Моя покровительница — истинная богиня. Просто очень маленькая

Принцесса

Проснуться от того, что тебя душат подушкой — то еще удовольствие.

Проснуться, понимая, что твой сон вовсе не сон — удовольствие еще меньшее.

Из сна меня толчком выбрасывает в реальность одно единственное чувство — ужас. Ужас смерти. Брыкаюсь, словно бешеная кобыла на родео, выворачиваюсь, путаюсь в одеяле и простынях, дерусь. Сбрасываю с себя чужое тело вместе с подушкой, цепляюсь рукой за длинные распущенные волосы, рву их. От последнего действия сопротивление душителя стремительно испаряется, подушка сползает с моего лица. Вырываю подушку из чужих рук, откатываюсь в сторону. Качусь далеко. Должна бы упасть с кровати, но не падаю. Матрас почему-то лежит прямо на полу. На деревянном теплом полу, по которому я гулко стучу локтями и пятками, пытаясь разорвать дистанцию. У нас в общаге должен быть линолеум. И зимой топят не очень, пол холодный. Хриплю, шиплю, глотаю воздух, плююсь сиплыми ругательствами. Голос почему-то не слушается, горло сдавило, словно душить меня пытались не подушкой, а руками за шею.

Мысль, что все это дурная шутка сокурсниц, или какая-то ошибка — меня приняли за другую — или пьяная глупость соседей по общежитию, или банальное ограбление — господи, ну что у меня красть? конспекты? три сосиски в крошечном холодильнике? четвертушку буханки хлеба и банку сметаны? — посещает меня, но не задерживается.

Вокруг что-то кардинально не так. Вообще не так, как всегда было и должно быть вокруг меня. Другие запахи, другие шорохи и звуки, другая обстановка, другие ощущения. Душитель, в конце концов — таких подлецов не встречала. Вся атмосфера, вся действительность — другие. Чувствую себя откровенно не в своей шкуре. Мне очень сильно не по себе, до озноба. Не только от того, что меня пытались по-тихому убить, но от всего глобально, в общем и целом. Наверное, так себя чувствует человек, который шел по берегу и неожиданно свалился в холодную воду. Меня окружает другая среда. Руки и ноги словно сковывает онемением и холодом, хотя вокруг меня тепло.

Отплевываюсь, пытаюсь отдышаться. Мои собственные волосы попали мне же в рот. Какие волосы, Маха? Ты, как закончила школу, стрижешься коротко. Что это вообще? Парик? Пытаюсь отлепить от себя путающуюся вокруг лица непонятную мочалку, дергаю, тащу за длинную прядь — мне больно. Это мои волосы, длинные и скользкие, не парик, и драть их — плохая идея.

Привстаю на локте, пытаюсь рассмотреть хоть что-то в темноте.

Неопознанная сволочь, которая пыталась меня прикончить, скатилась с матраса на другую сторону. Там, не разгибаясь и не вставая, на четвереньках она бросается прочь, и я в полутьме незнакомой комнаты вижу только темную тень и то, как за этой тенью быстро и почти бесшумно скользит створка раздвижных дверей, отсекает мой взор от слабо освещенного коридора. Двери тонкие, резные, просветы в лакированном кружеве заклеены тканью или бумагой. На полу за этими дверьми стоит фонарик, который тень хватает, накрывает широким рукавом, роняя полог темноты на все окружающее пространство, со слабым шелестом окончательно задвигает двери и шустро скрипит половицами прочь. Скрип удаляется и затихает. Теперь становится не только темно, но и тихо. Меня, испуганную и ошарашенную, оставили в покое. Комнату накрывает душная влажная тьма.

Но, если прислушаться, не так-то и тихо вокруг. Это меня окутывает кокон нервного напряжения, когда кровь приливает к щекам, дыхание перехватывает без всякой подушки, руки дрожат, а сердце грохочет где-то близко к горлу. На самом деле все спокойно. За решетчатым окном стрекочет кузнечик, свистит какая-то птичка. Снаружи светит нечто, похожее на луну. Январь месяц, понимаю я. Не по сезону…

Простое и логичное объяснение: я в какой-то неясной компании выпила чего-то не того. Такого обычно со мной не бывает. Я уже глубоко не первокурсница, пусть и не старше всех на своем курсе, потому что заочники встречаются и вдвое меня старше. Но очень надеюсь, что я у нас не самая глупая. Но — предположим. Совершила стратегическую ошибку и отхлебнула в недоверенном месте из странного стакана. Каковы мои действия дальше? Допустим, я спьяну забралась в чужую койку к чужому мужику и меня там обнаружила его женщина и стала душить. Логично? Логично. Хотя и несколько странно.

Но я, щупая мир вокруг себя, прислушиваясь и принюхиваясь в темноте, не очень этому объяснению доверяю. Ну, могла я в беспамятстве пройти с этажа на этаж, или даже улицу перейти, к ребятам с биофака. Но за окном без стекол я чувствую и слышу сад, цветы, летнюю ночь. Где сейчас лето, если у нас зима? В Бразилии? В Австралии? Что должно было со мной случиться, чтобы я перелетела полмира, не заметив этого? Да и загранпаспорта у меня нет. Похитили меня, что ли? Волосы, вот, успели ниже плеч отрасти…

Надо зажечь свет и осмотреться. Где я и что вообще здесь делаю. Становлюсь на четвереньки и, как мой недоброй памяти душитель, передвигаюсь по комнате, потому что подняться в полный рост некоторое время физически не могу. Кружится голова. Сбросив злоумышленника, я потратила все свои немногие силы.

Благодаря заоконному светилу кое-как различаю очертания предметов в темноте. Видеть в комнате почти нечего, щупать тоже. В углу стоит ваза с какой-то веткой, к которой привязаны шуршащие сухие цветы и бумажные ленточки. У стены низкие плоские тумбочки, на тумбочках тарелки с чем-то вроде пепла от сгоревших благовоний — это я определяю наощупь и по запаху. Запах мерзкий, приторный, противный. Почти в центре расстелен матрас со сбившимися одеялами. Отброшена в сторону моя продолговатая подушка и еще одна, небольшая и плоская, которой меня душили. Это все. Ни шкафов, ни стульев, ни даже туалетного столика. Ночной, так сказать, вазы тоже не предусмотрено.

Обхожу почти всю комнату по периметру. Ничего, похожего на светильник, к сожалению, нет. Ни люстры на потолке, ни бра на стенах, ни торшера, ни выключателей или розеток.

Выглянуть в коридор, позвать кого-то не решаюсь. Пока исследую сама. Возвращаюсь к подоконнику, снимаю крючок и раздвигаю в стороны створки таких же, как двери, решетчатых и оклеенных рыхлой просвечивающей бумагой окон. Сначала одного, потом второго. Впускаю внутрь звуки и запахи сада. Становится светлее, и мне теперь легче дышать. В комнате висит густой запах благовоний и специй, от разных тарелок — разный. Стараюсь его проветрить.

Моя новая версия: я заболела, впала в кому, и меня лечат нетрадиционной медициной где-то не у нас. Мда. Не выдерживает критики. Скорее уж меня украли и продали в какой-нибудь восточный гарем или куда-там в криминальных драмах и боевиках продают девушек…

Свежий воздух пьянит, словно вино, настолько он насыщен кислородом и благоуханием сада. Я и без того-то была как пьяная, теперь крышу мне сносит окончательно — сад прекрасен, воздух прекрасен, его хочется вдыхать и вдыхать. Дышу полной грудью, наслаждаюсь запахами теплой летней ночи, наплевав уже на странность и отсутствие каких-либо нормальных объяснений. Бред же? Бред. Но бред, если отстраниться от событий, предшествовавших пробуждению, прекрасный. И небо прекрасное. Ни разу не наше, северное, на котором звезды плохо видно из-за вечной городской засветки и низких облаков.

Очередная странность. Россыпь созвездий мне незнакома. И сомневаюсь, что может быть знакома кому-либо вообще. У меня опять есть объяснение — я где-то в горах, где воздух чище и небо ближе. Но вон ту, похожую на цветок хризантемы и сияющую зеленым, красным и золотым светом туманность прямо возле серпика сиреневой луны, мое простое объяснение нисколько не объясняет. Равно как и соседнюю, похожую на розовый дым.

Это не северное сияние. Это объекты ночного неба. Сияния-то я дома насмотрелась, могу отличить. Нет у нас ничего похожего. И на море когда бывала, не видела. Может быть, где-нибудь в южном полушарии… Не знаю. Но луна такая крупная, и цвет у нее не тот. Еще вон те звезды, расположенные кучно, светят очень ярко. Это же не Орион? Не Плеяды? Наверное, парад планет. Или вон там какое-то близкое скопление — тоже в ореоле светящегося газа.

Ночное небо зачаровывает меня на несколько минут. Отрываюсь, смотрю на землю. Небо здесь дает маловато света, чтобы читать, но достаточно, чтобы видеть арочный мостик над каким-то ручьем метрах в ста от моего окна и понимать, что фигурные кусты подле него умело подстрижены. Страшно подумать, что тут будет, когда нальется полным светом большая сиреневая луна. Ночь станет почти как день. Или как город под фонарями.

Вглядываюсь в небосвод, надеясь разглядеть купол планетария, на который все это проецируется. И тоже не вижу. Не нахожу. Там наверху — бездна. Такое все натуральное, хоть убейся.

Ну что, Маха. Если ты не на Земле, значит, ты в космосе. В другой галактике. «Туманность Андромеды» Ефремова читала? Вон она, Андромеда. Хотя, нет. И на Андромеду не похоже. Значит, в другом измерении. Как тебе такое объяснение?.. В сказку попала. В злую сказку с душителями и убийцами.

Головокружение постепенно проходит от свежего воздуха. Сажусь на подоконник, высовываюсь из окна. На фоне переливчатого неба замечаю темные зубцы стены, отсекающей волшебный сад от чужого мира. Башенки и выступы одноэтажного, но очень длинного строения, в котором нахожусь — крыши загнуты уголками вверх, как на пагодах. Слева вижу большие круглые фонари, но до них метров сто или больше, они там, далеко, у стены. Может быть, под фонарями есть люди. Какая-нибудь охрана, обслуга, хотя бы туристы? Надо выйти туда и посмотреть.

Оглядываюсь на задвинутую дверь. Нет, в ту сторону я не пойду, там коридоры, в которых скрылся душитель. Я вижу путь короче — у нас же первый низкий этаж.

Подбираю полотнища рукавов и подол пространного очень легкого, но пышного одеяния, перебираюсь на декоративную обвязку над фундаментом, идущую вокруг дома, и спрыгиваю босыми ногами в мягкую клумбу. Падаю, потому что слабые руки от подоконника отцепились раньше времени, а ноги держат плохо. Пачкаюсь в земле, напоследок еще спотыкаюсь и ушибаю колено о поребрик. Но все равно решительно хромаю к фонарям.

Да что же мне ходить-то так неудобно! Словно я домашнее растение, вывалившееся из горшка и упавшее на землю. Никак не подгрести к себе развалившиеся корешки, чтобы держаться за грунт надежно. Еле тащусь по отсыпанной галькой дорожке к свету. Плохо ориентируюсь, пару раз сбиваюсь с направления, догадываюсь, что сад прекрасен не от природы, а в силу продуманности и ухоженности. В нем каждая травинка растет на своем месте, каждый камушек уложен со смыслом и значением. В темноте журчат по каскадам ручьи, поют насекомые и птицы. В саду есть мостики, беседки, небольшие террасы и горки из плоских камней. Есть и места полной темноты, заботливо укрытые плакучими деревьями так, чтобы под ними и возле них ничего нельзя было рассмотреть. Сад не плодовый, посажен не ради урожая, а разведен для красоты. Стилистика, вроде бы, азиатская. Хотя могу и ошибаться.

А дом, из окна которого я выпала, вовсе и не дом. Это огромная усадьба, краев ее не вижу ни в ту, ни в другую сторону. Иду, иду, иду, а стены все не кончаются. То ли сплошной жилой квартал, то ли настоящий дворец. То ли у меня крошечные шаги, которые обманывают меня насчет расстояний. Но выпрямиться и шагать уверенно у меня не выходит.

Миную стену плотного кустарника, в котором прорезан коридор. Вот, наконец, ограда. Резная, в полтора моих роста. Самая широкая дорожка к ней вела не просто так. Есть дверь, она заперта на щеколду с моей стороны.

Угадаем, куда я выйду?..

Отворяю красную лаковую калитку, такую же красивую, как прочие окна и двери в доме. И, запнувшись о каменный порожек, выпадаю на выложенный брусчаткой оперативный простор.

Нет, не угадаем.

Передо мной не просто въездная дорога от ворот к ступеням крыльца, опорные колонны которого, тоже лаково-красные, щерятся на гостей резными драконьими пастями, а целая площадь. Стадион, армейский плац — такие еще можно подобрать сравнения.

Фонари над площадью подвязаны на сеть из бечевок, идущую от дома к огромным красным воротам. Фонари бумажные, ребристые, желтые, похожи на продолговатые яркие тыквы. Их тут не два или три, как мне казалось из окна и виделось из сада. Их штук тридцать, хотя некоторые погасли. И, пока я стою, тупо рассматривая то, ради чего, собственно, стремилась к свету — выдранный из несостоявшегося убийцы клок черных жестких волос, похожих на конские, — ко мне от ворот бросается какой-то ряженый под самурая тип, грохоча металлическими сочленениями панциря и топая сапогами с оковкой.

А я с тоской понимаю, что фиг мне, а не улики. По обе стороны моего лица висят такие же черные, цвета воронова крыла, густые и жесткие лохмы. Не парик, уже доказано. Крашеные? А почему такие длинные и такие… не побоюсь этого слова, на загляденье здоровые? С кого я выдрала этот клок — с себя или с преступника? Можно ли подать в полицию заявление о покушении на убийство, делают ли тут проверку ДНК? И в целом, станут ли со мной и моими непонятными обвинениями возиться?..

Грохот стремительно приближается, я пугаюсь, что металлический стражник меня сейчас схватит и закинет обратно в сад. Шарахаюсь в сторону, прячу улику в рукав. Но самурай шага за три от меня сначала застывает, потом коленями валится на брусчатку и бьется головой в камень. Со звоном, потому что на башке у него шлем со спускающимися сзади и с боков шейными пластинами, спереди к шлему прикреплен рогатый полумесяц, а надо лбом торчит кисточка из красной щетины. Доспех — кожа и металлические пластины. Было еще и копье — его он оставил прислоненным к стене у ворот. Почему-то вспоминаю устав караульной службы. Кажется, часовому запрещается так себя вести.

Ну и где моя скрытая камера? Улыбаюсь на всякий случай.

Кисточкой самурай метет площадь, а рогами полумесяца почти тыкается мне под ноги, сопровождая все это бряцаньем и скрежетом металла о металл и металла по камню.

Парень сразу начинает что-то отрывисто тараторить почти без интонаций, на одной ноте. Из его слов я поначалу ничегошеньки не понимаю, потому что произносит речь он горячечно, с придыханиями. Говорит очень быстро, каким-то полудетским голосом, которому срывающимся напором пытается придать мужественность и солидность.

Закончив, поднимает голову от земли и застывает, глядя мне примерно на коленки. Как раз туда, где я рассадила ногу о поребрик и испачкала балахоноподобный безразмерный наряд.

Я трясу головой, пытаясь достичь понимания. Слова взвихряются вокруг меня, словно мотыльки, вдруг распадаются на понятные составляющие и оседают, раскладываясь по полочкам. Но в смысловые цепочки не складываются. Пока.

Зато меня от этого качает, вестибулярный аппарат и так не в порядке. Я начинаю отрывочно понимать услышанное и, одновременно, крениться вбок. Брусчатка предательски подворачивается под ногами, я заваливаюсь, раскидываю в падении руки, мой огромный, как простыня, рукав, накрывает рогатую голову и цепляется за рога полумесяца. А бренчащий металлом и скрипящий кожей самурай еле-еле успевает меня подхватить над самой землей, угадав, куда я падаю — я же накрыла его тряпкой, и он меня не видит.

Парень застывает в ужасе — я начинаю усваивать некоторые смыслы из его растерянных слов — он умоляет меня не падать, подняться, парню не дозволено прикасаться к особе царской крови. Он окончательно теряется и начинает тоскливо, с завывающими интонациями, звать начальство. Черт дернул его подбежать к принцессе, нарушившей домашний периметр и вывалившейся из запретного сада прямо на привратную стражу, когда начальник караула отлучился. Принцессе сюда нельзя, и ему к принцессе нельзя. Лучше бы принцесса бы погуляла и ушла. Что ему теперь со всем этим делать? От ворот уйти непозволительно, а принцессу и трогать немыслимо, и на землю бросить невозможно, и начальник караула на другой стене, ауууу…

Примерно это я понимаю в сумме из перемежающихся покаяниями и извинениями реплик.

Самурай начинает бормотать почти по-человечьи — он боится, будто принцесса лишилась чувств и его не слышит, спрашивает меня трижды — это так или нет. Растерялся он как мальчишка. А, может, он и есть мальчишка.

Я вытряхиваю звон из головы. Привстаю, хватаюсь за наплечник доспеха, отчего парень мгновенно умолкает. И вдруг шмыгает носом. Опираюсь о его накрытую тканью голову, перехватываю спасителя за рог, стаскивая ему шлем на сторону, поднимаюсь на ноги. Снимаю с его головы рукав. Он мне помогает и резче резкого отдергивает руки, когда совместными усилиями мне удается выпрямиться. Парень снова втыкается рогами в землю. Смотреть прямо мне в лицо ему вообще-то тоже не позволено.

— Встань! — командую я. Честно, не знаю, как к нему обращаться и что за цирк вокруг творится. — Отведи меня в дом! Пусть мне объяснят, как я здесь оказалась!

Он поднимает голову. Ну да. Ему лет шестнадцать, не больше. Он, конечно, воин. Пока еще неопытный, особенно в житейских делах. Глаза совершенно щенячьи. Э, мальчик, нам надо бы кого-нибудь взрослого! Если это все всерьез. Или режиссера этого бредового шоу.

«И на каком языке я разговариваю — он точно не русский и не английский?!» — эта добавка остается при мне, потому что… не знаю, почему. Чего мне требовать от нарядившегося средневековым воином мальчишки, который, к тому же, опутан неясными мне условностями поведения? Шатаюсь, но стою. И он стоит на расстоянии вытянутой руки от меня. Пырится в землю, дрожа ресницами. Не поднимает глаз и молчит. Красивенький, если бы не его странная одежда, в которой ноги из-за пузырей ткани по бокам кажутся кривыми…

Признаться, что это розыгрыш — дорогостоящий, с натурными декорациями, и улыбнитесь, вас снимает скрытая камера, — он не спешит. Я жду, а он честно меня боится.

А если не розыгрыш, тогда? Мои действия?.. Признаваться ему, что я не та принцесса, которой он тут кланяется, мне отчего-то стыдно. Словно я украла этот титул, и этот сад, и это разноцветное светящееся пятно в ночном небе, и все остальное, что может прилагаться к положению принцессы в сказочном, но совершенно чужом краю.

Ну и то, от чего я проснулась — тоже прилагается. Меня только что пытались убить. Не очень уверенно, трусливо и подло, во сне, но ведь пытались! Вряд ли про меня снимают триллер.

Пауза затягивается, с каждой секундой становясь все более неловкой.

На счастье — и мое, и моего защитника, которому ни ворот не покинуть, ни босую заблудившуюся принцессу в дом не доставить, — взрослые все-таки нашлись. Такие же — с трям-брям суровыми мужскими погремушками. Тут вам и сабля, и цепочки, и пластинчатое оплечье, какие-то цацки на груди — вроде амулетов с подвесками, и красные хохолки на рогатых шлемах. Бегут, бренчат, топочут. Целый отряд, все с суровыми каменными мордами. Начальник караула и четверо сопровождающих. Только я уверилась, что все вокруг взаправду. И тут их разукрашенный вид и напускная серьезность убеждают меня, что все вокруг карнавал. Понарошку. В какие игры мы играем?..

Мальчишка не ждет, пока его прогонят, оставляет меня на милость старших, благо я уже сама держусь вертикально. Спешит к воротам и замирает игрушечным солдатиком у резного столба, возле которого нес караул до моего появления. Не шевелится. В деревне реконструкторов кипиш: сверканье глаз, бренчание пластинчатым доспехом, суровое выражение лиц и прочее недовольство. Принцесса Мия, как вы здесь оказались?

Развожу руками. Тот же вопрос, братцы. Сама его только что задавала. Надеялась, вы мне про это расскажете, но вы, похоже, тоже не в теме…

* * *

Не очень-то и принцесса

Стража поспешно кланяется, прикладывая руку к сердцу, начальник караула — вот это уже записной самурай, а не ряженый, даже издали видно, что родился он сразу в доспехе — лишь подкрепляет кивок резким, полусекундным жестом: сжатый кулак соединяет с открытой ладонью. И строго смотрит мне в лицо.

Очень неприятно смотрит. С большим неодобрением и непониманием. Глаза как буравчики, щеки дубленые, словно кора дерева, резкие носогубные складки, над жестко сжатым тонкогубым ртом узкая полоска усов, поведение уверенное. Азиатские черты в лице словно смешаны с европейскими. Не могу по фенотипу определить страну, в которой мы находимся. На вид дядьке сорок плюс. Неприятный тип. И усы ему не идут. Из-за них он похож на киношного злодея.

Падать нельзя, а то опять начнут меня хватать и путаться в моих простынях-рукавах. Надо как-то без этого. Сознание я не теряю, однако ноги подкашиваются. Накатывающая волнами слабость и выверты с вертикальной устойчивостью начинают меня подбешивать, но сделать с ними ничего не могу. Они — не следствие попытки меня придушить, это что-то другое. Ощущения, словно я неделю-другую валялась в отключке, а теперь снова учусь ходить и пользоваться руками. На первоначальном адреналине это получалось как-то само собой, но сейчас запал иссяк. Удерживаю себя в прямом положении только неимоверным усилием воли. А что сказать, не знаю.

Молчу. Как-то растерялись у меня слова. И ощущение, что все понарошку, подтаяло и дало лужу неуверенности. Потому что все становится очень даже взаправду. Я что-то не то натворила, и меня сейчас будут учить хорошо себя вести.

— Мое уважение, принцесса Мия, — каркает усатый. — Прошу простить, что напугал вас. Вы тоже меня напугали. Юной девушке не следует гулять вне дворца ночью, в одиночестве и в столь неподобающем одеянии. Прошу вас, пойдемте.

Не дожидаясь согласия, берет под руку, безжалостно впиваясь мне стальными пальцами выше локтя, поворачивает вокруг себя и тащит назад во дворец. К лестнице у главного входа, а не в мою садовую калиточку. Никакого уважения, почтения, благоговения, как у безбородого привратного щенка, в этом матером бульдоге не ощущается. Похоже, для него слово «принцесса» — пустой звук. «Пойдемте» — тоже. Если б я сопротивлялась, мы бы все равно пошли, куда решил он, а не куда хочу я.

Какая я тебе юная девушка, лихорадочно соображаю я. Я взрослый полноценный член равноправного демократического общества, мне… Я…

И тут я понимаю, что не знаю, кто я. Откуда я, кто по профессии, сколько мне лет. Есть ощущение немалого бэкграунда и некоторого опыта, но… Мия… Принцесса Мия… Меня зовут не Мия, я Мария!

Больше ничего. Пытаюсь крутить головой, но бульдог волочет меня жестко, не позволяя ни вздохнуть, ни споткнуться. Проклятье, мне это снится? Или приснилось то, что не эта чертова безвольная кукла-принцесса?

Подумать и осознать собственную растерянность мне, впрочем, не дают. Если я кто-то другой, не принцесса Мия, то я тут всего-то с час, но чувствую: за что-то не любят меня в этом вашем дворце. Ни меня нынешнюю, ни Мию прежнюю.

Пусти, придурок, ты делаешь мне больно!..

Вместо возмущенных и обвиняющих слов с моих губ срывается обиженный писк, на который грубиян не реагирует. Но мы уже ввалились в боковую дверь рядом с главными вратами. Она не раздвижная, как внутри дома. Распахивается наружу по легкому стуку моего сопровождающего, словно нас с той стороны ждут. Входим, вернее, меня втаскивают, только мы вдвоем. Прочая стража остается на крыльце.

За дверью нас, мелко кланяясь, встречают два лакея в синих халатах, похожих на кимоно, но с узкими рукавами, перевязанными крест-накрест до локтя веревочками. Они частят поклонами и семенят в своих длинных одеяниях впереди, освещая двумя тусклыми лампами путь. В лампах язычки огня, как в фонарях над площадью. Я понимаю, что это слуги. У них странные прически — длинные волосы зачесаны вверх и собраны на макушке в кичку, но не полностью, остаток волос свисает сзади до шеи. Один слуга наполовину седой, другой помладше.

Железные клещи на моей руке наконец разжимаются. Дубленая морда отходит в сторону и замирает, удовлетворенный происходящим. Мы в скудно освещенном и абсолютно пустом, если не считать помоста в конце, зале с колоннами. Пол деревянный, крашеный в темно-красный цвет. Кондовый такой пол, как в коммуналке старого фонда. По нему отлично топать, грохотать, бесить соседей снизу. Колонны и потолочные балки тоже красные, потолок и стены, где не теряются в темноте и можно рассмотреть, по темно-синему расписаны золотыми и красными драконами. На помост ведут пять или шесть ступеней. На ум приходит словосочетание «тронный зал». Но трона на помосте нет. Нет даже циновки с подушками. Просто голый настил, покрашенный все в тот же красный цвет.

Потом что-то происходит, словно во дворце прозвучал сигнал тревоги.

Вокруг меня резко взвихряется суета, из темноты набегают служители, призывают няньку, лекаря, гадателя-предсказателя, госпожу то ли Этоси, то ли Итоси, если она не в спальне супруга. Если в спальне, не вздумайте будить господина! Меньше шума! Принести воды? Заварить чай? Поставить согреться ужин? Принести одеял? Туфельки? Полотенце? Как же так? Ой, радость-то какая, принцесса Мия поднялась с постели! Ой, горе, принцесса Мия вылезла в окно в приступе лунной болезни!..

Я и так не в себе, голова кругом. Если они не остановятся и не прекратят галдеть, я окончательно чокнусь.

Чем меньше шума они пытаются создавать, тем больше получается суматоха. Я белым привидением стою в центре беготни, человек уже примерно двадцать создают видимость, будто очень помогают, на деле же не занимаются ничем. Мне бросают под ноги тряпку, пытаются отереть ступни смоченным в теплой воде полотенцем, дергают за подол, ахают над испачканной одеждой и разбитой коленкой. А я стою и держу в крепко сжатом кулаке клок волос душителя. С каждым мгновением понимая, что смысла в этом ноль. Черные длинные волосы здесь у всех, вообще у всех — у женщин и у мужчин. Кроме, разве что, вон того полуседого дядьки и совсем седой тетки с полотенцами и тазом — той самой принцессиной няньки. Две трети из тех, кто вокруг меня, растрепаны — их подняли с постелей, всех можно рассмотреть. Поэтому выглядят так, словно волосы я рвала именно у них. А я даже не знаю, женщина или мужчина хотел лишить меня жизни.

Суета останавливается так же резко, как взвихрилась, а голоса смолкают по тихому щелчку раскрытого веера. Не вижу, откуда она вышла, но на помост неспешно поднимается величавая госпожа в красном с золотом халате поверх такого же пространного белого одеяния, как на мне. Белое и красное с золотой вышивкой волочится за ней по полу. Волосы у госпожи распущены, а лицо она по глаза прикрывает веером.

За ней тянется вереница сонных и перепуганных фрейлин — другого слова я для сопровождающих теток подобрать не могу, — их человек семь-восемь, на помост они быстро накидывают принесенных с собой подушек, на край ставят свечи в керамических блюдцах.

Бульдог снова берет меня под руку, на этот раз бережнее, и торжественно ведет ближе к помосту.

Госпожа садиться в подушки не торопится. Она наступает на одну, благосклонно кивает приволокшему меня грубияну и осуждающе смотрит поверх веера на меня. Взмахивает рукавом на фрейлин, чтобы не шептались. Рассмотреть в деталях ее не могу. Свет неверный, снизу вверх. Пляшут тени, мутится в глазах. Она высокая — выше сопровождающих ее девушек, у нее ледяная выдержка и спокойствие. Высокий лоб, очень длинные волосы, длиннее, чем у меня. Черным полотнищем они спускаются у нее за спиной почти до земли. И у нее вообще нет бровей.

Я безотчетно поднимаю руку и щупаю свое лицо. У меня тоже нет бровей. Вернее, на месте, где они должны быть, ощущается легкая щетинка — словно брови были сбриты и только-только начинают отрастать.

Удивление, видимо, отражается на моем лице. В отличие от госпожи Этоси, я неплохо освещена повсюду расставленными и взятыми в руки служителей свечами, фонарями и лампами.

— Мы рады, — звонким чистым голосом произносит госпожа Этоси, — что болезнь наконец-то отступила от принцессы. Но, милая моя названная дочь… Во-первых, почему вы позволяете себя разгуливать по дворцу и возле него без хотя бы нижнего платья? Во-вторых, как вы сюда попали? Только не сочиняйте сказок!

Меня от ее вопроса, как ни странно, отпускает. Отрадно, что не только я озадачена дурацкими проблемами моего попадания неизвестно откуда неизвестно куда, но и все вокруг меня тоже в изумлении и даже чуточку в негодовании.

О-о-о! Подруга, и к тебе у меня все тот же вопрос. Да и со сказками сегодня все сложно. Тут вокруг — одна сплошная сказка. Невежливый дядька ничего не прояснил, а сама я не в состоянии ни ответить, ни спросить. Даже не знаю, чем можно еще добавить маразма ситуации.

Я сглатываю комок в горле и отвечаю абсолютно искренне и максимально честно:

— Я не знаю!

Пугаюсь от того, как пискляво звучит мой голос. Никакой твердости и уверенности, которые я пыталась в него вложить, не получается. Придавили мышь в дверях.

Строгость во взгляде госпожи превращается в снисходительность. Пожалуй, даже в презрительную жалость. Могу поклясться, что веер прячет сейчас высокомерную улыбку.

Перед помостом бахается на колени дворцовый служитель, за неимением рогов, втыкается в нижнюю ступеньку лбом.

— Милостивая госпожа Этоси, за лекарем уже послали! — докладывает он.

— А зачем нам лекарь? — надменно удивляется госпожа, и, кстати, удивляет этим меня.

Моему слабосильному телу, которое водит то вправо, то влево, то на подгибающихся коленках вниз, не помешал бы хороший врач.

— Ничего срочного нет, ночью лекарь не нужен, — взмахивает рукавом Этоси. — С принцессой Мией все в порядке. Она долго болела, но вижу, что выздоравливает. Пусть отведут ее в верхнюю дальнюю спальню, закроют ставни и дадут на ночь горячего куриного бульона с травами и маслом. И пусть последят, чтобы она не ходила во сне, а то опять поднимет на ноги весь дворец. Лекаря отложим до завтра.

— Милостивая госпожа Этоси! За гадателем послали тоже!

— Вот и правильно. Гадатель обходится дешевле, гадатель подождет. Утром. Все остальное — утром. Не будем беспокоить господина моего Шестого принца, он устал от дел дневных и изволит пребывать в опочивальне. Слишком много шума по мелкому поводу. Разойдитесь. Всем спать.

С этими словами госпожа Этоси складывает веер и, так не дав разглядеть себя, быстро отворачивается и удаляется во тьму.

А меня снова хватают под руки — с одной стороны седая служанка, с другой слуга в синем халате, и волокут в ту самую дальнюю спальню. Путь туда правда долог. Спальня расположена в одной из виденных мной башенок, под красивыми завитками крыши. В этой спальне не убрано, пыльно, пахнет мышами и старым сундуком с оттенками плесени, что неудивительно при здешнем влажном воздухе. Комната выглядит не то, чтобы вовсе нежилой, но некоторое время забытой. Впрочем, вся часть дворца, по которой мы идем до новой комнаты, выглядит нежилой, заброшенной. Пыль, скрип рассохшихся половиц, мыши и пауки — это я замечаю по дороге.

Служитель усаживает меня на развернутый на полу, косо, относительно геометрии комнаты, положенный матрас и уходит. Но удаляется недалеко, пыхтит за дверью. Видимо, будет охранять, чтоб снова не сбежала. Правильно, пусть бдит. Седых и полуседых людей я сейчас не опасаюсь.

Нянька быстро прибирает разбросанные вещи — какие-то свитки, рисунки, убирает в нишу музыкальный инструмент, похожий на лютню, но с меньшим количеством струн. Прикрывает стенные шкафы, проводит подолом по низкому столику, протирая его.

— Теплый бульон сейчас будет, маленькая госпожа, — говорит она и гладит меня по голове.

Когда наклоняется, я различаю в дыхании слабый запах спиртного. Мелькнула догадка, что няньку отвлекли и подпоили, или она что-то праздновала в то время, как воспитанницу душат подушкой. В момент преступления за воспитанницей она не присматривала.

— Жаровню и курильницу я тоже велела прихватить, — продолжает суетиться нянька. — Ну… Как же это вы. Вы же знаете, что госпожа Этоси не любит беспокойств, непорядка и шума не ко времени. Она вообще не любит шума с нашей стороны дворца. Будет завтра весь день всех гонять и ругать из-за того, что не выспалась, и теперь из-за этого плохо выглядит.

— Не знаю, — повторяю я еле слышно.

— Наверное, все же следовало бы пригласить лекаря сейчас, — качает головой она. — Ходить во сне при ущербной луне — это ж здорово вас болезнь поломала…

Тетка всхлипывает и прижимает к глазам край рукава. Смотрит на меня грустно и вопросительно. На щеках у нее от выпивки алеет румянец. Не знаю, это пьяные слезы, или она искренне за меня беспокоится. А я… у меня нет и не может быть к ней теплых чувств, я ее впервые в жизни вижу. Первое время сижу равнодушной куклой. Потом ложусь на кровать, натягиваю услужливо поданное одеяло, холодное от сырости.

— Не надо бульона, — говорю я. — Курильницу тоже не надо, только жаровню.

Если я правильно помню и понимаю, что такое жаровня. С бульоном и курильницей меня никто не слушает, такая вот я принцесса, слово мое для прислуги ничего не значит. Бульон все-таки соглашаюсь выпить. Курильница мне отчаянно не нравится — ее ставят на жаровню, поверх дырчатой медной крышки, крошат туда какие-то сухие травы, и она отчаянно воняет. А окна в этой спальне не открываются настолько же свободно, как в той. Закрыты ставнями, заперты на замки.

Я теперь, похоже, под арестом.

Седая женщина сидит на полу со мной рядом, пока я не согреваюсь и меня не начинает клонить в сон. Я сначала пытаюсь не давать себе спать. Хочу найти внутри себя ответы на множество вопросов. Цепляюсь за воспоминание о коммуналке, проскочившее по ассоциации, но оно тоже какое-то не мое, никуда не приводит. Словно я открыла из коммунального коридора дверь, а за ней — тьма и пропасть. Без малейшего проблеска хотя бы одной звезды воспоминания. Поэтому быстро сдаюсь — не хочу смотреть в эту пустоту, она меня угнетает сильнее, чем непривычная и необычная сказочная действительность вокруг. Быть может, под охраной служителя и за запертыми ставнями мне не стоит опасаться, что душитель вернется?..

Богиня

— Эй, эй! Ты спишь? Ну-ка, ну-ка, открой глаза. Поговори со мной…

Ночь, темнота. Скрипы и шорохи старого дома. Курильница уже отвоняла и затухла, жаровня остыла. Я отлежала себе бок до ломоты на старом жестком матрасе. Теоретически — со мной рядом никого нет. Слуга спит в коридоре поперек порога — чтобы охранять спальню от злых духов. Так сказала старая нянька принцессы Мии. Вот захочет злой дух снова посетить меня и похитить маленькую госпожу через окно — а старый глупый пьяный Сун тут как тут. Дух споткнется, смутится и исчезнет. Можно под окнами еще стражу погонять — чтоб доспехом побренчала. Оно — бренчит когда, им специально пластинки подвешивают и колечками украшают — хорошо от привидений и духов и помогает, и еще от сглаза. Хорошо бы кричать еще или песни петь, но этого наш господин не позволит, скажет: не разводите тут деревню!..

В тишине слышу, как старый Сун раскатисто храпит. Они там с нянькой некоторое время сидели вместе, шептались, смеялись, наверно, выпивали. Была у няньки фляжка за пазухой. Потом нянька попрощалась и ушла, а я заснула. Но если так под дверью храпеть, привидению и спотыкаться не нужно — еще до подхода к двери захочется исчезнуть. Метод не хуже, чем песни.

А теперь некто щекочет меня по лицу чем-то пушистым. Меховушкой или перышком. И шепчет:

— Ну проснись, ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!.. Ну! Иц-иц! У меня же получилось? Я же не ошиблась?..

Если долго канючить ноющим голоском, своего обязательно добьешься. Открываю глаза в темноте и тут же ощущаю сабую дрожь пола — радостное подпрыгивание и легкий топоток рядом с моим матрасом.

— Я знала-знала-знала!.. — шепчет, почти мурлычет этот кто-то нежным голоском. — Я знала, что у меня все получится! Иц-иц! Ура-ура-ура!..

Протягиваю во тьму руку и хватаю мягкое. Кошачий загривок? Нет. Лисий хвост! Теплый, плотный, шелковистый.

Обладатель хвоста замирает. Держу его крепко, чтоб не смылся. На привидение не похоже. Хвост осязаемый и даже слегонца пованивает псиной. Тот самый это злой дух, который хотел похитить маленькую госпожу или еще какая вредоносная нечисть, мне уже поровну. Я в дурной сказке. Бредовая действительность понарошку-не понарошку начинает меня раздражать. Если не сказать — бесить.

— Ты кто такое? — спрашиваю хрипло.

— Миу-миу-миу! — восторженно пищит пойманная мной шелковая шкурка, и делает попытку снова радостно попрыгать.

Взмахивает в темноте длинными рукавами наподобие тех, что на моей одежде, задевает ими мои руки — движение скорее угадываю, чем вижу. И в воздух из рукава, как у принцессы-лебедь взлетает огромный желтый светляк. Настоящий, живой, с крылышками и светящейся попкой. Только свет, который он разливает вокруг, очень ярок для светляка, похож на слабую лампу накаливания ватт в двадцать пять. Светляк басовито жужжит, делает оборот по комнате и садится на потолок, пошевеливая крылышками.

Хвост в моей руке в это время мелко и терпеливо подрагивает. Лежу и пялюсь на существо возле матраса. Роста в моем госте сантиметров пятьдесят. И это точно не человек. Лапки молитвенно сложены на груди. На мордашке счастье. Часто моргаю. Существо никуда не исчезает. Лыбится, радуется. Словно то, что я поймала этого непойми кого за хвост — высшее достижение, к которому шли годами, и вот — удалось!

Разжимаю руку, отпускаю хвост. Хочется спрятаться под одеяло с головой, но подавляю порыв.

Существо спохватывается, подбирает рукава, семенит к двери и лисьими хвостами, которых у нее, оказывается, несколько — не могу в движении сосчитать количество — шустро начинает заметать в щель под дверью какой-то мусор — бумажки, сухие цветы, лоскутки ткани, которые вылетают из-под кривоногих тумб и пузатого шкафа.

— Чтоб не видно было под дверью свет, — объясняет оно.

На существе оранжевое многослойное кимоно с белым цветочным рисунком — изображено что-то вроде зрелых одуванчиков, выпускающих зонтики. Нижние слои одежды светлые, самый верхний — насыщенного огненного оттенка. Движется существо легко и изящно, словно танцует на тонких лисьих лапках. Руки у нее почти человеческие, разве что пальчики короче и с темными коготками, а мордашка девчачья, забавная. Большеглазая, с аккуратным носиком, с рыженькой челочкой, зачесанной на сторону, миленькая до неправдоподобия — словно сбежала из мультфильма. Волосы пушистые рыжие. И огромные лисьи уши на изящной головке. Мягкие, с белой шерсткой внутри и с окантованными черным кончиками. Уши шевелятся, реагируют на звуки, и за эти уши ее очень хочется потрогать, чтобы убедиться в реальности происходящего.

— Ну? — подбегает оно ко мне, закончив с мусором. — Проснулась? Готова говорить? — И подпрыгивает на месте то ли от нетерпения, то ли от неуемной энергии.

— Ты кто? — повторяю я уже отчетливее.

Существо прекращает суетиться, встает, выставив ножку, подбоченясь и картинно расстилает передо мной полдюжины пыльных хвостов.

— Я Миу, — объявляет она, вздернув носик и развернув на меня уши. — Истинная богиня!

— Здорово, — говорю я, даже не пытаясь хотя бы сесть или отбросить одеяло. — А кто я?

Поза богини немного теряет картинность. Лапкой Миу чешет носик, чуть приопускает ушки. Скользят по полу запаутиненные хвосты, подметая прямо к моему лицу клок какой-то мусорной дряни, прицепившейся к шерсти.

— А ты разве не помнишь? — с подозрением спрашивает богиня.

— Почему же, — говорю я. — Помню. Меня зовут Мария. И я жила в каком-то другом месте. Не здесь.

— Иц-иц-иц! — окончательно теряет гордую позу богиня и по-лисьи щелкает зубами, прядает ушками. — Так не должно быть! Совсем-совсем! Ты нужна мне настоящая!

— Слышь, ты, глюк! — я начинаю вылезать из-под одеяла с намерением поймать эту дрянь за шиворот или за хвост и хорошенько встряхнуть, чтобы вытряхнулась правда. — Кто мне все это устроил? Ты, одуванчиковая фея, хозяйка всего этого дурдома?

Миу пятится к шкафу, уворачивается от моего хватательного движения, подбирает хвосты под юбку, скребет пол коготками, загораживается от меня детскими розовыми ладошками.

— Подожди-подожди-подожди! Не злись! — восклицает она. — Так тоже можно! Я не хотела тебя ничем обидеть! Я не нарочно! Я нечаянно!

Сажусь обратно на матрас. Устала от одной попытки встать. Мне не поймать эту рыжую дрянь. Она ловкая, а я нет.

— Что можно? Как — так? Давай, рассказывай, чучело!

У меня правда нет сил. Ни злиться на нее, ни ловить. Я наконец-то смотрю на свои вытянутые вперед руки. У меня не только волосы не мои. У меня и руки не мои. И все тело не мое. Какие-то птичьи лапки — что ручки, что ножки. Тонкие и бледные до синевы. Ребра под одеждой, проведя рукой, пересчитать можно. Ясно, от чего меня шатает при ходьбе — доходягу на улице сдувает ветер, а в доме носят из угла в угол сквозняки.

Девочка-лисичка поводит ухом в сторону двери, где на несколько мгновений смолкает храп. Но пренебрежительно машет на дверь рукавом, когда мерные звуки возобновляются. Делает в мою сторону несколько осторожных шажков.

— Ну… я вообще не так хотела, — сообщает необыкновенно ценную информацию она. — Но так все же лучше, чем никак. И для тебя тоже.

— Да уж, — киваю я. — А с начала начать не хочешь?

— А ты точно не обиделась? Иц? Нет-нет-нет?

— Пока не знаю, — говорю ей. — Не полностью понимаю, что произошло. Хоть кто-то должен мне объяснить, где я нахожусь, что здесь делаю и как вообще сюда попала?

Она согласно кивает.

— Я охраняю твою семью, — сообщает Миу. — Тебя зовут Мия, меня Миу — это в честь меня. Мы почти тезки… Ты теперь старшая своего рода, и я должна тебе помогать…

И умолкает.

— Давай, давай, — подбадриваю я. — Продолжай. Меня зовут не Мия, а Мария.

— Все равно похоже.

— Выкладывай правду. Должна помогать. Должна была помогать той принцессе, которая Мия. Но я — не она. Что ты натворила?

Миу опускает уши, отводит глаза. По уходу от прямых ответов уже догадываюсь, что сейчас будет откровение про какой-то косяк.

И не ошибаюсь.

— Настоящая Мия умерла, — очень сильно грустнеет мой многохвостый хранитель. — А я… я не смогла связать оборванную жизненную нить. Я не умею. Сначала старшей в роду была не Мия, а ее сестра — принцесса Хана, я помогала ей. Но тоже… бесполезно. Я совсем маленькая, понимаешь? Потому что ваш род маленький, состоит теперь из одной тебя. И мне пришлось занять в другом месте похожую нитку, чтобы род не пресекся. Я думала, ты все поймешь. Прости…

Сглатываю сухим горлом. Спрашиваю:

— И… что мне теперь делать?

— Как — что? — встрепенулась богиня, плеснула огненными рукавами, выпустила и разложила вокруг себя по полу хвосты. — Ты же принцесса! Возвращать нам былое величие! Чем больше род, тем сильнее хранитель. А я буду тебе помогать!

Молчу. Растираю ледяными ладонями холодное лицо. Где тот теплый вечер, что так радовал меня в саду? В башне сыро и холодно. Говорю:

— Ты, наверное, не только маленькая, но и глупая совсем? Это не мой род, не мой дом, не мой город. Где я сейчас? В Китае? В Японии?

— Нет-нет-нет-нет-нет! — фырчит девочка-лисичка. — Ты не поняла. Здесь нет Китая в Японии. Ты на Журавлином холме, на Шестой улице у ворот Удэн, во дворце господина Шестого принца, твоего батюшки. Только я не охраняю род принца, я охраняю род твоей матери. Настоящей Шестой принцессой была она, к нему титул перешел по праву мужа. Поэтому я защищаю не его, а тебя. Я с тобой. И такая маленькая. Вот если бы я принадлежала к императорскому роду… — она мечтательно закатывает янтарные глазки.

— Что тебе конкретно от меня надо? — обрываю богине сладкие мечты.

— Да нет, ничего, — возвращается с небес на землю она. — Просто живи…

— Легко сказать, — вспоминаю душителя и его подушку, набитую чем-то твердым вроде гречневой лузги. — Меня только что пытались придушить подушкой, знаешь? А теперь заперли в какую-то тюрьму.

— Это не тюрьма, — объясняет она. — Это комнаты принцессы Ханы. Она здесь рисовала и встречалась со мной, чтобы вместе нас никто не видел. Я — большая тайна. Меня нельзя показывать чужим.

— А убийца с подушкой? С этим как? Я недолго проживу, если он продолжит на меня охоту.

Мордашка богини становится похожей на хитрую лисью.

— Ну, ты же справилась сама?

— Справилась, — вздыхаю я. — Но что-то мне не верится, что все будет хорошо и человек этот не вернется.

Ищу под подушкой, вытаскиваю сокровище, которое уже следовало бы выбросить и с остальным мусором смести под дверь, чтоб не просачивался свет. Протягиваю клок волос лисичке.

— Вот, я из убийцы надергала. Это чьи?

Она вертит, нюхает, высовывает язык, дотрагивается кончиком. Пожимает крошечными плечиками:

— Не знаю. Но я запомню. — И бросает волосы на пол, в общий мусор. — Ладно, я задержалась у тебя в гостях. Нельзя здесь долго, могут меня заметить. Если что — зови. Только когда никого рядом нет. И не рассказывай обо мне никому!

— Как тебя позвать? — спохватываюсь я, когда девочка-лисичка уже наполовину растаяла в воздухе.

«Миу-миу-миу», — подсказывает она. И исчезает.

Валюсь обратно на матрас, накрываюсь одеялом с головой. Если я принцесса, надо заставить слуг завтра просушить постель. Лежу как в болоте, того гляди лягушки заквакают. И убраться в комнате. Слуги откажутся — сделаю сама. Надо начинать двигаться, гонять кровь в этом тощем тельце.

Бред у меня, конечно, дивный. И с каждым часом становится все дивнее и дивнее. Проснусь завтра в общаге с больной головой, но то, что видела здесь, на Журавлином холме, никогда не забуду.

Не самая сильная в мире богиня

Мечтать не вредно, вредно не мечтать.

Вот это вот всё — бредовое вокруг меня — не пропало. Я проснулась, а оно здесь. И я здесь. Можно лелеять мечты о возвращении в неведомую общагу дальше, можно даже вспоминать, как прекрасен был коммунальный коридор, но глюк упорный, не исчезает…

— Утречко доброе, маленькая госпожа! Подымайтесь, будем одеваться к завтраку!

Голос у старой няньки деланно бодрый, интонации преувеличенные, словно у физрука на школьных соревнованиях. Сразу понятно — она пришла мотивировать на какие-то не очень нужные лично для меня подвиги. Оглянувшись на разбуженного слугу за открытой дверью, она едва заметно кланяется мне от входа. Он тоже кланяется и прикрывает створку, хоть и не до конца. Нянька окидывает помещение хозяйским взглядом. Неодобрительно качает головой. Не мне одной явилась в голову мысль, что в комнате стоило бы серьезно прибраться.

Нянька пришла с кувшином для умывания, тазиком, стопкой полотенец и ворохом разноцветной одежды. И с маленьким ключиком, которым отпирает панели ставень, сдвигаемые внутри комнаты. За ставнями оконные проемы без бумаги, но они забраны резной деревянной решеткой. Очень красивой. И частой, словно сетка. Мне вчера показалось, что это тюрьма? Так и есть.

Комнатка полукруглая, занимает половинку этажа в башне. А у самой башни стены не деревянные с наклеенной поверх тонких реек бумагой, как было в комнате, из которой я вылезла в окно. Башенки в два этажа — что-то вроде опорных колонн запутанного и, видимо, много раз достроенного и перестроенного здания. Стены, внутри которых я нахожусь, сложены из тесаных камней. Когда свет получает доступ в спальню, я наконец-то могу оценить их суровый вид. Судя по глубоким оконным проемам, они имеют немалую толщину. От этого в летнюю теплую ночь в башне сыро и прохладно. В жару, наверное, спасение. Ночью — брррр…

И дверь в комнатку настоящая. Тяжелая и крепкая, на металлических основательных петлях. Хорошо смазанных — не скрипят. Открывается наружу — если поперек порога спит слуга, незаметно не сбежишь.

Я осекаю себя — уже начала думать, как и тут половчее сбежать в окно… Хмурюсь. Вчерашняя встреча с богиней-лисичкой была ли видением? Не знаю… Если все вокруг меня реальность, то и истинная богиня на лисьих танцующих лапках — тоже.

Нянька беспардонно громыхает кувшином о таз, наливает воду, всплескивает руками на беспорядок, бросает куда-то в сторону одежду и макает одно из полотенец, выкручивает, спешит протирать пыль и собирать хлам — бардак беспокоит ее гораздо больше, чем маленькая принцесса.

Она параллельно бормочет — у них здесь традиция проговаривать мысли бубнящей скороговоркой, я уже поняла. Или традиция много шуметь, чтобы пугать привидений.

Поневоле слушаю ее излияния. Тетка обещает прийти с веником и вымести всю пакость с пола — что это тут разбросано? Разорванная писчая бумага, птичьи перья, сушеные хризантемы, кедровые иголки, нитки, лоскутки, костяные пуговицы, ремешок от туфельки… Ой, наверное, это не простые вещи. Если хотите, маленькая госпожа, мы все это соберем в отдельную коробку на память о сестре… Ох, не переживайте, мы позаботимся, чтобы призраки больше не появлялись и не звали вас за луной. Кто это был, маленькая госпожа? Злобный дух, насланный колдунами? Семейное привидение? Новая заблудшая душа? Не печальтесь, госпожа, придет гадатель, укажет виновных, мы примем меры.

Проговорите свои мысли вслух, маленькая госпожа, плохие духи боятся слов и шума, что ж вы молчите все время? Вот хорошо, что няню вызвали из деревни. Она-то уж думала, служба ее окончена и можно заняться собственными делами, ан нет. Не справляются без нее. И кто будет ухаживать за маленькой госпожой, если няня снова уедет, на этот раз навсегда? Сама госпожа совсем не умеет содержать себя и свою комнату в порядке, и старшая принцесса не умела, да упокоится она с миром под темной луной…

Я бы и рада поддержать разговор, да и спросить кое-что мне хочется. Но слово вставить некуда. Остается догадываться. Это комната старшей сестры принцессы Мии, той девочки, чья нить жизни тоже оборвалась. На память о сестре остались рисунки, ноты, всякие мелочи. Что-то плохое случилось с сестрами, в теле младшей из которых теперь живу я. Потому что мелкая рыжая богиня что-то натворила, не успела и вообще не ожидала. Ну что, какая принцесса, такой у нее и покровитель. И пока я справляюсь с душителями сама, помощи мне не будет. И объяснений не будет, потому что чем больше шума, тем меньше вокруг привидений.

Меня берет злость. Прервать бы все это, уронить звонкий медный таз. Хотя бы в зеркало посмотреться — понять, сколько принцессе лет. Мне кажется, что совсем немного. Малолетка она. Вслед за злостью накатывает волна апатии. И это плохо. Когда так эмоционально качает — не все нормально с головой. Хотя, о чем я. Естественно, что у меня ненормально с головой, раз я — не я.

Единственное что радует — внезапно замечаю на двери внутренний запор, который не увидела вчера. Там есть внушительная такая щеколда. То есть, не только меня могут тут ограничить в передвижениях, но и я могу заблокировать неугодные визиты. Вот это — хорошо. Этим я непременно воспользуюсь.

— Асен, я еще нужен или могу идти? — заглядывает в едва приоткрытую щелку слуга, топтавшийся за порогом.

Нянька — я теперь знаю ее имя — машет ему рукой, мол, свободен, уматывай.

Дверь окончательно затворяется, и даже слабый налет церемониальной вежливости с Асен слетает. Она стаскивает с меня одеяло.

— Ну же! — объявляет мне Асен. — Довольно лениться, девочка. Вставай! Господин Шестой принц скоро сядет завтракать.

Почтительна она с принцессой только при посторонних. То ли у принцессы с Асен с детства очень близкие отношения, то ли она тюремщик, ничем не ограниченный в вольностях с заключенным. Я пока не разобралась. Жалеет она меня — это да. Но и обращается со мной как с котенком.

Наконец решаю, что, если я сама не положу конец всему, что мне не нравится на данный момент, никто этого не прекратит. Хватит быть нежной и слабосильной маленькой принцессой. Нужно становиться собой. Как вчера вечером, когда боролась за свою жизнь.

Но я представления не имею, что мне делать, как себя вести. И это тело мне мешает, у него другие рефлексы. Оно нежное и слабое. Идти старается по ниточке крошечными шажками, одежду запахивать как можно плотнее, рук не поднимать, смотреть в пол и глазами по сторонам не водить. Нормально и свободно двигаться приходится принуждать его дополнительным усилием воли — оно не умеет. С этим тоже нужно что-то решать.

Выхватываю и забираю себе одеяло обратно, заворачиваюсь в него и сажусь. Головокружения нет.

— Почему меня здесь заперли? — спрашиваю у няньки.

— Если бы ты не доставляла господину Шестому принцу и госпоже Этоси столько забот и огорчений, тебе предоставили бы комнату рядом с большими покоями.

Это упрек. И я спрашивала немного не про это, но ладно. Нянька продолжает возмущаться:

— Ох, правду говорят, если в семье девица, хлопот с ней с возрастом будет только больше и больше. Ни на миг нельзя оставить. Это надо же было сделать — в окно вылезти и прямиком на стражу выйти! Как так можно! Такой позор! Без платья! Это же мужчины!

Бурчу:

— Я не нарочно.

— Пусть не нарочно, но что же люди скажут? Вот, ночуйте теперь взаперти и в башне!

Пожимаю плечами — мне решительно все равно на каких-то там людей. Я сама-то не знаю, что по поводу всего случившегося сказать. Интересно, принцесса Хана тоже была сослана в башню за провинности или сама сбежала сюда от семейных правил?

— Умывайтесь, одевайтесь, поторапливайтесь, — тормошит меня Асен. — Вас ждут к завтраку.

— Я не голодна, — огрызаюсь я, хотя это неправда.

— Да это как хотите! — психует от моей неторопливости Асен и начинает сама причесывать и одевать меня. — Поедите, когда проголодаетесь, кухня весь день открыта, сами пойдете и прикажете подать, или я принесу. Но чай господину Шестому кто будет подавать? Не я же? Нужно соблюдать ритуалы и дворцовые традиции! Давайте же скорее, вот нижнее платье, вот среднее, верхнее, пояс, господин Шестой принц снова будет гневаться, если вы опоздаете…

* * *

И вот — я обсыпана белой пудрой, завернута в несколько слоев шелковой ткани, обвязана поясом с кистями, обута в крошечные туфельки поверх белых носочков, причесана — на голове сложный узел, скрепленный волнистыми длинными шпильками — и вытолкнута на лестницу из полукруглого башенного убежища. Выгляжу, вероятно, как чудовище — макияж тут странный. Много-много пудры, красные точки помады на губах, вместе похожие на сердечко, и капельки красного по центру щек, черные, чуть вытянуте в крошечный овальчик мазки бровей посередине лба. Зеркала нет, но по моим представлениям, на лице у меня нарисована мордочка рыбки. Шелковые полотнища — несколько бледно-лимонных и салатово-зеленых мантий наложенных друг на друга, каждая следующая свободнее предыдущей — тянутся за мной по полу, шагать нужно как привыкло мое тело — по ниточке, крошечными шажочками, ставя ступни как можно ближе друг к другу. Иначе запутаешься и грохнешься.

Вспоминаю чудовищный китайский обычай бинтования женских ног, когда ступня складывается и становится похожа на копытце. По-моему, тогда это называлось ножки-лотосы, но могу и путать. Боги этого мира миловали от такого, и на мне обычные тряпочные туфельки модели «здравствуй, плоскостопие», довольно скользкие из-за войлочной подошвы. Так что во все этом одеянии и с угрозой все время просыпать с лица рисовую пудру, которая плоховато ложится на кожу, в скользкой обуви и в бесконечных шлейфах и рукавах, двигаться можно не быстрее и не ловчее китайской дамы на ступнях-копытцах. Но тоже своего рода искусство, не каждый так сможет. Я, пока не задумываюсь — могу. Стоит задуматься, превращаюсь в сороконожку, которая забыла очередность перестановки ножек.

Проговаривать мысли вслух Асен перестала, то ли надоело, то ли угроза нападения духов и привидений на беззащитную меня миновала. Зато я узнала, что господину Шестому принцу, отцу несчастной принцессы Мии, уже доложили о моей вчерашней заоконной вылазке и контакте со стражей в неподобающем виде, но он ничего по этому поводу никому не высказал. Скорее всего, рассердился, и характер свой выплеснет на меня прицельно, раз другие избежали его неудовольствия. Поэтому на церемонии подачи чая мне следует пониже льнут к полу, стелиться, кланяться и ничем его не раздражать — маленькая госпожа ведь знает, как себя вести?

Ха-ха два раза. Я вообще ничего не знаю. О чайной церемонии — в том числе. Разве что могу облить кого-то чаем. И кланяться занятие не по мне. К тому же, любое движение, включая поклон, очень неудобно в шуршащих и волокущихся длинных одеждах. Ну… лечь-то на пол я могу. А дальше?

Впрочем, что я теряю? Я же на самом деле не маленькая госпожа. Хуже того, что мне уже устроила одна рыжая многохвостая мелкая шкура, что они смогут мне сделать? Посадят в башне на хлеб и воду? Еще что-нибудь придумают? Если и смогут, то мне уже плевать. Смириться и плыть по течению у меня не получится. Уже не получается. Просто потому, что я не разбираюсь в местных течениях, а, если совсем расслабиться и растечься лужей, ночной душитель вернется и доделает недоделанное. В общем, состояние у меня встрепанное, и пудра с лица так и сыплется за ворот мантий.

Принцесса Хана умерла. Принцесса Мия умерла. Матери у них нет, есть батюшка Шестой принц, у которого дочь в услужении. И есть властная мачеха госпожа Этоси. Как мне быть? В Золушку играть? А если это заговор? Зачем меня притащила сюда лисица? Легко сказать: «Просто живи». Когда кому жить было просто?..

Ну, хорошо. Живу. Тогда по моим правилам.

Я не кланяюсь. Я не такая. Я спортсменка, комсомолка и просто красавица. Ну, мне так кажется. Могу же я помечтать о прошлой настоящей жизни? Поэтому я выпрямляю спину, непривычную держаться прямо и гордо. Разворачиваю вечно ссутуленные плечи, натягивая спеленавший их шелк. Вздергиваю нос и отстраняю няньку, решившую помочь мне спуститься с лестницы. Делаю решительный самостоятельный шаг и тут же путаюсь в многослойных подолах. На лестнице темно, как в колодце. Свет едва падает из какого-то крошечного окошка под самой крышей. Едва не падаю. Нянька меня хватает под локоть, и я не решаюсь ее оттолкнуть. Просто отвожу от себя ее грубоватые, но заботливые руки.

Итак, либо я наведу здесь свой порядок, либо меня придушат, выбор невелик. Либо мне и вовсе придется отсюда сбежать, забрав лисицу, и скитаться по помойкам. Говорят, лисы в этом большие мастера.

Твердой поступью направляюсь вниз. Это твердая поступь чахоточного цыпленка, но и с этим что-нибудь решим. Для начала нужно все-таки узнать, что к чему. С середины дороги оборачиваюсь к няньке и спрашиваю:

— От чего умерла принцесса Хана?

— Идите, госпожа, не заставляйте вас ждать, — пытается увернуться от ответа нянька. — Господин Шестой принц и так очень вами недоволен!

— Говори правду, или я не сдвинусь с места, — требую я.

Но массивная нянька просто сносит меня со ступеньки, пинает в сторону мой шелковый хвост, берет меня под мышки и несет вниз. Ненавижу насилие.

— Правду!.. — верещу я.

— Не надо вам знать этой правды, — дышит мне в ухо чесноком нянька.

Когда дотаскивает до нижней площадки в башне и ставит меня на ноги, добавляет:

— Нехорошая это правда, ненужная вам. Идите, куда сказано, или…

Она не договаривает. Рефлексы моего тела, его прежние привычки и внутренняя химия берут верх надо мной, и принцесса Мия бросается на Асен со сжатыми кулачками, бессильно бьет ее в грудь и живот. А я совершенно не улавливаю тонкий момент, когда решимость превращается в одержимость, а одержимость в неконтролируемое буйство.

— Правду! — ору то ли я, то ли бывшая принцесса. — Что с ней случилось? Ее душили? Ее убили? Она умерла? Отчего она умерла?

Где-то глубоко внутри мне очень стыдно от этого взрыва, но правду-то знать необходимо! Иначе я последую за старшей принцессой.

Нянька терпит бессильную злобу подопечной, вздыхает, лишь изредка отводя в сторону мои костлявые кулачки, потом берет меня за шиворот и тащит обратно на лестницу. Я продолжаю размахивать руками, но я ей не соперник.

— В таком состоянии вам нельзя предстать перед господином Шестым, — заявляет Асен. — Только еще хуже сделаете. Пойду, скажу, что вам снова нездоровится. Посидите еще под замком, одумайтесь! Завтрак я попозже принесу.

Меня зашвыривают назад в комнату, поворачивается в замке ключ. Под дверью на этот раз никто не дежурит. Шаги грузной Асен грохочут в гулком пространстве башни, удаляясь.

Сажусь на неубранный матрас, тру лицо руками, стирая помаду и размазывая брови, пачкаюсь в пудре. Это была не моя истерика. Это так на возбуждение и неопределенность среагировало чужое тело. Я-то живу с убеждением, что, если не собираешься бить — не сжимай руку в кулак. Смотрю на свою пятерню. Тут даже кулака-то не видно. Воробьиная лапка какая-то…

Ну да что теперь. Срыв досадный, но, может, так и лучше. Приди я на чайную церемонию, позора было бы не обобраться. Мне б хотя бы посмотреть, какие тут традиции и ритуалы. С собственными представлениями о приличном я не вписываюсь в местную жизнь. Все очень чужое. Понятия какие-то средневековые — надо же, пошла к страже, а та состоит из мужчин — и это такой позор. Ну я-то по глупости пошла, а если бы правда беда? Так и погибать, не попозорившись?

И почему принцессе не нужно знание, от чего умерла ее сестра, если саму принцессу меньше суток назад пробовали задушить? Мало мне дурдома от того, что я не я, так еще и окружающее пространство заполнено чужими условностями и бреднями.

Если только лисичку позвать — пусть она хоть что-нибудь объяснит мне.

Прежде, чем пропищать: «Миу-Миу-Миу» — задираю шлейфы, чтоб не путались в ногах, подбегаю к двери и закрываюсь на щеколду. Раз я в к вам не могу, и вы ко мне не войдете. Мяукаю, то есть, зову.

Сначала ничего не происходит. Но прежде, чем я решаюсь повторить, с потолка падает столб пыли, и в нем, чихая и отфыркиваясь, рушится на матрас моя богиня.

— Днем? — возмущается она. — Не надо днем звать на свет! Только в тени! Меня могут увидеть!

Показываю ей на щеколду, говорю:

— Дверь заперта, за дверью никого нет, а во дворце идут какие-то ритуалы. Нам нужно объясниться. Зачем ты меня приволокла сюда в эту чахлую девочку? Что случилось с ее сестрой? Что вообще происходит в этом мире и в этой семье? Я совсем другая, представляешь себе? Я их не понимаю, и они мне не нравятся. Я не могу вести себя естественно, если ты не объяснишь мне правила. Меня скоро запрут в какой-нибудь приют для сумасшедших — настолько я не понимаю, как себя вести!

— Ф-ф-ф! Иц-иц-иц, сколько вопросов и претензий сразу, — морщится богиня и смахивает с ушей грязь на мою постель, до того щедро обсыпанную пудрой. Отряхивается по-лисьи. — У вас недружная семья, плохая. Мне она тоже не нравится. Но я твоя богиня, а не этой семьи. А ты сирота — зачем тебе другие? Живи сама за себя. Хочешь жить по правилам этой семьи — сгибайся, уклоняйся. Если будешь торчать как прямая палка, сломают. Сначала покорись, потом выскользни. Если не хочешь жить по их правилам — ломай правили или уходи от них.

— Мне надо знать, какая опасность мне грозит, — объявляю я, — и кто источник этой опасности. Уходить от них — хорошая идея, но я не представляю себе, куда.

Ковыляю ближе, потому что уже отпустила подолы, и выдергиваю из-под лапок богини одеяло, обсыпанное мелким строительным мусором и крошками штукатурки. На потолке над матрасом теперь лысое пятно, под которым просвечивает бамбуковая решетка. Спасибо, не на голову мне все это осыпалось. Встряхиваю, накидываю себе на плечи чистой стороной.

Богиня соскакивает на пол.

— Я про других не знаю… Это долго, а я тут долго не могу… Светло. В солнечном свете меня легко увидеть чужому. Давай я перепрячусь в тень, а потом поговорим?

— Нет времени, — твердо говорю я. — Я буду задавать вопросы, ты быстро отвечай. Тогда недолго. Кем была мать Мии?

— Госпожа Весенний Цветок, Ли Нин, единственная дочь господина Шестого владетеля с Журавлиного холма, Шестая принцесса по рождению, — рапортует лисичка.

— То есть, Шестой принц, который тут всем недоволен, не принц на самом деле?

— Принц, но раньше он был Шестнадцатый, а теперь Шестой. Раньше даже назывался не принц, императорская родня ниже десятого уровня не именуется принцами и принцессами. Его дети от другого брака принцами и принцессами не будут, только ты.

— Брак по любви?

— По расчету.

— Почему мама умерла?

— Долго болела. Твоей сестре было пять лет, тебе три года, ты ее не помнишь.

— Госпожа Этоси кто в этом доме?

Лисичка фырчит:

— Много мне дела, кто теперь с кем спит. За этими я не слежу и им не служу. Какая-то вредная тетка, от нее во дворце всегда много шума. Может, он снова женился. Может, просто трется рядом.

Об этом я и сама догадывалась. Что-то вроде мачехи у меня уже есть, остались мачехины злые дочки, получить хрустальную туфлю и найти принца повыше степенью, чем шестой.

— Принцесса Хана моя старшая сестра?

— На год и семь месяцев старше.

— Почему умерла? Почему от меня скрывают причину смерти?

Лисичка мнется, водит хвостами, прячет лапки в рукава отбегает к окну и подбегает ко мне обратно.

— Хотелось бы мне это точно разузнать, — произносит наконец она и грустно замолкает. — От чего-то, с чем я не смогла помочь…

— Ну? — тороплю ее. — Как хоть это выглядело?

Хвосты вьются, раскидывая мусор и пыль. Кажется, лисичке рассказывать непросто. Она всплескивает рукавами своей одежды с одуванчиками.

— Белая пена пошла у нее изо рта. И у тебя тоже. Я к ней, к тебе, к ней, к тебе, снова к ней… Я должна была спасти ее, потому что она была главой рода, она старшая, а она приказала мне спасти тебя. Но ты же уже умерла. Ты меньше, слабее… Сначала ты, потом она. Из-за этой пены… А последнее желание нельзя отменить. В том и дело. Я с вами ради этого желания, последнего, понимаешь? Ну и… вот.

— Миу, а почему именно я вместо настоящей принцессы? — вопрос не по теме семейства, но тоже меня волнует.

Богиня взлетает в воздух, оттолкнувшись хвостами, и ладошкой бьет меня в лоб. Тогда я на какое-то мгновение вижу зимнюю улицу, сугробы перед общежитием, свет за стеклянной дверью — к ней я иду с тренировки в бассейне. Легкие на вдохе заполняются морозным воздухом, скрип и шорох сверху, разлетающаяся осколками глыба льда, бетонная обледенелая ступенька прямо перед моими глазами, брызги крови, вспышка и яркие звезды рядом с серпиком сиреневой луны.

— Не могу объяснить, что это было, — говорит богиня. — Что-то большое, холодное, упало сверху. Я просто поймала нужный мне момент. Ты — потому что так совпало. Я не могла не выполнить последнее желание. Тогда бы все умерли, и я бы ушла из этого мира вместе со всеми. Теперь старшая рода ты. И единственная. — Она вдруг берет меня за руку и заглядывает снизу в глаза. — Не умирай еще раз, пожалуйста. Не пей и не ешь ничего такого, от чего идет изо рта белая пена, ладно? Я маленькая, еще раз я могу не справиться, не успеть…

Сижу на своем матрасе, не шевелясь. Давно уже одна. За решеткой окна чужой теплый мир с сиреневой луной. Моя жизнь закончилась? Моя жизнь началась? Это не сон и не игра, а просто так совпало?

В дверь ломятся, но мне все равно.

Как бы и принц

Сидеть и осознавать всякое неприятное — моя дрянная пожизненная судьба. Ненавижу. Выхода из моего положения нет, если богиня не врет мне. Есть у меня небольшое подозрение, что она или переиначивает часть информации, или недосказывает что-то. А важное или не очень важное, не знаю. Но намек на яд я уловила.

Общее ощущение — дежа вю. Просто по состоянию души. Сколько уже было у меня моментов, когда я вот так сижу и осознаю, что выхода нет?.. Тупик, как в патовых ситуациях из моей настоящей жизни. Самая-самая дрянь: моментов я вспомнить не могу, но состояние тоски и непонимания, за что со мной так, одинаковое.

То, что богиня разрешила, я вспомнила. То самое — большое, холодное, сверху упало… Оттепель, снегопад, снова оттепель, морозы и снегопад, а потом опять оттепель. Ну да, про этот навес из снега и льда над козырьком у входа сто раз говорили администрации, что рано или поздно он рухнет кому-нибудь на голову. Этим кем-то оказалась я.

Сижу, вспоминаю хоть что-нибудь еще. Как я жила? Кем я была? Кем-то упорным. Шла, оступалась, срывалась, цеплялась, ломая ногти, срывая с пальцев кожу и мясо, снова карабкалась. Отдыхала и возвращалась к самой себе только на учебе — очень люблю учиться. Была бы возможность — просто училась бы всю жизнь. Но ощущение от всех событий в целом, будто меня прокляли еще там, тогда. Будто я не первый раз живу какую-то не свою жизнь. Или будто ломилась все время в какую-то не свою дверь. И даже если входила, была там не дома, в гостях.

А теперь? В гостях я? Дома?

Усмехаюсь. То, что со мной случилось, не итог, а промежуточная стадия. Процесс. И стагнация ему не грозит. Я же говорила, что люблю учиться? Ну вот.

Следующий этап обучения. Ритуалы, традиции, этикет. Погнали.

Скребутся за дверью, шушукаются. Сначала скромно, потом смелее.

Нянька и старый слуга привели подмогу. Кажется, по лестнице только что поднялся сам господин Шестой принц, собственной персоной, и гудит там низким голосом. Засов серьезный, дверь крепкая, открывается наружу. Биться и дергать за нее можно до тех пор, пока я сама не решу пускать. Или не пускать. Принимать эту новую жизнь или не принимать. Надеяться на удачу смену ощущений в другом теле или не надеяться. Помочь маленькой богине или нет, верить в ее помощь мне, или не стоит. Мне кажется, что она меня использует. И о чем-то серьезном и важном молчит, прячется за суетой и вилянием хвостов. А еще я могу сидеть неподвижно до тех пор, пока они не принесут таран или какую-нибудь хитрую приспособу, чтобы снять дверь с петель. На лестнице, кажется, уже обсуждается такая возможность.

— Миу-Миу-Миу, — зову полушепотом я.

— П-ф-ф! — отвечают мне из-под тумбочки, в крошечном просвете под которой может поместиться только очень плоская лиса. — Даже не думай, там пять человек, они сейчас войдут.

— Дай мне память умершей девочки, — полушепотом прошу я, подаваясь вперед. Опускаюсь на колени, заглядываю под тумбочку. — Я не знаю ни обычаев, ни церемониалов, ни даже правил вежливого поведения.

— Не могу, — из темноты мне в лицо выкатывается клок пыли. — Ее настоящая память ушла вместе с ней.

— Но ты же дала мне язык, на каком разговаривать с ними.

— П-ф-ф! — все тот же ответ. — Это не то! Я маленькая! Ты большая, ты справишься. Я в тебя верю!

— Миу! Я сейчас скажу им что я не Мия, а Мария!

Рыжая тень выскальзывает из пыльной темноты, облетает меня, отвешивает невесомый подзатыльник, и снова исчезает под низкой тумбочкой. В голове у меня оседают облаком золотые блестки. Я как не знала, что дальше делать, так и продолжаю ничего не знать. Что в меня только что вложили? По-моему, ничего в понимании не прибавилось.

— Все, что могу, — недовольно бухтит снизу моя богиня. — Мир богов не такой, как ваш, у нас правила другие. Если все будет не так как надо, я не виновата!

— Что мне делать? — шепчу я.

— Будь собой, — шипит мне Миу. — Надоели вы мне — стесняться, бояться и кланяться. Те две тоже стеснялись и кланялись, и умерли от белой пены, потому что были покорные и не могли отказать. П-ф, п-ф! Не покоряйся, иначе не выживешь! Иц!

Поднимаюсь, отряхиваю и расправляю многослойное платье. Страх от того, что я не я, шуршит внутри меня скомканным комком бумаги. Но это просто бумага, ее можно еще примять, чтоб не шуршала. Как поступать в ситуации, когда не знаешь, как поступить? Мне нельзя не поступать никак, обязательно нужно поступать как-то. Рене Декарт советует в таком случае бросить жребий, но я и этого не могу. Лисичка моя та еще советчица и фокусница. Мой случай не имеет прецедентов по определению, и я не могу ознакомиться с опытом уже прошедших моим путем.

Поэтому я просто становлюсь собой. Да, как посоветовала богиня.

Потому что не какой-то ушедшей девочке, а мне теперь жить в это мире, таком, какой он есть. Изменить я его пока что не могу. Попробую частично принять правила игры.

Открываю им дверь.

Стою во весь свой небольшой рост, когда засов отодвинут, и господин Шестой принц вваливается в комнатку, чуть не сметая меня в сторону пузом.

Я поспешно отскакиваю, насколько позволяют мне балахоны, чтобы не затоптал. И первое, за что он цепляется на пути ко мне, это треклятый засов. Трещит рукав, косится ворот платья. Стремительное шествие и напор его высочества Шестого остановлены банальной железякой.

Шестой принц отцепляет себя от засова, дергает его, пытается отломать от двери. Разумеется, тщетно. Дверь надежная, как в банковском хранилище. Попытки сокрушить ее изнеженными аристократическими ручками выглядят забавно. Принц быстро соображает, что выглядит глупо, и оборачивается ко мне с рассерженным и раскрасневшимся лицом. А я рассматриваю собственного иномирового батюшку, с которым придется как-то уживаться. Роста он выше среднего, не так, чтобы полон, но изрядно пузат. На нем халат цвета темного меда, длинные рукава плещут в стороны, демонстрируя аристократическое недовольство. Черная высокая шапочка сбилась назад, когда он входил — дверной проем не под его рост рассчитан, а кланяться и нагибаться принцы, видать, не привыкли. Разрез глаз как у всех здесь, с намеком на азиатский. Глаза темно серые, тоже сверкают аристократическим сдерживаемым гневом. Брови с надломом, нос острый, губы обиженной скобкой, усов и бороды его высочество не носит. В общем, обычный дядька, в молодости, наверное, был красавчик, но сейчас слишком обленился и отъелся. Ведет себя с изрядным оттенком театральщины.

— Дочь моя! — пафосно возглашает он, простирая ко мне холеную руку, по предплечью которой струится вышитый медовый шелк.

— Да, ваше высочество, — отвечаю я недружелюбно, но тело мое, вопреки моему желанию держаться прямо, опускает глаза и роняет голову так, что подбородок касается груди.

Кажется, мне следовало упасть на колени. Вот прямо тянет рухнуть и расстелиться, как было привычно всю недолгую жизнь этому телу до вселения меня, и как подсказала мне волшебным подзатыльником лисичка, но я держусь. Поднимаю голову и мрачно смотрю на Шестого принца. Его раскосые глаза слегка округляются от такого неуважения и неповиновения тысячелетним традиция. Углы губ капризно ползут вниз.

— Дочь моя! — снова возглашает он, на этот раз трагически. — Ты забыла принципы, по которым живет в семье женщина? Три «П», на которых держится семейным мир — послушание, послушание, послушание. Сначала послушание отцу, затем послушание мужу, затем, если небесная милость даст, сыну. И где оно? Где ты?

— Отец мой, — отвечаю я по шаблону, заданному им же и по подсказкам, вложенным мне в голову лисичкой; причем, подсказки сразу находятся сами, словно я их сто лет знаю и незадолго до этого момента обдумывала. — Ты, наверное, сам, забыл, принципы, по которым живет женщина в семье. Если у нее есть отец, муж или сын, она за их плечом защищена от всех опасностей и невзгод знаемого мира, иначе они не могут считаться семьей. У меня есть отец, но нас с сестрой он не защищает. Нас пытались убить, сестра погибла, я дважды выжила лишь чудом. Могу ли я считать себя причастной к семье, где к жизни женщины относятся с пренебрежением?

Голос у меня писклявый и, как бы я ни желала выдержать интонацию, внушительно звучать не получается. Эх, была бы я сейчас собой, я бы ему затрещину закатила, чтоб опомнился. Отец года, у него дома творится черт те что, рулит какая-то левая баба, от наследниц разок уже избавились, а он пришел разбираться, почему одна из них, воскресшая лишь милостью богов, ему чай не подала или что-то вроде. Хочу ли я вообще тут существовать на положении Золушки? Вот вопрос. А то кое-какие нестандартные выходы во внешний мир я уже разведала, можно и продолжить.

Он сначала смотрит на меня, словно с ним заговорило дерево в саду. Видимо, до сегодняшнего утра принцесса Мия голоса вообще не подавала. Потом морщится, словно сейчас чихнет. Рукавом разгораживает пространство между мной и собой. Не желает слушать. Я, как увидела его, примерно такого чванства и эмоциональной лени и ожидала. Не похож он на человека, который думает о других. Только о себе, любимом. И еще немножечко о том, что подумают люди — у них тут конкретный пунктик на эту тему. После вчерашнего случайного выхода к этим людям меня аж в башню заточили.

— Ты больна серьезнее, чем мы думали, дочь моя, — горестно и снова трагически переигрывая, объявляет он. — Надеюсь, только в болезни причина твоего непослушания и неуважения к старшим. Это невероятно прискорбно. Ты даже не представляешь, как я огорчен и удручен! — Глядя поверх рукава, он делает мину, похожую на театральную маску скорби, и некоторое время замирает с этим преувеличенным выражением на лице, чтобы дочь прониклась. Потом эмоция сползает с физиономии, словно грим под струей воды, и принц демонстрирует мне лучи надежды: — Но гадательь уже приехал, а лекарь скоро прибудет!

— Лекарь? Гадатель? — фыркаю я, уже не в состоянии всерьез воспринимать этот цирк и участвовать в нем, теряю пафосный тон, который задавала мне беседа. — Мой уважаемый отец, неужели вы думаете, что это решит все проблемы — мои и ваши? Или их появление должно означать, что вы — идеальный отец, вот так проявляете заботу, защиту, отцовский долг? Гадателем и лекарем, да? Или вы хотите при помощи гадателя и лекаря управлять судьбой дочери?..

Но он меня не слушает. От слова вообще. Я распинаюсь, пытаясь пробудить в нем чуточку здравого смысла, а он рассеянно приопускает рукав и обводит взглядом комнатку, словно видит ее впервые, на середине моей фразы поворачивается ко мне спиной и совершенно другим, капризно-вздорным тоном орет в услужливо распахнутую перед ним дверь: — И приберитесь в этом свинарнике. Не дворец, а хижина разбойника! Устроили тут!

Уходит. Аудиенция окончена. Что ж, у меня не было никаких особых ожиданий по поводу семьи моей Золушки-замухрышки. Что это за семья, в которой даже траура по умершей принцессе Хане не носят? Я тут чужая, но прям даже обидно стало. Понимание про траур — новое. Видимо, вложено мне лисичкой со второго касания. Я понимаю, что одежда должна быть белая, а к головному убору прикреплена траурная табличка. Ругаться и выяснять отношения в дни траура, кстати, тоже не рекомендуется.

Семья не воспринимает девочку всерьез. От домашнего театра у меня стойкое ощущение горькой оскомины.

Вот и поговорили.

* * *

Второй раз закрыться на щеколду мне не позволили, да я и сама не хочу — девочку вообще кормят в этом дворце, или она питается воздухом?

Пока господин Шестой не сделал по лесенке вниз пару поворотов, слуга держал дверь распахнутой — ну, вдруг его высочество изволят возвернуться. А нянька по стеночке просочилась в комнатку, сначала стояла неподвижным истуканом, вылупив глаза, потом, когда шаги стихли, ожила и замахала в ужасе руками. Длинные рукава здесь привилегия знати, так что обошлось без театральности: просто жестами до непослушной девчонки были донесены все глубины нянькиного возмущения и ужаса.

Ждать, пока Асен откроет рот, я не стала. Не знаю, чего еще, помимо традиций, понапихала мне в голову богиня своим подзатыльником, не ощущаю, чтобы во мне серьезно прибавилось знаний. Но чувствовать себя я стала с этого момента намного свободнее и увереннее.

— Да как же вы могли… — начала, было, Асен, но я сама махнула на нее рукавом — у меня-то они те самые, театральные, для красивых жестов со взмахом на полкомнаты.

— Молчи! — приказываю я немного визгливо. — Если в этом мире никто не хочет меня защитить, я буду защищать себя сама! В роду Шестых старшая я, а не бывший муж моей матери!

— Ап… Ап… — глотает воздух захлебнувшаяся словами нянька, а слуга на лестничной площадке пучит глаза и быстренько прикрывается дверью от лишней информации, а то, не дай бог, втянут в полемику. — Да ведь ваш батюшка!..

— В роду Шестых старшая я, а не бывший муж моей матери, — повторяю я еще раз, несколько овладев голосом: мне удалось заставить его звучать тверже. И добавляю: — А кому не нравится, может спускаться на шестнадцатую ступень под императорским дворцом. Пожалуйста, принеси мне поесть, Асен. Только самой простой пищи, из общего котла. Где готовят для слуг или вроде того. И найди белую одежду. Если никто во дворце не хочет соблюдать траур по моей сестре, я покажу им пример семейной верности и любви.

Асен некоторое время стоит, лупая глазами и даже не дернувшись повиноваться.

— Ну? Чего ждешь? Мне нужно поесть. И попить. И переодеться. Вы так воспитали меня, что я сама ни на что не способна. Ну так помоги, а то я уйду решать свои проблемы и до завтра не справлюсь!

— Но вас ждут в зале духовного отдохновения, — пытается направить меня в нужное русло Асен. — У вас семейные обязанности…

— Хорошо, — говорю я. — Пусть ждут. У меня есть обязанность не только перед батюшкой и его окружением, но, в первую очередь, перед родом, в котором я старшая. Не хочешь помогать, буду пробовать сама. Пойду на кухню и поем.

— Я принесу, маленькая госпожа, — спохватывается Асен. — Чего подать? Пряных колобков? Рис с кисло-сладкой подливой? Сладостей?

— Асен, ты меня не слышишь? Я прошу самой простой еды из общего котла. И чистой воды.

— Но, госпожа, я думаю…

— Асен! Сделай, как я думаю, а не как ты!

И тут она догадывается. Разговор с Шестым принцем нянька подслушивала за дверью, и пусть она не самая сообразительная в мире тетка, но и не окончательно тупая. Прикрывает рот ладонью и шепчет:

— То есть, вы тоже думаете, что… Тоже боитесь… отравы? Вот прям как на кухне тихонько говорили? Это правда? Да ведь не может быть, чтобы в нашем дворце такое. Тут ведь нет никого из чужих…

Я молчу, она еще пару раз хлопает глазами и предлагает:

— Вы только прикажите, маленькая госпожа, я стану пробовать вашу еду, чтобы вы не боялись!

— Я и так не боюсь. Просто сделай, о чем я прошу, и ни о чем не думай, — повторяю я уже намного мягче.

Я не могу понять отношения этой тетки к принцессе. Материнско-хозяйственное, несколько повелительное, но временами раболепно-послушное. Похоже, она неплохая женщина, пусть несколько громкая и грубоватая, но ее постоянно нужно ставить в рамки, иначе садится на голову и только после окрика приходит в чувство.

— Просто сделай, как я хочу, — настаиваю я, и, в попытке быть убедительней, протягиваю к ней руку.

Над моей ладонью начинает клубиться невидимый дым, который я чувствую каким-то третьим глазом или восьмой чакрой.

Он состоит из мельчайших частичек чего-то, местами колючего, местами пощипывающего, местами щекочущего. Облачко небольшое, с две мои горсти, которые малы, как у цыпленка. И я уверена, что никто, кроме меня, этот дым не видит. Облачко двигается в сторону Асен, но я продолжаю его чувствовать. Ощущения меня завораживают, я застываю с приоткрытым ртом, глядя на подплывающие к няньке колючие частички.

Нянька их не видит, но по ее лицу заметно, что от касания невидимой щекотки ей резко становится не по себе. Она отшагивает из зоны действия, пятится, толкает задом дверь и прикрывает ее за собой, налегая с той стороны всем телом. Крупинки осыпаются на пол в пяти шагах от меня. Слышно, как Асен шумно вздыхает-охает на лестнице и топает вниз. Где в это время слуга, не знаю, но ему, похоже, заказан вход внутрь без особого приглашения. А, может, он и вовсе убрался из башни, сопровождая принца, открывая перед его высочеством двери.

— Эй, ты что творишь! — вырывается из-под тумбочки рыжий вихрь, едва смолкают вдали шаги.

Сметает колючие частички хвостами, быстро собирает обеими ручками и прячет к себе в рукава. Я по-прежнему их не вижу, только чувствую место, на которое они осыпались. Но для богини невидимого не существует. Она оглядывает пол и выбирает последнюю ноготками из щели между темными досками.

— Это нельзя! Это не твое! — оборачивается она ко мне.

Смотрит на меня и тянется к моей ладони. Я захлопываю рот, поднимаю руку выше, чтобы богиня не допрыгнула, не отняла, и пытаюсь вызвать еще частички. Едва появляется покалывающее ощущение, как богиня с размаху топает лисьей лапкой мне по ноге. Туфельки на мне тонкие, ткань с подкладкой, так что получается весьма чувствительно. У нее на ногах еще и когти.

— Не смей этим баловаться, это, ф-ф-ф, не твое! — фырчит лисичка, хватает меня за рукав и притягивает мою ладонь вниз.

Она дышит на мою руку и трет подолом одуванчиковой одежды. Критически присматривается, и мне в какой-то момент кажется, что у нее и лицо на самом деле не человеческое, а измененная иллюзией лисья мордочка.

— Понятия не имею, как к тебе это попало! — раздраженно и огорченно произносит покровительница.

Не знаю, почему она так против, мне ощущение частичек и дуновение ими очень понравились. Даже сил в дохлом тельце местной Золушки прибавилось, словно мне заменили севшую батарейку на заряженную. Спрашиваю:

— А что это было?

— Божественная сила.

— Произведение божественной массы на божественное ускорение, — комментирую я, ничему уже не удивляясь.

— Нет, — терпеливо, как идиотке, разъясняет покровительница. — Тень божественного мира, прорвавшаяся через переход между нашим миром и этим.

— И как это использовать?

— Тебе — никак. Тебя она высосет намертво. Вернее, тебя засосет в междумирье и там раздавит. Этой силой владеют только большие колдуны — тянут ее с помощью ритуалов в прорехи между мирами совсем по чуть-чуть, и боги — такие, как я. Не делай так больше! Никто из вашего рода никогда этой способностью не владел! Без ритуала нельзя! — Лисичка вдруг начинает суетиться, прищелкивать языком, стискивает мою руку, заглядывает в лицо, тревожно интересуется: — Есть слабость? Голова не кружится? Ты снова не умираешь? А белая пена? Не чувствуешь приступа, не задыхаешься? Вы не баловались ли с сестрой колдовством, которое выпило ваши жизни, ф-ф? Иц?

Баловались или не баловались, я не знаю. Не чувствую ничего из перечисленного. Наоборот, мне словно подкинули энергии. Даже голод частично прошел.

— Постой-ка, — говорю. — Наоборот, мне очень здорово. Ты же знаешь, я в этом мире не дома, а тут теплом повеяло, как от домашней батареи… А можно я потяну ее опять?

— Стой-стой-стой, — машет лапками богиня. — Нельзя-нельзя.

— Да почему? Мне понравилось, и на других людей она влияет. Вон как няньку потащило меня слушаться.

— Да потому что! — богиня нервно оглядывается на дверь, но шагов на лестнице пока что не слышно. — Влияет, да! Подчиняет твоей воле. Но колдунам, чтобы призвать к себе тени, нужна большая жертва. Я и так не могу от тебя отойти, а тут еще это! Как я буду все это контролировать? Я боюсь за тебя, ты у меня одна!

— Да не надо меня контролировать, — удивляюсь я, — зачем?

Лисичка вертится, юлит, метет пол хвостами, пожимает одним плечиком, разводит ручками:

— Из-за… ну… кто-то ведь желает тебе зла. Я тут подумала… Один раз у него уже получилось нам навредить. Мне кажется, я пока что не должна тебя оставлять, вдруг ты не справишься сама. Я буду рядом, а ты не пробуй, а то накажу!

Я подозрительно прищуриваюсь на нее и переспрашиваю:

— Ты сказала — нам навредить?

— Да! Я же покровительница вашего рода. Я за тебя отвечаю! Есть только мы вдвоем, ты и я. Мы связаны!

— У каждого рода есть божественные покровители?

— Нет, не у каждого. Только у самых древних, пришедших на континент с островов очень давно. Мы, боги-покровители пришли вместе с вами. Нас мало. А сильных богов еще меньше.

— Понятненько. Если ты исчезнешь, с нашим родом что-то случится?

Она снова разводит лапками:

— Да ничего. Просто вы останетесь без покровительства истинных богов.

— Но другие-то как-то без него живут?

— Ну… живут.

— А если род исчезнет, что станет с его богом-покровителем?

Она смотрит в пол:

— Будет плохо.

— Кому именно?

— Этот мир лишится еще одного из истинных, — поднимает она голову, и в глазах ее светится печаль. — Это не может быть хорошо. Так что всем будет хуже, чем раньше.

У меня есть еще вопросы, но шаги на лестнице сдувают богиню с места, и она исчезает — на этот раз не под тумбочкой, а за большим сундуком, в который, я это откуда-то знаю, положено убирать на день свернутую постель.

Госпоже Шестой принцессе принесли ячменную кашу с редкими волоконцами мяса и с подгорелыми корками — с самого дна котла. На дворцовой кухне общей еды не было, Асен пришлось бежать в казарму, там свой повар. Но она справилась, добыла и даже умудрилась не объясняться.

— Вот и хорошо, — одобряю я, глядя на удрученную нянькину физиономию. Подмигиваю ей, чтоб не грустила: — Так даже лучше, всегда мне оттуда приноси. А еще лучше будет, если ты станешь менять котлы с едой — то с кухни для слуг, то из казармы. Только не по очереди один-другой, один-другой, а в случайном порядке.

Лисичке и няньке с кухонными сплетнями удалось-таки меня… ну, если не запугать, то предостеречь. Я все приняла к сведению. Если сестер отравили, смысл поберечь себя есть, и немаленький. Просто запираться в башне и сидеть в одиночестве может быть недостаточно.

— Постараюсь, госпожа, — серьезно кивает она.

— А что, — говорю, пробуя и одобряя кашу — на самом деле люблю подгорелое, — среди слуг правда ходят слухи, что нас с сестрой отравили?

— Ой, госпожа, я, наверное, пойду, — неестественно засуетилась нянька. — Вам же нужно переодеться, вы же хотели… За тарелкой забегу чуть позже, когда придем здесь убираться. Господин велел порядок навести, так я за девушками с хозяйственной стороны сбегаю…

По ее поведению понятно — прислуге рот не зашьешь, обсуждают, додумывают. Сплетни в мешок не завяжешь, сплетников тоже. И повод для трепа весомый. Версию отравления кто-то пустил, и на кухне ее обсуждали.

Отпускаю Асен и ем кашу. Молча и стоя, как лошадь. Если меня и начинает куда-то засасывать, то не в междумирье. Меня притянуло и приклеило сюда, к судьбе маленькой принцессы. И, может быть, к заботам ее маленькой богини.

Я еще не очень разобралась, что к чему, но какая-то часть моего неведомого, утраченного при междумировом переходе прошлого рвется взяться за следственную работу. С прямыми уликами не задалось, волосы тут у всех одинаковые, сравнивать без толку. Но у меня уже есть кое-какой материал для собственного расследования: кухонные сплетни и странные семейные отношения во дворце Шестого принца.

Мне кажется, я училась на юридическом, но, может, и выдумываю. Хочу забраться в библиотеку, поискать каких-нибудь правовых и наследственных свитков, разъясняющих, что и как в моей новой семье устроено. Например, останется ли Шестой принц на шестой ступени к трону, если его дочь, наследственная Шестая, будет убита. Вообще интересно. И как рядом с ним появилась Этоси, и кто еще есть в нашей семье из не принадлежащих к Шестому роду, но принадлежащих к дворцовым интригам. То, что библиотека состоит из свитков, лисичка мне в голову дополнительным знанием вложила, а кроме этого — ничего. Придется все искать самой.

Значит, пойду и найду.

Четвертый вопрос древнеримского следствия гласит: кому это выгодно? Преступниками чаще всего становятся по расчету. На первые три вопроса — что, где, когда — думаю, отвечать уже не нужно. Плотно сосредоточусь на четвертом.

Факир был пьян, и фокус не удался

С тарелкой и неудобной деревянной ложкой, за обе щеки поглощающую кашу, меня и видят лекарь с гадателем, которых, чтобы не тащить к ним меня, самих притащили ко мне.

Это два дядьки, похожие друг на друга как близнецы. Оба невысокие, оба круглолицые и крепко сложенные, оба в возрасте между сорока и пятьюдесятью — насколько мой неискушенный взгляд позволяет определять у местных возраст. Оба в одинаковых серых халатах, подпоясанных черными кушаками, в одинаковой обуви, в одинаковых черных круглых шапках. Просто у одного на шапке вышит зеленый лист — это лекарь. А у другого лист желтый. Значит, гадатель. За лекарем мальчик несет позванивающую лекарственными пузырьками сумку. А у гадателя с собой клетка с черной курицей. И оба типа с хитрым блеском в глазах.

Следом, чуть ли не вталкивая лекаря с гадателем, является госпожа Этоси. В руках у нее вечный веер, прикрывающий лицо по глаза. Батюшка в этот раз решил не радовать меня своим вниманием. Обиделся, наверное. Или устал таскать увесистое пузо по дворцу. Или же решил, что в женском здоровье некомпетентен.

Где-то позади, на темной лестнице, шуршит и хихикает хвост из фрейлин. По всей видимости, все или часть из них постоянно таскаются за мачехой принцессы — такая у них во дворце работа.

Первым выступает вперед лекарь. Из-за пазухи достает свиток и палочку, по которой скользят деревянные щелкающие колечки. Разворачивает свиток, щелкает колечками. Я торопливо ем кашу. Проснулся зверский аппетит, и, чувствую, тарелку у меня сейчас отнимут. Об отсутствии продуманной стратегии поведения для жизни во дворце стараюсь не вспоминать. Лисичка со второго раза вложила мне какие-то рефлексы, но, похоже, они действительно не вполне соответствуют дворцовому этикету. Потому что я не знаю, как приветствовать гадателя и лекаря, кроме как кивком, на пару секунд перестав жевать. Что делать и что говорить, вообще не имею представления.

— Мия, прояви уважение, — по-свойски и по-хозяйски рекомендует мне мачеха. — Дойстойные члены лекарской гильдии пришли оказать тебе помощь.

— Спасибо, драгоценная матушка, — отвечаю я, проглатывая кашу, — но мне уже оказали помощь сегодня — принесли поесть. Если пациента не кормить, он ведь не выздоровеет, правда, уважаемые члены лекарской гильдии?

— Э-э-э, мнэ-э… — блеет лекарь.

— Истинно так, — соглашается более борзый гадатель.

— Приступайте, — деловито командует госпожа Этоси. — Не обращайте на нее внимания. У меня мало времени, а я хочу быть уверена, что у нас в семье все здоровы.

Лекарь встряхивает кольцами на палочке и пускается в обход меня, водя палочкой в воздухе и иногда пощелкивая скользящими туда-сюда кольцами. Потом начинает нести невразумительную лично для меня муть про несоответствие баланса теплых и холодных жидкостей в организме, про отток желчи к сердцу, а сердечных слёз к мозгу, оттого происходят все нестроения и беспокойства. Но соглашается с тем, что пусть девочка кушает, сколько ей хочется и чего ей хочется. Тело долго болело, оно само знает, что ему надо, нельзя ограничивать. Проснулась, встала, хочет кушать — это же отлично, значит, прежнее лечение было верным и пошло на пользу! Для лучшего усвоения съеденного он оставит пилюли и настои, успех лечения гарантирован, ведь он великий специалист.

Дядька шарлатан, каких мало. Конечно, командовать солнцу взойти лучше всего на рассвете. Но тут я с ним согласна — хочу кушать и буду. А микстуры с пилюлями выкину.

Каша за время диагностики заканчивается, выскребаю остатки, миску ставлю на тумбочку, под которой прежде пряталась богиня.

Диагноз поставлен, лечение назначено, на тумбочку рядом с миской поставлены несколько пузырьков с микстурами из сумки, которые следует принимать на заре и на закате. Что написано на лице госпожи Этоси, не видно за веером. Лекарь с помощником отходят в сторону.

Теперь за дело берется гадатель. Становится на колени, чертит прямо на полу углем круг. Достает из клетки курицу, прихватывает у основания крыльев, укладывает птицу в центре, извлекает из-за пояса нож. До меня доходит, что сейчас прямо у меня на глазах бедолагу прикончат. Не то, чтобы я против курятины на обед, но не в шарлатанских же целях убивать. Птичку жалко!

— Эй! — говорю. — Стойте! Не надо!

Кто бы меня слушал. Рука с ножом поднимается, и я с обеих ладоней бросаю в эту руку свои невидимые колючие снежинки. Хорошо, что у меня длинные рукава. Из-за них нельзя заметить и проанализировать мое движение. Просто дернулась в испуге, отшатнулась, что такого.

Частицы божественной силы долетают и впиваются в цель мгновенно, и рука с ножом застывает на взмахе, не в силах нанести удар.

— Ай-а-а-а-а!.. — скрипит гадатель, дергая плечом и налегая на нож, который не движется вниз, словно вмерз в воздух.

Гадатель отпускает курицу и наваливается на инструмент обеими руками, давя книзу. Курица подскакивает и с ворчливым клекотом бежит в угол к сундуку. Нож не поддается.

Слышу легкий шорох за сундуком — там негодует моя лисица. Или ловит курицу, не знаю.

Делаю шажок к гадателю, зову частицы обратно. Понемногу, неохотно, они начинают покидать рукоять ножа, отлетают, падают к моим ногам и истаивают, исчезают. У гадателя случается прорыв в усилиях, и он падает, направив нож в пол. Скрежет, грохот. Охает лекарь, стоявший с недоуменной физиономией — видимо, такого спектакля им с коллегой разыгрывать еще не приходилось, и он удивляется, что за импровизация. Бросается к собрату по цеху, помогает тому подняться, отряхивает, ибо на полу у меня шпыняют мусор к двери и обратно, а убрать его так еще никто и не убрал. Осматривает, не порезался ли тот ножом. Гадатель не порезался, но пребывает в глубочайшем офигении. Уголь раздавлен и размазан, усугубляя нежилую обстановку. Рукоять ножа лежит отдельно от лезвия — сломался. На самой ручке тающая в тепле изморозь, на изморози отпечатки пальцев. Хорошие такие, хоть сейчас снимай.

Мне весело, я непроизвольно лыблюсь. Ой, не пришлось бы плакать потом, но смешно же!

— Простите, простите мою неловкость, великодушная госпожа Этоси и благословенная принцесса Мия, — бормочет гадатель и хватается за сердце, потом за желудок, потом дышит на обмороженную руку. — Простите. Я, недостойный, не справился. Духи этого места сильно против, не принимают жертву, гадание здесь запрещено. Нужно выбрать другое место. Простите!

И традиционно падает на колени перед Этоси, тыкаясь лбом в угольную пыль. Лекарь, вслед за гадателем, валится рядом. Мне как-то резко перестает быть смешно.

Я хлопаю глазами на две обращенные ко мне задницы. Какое неуважение к принцессе. А ничего, что это, насколько я понимаю, мой дворец, и я здесь главная? Теоретически, кланяться нужно бы в мою сторону. Не то, чтобы мне это было приятно, но просто, ради соблюдения иерархии и порядка… В общем, то ли вживаюсь в новое положение, то ли силком затягивает все глуб же и глубже.

Этоси ничего двум шарлатанам не говорит. Веер и рисовая пудра не дают прочесть ее мысли. Смотрит сначала на лекаря с гадателем, потом на меня поверх веера змеиными черными точками глаз. Что она поняла в происходящем, бог весть. Надеюсь, только то, что все идиоты, а вокруг бардак.

— В этой комнате умерла принцесса Хана? — негромко спрашиваю у мачехи.

Та не шевелится и не отвечает.

— Я хочу остаться жить здесь, — продолжаю я. — Пусть в башне наведут порядок и принесут сюда мои вещи.

— Как пожелаете, принцесса Мия, — звучит приглушенный веером ровный голос.

Этоси разворачивается и царственно ступает прочь, уводя за собой хвост из фрейлин. Лекарь с гадателем ползут на коленях за ней. При этом вижу, как лекарь пихает гадателя кулаком в бок, дескать: ну ты и чудила, что за цирк вообще устроил? Гадатель машет на лекаря рукой: дурак, это не мой был цирк и не мои обезьяны, потом объясню!

Давайте, давайте, ползите. Артисты больших и малых.

Тоже выхожу за ними к лестнице — посмотреть, не явилась ли Асен с девушками убираться. Ну, может, подслушать какие-нибудь слова. Но никто ничего не обсуждает, даже фрейлины не щебечут. Всех удовлетворило случившееся. Нельзя гадать — тоже результат гадания, а принцесса выздоравливает, это прекрасно. Во дворце полным-полно других забот и хлопот, кроме какой-то маленькой зачуханной принцессы.

И как только все удалились на достаточное расстояние, за спиной у меня в комнате взрывается паническое «кудах-тах-тах!»

Захлопываю дверь, бросаюсь на возню, путаюсь в платье, суюсь за сундук — пусто. Верчусь вокруг себя — курица пропала, только перышко черное лежит! Ах ты ж, лисья ты натура! Не удержалась, воспользовалась моментом. Ну что сказать. Есть такие духи в этом доме, которые вполне принимают жертвы. Главное, чтобы потом отдача какая-то была.

Всплескиваю рукавами, сажусь на тумбочку рядом с миской из-под каши. Сидеть на подушках и циновках, как здесь принято, меня не привлекает. Жду. Ни Асен не идет, ни лисица не появляется, ни батюшке до меня дела нет. Привычная ситуация, если судить по семье. В родном мире точно так же было — родители жили своей жизнью, а я своей. Ага! Вот я что-то и вспомнила!.. Но это снова ощущения. И мне становится грустно. И за себя ту, и за себя эту.

Наконец вылезает наглая рыжая морда из-за сундука. Даже без иллюзии человеческого лица — и почему-то на самом деле она похожа не на лису, а на классическую корги в классическом кимоно. На усах волокно черного пуха. Облизывается, шевелит ушками.

— Довольна? — говорю. — Сыта? Сожрала жертву?

— Ну… — мнется лисичка, меняя собачье-лисью морду на человеческое личико. — Надо было как-то успокоиться, не переживать. Принять, что у тебя теперь есть божественная сила. Может, это не так уж и плохо. Пригодится нам зачем-нибудь.

— Ну да, тебе же легче, — говорю. — Могу за себя постоять, оказывается. Что я сделала, только не поняла.

— Это называется «стазис», — объясняет лиса. — И мне надо понять, как он у тебя получился.

— Просто захотела, и получился. По-моему, они не догадались, что это я.

Она подходит, снова рассматривает мои ладони, нюхает воздух, осматривает размазанный угольный круг. Выводит резюме:

— Тебе повезло, что это был ненастоящий гадатель, без дара видеть чужие чары. Или слабый, и он просто не успел принести жертву.

— А есть такие, которые могут видеть?

— Кто сам колдует, тот и чужое видит.

— И что, вот так — для этого кур убивают?

— Не обязательно убивать, можно просто в правильный храм дарить. По склонности твоего дара. Если огневик, то в пещеру Огня. Если водяной маг — на скалу Водопада. И так далее. Можно не только кур. Можно даже впрок — про запас жертвы делать, а силу забирать и копить. Можно и деньгами платить за эликсиры, освященные в храме. Но эликсиры не всем подходят, так что настоящих колдунов мало. Мне интересно, как это делаешь ты. Жертв ты не приносила, склонности к морозным чарам у Мии раньше не было… А у тебя, в той жизни, какие были таланты?

— До неподвижности никого заморозить никогда не удавалось, хотя иногда бывало такое желание, — качаю я головой. — Нет, это я где-то у вас подцепила.

— А мне кажется, с собой принесла. Или…

Ага, я тоже вспоминаю кусок снегольда, упавший на меня с крыши в прошлой жизни. Такие точно крошки разлетелись по крыльцу в стороны.

— Только не злоупотребляй этим даром, мы же не знаем, насколько глубоко он тебе поддается, — наставляет лисичка. — Вдруг ты уже вычерпала весь запас? Уверена, что нормально себя чувствуешь?

— Уверена. А не может быть, что… — замолкаю, потому что догадка мне не очень нравится.

— Что?

— Что принцесса Хана была жертвой? Дар явился ко мне в ее комнате.

Лисичка смотрит в пол, потом пожимает плечиками.

— Она ничего такого мне не говорила. — Нюхает еще раз воздух. — Нет, не чувствую.

Я вздыхаю. Про то, что я сама могла быть такой жертвой, не спрашиваю уже.

На лестнице шум, голоса. Асен ведет на штурм башни армию уборщиц.

— Пойду, доем ту курицу, — хищно склабится лиса, на физиономии которой человеческая маска снова идет рябью. — Я-то ее прикопала, а вдруг найдут…

И исчезает. Не прячется за мебелью, а растворяется в воздухе. Насколько я понимаю, после такого исчезновения она покидает наш мир и перемещается в свой. И перестает меня опекать и за мной следить.

А на кой вообще все это надо

Забыла спросить у лисички, чем мне следует заниматься. «Просто живи», конечно, мотивация. Особенно, если кто-то пару раз пытался тебя убить, не достиг успеха, и, наверняка, готовит третью попытку. Ну, допустим, я живу. Меня даже затягивает слегка в местные реалии, хотя временами чувствую себя актрисой провинциального любительского театра. Прислугой командовать мне понравилось, осталось еще в семье правильное положение отвоевать — отпихивают девочку на край семейных интересов незаслуженно и неправильно. Этот дворец — наследство ее матери, а она тут чай подает.

С белыми траурными одеждами дело застопорилось. Шелковых верхних мантий нет, а в нижних неприлично. Никто в доме не носит траур, денег купить нет, это дорого. А простые? Простые принцессе носить недостойно.

Я настаиваю. Асен уходит искать после того, как я обещаю начать ходить в нижних, а сверху надеть пододеяльник, благо здесь постельное белье знакомой мне конструкции и подходящего цвета.

Короче, в башне моей уборка, на лестнице по-матросски разлили мыльную воду, чтобы отмочить грязь с каменных ступеней, трут камень швабрами, гоняют со ступеньки на ступеньку темные лужи. Я хотела помочь, но меня мягко выдавили с территории. Служанки с хозяйственной половины не спорят и не пытаются отобрать у меня тряпку. Если я пробую им что-то сказать, прошусь участвовать, они просто падают лбом в пол куда придется. В грязь, значит, в грязь, в лужу, значит, в лужу. Одна чуть не скатилась по ступенькам. Издеваться над ними — не то же самое, что командовать, и я, омочив свои шелковые мантии в мутной водице, которой в тазах и ведрах принесли не так и много, удалилась сушить подолы в райский сад.

Днем он еще прекраснее, чем ночью, еще более фантастически пахнут цветы, кругом море каких-то бабочек, которых ловят разноцветные лягушки в искусственных прудиках — и тоже, между прочим, поют, а я-то ночью решила, что это птицы. Мостики, водопадики, беседки…

Вдали за дворцом, в чистом небе, плавают еле видимые сквозь небесную дымку зубцы синих гор, но выбеленная снегами вершина всего одна, так что горы не очень высокие.

Бродила, бродила, устала. Фрейлин мне не положено, нянька занята — руководит поиском траурных одежд и чисткой авгиевых конюшен. Соскучилась я в одиночестве. Не знаю, куда себя применить. У кого спросить, как пройти в библиотеку? И чем вообще должна заниматься принцесса?

На некоторое время нашла себе дело — измеряла шагами расстояния между каменными стенами, скрывающими внешний мир от обитателей дворца, до разных входов и выходов — на хозяйственную сторону, где в небольшом павильоне хранит инструмент садовник, на площадь, куда я выскочила ночью, то есть, к главным воротам, к самому дворцу — довольно нелепому строению, состоящему из множества разнородных секций, возведенных между опорными башнями. Входов-выходов много, но все пути тут кривые, нет ни одной выпрямленной дорожки.

Удалось понять мне только одно — кусочек дворцовой территории, который я осмотрела, совсем невелик, если считать процент от общего пространства. Дворец — это разросшаяся бывшая крепость. В нем есть каменные строения. Есть деревянные. Есть пристройки совсем какие-то… чуть ли не бумажные. Скомпоновано вместе все это довольно бестолково. И такие строения, наверное, неплохо горят. И, если мне не показалось из-за голубоватого марева, витающего в воздухе и не позволяющего видеть далеко, на обращенной к полудню стороне центрального каменного строения — донжоном назвать его не могу, ибо это не привычный европейцам донжон — есть черные следы от бушевавшего некогда огня.

Мелких башенок, подобных моей, я насчитала восемь, часть из них, скорее всего, не видны из сада за центральным замковым массивом, высящимся этажей на пять. Все окна огромной квадратной башни в центре наглухо закрыты ставнями. Наверху раньше были галереи, но сейчас от них торчат только палки, и то кое-где. Там, скорее всего, не живут, это оборонное сооружение на случай… А вот не знаю, какие тут случаи. Стена с зубцами окружает дворцовые постройки, хозблоки, площадки, казармы и сады, на вид она довольно серьезная. Садик мой вплотную к ней не подходит, внутри периметра под стеной проходит мощеная камнем дорожка, сад отделен от нее сплошной шпалерой, увитой растительностью. Но, если раздвинуть цветущие, плети, можно поглядеть одним глазком. Для перемещения солдат при штурме?.. Кто и за что тут воюет, если так огородились? Или давно уже не воюет, потому что кладка довольно старая, а меж камней дороги прорастают мох и трава?

Время идет, уборка никак не заканчивается. Я уже исходила весь сад, заглянула во все беседки и даже под все мостики. У меня зудит. Если принять за основную версию, что сестер-принцесс отравили и, если б не моя богиня, удачно бы от обеих избавились, а следом меня пытались додушить подушкой, то шевелиться мне жизненно необходимо. До Шестого принца я выводы донесла, только он всерьез меня не принял. Что дальше?

В комнату, после первичного выметания сора, притащили три свертка с моей одеждой. Этот для утренней подачи чая в саду летом, этот для зимней во внутренних покоях, этот парадный — если понадобится подать чай при гостях вечером. Старшая сестра хотя бы рисовала и играла на музыкальных инструментах. А Мия просто молча подавала чай. Ее и не замечал никто, пока она вчера без верхнего платья не вышла к страже.

С сомнением смотрю на свои хиленькие ручки с тонкими пальчиками. Берусь за плоский камушек, лежащий в декоративной пирамидке поверх других. В нем килограммов восемь-девять. Стащить с пирамидки его могу, но с трудом. Сняла, уронила. Теперь он лежит на дорожке, и назад я его не подниму. В прежней своей жизни я бы его по пруду блинчиками пустила — от берега до берега попрыгать. Ну, не совсем так, но кинула бы с плюхом. Думаю, как мне существовать при таких физических способностях. Бегать и отжиматься начать? Закусываю губу и вызываю льдинки на ладони. Пускаю к камню. Сдвигаю с места. Если присоединить вторую ладонь, камень можно поднять сантиметров на десять в воздух.

Мозги кипят, способности манипулировать предметами чувствую, но камень словно скользкий и плохо слушается. Вместо того, чтобы пойти вверх, плывет по воздуху влево, я теряю контроль, и он заваливается в цветущие кусты. Вытаскиваю руками, так как льдинками не выходит, снова поднимаю в воздух. Тружусь минут двадцать. Кое-как направить полет получается, но не абсолютно. Ощущение, будто камень намылен, а я его хватаю мокрыми и тоже намыленными руками. То он ускользает в сторону, то руки скользят и срываются.

Поставить его обратно на пирамидку у меня так и не вышло, зато загнать на середину пруда и все-таки устроить громкий плюх с фонтаном, распугав красивых рыбок и заставив заткнуться лягушек — это да.

И какие мне способности тренировать, спрашивается? Физические или колдовские? Мне грозит серьезная опасность, создать из принцессы Мии гармонично развитую личность могу до следующего покушения не успеть. Оглядываюсь вокруг — мне нужен камень полегче.

А, нет, не судьба. Бегут вдоль стены, потом в калитку садика, которую я, за вьющимися растениями, не заметила, и к пруду. Старые знакомые — ночной бульдог и парочка его громыхающих подручных. Я стою на горбатом деревянном мостике в самой верхней точке, наблюдаю, как они мчатся в мою сторону. На плюх среагировали. Думали, наверное, принцесса утопилась. А я-то решила, мне предоставлена свобода и обо мне все забыли. Но нет — по ту сторону ограды незаметно охраняют, а я их не видела и не слышала, с камнем разговаривала, даже ругалась — если внимательно подслушивать, интересные вещи обо мне можно подумать…

В пруду колыхается тина, бурлит придонный ил, лягушки попрыгали в прибрежную поросль, мелкие красно-белые рыбки больше не видны у поверхности. Поворачиваюсь, прижимаюсь спиной к перилам мостика, мол, ничего такого и ничего другого. Это не мое, мне подбросили. Вообще лягушка большая прыгнула. И разговаривала с камнем не я, если кто вдруг подслушивал.

Бульдог командует солдатам обойти и осмотреть сад на предмет диверсантов и несанкционированных проникновений, а сам — я прямо вижу как он это с усилием делает — натягивает на рубленое лицо маску бесконечного терпения и, чуть вытянув вперед голову, шагает ко мне. Почти строевым шагом. Позвякивая на ходу броней. Если в саду были бы какие-нибудь ниндзя, не боящиеся дворцовых духов и привидений, а потому двигающиеся бесшумно, он одним бряцанием брони и оружия распугал бы их, как я камнем — лягушек и рыб.

Останавливается в шаге от мостика. Прежнее приветственное движение: кулак о ладонь, и Бульдог готов к диалогу. Но он молчит, просто вопросительно и несколько раздраженно на меня смотрит. Дескать, что опять вычудила маленькая ходячая проблема? Вредить он мне, вроде, не собирается, вопросов не задает, хотя сурово смотрит. Оправдываться перед ним… А что я такого сделала? Запустила камень в отражение неба в пруду. И вообще, принцесса здесь я, а не он. Пауза затягивается, становится неловкой и напряженной, и я выдавливаю из себя затравку для светской беседы:

— Здравствуйте. Что… случилось?..

Снова удар ладони о кулак, даже с некоторой досадой. Чего-то другого от меня ждал. Он едва заметно косит взглядом в сторону пруда. Там видно, что вода выплескивалась из берегов, мокрый песок, мокрые камни.

— Принцесса Мия, с вами все хорошо? Я слышал всплеск. Очень громкий.

— Да, — говорю я. — Мне показалось, что один камень нарушает гармонию сада, я столкнула его в воду.

Руки и края рукавов у меня перепачканы — я же тащила камень из кустов без помощи льдинок. Могу предъявить доказательства.

— Да простит меня дух моей высокородной сестры и вашей покойной матушки, принцесса, но перестановка садовых камней это не занятие для юных дев царского происхождения, — строго назидает он. — В следующий раз, когда что-то будет неправильно, зовите садовника. Или хотя бы стражу.

Ах, вот что. Он присматривает за мной не просто потому, что является в замке начальником охраны. Он мой дядя. А воспитывать меня должным образом не уполномочен, хотя и очень хочется. Это вложила мне лисичка, или идет от прежней владелицы тела, или дедукция, Ватсон, но я понимаю, что дядя-то дядя, да не равен мне по рождению. Дедушка нагрешил мимо царской семьи, но побочного отпрыска не бросил, вырастил, выучил, пристроил к полезному и нужному делу. Как к нему обращаться? Просто «дядя» нормально будет?

Я поворачиваюсь лицом к пруду и смотрю вниз.

— Там, — говорю, — было синее-синее глупое небо. Мне захотелось проверить небосвод на прочность. А то в последнее время многое неправильно не только в саду. Я вот подумала: а в правильном ли мире я живу…

Пусть думает, что у меня подростковый бунт. В конце концов, моему телу не больше тринадцати-пятнадцати лет на вид.

Он поднимается на мостик, встает рядом со мной и тоже смотрит вниз. Рыбки уже оправились от испуга, начинают всплывать с ожиданием, что их покормят. Камень не видно. Пруд давно не чистили, и в глубине еще долго будет оседать взбаламученный ил.

— Я желаю вам только добра, принцесса Мия, — говорит он, и металл в его голосе слегка поскрипывает, словно между стальных пластин попала песчинка; это, видимо, должно означать доверительную и ласковую интонацию.

Мне почему-то становится его жаль. Рядом со мной стоит человек долга, над которым от рождения треснуло небо.

— Нет, — говорю, — я не утопила там чей-то труп. Просто бросила в небо камень.

— Вы разбили небо, — включается он в игру. — И вызвали бурю. Мир обновился, вам удалось. Но я все равно беспокоюсь о вашей безопасности. Пруд глубокий, камни скользкие, вы прогуливаетесь в одиночестве. Это может быть опасно.

Он пугал меня своим появлением уже дважды, и я не удерживаюсь от того, чтобы напустить в нашу милую беседу яд:

— Безопасность заключается не в том, чтобы вы беспокоились. Зато опасность — в том, что меня пытались убить, — мило улыбаюсь я. — Вы вообще об этом знаете, дядя?

Да, он мой дядя, потому что обращение звучит и принимается естественно.

— Я слышал эти сплетни, принцесса, — спокойно отвечает он. — И все равно беспокоиться о вас буду я. А вам беспокоиться не нужно, вас охраняют. Посторонних в замке не поймано, доказательств нет. И взрослые девушки болеют детскими болезнями, так случается. Лекарь у семьи хороший, слушать следует лекаря, а не то, что говорит прислуга. На кухне таскают сплетни не от большого ума.

О-о-о, видела я этого лекаря. Хороший, да. Артист погорелого театра.

— Нет, — говорю. — Речь не о слухах в поварне про то, что нас с Ханой отравили. Меня пытались убить той ночью, когда я сбежала через окно. Кто-то пытался задушить меня подушкой, когда я спала. Кто-то не очень сильный, иначе я не смогла бы вывернуться и освободиться. И не очень опытный, потому что испугался, когда я начала с ним бороться.

Бульдог резко и чересчур жестко хватает меня за плечо и разворачивает лицом к себе. Пристально смотрит в глаза. И я замечаю то, чего раньше не видела: из-под пластинчатой оторочки шлема видна белая ленточка с неразборчивой надписью. Кто бы он ни был в этом дворце, и как бы меня ни хватал и не тряс, он носит траурный знак на том головном уборе — подшлемнике, или как он называется, — который у него под броней. Я буду рада, если по моей сестре.

— А почему ты сразу не сказала мне, девочка? — в голосе прежняя режущая сталь, и никаких благодушных поскрипываний.

— Потому что сначала мне нужно было разбить небо, — я обеими бестолковыми лапками с очень большим трудом, разжимая по пальцу за раз, отцепляю от себя его железную клешню. Прибегнуть к помощи льдинок мне в этот момент не приходит в голову, да и устали они, мои льдинки. — Разбить небосвод, чтобы мир обновился и все пошло бы иначе. Меня же никто не видел и не слышал! Я в этом дворце для всех тень. Тень с чайником из семейного театра!

Он отпускает меня, отступает по горбику мостика назад, пока наши взгляды не оказываются на одном уровне.

— Идите в свои комнаты, принцесса, — строго командует он.

— Не хочу, -- вскидываю голову я.

— Я вам сказал: ваша безопасность — моя забота. Я усилю охрану замка и приму меры, чтобы пресечь любое проникновение посторонних. И между хозяйственной частью дворца и жилыми покоями тоже, чтобы не проникали сплетни.

— Я не имею к вам претензий, — говорю я. — Но если вы будете охранять замок и от меня тоже, мне это не понравится.

«В смысле?» — написано у него на лице. Ну, дядя! Я ж не виновата, что «в коромысле» отвечать не полагается, а он не догнал принятую в здешнем языке и в манере общения очередную метафору и не уловил скрытые смыслы.

— Не хочу сидеть взаперти и бояться, — объясняю ему. — Я тоже хочу найти того, кто приходил ко мне ночью.

Размышление на лице Бульдога сменяется внезапным благодушием. Он расшифровал мои слова по-своему.

— Идите в свои комнаты, принцесса Мия, — он понимающе кривит уголком рта. — Вы знаете, что вам запрещено выходить за садовый периметр и приближаться к конюшням. Ваши выдумки вам не помогут.

— А в библиотеку? — почти сдаюсь и выпрашиваю я.

— И в Башню Знаний тоже. Вы знаете, почему. Сами виноваты, проводили там слишком много времени.

— Не знаю я, почему! Мое время — это мое время, не чье-то! Знания никогда не бывают лишними! — сержусь я.

Вернее, это не я, это тело устало держать на хрупких плечиках мой характер и начинает капризничать, хочет топнуть ножкой. И я ему разрешаю. Топаю и даже махаю рукавом. По-местному, по-театральному.

— Потому что, — говорит он и мгновенно — я не замечаю движения и даже не слышу постоянного бряканья доспеха — хватает меня за пролетающий мимо рукав, стягивает с мостика и перехватывает принцессу Мию под локоть. — Потому что вы, барышни, начитаетесь всякой чуши в своих свитках с романами, потом кидаете камни в небо, словно можно этим что-то изменить, выдумываете всякие истории, сочиняете сказки про мертвецов и отравителей, потом, еще хуже, начинаете писать романы, а после все знают, чем это заканчивается — девицу замуж не спихнуть!

Маски сброшены, придворные церемонии отставлены. За спиной певчая лягушка испускает издевательскую трель. Льдинки отключаются. То ли исчерпался запас, то ли прежнее тело перехватывает руководство над нынешним духом.

Дядя Бульдог мне не поверил. Он верит не в мои сказки, а в свою работу, которую делает безупречно. Посторонних врагов в замке нет, во внутренних он не верит. А глупая принцесса сочиняет истории и вымыслы просто чтобы погулять, где не положено, и добраться в библиотеку. Она чудит, бунтует в расчете, что ее пожалеют и пустят в потерянную Башню Знаний. Но дядя непреклонен. Меня тащат домой. Хватит, погуляла, покапризничала, пора и чай разливать.

Скажите, пожалуйста, как пройти в библиотеку?

Вербовка сторонников не удалась.

Условная поддержка есть, дядя как бы не против меня, но всерьез не воспринимает. То есть, оглядываться на него можно, но полагаться и просить помощи нельзя. Потому что я глупая, испорченная романами девчонка, а он знает жизнь и вообще повидал некоторое дерьмо. И как с этим работать?

Все, что я могу сделать самостоятельно — априори будет во вред себе. Меня не видят как личность, я тень. Для всех, кроме убийцы, который по-прежнему на свободе, и чем-то я, невидимая без чайника, ему мешаю. Физически я слаба. Льдинки куда-то испарились. Наверное, права была лисичка, когда предупреждала не налегать на использование новых возможностей, они не бесконечны, тратятся быстро, а восполнять запас сложно. Ну что ж, сама, значит, виновата. К тому же, мои магические способности неразвиты. Библиотека, она же Башня Знаний, в замке есть, но мне запрещено туда соваться, потому что прежняя хозяйка тела слишком увлекалась чтением. Да что там говорить, я, в моей настоящей жизни, тоже слишком увлекалась. Даже начала писать собственный фантастический роман, из которого сейчас криво-косо сбывается какая-то фантастическая фантастика. Вообще не так и про другое, но все-таки.

Дочитались, девочки, в общем. Довыдумывались.

Есть ли у вас план, мистер Фикс? Ага, есть. Закрыться в башне и не отсвечивать, как рекомендует злобный дядя. Будь я прежней Мией, которая соглашалась и кланялась, не то, что глотая обиды, а даже не понимая, что ее перманентно обижают, я бы так и поступила. Но у меня есть еще один советчик — лиса. Благой ли, не знаю, но она предлагала мне быть собой и просто жить. Хотя я понимаю, что просто жить здесь будет недостаточно. Нужно не только жить, но и действовать. Иначе уморят, как уморили моих предшественниц — Мию и Хану.

Меня дотащили до башни и отправили наверх по мокрой лестнице самостоятельно. Дядя у меня не просто Бульдог, он Бульдог-Цербер. Он запер меня не в комнате, но сразу во всей башне — снизу, от лестницы. Собственное бессилие подбешивает. «Глупая девочка сочиняет сказки, чтобы погулять, где не положено»… Какой кошмар. Какой позор. Как все меня достали меньше, чем за сутки! Ну и семейка!

Лисицу не слышу, не вижу, не ощущаю, ей не до меня, она прикопала заветную курицу и смакует долгожданную жертву. Её миссия по спасению и мудрым советам на сегодня окончена. Или ей просто нравится наблюдать, как я барахтаюсь. Для истинного божества это, наверное, как смотреть реалити-шоу. Звать ее не хочу. Злая на всех.

Уборка в башне завершена, и не сказать, что сделана старательно. Так себе, на отвались. На стоптанных до выемок ступенях стоят лужицы грязной воды, по перилам и стенам красуются брызги и потеки. В комнате дела обстоят чуть лучше, но неприятно пахнет мокрой пылью, которую не смели как следует прежде, чем приступать к мытью полов. Да и полы протирали лишь там, где ходили. Под тумбами пыль как валялась клоками, так и валяется. Ну, правильно, чего стараться для принцессы-доходяги?

Намочили все вокруг и убежали. Ладно, хоть постель свернули и запихнули в сундук, как днем положено. Но отдохнуть теперь из-за этого решительно негде. А я устала — с камнями таскаться-то.

Вздыхаю. Давлю в себе обиду и тоску. Есть и хорошее — мне добавили личных вещей. Посмотрим, какие у принцессы есть еще платьица…

Два жалких свертка с одеждой лежат на сундуке. Разворачиваю один — легкая летняя мантия бледно-голубого цвета, без украшений. Опять для подачи чая в саду. «Гармонично развитая личность». Ха. Второй даже разворачивать не буду. В связке нет ничего белого, траурного. Всем все равно.

Подхожу к окну, смотрю сквозь решетку. Второй этаж, по прямой видно часть садика — еще одного, не моего, по которому я гуляю, их тут несколько в пределе крепостных стен, — но, если прислониться к решетке и заглянуть вбок, взгляд достает до хоздворов, где суетится местная челядь. Тащат на коромыслах деревянные бадьи, везут на тележке горку круглых тыкв, тащат куда-то большой котел, стража, свободная от караула, заигрывает с кухонными работницами. По крайней мере так я додумываю увиденное. Где-то должны быть еще заветные конюшни, на которые мне тоже нельзя. А где у нас Башня Знаний? Как она хоть выглядит-то…

Верчусь у окна, прикладываясь к решетке так и эдак. В конце концов меня отвлекают тем, что принесли обед. На этот раз более изысканный, нежели солдатская каша. На этот раз в меню пища дворцовой прислуги. Тут вам и рис, и маринованные овощи, и пирожки на пару со сладкой начинкой, политые ягодным соусом. И даже пресловутый чай, который, впрочем, мне подают без всяких церемоний.

А после обеда загнанная заботами и не более ласковая, чем я сейчас, Асен притащила рулон простого отбеленного полотна, коробку с нитками и иголками и, со словами: «Вот! Лучше я все равно ничего не найду! И учтите, принцесса Мия, ваш драгоценный батюшка Шестой принц гневается на то, что вы решили соблюдать траур и удалиться от дворцовых церемоний. Но у вас еще есть время одуматься и успеть на отход ко сну!» — шлепнула все принесенное на тумбу и меня покинула.

По примеру, показанному Бульдогом, все меня теперь запирают снизу. Таким образом башня остается в полном моем распоряжении. Внизу под лестницей есть темная вырви-глаз уборная и что-то вроде умывальни с крошечным окошком — каменная чаша, в которую из стены тоненькой струйкой течет холодная до ломоты в зубах вода, переливается через край и исчезает в сливном отверстии в полу. Вода хорошая, родниковая, пить ее можно. Тут есть кладовка, в ней хранятся пустые жаровни и курильницы, некоторые изрядно прогоревшие и ржавые. А еще метлы и садовые веерные грабли на крепких черенках. И два фонаря, один без масла, другой свечной. Но нет огнива. А еще есть приставная лестница, и куда ее приставить, я знаю сразу, как только вижу ее: перед моей комнатой прямо к люку в потолке второго этажа.

Ненормальным нет покоя, поэтому я хватаюсь за лестницу. С моими птичьими кондициями тащить ее невероятно трудно, она застревает в поворотах, а приподнять ее, чтоб проходила, почти на грани моих сил. Я ругаюсь, изворачиваюсь, волоку лестницу на горбу, но справляюсь. Некоторое время уходит приспособить ее так, чтобы она не скользила на каменной площадке, и я не сверзилась в лестничный пролет. Еще какое-то время я тружусь, чтобы открыть люк. И вуаля! Я на техническом третьем этаже, пыльном и загаженном летучими мышами, грозди которых висят в самом темном месте круглой комнаты с узкими окнами-бойницами. И тут есть своя приставная лестница, люк над которой открыть чуть сложнее первого. Зато он выводит меня на отличную смотровую площадку. И — ура! — я вижу Башню Знаний. Книгохранилище, на мое счастье, подписано над входом большим, понятным мне иероглифом. Только мне сейчас не до Башни и даже не до Знаний.

С высоты передо мной открывается чудесная по красоте панорама: темно-сиреневые дальние горы, покрытые лесами и шапками нетающих снегов, соседние холмы или скальные выступы, увенчанные дворцами, похожими и непохожими на наш — дворцовые усадьбы отличаются по размеру и компоновке, окрашены в разные цвета. Есть желтый с оранжевым, есть зеленый с белым, фиолетовый с серебром, полностью черный, серый с охряной черепицей. А наш синий с красным. Над каждым вьются флаги, каждый дворец — своеобразный остров в зелени, отдельный городок с предместьями, улочками, домиками, храмами, даже площадями.

Дворцы эти цепочкой поднимаются к солнцу — не знаю, сколько их уходит вниз, там клубится туманное синее марево подступающих вечерних теней, но, если считать вверх, наш действительно шестой. А самый верхний, самый огромный и многоцветный, стоит не на вершине горы, к которой поднимаются уступы дворцов, а на… зубастом черепе циклопического монстра. Драконьем, надо думать. Пасть, в которой зубы размером с башню принцессы Ханы, — въездные ворота, в нее ведет широкая лента дороге, по дороге муравьишками движется несколько кортежей верхами и в паланкинах. Дорога оканчивается широченной лестницей, похожей на высунутый из пасти язык. Там посетители спешиваются и далее идут по ступеням пешком. Из глазниц торчат ступенчатые башенки с флагами и растут деревья, на переносице черепа возведены охранные стены, за которыми кроются высокие многоярусные постройки с традиционными завитками крыш. Направление — на запад. Тень от черепа на закате накроет наш дворец.

Меня настолько поражает эта невероятная картина, что я стою в остолбенении, наверное, с четверть часа. Не любуюсь даже. Осознаю. С трудом отрываюсь от удивительного зрелища. У меня есть мелкие насущные проблемы — как пройти в библиотеку? Но это всё такая ерунда по сравнению с увиденным… Каких же размеров был зверь, из черепа которого можно создать императорскую резиденцию? Ух, волшебство. И красота!..

Ладно…

Спускаюсь с императорских небес на грешную землю. Наша придворцовая территория раздроблена на мелкие сектора из садиков и мощеных площадок различного назначения, перемежающихся меж собой, и похожа на лоскутное одеяльце. За зеленкой идет мощеная площадка, за площадкой опять зеленка. Чтобы пройти в Башню знаний, я должна буду пересечь нижний садик, который частично и не садик вовсе, а огородик с грядками, потом проникнуть сквозь шпалеру живой изгороди, проскочить сквозь открытое мощеное пространство, ведущее, как я понимаю, к кухням, снова преодолеть живую изгородь и, за настоящим садовым лабиринтом из стриженых кустов будет моя вожделенная библиотека.

Наконец, обращаю внимание на обстоятельства ближнего прицела: смотрю с башни вниз. Прямо подо мной стоит дядя Бульдог в сопровождении двух неизменных копьеносцев и с неодобрением пырится на меня, запрокинув голову в рогатом шлеме. Прятаться поздно, машу ему ручкой: привет, привет! Он досадливо дергает головой и шагает прочь. Да-да, дядя, иди, куда шел. Я поняла, что ты за мной пристально следишь и у тебя не забалуешь. Но ты не на ту нарвался!

* * *

Я очень долго не спускаюсь с башни. Жду ту самую тень, чтобы накрыла и меня тоже, хочу ощутить величие Драконьего дворца хотя бы в его тени, пусть дотянется до меня, козявки, сила и слава могучих императоров… Ну и испытываю терпение дяди Бульдога — узнать бы, как его на самом деле зовут — предпримет он хоть что-нибудь по поводу моего дерзкого появления на смотровой площадке, или нет.

Плевать он на меня хотел, он занят важными делами. Могу торчать тут хоть до посинения. Сама я отсюда тоже могу за ним следить. Мне видна часть периметра, который он инспектирует, следя за порядком в охране у стен и даже возле кухни. Те разгильдяи, что ходили к кухонным девушкам, были пойманы на месте преступления и некоторое время валялись перед дядей, протирая железные коленки о затоптанный многолюдной суетой кухонный двор и тыкаясь в него рогами. Да, они даже на свиданку ходят в полном вооружении и облачении. А это что-то да значит. Какую-то постоянную угрозу, висящую над нашим лоскутным поместьем.

Площадка хоть и в грязи — на ней полно птичьего помета, каких-то веток, листьев, принесенных сюда ветром, подле парапета лежит истлевший табурет и какие-то тряпки, остатки древних флагов или что-то вроде, — но надежно огорожена вмонтированной в камень ржавой, однако еще крепкой решеткой. Славная башня. Принцесса Хана здорово выбрала, где обосноваться.

Туфелькой разгребаю кучку листьев, собранных под бортик парапета ветром, натыкаюсь на лохмотья какого-то геральдического полотнища, а под ними — на что-то металлическое и длинное. «Меч!» — мелькает радостная мысль. Не знаю, зачем мне меч, а все равно испытываю радость. Но нет. Это не оружие. Это погнутая и покореженная телескопическая тренога. В моем мире я бы подумала, что под фотоаппарат. А здесь, наверное, единственный предмет, который можно водрузить на смотровую площадку — телескоп или подзорная труба. Да у меня тут башня звездочета! Ну, или астролога.

Я, между прочим, не знаю не только зачем мне мог бы понадобиться меч, но и зачем мне, если по-чесноку, в библиотеку. Девочке Мии оно, может, и было бы полезно, а я еще не настолько соскучилась по новым впечатлениям, чтобы хотеть незнамо чего. То есть, я пойду туда просто, чтобы посмотреть. А у меня вот туфельки порвались, слишком непосильная на них сегодня выпала нагрузка. Да и сама я устала от трудов и впечатлений. Близится время ужина. Меня посадили в клетку, а, значит, что? Теперь им придется меня кормить!

Да, еще я хотела устроить внутрисемейный бунт и облачиться в траурные одежды. Но есть проблема. Формально одежды мне отыскали, но выглядят они в виде куска полотна, иголок и ниток, так что мне предстоит облачение для себя сшить. Шить иголкой я умею. В моем мозгу всплывают смутные тени: какие-то туристические палатки, на которые следует наложить заплаты, и прожженый на костре спальник с клочьями горелого наполнителя и отвратительным запахом. Это, видимо, то, что я в прежней жизни умела заштопать. Но я не умею кроить! И ножницы мне, насколько я могла видеть, не принесли. Если пораскинуть цыплячьим мозгом моей носительницы, там пусто. Но я-то догадываюсь, что крой здесь простой — прямоугольники. Никаких вытачек, втачных рукавов с окатом и прочего. То есть, ткань можно попросту порвать по прямой, а на горловине надорвать и загнуть. Края подрубить или разлохматить.

Короче, я все придумала. Заняться, что ли. Пока подавать чай не привлекли, заметив, что я не в белом.

Оглядываюсь на Драконий замок прежде, чем спуститься вниз, и тут солнце почти полностью скрывается за его донжоном с флагами и тень касается нас, красно-синих. Замок окутывает гало, свет вокруг становится странным и дивным, словно от волшебного зеркала. Невидимая и неслышимая дрожь проходит по строениям, садикам и площадкам дворца. Тяжкая, как стон инфразвуком. Словно нам жалуется мертвый дракон. Или в чем-то нас обвиняет. Обвисают наши флаги, смолкает звон цикад и пение лягушек, тревожно ржут кони в конюшнях — я наконец, по звуку понимаю направление, где их искать, — квохчут испуганно куры, застывает поваренок, вышедший слить грязную воду под ближайшее к кухне дерево. Тень движется по поместью в мою сторону. Моя башня еще на солнце, ее вот-вот накроет, но я уже чувствую холод, словно на меня дохнула Снежная королева. Не пришлось бы выковыривать из глаза осколки льдинок и пытаться сложить из них слово «Вечность». Дорогая судьба! Ты же знаешь, что не выйдет слово «Вечность» из букв «Ж», «О», «П», «А». Нужны другие буквы и другие обстоятельства.

Момент касания тени проходит, оледенение и замутнение рассудка от этого касания тоже. Дальше тень движется спокойно. Поваренок выливает сою воду, куры умолкают, с немузыкальным скрипом закрываются ворота конюшни, пробует голос первая осмелевшая лягушка. Пора уходить вниз. О чем я беспокоюсь? У меня есть собственные льдинки. Если бить ими в глаз, заменит ли это меч?..

* * *

Гори, прежняя жизнь

* * *

Вот я ворона.

Пришла в свою комнату, вытащила постель из сундука, как умела — разложила, присела отдохнуть и снять многострадальные туфли, в которые за день набрала изрядно грязи, и стащить грязные носки. Несмотря на то, что спуск с верхних этажей оказался более трудной задачей, чем подъем, и я порвала платье и окончательно прикончила завязки на туфлях, это меня не огорчило. Я устроилась на матрасе и мне пришла в голову идея помедитировать, чтобы вернуть божественную энергию под контроль. Я устроилась в подходящую позу, закрыла глаза, сосредоточилась, и… Накрепко уснула.

Забыв накинуть изнутри засов! Какая рассеянность и непредусмотрительность! Я даже не слышала, как мне принесли и поставили на тумбу поднос с ужином и лампу. А если бы среди служанок был душитель? Я сама дала бы ему удобный случай закончить начатое.

Внутри у меня холодеет, я даже некоторое время не шевелюсь.

Впредь надо быть внимательнее.

Оглядываюсь вокруг. За окном глухая тишина и темнота. В лампе, если встряхнуть, булькает: выгорела примерно половина масла, но определять по этому признаку точное время я не умею. Думаю, около полуночи.

Сквозь решетку окна чувствуется повышенная влажность в воздухе и налетает порывами ветер. Приближается дождь? Гроза?

Надо поесть. Простой еды на этот раз не выделили. Какие-то мисочки, чашечки, блюдечки, ложечки. В одном блюдце узнаю сладкую рисовую кашу, в другом что-то вроде киселя, маринованные фрукты, засахаренные фрукты, кисло-сладкие фрукты, вяленая дыня — ее одну я безошибочно узнала среди яств… В чайничке разведенное водой вино, оно было, наверное, подогрето, но остыло. Каши и фруктов я поем, а чайничек вызывает у меня скверные подозрения. Не говоря уже о том, что принцесса Мия недостаточно взрослая, чтобы употреблять алкоголь. К тому же, ослаблена болезнью. Хотя как сказать, ослаблена… На целый день дурацких приключений мне батарейки хватило. Ну, чайник мы отставим в сторонку. Это мне без надобности и усыпляет бдительность, хотя мне ее и усыплять не надо, и так все на свете проспала. Захочу пить — внизу есть хорошая вкусная ледяная вода.

Пробую всего понемножку. Сладкое насыщает быстро, дает энергию и силы, которые некуда девать в запертой башне. Надо бы набросать план для ведения войны с домашними и их ритуалами. Если я правильно поняла, пока я в трауре, меня могут не домогаться на садовые и прочие церемонии. Как-то они обходились, пока Мия болела, вот и пусть обходятся дальше.

Развертываю нянькину ткань. Для образца, чего мне нужно добиться, нахожу в одном из свертков платье-мантию попроще. Прикладываю к ткани, намечаю, как буду рвать. Это добротная льняная ткань слабого оттенка слоновой кости. Насколько помню, совсем белыми такие ткани не бывают. Босяцкий траур у меня получится. Порвать сразу весь кусок сил не хватает. Едят во дворце не палочками, как я ожидала. Из столовых приборов у меня несколько ложек разного размера и двузубая вилка. Ножей на сервировочном подносе нет. Острым зубом вилки я надрываю край полотна, дальше идет легче и некоторое время в моей каморке звучит оглушительный треск разрываемой ткани. Я очень увлеклась и даже пропустила стук в дверь, которую уже успела запереть со своей стороны.

В дверь загрохотали резче и требовательнее.

Кому не спится в ночь глухую? А если я боюсь открыть?

— Сестренка, что ты там делаешь? Чем шумишь? — слышится из-за двери мужской голос. — Открой мне, это я, Линь!

Вот так нежданчик. У меня еще и братец есть? Чудо-юдо-рыба-брат.

Скидываю «выкройки» на постель, подбираюсь к двери.

— Ну я же слышу, что ты не спишь! — звучит оттуда. — Не хочешь открывать — останешься без подарка! Мия! Где ты! Тебя похитили духи и привидения, про которых тебе так нравится читать, поэтому ты не спешишь?

Подарки любят все, и я нерешительно приподнимаю засов. Если это злодей, думается мне, он при первом звуке за дверью рванется внутрь, и недооткрытый запор его не впустит, а я быстро опущу запор на место. Но по ту сторону посетитель не торопится войти и смирно ждет, пока я открою дверь по-настоящему.

— Братец Линь, — нерешительно говорю я, стоя на пороге и оглядывая молодого красавца лет двадцати.

На нем парчовый голубой с золотом халат и синий пояс с двумя мечами, красные сафьяновые сапожки на каблуке. Он высок, строен и действительно очень красив. Смерть всех девиц на выданье, наверное. На голове фигурная черная шапка все с той же красной кисточкой. Как я понимаю — цвет принадлежности к нашему Журавлиному дворцу. За спиной красавчика двое дворцовых слуг — я видела их раньше. С какими-то упакованными в бумагу свертками.

— Приглашаешь? — спрашивает Линь. — Я же знаю, что ты всегда читаешь за полночь, поэтому не боялся разбудить. Что смотришь так? Все-таки разбудил? Ну извини, мне показалось, у тебя здесь шумно. А я только что прибыл от императорского двора, привез много сплетен и новостей, мне дали целых два свободных от церемоний дня побыть с родными. Ну? Сестричка же! Или ты не рада, что вернулся со службы твой любимый названный братец Линь?

До меня доходит, что братец не родной, а названной дочерью именовала меня госпожа Этоси. А, так вот это чей сыночек. Спасибо, прояснил. А я-то испугалась.

Он чуть наклоняется, раскидывает руки для объятий, и телу моему очень привычно пойти навстречу и слегка повисеть у братца на шее. Исполняю это без фанатизма, для приличий. Чтоб не рушить образ. Он меня стискивает и приподнимает, словно и правда очень рад видеть.

Он уже не ждет, что я проявлю гостеприимство, относит меня в с дороги, ставит на пол и велит зайти слугам.

— О, — говорит он, окидывая взглядом порванные и разбросанные всюду тряпки. — Я вижу, кое-кто решил порвать этот мир на лоскуты не только в фантазиях. Значит, с подарком я угадал. Асен сказала, ты хочешь носить траур по сестре Хане, но не решаешься, и белого шелка для пошива во дворце нет. И я подумал, что придам тебе решимости. Не знаю только что скажет на это батюшка…

Слуги уходят, он умолкает, провожает их глазами, и мы остаемся один на один. С братцем Линем мне как-то попроще, чем со всеми остальными во дворце. Мне кажется, он искренне к Мие расположен.

— …и как же наш Шестой принц будет обходиться утром без тебя в саду? — заканчивает фразу братец Линь.

— Шестой принц как-нибудь обрыбится, — честно отвечаю я. — Мы же как-то все это время без его внимания и участия обрыбливались, вот и он без меня не помрет.

Он смотрит на меня сначала недоумевающе, потом вдруг всплескивает руками начинает ржать. Неприлично, сгибаясь, до слез.

— Ай, малышка! — хлопает он себя ладонями по бедрам. — Ай да ответ! Вот они, романы про влюбленных принцев и независимых принцесс! Принесли, наконец, достойные плоды… Так держать!

Я хмурюсь, не знаю, хорошо это веселье или плохо. Драконить батюшку, похоже, этой паре не впервой, но раньше они решались лишь на шалости, а не на дерзости. Линь вытирает рукавом глаза, еще раз внимательно оглядывает комнату.

— Вот это нищенство выброси в окно, — пинает он край белой ткани, сползшей с постели на пол. — Я принес тебе достойные белые одежды. Их носила моя бабушка, мать первого мужа госпожи Этоси. Я никогда не видел ни бабку, ни отца, но кое-что в наследство мне от них досталось. Давай же, посмотри!

Линь быстро начинает разворачивать один из свертков. Он говорлив, как все во дворце, когда речь не идет о действительно важной информации. Как мне узнать что-то жизненно важное — они тут все как в рот воды набрали. Зато всякая чепуха льется сплошным потоком.

— Шелка не новые, — говорит братец Линь, — но отлично сохранились. Безупречно белые и тонкие. И вышивка какая — жемчуг и серебро, ты только погляди. Бабка носила их по моему отцу когда-то. За госпожу Этоси не переживай, они были в ссоре, она эти одежды не видела, ни в чем тебя не укорит. А батюшка…

— А батюшке все пополам, — соглашаюсь я. — Лишь бы ему наливали чай.

— И он обрыбится, — заключает братец Линь.

— Конечно! — подтверждаю я, и у меня становится легко на сердце.

Лошадь идет поперек борозды

Пока я разбираю свертки — верхняя мантия и нижнее платье из тяжелого, матового шелка цвета лепестков белой розы, с тончайшей вышивкой по краям рукавов и ворота стилизованных волн и подводных трав, вроде бы здесь это символ печали и потока слез, — Линь бродит по моей комнате. Заглядывает в шкаф, в ящики тумбы, перебирает ноты, тренькает струной лютни, что-то роняет, подбирает, запихивает обратно, оно снова валится на пол. Наконец со шкафа ему на голову падает пыльный зонтик.

Мне бы надо разобрать архив принцессы Ханы или хотя бы разложить ее вещи так, чтобы не сыпались на маковку идущим мимо, но пока не до того.

— Не беспокойся, — говорю. — Порядок в этих покоях невозможен в принципе. Сегодняшняя уборка вообще ничего не решила. Я смирилась, и ты смирись.

Он усмехается, при свете лампы и принесенного слугами фонаря, оставленного на полу, это выглядит кривовато, и тени пляшут по стене.

— Ни одного свитка, — сообщает он по результатам осмотра. — Всего лишили, тираны и самодуры. Как же ты теперь, бедная девочка, без романов и повестей о честных придворных, благородных разбойниках, неотомщенных призраках и попавших в беду, но смелых и решительных девах?

— Знаешь, — отвечаю, — теперь у меня наяву есть неотомщенные призраки. Но от похода в Башню Знаний я не отказалась бы. Только меня туда не пускают.

— То же мне, беда, — тут же решает мою проблему Линь. — Пошли, пока я здесь. Я тебя отведу.

— Но там же заперто? — это лишь предположение, но оно оказывается верным.

Он извлекает из-за пояса и показывает мне связку небольших печатей на трехгранных стержнях.

— Мне открыт доступ к любым дверям в этом доме, — подмигивает Линь.

Я быстро выдергиваю из прежних своих вещей мантию потемнее — глубокого синего цвета, для подачи чая в зимних сумерках и при свете первых звезд, — нахожу новые туфельки, заматываюсь в ткань, кое-как втыкаю выпавшие шпильки в растрепавшиеся волосы, и мы спускаемся из башни на вымощенную плитняком дорожку, окаймляющую огородик с лекарственными и пряными травами, навязчиво воняющий аптекой под моим окном.

Погода портится. Со стороны Драконьего дворца налетают порывы ветра, по небу быстро бегут тучи, поэтому света от небесных хризантем почти нет. Дождя тоже пока нет, но он не за горами. На пороге я с разбегу утыкаюсь Линю в спину, спрашиваю:

— А дядя нас не поймает?

— Старина У Джун? — переспрашивает Линь. — Он сутки был на ногах, говорят, искал каких-то врагов или шпионов, искоренял угрозу, никому не объяснил какую, шпионов тоже не нашел и успокоился. Сейчас спит. Наверняка, очень чутко, но по другую сторону дворца.

Я зябко ежусь под порывам ветра, Линь оборачивается ко мне в темноте:

— Не трусь, сестренка! Тебя ведет лейтенант императорской стражи! Сейчас мы нагребем тебе романов на весь месяц, хватит до моего следующего отпуска.

И мы устремляемся вперед, на приключения. Я держусь строго в кильватере, потому что фонарь мы оставили в башне, а маршрута я не знаю. По пути встречаем пару слуг, но те сами сбегают с нашей дороги — это им не положено быть у дверей продуктового склада, а не нам. На входе в лабиринт нас окликает часовой, но Линь отвечает ему так резко, что к нам отпадают любые вопросы.

Наконец, вожделенная башня. Дубовые створки дверей украшены позеленевшими от времени медными иероглифами «Знание» и «Мудрость». И в центре стилизованное солнышко. Типа, знание — свет. Ха. Я бы лучше прикрепила к двери иероглиф «Сила». Он как-то больше соответствует моему мировоззрению и мироощущению.

Линь вставляет в треугольный паз под ручкой двери свою печать, и мы в храме знаний, хранилище мудрости. И в полной темноте. В нос бьет знакомый запах — старой бумаги, пыли, древесного клея и чего-то еще, неуловимого, вечного. Библиотека!.. Меня так сюда тянуло, что я сейчас испытываю счастье. Просто от одного присутствия здесь.

Линь знает, что дальше делать. Он дотрагивается до вмонтированных в стену прозрачных пупырышков-переключателей — и в библиотеке загорается неяркий свет. Очень похоже на того светляка, которого выпустила из рукава богиня. Того же спектра и силы освещения, только льется он из круглых плафонов, вмонтированных в стены меж книжными стеллажами. Стеллажей вижу два с половиной яруса, Башня Знаний полая внутри и потолок ее, вместе с уходящими вверх книжными полками, теряется во тьме.

— Темновато, — сетует Линь. — Осветительный артефакт надо бы перезарядить, но на это вечно не выделяют денег.

Я стою с приоткрытым ртом, озирая сокровища. Линь усмехается, трогает меня за плечо:

— Выбирай, — поводит он широким рукавом. — Все это в твоем распоряжении. Но бери столько, сколько дотащишь, а не как в прошлый раз. Я подожду тебя снаружи. Покараулю, вдруг кто-то заметит и придет.

Я пропадаю среди этого богатства. Свитки в кожаных и бамбуковых футлярах, книги в парчовых, бархатных, кожаных, картонных переплетах, кипы бумаг, связанные шелковыми шнурами, — знание, собранное за поколения…

Теряю голову, бегу вдоль полок, проводя рукой по футлярам свитков и корешкам книг. Здесь есть даже рубрикатор по темам, — полки подписаны, труды отсортированы. Самое большое количество стеллажей — с поэзией. Есть наука.

«Астрономия», «Генеалогия правящих домов», «Трактат о добродетелях», «Поэзия эпохи Расцвета»…

Стеллаж с романами пропускаю, не читая подписей на футлярах, мне он не нужен. А нужно мне что-либо по мироустройству, по законодательству и, возможно, по культивации божественной силы, помаргивающей внутри меня, но пока не спешащей мне на помощь. И про лис-оборотней, богов-покровителей желательно тоже что-нибудь найти. Обхожу кругом первый этаж. Выдвигаю на полках несколько выбранных книг, чтобы забрать их позднее. На будущее присматриваю стремянку и лестницу на второй ярус, но пока мне и так достаточно. Иду на новый круг, более внимательно.

В Башне Знаний нет окон, можно не опасаться, что свет внутри заметит дядя Бульдог, которого на самом деле зовут У Джун. А братец Линь настолько любезен, что прямо даже не верится. Хоть и не родной, но как крепки наши семейные узы! Как прекрасно, что у меня теперь есть такой союзник!

Не очень быстро, но нахожу среди обилия и разнообразия один подходящий свиток и одну странную тетрадь. Тетрадь словно подложена для меня специально — на столе для переписывания свитков, лежит поверх бумаг в центре. В темно-синем бархатном переплете со стилизованной серебряной снежинкой вместо названия на обложке. Присматриваюсь и вижу, что к бархату прилипли несколько бело-рыжих шерстинок. Это подгон от лисички, именно к нему она тянула меня в библиотеку. Не читая, прячу в рукав. Квест исполнен, но надо и про остальное помнить.

Свиток — задача серьезнее.

Старая бумага, выцветшие чернила. Заголовок: «Уложения о Землях, Владениях и Наследовании». Вытаскиваю, разворачиваю. Сложный юридический язык. Перечисления титулов, наименования чинов, земельный раздел… И — вот оно! «Статья VII. О Наследовании Личной Собственности и Резиденций»…

Тащу свиток ближе к свету, проворачиваю — как неудобно устроено на катушке, пока довертишь до нужного места, отвалятся руки…

«…Личная резиденция, приобретенная или унаследованная, переходит после кончины владельца в равное владение всем его кровным детям, достигшим совершеннолетия… В случае недееспособности или малолетства наследников, управление переходит к назначенному Императором Регенту до совершеннолетия наследника…» Это понятно, а что про супруга и его новую жену? Они тут вообще не вписаны? Они в наследовании считаются?..

Но дочитать до нужного места мне не судьба.

Трах-тарарах на входе. Отлетают в стороны створки тяжелых дубовых дверей. Факелы — а вы не в курсе, дорогие родственники, что с открытым огнем в библиотеку нельзя? — топот.

Внутрь влетают — ну, кто бы, вы думали, — злой, как черт, дорогой дядюшка, на котором поверх исподнего кое-как накинут домашний помятый халат, и, выдержанная и прямая, как метла, госпожа Этоси. Обязательные фрейлины при ней тоже есть, только они не входят в здание Башни Знаний, чирикают и топчутся у порога. За дядей шагают его полуодетые, такие же злые и встрепанные адъютанты со смолящими и чадящими источниками пожарной опасности в руках.

Мне сильно неловко за тот свиток, что я читаю. Словно я не доверяю собственной семье и готовлю им юридическую каверзу. Я пользуюсь моментом, когда они вертят головами в поисках меня — а они точно знают, что я здесь, потому что дядя окликает: «Мия!» — засовываю свиток в пустое пространство на полке, сама хватаю и приоткрываю первый попавшийся томик в потрепанном переплете и с цветной картинкой целующейся пары, вклеенной вместо форзаца.

Ну, поймана на месте преступления, так и что. Как раз держу в руках роман, нормальная для нашей чокнутой семейки ситуация. Не первый раз и, дай бог, не последний.

Однако, где же мой охранник Линь? Ох, Мия, не доверяла бы ты человеку с рыбьим именем, он та еще скользкая крокодилина. Ведь он меня подставил. Это розыгрыш, или реальная интрига, которых, наверняка, полно в Драконьем дворце, и дослужившийся там до лейтенанта красавчик должен быть мастером в их составлении и исполнении… Ну, поганец, погоди! Я с тобой посчитаюсь.

И ведь надо же, как я ему поверила. Обнимашечки, подарочки… Ни на секунду не усомнилась, что все идет слишком просто и хорошо для того, чтобы действительно было просто и хорошо.

Если я думала, что усугубить ситуацию и испортить впечатление хуже, чем есть, невозможно, но я стойко переживу и провал, и обман доверия, то я ошиблась.

Меня заметили. Роман в руках у меня, наконец, тоже заметили. Ко мне, тяжело печатая шаг, приближается с протянутой рукой У Джун, за ним степенно подходит госпожа Этоси с обычным своим веером, прикрывающим лицо, решительно отводит протянутую к роману грубую сильную руку дяди, и тонкими наманикюренными пальчиками осторожно, почти ласково изымает у меня книгу. Книга раскрывается, и на пол сыплются и карточным веером ложатся вложенные в нее рисунки. Не просто эротические картинки. А утонченная, изысканная, чувственная и абсолютно неприкрытая порнография. Вся Кама-сутра, как она есть, если не похлеще. В подробностях и ярких красках. Исполненная талантливо и очень, насколько могу судить, красиво. Это мне братец-рыба в руки не подсовывал, сама, молодец такая, ухватила. Сама подложила себе вот такую вот расписную свинью.

Воздух густеет, словно кисель. Дрожит в свете факелов. Тени прыгают по полу, по стенам, и в их трепыхании кажется, что цветные картинки начинают двигаться. Я перевожу взгляд с рисунков на дядю, на мачеху, на вход в библиотеку, где должен был дежурить мой защитник и спаситель Линь, обратно на родичей. Лицо мое горит, я готова провалиться сквозь землю.

Дядя белеет и стискивает зубы, чтобы не выразиться очень просто и по-солдатски. Кашляет один из адъютантов и сухо сглатывает другой. А госпожа Этоси поднимает несуществующие брови чуть не к линии волос, и я понимаю, что ее душит хохот. Такой же внезапный приступ, как складывал недавно пополам ее сына. Только он дал волю эмоциям, а Этоси все это внутри давит. Едва слышно хрюкает, булькает, захлебывается, но давит. Умеют эти люди радоваться чужому позору и неудачам, ничего не скажешь.

Я получаю в свой адрес пару ласковых эпитетов, но, на мое счастье, главный скандал разгорается не с моим участием, а между охранителями дворцовой нравственности. Я вообще не включаюсь в дискуссию. В моем рукаве лежит тайная тетрадка, которую этим двум воспитателям и блюстителям нравственности нельзя обнаружить и у меня отобрать. Сдавать предателя Линя я тоже не спешу — влезешь спорить, что-то доказывать, находку заметят и отнимут. Я с ним сама посчитаюсь. Попозже.

В общем, вы друг на друга орите, а я что? Я ничего. Я даже открыть эту книгу не успела. Просто в руки взяла.

Как я попала в библиотеку? Пожатие плечиками. Я всегда находила способы, нашла и в этот раз.

— А, кстати, кто оставил на виду подобные похабные сочинения и картинки? Такой мудрости в домашнем собрании быть не должно...

— Да! Чья вообще эта книга?!

— Вы, капитан У Джун, близкий родственник принцессы, почему вы допустили возможность такого похабства? Какая мерзость! Какое оскорбление священного места, посвященного Знаниям! Осквернение храма истории и науки, можно сказать! Поколениями в семье собирали сюда мудрость предков, и вдруг мы видим здесь такое!..

— Вы, госпожа Этоси, управительница и распорядительница дворца, покупки по хозяйству целиком в вашем ведении. Здесь раньше не было подобной гадости, значит, это кто-то купил и поставил на полку. Интересно было бы знать, кто!

— Значит, эта книга здесь и раньше была, капитан У Джун! Недоглядели, не уследили! Глядеть и следить — ваша прямая обязанность как начальника дворцовой охраны. И это падение нравственности в пределах поместья — не в моем ведении, извольте наблюдать, книга довольно старая, чьи-то шаловливые ручки залапали ее до пятен и чуть дли не до дыр, противно в руки взять!

Книга летит на пол под ноги У Джуну, госпожа Этоси с показной брезгливостью отирает руку о край одеяния, но у капитана Бульдога еще вагон и маленькая тележка возражений по поводу собственной виновности и тысяча аргументов, что он тут ни при чем. У госпожи Этоси, впрочем, тоже.

Пока они препираются и делят ответственность за инцидент, я зыркаю глазами по сторонам в поисках Линя. Сто сорок процентов из ста возможных, это его рук дело. Книга несколько выступала из ровно установленного ряда. Ее легче всего было заметить и проще вытянуть из плотно стоящих, притиснутых друг к другу томов. Будь я настоящей принцессой Мией, я бы сразу к этой полке подошла и сразу бы за книгу зацепилась.

Засранец подготовился. Он знал, на что меня поймать. Зачем только ему это было надо, понятия не имею. Старая добрая семейная шутка в традициях, существующих между названными братом и сестрой? Вызов и провокация для старших? Бездумная распущенность, пошлость и посягательство на совращение малолетних? Хотя в пятнадцать здесь наступает совершеннолетие, и девушку вполне могут выдать замуж… Или конкретная такая подстава лично меня с далеко идущими целями?

Аккуратно, вдоль стеллажей, я отступаю, отступаю и бросаюсь бежать. Вслед мне вертят головами только адъютанты и что-то невнятное шепчут фрейлины. Радетели о воспитании юношества в это время делят одеяло ответственности за внезапный разврат — на кого в хозяйстве ее приходится больше, и кто в какую сторону должен смотреть, чтобы подобные случаи не имели повторения, особенно повысить бдительность стоит на кухне и в конюшнях, там царство распутства, насмотреться и наслушаться можно многого...

Линь приплясывает возле входа в садовый лабиринт. Я отлично вижу в темноте поблескивающую вышивку на одеянии и слышу звон драгоценных цепочек и блямбочек, украшающих, по местной традиции, ножны его мечей. Представление, кажется, получилось много лучше, чем он ожидал. Того, что с ходу делаю я, он тоже не ожидает. Я в разбеге наклоняюсь и бью его головой в живот. Он падает на колени, икает, хватает ртом воздух, но продолжает неудержимо смеяться. Я валюсь на него, чуть не теряю приобретенную тетрадку.

— Синюю ядовитую лягушку тебе в штаны, Линь! — шиплю на него я, поднимаясь с колен. — Зачем ты устроил такой переполох? Тебе мало свар и подлянок в Драконьем дворце, что ты принес это развлечение к нам домой? Как ты это в руки брал вообще, ты же знаешь, для чего придворным хлыщам такие картинки!

Линь сидит на земле и икает от смеха.

— Ну, весело же, сестренка, не сердись! Не дерись! Ай, не надо! Я-то знаю, а ты-то откуда знаешь? В романах прочитала? Тогда правильно, нечего тебе делать в библиотеке…

Я колочу его сухонькими кулачками по шее и загривку, сбиваю на нос придворную шапку. Он заслоняется от меня рукавами и почти падает в кусты. Наконец, мы оба успокаиваемся. Я выдыхаю, он прекращает веселиться.

— Дурак ты, — выпустив уже пар, беззлобно говорю я. — Вот теперь у Башни Знаний они поставят караул из солдат, и я вообще никогда туда больше не попаду.

— Пфе! — сообщает он. — Найдем подземный ход. Он где-то есть, надо посмотреть в старых хрониках.

— Старые хроники в Башне Знаний, а путь туда теперь закрыт. И, если ты считаешь, что они не догадаются, что это за книжка, откуда взялась, едва ты появился дома весь красивый и с ключами от любых дверей, то ты очень ошибаешься. Госпожа Этоси, может, на тебя и не подумает, потому что любит тебя и идеализирует, а дядя У Джун всё уже понял!

— Ой, ладно, — говорит он, выбираясь на дорожку из кустов и отряхивая свои изящные одеяния. — Завтра будет завтра, потом будет потом. На сегодня действительно хватит. Пойдем, я провожу тебя в твои покои, Дева Башни. Запру тебя снаружи, и ты запрись изнутри. Так эти коршуны до тебя еще долго не доберутся. А завтра, может быть, скандал уляжется.

На пороге моей башни мы, как ни в чем ни бывало, целуем друг друга в щеки. Чмоки-чмоки, спокойной ночи, если такая веселая ночь может быть спокойной. И я, стискивая сквозь ткань рукава тетрадь с магией, бегу наверх. Линь дурак, репутация моя подпорчена, но у меня добыча! Слышу, как проворачивается в двери моей башни ключ-печать. Ой, что-то будет завтра…

Всем до звезды, и мне до звезды

Надежда на поддержку и возможного союзника снова развеяна в дым. Братец Линь отличный товарищ на случай, если нужно налить кому-нибудь воды в постель, приклеить тапки к полу, связать шнурки или по-пионерски измазать во сне лицо зубной пастой. Откуда-то помню я эти развлечения. Растянешь над спящим одеяло, кричишь: «Подъем! Потолок падает!» — и получаешь прыжки в сторону на боку и спине чуть не до сердечного приступа. М-да. Где и с кем я так развлекалась?.. Надо будет проконсультироваться с Линем, умеют-практикуют здесь такое или нет. Если нет, я научу.

Не знаю, как поведет себя Линь, если реальная опасность потребует действовать. Он не серьезен. Решит защищать меня, или растеряется, сбежит, бренча погремушками на парадных ножнах. Или же вовсе отойдет в сторонку и будет смеяться, хлопая себя ладонями по ляжкам. Проверять неохота. Так что в серьезных делах я на него полагаться не стану. Не тот типаж.

Дальше — сама, всё сама. Тень не выходит из тени, как мне вообразилось. Тень она и есть тень. То есть, я. Меня даже воспитывать из-за порнухи не стали. Я ждала чего-то яростного. Ругани, чтения нотаций, лекцию о нравственности и безнравственности, сжигания книги в жаровне у меня на глазах. Да пусть хоть угрозу розгами. Лишь бы на меня обратили внимание, лишь бы я включилась во дворцовую жизнь. Но нет. Покой дворца нарушать нельзя, покой Шестого принца нарушать нельзя, слугам поводов для сплетен давать нельзя, у них и так языки с мозолями от лишних разговоров. Принцессу проще запереть, а братцу Линю сделать внушение — она, дескать, не просто так в башне сидит, а за дело. По сумме всех за ее тихую жизнь допущенных проступков. Больше ее по ночам и без присмотра старших не выпускать!

Богиню ночью я пыталась позвать на помощь. Чтобы объяснила мне фундаментальные основы того, что я, при свете догорающей лампы, сумела рассмотреть в тетради. В ней очень многое нарисовано и начерчено, а не написано. И ночь тут не лучшее время для чтения, а лампы, между прочим, нужно гасить, когда уходишь надолго. Во-первых, из противопожарных соображений — дворец-то частично бумажный. Во-вторых, для экономии масла. Оно выгорает! Когда я явилась, в моей лампе масла почти не осталось, а принесенный слугами фонарь и вовсе погас. Короче, сама я в доставшихся мне конспектах с наскока не разобралась, а богиня не возжелала отозваться на зов.

Вот так, значит, да? Выдали тетрадку, а дальше крутись, как умеешь.

Тетрадь пришлось спрятать, закопав в ворох нот сестрицы Ханы. Ладно хоть, в библиотеку божественным повелением, словно магнитом, меня больше не тянет. Зато тянет к шкафу с нотами — учиться. Но это я перетерплю.

Так что один у меня защитник — засов на дверях. И то пока батюшка не вспомнил и не велел его выломать. Батюшка забывчив, это, надеюсь, будет меня хранить. Грустно.

С Асен утром разговор не складывается, потому что у нее похмелье. Она и вчера такая была. Частое явление, как я понимаю. Тетка крепко закладывает за воротник. К вечеру веселеет, но эта нехорошая веселость, не нравится мне.

Сегодня мне даже не удается узнать, в курсе ли сплетники на кухне, как я ходила ночью в Башню Знаний и как из-за этого поссорились У Джун с госпожой Этоси. Зато я получаю гневные взгляды и сердитое ворчание насчет изгвазданных одежд, порванных туфелек и до невообразимости испачканных носочков. Туфли чистить и чинить я буду сама. В наказание. И Асен очень надеется, что траурные мантии, принесенные вчера лейтенантом Линем, я не уработаю до непригодности даже в половые тряпки за первый же день.

Тут я согласна и ни слова не возражаю. Производство кругом кустарное, все делается вручную, стирается тоже. Ресурс ограничен. Впредь буду аккуратнее. И надо поискать каких-нибудь одежных тряпок попроще, и, желательно, потемнее, чтобы не прорывать дыру в этом скромном ресурсе при каждом выходе из башни.

Ночью, после того, как мы с Линем вернулись из похода в библиотеку, началась гроза. Я закрыла окно ставнями, но почти всю ночь ветер колотился в них, дождь шумел по крышам и стенам. Где-то в нежилой части хлопала то ли неприкрытая дверь, то ли бился о стену непривязанный ставень, в хозяйственной части орали на непогоду петухи, ревел осел, в охранном секторе выла собака. А я на втором этаже, я над всем этим, все слышу. В общем, спалось мне отвратительно. Хорошо, что перехватила часа три-четыре с вечера.

Встаю измятая, в отвратительно настроении. И мне еще добавляют радостей жизни.

Я хотела выпендриться с трауром? Я выпендрилась. Те, кто носит траур, от восхода до заката должны поститься. То есть, завтрака и обеда мне не положено. Могу попить воды или чуть подкрашенного заваркой кипятка, не более. Будет только ужин. Это идет вразрез с рекомендациями лекаря, так что для меня, как для условно болящей, сделано исключение: два вчерашних холодных рисовых колобка без приправ и подливок. По-моему, даже без соли. Поедаю, что есть, выбирать не приходится.

Асен помогает мне облачиться в траур. Накрасить я ей себя не даю. И так вчера едва отмылась, вода-то в умывальнике ледяная. И брови брить не позволю, пусть растут, где растут. Она снова ворчит, но я за естественную красоту. Зеркал в моих покоях нет, даже маленьких. Но я и без зеркала понимаю, что подаренные одежды мне почти впору. Словно на меня, мелкую дохлятину, шились. По длине только подол великоват и рукава слишком большие, управлять ими трудно. Маленькой и тощей была бабушка Линя, да упокоится дух ее с миром.

Никогда не считала себя тряпичницей, любила и употребляла, в основном, джинсы и толстовки. Но тут даже меня зачаровывает шелест шелков и легкий перестук жемчужной вышивки. На мне произведение искусства, а не одежда. В ней нужно медленно плыть, а не идти. В ней даже повертеться для шелеста и кружения ткани не хочется. Просто стоять как статуя и быть богически прекрасной.

Асен меня причесывает, показывает, как подобрать подолы, чтобы не мешали ходить. Сзади шлейф предусмотрительно подшит дешевой сменной тканью, чтобы не особо пачкался, а вот спереди придется ухитряться, чтобы нести себя с достоинством.

Играем в принцессу, день второй.

* * *

Дядя, с мордой, каменной, как никогда, встречает меня у дверей в башню. Причем, без копьеносцев-адъютантов. Сам. Один. Ждет.

Морда каменная, а руки нервные. Поигрывают кольцом с нанизанными на него ключами-печатями. Я вчера посмотрела на печать от библиотеки и теперь знаю, как выглядят в нашем дворце ключи от стратегически важных помещений. Это сложные рисунки и надписи на трехгранных стержнях. Изображение на печати должно совпасть с какими-то внутренностями замка, тогда дверь откроется. Такое сложно подделать и вряд ли можно вскрыть отмычкой. Технологии, сродни осветительной сети в библиотеке, запитанной от артефакта.

Первый положительный момент этого утра — приставную лестницу, ведущую на третий этаж, а, следовательно, на смотровую площадку, пока не тронули. Стоит, где я ее вчера оставила, хотя Асен от нее в недоумении, и спрашивает, для чего оно тут. Я привычно пожимаю плечиками. Стоит, значит, нужно.

Посмотрим, будет ли лестница на месте, когда я вернусь.

— Доброе утро, дядюшка, — вежливо кланяюсь я.

Он сурово на меня смотрит.

— Вы все вчера неправильно поняли, — я пытаюсь догнать давно ушедший поезд.

— Не имеет значения, что и как я понял, — наконец, мрачно отвечает он. — Имеет значение, как увиденное передаст господину Шестому принцу твоя мачеха. А ты и без меня знаешь, что ничего хорошего она о тебе ему не скажет.

Опускаю голову.

— Это не моя книга. И я ее не читала.

Он тяжело вздыхает: его племянница непроходимая дура.

— На твоих плечах, девочка, — объясняет он, — лежит ответственность за род твоей матери. Это известная семья, очень древняя, прославленная в веках. Твоя мать была хорошей женщиной. Очень умной. Очень доброй. Очень… правильной. Я искренне скорблю о ней. Хорошим человеком, милосердным и чистым, была твоя сестра Хана. Пожалуйста! — он повышает голос на это единственное слово и снова становится ровен и строг. — Не позорь их память, будь прозорливее и предусмотрительнее. Я не могу все время быть рядом с тобой, чтобы беречь тебя от необдуманных шагов, словно ребенка. Да и тебе уже не пять и не десять лет. У меня и так слишком много забот, избавь меня хотя бы от части этой ноши. По ночам ты должна скорбеть и молиться об умерших родственницах, а не… потворствовать глупостям великовозрастного шалопая, который вырос, но не повзрослел.

Дядя молодец. Я верила в него, и он во всем разобрался правильно. Теперь — не скрою, с облегчением — вздыхаю и я:

— Я постараюсь, дядя.

На мгновение сквозь камень маски У Джуна проступает капелька тепла. Не улыбка, просто отражение в глазах. И дядя снова становится непроницаем.

— Идем, — командует он. — Господина Шестого принца скоро посетит посланник из дворца Великого Дракона. Он привез твоему батюшке свитки с соболезнованиями по поводу кончины принцессы Ханы и поздравления с твоим выздоровлением. Тебя должны ему представить. Ты будешь стоять, молчать и кланяться. Никаких слез и никакого смеха. Никаких перешептываний с другими девушками и взглядов по сторонам на молодых придворных из свиты посланника. Никаких проверок небесного свода на прочность никакими способами. Просто стоишь, молчишь и кланяешься. И ни одного слова о чем-то, кроме скорби и благодарности за внимание Императора к такой ничтожной особе, как ты. Понятно?

Куда уж понятнее. Одежда на мне — овеществленная инструкция по придворному этикету. Она ограничивает диапазон движений и их амплитуду. Ничего лишнего при всем желании не изобразишь. Зато стоять и кланяться — в самый раз. Пожалуй, я смогу. Из башни выходит убиравшая мою постель Асен, подхватывает за мной шлейф, чтобы не цеплялся и не порвался по пути, и мы трогаемся на встречу с посланником. В уже известный мне сине-красный тронный зал. Только войти в него мне предстоит не с плаца перед парадным крыльцом дворца, а из внутренних покоев, пройдя сквозь путаницу дворцовых коридоров и галерей.

Возвращаю память тела. Вернее, перестаю себе мешать быть той Мией, которая как-то существовала во дворце до моего здесь появления. Такова должна быть идеальная женщина, девиз которой Послушание, Послушание, Послушание: крошечные шажки, склоненная голова, опущенные плечи, разум, отвлеченный мечтаниями о героях из романов. Последнее — чтобы не видеть той жизни, которая идет вокруг. Которая Мие не нравилась. Мне она тоже не нравится, я девочку Мию понимаю.

Готовлюсь к чему-то глобальному и, может быть, помпезному, но посланник Императора — плешивый старикашка с пятнистым черепом, с которого чудом не падает придворная черная шапка, с трясущимися руками и малюсенькими очочками на носу, через них он, усаженный в подушки рядом с Шестым принцем на помосте, с трудом, сбиваясь и шамкая, зачитывает Шестому принцу высочайшие поздравления и официальные соболезнования. Что поздравления, что соболезнования изложены витиевато и для меня — невразумительно. Я не отличаю поздравления от соболезнований, поэтому не всегда понимаю, когда благодарно кивать и кланяться. Голова у посланника качается, я пытаюсь уловить время поклона по его движениям и заодно слежу, не съедет ли шапка. Не съедет. Приклеена она, что ли?..

Голос у старичка монотонный, словно жужжание мухи, застрявшей в паутине. Послание не от самого Императора, а от какого-то его бесконечно далекого мне двоюродного брата. Мутно само действо, мутно мое состояние. В конце концов я отчаялась и забила на соответствия. Посланник на меня не смотрит. Я могу стоять в это время рядом с помостом, могу не стоять. Могу кланяться, могу и не кланяться. Все равно никто не заметит. На мне словно чары невидимости. Взгляды свиты — с посланником прибыло около двадцати дармоедов в придворных однотипных шапках и пышных одеждах, и среди них есть даже несколько вполне симпатичных молодых мужчин — касаются меня лишь вскользь, даже несмотря на мой удивительный наряд. Я — тень. Я для всего этого не нужна. Я никого не интересую как девочка Мия. Я просто призрак из Шестого дворца.

Мерно наклоняю и выпрямляю голову, словно китайский фарфоровый болванчик. Примерно раз в минуту. Бесконечную благодарность за меня выразил светлейший папаша. Жуя губами и тряся щеками. Пару раз на посланника попадает слюна, и старикашка даже не вздрагивает, не уклоняется. Часть Шестой принц говорит от себя, часть церемониально — читая по свитку. Но этого посланник, думаю, тоже не замечает. Он к моменту ответных речей уже, кажется, крепко спит.

Я тупо пялюсь в пол в ожидании, когда все это закончится. Какая-то бесконечная говорильня. Расшаркивания, благопожелания, многословные верноподданнические излияния в адрес Драконьего дворца и Императора, всевластного, вечного и предвечного, ведущего свой род от первых лунных и солнечных божеств...

На что эти люди тратят свою жизнь? Какая все это ерунда!.. От скуки считаю жемчужины у себя на рукаве. Тоже чуть не засыпаю. Вздрагиваю, когда посланника будят. Мне нужно подойти. В мои руки перекладывают с подноса свитки молитв и связки благовоний, которые я буду возжигать в память предков и в почитание недавно усопших родственников в дворцовом храме. Я принимаю связку ароматических палочек, туго свитые рулончики бумаги, сбивчиво благодарю, невпопад кланяюсь и, оступаясь на шлейфе, пячусь за колонны, где меня ждет Асен, чтобы проводить к домашним алтарям.

Всё! Мой бледный номер отработан.

А батюшка зовет гостей обедать, так как кухня в честь уважаемых представителей Императорского двора особо расстаралась, и далее следует перечисление блюд и вин, которые ждут всех, кроме меня. В свите посланника заметное оживление. Перечень блюд и вин свиту воодушевляет. Именно этого момента все и ждали. Голоса, движение, шелест одежд. Просыпается посланник...

Ледяная госпожа Этоси в зале отсутствует, хотя за спинами свиты посланника мелькает пара ее фрейлин-соглядатайниц. Где-то там был и Линь, но к моменту окончания говорильни он исчезает.

Чай им всем пусть Этоси подает. Я в трауре, это на законных основаниях отстраняет меня от участия в церемониальной жизни дворца. Спасаюсь бегством.

* * *

Следующий этап наших принцессовых игрищ — я должна посетить дворцовый храм, возжечь благовония и прочитать молитвы. Я беспокоюсь, молитв не знаю, но Асен говорит, что голова моя пустая, свитки для забывчивых, кто ничего не выучил наизусть, хранятся у алтаря.

Тогда ладно. Идем.

Святилище располагается в противоположной от моей башни и от шумных хозяйственных дворов части дворца. Туда нужно идти по полутемным коридорам, потом спускаться на ярус вниз, в подвальный или полуподвальный этаж. Окон нет, Асен по пути добывает фонарь. Я уже не ориентируюсь, где мы, просто понимаю, что направляемся куда-то на дальний край поместья и спускаемся под землю. Наконец, длинный коридором приходим к месту назначения. Путь нам преграждает большая полированная дверь черного дерева с инкрустацией слоновой костью, изображающей драконов, поедающих собственные хвосты.

Внезапно оказывается, что святилище закрыто. Надо где-то искать ключ. Асен оставляет мне фонарь и бегает, ищет. Я жду, рассматриваю драконов и монументальные дверные ручки. Нянька пригоняет какого-то дряхлого старичка, теперь они ищут вместе. Ключа в положенном месте нет, и где он, никто не знает. Я изнываю в белых одеждах. Мало того, что на церемонии у меня затекли в новых туфлях ноги, у меня еще и чешутся под многослойными мантиями шея и спина. Воздух в подвальном этаже холодный и затхлый, отдает сыростью, древностью, немного воском и ладаном и чем-то… неживым, неприятным. Стены коридора, где я вынуждена ждать, голые, каменные. Но это не кладка, как в моей башне. Коридор и само святилище вырублены в скале. Пол в коридоре подметали в последний раз примерно никогда. Медь дверных ручек потемнела, в пазах инкрустации пыль. Домашний храм заброшен, как и бОльшая часть Шестого дворца.

Ищу, куда бы на время поисков сгрузить связки палочек для курений и жертвенные свитки, которые следует сжечь. Хочу неприлично для принцессы почесаться, пока все ходят неизвестно где, ругаются с кем-то ярусом выше и коридором левее, короче, пока меня не видят. Топчусь, оглядываюсь, выбираю место почище и вижу — да вот же он, ключик. Ничего он не пропал, просто свалился с выбоинки в стене, где лежал, в пыль под стеной, а его не заметили.

Берегу, как могу, рукава, чтоб не испачкать. Подбираю ключик с пола. В треугольное отверстие его. Скрежещущий звук то ли автоматического, то ли волшебного несмазанного замка, и двустворчатые двери подаются, растворяются предо мной. Скоро, уже скоро конец моим мучениям. В святилище мне нужно пробыть полчаса или около того, и я смогу вернуться в башню к своим конспектам.

Я переступаю порог, прохожу вперед. Священного трепета не испытываю, страха тоже. Святилище — круглый зал, чуть уступающий размерами тронному, в сводчатом потолке которого есть несколько узких, забранных решетками окон. Фонарь не нужен. Свет падает на низкий каменный алтарь, где расставлены деревянные таблички с именами предков. Имена состоят из нескольких иероглифов, прорисованных золотом. Перед алтарем бронзовые курильницы и широкие пустые чаши для подношений. В неглубоких нишах вдоль стен вижу статуи непонятных существ — без лиц, вернее, если присмотреться, в масках с прорезями для глаз, с высокими прическами, в длинных одеждах с рукавами, свисающими до земли. Не раскрашенные — белые, серые, странные. Кто это, я не знаю. Может быть, самые выдающиеся предки. Может быть, боги-покровители рода.

Я наконец-то могу освободить руки. Раскладываю по курильницам благовония. Жертвенные свитки — послания от живущих умершим — укладываю в чаши для даров. У меня нет огня, чтобы сжечь подношения. Я должна вернуться за оставленным в коридоре фонарем.

Поворачиваюсь, делаю шаг в сторону двери и спотыкаюсь о подол. То, что я вижу, никак не относится к поминальным ритуалам и дворцовым церемониям. У ближайшей к выходу ниши кто-то лежит, привалившись плечом к каменному длинному рукаву изваяния. Я всего лишь угадываю в тени человеческую фигуру, потому что частично ее заслоняет от моего взора и от света распахнутая створка двери. Фигура не шевелится. Не издает звуков. И поза у нее не самая естественная. Я делаю несмелый шаг назад — к фигуре, к дверям.

Мое тело очень хочет завизжать. Я булькаю, как госпожа Этоси, когда та сдерживала смех. Зажимаю себе обеими руками рот. Сглатываю панику. Заставляю себя быть собой. Пусть я и не помню, кто я. В прошлой жизни я не боялась покойников. Пересиливаю страх и муравьиными женскими шажочками преодолеваю половину расстояния, отделяющего меня от лежащего человека. Останавливаюсь. Это женщина. На ней домотканая юбка, из-под которой видны грязные босые ступни. Одна рука откинута в сторону, вторая под корпусом. Ногти на руке грязные, обломанные. Голова вывернута вбок. Неубранные волосы закрывают половину лица, из-под них видно открытый рот и остекленевший глаз. Я медленно-медленно продвигаюсь в сторону трупа. Отвожу и прикрываю мешающую свету створку двери — теперь на тело падает солнечный луч. Собираю свои рукава, чтобы рассмотреть получше, кто это, хотя мне кажется, что я ее уже узнала. Это служанка, которая мыла в моей башне лестницу и все время норовила упасть передо мной на колени и постучаться об пол лбом, когда я поворачивалась в ее сторону или что-то говорила. Из-за нее я тогда ушла в сад, она очень меня раздражала пугливостью и дурацким раболепием.

Протягиваю руку, дотрагиваюсь до волос, отодвигаю их с лица и с визгом отскакиваю, потому что из-под черных, свисающих на лицо прядей, вдруг вырывается стая огромных басовито жужжащих мух и летит прямо на меня. Оступаюсь из-за длинного подола, в падении хватаюсь за ручку храмовой двери. Повисаю на ней, но усилия спасти траурный наряд тщетны. Под служанкой лужа крови, подсохшая лишь по краям, весь мой подол, новые туфельки и даже край так оберегаемого мной рукава в безнадежно-кровавых пятнах.

Меня терзают смутные сомнения

Ко мне спешат старичок и Асен. Предвижу: переполох, который спровоцировал в библиотеке Линь — ерунда по сравнению с тем, что скоро начнется в святилище.

— Ключ нашелся, принцесса! — шагов с десяти кричит Асен, потрясая в воздухе связкой печатей. — Простите за задержку! Этот олух…

Кто тут олух, вообще-то неясно, потому что ключ нам не нужен, дверь открыта. До Асен это доходит не сразу, она замедляется и уже не спешит, подходит ко мне обычным шагом. Визга моего она, похоже, не слышала, или приняла его за обычные звуки дворца. Ну, слабо я могу пищать, даже если очень взволнована.

Я тычу пальцем в труп у стены. Смотри, мол, каков сюрпризец.

Асен не кричит. Ее дыхание просто резко обрывается, когда она видит, на что я указываю. И она, с силой и стремительностью, которых от нее не ожидаю, хватает меня, отталкивает назад, сдвигая объемной кормой, буксирует к стене, и раскинув руки, заслоняет своим телом, словно наседка цыпленка.

— Не смотри, детка, — бормочет она, ее голос становится сиплым. — Не смотри туда. — И обращается к старику: — Беги за капитаном, старый олух! Быстрее! Немедленно!

Старик, сунувшийся было за дверную створку, отшатывается и, спотыкаясь, бросается бежать по коридору, звуки его семенящих шагов и отпугивающих духов приговорок тонут в паутине сводов.

Я стою, намертво припертая Асен к холодной стене. От няньки пахнет потом и чесноком. Если она навалится еще хоть чуть-чуть, она меня задавит. Мне нужно взять себя в руки. Асен заслоняет меня надежно от любой беды и опасности этого мира, но опасность уже не здесь, отсюда опасность сбежала, небрежно бросив ключ от святилища в пыль.

Хмель с няньки слетел, взгляд шарит по святилищу в поисках убийцы.

— Няня, — говорю ей, — отпусти, мне нечем дышать. В храме никого нет. Труп лежит здесь давно. Думаю, со вчерашнего дня.

— Вам нужно уйти, принцесса, — чуть отодвигается от меня Асен, давая возможность шевельнуться и вздохнуть. — Сейчас придет капитан У Джун, он выделит вам охрану и провожатых.

Я втягиваю в себя воздух подземелья. Выбираюсь из-за нянькиной спины. Уворачиваюсь от хватательного движения и боком проскальзываю к трупу служанки, ловко прибрав подол. Мне нужно посмотреть кое-что, пока дядя У Джун действительно не явился и не выделил мне провожатых нафиг отсюда и навсегда, чтоб не путалась под ногами.

— Платье! — горестно вскрикивает Асен, заметив пятна на подоле, и хватается ладонями за щеки. — Прекрасное платье погублено!

— Здесь человека убили, няня, — возражаю ей я. — Какое значение имеет в сравнении с этим платье!

— Да это разве человек? — в голосе Асен звучат презрение и неуместная при покойнице насмешка. — Девчонка поломойка. Вечно путалась на кухне с солдатами, торговцами, слугами, и не бесплатно. Жадна была до денег или собирала на что-то. Все такие рано или поздно кончают подобным образом. И рано это случается чаще, чем поздно!

— Няня, — осекаю я. — Человеческая жизнь ценна безусловно. Поломойка или принцесса — перед богами разницы нет.

Асен меня не слышит, она причитает над испорченным платьем. Не над служанкой. Девчонка-поломойка, подумаешь, кто их, таких, ценит, кто считает... Я уступаю. Снимаю с себя верхнюю мантию, чтобы не угробить ее еще сильнее, бросаю няне — занять ее руки, чтоб не хватала меня. Трогаю труп за ладонь, за челюсть, за растрепанные, вымокшие в крови и засохшие сосульками волосы, за ступню. Девушку прикончили одним ударом. Шея не разрезана, она пробита насквозь чем-то вроде стилета. Даже при точном попадании в крупный сосуд смерть не мгновенная, но быстрая. Капли крови на камнях — произошло это не у стены, а ближе к центру зала. Сюда она отбежала, здесь подкосились ноги, она еще пыталась закрыться от убийцы рукой, которая позже упала от слабости.

Я, конечно, попортила тут следы. Кручусь, стараясь отыскать — не наступил ли убийца в кровь?

Нянька делает попытку оторвать принцессу от неподобающего занятия. А мне нужно узнать, у этой ли растрепы я рвала волосы ночью в спальне. Потому что было бы логично. Кухонная девушка нанята убить принцессу, но у нее не получилось. Она негодный исполнитель и опасный свидетель. Конечно, ее следовало убрать. Она совершила ошибку, сейчас ошибка исправлена, и ищите ветра в поле.

Девица довольно крупная, с широкими плечами и огрубевшими от работы пальцами, удар в шею, как мне кажется, нанесен не параллельно полу, а чуток снизу вверх. Вообще удивительно даже, как я, мелочь, от нее сумела отбрыкаться. Наверное, очень жить хотелось.

Мне бы еще посмотреть на характер трупных пятен — ага, я в них понимаю — но няньке уже срывает клапан терпения, она хватает меня за локоть, силой отволакивает в сторону и накидывает на меня окровавленную мантию обратно, дергая меня как куклу. По коридору спешат солдаты во главе с дядей. Жаль. Я надеялась, что в этом запутанном дворце он дежурит с какой-нибудь другой стороны, где продолжается высочайший прием, и спешить сюда будет хотя бы минут двадцать. Но не свезло. Ладно, хоть трупным окоченением насладилась — оно как раз на максимуме — и лужу крови хорошенько рассмотрела. Похоже, в храм девушка пошла сразу, как была окончена уборка в моей башне.

Дядя ведет с собой в святилище небольшой отряд. Пять бряцающих стражей, он сам и пара его личных охраников-адъютантов, у одного из которых при виде меня уже дергается глаз. Дядя более привычен к моим чудачествам и поэтому относительно выдержан. Для него я как гвоздь в башмаке, видимо, не первый год. Вечный генераторе идиотских проблем. Вечный двигатель событий не в ту сторону, в которой расположены мир и спокойствие. Только-только я обещала ему ни во что не ввязываться и быть благоразумной, и вот опять. Это написано у него на лице краткий миг, но я успеваю прочесть.

Первыми вбегают стражники. Видят меня бледную, со следами крови на одежде, прижавшуюся к няньке. Их взгляды скользят по мне, по лицам вижу, что меня уже подозревают в преступлении.

Следом в святилище вступает дядя У Джун. Он даже по важному делу следует не бегом, а тяжелыми, размеренными шагами, его лицо высечено из гранита. Одним взглядом он может оценить ситуацию: труп, меня, Асен, стражников.

— Опять ты, — его голос звучит тихо, но с такой силой, что даже трупные мухи примолкли. Он смотрит прямо на меня. — Что ты наделала?

— Она ничего не делала! — снова заслоняет меня Асен. — Мы только вошли! Эту непотребную девицу мы увидели уже такую!

— На ней кровь, капитан, — один из стражников указывает на подол моего платья.

Я отталкиваю Асен и делаю шаг вперед. Еще не хватает мне в подозреваемые попасть. Кто знает, на каком уровне тут криминалистика и патанатомия.

— Ее убили сутки назад, вчера между завтраком и обедом или сразу после обеда, — заявляю я, стараясь пищать не очень тонко. — Когда мы с вами, капитан, беседовали в саду, она мыла лестницу перед моими покоями и носила другим служанкам воду. А потом вы изволили запереть меня в башне. Расспросите на кухне, видели ли ее вчера после совместной уборки. Посмотрите на лужу крови — она засохла по краям, но в центре еще жидкая. Проверьте трупное окоченение — оно на максимуме, что соответствует концу первых суток после остановки сердца, а мухи уже откладывают личинки в углу рта…

В голове в это время звенит мудрая сентенция из соцсеточки: «Ей хватало ума на то, чтобы не умничать». Мне ума на такое неподъемное самообладание не хватает. Но я должна сразу обозначить свое алиби, я не знаю уголовного уложения в этом милом средневековье. Вдруг кого застали рядом с трупом, тот и убийца!

Дядя, судя по его виду, готов сделать жест «длань-чело». Причем, неоднократно. Просто шлем ему мешает. Мало того, что я снова в неприглядной ситуации, перепачкалась в крови, так я еще и осведомлена о том, чего принцессе вовсе знать не следует. А он, ответственный за все дворцовые безобразия, опоздал. Не досмотрел. Ловил шпионов — не поймал, искал злодеев — утекли как вода сквозь пальцы. Новый повод поскандалить, то-то проклюет ему госпожа Этоси очередную плешь.

— Это, — четко произносит он, глядя мне в лицо, — не романы о благородных разбойниках или коварных лекарях-отравителях. Это мерзость и грех. Осквернение святилища, убийство. Об этом не подобает говорить с подобной легкостью, девочка. И, уж тем более, не подобает тут находиться маленькой принцессе, если она не имеет к мерзости и греху никакого касательства. Марш в свою башню и молиться там!

Он велит одному из солдат собрать принесенные мной ароматические палочки и свитки, другому взять на плечо чашу для подношений и нести за мной.

— Идите с этим всем к себе, приведите в порядок свой внешний вид и займитесь делами, которыми подобает заниматься во время траура. Я все сказал, принцесса. Ступайте. Вас проводят.

— Но я могу помочь! — в отчаянии пищу я, а Асен уже хватает меня и тащит к выходу. Не знаю, как оправдать свою осведомленность и добавляю: — Я читала! Мои знания будут полезны!

С опозданием понимаю, что довод «я читала» все же лишний. Он только укрепит стену дядиных предубеждений.

— Читала, — с горьким презрением произносит У Джун. — Конечно. Гнусные, кровавые книжонки, которым не место в спальне юной девушки. Госпожа Этоси была права. За тобой плохо следили. За библиотекой плохо следили. Допустили такое разложение ума. Ступайте вышивать, принцесса. Рисовать. Играть на цитре. Подавайте чай. Молитесь. Займитесь чем-то приличным. И никогда не говорите со мной про кровь и смерть, из книжек все равно нельзя узнать, что это такое на самом деле!

Взмах руки, и я в коридоре, а двери в святилище закрываются.

Обижена. Дядя — тупой носорог. Я — дурная девчонка. Не знаю, каких врагов искал и не нашел дядя, но пренебрегать моей помощью глупо с его стороны. Я многое знаю о трупах и о следах. Я учила криминалистику. Правда, не помню, для чего. Какой-то следственной работы в прошлой жизни вызвать в памяти не могу. И одни воспоминания за другие не цепляются. Полной картины как не было, так и нет. Даже частичной картины моего прошлого не вижу. Так, просверки, мгновения, случайные образы.

Дверь святилища приоткрывается, и вслед нам дядя кричит:

— Часового у башни принцессы! Никого не впускать и не выпускать без моего приказа!

В башне я попросила Асен оставить меня одну. Переоденусь сама. Благовония и свитки буду жечь сама. Только дайте огниво и покажите как им пользоваться. Няня забрала испачканную кровью мантию и удалилась, недовольно качая головой. Я в трауре, обеда мне не положено. Тетрадь с конспектами по магии читать не хочу. На лисицу зла. На всех остальных вокруг — тоже.

Переоделась, вытащила из сундука постель, села на одеяло, сижу. Полчаса сижу, час сижу. Прихожу к здравой мысли, что так-то дядя прав. Силой мне с убийцей, который сначала нанял служанку меня придушить, а потом ее убрал, не тягаться. Почему гад не может прикончить принцессу своими руками? Должна существовать причина. Он может быть не из нашего дворца. Или не вхож в господские покои без присмотра. А зачем ему убивать принцессу, которая знает только чай и книжки? Да вообще не понимаю. Здесь какая-то тайна. Может быть, более объемная, чем семья и Шестой дворец.

Стук в дверь. И тут же она открывается — засов снова мной не наброшен.

Входит красавчик Линь. Обладатель всех ключей от всех дверей.

— Сестренка! — восклицает он с преувеличенной радостью. — До меня дошли слухи о твоем… небольшом, но опасном приключении. Кажется, ты умудрилась найти неприятности даже в священном месте. Вот, что значит — не везет! Ну, не грусти! Я принес тебе кое-что, чтобы поднять настроение…

Он вынимает из-за спины футляр, который до того прятал. Раскрывает. В футляре на золотой фольге лежит хорошенькая фарфоровая куколка в шелковом платьице.

— Вот! — радуется собственному подарку Линь. — Смотри, как похожа на тебя! Видишь, теперь у тебя будет подружка. Можешь шить ей наряды, причесывать, наливать чай. Это лучше, чем по темным углам натыкаться на разные неприятности…

Ну, братец Линь, ну удружил. Да лучше б ты мне ту книжку с похабными картинками принес.

Смотрю ему в лицо. Красивый, да. Пустоватый внутри, но красивый. Похоже, что не злой. И он вообще не понимает, что происходит. Вздыхаю, беру куклу. Хочется разреветься и запустить куклу в Линя, но я держусь. Он пришел, чтобы меня утешить. Вот и утешает, как умеет. Я понимаю, что нет у меня поддержки. Я одна. Совершенно одна.

— Спасибо, братец Линь, — сквозь ком в горле выговариваю я. — Спасибо за заботу.

PS Дорогие и любимые читатели! Бесплатная часть на этом, к сожалению, заканчивается. Далее книга будет публиковаться платно.

На всякий случай напоминаю, что автору важны ваши лайки и комменты. Я все читаю, не всегда есть время ответить, но всех люблю, ценю, целую в нос ))