Моя покровительница — истинная богиня, просто очень маленькая. Хвост второй

Час дятла

Первый час пути все в экипаже молчат.

Божественная лисица дрыхнет, уютно привалившись к моим ногам. Пофыркивает во сне, подергивает лапами — ей снится охота на кур под сараем, не иначе. Роль главного суетолога сейчас у нас играет Рин. Она сначала украдкой вытирает слезы, размазывая по лицу нестойкий макияж из рисовой пудры, толченого угля и красной помады, сваренной на воске и лепестках роз. Так она быстро становится похожа лицом на пятнистого аксолотля. Вынимает из рукава полированную медную пластинку — глянуть на себя в зеркальце — и ужасно пугается. Немедленно вскрывает свой узел с багажом, вытаскивает коробку с красками для лица и пытается восстановить красоту. В полутьме занавешенной со всех сторон кареты получается плохо, у нее снова текут слезы, но Рин не сдается.

Йи сидит напротив с прямой спиной, сложив руки на коленях, и смотрит сквозь меня и сквозь беспомощную Рин. Лицо ее непроницаемо, но я понимаю — она слушает. Каждый звук, каждый вздох, каждый шелест ткани. Мучения бедняжки Рин ее не трогают. Йи приставили ко мне для контроля, и она уже приступила к прямым обязанностям — следить за всем и вся. Таких сухих, самоотверженных, преданных делу людей со взглядом, прозревающим бесконечность, я уважаю, но вот — не люблю…

Время в мире Драконьей долины поделено по-птичьи. Местный час — это примерно два часа моего родного мира. Самих часов здесь двенадцать. Удобно перестроить внутреннее восприятие, но порядок запоминания птиц мне пока не дается.

Час кукушки, час соловья, час ворона. В списке есть иволга, ласточка, дрозд, воробей, трясогузка…

Для меня актуальнее всего был бы час дятла. До такого здесь, к сожалению, не додумались. Придется вводить его самостоятельно. Считаю на пальцах, сколько и чего я продолбала из-за того, что согласилась на поспешный отъезд.

Не закончила правильно разговор с дядей. Не поговорила нормально с отцом. Не предупредила об опасности Этоси. Та не знает всей картины с заговором против Синей Нити в императорском дворце. Она отправляет меня дракону в пасть как подарок. Как шанс реабилитироваться за прошлые ошибки. И считает, что совершила удачный ход. Дескать, вот вам девочка с даром обновлять целительские амулеты, берите и пользуйтесь, и меня потом не забудьте — это я ее прислала. У Йи и Линя есть какие-то инструкции насчет моего будущего при дворе. Но интриг внутри самого Драконьего дворца ни низкоранговой фрейлине Йи, ни названому брату, ни, тем более, находящейся в изгнании мачехе не пересилить. Все надежды только на меня.

Но в моих ли интересах лезть в протухшие много лет назад чужие дела? Я могу прикинуться не владеющей никакими энергиями, и Страж мне поможет. Он уже свернулся внутри меня в месте, в котором должно находиться духовное ядро и принял меры для контроля, раз сама я такая растяпа и ничего не умею. Я могу выпнуть Стража, заполнить духовное ядро божественной силой, развернуться во всю ширь, хотя и Страж, и лиса, и Тени, и неизвестные Вороны будут против. Да и игры с божественной силой, как показала практика, могут быть для меня опасны. Короче, пока не знаю, что делать. Я назначена хранителем Шестого дома вместо лисы-богини, мне нужно действовать минимум не во вред семье.

А отец по-настоящему привязан к мачехе, да и делами в Журавлином дворце никто, кроме Этоси, не занимается…

Расклад дурацкий. Показать Синюю Нить — приговорить принцессу Мию к истощению духовных энергий. Не показывать — подрезать возможность Шестого дома стать на шажок ближе к императорской семье. Ценят и возвышают полезных, а слабый Шестой как был бесполезен и неинтересен, так без Синей Нити и останется бросовым ресурсом.

Естественный мой выбор в данной ситуации — немного подождать, осмотреться и способности проявить позже, согласно обстановке. Я не против делиться целительской энергией, но хочу, чтобы это было разумно. Чтобы меня не выпили в первый же месяц для блага императорской семьи. Или не угробили те самые заговорщики, испугавшись того, что внутри меня, помимо Синей Нити, существует еще и Порог между мирами. И чтобы я сама решала, кому и сколько энергии давать, что в моем нынешнем неопределенном положении вообще сомнительно. У таких, как я, даже в моем мире разрешения не спрашивают. Не думаю, что здесь дело обстоит как-то иначе.

Хотя с энергией у меня сейчас все сложно. Страж потихоньку, помаленьку, незаметно для меня захватил над ней контроль. Потянуть ее напрямую понемногу я уже не могу, надо договариваться со Стражем. Либо вышибать Стража истерикой, и тогда неизвестно, что будет, какой прорыв с какими последствиями. И Страж подсказывает, что это опасно. Может быть, меня от следующего прорыва вообще порвет как хомячка от капли никотина, ведь духовное ядро у меня не свормировано, лишь едва намечены его границы. А может, и мир этот вместе со мной разорвется пополам и вдребезги, вдруг я не удержу Порог без Стража. Нужно будет — Страж мне выделит капелюшку. Для интриг там, для самозащиты или еще в каких целях, но траты нужно обосновать и вообще вести себя спокойно. Порог стал больше из-за моей ошибки, Стража чуть кондратий не хватил тогда в библиотеке. Он до сих пор еще трясется и бурчит — без слов, потому что нет рукописей, в которых можно было бы подсветить ругательные слова в мой адрес, но интонация и его настрой на жесткое дозирование мне вполне понятны.

В общем, зачем мне ввязываться в интриги или в чью-то личную дворцовую войну — тайна сия велика есть. Но, скорее всего, придется. Страж, имей в виду и приготовь заранее несколько доз белых льдинок. Дал же мне этот мир семейку! Мачеха сама себя перехитрила, а я теперь ее еще и защищай.

Ладно, пока моя проблема — солнце поднялось достаточно высоко, чтобы темный экипаж начал греться. Внутри под пологами становится жарко.

Я слегка отодвигаю занавес, хочу пустить свежего воздуха и посмотреть на мир вблизи, не с наблюдательной башни дворца.

Он объемный, полноцветный, с запахами и звуками. Травы, цветы, горный воздух… Я люблю природу, к тому же, сидеть в наглухо зашторенной карете по мере того, как солнце взбирается в зенит, становится невыносимо. Пыль проникает внутрь несмотря на занавески, а духота нарастает.

Йи, вопреки ожиданиям, не хватает меня за руку. Ей тоже интересно, где мы сейчас, и хочется свежего воздуха.

Быки идут, мерно переставляя тяжелые ноги, скорость у нас черепашья — километра три в час, пешком было бы быстрее. Но, благодаря медлительности, карету — наше безрессорное чудовище — не так уж сильно трясет на дорожных неровностях, а колеса не скрипят слишком назойливо.

Линь со своими сопровождающими ускакал куда-то далеко вперед. Ему, на горячей хорошей лошади, скучно плестись со скоростью быков. Несколько пеших солдат дворцовой стражи, посланных охранять экипаж, тоже лишь первое время топают сзади, но потом мы выезжаем из поля зрения капитана У Джуна, и сейчас они уже идут рядом с погонщиком, о чем-то с ним болтают и смеются. Дисциплина у нас в Шестом изумительная. Уровень охраны принцессы просто космический. Например, я могу сейчас выпрыгнуть за борт и пуститься в бега. Визг фрейлин препятствием не будет. Можно вообще подождать, пока обе они задремлют, тогда и шум никто не поднимет.

А еще меня вместе с Синей Нитью можно элементарно похитить. То есть, мы со Стражем, конечно, без боя не сдадимся. Но те, кто отравил принцесс Шестого дома, об этом заранее знать не могут. Сделали попытку тогда, могут повторить сейчас. Подозреваю, не происходит это лишь оттого, что решение Этоси приняла внезапно, папенька так же внезапно согласился, и совершенно внезапно не отказалась ехать я сама, так что сборы и отъезд были поспешными. До тех, кто против появления носителя Синей Нити в Драконьем дворце, просто не дошла информация.

Понимаю, что голова моя забита мрачняком и непонятками. Надо бы развеяться. Откидываю заднюю занавеску совсем, затыкаю ее за мешок поклажи у борта.

Снаружи красиво, солнечно, тепло. Наступает идеальный летний день.

Туман над долиной рассеивается. Мир наливается утренними красками.

Дорога идет вниз с пологого холма. Вокруг лежат нарезанные прямоугольниками поля — желтеющие и зеленые, с редкими цветными каплями маков и васильков. Вдали купы деревьев и маленькие белые домики. Все это на фоне величественных фиолетово-синих гор. Пейзажи рериховские, яркие, сюда бы художника — запечатлеть красоты.

На дороге встречаем несколько повозок, запряженных ослами, мулами или тощими быками — далеко не такими большими, чистыми и лосными, как те, что везут наш экипаж. Встреченные крестьяне при виде кареты из замка дружно падают ниц в пыль обочины. Лицом в землю, задом в зенит. В седловине меж холмов проезжаем деревню. За каретой некоторое время бегут совершенно голые дети — маленькие, лет до пяти. Все, кто старше, либо приставлены к работе, либо обучены вежливости — тоже падают лбом в пыль, пятой точкой к небу. Наблюдаю в деревне и несколько технично сливающихся обитателей. Чтобы не валяться в грязи, они отступают в тень строений, приседают за оградой. Я не в обиде. Одного вижу, и замечаю, что он видит меня — подмигиваю ему. Сама пока не привыкла к феодальным церемониям.

— Все еще владения Шестого дома, — тихо говорит Йи, когда мы выезжаем из деревни, и дорога снова начинает идти вверх. — Через четверть часа начнется чужая земля.

Она права. Минут через сорок мы подъезжаем к первой границе.

Я не сразу понимаю, что это граница. Просто поля кончаются, и начинается подъем на новый взгорок. Карета взбирается медленно, со скрипом, мне на минуту кажется, что мы не въедем. Но погонщик гортанно кричит, солдаты звучно шлепают ладонями по гладким бокам животных. Быки налегают — и мы переваливаем через горб возвышенности, вдоль которой дальше лежит наша дорога. Телега поворачивает к заставе между нашими владениями и землями Пятого дома.

И мир открывается.

— Ух ты! — по-простонародному восклицает впечатлительная Рин, высовываясь из экипажа.

Она тоже впервые это видит.

Я молчу.

Внизу, в широкой долине меж двух горных хребтов, лежат скелеты. Тот дракон-великан, чье тело занимает всю долину от горизонта до горизонта, не единственное напоминание об опасностях нового мира. Когда-то давно тут было или побоище, или великий мор. Следы какой-то драконьей трагедии. Они поросли травой и деревьями, но все еще очевидны.

Рин высовывается еще дальше, рискуя вывалиться из кареты, и я ловлю ее за пояс.

— Сиди, — говорю. — Выпадешь — здесь и останешься, останавливаться не будем.

Она краснеет под слоем размазанной пудры, но послушно втягивается обратно. Впрочем, голова ее так и остается снаружи, и я не мешаю.

Долина расстилается внизу, как на ладони.

Тридцать шесть правящих домов расположены на костях великана — каждый на своем позвонке. Большая часть их уходит в сторону драконьего хвоста. Мы будем проезжать лишь мимо четырех. Все это я видела с Астрономической башни. Но я не видела того, что скелет не целый. И прямой дороги от владений Шестого до владений Первого, императорского, нет. Дорога вьется между останками, уходит в сторону, возвращается, петляет.

Дракон рассыпался, кости раскатились.

Вон там, далеко, рядом с черепом, на котором, словно корона, возведен императорский дворец, позвонок Второго дома — огромный, круглый, поросший лесом. Вот позвонок Третьего — поменьше, расколотый на две неравные части, но все еще внушительный. А между ними — провалы. Пустота. Земля, где были когда-то другие кости или хрящи, а теперь их нет. Где-то бликует на солнце озерцо, вон там течет река с запрудами.

Четвертый дом стоит не на целом позвонке, а на небольшой, выступающей из земли части. Как, кстати, и наш Шестой. Есть ничем не занятые кости, есть расколотые на части. А вон там, слева, россыпь небольших скелетов, и на каждом черепе постройка с золотой крышей — храмовый комплекс. И очень, очень много цветов, плетистых, вьющихся, укрывающих останки. Пятые земли — храмовые владения. Их наследуют местные патриархи.

Йи перехватывает мой взгляд и говорит:

— В древние времена большой дракон был разрублен, остальное доделало время. Драконы не вечны. Даже мертвые.

— А это? — Рин тычет пальцем в сторону, где из земли торчат обломки — не позвонки, что-то другое.

Мелкое, кривое, с острыми краями. Скорлупа, россыпь осколков от совсем мелких черепов?

— Детеныши, — равнодушно отвечает Йи. — Или не вылупились, или погибли сразу. Их тут много. Поменьше восторга и энтузиазма, Рин, ты перевернешь карету.

Рин передергивает плечами и отползает вглубь экипажа.

— Мне не нравится. Кругом мертвечина, — говорит она. — У нас на Журавлином холме не так.

— Привыкай, — отвечает Йи. — Мы едем в Драконий дворец, там везде кости. Просто там они прикрыты мрамором.

— Везде кости — это страшно, — упрямится Рин.

— Это величественно и красиво, — наставительно отвечает Йи.

— Страшно, — настаивает Рин на своем. — Мы едем прямо в драконью пасть.

Йи тихо, клокочуще смеется:

— И в пасти живут. Главное — не попадать на зубы.

Мне на мгновение становится не по себе. Как тогда, когда солнце зашло за драконий череп, и Астрономическую башню закрыла бесконечно длинная тень. Йи права, везде кости. Где-то они прикрыты мрамором, где-то цветами, а где-то — просто лежат, напоминая о том, что этот мир построен на смерти.

И Рин права — мы сейчас едем прямо в драконью пасть.

* * *

Кто придумал, тот и водит

Когда драконья пасть встречает нас, я уже настолько полна впечатлений от долин с водопадами, где со скал — а когда и с костей — в радужном сиянии рушатся потоки воды, от костяных и мраморных домов и дворцов, от увитых снизу доверху цветущими лианами храмов, от фантастического солнечного леса, растущего между ребер очередного павшего гиганта, от бесконечных торговых караванов на дороге, рынков и рыночков, лавок, трактиров и чайных, и всего остального, что ничего нового больше не впитываю. Да и занавес последнюю четверть пути ради приличий приходится держать задернутым. Во владениях Первого дома мы движемся через густо населенную долину. Вначале это близко расположенные друг к другу поселки, затем предместья, потом полноценный шумный город. Охрана из Шестого дворца снова становится по местам, а Линь, которого я не видела от момента въезда в Пятые земли и до последней заставы Второго предела, возвращается и смирно плетется во главе нашей маленькой процессии, придерживая танцующую лошадь.

Вопреки опасениям Рин, в саму драконью пасть наш путь не лежит. Экипаж въезжает в просторный туннель вдоль нижней челюсти, огибает дворец по краю черепа, и мы пологой насыпью поднимаемся к другим воротам. Солнце заходит, одна из лун уже взобралась на небосклон и красуется беловато-сиреневой лодочкой, развернутой рожками вверх.

Мне очень хочется посмотреть, что с другой стороны Драконьего дворца, куда уходит долина, да и на пасть полюбоваться изнутри, но занавеску все время поправляет снаружи какой-то ответственный человек из моей охраны. Единственное, что я могу различить в небольшую и ненадолго позволенную мне щелочку — что в главной драконьей пасти не все клыки настоящие. Желтый и костяной, исчерченный бороздами, выщербленный временем — только один. Три других сделаны из сахарно-белого мрамора. Так что пасть-то тут пасть, но довольно беззубая, на вставных протезах…

В центре широкого двора, мощеного каменными плитами, экипаж останавливается. Мне помогает выбраться наружу Линь, сильно чем-то недовольный. Вернее, не чем-то, а матушкиными выдумками. Из-за слишком медленно бредущих быков он сильно опоздал на службу, и теперь не знает, письмо от Шестого принца с просьбой сопроводить ко двору единственную наследницу дома будет ли достаточным оправданием, или на Линя наложат штраф. Йи и Рин выбираются за мной следом. Возница выпрягает уставших быков. Йи оглядывается, произносит: «А вещи?» Но мы торопимся. Нас подгоняют. Уже прибежали встречающие — парнишка и две женщины в темных одеяниях слуг. На плечах и рукавах их одежд нашиты моны — кружки с изображением драконьей головы. У нас тоже такие есть — с летящим журавлем — их пришивали перед самым выездом и мне, и фрейлинам. Постоянно носить моны у Шестого дома не в традиции, но при императорском дворе придется соответствовать придворным требованиям.

Быстрым шагом нас ведут в галерею, затем внутренними помещениями, через дворик, снова по галерее, в небольшой сад и, наконец, в павильон, где нам предложено привести себя в порядок и ждать. Дворец напоминает и не напоминает наш Шестой. Здесь, конечно, все и везде лучше прибрано, ухожено, наполировано, натерто. И места больше. Но освещение скудное, и, когда мы на переходах ныряем в тень, я почти ничего не вижу, так что не уверена, найду ли обратную дорогу. Вся надежда на лису, которая в виде сибы трусит со мной рядом.

В павильоне, к счастью, горит несколько ламп. Меня из рук Линя, которому внутрь нельзя, передают местной служительнице. Та шепчет Йи, сразу заявившей себя моей наставницей, где тут уборная, где попить чаю, где лучше сесть, чтобы сразу заметили, когда войдут. Павильон такой же бумажный, как спальня, где меня душили, и служительница — как я понимаю, не из простолюдинов, — строго нас предупреждает, словно дикарей: сидеть на месте, не бегать, не прыгать, бумагу от опорных столбов не отдирать и смотровых дырок шпильками в ней не проковыривать, как бы ни было интересно, придут за нами сегодня или не придут. Собаку хорошо бы привязать. Есть шнурок? Если нет, принесут.

И нас выпускают в павильон, словно рыбок в аквариум. Осматриваюсь. Потолок плетеный из тростника, на полу простые на вид, но очень мягкие циновки. Столбы и капитальные участки стен расписаны сценами из жизни драконов — как те летают, охотятся, сражаются, умирают, возрождаются, и так по кругу. Бумага на рамах простая белая. И вижу, что в паре мест уже проткнута кем-то для обзора.

Вдоль стен — скамьи, обитые потертым бархатом, и низкие столики с чайниками и пиалами. В дальнем конце — раздвижные двери, приоткрытые в сад. Из сада тянет сыростью и из сумерек на свет летят мотыльки. И комары, конечно же, тоже летят.

В павильоне, кроме нас, еще две девушки.

Одна сидит на скамье, идеально держит спину, сложила руки на коленях. На ней дорожное платье из добротного, но неброского шелка, волосы уложены в сложную прическу, ни один волосок не торчит. Ей лет шестнадцать, не больше, но смотрит она так, будто уже все про всех знает и всеми недовольна. Маска «рыбки» только усиливает это впечатление. Рядом с ней — пожилая женщина в сером, видимо, компаньонка.

Вторая — полная противоположность. Во-первых, она блондинка с рыжеватым отливом. Красивая, рослая, румяная, эдакая эталонная представительница европейской — я бы сказала еще прямее: голландской мясо-молочной — породы, даже не знала, что в этом мире такие есть. Лицо не накрашено. Она и так белокожая и с бесцветными бровями, ей нет нужды делать кожу еще белее. Стоит у открытых дверей в сад, придерживая длинную… длинное… короче, я не знаю, как называется это оружие. Самый близкий аналог из моего мира — алебарда охранников Глупого короля из мультфильма про Бременских музыкантов, но это тоже не оно, потому что тоньше, изящнее, вовсе не карикатурное, очень опасное на вид слегка изогнутое лезвие на длинной ручке. Девушка задумчиво рассматривает цветы в саду. На ней легкие доспехи — кожаные, с металлическими пластинами, наверняка удобные и для верховой езды, и для боя. Волосы стянуты в простой хвост, лицо открытое, веснушчатое, с пухлыми губами. Заметив нас, она оборачивается и вдруг широко улыбается, машет мне рукой:

— О, привет! А мы тут уже два часа сидим, скучаем. Вы откуда?

— Мы из Шестого дома, — отвечаю я, пока Йи и Рин осторожно топчутся у меня за спиной. — Меня зовут Мия.

— А я из Четвертого! — громко сообщает девушка с оружием. — Меня зовут Сон Хва. Я приехала поступать в императорскую женскую гвардию!

Она говорит громко, весело, без тени смущения. Вторая девушка на скамье морщится.

— Тише, госпожа, пожалуйста, тише, — шипит компаньонка второй. — Госпожа Сон, вы не в поле, вы при дворе. Из-за вас про всех нас плохо подумают!

— А что сразу тише? — не понимает Сон Хва. — Что такого про нас можно подумать? Я же проявляю вежливость, знакомлюсь!

Она подходит ближе, рассматривает меня с любопытством. Ростом я ей чуть выше плеча. И Сон Хва продолжает, не убавляя громкость голоса:

— А вы почему такая бледная и глаза запали? Устали с дороги? Или вы всегда такая?

— Сон Хва! — компаньонка соседки почти задыхается от возмущения.

— Всегда такая, — спокойно отвечаю я, и Сон Хва улыбается еще шире.

— Потому что нужно заниматься физическими упражнениями! — объявляет она. — Это придает лицу здоровый румянец, а телу гибкость и силу!

И прокручивает в руках свое оружие так, что воздух гудит, Йи отшатывается, а пугливая Рин даже слегка взвизгивает.

Довольная произведенным эффектом, Сон Хва отходит в сторону и застывает в стойке бойца по команде «вольно», чуть отклонив в сторону древко своей опасной игрушки.

Вторая девушка поднимается со скамьи и подходит к нам плавно, церемонно, с достоинством. Только настороженный блеск в глазах ей сложно скрыть.

— Рада засвидетельствовать почтение наследной принцессе Шестого дома, — тихо проговаривает она, изящно наклоняя голову. — Я Ким Ким, или просто Ким Восьмая. Восьмая принцесса Восьмого дома. Будущая фрейлина Ее Величества.

— Или не будущая, — вставляет Сон Хва. — Тебя опять не возьмут.

Ким Восьмая пропускает это мимо ушей.

— Вы тоже в школу фрейлин? — спрашивает она меня.

— Нет, — отвечаю я. — Вернее, я не знаю, куда я. Мы не ставили целей, просто вчера вечером всей семьей решили, что сегодня я поеду…

Ким Ким поднимает бровь. По ее лицу видно, что она перебирает варианты, оценивает, что это значит, стоит ли со мной дружить или лучше держаться подальше, потому что я странная не меньше, чем Сон Хва.

— Интересно, — говорит она наконец. — Необычное решение — вдруг взять и поехать без предварительных согласований.

— А что сразу необычное? — встревает Сон Хва. — Решила — и поехала. Самые лучшие решения приходят внезапно. Это значит, что человека позвала судьба!

Я чувствую, что Йи за моей спиной напряглась. Ей не нравится, что я привлекаю внимание.

— Это надолго? — спрашиваю я, оглядывая зал. — Сколько нам тут ждать?

Чего именно мы ждем, я тактично не интересуюсь.

— А никто не знает, — пожимает плечами Сон Хва. — Я два часа тут. Эта вот… Ким Восьмая, вообще с самого утра киснет. И вообще приезжает третий раз. А я второй. В прошлые разы нас не выбрали. Чай пьем и в уборную бегаем. Никто толком не приходит, только заглядывают. Суетное место… Слуги говорят — ждите.

Она кивает в сторону раздвижных дверей. Там кто-то проносится резвой рысью, оглядываясь на нас на бегу. В одну сторону мчится человек с ворохом бумаг, в обратную скачет другой со стопкой подносов. На пару секунд вдруг заглядывает какая-то женщина с набеленным лицом и сразу исчезает.

— Базар-вокзал, — пожимаю плечами я.

— Чего? — не понимает Сон Хва.

— Неважно.

Мы с Йи и Рин рассаживаемся на скамьях. Рин, уставшая от дороги и впечатлений, наваливается на большую подушку и засыпает почти мгновенно. Йи сидит с прямой спиной, не прикасаясь к спинке скамьи. Заинтересованно посматривает в сторону Ким Ким и ее спутницы — вспоминаю, она же служила раньше в Восьмом доме. Возможно, хотела бы узнать новости, обменяться сплетнями. Но компаньонка Восьмой Ким не смотрит в нашу сторону, она подливает своей госпоже чай. Та пьет маленькими глоточками, слушает, что компаньонка шепчет ей на ухо и поджимает губы.

Сон Хва не садится. Привалившись спиной к столбу, она извлекает из поясной сумки инструмент и начинает точить свой опасный саморез на ножке. Потом полирует его замшей, дышит на лезвие, наводит блеск.

Лиса залезла под скамью и заныкалась там за драпировку. Про шнурок, которым обещали ее привязать, все забыли, и это к лучшему.

Пирожки мы доели еще в пути. Чая я не хочу. Сгущаются сумерки. В саду свистят певчие лягушки. В павильон то и дело заглядывают люди.

Я внимательно смотрю в сад сквозь незадвинутую дверь. Там сами собой, постепенно разгораясь, начинают светиться вдоль дорожек артефактные огни. Тишины нет. Приглушенные, очень дальние и оттого неразборчивые, на грани слышимости, голоса, звуки каких-то круглосуточных служб, топот, шелест одежд, мелькание теней. А лягушки здесь поют не так красиво, как у нас в Шестом, слишком отрывисто, без длинных трелей. То ли не самые лучшие лягушки, то ли им постоянно кто-то мешает.

Чем темнее снаружи, тем больше огней вокруг: вскоре свет падает сверху, сбоку, почти отовсюду. Но полностью тьму разогнать он не в силах. Скрытых в густой, почти осязаемой тени уголков за кустами, за углами, у стен — предостаточно. На дорожку из-за камня мягко выпрыгивает и идет кошка сиамского окраса, на краткое мгновение мне кажется, что у нее два хвоста. Вспыхивают бледно-зеленым кошачьи глаза, я моргаю — ни хвостов, ни кошки. Морок, наваждение, или волшебное животное отвело мне глаза?.. А моя богиня притихла. То ли утомилась в дороге, как все мы, то ли не время ей выйти на свет.

Когда в павильоне прогорает вторая по счету лампа, тишину прорезает резкий звон колокольчика. Он мгновенно сгоняет дремоту с Ким Восьмой и ее фрейлины, заставляет подскочить Йи, а Сон Хва побуждает отлипнуть от столба, выпрямиться и взять «на караул».

Раздвигаются на всю ширину двери, через которые нас провели внутрь. А те, которые вели в сад, наоборот, сдвигаются, отсекая пение лягушек и дворцовую суету. Идущие в две шеренги слуги заносят артефактные фонари, заменяют ими догорающие масляные лампы. Следом за слугами входит целая процессия. Во главе толстяк в белом, подозрительно напоминающий мне недоброй памяти старца. Но он не монах, голова не бритая, на макушке чудом держится черная придворная шапка. У него желтое отекшее лицо, ноги как колонны, толстые пальцы на руках унизаны перстнями с огромными камнями всех цветов радуги. «Главный евнух двора,» — пихает меня Йи в бок и вскакивает. Я поднимаюсь, стараясь выглядеть так же достойно, как воспитанная Ким Восьмая. Кланяемся. Из позы поклона слежу за двумя женщинами, которых поначалу заслоняет евнух. Одна одета в удивительной красоты вышитую мантию — красную сверху, зеленую снизу, с пейзажем из гор, лесов и летящими клином дикими гусями. Вторая женщина ростом выше толстяка, на ней строгое черное одеяние, под широкими рукавами которого вижу кожаные браслеты. У каждого из трех вошедших по нескольку человек свиты. Но вся эта процессия четко делится на три части.

— Давайте на этот раз не затягивать, — говорит женщина в черном.

Голос у нее низкий, уверенный, немного усталый, но говорит она быстро. Черная делает шаг вперед, и толстяк-евнух мгновенно отступает в сторону, освобождая пространство. Женщина в красном остается стоять на месте, но по тому, как она чуть заметно кивает, я понимаю — черная здесь главная.

— Ким Ким, Восьмая принцесса Восьмого дома, — читает женщина в черном, заглядывая в свиток. — Шестнадцать полных лет. Рекомендована в школу фрейлин. Кто из вас?

Ким Восьмая выступает вперед, совершает идеально выверенный поклон. На ее лице — маска спокойствия, но я вижу, как подрагивают пальцы сложенных рук.

— Я готова, — начинает она. — Имею подготовку по этикету, стихосложению, каллиграфии, игре на цитре…

— Не нужно рассказывать, — обрывает женщина в черном. — Тебя заметили, тебя учли, ты есть в списках, здесь содержится вся информация о тебе.

Ким Восьмая замирает.

— В школе фрейлин мест нет, — продолжает женщина без тени сочувствия. — У нас полный набор до следующей осени. Восьмой дом прислал свою кандидатуру слишком поздно и далеко отстоит в очереди. Те дома, которые выше, заняли места раньше. Не нужно расстраиваться, так бывает.

— Но я приезжаю третий раз! — вырывается у Ким Восьмой. — В прошлый раз места были, мне сказали, что я не готова! Я готовилась! Меня учили лучшие наставники!

— Тем хуже для лучших наставников, — женщина даже не смотрит на нее, прокручивает свиток дальше. — Тратили время зря, как и мы сейчас.

Ким Восьмая бледнеет так, что сквозь слой пудры проступает посеревшая кожа. Ее компаньонка хватается за сердце.

— Но я… — пытается сказать Ким Восьмая, — мне…

— Я еще не все сказала, не перебивай, — женщина в черном делает паузу, — на кухне нужна девушка для подачи блюд за императорской трапезой. Служебный ранг невысокий, всего седьмой. Но для Восьмого дома вполне достаточный, и на должности есть возможность дальнейшего роста. Будешь прислуживать, смотреть, учиться. Через год, может быть, переведут в школу фрейлин, если хорошо зарекомендуешь себя.

— На кухню? — не может поверить Ким Восьмая. — Мне?..

— Выбирай, — женщина в черном обрывает любые возражения. — Кухня или обратно в Восьмой дом. Повторяю, ты в списках, твои предыдущие визиты учтены. Отказаться от назначения — значит показать, что ты не умеешь подчиняться. Твоя семья не одобрит, а третий приезд — последний из возможных, обдумай это.

Ким Восьмая молчит.

— Решай, — торопит ее женщина в черномя.

Ким Ким медленно кивает.

— Я… согласна.

Женщина в черном делает пометку в свитке и отдает его слуге. Берет другой свиток.

— Следующая, — произносит она. — Сон Хва, Четвертый дом. Полных шестнадцать лет. Рекомендована в женский отряд императорской гвардии.

Сон Хва выступает вперед, быстро, по-военному кланяется. Слегка бьет ручкой своего оружия в пол, отдавая честь.

— Я готова пройти любые испытания, — говорит она громко и четко. — Фехтование, верховая езда, стрельба из лука, рукопашный бой. Могу показать хоть сейчас.

Толстяк-евнух, до сих пор молчавший, вдруг подает голос:

— А покажи.

Сон Хва на мгновение теряется, но быстро берет себя в руки. Она салютует оружием не толстяку, а женщине в черном. Делает несколько движений — быстрых, округлых, выпад, прыжок, перекат. Воздух гудит. Лезвие сверкает в свете артефактных фонарей. Щеки Сон Хва розовеют, глаза горят, золотые волосы разлетаются от резкого движения и рассыпаются по плечам, блестят ярче стального лезвия, губы приоткрываются в счастливой полуулыбке — Сон Хва очень любит то, что сейчас делает.

— Хороша, — потирает ладошки толстяк, когда она заканчивает. — Ах, как хороша. Поставь нагинату к стене, покажи танец с веером. — Делает несколько мелких шажков вперед и протягивает ей бумажный белый веер, похожий на тот, которым прикрывалась Этоси.

Сон Хва замирает.

— С обычным веером я не танцую, — говорит она слегка обиженно. — Только с боевым.

— Представь себе, что это боевой веер, — мягко предлагает толстяк и облизывает губы. — Смелее. Не стесняйся.

Сон Хва берет из его рук веер. Отходит в центр залы, опускается на одно колено. Но веер ломается на втором же движении, когда Сон Хва бьет веером себе по открытой ладони. Летят обломки, жалко повисают обрывки бумажного полотна. Мне кажется, что Сон Хва сделала это нарочно, назло толстяку.

— Отлично, — несмотря ни на что, толстяк очень доволен. — Ты знаешь, кто я? Понимаешь, зачем я предлагаю тебе последовать за мной? Я выбираю тебя, второй придворный ранг у нас присваивается сразу. Он на ступень выше, чем если бы ты поступила в гвардию. Ходи в доспехах, если хочешь, тренировки не запрещены, днем — почти полная свобода в пределах Третьего дворцового уровня. Но в отряд — нет. В отряд ты слишком хороша. Нельзя рисковать такой красотой в боевых столкновениях.

— Я хочу в гвардию, — голос Сон Хва дрожит впервые за все время. — Я воин. Я готовилась!

— Все вы готовились, — пожимает плечами толстяк. — Не хочешь остаться — поезжай обратно. Четвертый дом поймет твой выбор. Или не поймет. Мне все равно.

Сон Хва смотрит на него. Потом на меня. Потом на Ким Восьмую, сидящую с каменным лицом.

— Это же гарем, — говорит Сон Хва растерянно. — Это же не гвардия…

— Второй ранг, — напоминает толстяк. — Гарем не тюрьма, наш император великодушен и ласков. Содержание хорошее, деньги, украшения, одежда, почет. Второй ранг, девочка, на дороге не валяется, подумай, — и он стучит пальцем себя по виску, показывая, что Сон Хва непозволительно тупит. — В третий раз тебя в гвардию тоже не примут, а я выхожу сюда не каждый раз, когда приезжают юные вертихвостки со своими заоблачными мечтами.

Золотоволосая красавица молчит.

— Решай до полуночи, — подводит черту женщина в черном. — Потом — или да, или домой.

Она переводит взгляд на меня.

— Принцесса Нин Мио, Шестой дом. — Она смотрит в свиток, потом снова на меня. — Неполные шестнадцать лет. Рекомендована… — Она замолкает, хмурится. Перечитывает. — Никуда не рекомендована. Рекомендации не поступали. Зачем же вы приехали, девушка?

Женщина в красном, до сих пор стоявшая неподвижно, вдруг поднимает голову. Впервые за все время она проявляет интерес. И тут из-под лавки выползает моя собака.

Не учи лису кур таскать

Богиня секунды три смотрит в глаза женщине в красном, принюхивается — чуть пошевеливает носом. А потом вдруг прогибается, вытянув передние лапы, прячет между ними морду и утыкается лбом в пол. У нее получается классический поклон простолюдина перед высокородными господами — хвостик вверх, мордашка вниз. А вслед за собакой, ужаленная в лодыжку божественным импульсом, склоняюсь и я — напополам, правую ладонь к груди, левым рукавом касаясь пола. Падать ниц принцессе не положено, даже перед особой императорской крови. Уважение проявлять следует особым церемониальным образом, я мало про все это знаю, но, благодаря богине, кое-что изобразить могу.

— Я счастлива, что хоть кто-то из дочерей высоких домов действительно хорошо воспитан, — выходит женщина в красном вперед. Голос у нее негромкий, но каждое слово звучит отчетливо. Она обращается к двум другим девушкам, в ее тоне звучат нотки торжества и злорадства: — Надеюсь, вы теперь понимаете ошибки и причины столь низкого или столь неудобного для вас распределения? Членов императорской семьи следует знать в лицо, особенно если это Старшие принцессы, и относиться к ним, как подобает по придворным правилам. Если же не знаете императорскую семью — при дворе лучше поклониться тому, кто не достоин поклона, чем не поклониться тому, кому кланяться нужно обязательно. Быть благовоспитанными девами, — кивок в сторону Ким Ким, — или хорошо махать палкой, — кивок в сторону Сон Хва, — для придворной службы недостаточно. Первое и главное качество при дворе — внимание, второе, не меньшее по важности, — почтение. А играть на цитре и владеть оружием — это все потом и не столько важно.

Обе девушки осознают, что им была подстроена ловушка. Ким Ким валится на циновку лбом в пол, словно простолюдинка, Сон Хва встает на одно колено, склоняет голову и прижимает к сердцу сжатый кулак в воинском приветствии.

— Можете подняться, — делает небрежный жест женщина в красном. — Предвижу, мой божественный отец будет не очень доволен домами, которые прислали вас — Четвертым и Восьмым. За исключением Шестого, — легкая улыбка и кивок в мою сторону.

Сон Хва встает и застывает в почтительной позе, Ким Ким продолжает сидеть на полу и сгибать спину.

— Милостивая госпожа, — умоляет она. — Я исправлюсь, я искуплю ошибку, только позвольте начать нашу встречу с начала, я умею быть почтительной и память у мня хорошая, просто нас не предупредили…

— Никогда и никому не предоставляется повторного случая произвести первое впечатление, — обрывает ее женщина в красном. — Вас и не собирались предупреждать, вы должны были догадаться. Поэтому ваши назначения утверждены. Из вас троих я хочу поговорить только с принцессой Шестого дома Нин Мио. Во-первых, почему без рекомендаций?

— Решение о моем отъезде было принято родителями лишь вчера вечером, — лепечу я, лихорадочно соображая, как к ней обращаться. — Это была неожиданная идея…

— Хорошо. Второй вопрос: почему с собакой? Такое в наборе на придворную службу у нас впервые.

— Милостивая госпожа, — перенимаю я обращение Ким Ким, потому что в душе не представляю, кто эта тетка, что за спектакль нам разыгрывает, и как ее титуловать, — это не простая собака, а ученая. Она умеет делать различные развлекательные фокусы, а еще обучена вынюхивать яды в благовонных смесях, еде и питье… Я уверена, что под моим руководством она способна принести много пользы Первому дому.

На этих словах собака наступает мне на туфлю когтистой лапой, чтобы я то ли не завиралась слишком, то ли как-то переиначила титулования и обращения. Разговаривать со мной, даже мыслями, богиня во дворце почему-то не хочет. Вспоминаю двухвостую кошку — возможно, для осторожности есть причины.

— Что ж… — родственница императора благосклонно кивает. — Если бы мой драконорожденный батюшка любил собак, может быть, это сыграло бы бОльшую роль в твоем назначении, принцесса Нин Мио. Но он их, к сожалению, не любит. Поэтому если ты и твой песик желаете оказать помощь, делать вам это придется издали, не попадаясь ему на глаза. Я сама напишу рекомендацию самой внимательной принцессе и ее ученой собаке. В школе фрейлин с собакой делать нечего, в прочих дворцовых службах — тем более. Но моей тете, Сияющей Звезде Добродетели Принцессе-Жрице вы идеально придетесь ко двору. Я рекомендую тебя в Белый сектор. Если не знаешь, что это — так называют в Драконьем дворце внутреннее святилище, прилегающие к нему галереи и покои, то есть, почти весь четвертый верхний этаж. Старшая принцесса в роду драконорожденных по традиции занимает высший жреческий пост. Когда-то и мне придется сменить на этом месте Сияющую Звезду Добродетели принцессу Аури, старшую сестру моего богоравного батюшки, но, надеюсь, боги одарят ее здоровьем и благоденствием еще на многие годы, поэтому я запрусь в Белом секторе и предамся ежедневным молитвам и посту еще не скоро…

Последние слова она произносит с кривоватой усмешечкой. А я снова низко кланяюсь, стараясь уложить в голове информацию. Вот теперь я поняла. Женщина в красном — старшая дочь драконорожденного императора, принцесса крови. Девчонки, поступавшие со мной на услужение в Драконий дворец, лоханулись. Я бы тоже пролетела как фанера над Парижем и поехала бы обратно в Шестой развлекать скандалами Этоси, если б не богиня. Ну и, вишенкой на торте, — за богиней в Драконьем дворце следят, ей даже мысленно нельзя здесь раскрыть рта, поэтому подсказывает она мне как умеет, и когти на лапах ей следовало бы подрезать.

Разговоры окончены.

Распределительная процессия сворачивается и уходит. Сначала удаляются сами распределяющие — принцесса крови впереди, остальные за ней. Слуги сразу же гасят и выносят осветительные артефакты. И мы остаемся в павильоне, освещенном двумя коптящими лампами, от которых на белых экранах окон дрожат неровные тени. Ким Ким до сих пор в растерянности сидит на полу, лицо у нее обиженное, но, по тому, как меняется выражение, заметно, что в Ким Восьмой просыпается злость. Сон Хва, сложив руки на груди, равнодушно подпирает плечом расписанный драконами столб. За равнодушием прячет собственные сумбурные эмоции. Вдруг качает головой, отвечая на собственные мысли. Думаю, она откажется идти в гарем.

Молчим.

Потом внезапно старший евнух возвращается и манит Сон Хва, перебирая в воздухе толстыми пальцами. Та подходит к двери.

Слышу его тихий, словно мурлыкающий голос. Евнух уловил настроение девушки и уговаривает Сон Хва не отказываться:

— Ты не думай, что без разрешения твоего отца тебя сразу поволокут в спальню, — увещевает непокорную воительницу евнух. — Не будет ничего такого, мы уважаем Четвертый дом и чтим заключенные между домами обязательства и договоры. Напишем бумагу, честь по чести. Не согласится Четвертый принц отдать тебя в наложницы — останешься просто для развлечения императора танцами и боевыми сценами. Понимаешь же, нельзя не развлекать императора! А с каждым годом это становится делать все труднее. Ты необычная, ты прекрасно смотришься с нагинатой, такой блеск стали, такие волосы, замечательные движения, очень красиво… Это обязательно понравится ему. Может, научишь младших принцесс приемам защиты и боевым танцам, а там, глядишь, и перейдешь в свою женскую гвардию или вовсе соберешь свой собственный отряд… Как только образуется вакансия, я сразу замолвлю за тебя словечко…

Сон Хва бубнит в ответ что-то неразборчивая, но по тону ее ответов я понимаю: этот кот ее все-таки умурлыкал. Если не в спальню, а просто танцевать с нагинатой где-то поблизости от женской гвардии — она почти согласна. Собственный отряд — тем более заманчиво. А мне понравилась фраза «Нельзя не развлекать императора». И действительно…

Наконец, евнух исчезает, и Сон Хва возвращается к своему столбу.

— И что я скажу дома? — риторически произносит она, приваливаясь к цветным драконам спиной. — Отец меня убьет. Останусь — убьет, и вернусь — убьет. Разве я училась танцевать? Разве для этого мне нагината? Я должна разить ею врага, а не скакать по залу, размахивая волосами, как циркачка…

— А в чем причина твоего недовольства? — спрашивает с пола Ким Восьмая. — По-моему, так ты отлично устроилась. Уж лучше меня — точно. Да я бы с радостью пошла в гарем, хоть даже и в наложницы! Только бы не на кухню!

— Ну и откажись, — пожимает плечами Сон Хва. — Силой же тебя не принуждают.

— Не могу, — отвечает Ким Ким. — Ты знаешь, что не могу. Это мой последний шанс зацепиться здесь. В первые два дня ожидания ко мне даже не вышел никто. Зачем им восьмые принцессы, когда есть вторые, третьи и дочери собственных принцев… Как и к тебе в прошлый приезд. А сегодня, видите, всех взяли, ни одного отказа, — косой взгляд в мою сторону и кислая гримаска: — Всем нам несказанно повезло.

— Это мне-то повезло? — Сон Хва смотрит на Ким Восьмую так, будто та сказала ересь. — Ты сама-то понимаешь, что говоришь?

— Понимаю, — Ким Восьмая поднимается с колен, отряхивает и расправляет платье. Голос у нее дрожит, в нем звучит злость. — Я понимаю, что меня отправляют на кухню. Носить и подавать тарелки. А ты будешь танцевать перед императором с нагинатой, и все будут смотреть на тебя, а не на прислугу с тарелками. А потом я буду носить тарелки тебе, и ты тоже на меня не посмотришь!

— Буду танцевать, ха! — Сон Хва возмущена. — Я воин! Я училась боевому применению оружия, а не танцам!

— Какая разница, — Ким Восьмая подходит ближе, взмахивает рукавом. — Ты будешь в шелках, в верхних покоях, рядом с сильными мира сего, и ты еще чем-то недовольна? Посмотри на меня! Я буду вонять рыбой и кланяться каждому чиновнику, который захочет поесть. И через год меня забудут в моем собственном Восьмом дворце, а с кухни никто никуда не переведет. Потому что с кухни не переводят. С кухни девушек только увольняют или те сами убегают прочь! Мне будет очень трудно подняться выше!

Она вдруг останавливается, роняет руки и всхлипывает. Ее компаньонка, до сих пор скрывавшаяся в дальнем углу, встает и подходит, кладет руку ей на плечо.

— Госпожа, не надо так убиваться. Может, еще все обойдется, вашу красоту и безупречное воспитание заметят и вас возвысят…

— Не обойдется, — отрезает Ким Восьмая, сбрасывая руку женщины со своего плеча. — Не возвысят! Я знаю, что все это значит. Восьмой дом слишком низко, чтобы за меня замолвили слово. А если я откажусь — опозорю семью непослушанием. Для меня нет другого выхода, я должна идти на жертвы!

Сон Хва молчит. Смотрит на свое оружие, потом на Ким Восьмую.

— Прости, — говорит она тихо. — Я была с тобой груба. Наверное тебе и правда придется хуже, чем мне.

— Прощаю тебя, сестра, — Ким Восьмая изящно вытирает слезы рукавом. — Знаю, что ты не со зла, а потому, что разочарована не меньше, чем я. Но ты тоже задумайся, как тебе выживать в гареме. Там же не только танцы и развлечения. Там интриги, яд, подлость, ревность. Твоя нагината в этих делах поможет слабо. Бери уроки глубинных интриг… да вон, хотя бы у нее, — и она разворачивается ко мне, указывая в мою сторону подбородком. — Это ее нужно благодарить за все, что с нами только что случилось.

Делаю изумленное лицо. Собственно, я на самом деле изумлена вотэтоповоротом. Спрашиваю:

— А я-то здесь при чем?

— Как — при чем? Ты же из Шестого. Твоя мачеха — змея еще та. Тебя научили, наверняка ты многое умеешь еще и кроме того, что показала сегодня. Ночь с мачехой, наверное, не спали, составляли план, как возвыситься за счет других. Поздравляю! Ты и сама отлично вывернулась, и нас подставила. Все удалось! Настоящая высокородная, воспитанная и истинно благонамеренная девушка должна была нас предупредить, дать знак, что к нам вышла Старшая принцесса. А ты затаилась и выплыла со своим знанием только тогда, когда мы обе опозорились!

Хочется засмеяться — надо же так все перевернуть, — но я сдерживаю смех.

— Во-первых, — говорю я, — моя мачеха — не змея, а сложный человек с глубокой внутренней трагедией и изломанной жизнью. Во-вторых, сами вы куда глядели? Неужели по вышивке на мантии не смогли определить особу императорской крови? Я думала, вы с вашими двумя и тремя посещениями намного умнее и подготовленнее меня, решившей ехать сюда случайно и лишь вчера.

Но на меня уже обижены обе. Это я, такая-сякая интриганка, виновата в том, что их не взяли туда, куда им мечталось.

— Ха! — говорит Сон Хва и поворачивается ко мне спиной. — Жалкие оправдания подлому нетоварищескому поведению! Я согласна с Ким Восьмой, так вести себя — низко.

— Поверь, — тихо шипит мне Ким Восьмая, приближаясь на два шага, — когда от меня будет зависеть твоя судьба — а однажды это может случиться, — я и пальцем не пошевелю, чтобы поправить ее в хорошую сторону. Я умею быть благодарной в той же мере, что были расположены ко мне.

И тоже отходит. А я в ответ не треснула ее сломанным веером евнуха по макушке не потому, что я хорошая, а только потому, что Ким разумно не подошла вплотную. Слышу, как она утешает Сон Хва, положив ей руку на локоть:

— Если ты споткнулся и упал, это еще не значит, что ты идешь не туда. Не расстраивайся, сестра. Мы добьемся своего, просто наш путь не будет так прост и легок, как мы рассчитывали, сидя дома…

Собака снова наступает мне на ногу лапой, и, когда я на нее смотрю, виляет хвостом и вдруг звонко щелкает пастью — ловит комара, пытавшегося сесть ей на божественный нос. И вдруг улыбается. Хорошая у рыжей морды мимика. Почти человечья.

Мне остается только демонстративно фыркнуть и вернуться на скамью. В эти игры можно играть и вдвоем. Я ведь злопамятная очень. Не постоянно злопамятная, а в плохую минуту, вот как сейчас. Принцесса, воспитание, игра на цитре, ага. Да эта Ким Восьмая -- обычная тупындра, сама придумала, сама обиделась. Еще и соседку подговорила, а та стоит, ртом мух ловит, верит всему, что говорится. Тоже мне, светское общество.

Йи садится на некотором расстоянии от меня и смотрит искоса, с внезапно проснувшимся новым интересом. А Рин ничего не поняла. Сначала она крутит головой, потом обнимает подушку, клюет носом, никнет головой и снова засыпает.

Принцесса чита и фальстарта

Минут через десять ожидания я понимаю, что чудовищно устала за бесконечный день, начавшийся с полуночи. Я переполнена впечатлениями, разговорами, столкновениями характеров, конфликтами намерений и пустотой неопределенностей. Проще говоря, наблюдательность и понимание происходящего у меня проседают. Ноги проседают тоже, и голова падает, батарейка села. Хочу, как Рин, обнять подушку и свалиться, но держусь на морально-волевых. Пока нельзя.

Важные вопросы решены, фигуры расставлены, жребий брошен, жребий принят. Со скрипом и недовольным стоном, но будет именно так, как повелели распределяющие фигуры.

Напряжение в павильоне сдувается и опадает, словно дырявый воздушный шарик. Не беспокоят больше ни тревожные фигуры, шныряющие во мраке за бумажными стенами, ни внезапно возникшая между мной и двумя другими претендентками вражда. Мириться и объясняться не вижу смысла, я с ними не ссорилась. Мы не подруги и не команда, каждая здесь сама за себя. Да и зависть такая штука, которая уговорами не лечится.

Приходят за Ким Восьмой. Две женщины в темной униформе. На них что-то вроде поварских кителей цвета густо-синего индиго и черные фартуки. Макияжа нет, прически скрыты под плотно завязанными черными косынками, лица усталые. Моны с драконами на рукавах такие мелкие, что едва заметны. Компаньонка Ким еле успевает собрать вещи — сидели они тут долго, расположились с удобством, раскинулись широко. К моменту, когда нужно уходить, Ким взяла себя в руки и постаралась принять то, что теперь она не принцесса, пусть и восьмая, а просто девушка с кухни. С дружелюбной улыбкой она кивает деве-воительнице, в мою сторону даже не смотрит. Уходит гордо, с высоко поднятой головой. А за ней компаньонка с трудом волочит две полные корзины с вещами. Ни хозяйка, ни кухонные прислужники даже не думают ей помогать.

Глядя ей вслед, думаю, что теперь имею красочный образ того, как жить нельзя. Может быть, в императорском дворце и нужно, но… нельзя.

У пришедших за Сон Хва моны огромные золотые — вышивка на половину груди слева, против сердца. Да и сама одежда желто-золотистая, пышная, поэтому моны хоть и огромны, но золото на золотом плохо различимо. Непокорной деве-воительнице собирать нечего, она просто вскидывает на плечо верную нагинату: всегда готова, хоть в гарем, хоть в бой. То есть, тоже смирилась с выбором, совершенным за нее. Или делает вид, что пока все устраивает, а дальше сориентируемся по обстановке. Компаньонка за ней почему-то не следует, кланяется на прощание, подхватывает какой-то скудный узелок и быстро выскальзывает в противоположный выход. Сон Хва же, перед тем, как покинуть павильон ожидания, все-таки косится на меня и вдруг проводит пальцем по плотной бумаге экрана, закрывающего ближайшее сдвижное окно. Бумага с тихим треском рвется вдоль темной деревянной рамы.

— При штурме замка сёдзи открываются вовнутрь, — произносит Сон Хва и с внезапным смехом ныряет в подсвеченную артефактными фонариками тьму внешнего сада.

Вот же, думаю, боевая сопля. Нахулиганила. Решила показать несогласие с миром и его порядками, порвала загородку. Ну, удачи тебе с танцами в гареме. Не обломай нагинату и не сломайся сама, дева-воительница. Ты мне больше симпатична, чем манипуляторша Ким.

Когда шаги стихают, Ий вдруг тихо говорит мне:

— Спасибо.

Я вопросительно на нее гляжу.

— За ваши слова о госпоже Этоси, — поясняет она. — Боги видят, как вы правы. Она неплохой человек. Просто такая изломанная судьба, неудачное первое замужество и непутевый сын, не желающий занять положенное ему по праву место.

Я киваю, потому что силы резко закончились минут десять назад. И я уже правда думаю прикорнуть рядом с Рин, поскольку из Белого сектора за мной почему-то не спешат.

Жду еще минут десять-пятнадцать и сдаюсь. Устраиваюсь поудобнее на освобожденном Ким Восьмой диванчике, укрываюсь подолами и рукавами и засыпаю.

Будит меня, к моему огромному удивлению, братец Линь. Он в длиннополом темном одеянии стражи, дорогом, объемном, многоскладчатом, более церемониальном, нежели приспособленном под военные нужды. По одной стороне оно вышито золотыми драконами, по другой — серебряными листьями бамбука. На голове высокая черная шапка непривычной для меня формы — колпак, кончик которого загнут назад. Не знаю, что это символизирует в моем новом мире, но в старом было бы — будто ему валенок на голову надели и под подбородком для надежности закрепили на бантик. Лоб у Линя повязан блестящей золотой лентой. С трудом узнаю его в новом обличье, потому что лампы в павильоне догорели и погасли, и внутрь через два входа-выхода, оставшиеся открытыми, падают только отсветы от артефактных шаров из сада, ярких, но расположенных в отдалении, да призрачные розово-сиреневые сполохи Небесных Хризантем.

Линь с заговорщицким видом склоняется надо мной. Он осторожно встряхивает меня за плечо, при этом заранее держит указательный палец другой руки прижатым к губам: тише, сестренка, не шуми. Не сразу, но я открываю глаза. Линь кивает на Йи, которую тоже сморило, качает головой и крепко зажмуривается. Пусть соглядатайница спит чтобы не подслушала, сейчас он сообщит мне великую тайну.

— Я нашел в ее вещах и порвал матушкино письмо, — шепотом сообщает мне братец-рыба, снова указывая подбородком на Йи. — Если госпожа Этоси что-то передавала с тобой на словах любому человеку во дворце — забудь. Всеми богами умоляю тебя — забудь и никому ничего не говори. Если твоя фрейлина будет настаивать, не поддавайся. Обещай мне, что никого за меня просить не будешь и вообще ни с кем обо мне говорить не будешь. Я не хочу, чтобы матушка вмешивалась в мою карьеру и в дела моей службы. Меня устраивает все так, как есть. Я на своем месте и ничего другого, большего, для себя не желаю. Договорились?

— А-а-а… э-э-э… — отвечаю. — Договорились. А что случилось?

Голова у меня тяжела от усталости, глаза закрываются сами собой, мысли шевелятся с трудом. По ощущениям и видам из павильона сейчас — самая середина ночи.

— Куда тебя распределили? — не реагируя на мой вопрос, интересуется Линь.

— В какой-то Белый сектор. Только не прислали за мной никого, чтобы туда проводить, — еле бормочу я.

— Ого! — выдыхает Линь, которому мое распределение — то ли как камень с души, то ли как невероятное достижение. — Вот это интересно. А благодаря кому?

— Благодаря собаке, — отвечаю я правду.

Линь не верит, лыбится, думает, шутка.

— Там славное место, наглухо отрезанное от всего остального дворца, и даже есть парочка перспективных принцев для замужества, хотя они будут помладше тебя, — говорит он. — Ну, то есть, я не это хотел сказать, а то, что ты такого назначения достойна! Это место для умных, как раз для тех, кто много читает. И ничего, что там закрыто, я буду заходить к тебе в гости. Меня-то они пропустят.

О, думаю, значит, все неплохо. Вернее, не все плохо. И даже есть холостые принцы для матримониальных планов моей названной родительницы. Интересно, а среди умных бывают, как в гареме, яд, интриги, скандалы? Или все начинается и заканчивается чтением книг?..

— А оттуда придут за мной? — спрашиваю я. — Это вообще нормально, что нас тут забыли, и мы спим?

— Наверное, снизу не сообщили наверх, что у них новенькая, — отстраняется Линь. Он распрямляется, разворачивает плечи, и теперь уже говорит в полный голос — семейные секреты кончились, передо мной снова обычный веселый братец Мии, без преувеличенной таинственности и без загадочного блеска в глазах. — Этот дворец, сестренка, такое уж место: никто никогда никому ничего не говорит, пока не дашь ему пинка. Но ничего. Верь в меня, сейчас я все исправлю.

Быстрым шагом Линь удаляется во внутренний сад, я жду результата. Честно жду минуты две, но потом нечаянно длинно моргаю, и от этого неосторожного движения вдруг снова сплю, совершенно незаметно для себя самой. Вижу во сне, что весь мир держится на синей изоленте, и подклеиваю разъезжающиеся куски именно я, такая у меня теперь работа. Вытягиваю из себя синюю энергию, плоскую, липкую и смотанную в рулончик, и леплю, леплю, леплю на разошедшиеся стыки и прорехи.

— Госпожа! Госпожа! Просыпайтесь, нам пора идти! Скорее! — на этот раз меня трясут неделикатно, так, что я почти падаю с низкого диванчика.

Я ни разу не выспалась, подскочить и бежать, как от меня требуют, не в состоянии. Некоторое время тупо моргаю, тру глаза. Где-то рядом возится Йи, собирая наши вещи, и слабо причитает Рин, у которой тоже нет сил встать и идти.

Названный братец испарился. Судя по почти светлому небу, случилось это давно.

Из Белого сектора за мной прислали девочку, почти ребенка. На вид ей лет двенадцать, у нее смуглая кожа, круглые блестящие карие глаза, волосы чуть вьются по вискам. Девочка суетится, бегая то ко мне, то к Йи, то к Рин, которую не удается растолкать. На девочке белые одежды, напоминающие тот деревенский траур, который я пыталась изобразить себе из принесенной Асен материи, но так и не закончила. Простые полотнища, сшитые по прямым линиям, ничем не украшенные, разлохмаченные по подолу и рукавам. Относительно ценный на ней только пояс, красно-алый с мелким белым рисунком — какими-то декадентскими брызгами, — обмотанный и закрепленный шелковым шнуром со сложными узлами. Монов не вижу. Прическа у девочки тоже без вывертов и украшений — простой узел на затылке. В общем, девочка милая, похожа на куколку, но она почти в отчаянии от нашей медлительности. Видя, что мы собираемся очень медленно, бросает помогать Йи с вещами, та ее гонит, говорит, что сама, девочка хватается ладошками за щеки и чуть не плачет.

Холодно, влажно, мы в открытом павильоне, и на все поверхности, включая мою одежду, выпала тонкая пленка влаги — утренняя роса. За дверным проемом занимается заря, окрасив небеса золотым и розовым. Ёжусь, потягиваюсь, растираю руки и помятое лицо. При всем желании ускориться не могу.

— Быстрее, госпожа, быстрее, прошу вас, — умоляет девочка. — Нам нужно успеть в Белый Сектор до гонга к началу утренних церемоний!

— А где же вы раньше были? — удивляюсь я. — Я прождала вас всю ночь, теперь уж пара лишних мгновений ничего не решат…

В принципе, понимаю, что решат, наверное. Сдвинуть с места проблему своевременного появления меня в Белом секторе не смог даже братец Линь. А сейчас кому-то припекло. Настало утро, и работнички обнаружили, что важное дело не сделано. Замечаю вторую фигуру, которая не суетится и не тормошит нашу команду. Девица постарше, с обреченным видом стоит в углу, опустив голову. Ей все уже ясно. Суетись — накажут, не суетись — тоже накажут. Так какой смысл? Кто понял жизнь, тот не спешит.

— Что, — говорю, — попадет? Должны были прийти вечером и забыли?

— Попадет, наверное, — соглашается мелкая. — Нас вчера очень сильно нагрузили работой, мы просидели до второго часа ночи, а потом не получилось как-то… Выручите нас, милостивая Шестая принцесса, поторопитесь!

Поднимаюсь.

Пытаюсь найти обувь, накидку, собаку, сверток с собачьей куклой, Рин, отлучившуюся в уборную и чуть не уснувшую там, и собрать все это в кучку. Вещи, тщательно упакованные у нас во дворце вчера и зачем-то вынутые накануне вечером, предательски не лезут обратно в мешки. Просто не помещаются. Рин подняли и поставили, но она засыпает стоя. Собака скребет под диваном когтями — застряла. С одним хвостом ей не удается деформировать под себя пространство так же ловко, как с почти семью, а привычка прятаться во всякие узкие щели у богини-лисы неистребима. У меня есть некоторое ощущение дурдома и полного хаоса.

Девочка приплясывает на месте. У нее появилась идея.

— А давайте пойдем вперед вдвоем, — говорит она. — Ваших фрейлин и вещи проводит в Белый сектор Марита, — и показывает на вторую девушку. — Им туда не так срочно, как вам.

— Ладно, — говорю. — Давай. Почему не выручить хорошего человека.

Из-под лежанки с подушками, которую я громко называю диваном, наконец, вылезает божественная сибу, потягивается и зевает во всю пасть, тряся башкой. Старшая девочка пугается, открывает рот и застывает еще неподвижнее, чем была, а младшая приходит в восторг.

— А-а-а! Это с вами? — пищит она, хлопая в ладоши. — Собачка тоже пойдет наверх в Белый сектор? Будет жить у нас наверху? Какая прелесть! А можно погладить?

И, не дожидаясь разрешения, теряя драгоценные мгновения — ну, тут я понимаю, при виде этих ушей удержаться и не потрогать их невозможно — начинает жамкать рыжую шкуру моей богини от шеи до хвоста и обратно, а та охотно подставляет для чесания бока и от наслаждения вытягивает шею. Собака и собака. Наглая рыжая морда. Никаких божественных проявлений, ни слова, ни знака. Идеальная маскировка.

— Собачка с нами, — обещаю я. — По крайней мере, так мне сказали. Давай, веди, ты же спешила.

И мы пошли вдвоем. Вернее, побежали. И собачка, как обещано, с нами.

Хроники электровеника

На бегу знакомимся. Девочку зовут Прити, она свободная, родом из Ганга-нагара. Представления не имею, что это за место и о чем известные мне созвучия должны говорить, а спрашивать подробно на бегу не получается.

— Раз мы без вещей, без взрослых и очень торопимся, — подает идею Прити, очевидно, принимая меня за ровесницу, так как я мелкая и дохлая, — побежали-ка по Отвесной лестнице, так будет вдвое быстрее, и мы даже можем успеть к началу. Погнали?

Отказаться и обдумать предложение не успеваю, внезапно мы гоним во всю прыть, подхватив подолы одежд, и собака тоже. Сначала задворками — в любом дворце такие имеются, это я уже по своему Шестому изучила. Причем, захламленный закуток с разбросанной рваной обувью, сломанной тачкой без колеса, расколотым строительным блоком и черепками битой посуды или темный узкий проход с черной, топкой, угрожающе поблескивающей лужей может находиться за сразу за перегородкой парадных покоев. С той стороны у перегородки золотая парча, белоснежная бумага и зеркальный пол, а с обратной — пыль, гвозди торчат и вот это вот всё. И видно, как кто-то продирался, оставил на гвоздях нитки от одежды, а по краю масляной жуткой лужи — глубокие следы.

Порхаем над лужей по брошенной в грязь тонкой досочке, бежим вдоль оград, разграничивающих сектора и зоны, пролезаем меж живыми изгородями внутренних садов. Ураганом мчимся мимо глухих стен, лезем по вырубленным в камне, а иногда и прямо в драконьей кости ступеням высотой в три ладони и шириной хорошо, если в полторы. Иногда это и вовсе не ступени, а выемки, крошечные, под детскую ногу. Скачем по безумным кривым бамбуковым лесенкам без перил, по подвесным мосткам, ныряем в такие дикие дебри местной инфраструктуры, что не приснятся в кошмаре клаустрофоба — в путаницу бамбуковых, керамических и медных клепаных труб, каких-то чанов, баков, отстойников, звучащих водобачковым сюсюрандо и благоухающих сточными водами — и благополучно выныриваем из них.

Если бы собака, рванувшая вместе с нами, была обычной собакой, она, бы наверное, не прошла этот путь. Или беднягу пса пришлось бы тащить на закорках. Потому что собаки летать не умеют. А мы с Прити несемся, словно две мартышки по кронам деревьев — легко и быстро. Она — потому что идет здесь не первый раз, а я, однажды не на шутку испугавшись, изымаю у Стража каплю энергии на поддержку. Он верит, что путь сложен, вернее, фиксирует мой испуг и сам пугается дальнейшей эскалации с возможным прорывом божественной силы. Эмоций по поводу нашей пробежки у меня все-таки много. Поэтому Страж дает гомеопатическую капельку сам, чтобы я не психанула нечаянно и не устроила Драконьему дворцу апокалипсдец с Тенями. У нас теперь так — выдача по капле и по объективной необходимости. Потому что ты, Мия, гусеница, всплеск лягушки, и не умеешь правильно пользоваться. Талант есть, а техник владения нет. Эх!.. И это моя собственная энергия. Мне же не отдают мое! А если я психану от возмущения этим фактом?..

Впрочем, не сейчас. Капли достаточно, и я лечу вслед за Прити, куда бы ту ни вознесло.

Пути наши по невидимой части дворца местами совсем малохожие, заброшенные. Какие-то детские тайные тропы в огромном мире взрослой важности, пышности и церемоний. Изнанка мира. И ведущее меня наивное дитя даже не задумывается, могу ли я следовать за ней, и может ли собака. Животное не способно держаться за натянутую вместо перил веревку у почти вертикальной лестницы с крошечными выемками-ступеньками, вырезанными в драконьей кости. Ей сложно удержаться на качающемся подвесном мостике над зубцами драконьего черепа, из которых вырезано что-то вроде башенок. Оттуда на нас глядят то ли караульные, то ли прислуга. Мне пришлось замотать подол и соответствовать. Хотя бы и с помощью Стража. Собаке тоже пришлось, но она у нас талантлива, хоть и хвост всего один.

По дороге мне рассказывают, что с первыми лучами солнца в Белом секторе общий подъем. Пока горит первая курительная палочка, нужно успеть и умыться, и одеться, и принять лотосовую пилюлю, и очистить разум, развеяв все личные помыслы. Потом бьет гонг, и ученики Принцессы-Жрицы, слуги и вообще все-все-все обитатели Белого сектора уже должны быть на площадке для медитации перед Источником. Потому что пока не откроются Большие Врата в нижнем Черном секторе, Источник свободен, и нужно вобрать в себя как можно большее количество благодати для заданий на день. Если опоздать, площадку для медитации кто-нибудь займет, потом солнце нагреет Источник, и тогда ученикам станет не подойти, и задания выполнять будет сложно, вообще может не получиться ничего. Тогда к Источнику Вечной Молитвы придется идти ночью, не спать, благодати в темноте мало, заставят переписывать свитки заново, бумага будет испорчена, а шелк для дорогих барьеров или приказов стоит больших денег, и вообще это не одобряется, удел неуспевающих, отстающих, бесталанных… И тому подобная каша, в которой я что-то понимаю, а что-то и не очень.

В момент десятисекундной передышки спрашиваю девочку:

— Трудно жить в Белом секторе? Мне сказали, он отрезан от всего остального дворца.

Она смеется:

— Не так-то уж и отрезан. Вот мы сейчас бежим по пути, который нам вряд ли отрежут. По нему же можно не только вверх. А жить — нет, не трудно, если вовремя выполнять задания по свиткам, иметь способности и вообще хорошо учиться.

А я думаю, что в моем мире Прити была бы похожа на индианку. Разных людей я здесь видела, разные имена слышала. Разве что соотечественников пока не встречала, хотя классическая европейка, пусть почему-то с корейским именем, мне уже встречалась.

Добегаем мы как раз под самый гонг. Я бы не назвала такое появление «вовремя», но кое-как вписались. Красивая красно-белая калитка с фигурной резьбой — скрип-трах-бах. Опять бегом, резкий зигзаг между деревянных коричневых колонн по окружающей площадку крытой галерее. В воздухе еще висит и истаивает медный звон, а мы в заднем ряду учеников уже тормозим, а потом вообще падаем коленями на каменные плиты двора. Ф-фух, успели! Прити машет мне: делай, как все. И отползает немного назад, за колонны. Ничего не соображаю, но делаю.

Единственное что успеваю увидеть — в центре ровной серой площадки метров сорок на сорок, вымощенной гранитными плитами, стоит небольшой, в рост человека, фонтанчик. Белый, теплого оттенка камень, глубокая нижняя чаша, в которую стеклянной бахромой струится по трем ярусам прозрачная вода. Солнце еще не заглянуло за черепичную крышу восточной галереи во двор, не подсветило струи, на фонтанчике еще лежит тень загнутых крыш, но в водяной бахроме по краям чаш вспыхивают и бегают искры. Какая-то артефактная подсветка, думаю я. Ночью, наверное, очень красиво.

И утыкаюсь лбом в каменный пол, потому что так делают все. На галерее витает смолистый дым благовоний, немного пахнет жженым сахаром, сырым камнем и — прямо передо мной — несвежими носками.

Медитировать на гранитной плите не очень-то приятно, я отползаю назад от запаха носков примерно на шаг, стараясь не привлекать к себе внимания, и просто лежу, пытаюсь отдышаться от последнего рывка, который мы сделали, выскочив с боковой лесенки у стены на большую центральную, официально ведущую в Белый сектор.

Богиня, вывесив язык, распластывается рядом со мной, приваливается боком, пыхтит, облизывает нос. И, наконец-то, я слышу в мыслях ее голос.

«Иц, ничего себе, иц-иц. Ф-ф-ф! Вот это были прыжки! Пришлось даже левитировать немного. А завтрак будет? Нас здесь покормят? Как тут с едой? Нет, правда, ты спроси. Без завтрака никак нельзя!»

— Мне бы твои заботы, — отвечаю шепотом. — Ты чего внизу молчала?

«Там за мной следили».

— Кто?

«Какое-то существо с энергиями, развитыми в нескольких планах, что-то желтое и коричневое, у людей такого не бывает. Не человек. Не дух. Не знаю, кто. Я не рискнула показаться. Пришлось прикинутся настоящей собакой. Надеюсь, оно меня не распознало, даже если почуяло. Не хочу сомнительных знакомств, пока у меня всего один хвост».

— Боже мой, как сложно все… — шепчу я.

Тут лежащая впереди меня задом кверху фигура дрыгает в мою сторону ногой, обутой в соломенную сандалию, лишь немного не доставая мне по голове, невероятно вывернувшись, высовывает из-под мышки нечесаную башку и недовольно бурчит:

— Заткнись! Заткнись там! Ты мешаешь мне сосредоточиться!

Умолкаю. Носки бы постирал, вонючка. Сосредотачивается он!

Богиня некоторое время тоже молчит, хотя ее мысленной речи никто, кроме меня, не слышит. А потом она отваливает теплый мохнатый бок от моего бедра, ложится ровно, в позу сфинкса, и произносит:

«Гляди-ка, что они тут сотворили. Не стали закрывать свой Источник в храме, не закопали его от посторонних! Однако этот инструмент, который торчит у всех на виду, в принципе не предназначен для тех задач, для которых его используют… И выдумали же! Пустили энергию сквозь воду!»

Я слышу, как она нюхает воздух. Богиня обращается ко мне:

«Прислушайся. Чувствуешь Божественную энергию?»

Я нифига не чувствую. Особенно после сумасшедшего забега. Она объясняет:

«В фонтан сделан выход Божественной Силы. Совсем крошечный прокол толщиной с волос, но сила в нем какая-то… не очень свежая. Видимо, существо, которое ее в себе копило, давно издохло, а запас еще не растратился. Они омывают силу водой, вода напитывается этой энергией и мешает ей быстро рассеяться, а эти глупыши пытаются впитать остаточные эманации… Страж, что ты на это скажешь? Имеет это какой-то практический смысл? Так же, как в сектах устроено, что-то вроде Места Силы, согласен? Только оно не настоящее место силы, потому что источник — не сама вода, не из-под земли. Сдается мне, чтобы получить реальную пользу, нужно в эту воду сесть…»

Страж сворачивается внутри меня поплотнее, укладывается понадежнее. Чтобы он полноценно высказал свое мнение, нужно подсунуть ему древнюю рукопись, и он подсветит нужные слова. Поэтому Страж не откликается, хотя и слышит богиню. Но я чувствую, что источник несвежей энергии его мало интересует. Заинтересовал бы, будь он мощнее того, что у меня внутри, но нет, не сложилось. Пост Стража — в месте, где у меня могло бы быть духовное ядро, где моя душа соединена с телом Шестой принцессы. И Страж там — затычка. Он на своем месте, отвлекаться не намерен.

«Знаешь, — говорит богиня уже мне, — жаль, конечно, что тут такие крохи. Не капли даже, пыль. Наверное, это осталось от самого дракона, на голове которого стоит императорский дворец. Дракон копил божественную силу тысячелетиями. Такое не быстро истратишь. Пожалуй, я воспользуюсь, раз дают даром. В сектах-то за силу платить надо. Будь этой дармовой энергии побольше, я быстро отрастила бы себе второй хвост, но и на том спасибо».

Снова бьет гонг, на этот раз не так громко. Чтица на небольшом возвышении с заунывно-воющими интонациями начинает читать молитвы на архаичном, полупонятном языке. Ряды учеников поднимаются из глубокого поклона. Настало время сесть в классическую позу для медитации. Опять поступаю как все. Пытаюсь почувствовать найденный богиней источник в фонтане, но он, вероятно, настолько мал по сравнению с моим собственным, что мои попытки абсолютно бессмысленны. Ну, или я туповата в области местной экстрасенсорики. Вижу только подсветку, и та пропадает с первыми солнечными лучами, падающими во двор.

В общем, бросаю это дело и осторожно зыркаю по сторонам, рассматриваю, с кем придется обитать бок о бок в Белом секторе.

Всего на площадке медитирует человек тридцать. Одеты все в белое, но по-разному. Не в траурные мантии, какие дарил мне Линь. Обычные штаны и простые халаты с умеренно широкими рукавами. Но у кого-то это мятый лён, не подрубленный по подолу, а у кого-то шелк в несколько слоев, хоть и без вышивки. Если судить по стоимости одежд, цветные пояса носят слуги. Те, кто одет побогаче, и пояса носят белые. Таких, целиком белых, от общего количества примерно треть. Они в первом ряду. Полностью белые — все молоды. В возрасте от двенадцати-тринадцати до семнадцати-восемнадцати лет. А вот среди прислуги есть разные, даже седенькая маленькая старушка.

Богиня моя сидит рядом со мной, вытянув хвост, зажмурив глаза и разинув навстречу эманациям источника пасть. Ловит пыль божественной энергии. Она медитирует. Я — нет. Но все равно вздрагиваю, когда моего плеча касается… стеком я этот инструмент назвать не могу. Больше всего это похоже на мухобойку. Бамбуковая лакированная палочка и примотанная к ней шнуром круглая кожаная пластинка диаметром сантиметров пять.

— Ты та самая новенькая? — За спиной у меня стоит женщина в темно-синих одеждах с черным поясом. — Наконец-то ты нашлась. Прерви медитацию и следуй за мной.

Встаю, с трудом разгибая затекшие ноги. Беру богиню за шкирку и слегка встряхиваю, чтобы очнулась. Богиня осоловело лупает глазками — увлеклась, глубоко ушла в мир божественных энергий. Женщина смотрит на собаку с брезгливостью:

— А это зачем? — интересуется она. — Кто разрешил?

— Меня выбрали в Белый сектор из-за того, что у меня есть ученая собака, — говорю я, не зная, как к женщине обращаться. — Так сказала принцесса крови.

Кланяться или нет, тоже не знаю. С каких пор во мне взыграло аристократическое самомнение, бог весть. Но мне женщина в синем и ее поведение не нравятся. Может быть, это она должна мне кланяться? Все-таки, я единственная наследница Шестого дома, моя семья не из последних. Но она ко мне не обращается по имени или титулу. Просто говорит, что думает, и невежливо смотрит прямо в лицо.

— Ученая собака? — приподнимает женщина бровь. — Ладно, Принцесса-Жрица рассудит, станем ли мы разводить в Белом секторе блох. И так устроили полный… зверинец, — последнюю фразу она произносит чуть тише.

Разворачивается и идет на галерею. Миу отряхивается:

«Иц-иц, — виляет хвостом она. — Может, нам объяснят, что это за ерунда у них тут с Божественной Силой устроена. Я ловила-ловила, и не сказать, чтобы дельное количество поймала, хотя очень старалась. Мало! Очень мало! Слушай, а, может, мне разрешат оттуда водички попить? И про завтрак обязательно спроси!..»

— Пойдем, — тихо говорю собаке вслух. — Там видно будет.

Женщина нетерпеливо оборачивается, и я спешу за ней, опасаясь потеряться. Колонны на галерее расставлены, на мой взгляд, без какой-либо системы и порядка, то пусто, то густо, и ведет синяя меня в самую их гущу, в настоящий лес. К противоположному от входа краю.

Белый сектор, насколько я могла рассмотреть во время безумной гонки по задворкам и лестницам, это не башня в привычном понимании. Он представляет собой квадратный в плане павильон-цитадель, стоящий на платформе из светлого камня, которая, в свою очередь, покоится на темени драконьего черепа. Это самая свсшая точка Драконьего дворца. Толщина платформы — около трех человеческих ростов. Фонтан на площадке — геометрический центр сектора. Галерея — крытая колоннада, идущая по периметру квадратного двора — служит переходом между двором и жилыми или рабочими помещениями, ширина ее около десяти шагов. Каменные в цитадели только внешняя стена, основание и несколько опорных башенок — по углам и у ворот.

Внутренние перегородки, как почти везде в этим мире — затянутые плотной бумагой деревянные рамы. Кое-где сплошное дерево, покрытое темным лаком. Паутинная вязь балок под сводом галереи — не разбираюсь, но конструкция кажется мне избыточной. Возможно, она утяжелена намеренно, чтобы крышу галереи не сносило ветром. Темный лак дерева и белая бумага издали создают ощущение фахверка, но вблизи это не уютное швейцарское шале. Не знаю, бывает ли здесь зима. В холодную дождливую погоду в таких строениях должно быть довольно противно, учитывая каменные полы, тонкие стены и открытость всем ветрам на драконьем темечке.

В какие игры играют тигры

Следую за невоспитанной синей теткой: смотреть принцессе в глаза — это же считается за плохое воспитание в нашем новом мире, не так ли? Намеренная грубость, показное неуважение. Плохо начатое знакомство.

И эта мисс Коммуникация ничуть не беспокоится по поводу нанесенного мне оскорбления, с прямой спиной идет впереди, помахивая своей мухобойкой.

Семеню следом, задаюсь экзистенциальными вопросами: что я, кто я и до какого момента согласна плыть по течению? Вот я сделала рывок из болота Шестого дворца. Отправилась на поиски неведомо чего. И что получила? Что вообще имело в виду дорогое гомеостатическое мироздание, сделав меня, именно меня, маленькой принцессой с межмировым источником силы внутри? Пока доволен всем происходящим только Страж. Он теперь и капли энергии мне не даст, раз здесь можно черпать силу из фонтана. А вот я разочарована. Мечты не сбываются бац и сразу. Стать свободнее, повидать мир, избавиться от страха расплескать внутренний божественный источник — не получается в этом замкнутом мирке драконьей головы.

Источник у них и без меня есть, хоть и несвежий. На осветительные артефакты им, видимо, хватает -- весь дворец в огнях. Сливать энергию, случись что, некуда. Зато на его фоне можно попытаться быть незаметной. Грустная, если подумать, перспектива.

И Белый сектор мне не нравится. Ни вот эти групповые медитации в нестиранных носках, ни надсмотрщицы с мухобойками, ни декларативная закрытость и, при этом, мнимая защищенность с обходными путями по задворкам. Не нравится холодный каменный пол, на котором мне спокойно не сидится, а уж этот фонтан с несвежей божественной силой — особенно неприятная вещь, неживая.

Вот как калитка открылась, так с первого взгляда, с первого шага и не понравилось здесь. Даже не так. Как наша повозка въехала на холм, служащий подножием циклопическому черепу, так это и началось. Не тревожно, не страшно, а как-то… утомительно и бессмысленно, что ли. Вязко. Та же самая замшелая и заплесневелая древняя муть, что и в Шестом дворце, только в другом ракурсе и под другим соусом. А Белый сектор -- средоточие застоя, местный омут. Наверное, несвежая божественная сила виновата. Плыву сквозь нее, как муха в сиропе, за исключением нервных моментов с прорывом свежих льдинок из моего собственного внутреннего источника. Вот тогда — по-настоящему ярко и полно живу — за себя, а не за кого-то. Но это было там, на лестницах, и быстро кончилось.

Чему эти две дуры в павильоне распределения позавидовали? На кухне мне кажется, будет веселее. А уж в гареме и подавно, если твои обязательства в нем — только танцевать.

Потом думаю, что могу судить несправедливо. Я же еще ни в чем не разобралась. Нужно сначала посмотреть и поговорить, познакомиться с людьми, которые тут обитают. Заглянуть в фонтан, в конце концов.

Вечная моя проблема -- впадать в уныние в ситуации, где я не могу ничего изменить. Но вдруг мне только кажется, что не могу? Вдруг я просто не вижу способа, а он есть? Должны же найтись и выгоды. Например: если у них свой собственный божественный источник, значит, они знают способ отпугивать Тени, и половина моих проблем отпадает.

В общем, рано вешать нос. Вряд ли кто-то здесь станет причинять мне вред, эксплуатировать и принуждать — я, все-таки, наследная принцесса. Выживу, выкручусь, найду свое место, свой интерес. А в отношении вежливости и сама хороша буду — ни полного титула, ни имени Принцессы-Жрицы я не запомнила, хотя мне их несколько раз вчера назвали. Мы уже подходим. Сейчас, значит, буду блеять что-нибудь обтекаемое, чтобы не спалили мою невнимательность.

Синяя пропускает меня в резные дверцы. Дальняя часть галереи, отделенная от колоннады, это тоже галерея, опоясывающая квадрат стен по периметру. Единое помещение. По крайней мере здесь длинная гулкая зала простирается от одной угловой башни до другой на все пятьдесят, шестьдесят, или сколько в ней метров. Сдвижные ширмы, а кое-где занавеси зонируют пространство, но до потолка не достают. Вернее, здесь нет потолка — над головой все та же вязь балок, перекрещенных в сложной ажурной конструкции. Под самым верхом стен есть узкие бойницы-проемы, свет из них падает полосами и тоже организует своеобразные зоны. Полы, слава местным архитекторам, приподняты над камнем и сделаны из дерева. Очень скользкого, отполированного и натертого воском дерева.

— Разуйся, — сразу велит мне синяя.

Я послушно стягиваю туфельки и ставлю их рядом с соломенными сандалиями проводницы. Ступаю на блестящий пол, чувствую себя неловко. Координация у тела Нин Мио без поддержки божественной силой как у теленка на льду.

Сворачиваем налево за ширму, синяя сразу сгибается пополам в поклоне. Перед собой вижу небольшую пирамидку из помостов: первый уровень — подиум высотой сантиметров двадцать и размером где-то два на три метра. На нем еще одно, чуть меньшее размером, возвышение на ножках. На нем низкий столик, за которым, на простой циновке сидит женщина лет пятидесяти — пятидесяти-пяти. На нее падает полоса света. У женщины приятное умное лицо, полные губы, настоящие, не нарисованные, брови. В молодости она была очень красива. Да и сейчас производит хорошее яркое впечатление. На лице никакой рисовой пудры, помады или румян. Изящные тонкие пальцы держат кисть для письма, и даже ногти не накрашены. Солнце, падающее на белые шелковые одежды женщины, словно заставляет ее всю светиться. И будто бы парить над полом, так как составленные друг на друга подиумы остаются в тени.

Догадываюсь, что меня привели на встречу с местным начальством. Народная мудрость гласит, что в случае контактов с главнокомандующим вид нужно иметь лихой и придурковатый. Приободряюсь, стараясь соответствовать. Я же чудачка из Шестого дома, книжное сердце, химера, мне можно. Надеюсь, не напугаю Принцессу-Жрицу. А если напугаю, так ей и надо.

И, может быть, тут мне, наконец, объяснят, чего от меня хочет дорогое мироздание, закинувшее меня в этот дивный мир на костях. Мне бы хотелось, чтобы в новой жизни был какой-то смысл, а в движении — цель.

При виде нас женщина откладывает кисть на специальный держатель и прижимает недописанный свиток плоским камушком, чтобы бумага не свернулась и не смазала вязь художественного письма, которое столбиками сверху вниз она быстро накладывает на шелковистую белую поверхность. Выражение лица у женщины строгое, но глаза при виде меня, кажется, смеются.

Чуть запоздало тоже кланяюсь. Со звуком цок-цок-цок когтями по паркетной доске деловито выступает вперед моя богиня, изображает свой потешный поклон, чуть повиливая свернутым в бублик хвостом.

Синяя так и стоит в поклоне, а я выпрямляюсь и вижу, как улыбка из глаз переходит в уголки губ, лицо строгой дамы теплеет, та наклоняется вперед и протягивает в сторону богини руку.

— Девушка с собачкой… — с удивлением говорит она. — Вот ты какая, неожиданность, обещанная мне принцессой Каори… Ну, иди ко мне, иди…

Тут я дергаюсь, но это сказано не мне. Принцесса-Жрица продолжает:

— Понюхай мою руку. Ты же добрая собачка? Ах, какие у тебя ушки, ах, какой хвостик! Можно, я тебя поглажу?

Я понимаю, что с лисоподобной личиной богиня и в этом мире не прогадала. Мемные собачки многим людям нравятся безусловно, а не потому, что где-то на них мода. Были бы здесь фотоаппарат и мороженое, дело пошло бы по полной программе. А так — только гладить, благо шкура у богини очень тактильная, нежная, шелковистая.

Богиня делает вперед несколько шагов, но пред самым помостом снова кланяется, утыкая морду в передние лапы. Женщина скользит на коленях к самому краю помоста, наклоняется и без всяких яких начинает чеширить божественную сибу, не обращая внимания ни на меня, ни на застывшую неподвижно синюю.

Не могу сказать, что я в восторге от мощного божественного подхалимажа, немного ревную, все-таки, это моя богиня. Но, видимо, для дела так полезно.

Замечаю, что слева и сзади, почти скрываясь в тенях, на полу за помостом сидит Прити, опустив плечи и низко склонив голову. Пришла получать кренделей на завтрак за мое опоздание? Ну, дело хорошее.

Наконец, женщина отрывается от льнущей к ее рукам лижущейся богини, делает синей, удивленной таким вниманием к простой собаке и ее гипотетическим блохам, знак уйти. Обращается ко мне:

— Очень мило со стороны Шестого дома прислать свою дочь вместе с питомцем, — и снова гладит собаку, намекающую, что вот тут бочок у нее еще не почесан. — Только, милая Шестая принцесса, почему ты приветствуешь меня, недостойную таких почестей, по-военному? Таким полупоклоном солдаты встречают полководца на поле боя.

— Потому что считаю вас главной здесь, — отвечаю я, хотя на самом деле вообще не знаю, что говорить. Я содрала этот поклон у Сон Хва, и думала, что так можно.

— В таком случае, кисть — мой маршальский жезл, а я возглавляю писчее войско каллиграфов и художников. Готова ли ты встать в строй?

— Принцесса Каори была добра ко мне, недостойной, дав мне рекомендацию, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал почтительно. Поминать собственную недостойность здесь всеобщая традиция, и я снова обезьянничаю, на этот раз с самой Принцессы-Жрицы. — Я благодарна за возможность служить в Белом секторе.

— Служить — слишком громкое слово, — поднимает руку Принцесса-Жрица, выпускает осчастливленную собаку и так же, на коленках, отодвигается от края. — У нас, в Белом секторе, мы сохраняем древность во всем многообразии ее традиций, обычаев и прочих проявлений. В этом наша задача, в этом смысл Белого сектора в императорском дворце, да и Дворца Головы Дракона вообще. Мы не служим прошлому по священным текстам, как многие думают, мы занимаемся сохранением непрерывности, преемственности, прямой линии между прошлым и будущим через настоящее. От наших предков к будущим поколениям мы протягиваем нить единой мысли, единой истории, единой идеи, единой веры. Время неустойчиво, природа неустойчива, человек по своей сути подвержен колебаниям и сомнениям, и только опора на традиции — единственный способ сохранить устойчивость общества. Принимаешь ли ты эту задачу?

Ответить на эту лекцию мне нечего, поэтому я снова кланяюсь, а богиня смотрит на Принцессу-Жрицу умильно и виляет хвостом. Потом Миу возвращается, садится мне на ногу и нажимает на ступню когтем.

«Будь собой настоящей, не кривляйся», — слышу ее голос.

Слегка пожимаю плечами. А что я должна была ответить? "Так точно, собачки служат, вы работаете!" -- и выкатить глаза?

Хозяйка Белого сектора внимательно нас рассматривает.

— Мне говорили, дочь Шестого принца и наследной принцессы Шестого дома очень много читает. Как твое полное имя, дитя мое?

— Нин Мио, Белая госпожа.

Она улыбается на мое обращение, но не исправляет его.

— Что ты знаешь о ритуалах накопления, сохранения и применения благодати, Нин Мио? В Шестом доме, если не ошибаюсь, когда-то был свой собственный источник?

Благодатью, как я поняла, они называют свою несвежую божественную силу. Про источник Шестого дома слышу впервые, хотя, если пораскинуть мозгом, затыкал же что-то Страж раньше, до меня. Если я верно понимаю его функцию.

Смотрю на богиню: "Что еще за свой собственный источник?" Рыжая морда, начесанная со всех сторон до полного обалдения, только умильно жмурится.

— К сожалению, об этих предметах мне ничего не известно, — отвечаю я.

Принцесса-Жрица мне нравится, в отличие от Белого сектора, но особых сожалений, если меня отсюда выпрут, и я посмотрю какие-то еще места в этом мире, не испытаю.

— Может что-нибудь о истории Вечного Купола и его первых героях-путеводителях?

— Я никогда не интересовалась историей, Белая госпожа.

Белая госпожа от моих слов в некотором замешательстве, но воспринимает мои слова с легкой иронией:

— Так что же ты читала?

— Истории о благородных сыщиках, госпожа Принцесса-Жрица. И книги про любовь. В библиотеке Шестого дворца их огромное количество.

— Хорошо, — с легким вздохом произносит хозяйка Белого сектора. — Нам известно, что в Шестом доме богатая библиотека. Но истории о сыщиках пока оставим. А каково твое впечатление — что такое любовь?

По прошлой жизни про любовь у меня не самое лучшее впечатление. Быть собой? Буду. Назло богам и Белому сектору. Поднимаю голову:

— Это потеря времени, огромная трата душевной энергии и полный дурдом.

Богиня толкает меня лапой:

«Эй, давай-ка ты не выражайся не по-нашему!»

Спихиваю ее лапу со своей ступни.

— Оригинальная трактовка для девицы твоего возраста, — качает головой Принцесса-Жрица. — Обычно девушки настроены в отношении нежных чувств более… мечтательно. Ладно. Ты играешь на музыкальных инструментах?

— Училась, но не достигла серьезных успехов. Простите, но я не очень люблю музыку.

Это тоже сведения из моего прошлого. Музыкальную школу я отстрадала с большой неохотой и закончила с натянутой за оба уха тройкой по сольфеджио. Если бы не бабушка… Воспоминание! Настоящее живое воспоминание о моем прошлом показывается и ускользает, а у моих ног во всю зубастую пасть лыбится и пыхтит, заворачивая язык, богиня. Собачка-то она небольшая, но клыки у нее во рту как у хорошей овчарки, и преострые. Сбила меня, морда мохнатая. Было же! И потерялось…

Наверное, на лице моем отразилось страдание, которое Принцесса-Жрица относит к занятиям музыкой. Она рассматривает меня задумчиво:

— Чему же ты училась дома не через силу, а по собственному желанию? Что ты можешь, что умеешь, что любишь делать?

Ответ «бегать наперегонки» нам не подходит, но кое-что я все-таки могу предложить:

— Могу решать математические задачи, — отвечаю я. — И задачи на логику.

— О! — Белая госпожа отползает к своему столику и манит меня рукой, опять слышу в ее голосе иронию. — Какая находка. Подойди ближе. Садись.

Я заползаю на подиум, сажусь на краю верхней ступени. Принцесса-Жрица выдергивает из края циновки пару соломинок, достает из ящичка в столе похожий на ланцет канцелярский ножичек и нарезает соломинки на короткие равные кусочки. Отсчитывает шесть штук и протягивает мне.

— Ты знаешь, что такое треугольник?

Киваю.

— Составь его из трех палочек.

Я кладу соломинки на стол и делаю из трех равносторонний треугольник.

— А теперь сложи из тех палочек, что я тебе дала, сразу четыре таких треугольника, — предлагает она и смотрит на меня с коварной улыбкой. — Больше палочек нету, используй только те, которые имеются.

Я знаю эту задачку. Для интриги делаю вид, будто задумалась, двигаю палочки по столу. Но долго не валандаюсь, строю трехмерную фигуру с опорой на тот треугольничек, что уже готов на плоскости.

— Это просто, — говорю ей.

Принцесса-Жрица прищуривает один глаз.

— Истории о благородных сыщиках, значит, да? — произносит она. — Если завтра все повторится, будет тебе история о сыщиках. Да, я тебя оставлю. По крайней мере, пока. Посмотрим, как ты себя проявишь.

Подача-неберучка, кто поймает — тот вонючка

Принцесса-Жрица некоторое время пишет свиток молча, а я сижу на пятках рядом с Прити, опускающей голову все ниже и ниже и не желающей на меня ни смотреть, ни сказать шепотом хоть слово. Богиня тоже примолкла, легла чуть в стороне и позади от меня, вытянулась, замерла.

Сидеть на пятках надо уметь, долго находиться в таком положении сложно, но мое тело с этим справляется. Я смотрю на Принцессу-Жрицу со спины, вот у нее — подлинное искусство. Корпус свободен, руки заняты делом, в позах и движениях абсолютное изящество, а задница и ноги словно приклеены друг к другу, абсолютно неподвижны. Я, наверное, физически тоже так могу, чайные церемонии в саду с папенькой мне в зачёт, но характер — нет, непосильная для него нагрузка. Я вздыхаю, на теплом деревянном полу мне тоже неймется, как до того на холодном граните. Пару раз пытаюсь тронуть Прити рукой, чтобы обратить на себя внимание и кое-что у нее спросить. Та отклоняется и после каждой моей попытки только ниже опускает плечи и голову, почти уже утыкаясь лбом в пол. Тогда оборачиваюсь, смотрю на богиню. Рыжая морда, начесанная любителями животных вдоль и поперек, вытянула шею вдоль передних лап и спит, подергивая божественным ухом, того гляди всхрапнет.

Слышно, как завывает чтица на площадке возле фонтана, а в балках над головой с шелестом и постукиванием гуляет сквозняк, шевелящий тканевые завесы на бамбуковых перекладинах по правую сторону от помоста. Летает комар — даже сюда, на самое темя дракона взобрался. Вообще комаров у них на черепе многовато. У нас вот, в Шестом, их не было в таком количестве, у нас хорошие лягушки, и поют красивее, и комаров ловят успешнее. Махать руками неприлично, дую на него, чтобы не сел мне на щеку.

Сунуться с вопросами к главнокомандующей писчим корпусом пока не осмеливаюсь. Я понимаю, что, по местным правилам, и так вся извертелась, мухобойка по мне плачет, но настолько, чтоб лезть с вопросами, я еще не обнаглела. Вот отпустят нас с Прити, тогда ее и помучаю, что тут да как.

Наконец снова бьет гонг. Медитация окончена, и есть надежды на так ожидаемый лисицей завтрак. С площадки слышится приглушенный гул голосов, Принцесса-Жрица откладывает кисть, поднимает свиток и критически его рассматривает. Наверное, удовлетворена результатом, потому что сворачивает бумагу, убедившись, что чернила подсохли. Вкладывает в продолговатую шкатулку, шкатулку кладет в ящичек стола, ящичек запирает маленьким ключиком. Встает, спускается со своих подиумов и уходит, не оглянувшись на нас.

— Госпожа Шестая принцесса, простите меня, недостойную, я лишь выполняла приказ — только это было причиной моей непочтительности, — тут же бамкает об пол черепом Прити и вытягивает вперед руки, как моя богиня, когда потягивается. — Сама я никогда бы не осмелилась.

— Прити, — говорю, — ты чего? Нормально же разговаривали. Выпрямись. Ты о чем вообще?

Прити продолжает лежать на полу.

— А ну-ка, объясни! — требую я.

— Путь по отвесной лестнице — он только для зачерпнувших благодати, — очень тихо и все так же лежа рассказывает Прити. — Я, недостойная служанка из нижайшего и недостойнейшего Ганга-нагара, лежащего ниже самого нижнего Хвоста, научилась ее зачерпывать из Источника Вечной Молитвы достаточно, поэтому меня послали проверить, сумеете ли вы последовать тайным путем. Я ни в коем случае не хотела оскорбить настоящую принцессу своим недостойным дыханием при приближении к ней, своим прикосновением для помощи в пути и своими глупыми словами во время разговора. Вы были великолепны. Пустотелый человек там бы не справился. Мне приказала проверить вас Принцесса-Жрица.

Я снова вздыхаю. Так это все была подстава. Меня нарочно вынудили идти тем путем, где без применения божественной силы не взлететь. По крайней мере, сразу. И мне нужно было отказаться. А я-то думала, мы, две мартышки, забавляемся. Думала, делаю, как лучше, чтобы никого не наказали. На всякий случай, — вдруг за нами опять наблюдают, и это какая-то новая проверка — усилием воли делаю спокойное лицо, слава лисьей богине, моей предшественнице работать с мимикой — не привыкать.

— Я ни на что не обиделась, я думала, мы подружились, Прити. Да выпрямись ты! Давай поболтаем, мне скучно здесь сидеть. Скажи, мы можем уже отсюда уйти?

— Нет, пока нас не отпустит Сияющая Звезда Добродетели принцесса Аури, мы не смеем трогаться с места. Даже вам не стоит этого делать.

Я дотягиваюсь до Прити, беру ее под локоть и вынуждаю распрямиться. В лицо мне эта мартышка все равно не смотрит.

— А ты, значит, очень способная, да? — спрашиваю я.

Она склоняется.

— Я самая недостойная, но могу зачерпнуть малость. Вы провели ночь в Павильоне Ожидания, и благодать вошла в вас на таком расстоянии и в таком количестве, чтобы следовать за мной, значит, вы намного способнее меня.

Мне нужна информация. Если психануть и обидеться на Прити, что сразу не сказала, будто мы сдаем тест на пользование благодатью, смысла будет мало. Тем более, что идея не ее. Просто подстроили так, чтобы я поверила сначала в забывчивость, потом в спешку.

— А как там проверяют на способности? Можешь смотреть на меня, я ни на что не сержусь.

— По четырем лестницам, каждая следующая сложнее предыдущей, госпожа Шестая Принцесса…

— Зови меня Мия, — перебиваю я.

— Да, госпожа Шестая Принцесса Мия.

— А я могла отказаться?

— Большинство отказывается либо в самом начале, либо после первой же лестницы, и не всегда из-за недостатка благодати, а просто потому, что дальше там бывает грязно. Но не вы, госпожа Шестая Принцесса Мия. Вы прошли весь путь от начала до конца…

Снова хочу перебить ее, сказав, что просто Мия, но не успеваю.

Голоса, шаги, звук открывающихся дверей у входа в галерею. Думаю, эх, хорошо, про собаку никто не спросил — как она-то карабкалась. Но, может быть, они тут наивно верят, будто собаки намного ловчее людей. Или что я своей благодатью еще и собаку перетащила.

Прити снова ложится лицом в пол, а я на пол шага отползаю от нее. Вот я купилась на развод! Дескать, что я буду — слабее какой-то местной девчонки, что ли? Молодец я, снова сдалась с потрохами. Бью себя по щеке — комар все-таки решился меня атаковать. Под рукой словно треск электрического разряда — пщщ! Комар жалит меня током, не больно, но чувствительно. У них еще и комары заколдованные!

За установленную возле дверей ширму деловым, но, при этом семеняще-коротеньким, прилично-женским шагом поворачивает Принцесса Жрица. Или Сияющая Звезда Добродетели принцесса Аури, на этот-то раз я запомню, как ее титуловать. А за ней — вот сюрприз! — следователь Ван Лун собственной персоной. Я в тени, подиумы на свету, он меня пока не видит.

— …полностью повторить настолько древнюю работу, — слышу голос главнокомандующей. — Времена не те, что раньше, благодать истончилась, нет подобной возможности.

Ван Лун позади Принцессы-Жрицы мелко и почтительно кивает, хотя она его не видит.

— Из ваших рук я с благодарностью приму любой наполненности свиток, — обещает Ван Лун. — Вы окажете неоценимую помощь нашему ведомству. Всегда ее оказывали…

Мне хочется склониться, как Прити, чтобы он меня не узнал. Мало ли кто там за помостом на полу валяется. Уборщицы какие-нибудь. И хочется, в то же время, видеть, что они сейчас будут делать. Зачем он сюда пришел.

Принцесса-Жрица поднимается на свой помост, садится в привычную позу и отпирает ящичек. Шкатулка с только что законченным свитком переходит в руки Ван Луна. Он принимает с поклоном, извлекает свиток, разворачивает его, читает, хмурит брови. Видимо, что-то не совсем то. Потом, как с тем красным, уничтоженным Стражем — вдруг р-р-раз! — и подвешивает свиток в воздухе, отступает назад. Принцесса-Жрица протягивает руку и толкается в воздух возле висящего свитка. Тот неподвижен и прикоснуться к себе не позволяет.

— Барьер рабочий, — говорит принцесса Аури.

— Да. Не полукруговой, но фронтальную часть держит, — замечает Ван Лун, ощупывая воздух перед собой. — На полтора шага, великая госпожа?

— На два. Для полукругового или более широкого нужно задействовать ресурсы всего Белого сектора за месяц или больше, остановив всю другую дворцовую работу по барьерам, запретам, приказам и… всему остальному. Вы это знаете.

Ван Лун кланяется совсем низко:

— Подобно тому, как сухой лист жаждет влаги после долгой засухи, я с надеждой взираю на ваши великие деяния, и умения, Сияющая Благодатью Звезда Добродетели. Этот свиток — стена, возведённая вашей мудростью между силами тьмы беззакония и противостоящему им ведомством Небесного Суда и Земного Воздаяния. Благодарю вас за то, что вы, несмотря на все трудности, вновь подарили нашему ведомству возможность стоять на страже света и справедливости. Дозвольте заверить вас, что сей дар будет использован мной с той же бережностью, с какой мать хранит память о первом дне жизни своего дитяти. Глубочайший поклон вам и вашим ученикам.

— Хватит, — взмахивает белым рукавом Принцесса-Жрица. — Не утомляйте меня. Барьер подходит?

— Подходит превосходно, сияющая принцесса Аури.

— Но маловат? — с пониманием подсказывает Принцесса-Жрица.

— Да, — вздыхает Ван Лун. — Самую капельку маловат.

— Берите, что дают и надейтесь на лучшее. Большего я вложить в свиток не могу, у меня тоже есть служебные ограничения и предел возможностям. Да, увы, я не древний мастер-каллиграф из тех времен, когда благодать была ещё молода, а кости хранили память о живом звере. Тогда мастера могли вкладывать в свитки силу, которая держалась веками. Я — не могу.

— Простите меня, недостойного за то, что оскорбляю вашу мудрость и ваши умения, простите, все это от огорчения утратой древнего артефакта, — сникает Ван Лун, пытается снять из воздуха висящий свиток и роняет коробку от него, потому что гавкает во сне моя богиня, и следователь внезапно видит за помостом меня.

Вслед за коробкой падает и свиток, сворачивается на полу в рульку. Я как раз высунулась из-за помоста, чтобы лучше видеть и слышать, потому что разговор происходит сверх меры любопытный.

— Э-э-э… — подбирает следователь с пола сначала челюсть, потом свиток. Не ожидал. Совсем не ожидал. — Доброго утра, госпожа Шестая Принцесса Мия.

— Так, — оборачивается в мою сторону Аури. — А вот и наша новая надежда, сумевшая пройти окольный путь, всего лишь прикоснувшись к ночной благодати с полуночи до рассвета. Вы знакомы?..

— Э-э-э, да… — отвечает Ван Лун. — Имел честь знать принцессу в детстве.

— Очень надеюсь, следователь Ван Лун, что скоро ее немалые возможности присоединятся к нашим общим усилиям, и это поможет, в том числе, и вашему ведомству. Конечно, первое столкновение с благодатью всегда самое яркое по проявлению, и потратили мы его не совсем на дело, но, думаю, польза от принцессы Нин Мио в дальнейшем будет весьма и весьма значительна.

Последняя фраза как бы означает, что аудиенция окончена, и Ван Лун может выметаться. Он кланяется и пятится, но перед уходом смотрит на меня так, что я понимаю — где-то за ближайшим углом он меня подстережет. Гештальт опять открылся, как старая рана, и Ван Лун обязан выяснить: что за фокусы? Ведь он предупреждал: мне в Драконий Дворец нельзя, здесь таится для меня опасность, чуть ли не заговор против Синей Нити. Либо, наоборот, здесь сидят желающие эту синюю изоленту из меня до упора вымотать и заклеить-замотать ею все, что у них тут полопалось и разошлось по швам.

Машу ему ладошкой: «Не бойся, все в порядке». Он качает головой: «Вот дура, куда полезла. Ну, я еще поговорю с тобой и твоим дядей!» И удаляется, взяв под мышку свиток.

Жареная курица несет вареные яйца

Принцесса-Жрица напутствует уходящего Ван Луна пожеланием беречь новый свиток — в том смысле, чтобы не превышать условий и норм его эксплуатации.

Интересно, как Ван Лун объяснил потерю предыдущего артефакта.

Я тут же представляю себе Стража против нового свитка. Новый даже не красный, не огненный, не шелковый. Он просто белый. Бумага. Даже «Пшш», как красный, не сделает. Страж внутри меня согласно ворчит. Туфта теперь у Ван Луна, а не барьер.

Возле ширмы следователя берет под конвой давешняя недружелюбная тетка в синем, так что подкараулить меня за углом и спросить, как я тут оказалась, в ближайшее время у него, скорей всего, возможности не будет. Не будет и у меня возможности узнать, не слил ли он сообщиницу Белой госпоже.

Дождавшись, пока двери за гостем закроются, принцесса Аури поудобнее устраивается на своем помосте, раскладывает на столе бумагу для нового свитка, секунд десять думает и говорит нам с Прити:

— Встаньте, принцесса Нин Мио. Встань, Прити. Подойдите ближе. Ничего серьезного на этот день вам поручать не будем. Принцесса Нин Мио здесь в первый раз, а Прити сегодня истратилась на обходной путь и для наших дел бесполезна. Поэтому она проводит вас, принцесса Нин Мио, все покажет и расскажет, поможет вам устроиться здесь. Прити, ты поняла, что я тебе только что сказала?

Я поднимаюсь. Прити, не вставая, бамкает лбом в пол.

— Прити! — командует Аури.

Но Прити, видимо, свято чтит местные заветы о том, что лучше перекланяться, чем недокланяться.

Когда я подхожу, Принцесса-Жрица глядит на меня добрыми глазами, кивает и обводит рукой внутреннее пространство большой галереи:

— Сюда, в рабочий павильон, вам сегодня приходить не нужно, вы помешаете другим трудиться над свитками и печатями. Сегодня отдыхайте. Вашим обучением займутся завтра после утренней медитации.

«Спроси про завтрак», — царапает меня когтем настырная богиня. Но я считаю, что про завтрак лучше спрашивать у Прити.

Та отбивает лбом очередной поклон, поднимается, кланяется еще раз, теперь стоя, сначала Принцессе-Жрице, потом мне:

— Благодарю вас за задание, Сияющая Звезда Аури. Я, недостойная, все поняла и исполню в точности. — И оборачивается ко мне: — Пойдемте, госпожа Шестая принцесса Нин Мио, недостойная Прити покажет вам Белый сектор.

Если у синей тетки был недобор вежливости, то у Прити ее громадный, утомительный перебор. Поэтому, едва мы покидаем рабочий павильон — я обычно, Прити пятясь, — хватаю свою провожатую за рукав, заволакиваю за ближайшую колонну и говорю:

— Прити, ты можешь говорить со мной как человек с человеком, а не как соломенное чучело с фарфоровой куклой? У нас в Шестом не приняты все эти курли-мурли я недостойный припадаю к сияющим ножкам вашего сиятельства. У нас всего этого не любят, не та традиция. Давай начнем с начала и обойдемся без избыточных церемоний. Меня зовут Мия, просто Мия без Мия как-то что-то там. И кланяться через слово мне не нужно, я все время боюсь, что ты падаешь, а не кланяешься. Не пугай меня.

Но Прити все еще словно заледенела изнутри. Огромная разница с той веселой мартышкой, с которой мы скакали по лестницам и мосткам.

— Прошу всемилостивейше меня простить, благородная принцесса, но так нельзя…

— Прити! — смотрю на нее с укоризной. — Чего ты меня боишься? Мы же так здорово бежали по этим обходным лестницам и смеялись по пути! Там и тогда ты разве не поняла, что мы похожи и можем подружиться?

— Недостойной нельзя дружить с принцессами… благороднейшая Мия.

— А почему? Вот ты, вот я, вместе нам было очень весело. Все было нормально по пути наверх, пока мы не вошли в Белый сектор и ты не увидела Белую госпожу.

— Потому что по пути наверх между нами говорила благодать, а не мы сами, — кланяется Прити. — Сейчас благодать истрачена. И я… делала все это не по своей воле, а по приказу Сияющей Звезды Добродетели Принцессы-Жрицы Аури. Она приказала мне, недостойной, быть милой и вызвать доверие…

От обилия Больших Букв, произносимых с Особым Значением в местных титулованиях, у меня уже сворачиваются в трубочку уши.

— А сама по себе, — говорю, — ты, типа, не милая, и доверия не заслуживаешь? По-моему, ты вполне хорошая девочка, и я тебе могу доверять. Тебе самой, а не приказам принцессы Аури. Разве нет?

Прити смотрит на меня исподлобья с большим сомнением. Протягиваю ей руку для пожатия:

— Я — Мия.

Она не решается. Тогда беру ее руку сама, встряхиваю и пожимаю:

— Приятно познакомиться с тобой, Прити. Мы отлично провели вместе время. Потом, когда будет возможность, покажешь мне, как спускаться вниз тем же путем?

— Но ведь так нельзя, я из Ганга-нагара, — едва шепчет Прити, пугливо отбирая у меня свою ладонь.

— И что такого? Что за место этот твой Ганга-нагар, что людям из него нельзя говорить по-человечески? Объясни мне.

Прити поднимает голову и смотрит на меня с еще большим недоверием, чем раньше.

— Вы не знаете Ганга-нагар?

— Я никогда не выходила из стен Шестого дворца, откуда мне его знать?

— Ну… — Прити решается.

Не сразу, но, через несколько быстрых взглядов то в пол, то на меня, она все-таки согласна сначала поговорить, а потом уже идти, куда ее Принцесса-Жрица послала. Прити садится на корточки, прижимаясь к колонне спиной, обхватывает себя руками и смотрит куда-то в пустоту — туда, где за колоннами виднеется кусочек бледного утреннего неба с завитком облака.

— Я не падаю, — предупреждает она. — Я задумываюсь, как объяснить девушке из высокого дворца тот мир, в который благородные и высокородные никогда не спускаются.

Молча сажусь с ней рядом и слушаю рассказ.

Ганга-нагар находится далеко на юго-востоке, почти в пяти днях пути от Драконьего дворца, если идти пешком. Это дальний анклав, отвалившаяся задняя левая лапа дракона. Очень давно, когда в мир драконьих костей еще не пришли люди и не заселили купол под защитой благодати, лапа эта отпала и свалилась в ущелье, частично осыпавшись вниз, частично застряв наверху и из нескольких пястных костей образовав Наклонный мост. От основного купола Ганга-нагар отделен и пройти в него или из него можно только по этому мосту. Рядом с этими костями, потому что и они дают защиту, образовалось поселение нечистых — тех, кто имеет дело с грязью, смертью, кровью, с болезнями, которые нельзя вылечить молитвами и дорогими пилюлями из столичных лавок. Средоточие всякой житейской, но необходимой скверны и сообщество копающихся в ней парий.

Там живут забойщики скота, кожевенники и мясники, тюремщики и палачи, уборщики выгребных ям и скотных дворов, могильщики, цирюльники и врачи-хирурги, которые не боятся крови и грязи. Есть еще ссыльные и беглые, но это другие. А в основном — те, кто не боится делать работу, которую никто другой не хочет делать. Если бы не они, все население большого купола давно вымерло бы от болезней, которые никто не знает, как лечить без ланцета и каленого железа, от голода, потому что никто не приготовил бы мяса для кухонь и удобрений для полей, и вообще весь мир утонул бы в нечистотах.

Отец Прити — настоящий врач. Не из тех, кто трясет над больным палкой с колокольчиками и бормочет: «Болезнь, заклинаю, чтобы ты ушла!» Не из тех, кто твердит, будто причины заболевания — разбалансированность жидкостей в организме, и заставляет пациента есть сухое, чтобы лишнее впиталось, или влажное, чтобы недостающее разлилось. Он вскрывает больное место и смотрит, что пошло не так. Он шьёт раны, удаляет гнилое и промывает загноившееся. Словом, делает то, что не делают другие лекари, потому что боятся запачкать руки и оскверниться настоящей, а не придуманной болезнью, или вовсе прикоснуться к скверне смерти, если лечение не удалось

— И вот поэтому-то ты не можешь дружить с принцессой? — удивляюсь я. — Несущественные причины, на мой взгляд.

— Дружить могу, — она смотрит на меня с вызовом. — Но мне за это могут сделать плохо. Меня накажут. Или отправят обратно в Ганга-нагар и запретят возвращаться. А я хочу учиться. Хочу стать врачом, как мой отец. Хочу, чтобы ко мне приходили не только те, у кого нет денег на других лекарей, хочу, чтобы ко мне приходили все. Чтобы верили мне, даже если они будут бояться прикосновения моих рук. Хочу быть как папа.

— Если они решат тебя наказать, — говорю я, — я возьму всю вину на себя. Заступлюсь и скажу, что сама тебе приказала. Так пойдет?

Она пожимает плечами.

— Не знаю. Вас могут и не послушать.

Вздыхаю. Не знаю, каки еще привести аргументы. Мне, конечно, нужна поддержка кого-то, кроме богини, но и подставлять Прити, силком навязываясь в подруги, не хочется.

— А как там, в Ганга-нагаре, вообще? — спрашиваю я. — Красиво? Свободно? Лучше, чем здесь?

Прити вдруг оттаивает и смеется.

— Свободно, — говорит она. — Не красиво, нет. Но вот уж что там есть — так это свобода, и это одно -- лучше, чем здесь вместе с золотыми и серебряными павильонами вместе взятыми. И я очень по этой свободе скучаю. Но благодать того стоит, ведь она хорошо укрепляет внутреннее ядро, пока то не сформировалось окончательно. Это очень полезно для будущего, особенно, когда человек не пустотел.

В общем, здесь она, Прити, не потому, что в своем Ганга-нагаре знатна по тамошним меркам, или отец ее известен даже за пределами поселения отверженных. Здесь она потому, что очень способна. Она может зачерпнуть благодати больше, чем любой из учеников в Белом секторе. Даже больше, чем некоторые вместе взятые. И пока она будет приносить пользу в работе Принцессы-Жрицы, она постарается здесь держаться, потому что ее многому учат и во многом развивают, а Прити все запоминает и всеми возможностями пользуется.

Белый сектор — единственное место под основным куполом, куда отбирают в ученики по способностям, а не по благородству крови. В конце концов, свитки прикосновением рук парии не осквернить, благодать есть благодать, она не у Прити внутри зарождается. Поэтому, пока стенки ее духовного ядра не затвердеют настолько, чтобы перестать пульсировать, и Прити не сможет выливать обратно на печати и запреты набранную энергию, а случится это лет в семнадцать-восемнадцать, как и положено, она будет подчиняться и терпеть, хотя ей и трудно. Впрочем… сейчас, с приходом Шестой принцессы, ей должно стать намного легче.

— В смысле? — удивляюсь я.

Прити снова смеется.

В том смысле, что в первую же ночь вы, принцесса Мия, зачерпнули еще больше, чем недостойная Прити, а первая ночь самая важная дл раскачки вибраций. Правда, Прити пять лет назад привезли не в павильон ожидания, а в самый низ Черного сектора, в помощницы угольщику с наставлением развивать ядро за счет известных талантов, ведь благодать омывает весь Драконий Дворец и даже часть земель вокруг. Но там черные, как чертята, ученики истопников и доставщиков угля хотели ее побить и повалять в угольной пыли, чтобы не была чистенькая, а стала черной, как они. И Прити от них в ужасе бежала. Ей было всего восемь, и она еще не знала, куда в этом дворце можно, а куда нельзя. Наутро, после касания благодати, у нее словно выросли крылья. Поэтому добралась она почти до самого верха. Сначала спасалась от угольных чертят, а потом и от дворцовой стражи, засекшей нарушение внутренних периметров. А там ее уже снимала с костяных ступенек почти под самым верхом Белого сектора сама Принцеса-Жрица, сильно удивилась таким талантам, велела отмыться и идти в сектор приносить пользу, раз так. И с тех пор многих стали испытывать на обходном пути после ночевки где-нибудь в нижних павильонах. Вдруг снова откроется способный ученик.

— Ну и… за пять лет, что я живу здесь, вы, принцесса Мия…

— На «ты» и просто Мия, — в сотый раз поправляю я.

— …ты, «просто Мия», единственная, кто забрался до самого верха без помощи, без плача, без криков гнева или просьб немедленно забрать тебя назад домой или поколотить Прити, заведшую к канализационным отстойникам. Так что теперь, наверное, завидовать все наши недотроги и капризули будут тебе. А тебя так же просто, как недостойную Прити, не обидишь, ты же принцесса. Хотя пытаться будут, принцесса Мия, будьте внимательнее.

Решаю махнуть рукавом на ее обращение. Тут многолетние привычки, их не исправить.

Но вот какое дело — их «благодать» в меня не входит. Я ее даже не чувствую нисколько. Фонтан и фонтан. С огоньками. А взлетела я вслед за Прити только благодаря двум кусочкам белых льдинок, выданных мне Стражем. Ну да ладно. Пройдем по Белому сектору, разберемся. Вот, богиня опять царапает меня когтями: «Завтрак! Срочно нужен завтрак!»

Первое правило Белого сектора

Завтрак мы находим весьма условный, мы на него опоздали. Нам достаются лишь корки пресных лепешек и рисовые колобки без подливы. Богиня активно хрустит выданными ей корками, она вошла в роль собаки, и ей быть собакой очень нравится. Можно вести себя бескультурно, со всех сторон получать почесушки, пугать истеричек, и вообще ни в чем себе не отказывать.

Я, на волне выданных Стражем льдинок, могла бы вовсе не есть, но Прити настаивает. Говорит, пропускать трапезу вредно. Многие, зачерпнув благодати, забывают позавтракать, пообедать или поужинать, а то и все вместе сразу, потому что не чувствуют голода, а потом маются больным желудком. Собака при этих словах показательно хрустит черствой лепешкой и подмигивает.

Ну да, один в один с моими ощущениями от Божественной Силы. До первого прорыва льдинок через неокрепшее ядро, у меня был зверский аппетит. Потом меня догнало понимание, что движ я могу организовать и на чистых льдинках, не проголодаюсь и не устану. Но не так это и хорошо, оказывается. В принципе, с неполезностью такого самообмана согласна, поэтому жую невкусный колобок и запиваю остывшим чаем.

Затем Прити показывает мне комнаты прислуги — между кухней и прачечной. Там живет она сама, хотя прислугой не является. Статус Прити в Белом секторе не определен. Она абсолютно безродная, даже намного ниже наставницы госпожи Чхве, которая из какого-никакого, но двадцать пятого дома. Наставница Чхве тоже была когда-то способной, но возраст эффективного использования благодати для свитков короток, и у Чхве он давно кончился, остались только знания. Может быть, позже и Прити предложат здесь место наставницы, но она еще подумает. Скорее всего — нет, не примет предложение. Не родной ей это дворец. Сложно здесь не из-за работы или распорядка церемоний. Люди не все хороши. Если б не Принцесса-Жрица, Прити вообще бы отсюда сбежала.

В Белый сектор на сторону прислуги уже поднялась Йи, а вслед за ней затащили все наши вещи. Спрашиваю у своей фрейлины, где потерялась Рин. Выясняется, что в Белом секторе служанка у ученика может быть только одна, и Рин отослали обратно с известиями для госпожи Этоси. Счастье же, что первое посещение Драконьего дворца сразу увенчалось успехом, и принцессу оставили учиться. С первого раза мало кого берут, первый приезд пробный, в него обычно к девушке присматриваются.

Ах, вот оно как. И меня даже не спросили, не хочу ли я передать батюшке письмо о своей судьбе. Не поинтересовались, которую из фрейлин я сама хотела бы оставить. Может быть, я предпочла бы Рин, а не шпионку Йи, которую, к тому же, пытается контролировать братец Линь. У Этоси во дворце до сих пор какие-то дела, Йи ее эмиссар, а, значит, фрейлина может быть непредсказуема и иметь иные задания, кроме того, чтобы честно прислуживать мне или просто за мной следить.

Мне совсем не хочется встрять в новые интриги мачехи. Ей за прошлые фокусы зашили рот, я не горю желанием с размаха прыгать на те же грабли. И даже издали подгребать ими что-нибудь для Этоси не желаю.

Но — ладно. Йи тоже неприятно удивлена и, может быть, предпочла бы уехать в Шестой дворец с докладом, а не оставаться при мне. Пользы лично ей от пребывания в Белом секторе не будет — она слишком взрослая, чтобы благодать могла оказать на нее какое-то влияние. А тут — еще сюрприз! — из фрейлины она разжалована в простые служанки.

В отношении обслуги Белый сектор относительно автономен. Йи придется заступать в дежурства по кухне — готовит здесь повар, но посуду моют и в столовой убираются слуги, приехавшие с учениками. Йи придется стирать, и не только мою одежду. Придется мести площадь у Источника и наводить порядок в павильонах и на галереях. Много что придется, Йи в молчаливом тихом бешенстве, что ее так подставили и с этой Рин, которую она планировала использовать в качестве собственной служанки, и с Белым сектором вообще. Она тоже мечтала попасть в школу фрейлин.

Чтобы Йи успокоилась и пока ее не запрягли в общественные заботы, я велю ей найти ту ткань, что принесла Асен, и сшить мне белые одежды, как у всех здесь. Ничего, что не шелк. Другой белой ткани мне не положили, посылать в Шестой дворец я не хочу, а все эти лазоревые и красные с вышивкой шелка, попытка мачехи откупиться от нелюбимой падчерицы, чтобы, наконец, уехала, — они здесь только на занавеси годятся. Белый пояс у меня в мешке где-то есть, от жемчужного траура остался. Я запихивала с собой все подряд и его успела спрятать за минуту до того, как траур отняли.

Перебрать вещи не успеваю. Спросить у Прити, приезжают ли сюда юноши из других знатных семей — ведь я видела в Белом секторе несколько парней — тоже. Или это были обещанные Линем «пара принцев, пригодных для замужества»? Вдруг взрывается лаем собака. «Богиня» сказать не могу, потому что по интонации — дикий зверь в бешенстве и сейчас кого-то зверски искусает. Просто порвет на части.

Выбегаю на кольцевую галерею, чтобы вмешаться и покарать того, кто дразнит Истинную Богиню, и вижу — над бедным песиком издевается его собственная тень, приобретшая плотность и даже какой-то намек на фактуру. Теневой пес скачет, нападает, отпрыгивает, бросается бежать, разевает пасть, метет пыль хвостом. Это происходит совершенно вне зависимости от движений самой богини и от направления солнечных лучей. А богиня, словно охотничий пес, гонится за убегающей тенью и пытается ухватить зубами это безобразие. Тень шустра, ее не догонишь, зубы богини впустую щелкают в воздухе, хватая взметнувшийся от теневого хвоста мелкий песок, а тень кружит вокруг, доводя и без того звонкий лай до исступления.

Я не знаю, что делать, и нужно ли с этим что-нибудь делать. Мою просьбу лаять потише богиня в азарте погони не слышит. Умолкаю и просто смотрю.

Минута, и к нам уже от рабочих павильонов бежит невежливая синяя тетка, старшая наставница госпожа Чхве, она же госпожа Будь Здоров, она же Апчхве, потому что имя ее похоже на чих. До нас с Прити издалека и очень громко доносят мысль: Чхве так и знала, что от собаки в Белом секторе будет только нарушение дисциплины, шум и кавардак, ибо ничего, кроме как рассыпать вокруг себя хаос, шерсть, блох и прочую чуму собака не способна.

Помочь Чхве угомонить богиню не могу. Во-первых, погоня высшей сущности за расшалившейся тенью — это ужасно смешно, во-вторых, погоня Чхве с мухобойкой за меховым рыжим мячиком, являющимся высшей сущностью, — еще смешнее. В-третьих, богиня не слушается ни меня, ни Чхве, ни Прити, и с визгом отскакивает только когда ей чуть не перепадает мухобойкой. Тень летит от госпожи Чхве в одну сторону, собака в другую, госпожа Чхве с разбега чуть не врезается в фонтан.

Бардак остановлен, но порядок не восстановлен. Я не переставая ржу. Прити прячется за колонной и тоже смеется. Богиня, наконец, догадывается, что нужно сделать, чтобы тень перестала ее дразнить — заскочить под навес галереи, где малые тени растворяются в больших. Со смущенным пофыркиванием она пробегает меж колонн и прячется за меня, потому что госпожа Чхве грозит мухобойкой нам всем. Слава богам, наставница не углубляется в дальнейшие нотации, ибо у нее есть дела поважнее. Бормоча про себя тихие ругательства и угрожающе оглядываясь, она быстрым шагом возвращается в рабочий павильон.

— Ну, я так и знала, так и знала, что тебе где-то подстроили ловушку, — вытирает рукавом выступившие слезы Прити, когда мы снова остаемся без начальственного присмотра. — Новенькие всегда попадаются. Хорошо, что просто с тенью, могло быть хуже. И хорошо, что в хулиганский свиток влипла собачка, а не принцесса.

«Собачка вам объект для опытов, — ворчит рассерженная богиня и вертит головой, высматривая на полу, не образуется ли снова пакостная тень. — Вместо того, чтобы мне помочь, вы тут ржали, как ненормальные! И никто! Никто не предупредил, что в вашем секторе может быть засада! Очень смешно — мучить маленькую бедную собачку!»

Тень угомонилась, и богиня, окончательно обидевшись, садится ко мне спиной.

— Ну извини, что я смеялась, ты на самом деле ничуть не смешная, а очень-очень милая, — говорю я и глажу богиню между ушами, словно обычную собаку. Потом чешу ей шею, загривок, бочок, и вот мы уже помирились, она даже дрыгает задней лапой, обозначая, что в области лопаток шкура очень чешется. Богине только немного грустно из-за тени. Где это видано — шутить над богами!

«Эта пакость прилипла ко мне в столовой, — сообщает она. — Мы отомстим?»

— Да, да, да, — начесываю ее и говорю, делая вид, будто диалог с собакой у меня односторонний.

Меня, наконец, простили. Спрашиваю у Прити, что за история с тенью.

Оказывается, дело не только в тени, история тут будет большая. Белый сектор — все его ученики, наставники и сама Принцесса-Жрица занимаются тем, что пишут и зачаровывают для всего дворца различные свитки. Простейшие заклинания на бумаге, редко на шелке, если свиток многоразовый, часто вообще на пластинках и плашках из расщепленного бамбука.

В Драконьем дворце не полагаются исключительно на бдительность стражи или механические замки и запоры, как у нас в Шестом. У них в доступе открытый источник. Надежнее и проще взять бамбуковую плашку с начертанием, влить каплю благодати, и она неподкупно запрет ворота или помещение на сутки-трое. Есть барьеры для прохода в одиночку и группой через большие коридоры или ворота, есть запреты появляться в некоторых местах служащим ниже определенного ранга или фильтры по дворцовым службам, когда, например, кухонным нельзя, а гардеробным можно.

Понимаю теперь, почему стража ту так нелепо наряжена, расшита золотом и украшена многочисленными наслоениями и складками шелковой ткани. Дворцовая охрана больше нужна для церемоний, а не в целях безопасности.

Прити рассказывает дальше.

Существует бесчисленное количество запретов и приказов. Есть плашки для проверки подлинности документов, печатей и подписей, а так же плашки, сами удостоверяющие подлинность документов и подписей. Есть сигнальные свитки, свитки-напоминания, свитки-глушилки от подслушивания, свитки для точного счета времени, и много чего еще есть, чем по крышу загружен Белый сектор. Вот, например, очень сложный барьер, который Принцесса-Жрица передала чиновнику из сыскного ведомства — его писали и наполняли благодатью весь вечер и всю ночь, и правда были очень заняты, тут Прити даже не врала. Утром Принцесса-Жрица лишь закрепила наполненной кистью узлы, чтобы свиток прослужил дольше — три или целых четыре года. Это была очень сложная работа, но в Белом секторе могут и такое.

Я вспоминаю прежний свиток. Тот был, подозреваю, вечен. И больше в этом мире подобного свитка сделать не могут. По крайней мере, не здесь, где благодати становится меньше и меньше. Но Прити ничего об этом не говорю. Потому что ей самой есть, о чем мне рассказать.

Кроме серьезной и важной работы, благодать идет на кое-что еще. Например, на местные мелкие хулиганские традиции. Когда свиток пишется не для важного дела, а, допустим, для срыва важного дела. Свиток-липучка — активировав его, люди в радиусе трех шагов от свитка приклеиваются к полу, свиток-падение, когда на тех же трех шагах никто не пройдет, не поскользнувшись. Свиток «Порыв ветра», который внезапно задирает одежду, накрывая подолом голову попавшего под его действие. Кроме того существуют: свиток внезапного сна и свиток потери темы разговора, свиток перемены голоса, чихания, кашля, зевоты, неудержимых соплей, свиток-эхо, повторяющий за говорящим его слова дурацким голосом, свиток нашествия комаров или мух, можно светящихся, свиток хора простых беспородных лягушек — когда каждое движение попавшего под его действие сопровождается дружным лягушачьим кваканьем. С похожим же эффектом есть свиток «Пищалка», тон и громкость писка в котором можно регулировать

Богиня попалась на один из самых слабеньких по воздействию, зато сложных по мастерству исполнения — на свиток «Злая тень». У случайно тронувшего начертание человека тень начинает жить своей жизнью, показывает неприличные жесты, принимает недостойные позы. Обычно «Злую тень» используют для срыва кому-нибудь медитации или просто как безобидную дразнилку. Вреда никакого тень нанести не может, просто глумится для общего веселья.

Начинаю понимать, что жизнь в Белом секторе не так уж скучна, не полностью зарегулирована расписанием и не до упора задавлена присмотром наставников, как мне со вчерашнего недоброго вечера и утреннего недосыпа показалось. Развеивать личные помыслы здесь можно не все и не до конца. Не школа фрейлин, конечно, куда мы с Этоси первоначально целились. Ну и отлично. В школе фрейлин были бы свои тараканы. А Принцесса-Жрица, кажется, отличная тетка, раз приютила безродную Прити, не чванится и многое позволяет.

Тайком оглядываюсь. Где-то недалеко обязательно должен быть тот, кто надеялся устроить общее веселье и искренне поглумиться над новенькой, по незнанию вляпавшейся в здешние забавы. И, если я его не вижу, это не значит, что его нет. Он просто хорошо спрятался.

Прити после устроенной богиней веселухи полностью оттаяла и про хулиганские свитки рассказывает мне с воодушевлением.

За них, конечно, ругают. Они же впустую тратят благодать, хотя и берут ее совсем немного. Работа эта виртуозная — на пылинках благодати создать заметный эффект. О хулиганских свитках все знают, включая Принцессу-Жрицу, но та только улыбается. Зато госпожа Будь Здоров конфискует эти свитки или плашки при любом случае обнаружения. Говорят, у нее целый сундук в комнате набит невероятным разнообразием экземпляров. Благодать с конфиската слита обратно в источник, но сами они сложены для каллиграфической коллекции и для возможного прижучивания тех, кого можно опознать по почерку. Особо строго за хулиганку не наказывают. Если, конечно, ученики просто издеваются друг над другом, а не срывают дворцовые церемонии, отдав или продав хулиганку в нижние сектора. Вот тогда — да. Простым исключением из учеников может не обойтись, на памяти Прити была пара печальных случаев, когда хулиганские свитки попадали за пределы Белого сектора. Допускать этого ни в коем случае нельзя. Все, что происходит в Белом секторе, должно оставаться в Белом секторе.

При этих словах я улыбаюсь. Мне самую капельку, совсем чуть-чуть начинает здесь нравится. Это не самоуговоры принять ситуацию. Здесь правда есть, чему поучиться, есть, чем заняться и куда развиваться. Попробуем!

— А попадает от наставников чаще тому, кто в ловушку вляпался, — заканчивает Прити. — Он, значит, был недостаточно внимателен, плохо владеет воспринятой благодатью, раз поддался и не смог с себя сбросить чужую шутку.

— А ты знаешь тексты этих свитков? — спрашиваю я.

— Ну… — она скромно смотрит на носки своих туфелек. — Знаю пять чистых и один измененный, который придумала сама, но его еще нужно выровнять. Тогда будет шесть.

— Всего пять?

— А куда больше? — удивляется Прити. — Даже с одним можно такую суету навести… Все начертания знает только госпожа Чхве. Не потому, что с ней делились по-доброму. Но она точно никому свою коллекцию не покажет. У нее в сундуке есть тайны других домов, секреты, которыми дают пользоваться только друзьям. Наставнице из двадцать пятого дома нельзя пускать по рукам чужие тайны. А если на нее разозлится бывшая ученица Пятого дома? А если Второго?..

Потом Прити смотрит на меня испытующе. Видимо, я все-таки завоевала ее доверие. Она прищуривает глаз и говорит:

— Лягушачьему хору, «Порыву ветра» и неостановимой зевоте могу научить.