. — КОГДА Я СТАНУ ЧЛЕНОМ КОРОЛЕВСКОЙ ГВАРДИИ, МНЕ ПОШЬЮТ ФОРМУ! И ОНА ДОЛЖНА БЫТЬ САМОЙ ЛУЧШЕЙ! А КАКАЯ ФОРМА БЕЗ ВЫДАЮЩИХСЯ ПУГОВИЦ? ОНИ ДОЛЖНЫ СИЯТЬ, КАК… КАК ЗВЁЗДЫ НА ПОВЕРХНОСТИ! — Он сказал это с такой непоколебимой верой, что Фриск невольно кивнула. Её пальцы, всё ещё холодные, сами потянулись к одной из мелких, голубых пуговиц. Она перекатила её в ладони. Она была просто пуговицей. Но в руках Папируса она казалась алмазом.

Стена достижений.

Далее их путь лежал к стене, сплошь завешанной бумагами. Это были «грамоты» и «дипломы», явно нарисованные от руки цветными карандашами. Кривые буквы гласили: «ПАПИРУСУ. ЗА САМЫЙ СТРАШНЫЙ И ГРОЗНЫЙ ВЗГЛЯД. 1 МЕСТО», «НАГРАДА ЗА ЛУЧШЕЕ КОНСТРУИРОВАНИЕ ПАЗЛОВ (В ТЕЧЕНИЕ 5 МИНУТ)», «ПОЧЁТНАЯ ГРАМОТА. ЗА УСЕРДИЕ В ТРЕНИРОВКЕ ПОВОРОТОВ НА МЕСТЕ».

В центре этого великолепия, приколотый четырьмя кнопками, висел потрёпанный по краям, но заботливо расправленный плакат. На нём был изображён монстр-скелет в идеально отутюженной форме Королевской Гвардии. Он стоял по стойке «смирно», и его костяное лицо выражало непоколебимую решимость. Папирус замер перед ним, и на его собственном черепе на мгновение отразилось почти что благоговейное выражение.

— ОРИЕНТИР, — тихо сказал он, и в его голосе не было привычной крикливости. — МОЙ… ОРИЕНТИР.

Кухня-полигон.

Затем он распахнул дверь в соседнее помещение. И волна запаха ударила Фриск в лицо.

Это была кухня. Или то, что от неё осталось. Казалось, здесь проводили не кулинарные, а алхимические опыты. На плите стояли сковородки, в которых намертво прикипели какие-то тёмные, пузыристые субстанции. На полках в строгом порядке были расставлены банки и склянки без этикеток, наполненные жидкостями подозрительных цветов: ядовито-розового, болотно-зелёного, мутно-оранжевого. Вытяжка над плитой была увешана гирляндами высохших, скрючившихся макарон, похожих на древние амулеты.

— А ЭТО, — Папирус гордо выпятил грудь, — МОЯ ЛАБОРАТОРИЯ ВКУСА! ЗДЕСЬ РОЖДАЮТСЯ МОИ КУЛИНАРНЫЕ ШЕДЕВРЫ! СЕКРЕТ — В ЭКСПЕРИМЕНТАХ! НУЖНО НЕ БОЯТЬСЯ СОЧЕТАТЬ НЕСОЧЕТАЕМОЕ!

Запах был невыносимым: гарь от пригоревшего масла, едкая химическая сладость, отдающая ацетоном, и под ней — затхлый дух чего-то давно протухшего. Желудок Фриск, и без того пустой и скованный холодом, сжался в тугой, болезненный комок. Её стошнило. Она судорожно сглотнула, чувствуя, как глаза наполняются водой не от запаха, а от беспомощности. Она зажмурилась.

Вторжение реальности.

Когда она снова открыла глаза, стараясь не смотреть на кухонный кошмар, её взгляд упал на небольшую, грубо сколоченную полку в углу главной комнаты. Там, среди прочего хлама — сломанного отвертка, мотка верёвки, — лежал одинокий предмет.

Перчатка. Не просто перчатка. Она была сшита из той же мягкой, фиолетовой ткани. Она была маленькой, детской. И потрёпанной — на кончиках пальцев проступала набивка, один шов был грубо заштопан белой ниткой. Это была точная, миниатюрная копия тех перчаток, что носила Ториэль.

Всё внутри Фриск оборвалось. Тёплая, тягучая волна вины накрыла её с головой, смяв и смешав с собой все другие чувства. Перед глазами снова встал образ козлицы, её огромные, полные слёз глаза, её медленное падение на колени. «Я любила тебя, а ты ушла».

Её рука, всё ещё сжимавшая голубую пуговицу, разжалась. Пуговица с тихим стуком упала на пол и покатилась под стол. Но Фриск не заметила этого. Вес в её правом кармане стал вдруг таким чудовищным, что её плечо оттянулось вниз. Казалось, сейчас нож прорвёт ткань и грохнется на пол, обнажив всю её ложь, весь её ужас перед этим миром и перед самой собой.

— О, ЭТО? — голос Папируса прозвучал прямо у неё над ухом. Он подошёл, следуя за её взглядом. Его тон был необычно ровным, без привычного энтузиазма. Он взял перчатку с полки, аккуратно расправил её на своей ладони. — ЭТО… СТАРЫЙ СУВЕНИР. ОДНА ИЗ ТЕХ… МЕЛОЧЕЙ. КОЕ-КТО ЕГО ЗДЕСЬ ОСТАВИЛ. ДАВНО.

Он посмотрел на перчатку, и огоньки в его глазницах на мгновение стали не такими яркими.

— НО ЭТО СОВЕРШЕННО НЕВАЖНО! — вдруг выпалил он, снова обретая свою громкость, и резким движением швырнул перчатку обратно на полку, где та бессильно сползла в угол. — СОВЕРШЕННО! А ТЕПЕРЬ, ЗАБЫВ О МЕЛОЧАХ, Я ПОКАЖУ ТЕБЕ САМОЕ ГЛАВНОЕ! СЕКРЕТНЫЙ ХОД! ТОЛЬКО ДЛЯ ДРУЗЕЙ!

Он схватил её за руку (Фриск едва не вскрикнула от неожиданности) и потащил к дальнему углу комнаты, где висела плотная, синяя занавеска из старого одеяла. Он откинул её с таким видом, будто открывал портал в иное измерение.

— ТА-ДАААМ! — прогремел Папирус. — ЭТОТ ПРОХОД ВЕДЁТ ПРЯМО К… Э-Э… СТРАТЕГИЧЕСКИМ ЗАПАСАМ! ИЛИ К ЧЕМУ-ТО ЕЩЁ! ВОТ ТОЛЬКО Я САМ ЕЩЁ НЕ РЕШИЛ, КУДА ИМЕННО! НО ЭТО НЕВАЖНО! ВАЖЕН САМ ПРИНЦИП!

Фриск стояла, глядя на тёмный проём за занавеской, и чувствовала, как её сердце бьётся где-то в горле. От перчатки, от этого дома, от всей этой невыносимой, детской серьёзности Папируса. Она была здесь чужим. Шпионом. Лжецом.

И где-то в тени, за её спиной, ей снова почудилось тихое, ровное дыхание. Или это был только ветер, сквозняком гуляющий по странной крепости в снегах?

Папирус, всё ещё сияя от гордости за свой «секретный ход», который оказался просто тёмным чуланом с запахом старого дерева и пыли, наконец решил, что настало время показать самое сокровенное.

— А ТЕПЕРЬ, — он понизил голос до торжественного, почти шепчущего тона, который всё равно был громче обычного разговора, — ТЫ УВИДИШЬ СЕРДЦЕ КРЕПОСТИ. МОЮ ЛИЧНУЮ КАЗАРМУ! ТОЛЬКО САМЫЙ НАДЁЖНЫЙ ДРУГ МОЖЕТ ТУДА ПОПАСТЬ!

Он подтолкнул Фриск к узкой, покрашенной в синий цвет двери в глубине зала и с пафосом распахнул её.

Комната Папируса была полной противоположностью всему, что Фриск видела до этого. Если остальной дом напоминал мастерскую сумасшедшего изобретателя, то здесь царил идеальный, почти стерильный порядок.

Комната была небольшой и очень яркой. Стены были выкрашены в жёлтый цвет — не грязно-желтый, а чистый, солнечный, как у детского конструктора. На одной стене висела ровная линеечка из разноцветных, идеально выглаженных бандан — видимо, коллекция. На другой — чётко расчерченный распорядок дня, написанный аккуратными печатными буквами: «6:00 — ПОДЪЁМ И БОДРЯЩАЯ РЕЧЬ», «6:15 — ЗАРЯДКА (С ДОБАВЛЕНИЕМ ПОВОРОТОВ)», «12:00 — ТРЕНИРОВКА ПАЗЛОВ И ПРОНИКНОВЕННЫХ ВЗГЛЯДОВ».

Кровать. Она была заправлена с такой тщательностью, что казалось, по ней прошлись утюгом. Одеяло лежало без единой складки, а подушка была взбита в идеальный пухлый квадрат. У изголовья, на тумбочке, стояла маленькая, аккуратная лампа и лежала книжка — «Продвинутые головоломки для будущих гениев (и гвардейцев)».

Но больше всего Фриск привлекло то, что лежало на небольшом столике у окна.

Незаконченный пазл. Он был огромным, на тысячи деталей. Собранная часть, уже занимающая добрую половину стола, открывала удивительную картину. Это был не пейзаж Подземелья. Это была Поверхность. Зелёный холм под ласковым, тёплым солнцем. Голубое небо с пушистыми облаками. И на холме — силуэты. Два силуэта, стоящие рядом и смотрящие на восход. Один — высокий и тощий. Другой — чуть меньше, но тоже в шляпе. Детали были мелкими, цвет — слегка выцветшим, как на старой открытке, которую много лет хранили на свету.

Папирус подошёл к столу и провёл костяным пальцем по краю собранного фрагмента, почти не касаясь его.

— ЭТО… Э-Э… ТРЕНИРОВКА ДЛЯ УМА, — сказал он, и его голос снова стал тише, лишённым привычного блеска. — ОЧЕНЬ СЛОЖНАЯ. НО КОГДА-НИБУДЬ Я ЕЁ ЗАКОНЧУ. И УВИЖУ ВСЮ КАРТИНКУ. ВСЮ… ЦЕЛИКОМ.

Он говорил не о пазле. Он говорил о мечте. Эта картинка на столе, этот кусочек неба, вырванный из тысячи чёрных деталей, и был его мечтой в самом чистом, самом уязвимом виде.

Фриск почувствовала, как её глотку сдавил тяжёлый ком. Она стояла здесь, в этой святая святых, с холодным орудием обмана и смерти в кармане, и смотрела на хрупкую, бумажную надежду этого странного, громкого, нелепого скелета. Она чувствовала себя не просто чужеземкой. Она чувствовала себя вором. Шпионом, проникшим в алтарь чужой веры, чтобы вскоре его осквернить.

Именно в этот момент, когда тишина в комнате стала почти звенящей, раздался звук.

Негромкое, ленивое шарканье. Словно кто-то волочил тапочки по половицам.

Фриск медленно обернулась.

В дверном проёме, прислонившись к косяку всем телом, как будто стоять прямо было для него непозволительной роскошью, стоял Санс. Он был в той же синей парке, капюшон сдвинут на затылок. Его черепную коробку венчала всё та же широкая, нерушимая улыбка. Один из его глазниц был прикрыт чуть больше другой, создавая впечатление, что он только что проснулся и ещё не до конца пришёл в себя.

— о, — произнёс он своим низким, хрипловатым голосом, в котором висела вся мировая усталость. — гость. папс, ты наконец-то поймал ту самую… большую рыбу?

Папирус фыркнул, моментально переключаясь с задумчивости на привычное раздражение.

— ЭТО НЕ РЫБА, САНС! — провозгласил он, разворачиваясь к брату. — ЭТО МОЙ НОВЫЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ И НАДЁЖНЫЙ КОМПАНЬОН! БУДЬ ВЕЖЛИВЕЕ!

— лучший друг, — повторил Санс, медленно, словно пережёвывая слова. Его голова повернулась, и две крошечные звёздочки-огоньки в глазницах уставились на Фриск. Они были непроницаемыми, как чёрный лёд. Его взгляд был тяжёлым и медленным. Он скользнул по её лицу, задержался на испачканном снегом и слезами свитере, затем неспешно опустился вниз — к правому карману, который оттягивала вниз невидимая, но ощутимая тяжесть. Подержавшись там ровно столько, чтобы Фриск почувствовала, как под тканью загорается пятно стыда и страха, взгляд снова пополз вверх, к её глазам. — ага. здорово.

Он сделал паузу. В комнате было слышно, как за окном воет ветер.

— надеюсь, он… ценит гостеприимство, — продолжил Санс, его тон не изменился ни на йоту. Он говорил ровно, монотонно, будто зачитывал прогноз погоды. — у нас тут правила простые. не шуми. не пачкай ковёр… — он снова сделал микроскопическую паузу, и его взгляд на миг стал острым, как бритва, — …и не разбивай брату сердце.

Он замолчал, глядя на неё. Потом одна из его «бровей» (скорее, участок над глазницей) едва заметно дёрнулась.

— шучу. насчёт ковра.

Он не шутил. Угроза в его словах не была громкой или яростной. Она была тихой, абсолютной и завернутой в обёртку плоской шутки. Это было холодное, безошибочное предупреждение. Он всё видел. Он всё знал. И он давал ей понять, что следит. Фриск почувствовала, как по спине побежали ледяные мурашки, а пальцы похолодели ещё сильнее.

Папирус, казалось, пропустил весь подтекст мимо ушей или просто не захотел его замечать.

— НЕ ОБРАЩАЙ ВНИМАНИЯ НА НЕГО! — махнул он рукой, отгоняя брата, как назойливую муху. — ОН ВЕЧНО ВСЁ ПОРТИТ СВОИМИ… ГЛУПЫМИ ШУТКАМИ! А ТЕПЕРЬ, ДРУГ, НАСТАЛО ВРЕМЯ ДЛЯ ВЕЧЕРНЕГО РИТУАЛА ДРУЖБЫ!

Вечерние ритуалы оказались таким же хаотичным представлением, как и всё остальное. Папирус, игнорируя Санса, который бесшумно пересёк комнату и улёгся на старый, потертый диван в гостиной, принялся создавать «атмосферу».

Он включил гирлянду — вернее, попытался. Половина лампочек не горела, а те, что горели, мигали в разнобой, создавая жутковатое, судорожное мелькание. Затем он подошёл к древнему, потрескавшемуся патефону и поставил пластинку. Из раструба полилась военная маршевая музыка. Но что-то было не так. Патефон проигрывал её на слишком высокой скорости, отчего бодрый марш превратился в визгливую, истеричную какофонию, под которую невозможно было даже шагать, не то что маршировать.

— ВОТ! — удовлетворённо сказал Папирус, подстраивая громкость (от чего звук стал ещё более пронзительным). — МУЗЫКА ДЛЯ НАСТРОЕНИЯ!

Фриск сидела на краю жёсткого стула, сжимая руки на коленях. Она пыталась изобразить на лице что-то, отдалённо напоминающее интерес или благодарность, но получалась лишь застывшая маска. А через всю комнату, сквозь мерцание гирлянды и визг флейт, она чувствовала на себе взгляд.

Санс лежал на диване, полуприкрыв глазницы, одна рука была закинута за голову. Он казался спящим. Но Фриск знала — он не спал. Он наблюдал. Его внимание было физическим грузом, давившим на её плечи. Он был воплощённой, безмолвной совестью в этом доме картонных замков и бумажных мечт. Его невозможно было обмануть игрой в дружбу, потому что он с самого начала видел правду. Видел нож. Видел страх. Видел ложь.

Вечер тянулся мучительно долго. Папирус пытался рассказывать анекдоты (ужасно нескладные), демонстрировал «боевые стойки» (абсолютно непрактичные) и вновь и вновь возвращался к планам их будущих совместных подвигов. Фриск кивала, иногда издавала невнятный согласный звук. Всё это время Санс не шевелился и не произносил ни слова. Он просто был. И этого было достаточно.

Наконец, Папирус, исчерпав запас энергии, громко зевнул (даже его зевок был театральным).

— ТАК! НА СЕГОДНЯ ХВАТИТ! ЗАВТРА НАС ЖДЁТ БОЛЬШОЙ ДЕНЬ! ТРЕНИРОВКИ! ПАЗЛЫ! ВОЗМОЖНО, ДАЖЕ ПРАКТИКА! — Он вскочил и схватил со стула свёрнутый в рулон старый спальный мешок, пахнущий пылью, молью и одиночеством. — А ПОКА — ОТДЫХ ДЛЯ ВОССТАНОВЛЕНИЯ СИЛ! ВОТ ТВОЯ ВРЕМЕННАЯ ПОСТЕЛЬ! НЕ СТЕСНЯЙСЯ!

Он сунул мешок в руки Фриск, сияя своей широкой, костяной улыбкой. Потом развернулся и, не глядя на брата, маршем направился к своей идеально убранной комнате.

— СПОКОЙНОЙ НОЧИ, ДРУГ! — бросил он на прощание и захлопнул дверь.

Тишина, наконец обрушившаяся после его ухода, была оглушительной. Лишь ветер скребся в стены, да где-то с жалобным скрипом качалась незакреплённая доска.

Фриск осталась одна в полумраке гостиной, освещённой лишь судорожно мигающей гирляндой. Она развернула мешок, и облачко пыли ударило ей в нос. Она не стала расстилать его. Просто села на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и уставилась в темноту перед собой.

И тогда она услышала шаги. Тихие, мерные, неспешные. Они раздались за стеной, в коридоре. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Это не был Папирус — тот шагал резко и громко. Эти шаги были приглушёнными, но чёткими. Они описывали круг по периметру дома. Сначала мимо двери в гостиную, потом дальше, на кухню, потом снова назад. Как будто кто-то нёс дозор. Как будто часовой обходил территорию.

Фриск прижала колени к груди, обхватив их руками. Вес в кармане жёг ей бок. Она закрыла глаза, пытаясь загнать себя в сон, в забвение, но её разум был переполнен образами: улыбка Папируса, пуговицы, пазл с солнцем, пустые глазницы Санса.

Шаги за стеной стихли. Наступила полная, давящая тишина. И вдруг, прямо за тонкой дверью гостиной, раздался голос. Тихий, хриплый, лишённый всякой интонации. Он звучал так близко, будто говорящий прильнул губами к щели.

— сладких снов… человечек.

Слова повисли в воздухе. В них не было ни доброты, ни иронии. Была лишь холодная, плоская констатация факта. И обещание. Обещание того, что ночь будет долгой, а сон — беспокойным. И что за дверью стоит недремлющая тень, которая видит всё.

Фриск не ответила. Она лишь сильнее вжалась в стену, чувствуя, как холод от пола и от этих слов проникает в неё всё глубже, пока не добирается до самого сердца.