Моя мама - ведьма. Приют для маленьких волшебников.

Глава 1. Сердце биться не должно, это лишнее!

— Жареные кузнечики, покупайте жареных кузнечиков! С солью! С перцем! В сахаре!

— Лилии, лилии, шелковые лилии, на удачу, на любовь, на богатство. Дева, купи лилию, мужа богатого найдешь.

Дева — это я, если что. Сложно это не понять, нагиня-торговка, чей прилавок – она сама оказывается у меня на пути, и ненавязчиво разводит во все стороны аж четыре своих руки, демонстрируя все свое цветастое великолепие. И не дает мне пройти!

— За деву спасибо, — великодушно киваю я, пытаясь заглянуть за нагиню, — только не в богатстве мужа счастье таится.

— Твоя правда, — неожиданно бодро откликается торговка и отрывает от своего венка яркий бирюзовый цветок, — но ты не волнуйся, дева, у меня и на этот случай цветочек заговоренный есть.

— Да не надо мне, — возражаю, пытаясь бочком-бочком да обогнуть навязчивую продавщицу, — не ищу я мужа.

— А ты и не ищи, дева, — звонко хохочет торговка, и пышная её грудь завлекательно колышется, привлекая внимание окружающих нас нагов, — пусть муж сам тебя ищет. Доля их такая.

— Пронеси ж Иссинь, — шепчу, складывая пальцы крестиком за спиной, и продолжаю продираться сквозь толпу.

Уж больно сложно это, учитывая, что в основном-то контингент на Великой Площади близ моста к замку великого раджа — хвостатый, и больше меня, и длиннее меня! А чем ближе я к первым рядам, тем толпа плотнее.

— Кар-кар! — громогласно брякают где-то сбоку. Звякает, падая на землю, звонкий поднос с пирожками.

— Ах ты ж нечисть пернатая, — орет пострадавший и потрясает кулаками. Привлеченные шумом зеваки, которым в ожидании начала мероприятия на самом деле ужасно скучно, отвлекаются на шум. А особо голодные торопятся расхватать пирожки, пока они не особо запачкались.

Это очень хорошо, что наги почти такие же предсказуемые, как люди. Как бы я иначе протиснулась в первый ряд, в самому полупрозрачному волшебному барьеру вокруг длинной ковровой дорожки сапфирового цвета?

Встала, точнее говоря, вклинилась, между двумя тяжелыми, свитыми в плотные кольца хвостами, так, что дышать сложно, а руки можно держать строго по швам.

Осторожно высвободила одну руку и натянула капюшон плаща на лоб. Вообще-то я выпросила себе у нового придворного чародея маскировочное заклинание, которое изменяло черты моего лица до неузнаваемости, но…

Мне все равно не хотелось рисковать и быть узнанной.

Меня ведь просили не приходить сюда…

— Идут-идут, — взбудораженно загалдели в начале площади у Серебряных Ворот. Тут же дышать стало втрое сложней, меня притиснули к магическому барьеру как муху. Ну, ладно, пару минут без воздуха выдержу все-таки! Зато все видно!

Конечно, он был прав…

Конечно, мне не стоило сюда приходить…

Смотреть, как мужчина, нареченный моей судьбой, неспешно двигается по синей ковровой дорожке под руку со своей невестой — это сродни удару ножом в живот. Больно, нестерпимо, только и остается, что стиснуть зубы покрепче, чтобы не продрался сквозь них отчаянный горький вой.

Это должно было случиться.

Целых три месяца выждал Аджит до офицального начала брачной церемонии, целых три месяца дал мне рядом с ним и рядом с нашим сыном, но… Перед смертью не надышишься. И этот момент подошел вплотную! И я, из какой-то осатанелой жестокости, пошла, чтобы наблюдать его воочию.

Они идут, они ползут, они двигаются без лишней спешки, давая толпе вдоволь налюбоваться на красоту невесты. Её белоснежную чешую полировали не один час. Её темные волосы уложены в одну вычурную длинную косу, достающую до самых бедер. Её глаза скромно опущены, как и надлежит порядочной невесте великого раджа великой страны.

— Долгих лет жениху и невесте!

— Больше наследников великому раджу!

— Да осыпет Аспес дарами их путь!

Волшебный барьер невысок — кто захочет, может кинуть под ноги паре горсть золотистого риса, желая им побольше детей в медовый месяц, кто-то кидает лепестки цветов, желая, чтобы красота невесты не увядала. Я… Я могу кинуть горсть пепла от обугленного сердца. Или плеснуть наотмашь горсть крови из искусанных губ. Ничего не жалко.

Только нет, нет, нет!

Это было мое решение сюда придти.

Это я хотела напомнить себе, что моя сказка, теплая и уютная жизнь, в которой есть мой сын и мой присужденный, не может длиться вечно.

Просто не думала, что это будет так больно!

Хотя нет. Думала. Знала! За тем и пришла, чтобы перестать забываться в иллюзиях.

Чтобы врезать себе в память каждую секунду их пути от Серебряных Ворот до самых Золотых, ведущих в замок.

Запомнить, как жених и невеста встанут друг к другу лицом. Как переплетут перед всем народом хвосты.

Увидеть, как поднимутся в воздух в их руках золотые тяжелые браслеты — парные, к тем одиночным, что уже надеты на запястьях венценосной четы. Как по очереди защелкнутся они на положенных местах.

Услышать, как восторженно завопят в этот момент вокруг меня собравшиеся зеваки.

Обратного пути не будет. Нет. И не было.

Только мое безмозглое сердце думало почему-то иначе!

Что ж, пусть теперь и подыхает!

У моей агонии есть время разгуляться. Эта церемония — один из первых ритуалов нажьего бракосочетания, для народа, и длится она… достаточно для пары маленьких смертей и одной крошечной.

А потом ведь народ не расходится с площади. Он разводит костры в глубоких резных котлах, жарит мясо и жжет травы, льет рекой вино. Плещут даже девице, при которой их амулеты вспыхивают предупредительным блекло-зеленым светом.

Все-таки удивительная штука — эти нажьи медальоны. Магии во мне не хватит, чтоб зажечь свечу или понять хоть полслога карканья собственного фамильяра. А камушки у нагов, у кого есть, возмущенно помигивают, стоит подойти к их хозяину на четыре шага. Но сегодня всем на это плевать. Все норовят сунуть в руки чашу, до самых краев полную рубиново-алого вина. Даже если ты просто мимо идешь.

Отказывать нельзя — такой праздник, но и пить мне очень уж не хочется. Я приноровилась просто макать губы и возвращать чашу щедрым хозяевам. Так ведьмы обычно пьют заупокой. Правда, навряд ли хоть кто-то таким образом оплакивал саму себя, но… Я теперь бесковенная. Меня осуждать за излишнее саможаление некому.

От чаши к чаши, от капли вина к новой капле я следую вперед, я следую обратно. Нет, не домой. Мне нельзя именовать дворец великого раджа своим домом. И не потому что он запретил, отнюдь.

Он вообще ничего мне не запрещал, после той ночи, когда его придворный чародей умер от собственных же чар, пытавшихся убить моего сына. Запреты себе я устанавливала сама. Жаль, не все удавалось так просто соблюдать. Но это — удавалось. Я шла не к себе домой. Я шла во дворец великого раджа.

— Кар-р-р! — приземляясь мне на плечо, Каркуша каркает мало того что во всю свою глотку, так еще и прямо в самое ухо.

— Пирог с курятиной, говорят, еще лучше, если добавить в него пару ложек воронятины!

— Кар! — ворон откликается на мое замечание ехидно, но все-таки на допустимой громкости. Не вовремя, конечно, в ухе кошмарно звенит.

— Госпожа Отрада, — из-за пресловутого звона я слышу оклик, только когда его произносят в третий раз. И за плечо меня вдовесок ловят.

— Ась! — совершенно по-старушечью вскидываюсь и, заметив знакомое лицо, виновато хлопаю глазами, — Прости, Алатар, в голове шумит после праздника.

— Шумно гудят, да, — молодой мостовой стражник одобрительно улыбается, глядя за мое плечо, — много счастья великому раджу нашумят сегодня.

Да, такая вот у нажьего народа примета. Шумнее гомон, горячее вина, ярче огни, больше фонарей, запущенных в небо… Даже в честь маленьких свадеб они гуляют улицами, в честь известных торговцев или лекарей — городами, а сегодня — бушует весь Махавир, и прилегающий к нему Хуман не отстает.

— Ты что-то хотел, Алатар? — надеюсь, мое отчетливое отчуждение можно спутать с усталостью от праздника.

— Да-да, госпожа, — наг неловко хмурится и плотнее задвигает в карман светящееся Ведьмино Око, — Шесс в последние дни снова нездоровится. Вы не могли бы…

— Когда вы уже сговоритесь с целителем? — я приподнимаю бровь. — Я уже не один раз говорила, мне нельзя.

— Но мы ведь помалкиваем! — Алатар умоляюще округляет глаза. — Госпожа Отрада, прошу. У Шесс шестой месяц. Она ужасно боится. От трав городских целителей ей становится дурно.

Я вздыхаю обреченно, больше для самой себя. Увы мне, когда-нибудь я нарвусь.

Мало того что у меня нет лицензии на ведение практики травницы в этом городе, так я еще и морального права на неё не имею. Отлученная от ковена, отрезанная от семейного древа, лишенная дара… Я просто знаю травы. Я всегда их знала, я всегда зачитывала до дыр многочисленные справочники по травничеству сначала в семейной библиотеке, потом в общественных Завихградских, а когда в Велор пришла моя неунывающая золовка Марьяна ди Бухе, пару раз мне даже удалось выпросить у неё взять справочники из королевской библиотеки.

И в чужой стране я бы ни за что не взялась за то, чтобы как-то подрабатывать на продаже травяных сборов — я во дворце-то жила на птичьих правах, с положением чуть получше горничной, но похуже тренера моего сына по фехтованию. Представляю, как “восхитился бы” великий радж, узнай, что я пользуясь его добротой, навязываю его служанкам и стражникам свои услуги.

Я и не навязывала.

Просто однажды поймала свою горничную на том, что она украдкой прихлебывает у меня из пузырька со слабой успокоительной настойкой. Я составляла её для себя, пила перед сном, чтобы спать без кошмаров — их в какой-то момент было слишком много, а внимательная девица заметила. И сделала ровно то, что делать по идее было нельзя!

Боже, как она просила прощенья. Сколько аргументов на меня высыпала. И что местные травники-то пичкают её слишком сильными отварами, что она после них спит по полдня и не просыпается, даже если матушка над её головой в кастрюлю стучит, и руки-то, бывает, отнимаются. А я, мол, после этих травок и сплю спокойно, и встаю рано, и никакого недомогания-то по мне не видно.

Сначала я хотела оторвать безмозглой девице не голову, так хвост. Поискать хоть где-нибудь мозги — хлебать без спросу чужие снадобья, это ж насколько сильно тебя прижало…

Оказалось — очень сильно.

Оказалось, война с Димисом, пусть и далекая от столицы, ужасно напугала девушку. Настолько, что несколько недель кряду она не могла заснуть вообще. И только мое снадобье её и выручило.

Я подумала. Подумала еще раз. Выпросила у Аджита разрешение взять пару томов по нажьему травничеству, пару дней поискала в нем противопоказания по составляющим моего отвара конкретно для нагов. Не нашла. И на следующее дежурство этой горничной презентовала ей её личный бутылек с сонным отваром. И пошло-поехало.

Сначала прибежала повариха с резью в животе. Потом один из стражников с воспалившейся мозолью. И Алатар вот со своей неуемной беременной невестой. Которой жизненно необходимо было пить витаминные настои. Но капризный вкус девушки не признавал тех, чем пичкали её городские целители. Признаться, эта парочка была у меня самыми тяжелыми клиентами — приходилось брать в расчеты и положение Шесс, и перелопачивать еще больше книг, но… Я справлялась.

Деньги ни с кого не брала, было воистину совестно — без магии я не могла сделать столь много с этими эликсирами, они получались такими слабыми, зачастую горькими, невкусными, что за них было максимально неловко.

Правда, что бы я ни делала, как бы ни требовала от клиентов не давать мне денег, после каждого визита, я, конечно, уходила с пустыми карманами. Но по утрам на окне в моих покоях непременно появлялась одна или две махавирские дары. И никакие мои аргументы и прямые просьбы моих клиентов не останавливали. Честно говоря, их “дарований” у меня уже целый мешочек скопился. И что с ним делать, я пока слабо представляла.

Глава 2. Полезная, да без места

Нас учили — мало знать травки. Травки знает каждая вторая деревенская девка, но ведьмы — ведьмы могут гораздо больше. Проварить отвар ночью, при свете луны. Прокалить его на просушенных твоей магией поленьях. Пропитать его крепостью наговорных слов и духов твоего рода. Именно это делало ведьмины настои не просто водой, пропитанной вкусом трав, а действительно волшебными субстанциями, зельями, которых было достаточно пары глотков, чтобы раз и навсегда распрощаться с одолевшей тебя хворью.

А с простыми настоями без магии приходилось мудрить. Настаивать ночами, выдерживать на солнце, если травы в этом нуждались, принимать горячими или холодными… И даже в этом случае это была вода. Просто вода, со слабым-слабым лечебным эффектом.

Не лишилась бы я сил — не пришлось бы Сияне маяться от кошмаров и бессоницы. Один глоток зелья мог бы избавить её от лишних страхов на многие месяцы.

И как считать монеты, отданные Сияной за пузырьки настоев сонных трав, честно заработанными деньгами. Она ведь платила за воду.

С Шесс…

С Шесс было чуть попроще и чуть сложнее в то же время. Вообще-то период вынашивания ребенка считался периодом, запрещенным для любого магического воздействия. Ведь дитя в утробе — хрупкий росток жизни. Его может убить или покалечить даже слабая, невинная чара. Поэтому для беременных пациенток у ведьм всегда использовались именно что настои, простые травяные чаи, потому что ничего иного мы предложить не могли. Но все же беременная нагиня — не то же самое, что беременная человеческая женщина. В их жилах течет магия, их особая магия, поэтому все, что я делаю, делаю с тройной оглядкой и с вечным страхом, что совершу фатальную ошибку.

Конечно, к гостье великого раджа разгневанный отец с факелом не придет. Хотя… Кто знает. Кто знает, обрадует ли Аджита моя самодеятельность. Очень сомневаюсь…

— Рада, смотри! Чешутся ужасно! — Шесс при виде меня вытягивает вперед руки. Сначала я не понимаю, в чем дело, а потом, приглядевшись, замечаю маленькие прозрачные пузырьки между растопыренных пальцев. Та-а-ак…

— Ну и что ты такого съела? — фыркаю, сбрасывая с плеча рабочую сумку.

— Ничего! — Шесс недоуменно хлопает ресницами. — Все как обычно. Ничего нового.

— А вот Карраш так не думает, — покачиваю головой критически.

Интересная традиция все-таки у нагов — давать имена детям до их рождения. И постоянно это имя называть, чтобы дитя крепло быстрее. Они всем знакомым выбранное имя сообщают заранее и ужасно обижаются, если ты вдруг его забываешь или путаешь.

Забавно, что, вынашивая Викрама, я об этой традиции не знала, но делала ровно так, вопреки тому, что это нарушало ведьмины традиции держать имя нерожденного ребенка в секрете.

— На прошлой неделе мы были у матушки, отмечали ширрат, — вспоминает Алатар.

Ширрат — это на самом деле сложно. День празднования того бога, что ознаменовал твое рождение. Наги всегда угощают на ширрат щедрее, чем на сам день рожденья.

— Но матушка знает о моем слабом здоровье, — возражает Шесс, — она не настаивала на том, чтобы я что-то ела. Я обошлась чаем и фруктами. Проверенными, которые я все время ела.

— Чай был обычный? Или фруктовый, может быть, с травами? — спрашиваю, а сама достаю со дна сумки маленький горшочек с универсальной жировой основой для мази. Оказалось, что наделать таких вот пустых заготовок проще, чем потом выкидывать излишки невостребованных притираний.

— Кажется… Нет, не обычный, — Шесс морщит лоб, пытаясь вспомнить, — трав не было, но были специи.

— Видимо, какая-то не понравилась Карраш, — замечаю, засыпая в баночку две мерных ложечки черехицы и одну луноцвета, — я же говорила быть аккуратнее.

— Но он был такой вку-у-усный, — канючит Шесс, покаянно округляя глаза, — мне так понравился, матушка даже отсыпала мне мешочек.

— Спрячь его подальше, — покачиваю головой и передаю Алатару баночку с мазью, — и не доставай раньше того, как закончишь выкармливать ребенка грудью.

— Какая ты жестокая, Рада! — Шесс куксится и морщится, даже демонстративно кривит губы, мол, мазь, которую наносят на её мелкие прыщики чуткие пальцы Алатара, ужасно жгучая, но это всего лишь то, что она хочет показать. Будь ей больно — она бы ругалась покрепче.

— Мазь должна успокоить зуд, — проговариваю вслух и добавляю неприятное, — но не быстро, не раньше конца недели. И добавьте пока в укрепляющие настои Шесс вот это, — выкладываю на стол мешочек с сушеными листьями крылатой хатьмы, — это должно облегчить течение лихоманки.

— Лихоманка? Что-то опасное? — Шесс панически округляет глаза. — Может быть, мне стоит устроить неделю поста?

— Без фанатизма и голодовок, — требовательно возражаю я, — не забывай, Карраш нуждается в полезной пище.

Успокоить встревоженную нагиню удается не быстро.

Отказаться от денег не удается совсем. Точнее — я-то уверена, что мне удается, но, уже пройдя половину моста, нахожу в кармане сумки монету в четыре дары, которой у меня точно не было.

И все-таки Шесс — шельма. Видимо, Сияна не пошутила, когда сказала, что Алатар встретил свою суженую именно на службе. Пока пытался поймать с поличным гениальную воровку.

Обитатели замка не отстают от горожан. Горячим вином и специями пропах весь замок. Котлы с ними, установленные на хрустальные чаши с незатукающим магическим огнем, попадаются в каждом коридоре. И невозможно пройти мимо, невозможно не остановиться, не вытащить из себя еще одну широкую улыбку, не озвучить заветное “Арам асес рудж” — злочастное “многого счастья великому раджу”.

И каждый раз все это как ножом по живому сердцу, раз за разом, полоса за полосой…

Когда мои пальцы наконец касаются ручки двери, ведущей в мои покои, я чувствую себя не много ни мало — заживо освежеванной.

Удивительно ли, что я в комнату не захожу — я в неё забиваюсь, как загнанная в угол крольчиха.

— Иди на шкаф, — стряхиваю ворона с плеча, а сама неведомо как доползаю до кресла, прижимаю руки к лицу.

Иссинь всемогущая, я думала, будет легче. Хоть чуточку. Все-таки мне не девятнадцать юных лет, я не влюблена в своего суженого так, что душа разрослась на весь наш мир и на два соседних. Двенадцать лет прошло. Двенадцать лет я примирялась с тем, что мне не быть вместе с Аджитом. Что мой сын станет мужчиной без меня. Двенадцать лет я могла успокоить себя мыслью, что хотя бы мой сын жив, растет с отцом и настолько счастлив, насколько это возможно.

Раньше это утешало.

Сейчас…

Неожиданно звонко щелкают чьи-то пальцы в стороне от меня.

Неожиданно ярко вспыхивают под потолком светлячковые фонари, зачарованные срабатывать на громкие звуки. Я-то не хотела света, потому что в темноте болеть как-то проще, а вот моя гостья…

Вот Каркуша гад, мог ведь хотя бы крякнуть, что я тут не одна. Знает же, что я никак не свыкнусь с отсутствием магии, не привыкну пользоваться ушами и глазами, как обычный человек.

— Не вставайте, Отрада, не стоит, — широко и непринужденно улыбается мне устроившаяся на моей кровати девушка. На темных волосах сверкает синими самфирами золотой змеиный обруч, но она даже не сменила венчального одеяния. Так и пришла ко мне в белом. Впрочем, может, ей и нельзя…

— Ваша светлость, — я делаю вид, что не услышала её просьбы. Хотя бы потому, что дворцовый протокол общения с титулованными особами не перестает работать по первому их слову. Напротив. Все уже давно сошлись на том, что многие формальности должны соблюдаться во что бы то ни стало. Например, не сидеть, игнорируя присутствие высокой особы.

— Ах, Отрада, Отрада, — Сумати укоризненно покачивает головой, — я так вам не нравлюсь?

По чему я точно не буду скучать, так это по этой дивной дворцовой манере прикидываться нежными наивными овечками, при этом регулярно вытирая о лицо собеседника свои грязные пальцы.

Конечно, она мне не нравится.

Как вообще может нравиться женщине невеста её любимого мужчины? Женщина, которой ничто не мешает находиться в его объятиях. И никто и никогда не помешает их счастью. Даже я, да!

— Мои воспитатели всегда требовали соблюдать этикет в мелочах, ваше высочество, — произношу я сдержанно, — а еще, что чем выше тебя заносит судьба, тем неукоснительней нужно блюсти самые распоследние формальности.

— Занятно, — Сумати заинтересованно приподнимает брови, — не думала, что ведьм воспитывают так же, как особ королевской крови.

— Ну, у меня точно не было уроков по военной истории и дипломатической риторике, — улыбаюсь я, изо всех сил стараясь излучать дружелюбие, — а у вашего высочества, вероятно, не было столько занятий по травоведению…

— И правда, — Сумати зеркалит мою улыбку, и, кажется, у меня выходит действительно искренне, — тем интереснее находить общие точки. Тем более между мной и вами.

Я заставляю себя прикусить язык. Я заставляю себя держать лицо, никак не выдавая своего напряжения. Я заставляю себя не слышать в интонациях Сумати того пренебрежения, что мне в нем так настойчиво мерещится.

Я предвзята к ней — это факт. А она, вероятно, предвзята ко мне. И все же эти три месяца мы как-то просуществовали в одном замке и не отравили друг друга.

Хотя, признаться, мне приходилось заставлять себя не обдумывать эти планы. Даже при том, что по положению я почти и не видела невесты великого раджа.

Другой вопрос — зачем она пришла ко мне сейчас…

— Вы удивлены моим визитом? — Сумати склоняет голову набок, глядя на меня своими необычными серебряными зрачками.

Что ж, на этот вопрос я хотя бы знаю, как отвечать честно.

— Не думала, что вы так быстро покинете его могущество, — спокойно подтверждаю я, — ведь только час назад вы надели второй брачный браслет.

— Ну, это же не последняя брачная церемония, — Сумати пожимает плечами, — Аджит очень требователен к соблюдению всех традиционных ритуалов нашего народа. А по ним после публичного обручения Верховный жрец удаляется от мира на три дня, чтобы провести это время с Аспес. Дабы наша богиня не обиделась!

— Благодарю, ваше высочество, — я опускаю голову в жесте признательности, — я не была в курсе этих подробностей.

— Вам это простительно, — широко улыбается моя все еще загадочная гостья, — ведь чтобы это знать, нужно хотя бы стать женой нага.

Кажется, я сама уже придумала для себя традиционный ритуал — прикусывать язык и останавливать мысли в те минуты, когда они пытаются слышать оскорбления там, где их, вероятно, нет.

— Вам понравилось празднество? — Сумати говорит буднично, смотрит спокойно. И все-таки все равно в каждом её слове мерещится насмешка. Это, наверное, я такой дикий параноик.

— Очень грандиозно, — говорю, ничуть не кривя душой, — в Завихграде тоже отмечали помолвку королевы, но как-то тише, что ли…

— Все зависит от любви народа к правителю, — Сумати прохладно улыбается.

Я удерживаю на языке замечание, что вообще-то Эмиру Эрлианскую, урожденную королеву Варосса, обожают в столице ничуть не меньше, чем великого раджа Аджита Махавирского. Просто как-то человеческое празднование мне было гораздо привычнее и приятнее, нежели сегодняшнее.

Очевидно, почему.

Не очевидно, чего же хочет от меня принцесса великого Хумана. От простой ведьмы. Может, её служанки проболтались ей о моем промысле, и у неё внезапно обнаружилась нуждающаяся в лечении хворь? Но ведь дворцовые лекари не чета городским. А уж личный целитель раджа и вовсе гений своего дела. Чем тут помогу я, лишенная магии ведьма?

— Вижу, вы уже начали собираться, — Сумати непринужденно поднимается на ноги, проходясь по моей комнате, задевая пальцами большой кожаный мешок с туго затянутой горловиной.

Ох, Иссинь, пусть этот разговор закончится побыстрее.

— Я уже готова к отъезду, ваша светлость, — отвечаю и ловлю себя на том, что пальцы тем временем терзают какой-то несчастный предмет, не то лоскуток, не то бумажный комок в кармане платья, — Викрам отъезжает к дяде уже совсем скоро. Я не хочу заставлять себя ждать.

— Признаться, я просила Аджита не отсылать Викрама на эту осень, — задумчиво проговаривает Сумати, — он такой очаровательный юноша, мне бы не хотелось лишаться его общества. Но пока у меня нет материнских прав, а его отец суров в вопросах воспитания воинского духа. Осень в гарнизоне Кайсур, говорит он, пойдет Викраму на пользу. Жаль. Я бы хотела, чтобы сын моего радхи был с нами в это радостное и тяжелое время. Но он прибудет только к последнему свадебному ритуалу, когда я наконец смогу называть его своим сыном…

Мне даже не приходится прикусывать язык — слова не вылетают изо рта потому лишь, что у меня перехватывает дыхание.

И ведь даже не обвинишь будущую радж-принцессу Махавира в наглости или дерзости. Просто такие у них традиции. И по их законам после свадьбы именно Сумати будет считаться матерью моему сыну.

Я это знала.

Викрам это знал.

Аджит это знал.

Потому и дал нам эту осень в дальнем гарнизоне. Осень, которую я все еще могу провести рядом с сыном. А потом…

— Отрада, — Сумати произносит мое имя каким-то удивительно особым тоном, от которого у меня внутри вздрагивает тревожный набат.

— Ваша светлость? — я гляжу нагине в глаза прямо и твердо.

— Я не хочу огорчать своего радхи, — медленно и очень четко, будто говоря с умственно отсталой, произносит Сумати, — у меня пока нет никаких материнских прав. Я не противлюсь этому отъезду Викрама вместе с вами. Так желает мой будущий супруг, значит, так и будет. Но…

Я ждала этого “но”...

Ох, как я его ждала.

И уже заранее чувствую, что пахнет это “но” не очень-то приятно.

— Викрам вернется в этот дом уже моим сыном, — Сумати прижимает ладонь к сердцу, — это будущее радует меня безмерно. Однако у моего народа нет традиции делить одно дитя на двух матерей. Вы меня понимаете?

Конечно, я понимаю. И я не обманывалась, что хоть кто-то позволит мне жить рядом с Викрамом после того, как отгремят последние фейерверки в честь свадьбы его отца. Правда…

Все-таки я не ожидала, что сама Сумати явится ко мне лично с требованием, чтобы я не возвращалась во дворец после лета с Викрамом.

— Надеюсь, вы найдете в Махавире место для себя, Отрада, — улыбка Сумати кажется мне не очень-то искренней, но… Иной я от неё и не ждала.

Когда за Сумати закрывается дверь, я еще некоторое время стою неподвижно. Не сказать, что она сделала мне сильно хуже, всего лишь добавила одну раскаленную полосу на моей душе к тем трем дюжинам, что я обзавелась сегодня.

— Кар! — неожиданно сочувственно брякает со шкафа Каркуша. Впрочем, какое уж тут “кар”, им ничего не поменяешь. Вот если бы кое-кто уронил каплю помета принцессе на прическу, вот тогда мы могли бы хоть чему-то порадоваться.

А так…

Просто чтобы отвлечься, достаю из кармана истерзанный мной предмет. С удивлением распознаю в нем шелковую лилию цвета бирюзы. Судя по всему, торговка, мимо которой я проскользнула, решила расщедриться и подкинула мне талисман на счастье. Да не простой, а тот самый — который “чтобы муж сам тебя нашел”.

Вот именно этого мне сейчас для полного счастья и не хватает!

Глава 3. Тяжелым разговорам не положено конца!

— Мама…

Голос Вика хрустальным эхом рассыпается вокруг меня.

Кажется — я в лабиринте. Из ледяных красных кристаллов, безжалостно жгущих мои босые ноги.

Где он?

Я не понимаю. Не вижу его, не вижу конца бесконечным развилкам расходящихся передо мной дорог.

Мне бы позвать его, но на горле стискивается холодная петля ошейника. Настоящего. Прорастающего в мою кожу тонкими острейшими шипами.

— Мама, где ты?

Никому, никакой матери я не пожелаю слышать голос своего единственного ребенка вот так — отчаянным, наполненным страхом и кажется — даже болью.

От таких интонаций у любой матери ускорится шаг. Даже если каждый из них будет отдаваться в стопах пронзительной болью.

Ничего.

Я потерплю.

Я потороплюсь.

Я успею.

Я… Я упираюсь в стену.

Господи, как я устала от тупиков! Настолько, что все мое тело содрогается в яростном припадке и с разбегу само бросается на эту преграду передо мной. И терпит неудачу, разумеется. Корчится на полу после ослепительной боли удара.

— Ты попалась, ведьма, ты попалась, — вторят из каждого угла лабиринта черные тени.

— Сдайся, сдайся, сдайся, — гудит подо мной алый кристалл.

А руки — руки они упрямые. Руки упираются в жгучий холодный пол, заставляют поднять все тело на четвереньки.

Вик. Солнышко. Где ты? Крикни еще раз, я поползу на твой голос. Только позови, позови меня еще раз.

Вместо голоса Вика я слышу только хохот. Высокомерный, холодный, насмешливый. Будто знающий, что я уже ничего не найду. Что нечего мне искать…

Кар!

Что, серьезно, в самое ухо?

Я рывком сажусь на постели, а к оконному подоконнику уносится в ту же секунду черная крылатая тень.

Я растираю ухо, пытаясь унять кошмарный звон. Ворон же на подоконнике сидит с независимым видом, башкой из стороны в сторону крутит, будто пытаясь определить с какого глаза я ему краше кажусь.

— Раньше не мог, да? — устало ворчу я, прижимая пальцы к бьющейся сердечной вене на шее. Нету ошейника. Но сердце при этом не бьется — оно паникует и гремит во все имеющиеся в его запасе барабаны.

И белье на кровати сбито так, будто я на нем даже не металась, а меня по нему швыряло невидимой рукой. От одного края постели к другой, от изголовью к изножью, и по всем диогоналям.

— Кар! — возмущенно гаркает на меня Каркуша и до меня доходит, что звучит-то он сипловато. Судя по всему, горло драл не одну минуту, пытаясь выдрать меня из цепких щупалец сонного морока. Только отчаявшись и заорав мне в самое ухо он добился желаемого результата.

— Ну прости, прости, — произношу примиряюще, нашаривая под кроватью сумку, которую по старому обычаю живущей далеко от дома ведьмы, кладу так, чтобы дотянуться до неё, если понадобится резко куда-то срываться во время ночи. Не то чтобы посреди златоглавого Тан Бьерна, во дворце великой Синей Смерти, Аджита Руадана Тиапшета Махавирского мне было чего бояться, но…

Ведьмины традиции восходят к многолетнему опыту.

И мне не стоило о них забывать, тем более что во дворце мне осталось жить всего несколько часов.

Когда я насыпаю сушеных гарлимских синих жуков в чашу на подоконнике — ворон не ведет и клювом. Всем своим наглым птичьим рылом демонстрирует, что он де на меня обижен. И только когда я отхожу за ширму к платяному шкафу, слышу как начинают щелкать в твердом клюве жесткие жучиные надкрылки. Принял подношение, паршивец. И откуда вообще вот эта манера — носом воротить. Обычный дух, решивший остаться с родной кровью на земле редко бывает настолько манерен и привередлив. Эльфийский дух? Но это ведь против их природы — они живут настолько долго, что к финалу жизни их уже начинает мягко говоря подташнивать от всего ближнего и дальнего окружения. Да и не подчиняется время эльфам, считает, что довольно одарило их дарами.

Конечно, загадка имени Каркуши пока что терпела, но я пока даже не понимала в какой стороне искать.

Я не ворчу, что паршивец шумит — даром, что небо за окном еще даже не начинает светлеть. Все равно не усну. Кувшин с сонным зельем опустошен, и делать свежую партию я не стала — плохая примета, зельеварить перед долгой дорогой. Хотя может и стоило… Двух глотков, оставшихся на дне, мне точно не хватило…

Ладно. Судя по перекличке сменяющейся стражи за окном — до рассвета всего пара часов осталась. Переживу. Пройдусь хоть не ощущая на своей спине такого количества непонимающих взглядов.

“Ведьма? В столице Махавира? Во дворце великого раджа? Что она здесь делает и почему гуляет без поводка?”

Только из-за этих косых взглядов я и старалась передвигаться по дворцу в дневное время как можно реже.

По утрам, в одно время с готовящимися к пробуждению замка слугами — другое дело.

Прислуга-то ко мне давно привыкла. А мой скромный промысел даже добавлял мне среди них уважения. Было бы за что уважать, конечно…

Ничуть не удивляюсь, когда ноги выносят меня по узкому коридору прислуги к дверям покоев Вика. Тем дверям, что предназначены для его горничной, у которой стоит хоть один, но не простой стражник, а целый гвардеец. На груди его браво поблескивает золотой медальон — он нейтрализует первые несколько зашитных заклинаний, любой силы. Не сомневаюсь даже, что это не единственный амулет у этого стражника. Наги не умеют колдовать сами, кроме избранных полукровок, но никто не лишал их способности покупать магические амулеты у человеческих чародеев.

— Стой, кто идет? — рявкает стражник прежде, чем успевает вспыхнуть предупреждающим зеленым один из камней на его наруче.

Я останавливаюсь послушно, поднимаю ладони к потолку. В конце концов, в бдительности этого конкретного стража ничего плохого нет. Не время для прихода прислуги, в конце концов.

— Как дела у Авариссы? — спрашиваю, пока стражник — уже знакомый мне Иссеш, в надлежащем осторожном темпе подходит и приглядывается, — отравление прошло?

Это не то чтобы действительно настоящий вопрос. Это скорее "пароль — отзыв" подходящий этому конкретному нагу. Потому что не так уж много народу знает, что его младшая сестра полторы недели лечила немочь после того, как поужинала не пойми какими грибами!

— Госпожа Отрада? — недоверчиво переспрашивает воин, — что это вы бродите среди ночи?

— Не спалось, — честно сознаюсь, — можно мне пройти к Его Высочеству? Ненадолго. Радж давал такое разрешение.

— Ночью не положено, — ворчит Иссеш, но пальцы уже начинают шариться в глубоких карманах карвы, нажьего варианта мужских шаровар.

Не положено-то не положено, но из песни слов не выкинешь. Дворец не забыл, как Ситар Викрам Тиапшет Махавирский именовал меня своей мамой посреди тронного зала. И пусть первый прием великий радж Махавира оказал мне холодный, позже — и покои мне выделил побольше, и разрешил мне практически все, включая свободное передвижение по замку и посещение наследника махавирского престола без всякого согласования.

Его щедрость не знала границ. Ну, кроме временных!

— Сами знаете что делать, госпожа, — Иссеш протягивает мне тонкий прозрачный кристал. Он настолько тонок, что его обратили почти что в иглу, только вместа ушка у неё крохотный хрустальный пузырек с каплей моей крови. Все что надо мне — коснуться кончика иглы пальцем и чуть-чуть надавить. Волшебная игла отвечает мгновенно — вспыхивает теплым янтарным светом и Иссеш отступает с моей дороги.

Я прошла проверку. Я могу зайти к сыну!

В чем преимущество передвижения не по широким устеленных роскошными коврами и уставленных не менее шикарными предметами мебели дворцовым коридорам? В чем причина по которой лично я предпочитаю ходить сумрачными, узкими проходами, по которым во дворце правителя Махавира передвигаются только слуги?

Ну, конечно, здесь меньше острых взглядов прилетает мне в спину. Слуги, что попадаются мне на пути быстро ко мне привыкли, даром что живу во дворце всего-то чуть больше трех месяцев.

Но первая и главная причина — именно по служебному коридору я прихожу к двери, ведущей не в приемные покои светлейшего радж-принца, в которых вас еще помаринует просьбами подождать окончания занятий его личный секретарь. Нет. Дверь пропускает меня сразу в спальню моего сына, потому что именно с неё согласно дворцовому расписанию служанкам надлежит начинать уборку. Опять же, если, убереги Аспес, Его Высочество одолеет хворь — не стоит заставлять лекаря тратить время на преодоление всей той анфилады комнат, что отведена радж-принцу во дворце. Он должен сразу войти в спальные покои и сразу заняться изучением хвори, одолевшей принца.

Я замираю у порога на несколько секунд — сбрасываю с ног мягкие сандалии. Босыми ногами ходится беззвучней, а мне сейчас меньше всего хочется разбудить Викрама.

Поэтому — крадусь по его спальне поступью истинной воровки.

Он спит — как спит обычно, чем бесконечно меня умиляет. На самом краю широкой кровати, спинав на плитку пола одеяло и вместо него накрывшись простыней. Непокорные вихры так отчаянно просят ножниц, что я даже удивляюсь, как Вик так упрямо умудряется уклоняться от придворного цирюльника. Кажется — он не хочет стричься. Судя по всему — хочет отрастить гриву волос, по примеру отца и… Ох держитесь, принцессы всея Велора. Через пару лет мой мальчик начнет бить ваши сердечки прицельной стрельбой из рогатки.

Я смотрю на него, и сердце боится стучать.

Ох, Иссинь, как же спокойно он спит. И чуть улыбается даже. Все встречающиеся ему в кошмарах монстры должны разбегаться в стороны только при виде этой ехидной полуулыбки.

Мне хочется сесть рядом с ним. Хочется потянуться к тонкой, отброшенной в сторону руке, хотя бы кончиками пальцев коснуться такой широкой уже, почти юношеской ладони.

В идеале — обнять, и уснуть с ним рядом, держа в объятиях лучший оберег от материнских кошмаров.

Жаль, время упущено.

Я не хочу его будить. Я не хочу его смущать. Все что мне остается — это вот эти моменты пустых сожалений об бессмысленно потраченных годах без сына, и удовлетворять себя тем, что сейчас у меня есть хотя бы эта возможность быть рядом.

Пока что есть…

Когда моего плеча касается широкая ладонь, я вздрагиваю, но все-таки удерживаюсь от вскрика. Оборачиваюсь, уже готовая делать страшные глаза дворецкому Викрама — сдурел что ли, так меня пугать? Снова вздрагиваю, встречаясь глазами не с кем-нибудь, а с великим раджем великого Махавира.

Аджит указывает мне подбородком в сторону, туда, где колышутся под легким ветерком шелковые занавеси, отделяющие покои принца от широкого круглого балкона.

Ясно-понятно!

Я выхожу туда, в прохладу ночи, отхожу как можно дальше от входа в спальню Вика.

— Я думала, ты все еще держишь свою аскезу уединения, — проговариваю чуть громче чем шепотом.

— Аскеза закончилась в полночь, — голос Аджита звучит глуховато, и это мне не удивительно. Как мне успели разболтать слуги — после официальной помолвки высший жрец Аспес не только удаляется от мира на два дня и две ночи, но и принимает на это время обет молчания.

Судя по всему — эти слова вообще для него первые с момента выхода из храма Аспес.

— И первым делом ты решил навестить Викрама? — рассеянно спрашиваю, обнимая себя за плечи.

За два дня и две ночи с момента помолвки я вроде как чуть-чуть подуспокоилась, но все равно… Такое ощущение, что снова лопнула на сердце свежая рана.

Он — мой истинный, моя судьба. Но женится он на другой. И я сама в этом виновата.

— Он был единственным моим верным выбором из всех имеющихся желаний, — скупо и как-то уж очень витиевато откликается Аджит.

— Единственным верным? — переспрашиваю по инерции, на силе всемогущего любопытства, — что же за иные желания у тебя были?

— Не дозволительные, — кратко, но в то же время таким удивительно емким тоном откликается Аджит, что у меня резким спазмом сводит горло.

Ну и гад же ты ползучий, твоя хвостатость!

Мне и так паршиво, а тут еще и ты соль на рану мне сыплешь, намекая, что и хотел бы моей компании после своей аскезы, только это не допустимо по отношению к тем брачным узам, которые начинают сковывать твои сильные руки.

— Почему ты здесь, Отрада? — тихо спрашивает Аджит, помогая мне занять мысли хоть чем-то кроме идеи срочно уйти в монастырь.

Хороший вопрос, на самом деле.

— Мне снова приснился кошмар с Викрамом, — признаюсь неохотно и еще сильнее стискивая собственные плечи, — хотела убедиться, что с ним все в порядке.

— Кошмар? — задумчиво повторяет Аджит, — вещий сон? Один из тех, что ты видела раньше?

— Это сложный вопрос, Ваша Светлость, — откликаюсь я, без особого вдохновения замечая как краешек горизонта начинает золотиться. Рассвет скоро, отъезд в Кайсур — совсем близко. А после него мое время с сыном начнет утекать сквозь пальцы как сухой песок.

И все же Аджит терпеливо молчит, глядя на меня в упор, и мне надлежит дать ему более внятный ответ.

— Меня срезали с ковенного древа черным ножом, — произношу безразлично, хотя на самом деле у этих слов все равно невыносимо полынный вкус, — меня лишили магии, всей, что давал мне ковен и моей личной, что я развила внутри ковена. Я не должна видеть вещих снов. Согласно всем известным законам — не должна.

— Тогда согласно каким законам это возможно? — удивительно метко уточняет Аджит.

А все что я могу — это развести руками.

— Вопреки всему что говорят о ведьмах, Ваша Светлость, на самом деле, ни один ковен не практикует отречение на постоянной основе. Потому что очень редкая ведьма настолько враждует со своей родней, что согласится остаться без магии. Для многих из нас даже смерть — лучший исход, нежели жизнь без магии.

— К чему ты ведешь, Отрада? — в голосе Аджита начинает тоненько позванивать нетерпение.

— К тому, что никто не знает, на самом деле, сколько магии остается у ведьмы после того, как её обрезали. Как работают те же материнские чары после отречения? Я ведь приносила жертвы духам, чтобы они предупреждали меня об угрозах жизни моего сына, но… Это все может быть не важно, потому что я провинилась перед семьей и от меня отреклись. И мои кошмары могут быть просто кошмарами.

— А если нет?

У меня нет ответа на этот вопрос. На этот вопрос я могу только закусить губу и молча пожать плечами.

Я не знаю. Я отчаянно боюсь, что все что я вижу про Викрама — будущее. Будущее, которому я сейчас даже помешать не в силах, потому что я маленькая, бесполезная, лишенная магии, бывшая ведьма.

— Мне стоит отменить поездку Викрама в Кайсур? — жестко и требовательно спрашивает Аджит, — если угроза моему сыну исходит оттуда…

Я качаю головой, без особой охоты освежая в памяти детали сна.

— Даже если мои сны и не являются простыми кошмарами, — проговариваю с ощутимым горьковатым привкусом, — даже если вдруг, каким-то чудом, материнские чары работают вопреки моему отречению — от судьбы не убежишь, Ваша Светлость. Её можно только пережить. Таков первый закон всех вещуний.

— Астрологу моему такое скажи, — через силу, но все-таки убедительно ухмыляется Аджит, — этот фантазер обожает соблазнять девиц россказнями о том, что им не стоит сегодня избегать его компании, потому что в обратном случае на их прекрасные головы обрушатся тысячи несчастий.

На самом деле — ни капли это ни смешно.

И в нашей с Аджитом ситуации вообще не до смеху, шутка ли — мы говорим об угрозе жизни нашему сыну.

Но в данный момент, угрозы нет, воевать не с кем, и все что я могу — это фыркнуть негромко, и замолчать снова, удержав на языке маленькое чистосердечное признание.

На самом деле — я слегка не договорила первый закон вещуний.

Судьбу нельзя избежать, но можно пережить, а можно — предать.

Я свою — предала.

За что теперь и расплачиваюсь.

Потому что все что мне позволено — постоять со своей судьбой рядышком сейчас. И встретить последний наш с Аджитом рассвет. Самый самый последний.

Глава 4. Чужие чуд

Глава 4. Чужие земли — всегда чудесные

— Мама, смотри, смотри! — Вик с горящими глазами вскакивает с подушек и прижимается носом к стеклу. Всегда такой взрослый, все равно из него то и дело прорывается восторженный мальчишка. Особенно сейчас, когда наш экипаж въезжает на длинный мост над Тарнаем, Великим Озером Ящера.

Строго говоря, Тарнай — это даже не озеро — маленькое пресное море в границах Махавира, единственное маленькое море в границах нашего материка в котором обитают великие водные ящеры, помнящие еще эпоху сотворения всего нашего мира.

Впрочем, Тарнай прекрасен даже без них. Как может быть прекрасна бескрайняя водная гладь, обрамляемая по бокам только зелеными густыми лесами.

— Там кельпи, — радостно ахает Викрам, и так отчаянно прижимается носом к стеклу, что я не выдерживаю. Дергаю его за рукав рубашки и глазами указываю в люк на потолке.

— Госпожа Отрада! — возмущенно ахает Шаррис, личный воспитатель Викрама, которому вообще-то надлежит следить, чтобы Его Высочество вел себя чинно и прилично, но! На мое счастье он меня боится. До сих пор уверен, что на самом деле я ни разу не лишилась магических сил, просто в злокозненной ведьминской манере — прикидываюсь. А я — не особенно стремлюсь его разочаровывать. Иногда и мне очень хочется иметь авторитет. Хоть в чьих-то глазах.

Вик радостно откликается моей затее, и без особых церемоний барабанит в вышеупомянутый люк. Он быстро открывается, и в карету свешивается рыжая голова покрытая рядками плотно заплетенных косичек.

— Ваше Высочество? — нужно отдать должное Хавиджу, капитану личной охраны принца, он умеет даже на такие внезапные выходки отвечать с невозмутимым лицом. Но при этом, он ничуть не удивился, найдись у нас сейчас скажем, какой-нибудь ядовитый сеткопряд посреди кареты.

— Хавидж, руку дай, — нахально требует Викрам и тут же получает требуемое. Судя по всему прямого запрета на нахождение принца на крыше кареты у его охраны не имеется.

— Мама, давай… — оказавшись на крыше Вик оборачивается ко мне и уже сам протягивает мне руку. Хавидж тут же деликатно руку убирает — не дело капитану охраны сомневаться в физической силе наследного принца.

И сомневаться на самом деле не в чем.

Я-то еще по привычке не нахлопотавшейся матери, сама цепляюсь за край люка, сама пытаюсь подтянуться, но Вик требовательно тянет меня на себя и на самом деле втаскивает меня на крышу. Куда быстрее, чем я залезла бы сама. Последним, пока не успел захлопнуться люк, с оскорбленным и оскорбительным “Кар-р-р” из кареты вырывается Каркуша, и нахохлившись приземляется на край перилец, обрамляющих всю крышу по самому краю.

— Далеко… — Вик усаживается у самого края, свешивает ноги вниз, упирается подбородком в поручень, недовольно морщит нос, — мам, смотри, как кельпи далеко. Их почти не видно.

И правда. Впрочем, и не удивительно. Кельпи не в ладах с разумными расами, даже с магическими совсем не ладят, ни с кем кроме подводного народа. И от таких сооружений, как мосты и причалы держатся как можно дальше. Нам повезло что мы их вообще видим — уж больно большое стадо вышло подышать и напитаться солнечным светом. И все-таки…

И все-таки из меня бы вышла отвратительная мать. Я готова потакать абсолютно любому капризу Викрама. Удивительно, что он еще этого не понял, и не пользуется этим. Или слишком хорошо воспитан, чтобы так делать? Или, вероятнее, с меня просто нечего взять. Была бы магия — брал бы уроками, но магии нет. И знания что были даны мне ковеном — все вырезал черный нож. Остались лишь только крохи. То, чему научила меня мать, то чему училась она сама, то, что не принадлежало ковену.

Сущие крохи, на самом деле, но сейчас и среди них найдется что-то полезное.

— Сложи пальцы вот так, — я усаживаюсь рядом с Виком и показываю ему две ладони сложенные “подзорной трубой”.

Вик заинтересованно задирает тонкие брови, но жест повторяет. Из чистого любопытства.

— А теперь дохни сюда и задержи дыхание в ладонях.

Это звучит странно, особенно для меня сейчас, но я все еще помню, что пока магия течет в крови — ты чувствуешь гораздо больше. Чувствуешь свое дыхание, чувствуешь его отличие от своего воздуха. А Вик — мой мальчик, он сообразительный, он быстро понимает что от него нужно. С третьего раза. Я понимаю это, когда его глаза удовлетворенно вспыхивают. Значит, он ощущает то самое заветное тепло, послушно лежащее в его скрученной ладони.

— А теперь смотри, — улыбаюсь я и сама без особой надежды подношу к глазам свою “подзорную трубу”. Конечно, я вижу все тот же мир. Все так же. А вот Вик — он восхищенно охает. Он видит то, что хотел. Черные, сияющие и искрящиеся на солнечных лучах, переливчатые гривы морских лошадей. Их блестящие бездонные глаза. Как вожак табуна приложил копытом пролетающую мимо неосторожную чайку…

Так работает дыхание, пойманное в ладонь. Мама говорила, это от того, что дыхание — это воздух соприкоснувшийся с душой. А душа ведуна куда зорче чем его обычные глаза. Маленький простенький фокус, которым родители не чуждые колдовству любят впечатлять детей. Жаль, конечно, что я смогла это сделать так поздно.

А тем временем, Хавидж сочувственно поглядывающий на меня и как-то по своему трактующий пасмурное выражение моего лица осторожно трогает меня за локоть.

— М? — я оглядываюсь на него, вопросительно приподнимая брови.

— Не унывайте, госпожа, — широко улыбается мне страж, — скоро наше путешествие закончится. Посмотрите туда…

И пусть, я не в настроении отнюдь не из-за того что за шесть дней пути успела возненавидеть эти мягкие сиденья нашей кареты, но я все-таки оборачиваюсь, позволяя себе слегка подыграть Хавиджу. И не удерживаюсь от возгласа удивления, потому что серая сторожевая башня, одна из пяти башен гарнизона Кайсур, оказывается неожиданно близко.

Я не была сильна в географии Махавира, только из рассказов Викрама помнила, что Кайсур стоял на границе с эльфийским княжеством Веренд’елле, разделенный только Тан Бьерном, диким заповедным лесом, в котором нашли себе убежище очень много магических племен. И кажется, очень много копий сломали Махавир и Веренд’елле, когда племена Тан Бьерна своей общей волей приняли решение стать частью нажьего царства, а не эльфийского.

Пока мы движемся через мост я успеваю вдоволь налюбоваться и на блеск Тарная, и на профиль Вика, алчно пожирающего глазами блестящее темными спинами стадо кельпи. Ну и что уж тут греха таить — и суровую, сложенную из сплошного серого камня башню, к которой мы двигались все это время я тоже изучила предельно внимательно.

Хотя, честно скажем, моим глазам почти не за что было зацепиться. На всей башне от низу и до её вершины, подпирающей небесный свод, мне удалось насчитать всего двенадцать узких бойниц. Сплошная серая стена, неприступная и неуязвимая. Встретившая нас, покорителей бесконечного моста через Тарнай, двойной стальной решеткой и дюжиной сверкающих латами, вооруженных короткими копьями нагов-гвардейцев.

Впрочем, встревожиться, я не успела. Судя по всему такая встреча не была ничем неожиданным для всех участников нашего “каравана”. Наш экипаж, первый в процессии из шести положенных для сопровождения крон-принца, замедлил ход и остановился за двадцать шагов до первой пары воинов, встречающих нас.

— Госпожа, — снова звучит над моим плечом голос Хавиджа, — вам стоит вернуться в экипаж, я думаю.

Да, действительно. Вряд ли у меня получится изящно и достаточно величественно спуститься с высокой крыши. А значит следует выйти вместе с Виком из дверей кареты, и никак иначе.

— Малыш… — я оборачиваюсь к Викраму и понимаю, что на самом деле ему не нужны мои напоминания. Только и успеваю заметить темные вихры мелькнувшие в распахнутом люке. Черт возьми, какой же он взрослый уже. Еще немного и опоздавшая к его детству и даром будет не нужна.

Я спускаюсь внутрь кареты и чудом не наступаю на длинный синий хвост Вика, который внезапно занимает треть всей кареты.

— Ой, — Вик дурашливо ойкает, и поджимает витки хвоста плотнее, — прости, ма. Дядя не любит, когда я хожу по земле Махавира человеком.

Судя по тому какую рожу Викрам при этом состроил — это была цитата слов многоуважаемого генерала Аррасита.

— Не извиняйся, милый, — фыркаю насмешливо, — просто помни, что я уже древна как и положено ведьмам. Не поспеваю за твоим шилом под хвостом.

— Кто сказал, что я это забыл вообще? — елейно тянет Вик и я не удерживаюсь — смеюсь и тянусь к его макушке, чтобы потрепать по любимым моим непослушным кудряшкам. Тянуться приходится непривычно далеко.

Судя по всему, все знали об нелюбви генерала Аррасита к человеческой ипостаси нагов. Потому что от змеиных обручей избавляются все, по мере опустошения кареты.

Первым выходит сам Викрам в сопровождении Хавиджа, спешно нахлобучившего на голову блестящий золотом шлем капитана личной охраны радж-принца.

Потом — две пары младших стражей, следом за ними — Шаррис и Альтека, наставница принца в “изящных науках”, вроде музыки и риторики.

Я, по озвученным мне ранее лично Аджитом инструкциям, иду последней и вообще стараюсь потеряться за широкими спинами и длинными хвостами. Ну, если пустить в стадо черных коров белую овцу — у неё же есть шанс потеряться, чисто за счет своих скромных габаритов, да?

Я слышу как громогласно гудит приветственный рог встречающих. Издалека слышу как гулко отбивают в честь Вика древками копий бодрый марш гвардейцы Кайсура. Даже ощущаю, как от этого вибрирует камень под ногами. Вижу как взлетают вверх яркие синие флаги.

Издалека.

Из-за спин.

И наплевать в общем-то. Не мне предназначены эти приветствия — Вику. Моему сыну, который наверняка сейчас там впереди идет плечом к плечу с дядей, сверкает радостной улыбкой, рассказывает сколько всего повидал в путешествии. Моя задача тут — идти, никому не мозолить глаза и дождаться пока мне позволят обсудить с генералом-командующим этого гарнизона условия моей жизни тут.

Правда меньше всего я ожидаю, что у самых ворот в гарнизон перед моим носом вдруг упреждающе рухнет вниз блестящее топорище алебарды.

— Стой, ведьма, — недовольно рявкает над самым моим ухом один из стражников и я ошалело оборачиваюсь на него.

— В чем дело? — спрашиваю удивленно. Аджит предупреждал, что Аррасит недолюбливает ведьм как явление, даже Викраму не один раз попадало за использование магии в стенах гарнизона, но…

Аджит также лично писал своему брату обо мне. Проговорил все нюансы нашей ситуации. Обещал мне, что я получу эту осень с Виком. Со скидкой, на его расписание, конечно, но все-таки.

— Согласно распоряжению номер двести семнадцать генерала-командующего Виджая Аррасита Ахамира Кайсурского ни одна ведьма не ступит внутрь крепости под страхом смертной казни, — чеканит страж, не глядя мне в глаза. Это бесит даже сильнее, чем выедающее глаза полыханье его Зрящего амулета.

— Я прибыла вместе со свитой радж-принца, — говорю, и спешно разворачиваюсь к воротам, чтобы окликнуть хоть Шарриса, чтобы он подтвердил мои слова.

Вот только я недооценила что наги двигаются быстрее чем люди. Я и до этой остановки умудрилась отстать от основной процессии, а из-за заминки — и вовсе только полюбовалась на спину Шарриса с той стороны длинного прохода в гарнизона. И успевший за одну поездку не один кон мне в картах проигравший старый змей не оборачивается даже с третьего оклика. А ору я от души. Так что даже голос умудряюсь сорвать.

— И что вы мне прикажете делать? — едко спрашиваю у остановившего меня стражника. Увы мне, мой сарказм пролетает мимо ушей этого исполина. Он сохраняет все тоже каменное выражение морды лица.

— Ждите.

— Чего ждать?

Никакого ответа.

— Сколько ждать?

Та же тишина, то же выражение лица. И тот же сверкающее смертоносной остротой лезвией зависшее у моего лица. И ведь не дрожит даже! Это ж какая у этого типа сила мышц?

Глупость какая-то.

Может письмо Аджита потерялось по дороге?

Но ведь отправляли его магией, и он получил на него ответ. Краткий ответ, в котором его брат четко и по военному дал знать, что воля великого раджа для него превыше закона. Конечно, касалось это всех распоряжений Аджита касаемо пребывания Викрама в стенах Кайсура, но ведь радж не мог забыть про меня. Только не Аджит.

С другой стороны, мне сказали ждать.

Мне не сказали убираться ко всем демонам сердца Велора, не насадили меня на копье, не скинули в Тарнай через невысокие перила моста.

Есть чего ждать, получается?

Хорошо! Значит, я подожду!

Кажется, от меня ждали бунта и скандала. Потому что, когда я раздраженно передергиваю плечами и наплевав на чистый подол платья усаживаюсь прямо на землю, рядом с воротами — даже неприступная морда стражника вздрагивает и слегка вытягивается.

— Что ты делаешь, ведьмино отродье? — брезгливо спрашивает он, явно недовольный тем, что со мной приходится еще и не по регламенту разговаривать.

— Жду, как вы и сказали, — коротко отрезаю я, и стряхиваю с плеча настырного Каркушу, который когтями уже весь рукав мне надырявил, — если я вам тут мешаю — принесите стульчик.

Глава 5. С враждебного нага хоть чешуи кусок!

Стульчик мне, разумеется, никто не принес. А жаль, потому что провести два часа сидя на пусть и нагретом солнышком, но все-таки камне — оказалось слегка жестковато. А потом и камень начал остывать, когда солнце начало медленно, но неумолимо закатываться за горизонт.

И наверное, если б не Каркуша — я бы сдохла со скуки, но… Он у меня был. И пусть я не понимала его языка сейчас, когда ворон деловито распахал пыль у меня перед носом двумя горизонтальными и двумя вертикальными линиями — не понять его не смог бы только юродивый. Потому что в “крестики-нолики” играли кажется во всех вселенных великого Серебряного Пути. По крайней мере, я точно видела за этой игрой Марьяну, которая в Велор заявилась в прошлом году. И это не мешало ей так развлекаться и путем простейших махинаций выманивать у её супруга очередную вкусняшку. Впрочем, Джулиан-то Марьяне точно поддавался, а вот Каркуша мне…

— Зараза! — бросаю я, когда этот паршивец гордо встопорщившись всеми перьями прочерчивает линию фиксируя еще одну линию из четырех крестиков на нашем разросшемся игровом поле.

— Кра! — высокомерно бросает ворон, одним только блеском глаз информируя меня, что такой бестолковой ведьмы он ни разу в своей жизни не видел. И не так уж он не прав — счет просто разгромный, разрыв аж в пять очков!

— Ну что, давай последний раз, — предлагаю я, потягиваясь.

— Кра-кра, — снисходительно всплескивает крыльями Каркуша, мол — тебе же уже не поможет.

— Не для выигрыша же играю, — передергиваю я плечами, — ну не ломайся, хвостатый. Все равно придется закругляться как только солнце сядет.

Фамильяр мой воздерживается от новых бесценных комментариев и всем своим видом излучая чувство собственного превосходства ведет лапой, указывая на ту сторону, куда еще можно расширить поле.

Что мне остается? Правильно. Черпнуть с обочины горсть сухой пыли, чтобы присыпать её в нужном нам месте.

— А говорили одна только земля Махавира жжет ведьм крепче каленой соли, — глухой и незнакомый мужской голос раздается за моим плечом, заставляя не только вздрогнуть, но и инстинктивно разжать пальцы, выпуская из пальцев сыпучую “покражу”.

Господи, как он смог так беззвучно ко мне подойти?

Да и Каркуша, так искренне отскочил в сторону, взлетая в воздух, что очевидно — и его застали врасплох. Черт!

Я оборачиваюсь, не вставая — многовато чести будет подскакивать при каждом заговорившем в моем присутствии наге. Тем более, что стража у ворот уже который час делала вид, что в упор меня не видит и даже не слышит. Впрочем, в этот раз ситуация оказывается несколько иной. И стоит за моей спиной не наг, точнее — не совсем наг. Мужчина, на лбу которого сходились вместе голова и хвост золотого змеиного обруча.

Мужчина, черты лица которого оказались настолько мне знакомы, что сердце в груди болезненно сжалось.

— Адж?.. — я прикусываю язык почти сразу, как замечаю едко вздрогнувший уголок губы. Прикусываю и тут же начинаю себя ругать. Потому что — да, стоящий за моей спиной мужчина до боли похож на великого раджа Махавира. Да. Хорошо сложенный, широкоплечий и высокий, но… Все-таки не он. Тоньше, суше, и волосы рассыпаются по плечам не гладкой полосой, а мягкими волнами. Будто кто-то свел вольную копию с моего истинного, решив пофантазировать напоследок.

— Господин генерал? — произношу, беря свой несносный язык под контроль. Спасибо, наконец-то догадалась глянуть на регалийные перстни украшающие пальцы моего собеседника. И синий сапфир там находится — знак принадлежности к роду Сапфировых змеев, и гербовый перстень наместника гарнизона, и кольцо с генеральской звездой.

— Иди за мной, ведьма, — ровно и холодно бросает Аррасит и не дожидаясь меня, разворачивается и шагает к крепостной стене. Господи, и ведь носит же его земля — высокомерную эту змеюку.

Что мне делать? Правильно — ничего. Я вскакиваю на ноги и торопливо следую за Арраситом.

— Вы отведете меня к Викраму, ваша Светлость?

— Нет!

Он обрубает резко, примерно так же как сворачивает от замковых ворот на узкую тропинку, опоясывающую скалу. Пройти на этой тропинке вдвоем — не возможно, для одного-то нага будет места только-только. И нет никаких перил, только одна тонкая серая веревка, прибитая вдоль скалы металлическими штырями. Генерал, к слову, и не думает за нее держаться, идет себе, не обращая внимания, что слева от него улыбается ему озерная гладь, до которой еще лететь метров тридцать придется. А вот я — не настолько смелая, тем более, без магии. Я за веревку держусь. Правда на то, чтобы не замолкать у меня дыхания все равно хватает.

— Вы хотите завести меня в замок с черного хода какого-нибудь?

— Нет.

— Вы еще какие-нибудь слова на человеческом знаете, или только “нет” выучили?

— Знаю, — рыкает генерал так громко, что с уступа скалы над моей головой ему звонко откликается какой-то голосистый рыбоморник. Каркуша что-то прокаркивает ему в ответ и двух птиц завязывается настоящая перепалка.

— Вы обещали великому раджу дать мне кров до конца осени, — пыхчу, с трудом справляясь с дыханием, — вы дали ему слово, что я смогу видеться с сыном. Получается вы дважды клятвопреступник, ваша светлость?

Аррасит останавливается так резко, что я чуть не впечатываюсь носом в его спину, совершенно случайно. Вижу как медленно он разжимает и сжимает пальцы, будто желая их сомкнуть на моей шее .

— Скажи спасибо моему брату, ведьма, — глухо проговаривает господин генерал, поворачиваясь в мою сторону только головой, — в былые времена за обвинение в бесчестии я лично укоротил бы твой язык. Не сходя с этого места. Но мой ашш не устоял перед твоими чарами и именем его ты защищена. Скажи ему спасибо…

— Спасибо, — выдыхаю шепотом.

Честно говоря, мне не нужны подсказки чтобы сказать Аджиту спасибо. Я итак это ежедневно делаю, когда только вижу Викрама, с его беспокойными веселыми глазищами.

Что ж…

Из эскапады генерала можно сделать вывод — слово он сдержит. И кров мне даст. И встречи с Викрамом у меня будут. Жаль конечно, что нет никакой конкретики, да и судя по всему — генерал Аррасит лично будет способствовать тому, чтобы этих встреч было как можно меньше. Испортила ли я что-нибудь? Очень сомневаюсь. Кажется, этому типу просто невозможно было понравиться. Ведьме — так точно. Так что… Мне придется веровать в упорство Вика, который любит проводить со мной время. Уж если он смог превозмочь отчуждение собственного отца, то с каким-то Арраситом точно справится. Вопрос только в одном — когда…

Вопреки своему оптимизму — я больше не нарываюсь. Просто иду следом за генералом, стараясь не смотреть под ноги. Ведь у нашего пути есть какая-то цель. Значит, все, что мне нужно: дождаться её достижения. А так — хоть не придется мучить ни генерала, ни себя не интересной и никому не нужной беседой.

Узкая тропинка вокруг скалы заканчивается узкой тропинкой уходящий в глухой лес весьма зловещего вида. Если сравнивать — то тот лес, в который нас с Викрамом выбросило случайно открытым порталом в сравнении с этим показался бы жалкой рощицей.

Ну, конечно же, никто и не подумал оборачиваться ко мне, давать какие-то пояснения, зачем и почему мы идем именно в этот лес, и что это вообще за лес, и вообще…

Впрочем, слава жаркому одному жаркому долгому лету, закончившемуся для меня рождением сына — об озере Тарнай и его прекрасных заповедных краях, я была уже наслышана.

— Это ведь Тан Бьерн? — интересуюсь я у каменной спины генерала Аррасита, — тот самый лес, в котором по легендам родилась магия?

Я не ожидала его ответа. Я вообще говорила просто для того, чтобы послушать как в резко сгустившемся, пропитанном недоступными мне энергиями воздухе прозвучит мой голос.

И тем не менее, генерал разродился даже на что-то внятное.

— Это земли тех, кого отродья вроде тебя называют нелюдями. Разве вы не отрицаете тот факт, что магия изначально принадлежала совсем не вам?

— Мои сестры отрицают, — пожимаю плечами я.

— А ты конечно же от них отличаешься? — сарказмом в голосе Аррасита можно отравиться. И мне было что ему ответить, я могла бы рассказать, что росла заповедном лесу фэйри, вдали от ковена, что старательно фильтрует историю магии, которую узнают обычные ведьмы, но… Зачем? В глазах этого нага это будет лишь пустое метание икры.

— Я буду жить в лесу? — спрашиваю, старательно пряча предвкушение.

Признаться, только ради Вика я была готова жить в огромном гарнизоне, наполненном нагами, крайне враждебно ко мне настроенными — а насчет местного отношения к ведьмам я не обманывалась. Но Аджит предупреждал меня, что Вик будет жить отдельно, и посещать меня только когда это позволит его расписание, так что я не обманывалась на этот счет. Большую часть времени в Кайсуре мне предстояло проводить не вылезая из крохотной комнатки, на которую бы расщедрился хозяин гарнизона. А он, как оказывается, решил что и это будет слишком.

— Ни одна ведьма не ступит за ворота моего гарнизона пока я жив, — подтверждая мои мысли сухо откликается Аррасит, — а в вольных лесах Тан Бьерна водятся и не такие отродья. Ты прекрасно впишешься. Если выживешь, конечно.

Уточнение было таким очаровательным, я аж умилилась.

Своими руками, значит, генерал меня убивать не хочет — и правда, тут ведь он нарушит слово данное своему венценосному брату, но если это произойдет без его участия — очевидно, оплакивать меня не будет.

— Уточню напоследок, вы ведете меня в самую чащу, чтоб мне там шалашик сложить было из чего? — возвращаю генералу долги по взаимному сарказму. В качестве вознаграждения мне служит тихий скрип зубами. Большего ответа я не получаю, просто продолжаю прыгать через коряги, которые Аррасит просто перешагивает, будто нарочно выбирая самый непроходимый путь.

Нет. Не шалашик.

И даже не чаща.

В какой-то момент (когда у меня уже откровенно начинают ныть ноги) узкая, почти незаметная тропинка выныривает на внятную опушку, посредине которой гордо смотрит на мир покосившейся крышей избушка-развалюшка.

— Познакомься ведьма, это твой новый дом, — все с той же страстностью засушливой пустыни произносит Аррасит, и до того, как я успеваю сообразить, какой ядовитый отзыв выдать выделенному для меня жилью, быстрым шагом исчезает в лесных дебрях за моей спиной.

Оставляя меня наедине с этим так называемым домом.

Даже будучи предельно уставшей, я сразу замечаю и темный провал в крыше и выбитые, заколоченные досками окна, и две провалившиеся ступеньки у крыльца.

Честно скажем, шалашик мог быть и понадежнее!

Глава 6. Плоха та коза, что мало разговаривает

Спится мне плохо. Как только может спаться на самом тощем тюфяке всех времен и народов под шерстяным колючим одеялом, милостиво дарованным мне великим генералом. Впрочем, может я его переоцениваю. Может быть одеяло жило в этой избушке и раньше, только каким-то чудом плесенью не проросло.

Я даже не столько спала, просто металась по кровати, от края до края в тяжелой дреме, понимая что сплю, но не имея никакой возможности проснуться.

“Мама. Где ты?” — голос Викрама тревожен и пронзителен.

“Иду, иду”, — мои руки врезаются в красную кристальную стену с размаха.

“Мама, мама!” — голоса множатся эхом и меняются до неузнаваемости. Кажется — зовет меня уже не один мой сын, а несколько детей.

— Мама, м-м-ме!

Звук, вторгшийся в мой сон звучит настолько чуждо и бредово, что я тут же просыпаюсь. Ровно для того, чтобы увидеть наглую козью харю прямо у своего лица.

Коза оказывается всамделишная. Рыжая, тощая, со сломанным рогом и помятым колокольчиком на шее. Хозяйская? Как будто! Но в таком состоянии, что очевидно — уже не одну неделю мотается по лесу, каким-то чудом скрываясь от местных волков.

И вот оно! У меня посреди горницы. Стоит — лопух жует. И на меня смотрит нахальными желтыми глазами.

А с вымени-то капает…

И у меня со вчерашнего вечера ни крошки хлеба во рту не гостило, ни капли воды.

Как назло, разумеется, стоит об этом подумать — и жажда берется за меня с новой силой.

Ну что ж, если судьба сама подкидывает тебе подарочки — грех от них рожу воротить. А то следующий подарочек вообще не дождешься. А я не в том положении, чтобы капризничать.

Я встаю с кровати медленно, и бочком, бочком аккуратненько отхожу к стулу, на который вчера сбросила одежду. Нет, не за сарафаном — погоняться за скотиной по горнице моей избушки-развалюшки можно и в длинной рубахе, мне нужен пояс. Мой длинный прочный пояс, в три полосы ситца — отлично подойдет, чтобы накинуть его на тощую козью шею.

Коза ведет себя на диво спокойно. То ли в человеческой хате ей оказалось на диво спокойно, то ли она нашла идеальную точку вселенной для поглощения лопуха. И слава Премудрой, что все так удачно сложилось. Я медленно-медленно, аккуратно-аккуратно подбираюсь к ней с тыла, коварно сооружая на ходу из пояса аркан. И уже замахиваюсь, чтобы закинуть его на козью шею, когда до скотины наконец доходит, что я что-то подозрительное творю, и резко выворачивает голову назад.

— Вот так сразу? На веревку? А поговорить?

Ядовитый, скрипучий бабий голос оказывается для меня настолько неожиданным, что я аж на пару шагов от этой божьей твари отскакиваю.

— Ты говоришь?

— Ты говоришь? — вместо ответа едко передразнивает меня коза — совершенно точно коза, хотя я не вижу как шевелятся её губы, — а вы, мазель, из какой пещеры вылезли, что говорящих зверей не видали.

— В том-то и проблема, что говорящие животные виды я видела, — опустив резко ставший бесполезным пояс, обхожу козу по небольшому полукругу, держась подальше от рогов, — и парнокопытных видов среди них не встречается. Только нелюди, фавны да кентавры, но они равно отрицают родство как с животными, так и с людьми.

— Не встречае-е-ется, — снова повторюшничает козища, — вот я и говорю, в пещере ты жила, девка, мало видала.

— За девку спасибо, — фыркаю я, — таким комплиментом мать двенадцатилетнего отрока разживается не каждый день.

— Фр-р-р… — это коза уже не произносит своим неведомым способом, это она просто фыркает губами, дожевав наконец свой многострадальный лопух. На этом у нас возникает заминка. У меня не хватает такта хватать разумное животное за рога, это не этично. А коза развлекалась уже тем, что ехидно меня разглядывала.

— Ну что, доить-то будешь? Или я пошла? — с характерным звуком зевка наконец поинтересовалась коза.

— А тебя надо? — вопрос оказался настолько неожиданным, что и я разродилась на максимально дурацкий ответ.

— Не надо. Я прост так зашла посмотреть на дурную бабу, — коза снова не удержалась от шпильки. Судя по всему — иначе общаться она не умела. Впрочем, для козы уже и огромным шагом в развитии.

Эх… Мне бы сейчас мою магию… Я бы эту фифу однорогую мигом раскусила, в какую магическую аномалию она вляпалась и каким образом сейчас треплется.

Ладно. О магии сейчас печалиться смысла нет, козу ею не подоишь.

Следующие четверть часа я посвятила тому, что суетливо под ворчливое дребезжание козьего нытья рылась по полкам на кухне своей избушки в поисках целой плошки.

Избушка точно была некогда жилая, но спасибо выбитым окнам и окрестному зверью — большинство посуды в доме валялось на кухонном полу и хрустело под ногами, напоминая о несовершенстве бытия. На полках же проще было найти беличий помет, чем что-то полезное.

— Слава Иссини, — мне наконец удалось найти в самом углу печки закопченную, глиняную глубокую миску, в которой не было ничьих “сюрпризов”. О таких столичных благах цивилизации как водопровод в этом лесу конечно не слышали.

— За домом колодец есть, — снисходительно заметила коза, когда я с досады пнула пустое, разумеется, ведро.

Колодец за домом на самом деле имелся. Даже с крышкой. И даже ведро с цепью под этой крышкой нашлось, висящие на одном ржавом крюке.

Охнула я когда потащила ведро с водой наверх.

Ох и разнежила меня городская жизнь.

А ведь в детстве, когда мы с мамкой жили в лесу, я такое ведро соплюхой без натуги вытаскивала…

— Да неужто меня сегодня все-таки подоют, — когда я вернулась в дом с вымытой плошкой, мокрая и измотанная, коза и не подумала проявить чудеса сочувствия.

— Если вести себя будешь прилично, — ворчливо откликнулась я, печально глядя на мокрый подол сарафана. Весь мой нехитрый скарб которым я и разжилась-то с бесконечной щедрости Аджита уехал вместе с багажом Викрама в Кайсур, и черт его знает, когда я теперь смогу нормально его постирать.

— Буду, буду, — в тон мне откликнулась коза, — еще не хватало, чтоб мое молоко в землю утекало.

Это оказался не блеф. Вопреки склочной болтовне, стояла коза спокойно и подоилась неожиданно обильно, я два раза отпивала из плошки через край, чтоб не выливать бесценную жидкость. Парное, свежее молоко положительно сказывается на моем настроении, а пустое вымя — на козьем.

— Ой спасибо, дорогая, — когда я выпрямляюсь с полной плошкой, — коза аж подпрыгивает от восторга, — давненько меня так хорошо не доили. Есть все-таки польза от людей.

— Кто ж тебя доил такую умную, если не люди? — спрашиваю с иронией, прихлебывая молоко через край.

— Да уж было кому, — обиженная моим тоном ощетинилась коза, и вызывающе виляя задом подошла к моей кровати, прищепила зубами мое одеяло, скинула его на пол и нахально на него улеглась.

— Эй! — возмутилась я в лучших чувствах, — ты ничего не попутала, животное?

Коза открывает один глаз, смотрит на меня снисходительно, закрывает его, перебирает беззвучно губами.

— Это между прочим мой дом, — сонным голосом заявляет это существо напоследок, — так что скажи спасибо, бабонька, что я тебя не рогом в бочину разбудила.

— Спасибо, — не удерживаюсь от смешка, уж больно комичная ситуация, — меня кстати, Отрадой зовут.

— А меня Беленой, — уже совсем сквозь дрему откликается коза, — с ударением на "О"!

Ну что тут остается сказать? Определенно имечко этому существу выдали очень подходящее!

— Кар?

— И тебе доброе утро, пернатый, — я отрываю взгляд от шедевральной козы, однозначно украсившей мое утро, и киваю фамильяру, нахохлившемуся на подоконнике, — поохотился ночью?

— Кар! — Каркуша раздраженно тюкает клювом по рассохшейся раме. И правда. Дух его силы охотится на жуков только из развлечения. Такие как он питаются магией, пожирают проклятия, вбирают в себя чары, чтобы их преобразовать. А с этим у меня в последние месяцы большая напряженка. Соответственно и фамильяр у меня голодает. Смертью ему это не грозит, разумеется, но характер и без того вредный постоянно усугубляется.

— Ну, для меня-то это хорошая новость, — примиряюще замечаю, — если ты не нашел что поглотить, значит — это лес можно считать относительно безопасным.

— Хых!

Неожиданный комментарий от козы звучит саркастично, но я лишь беру его в расчет. Все равно именно эта животина, очевидно, мне сейчас помогать не будет. Да и не сможет. Все приключения что мне грозят сегодня утром, очевидно, я смогу пережить только самостоятельно.

И не стоит заставлять их ждать!

— Может быть ты видел грибные места, пока мотался по лесу?

Вопрос на самом деле насущный. Конечно, мне надо и дом осмотреть, и хоть чуть-чуть привести в порядок что я могу, но вопрос добычи пропитания — более насущный. Козье молоко — жирное, и я могу протянуть на нем хоть до вечера, но засыпать с пустым брюхом — не самая приятная традиция. А коль вокруг меня лес и самый разгар грибного сезона…

— Кар! — звучит ворон крайне сердито. И выглядит. А тут еще и Белена, разлепляет один глаз и решает поиграть в переводчика.

— Он говорит, что он — темный дух, а не твоя личная грибная фея.

— Ты его понимаешь? — поражаюсь в который раз за утро. Воистину, это не коза, а какой-то кладезь талантов. Но ответ так похож на общую стилистику общения моего фамильяра — что я даже озадачилась в большей степени риторически. А коза решает не удастаивать меня ответом и демонстративно от меня отворачивается.

Ладно. Буду искать сама. Только молоко допью и сумку возьму!

Все что у меня есть с собой — слабенькие целительные сборы, набор необходимых вещей без которых ни одна женщина не выйдет из дома, и мешочек монет, которыми я в лесу ни с кем не расплачусь. Но это лучше чем ничего.

Первые шаги по незнакомому лесу я делаю с опаской. Потом понимаю, что из-за кустов на меня никто напрыгивать не собирается, и шаг становится бодрее.

Может и хорошо, что Аррасит не согласился на мою жизнь в стенах гарнизона. Все-таки в лесу спокойней, чем в столице чужой страны. По-крайней мере тут никто не смотрит косо и чуть что не режет глаза тошнотный свет Очей. Одно обидно — Викрама тут нет. И когда я с ним теперь увижусь — не понятно.

И все-таки детство в лесу — не забывается. Я вроде иду куда глаза глядят, по пути останавливаясь только для того чтобы собрать травки для чая, но когда мой нос улавливает влажный характерный запах грибницы — у меня даром что уши не топорщатся, как у вставшей на след охотничьей псины.

Не останусь я сегодня голодной! Однозначно!

Первый подосиновик находится не под осиной, а под березой, будто бунтарь нарушающий запреты.

Второй — недалеко от него. В паре дюймов я чуть не спотыкаюсь об облепленного листьями и мелкими длинными хвоинками огромного старика-подосиныча, но его решаю не трогать. Хоть и большой улов, но он уже созрел, и его надо оставить для возобновления грибницы. Да и мне на самом деле много не надо. Достаточно аккуратных юных грибочков-отроков, что уже вышли из пузатенького младенчества, но еще далеки от коренастой старости.

По следу из грибов моя опушка быстро переходит в овраг. И вот тут лес будто награждает меня за скромные притязания, вынося меня к целому выводку рыжих сестричек-лисичек.

Боже, день сегодня определенно хочет мне отплатить за вчерашнее плохое поведение генерала Аррасита.

— Ну вот, а говорил что не моя грибная фея, — весело бросаю я Каркуше, что следует за мной беззвучной недовольной всем миром тенью.

Ворон отвечает мне недовольным карканьем, и в припадке обиды даже расклевывает несчастный трутовик. А потом…

Неожиданно встряхивается, ерошит перья и срывается с ветки как голодная гарпия.

Такому поведению есть только одно объяснение — он почуял что-то магическое.

И…

Меня не занимают даже лисички, я сама перехожу на трусцу, пытаясь поспеть следом за фамильяром. Увы, я знаю, насколько сложно даже ведьме усмирить ерепенистого духа, а без магии — я даже не пытаюсь. У меня нет инструментов воздействия, кроме как башмаком в наглую птицу швырнуть.

Предчувствия меня не обманывают — ворон вылетает на огромную, покрытую сплошь цветущими деревьями поляну. И с размаху вонзается в разноцветный рой клубящийся над поверхностью земли.

Глава 7. Добрые дела и острая стрела

— Назад! — рявкаю я, осознавая, что если опоздала — мне конец. И Каркуше конец, разумеется, тоже, но он рискует только физической оболочкой, которая ему не очень-то и нужна, разве что меня бесить.

Кажется — я опоздала. Разноцветные яркие создания разлетаются во все стороны. Но как только они разбирают, кто является причиной их испуга, воздух начинает кипеть от бешеных яростных воплей.

Господи, ведь пословице “Не буди пикси, пока оно спит” — тысяча лет. Насколько же давно Каркуша не общался с миром, если не в курсе?

— Кар! — голос ворона звучит даже возмущеннее чем мой. Я скорей на рефлексах делаю несколько шагов вперед, а разглядев, что происходит на самом деле — бросаюсь вперед, на помощь фамильяру.

Там, на земле, скрытый в высоких цветах, бултыхается в мелкой серебряной сетке пикси-принцесса. И судя по глубоким ожогам от серебра на её коже — она уже довольно долго находится в этом плену.

Отличить принцессу-пикси от обычного роя проще простого — она в два раза больше остальных своих подданных, как пчелиная матка. И смысл у пикси, этих диких и неконтактных родственников фей — примерно тот же, что у пчел. Только они занимаются опылением магических деревьев и растений. Например…

— Караул, караул, ведьма, ведьма!

Пикси не умеют и не желают осваивать человеческую речь. Так блажить может только кто-то разумный. И когда мне в голову врезается мелкий комок репейника — сразу становится понятно, кто это.

Сами пикси неразумны, но среди опыляемых ими цветочков встречаются и до крайности болтливые виды.

— Оставь в покое нашу принцессу, ведьма, — нестройный хор, подключившийся к исходному одинокому воплю окончательно портит мне настроение. Будто мало, что встревоженные приближением человека пикси начинают налетать на меня с боевыми воплями и вцепляться в волосы.

А ко всему прочему еще и силок не желает подчиняться — тонкие веревочки жгут мне пальцы, они явно не только сплетены с чистыми нитями серебра, но и смазаны чем-то…

— Кра! — довершая картину полного бардака Каркуша, яростно тюкает меня по кончикам пальцев.

— Ты совсем рехнулся? — рявкаю я, дергая пальцы ко рту, и только в последний момент осознавая, что зализывать царапины, на которые попал неизвестный мне яд — не лучшая затея.

— Кра-кра! — возмущенный моей тупостью ворон вспархивает и лапами на лету хватает и выпускает ремень сумки на моем плече.

Точно! Там же был ритуальный нож. И хоть для ритуалов он мне уже не пригодится, но заговоренное дерево легко рассечет серебряные нити. Магия против обычного металла всегда срабатывает безотказно.

— На помощь, на помощь, ведьма, ведьма! — тем временем, пока я раздраженно пилю сетку силка, на мою спину сыплются мелкие комья земли, шишки и камешки. Все, до чего дотягиваются гибкие корешки и листики разумных цветов.

А день так дивно начинался! Молоко, грибочки, надо было догадаться, что так просто лес не кормит!

Спасибо хоть на том, что ничего более весомого цветы в меня запустить не могут.

Пикси тем временем начинают верещать совсем истерично. Игнорировать их, копошащихся у меня в волосах, царапающих мои плечи, становится все сложнее.

Терпеть! Главное — вытерпеть. Прихлопни я ненароком хоть одного пикси — и они будут вцепляться в меня не только тонкими ручонками, но и острыми зубешками. А это уже совершенно другой разговор!

Цвиньк…

С тонким серебряным звуком лопается сетка силка. Торопливо, практически сдирая себе кожу тонкими острыми нитями я обдираю с прозрачно-розоватого тела еле трепыхающейся принцессы-пикси остатки ловушки и, не рискуя подниматься, на четвереньках отползаю в сторону.

Подальше от сердца роя, от освобождения своего матриарха совершенно слетевшего с катушек, да и что греха таить — подальше от верещащих во весь голос громкоголосых цветов.

Не все пикси отстают от меня сразу, но по мере моего отдаления от роя — отваливаются и самые опасливые. Потому что ведьма — это, конечно, страшно, да, но я оказываюсь уж больно беззубым, даже не пытающимся огрызнуться противником. А там на полянке вяло трепыхается обожженная и потрепанная силком принцесса роя, трепыхается и издает из маленького горлышка переливчатые свистящие трели, которые так легко спутать с пением соловьев. И вот ей — как никогда нужна поддержка своих подданых. Всех их.

Когда последний пикси отпускает мои волосы и, озабоченно посвистывая, улетает к рою — я позволяю себе замереть. Привалиться спиной к ближайшему дереву и прикрыть глаза.

Кто знал, что делать добрые дела, такие, казалось бы, простенькие добрые дела — настолько сложное занятие? Я торопилась, я знала, что освобождать пикси надо как можно быстрее, и я не обращала внимания на наносимый мне ущерб. А сейчас все мелкие царапины резко начали ныть и требовать к себе внимания.

— Кажется, с меня содрали кожу, — слабо улыбаюсь я, приоткрывая глаза и ища взглядом Каркушу. Это я делаю восхитительно вовремя. Ровно для того, чтобы осознать, что мы с Каркушей в этом перелеске уже не одни. Ну и чтоб мне совсем не скучно жить было — оказывается, что четко в середину моего лба уже нацелена стрела с белым костяным наконечником.

Эй, я ведь просто за грибочками из дома вышла!

Кентавров было было двое. Или правильно говорить “две кентаврицы”? Впрочем, во всем, что я знаю насчет этого вида Нелюдей— ни одно человеческое обращение их не устроит. Так что можно было даже не пытаться произвести хорошее впечатление.

Хотя, если уж честно — мне не очень-то и хотелось. Сложно вообще хотеть произвести на кого-то хорошее впечатление, когда на тебя смотрят вот так вот враждебно, да еще и из-за лука.

— Брось нож, ведьма, — неприязненно цедит веснушчатая рыже-пегая девочка с луком. Девочка, именно девочка, наивная и потому — самая опасная. Взрослые представители этого волшебного вида еще внимали гласу разума и разговаривали с двуногими. А дети — те, кто еще вчера слушал их песни о великих войнах с людьми — эти все были уверены, что с людьми вообще не стоит иметь никаких дел.

Но мне нету дела до девчоночьих капризов и требований. Меня больше занимает вторая кентаврица. Взрослая, смуглая, стриженная накоротко, с расписанным белыми и красными узорами лицом. Она не взялась за лук, хотя он у неё тоже болтался в поясном колчане. И в отличие от недовольной девчонки, она смотрит на меня без вражды. Скорее изучающе.

— Я сказала, брось нож! — голос рыжей взлетает на пару тонов ближе к истерике.

Я только приподнимаю бровь, глядя на её сопровождающую. Серьезно?

Та коротко дергает уголком рта, но все-таки снисходит до вмешательства.

— Опусти лук, Маира, — коротко бросает она.

— Что? — ахает девчонка. — Но…

— Опусти, — просто повторяет взрослая, и в голосе её на этот раз звучит четкий шелест срываемой розги для чьего-то упрямого крупа. Маира морщится, сверлит меня негодующе, будто обвиняя меня в невидимом колдовстве, но все-таки подчиняется.

Понятно. Значит, смуглянка ей по меньшей мере наставница, а если я правильно понимаю цветовые посылы узоров — не просто наставница, а наставница на тропе Говорящей с Духами. Шаманка, если по-простому. Хотя это, конечно, сильно по простому.

— Не удивляйся так сильно, двуногая, — насмешливо роняет тем временем кентаврица, — не удивляйся и не держи обид. Мы давно ищем, кто ставит силки на наших маленьких друзей. Думали, что нам повезло на этот раз.

— Вы маленько ошиблись, — недовольно огрызаюсь я, но нож все-таки запихиваю поглубже в сумку, — я вообще-то помогала.

— Видела, — криво усмехается моя собеседница, — и потому ты еще жива.

— Спасибо за великодушие, — улыбаюсь натянуто, — а теперь не сочтите меня невежливой, но я пожалуй пойду! Грибочки сами себя не пожарят.

— Мне жаль, двуногая, — шаманка кентавров покачивает головой, — но ты никуда не пойдешь. Только с нами. По воле Лесной Госпожи.

Я делаю шаг назад, но натыкаюсь спиной на пресловутое острие стрелы. Пока старшая заговаривала мне зубы, мелкая — отрезала все пути к отступлению.

— Я никуда не пойду, — проговариваю я медленно и раздраженно, — я живу здесь по дозволению Сапфирового Змея, правителя земель…

— От великого Шилла в пустыне Маат и до самых Хрустальных Гор, — шаманка раздраженно дергает головой, перебивая меня, — не утруждай свой язык, двуногая. Я знаю, кто ты. И почему ты тут — мы тоже знаем. Аррасит говорил с лесной госпожой. Именно потому ты и должна идти с нами. Потому что если ты не пойдешь — до заката оборвется жизнь.

— Моя? — уточяю с иронией. Это она так завуалированно мне угрожает? Могла бы обойтись и без метафор.

— Не только твоя, — многозначительно роняет шаманка.

Ох, уж эти тайны!

И бедные мои грибочки, все-таки, такими темпами я их и на ужин не зажарю!

— Ведите, — вздыхаю и пожимаю плечами, — только уточни свое имя, Говорящая. Уважь законы моей семьи. Общее дело имеют только со знакомцами.

Слышу, как возмущенно попискивает за моим плечом Маира — судя по всему, она была уверена, что выдвигать условия мне не полагается. Кентавры — они вообще довольно критично относятся к тому, чтобы кому-то имя свое сообщать. В детстве моем, я месяц водилась с девчонкой-кентавром, облазила с ней глухую лесную чащу. Но даже разделенные пополам приключения не означали, что я могу знать имя моей подруги. А потом она и вовсе пропала, вместе с семьей.

Но судя по тому, как легко шаманка назвала при мне имя своей ученицы — наши отношения предполагают куда более близкое расстояние. И я оказываюсь права — Говорящая кивает, коротко и спокойно.

— Я — Афина, — произносит она, разворачиваясь, — а твое имя мне известно, Отрада. Можешь не трудиться его произносить.

— Да неужто духи нашептали? — не удерживаюсь от насмешливой шпильки.

— Духи этим не утрудились, — смеется моя собеседница, — а вот господин наместник, разве что местным кикиморам твое имя не назвал. И то, потому что они не особо разумные.

Возможно, если бы меня взяли на спину — мы бы добрались до точки назначения гораздо быстрее. Но одним только таким вопросом можно было нанести кентавру смертельную обиду. Только если он сам предложит.

Мне не предлагали. Поэтому я молча и бодро топала за неторопливо идущей по лесу Афиной. Только раз замерла — когда мы вышли внезапно на широкую поляну в лесу. И не потому, что успела соскучиться по солнечному свету, а потому, что посреди поляны стояла статуя из алого кристалла. Как будто из моего “любимого” кошмара вышедшая.

Глава 8. Странные и страшные находочки

Сначала я не понимаю, почему не просто остановилась, а натурально перестала дышать. И только когда меня задевает и недовольно этому фыркает Маира — понимаю, что натурально стою столбом на самом краю поляны, и не свожу взгляда со скорчившейся фигурки фавна, стоящей в дюжине шагов от меня. Сердце в груди полощется так тревожно, будто я только-только вынырнула из собственного кошмара, хоть дела мои и обстоят несколько хуже — это кошмар мой вынырнул в реальный мир.

Что это такое?

Откуда оно здесь?

Оно реально?

— Нам нужно идти, — недовольно бормочет за моим плечом Маира. И я киваю, осоловело.

— Да-да, сейчас пойдем, только…

Шаг, другой — ноги несут меня вперед, к блестящей сиюящей фигуре. Это сложно, потому что от изваяния веет какой-то отчетливой жутью, и каждый шаг к нему требует паузы и пары глубоких вдохов.

Это что-то магическое. Определенно.

Я бы могла сказать точнее, но в голове болезненно клубится непроглядная чернота. Что ж… Будем честны, я и так много знаний ковенных собрала по обрывкам. Не все коту масленица, не все ведьме — полуночный час.

Фигура грубая, неаккуратная, будто каменотес высекший её посреди поляны только-только взялся за инструменты, и решил не доводить свою скульптуру до изящных очертаний. Так, контур наметил, принципиальное строение тела обозначил, и все, хватит, остальное — на откуп зрителя.

А я — я не дворцовые потребители искусства, я не могу понять, что хотел мне сказать художник. Ну, разве что фигура какая-то напряженная. И тянет руку вперед.

И все-таки, что это за кристалл такой? Одновременно и прозрачный, и мутный, как грязная вода, скрывающая покрытое острыми осколками дно. Он вроде бы поблескивает на свету, но при этом — от тысячи кристальных граней не разбегается по поляне мириады солнечных зайчиков, даже наоборот. Кажется — эта фигура впитывает весь свет, до которого только дотягивается.

Сама не понимаю, что несет меня вперед — какое-то безумное наитие, безрассудная интуиция, или просто нежелание признавать наличие прорехи в собственных знаниях. Но я уверена — надо только поближе рассмотреть эту штуку, получше её общупать — и нужные ниточки сплетутся в узелок.

Самонадеянно. Глупо. Наивно.

И бессмысленно.

Зазубренная длинная стрела с черным хвостом чиркает по каменной ладони за пару секунд до того, как к ней прикасаются мои пальцы. Я вздрагиваю, отшатываясь, удивленно таращась на Афину, невозмутимо опускающую лук.

— Настолько сложно подождать, что ли?

— Не стоит тебе трогать все подряд, чароплетка, — шаманка покачивает головой, — не в нашем лесу. Не в наше тревожное время. Глазами лучше посмотри. Только быстро…

— Тревожное время? И давно оно у вас? — произношу, подавляя в груди раздражение. Но Афина звучит слишком убедительно, поэтому я от греха подальше засовываю ладони в карманы платья и медленно не торопясь, обхожу статую кругом. Разглядываю. Удивленно приподнимаю брови, при виде двух половинок обыкновенного медвежьего капкана, валяющиеся вокруг того, что условно можно назвать ногой статуи. Условно — потому что очертания фавного копыта смяты так, будто…

Будто эту ногу раздробило медвежьим капканом…

Трава у подножия статуи явно высушена до предела какой-то магией — серая, сухая, абсолютно безжизненная.

Наверное поэтому несколько крупных пятен уже засохшей крови на ней так сильно бросаются в глаза.

Капкан. Кровь. Очертания перелома…

— Это… Настоящий фавн? — оторопело спрашиваю я, поднимая на кентавриц огромные глаза. Афина коротко ведет плечом.

Мне снова хочется прикоснутся к камню, ощутить каков он на ощупь — возможно почувствовать ледяной холод смерти, или обманчивое тепло пойманной в клетку жизни.

— Он жив? — я прямо гляжу на Афину, но шаманка и на этот вопрос не дает никакого ответа.

— Нам нужно идти, — произносит она, устало и невесело, видно, что находиться на этой поляне ей не очень-то приятно, — давай поговорим по дороге, чароплетка. Только постарайся не задеть эту штуку…

Предостережение оказывается к месту, потому что с левой стороны статуи обнаруживается россыпь алых мелких кристаллов, проросших сквозь траву, словно грибы после дождя. По одному, по два они складываются в отчетливую дорожку, которая уводит влево, в лесную чащу.

На долю секунды я замираю, глядя туда. Кажется, по этим кристаллам можно пройти и отследить откуда собственно и пришла к этому фавну беда.

— Не стоит, Отрада, — твердый голос Афины звучит уже над моим плечом, — это зло тебе не по плечу. Пока — нет.

— Пока? — я скептически поднимаю на неё глаза, — ты правда с духами говоришь, или просто балбесов парнокопытных за нос водишь? Я лишена маги-и-и-и…

У меня нет шансов закончить свое предложение, потому что Афина, потерявшая судя по всему остатки терпения — и чувство земли под ногами, наклоняется, подхватывает меня за грудки, и закидывает себе на спину.

Как тюк закидывает, животом вниз!

Удовольствие честно говоря — ниже среднего, оказаться на лошадиной спине, да еще и неприкрытой.

Будто решив, что мало надо мной поиздевалась — кентаврица срывается с места и переходит в галоп. Только чудом я успеваю схватиться за поясной ремень её амуниции, и не слетаю в ближайшем овраге.

И все, на практические бесконечные пятнадцать минут, лес вокруг меня резко превращается в плеяду размытых неясных пятен, лишая меня шансов даже примерно понять куда меня тащит эта несносная дамочка!

Впрочем, когда меня так же бесцеремонно роняют на землю — именно о том, что я не запомнила дорогу — у меня появляется меньше всего сожалений. А вот о том, что надо было как-то учиться запасаться воздухом в легких на случай экстремальных скачек на кентаврах — да. Это очень даже грустно.

— Ты совсем свихнулась? — в сердцах рявкаю на Афину, слегка продышавшись. Честно говоря, после таких выкрутасов, мне меньше всего интересно, что я могу получить стрелу между ребер или копытом по голове. Плевать. Уже плевать. Это ведь им что-то нужно от меня. Так какого лешего она вытворяет?

— Мы опаздывали, — коротко отрезает шаманка, выслушав первую волну моих возмущений, — и ты отвлеклась. Тебя ждет поручение Госпожи Тан-Бьерна.

— Это вам она госпожа, я вообще-то никому не присягала, — ворчу себе под нос, вытаскивая из волос застрявший там еловый сучок. Оглядываюсь. Понимаю, что стою на берегу лесного озера — черного и молчаливого.

— И что мы тут забыли? — скептически уточняю я, немножко поостыв. На самом деле — с кентаврами мне ссориться не хочется. Об их крайне точных пророчествах очень много есть проверенных временем историй. И если они говорят, что мне надо быть тут — значит и правда надо. Зачем только? Чью жизнь мне предстоит спасать?

Афина молча вытягивает руку влево, указывая мне на маленький плот, прикорнувший за корягой на озерном берегу.

— И? — фыркаю все с той же иронией. — Плот я вижу. Куда вы предлагаете мне на нем плыть? Или может перетащить куда-то? А может мы его на дрова пустим, девоньки? Зайца поймаем, супчик наварим?

Афина так страдальчески вздыхает, чтобы я сразу поняла, как смертельно утомила Говорящую с духами, и раздраженно тыкает пальцем, на этот раз указывая на озеро. На его середину, если быть точнее. Там, вдалеке, зеленел верхушками сосен крохотный остров.

Можно конечно спросить, что я там забыла, или хотя бы куда топать, но судя по тому, как нетерпеливо стучит копытом вороная кентаврица — ответов мне не дождаться. Судя по всему — суточный объем слов она уже высказала.

— И как можно быть такой очаровательной собеседницей? — вздыхаю, но делаю шаг к плоту. Критически прикидываю расстояние до озера и снова оборачиваюсь к Афине.

— Я дотуда и за час не доплыву. Это входит в твои временные расчеты?

Где-то сбоку фыркает Маира, и меня оглушает резким свистом, выданным девчонкой. По темной глади озера идет рябь, а потом оттуда выныривает сразу два бледных лица обрамленных темными кудрями.

Мавки!

Две самые настоящие мавки.

Не русалки, которые умеют становиться людьми, нет, от этих двух девиц отчетливо веет той неестественной жутью, которую умеет вызывать только нежить.

— Проводите эту чароплетку до озера, таков приказ Ишайи, — небрежно роняет Маира, и я просто поражаюсь уровню влияния лесной госпожи. Потому что мавки коротко переглянувшись берутся с двух сторон за края плота. Ладно — заручиться расположением разумных нелюдей-кентавров — эти в принципе легко союзничают со всеми, кроме человеческих королевств. Но иметь влияние даже на нежить…

Хочу познакомиться с этим существом лично. Может быть она на острове меня и ждет? Но чем я могу помочь такому могущественному магическому существу? Ногти на ногах постричь?

В детстве я каталась на плотах с деревенскими мальчишками. Но каталась я по мелкой, хорошо знакомой речушке, а не по огромному темному заболоченному озеру. И уж точно, если бы меня при этом катании сопровождали пара безмолвных бледных утопленниц — это было бы последнее катание в моей жизни.

Что удивительно — мавки даже не думают ослушаться просьбы кентавров — или приказа неведомой Лесной Госпожи — и так резво толкают плот со мной вперед — мне приходится сесть на мокрые бревнышки плота, чтобы не свалиться.

И четверти его не проходит как мое суденышко врезается в глинистый берег под склонившейся над водой ивой. И в эту же секунду мавки скрываются под водой, словно и не было их совсем.

Я оглядываюсь, но ничего не вижу, кроме склонившихся над рекой густых согбенных ив. Судя по всему, лесная госпожа все еще не считает мою персону достойной знакомства.

— Кар? — заинтересованно вякает Каркуша, легкой тенью следовавший за мной через озеро.

— Кар, — киваю я, разглядывая кусты ежевики, ощетинившиеся во все стороны и стоящие на моем пути, — как думаешь, чего от нас все хотят?

Очередной вороний карк сливается с дохнувшим мне в лицо порывом ветра. Ветра, донесшего до меня чей-то слабый плач.

— Эй, — окликаю я, — кто тут есть?

Конечно, как бывшая ведьма, я могу вспомнить не одну волшебную тварь, что заманивает к себе ужин пением или плачем. Но есть одно “но” — зачем-то меня сюда притащили. И говорили мне, что без меня кто-то еще умрет до заката. Конечно, я думала, кентаврицы говорят о ком-то из их соплеменников, но… Что если речь шла о заблудившемся в лесу ребенке?

Ребенке не Нелюдском, ребенке человеческом, а людей в Махавире хватало. И не все воспитанные людьми дети могли довериться тем же кентаврам, или невиданной мной Хозяйке Леса.

Такая вот ирония, что люди с измальства учат своих детей не доверять Нелюдям, а Нелюди — как раз наоборот, никогда не обижают детей, к какому бы народу они ни принадлежали. И даже помогают по мере сил, выводят заблудившихся потеряшек, отгоняют от них упырей, кикимор и других хищных тварей.

И даже зовут ведьм — с которыми будут водиться в последнюю очередь — на помощь, когда сами оказываются бессильны.

Ну, хоть где-то я пригожусь сегодня!

— Поищешь со мной? — оборачиваюсь я к ворону. Он смотрит на меня как на дуру, мол, ты что, с собакой меня спутала, но все-таки срывается с места и взмывает над верхушками деревьев. А я — конечно, не могу стоять на месте, ноги сами шагают вперед, в гущу лесных зарослей.

— Ау!

Мой голос не бьется на эхо, как хотелось бы, он будто тонет и путается в длинных цепких ветвях. И все-таки я не останавливаюсь. Аукаю раз, другой, третий, после каждого окрика замираю и задерживаю дыхание. Лишь бы услышать еще хоть звук.

Как назло — мой неведомый плакальщик от звука моего голоса почему-то решил затихнуть. И ни всхлипа, ни отклика, ни даже шороха не выдает его местоположения.

— Я тебя не обижу, солнышко, — говорю, медленно-медленно пробираясь вдоль тесно сплетенных стволов трех плакучих ив, — и я человек, самый обычный человек, можешь не бояться.

Странная магия оказывается у моих слов — тишина становится просто гробовой. Будто бы напротив, именно то, что я человек, и является чем-то ужасающе-страшным, вопиющим…

— Кар! — оглушительно и яростно рявкает Каркуша за моей спиной, и сразу после этого там же раздается оглушительный треск, и ветка, большая, толстая ветка обламывается и падает прямо к моим ногам. И сидящая на ней верхом чумазая девчонка приземляется всем прикладом об землю.

Девочка! Живая! Настоящая! Ох, Иссинь, а я уж думала, что все-таки меня заманили в логово мавок-плакальщиц.

Я оказываюсь на коленях раньше, чем вообще соображаю, что случилось, и кто передо мной. Ребенок рухнул с дерева, она наверняка ушиблась, хорошо, если не сломала ничего. Правда я даже предположить не могла, что вместо поиска помощи я получу от пострадавшей по рукам.

— Тише, тише, — перехватываю её за запястья, стараюсь звучать успокаивающе, — ты можешь не бояться, малышка, я только хочу помочь…

Вроде единый язык — он везде единый, его людям боги подарили, но вот незадача — девочка отказывается его понимать и слышать. И вместо того, чтобы успокоиться и дать мне её осмотреть, пинает меня пяткой в грудь. А потом — шипя как кошка, снова бросается к дереву, цепляясь за ветки тонкими ручонками.

— Ну уж нет!

В мои планы не входит лазать по деревьям. Честно скажем, я слишком стара для подобных развлечений. И не желая возвращаться к этому хобби, я сгребаю девчонку в охапку, и оттаскиваю её, брыкающуюся и машущую руками как бешеная мельница, подальше от деревьев.

— Так, ну, судя по всему, ничего ты не сломала, — бодро пыхчу, но после этого получаю твердой пяткой по голени и охнув, ослабляю хватку. Достаточно, чтобы маленькая мегера попыталась вывернуться. Недостаточно, чтобы у неё это получилось. Правда удержаться на ногах у меня все-таки не получается, и мы вместе с девочкой оказываемся на земле. Она пытается высвободиться, я — удержать её.

Побеждаю я.

Это стоит мне расцарапанных будто дикой кошкой рук, еще двух метких пинков и насмерть испачканного глиной платья. Что ж. Хорошо, что в этом лесу нет ни одного мужика, перед которым я хотела бы покрасоваться.

— Уф-ф-ф, — перевести дух мне удается, только когда моя найденка оказывается прижата носом к пушистому лесному мху. Она еще некоторое время брыкается, пытаясь вырваться, но я только сильнее наваливаюсь на её спину, не давая встать.

— Я не обижу тебя, золотко. Я здесь, чтобы тебе помочь, — выдавливаю, искренне надеясь, что получается убедительно. Честно скажем, до этой драки у меня получилось бы лучше. А сейчас — и ребра болят, и руки кровоточат, и три ногтя я, кажется, нахорошо так сломала.

Девочка подо мной вдруг начинает мелко дрожать. Сжимается вся в комок, и плечики, такие нездорово-острые начинают подрагивать. Может, все-таки она меня не понимает? Или…

— Уходите, — тоненько и неожиданно звонко вскрикивает девчонка, приговаривая последние мои сомнения. Она знает и понимает единый язык. Значит, в её жилах точно течет человеческая кровь. Мне надо просто объяснить ей, что я не желаю ей зла.

— Никуда я отсюда не уйду, — я чуть ослабляю хватку, сжимающих найденку в клещи, — и если ты успокоишься, помогу тебе вернуться домой. Хорошо?

— Нет! — девочка совершает какой-то совершенно невообразимый рывок и вырывается. Только в этот раз она не убегает прочь, как только оказывается на ногах. Наоборот. Замирает на месте, и медленно-медленно, видимо, для пущей жути разворачивается ко мне лицом.

— Ох, черти, — охаю, непроизвольно отшатываясь назад.

Не судите меня строго — не каждый день увидишь на лице милой девочки лет этак восьми черные бездны вместо глаз — первый внешний признак баньши.

Это очень странное, ни с чем не сравнимое ощущение — чувствовать, как вокруг тебя вибрирует воздух. И ведь это баньши еще не кричит — просто шумно делает выдох.

Не только её глаза изменились — изменилась она вся. Стала выше и костистей, конечности вытянулись, когти — длиной с хороший нож.

— А скажи мне, девонька, картошку такими удобно чистить? — вырывается из меня.

Глава 9. Дипломатия на ведьмин манер.

Удивительная вещь — этот мой длинный язык. Ситуация вроде как ужасная, бежать мне надо, куда подальше, потому что один крик этой малявки разметает содержимое моей головы по всей поляне. А я не то что не могу, только что не смеюсь.

Правда чувство юмора у меня сомнительное. Иначе эти самые когти не вспороли бы воздух в дюйме от моего лица.

— Эй! — возмущаюсь я, уклоняясь. — Не надо мне челку стричь, золотко. Я слишком старая для этого.

— И-и-и-и…

Тонкий, нечеловечески-ледяной вой заставляет меня почти ослепнуть от боли, пронзившей мои виски насквозь.

Ох, Иссинь!

А я-то надеялась, что девчонка не знает, что такое истинный вопль. Что просто научилась перекидываться, и все! У редких примеров баньши-полукровок силы нечеловеческой родни чаще всего не просыпаются.

При одном редком исключении…

Я поднимаюсь с земли даже не на корточки — на четвереньки. Потому что тонкий вопль, заставивший меня в эту землю вжаться, не затих — юная баньши тянет его на одной ноте. Будто нарочно хочет убедить меня в том, что нечего тут делать.

Как же тяжело отрывать руку от земли…

Как же тяжело переставлять её на десять сантиметров ближе к источнику крика…

С другой стороны — а что мне делать?

Уйти отсюда с чистой совестью? Написать на имя Хозяйки Леса какую-нибудь витиеватую записочку в духе наших столичных чиновничьих ведомств.

“Возвестую и доношу вашей милости, что найденная мною баньши приручению не поддается!”

Ну нет!

Мама говорила, что нельзя опускать руки.

И сама я просто не могу себе позволить оставить в лесу ребенка человеческой крови. Наверняка же её родители ищут её. А в лесу — живут не только кентавры, но и много других не самых разумных магических и обычных тварей. Которым очень просто ужалить, укусить, загнать человеческого детеныша в реку или в болото.

И потому я ползу. Упрямо, стискивая зубы, перебарывая гудящую в висках боль.

Она от меня отделается, только взорвав мою голову. И никак иначе!

Девчонка снова замахивается на меня — на этот раз я не отшатываюсь.

Острый коготь, способный отрезать ухо в размахе, легонько чиркает меня по носу. Серьезно?

Это мы прям настолько злые и опасные?

Я все-таки заставляю себя выпрямить спину и сесть на пятки. С интересом взглянуть в лицо моей страшной угрозы. Угрозы, которая должна скалиться и шипеть как дикий зверь, а у неё на лице только феерическое непонимание. Такое человеческое выражение у такой, казалось бы, откровенной нелюди!

— Ты не хочешь меня убивать, — говорю я, глядя в черные глаза юной баньши.

Будто по носу щелкаю. И уязвленная этим девчонка вскрикивает громче.

Ох, Иссинь!

Мне казалось, что до этого было плохо, но оказывается — хуже еще вполне может быть. И тонкая ледяная игла, прошившая мою голову насквозь, будто утолщается, обрастая длинными шипами. И вот это — боль-боль-боль, жгучая, почти невыносимая, почти такая, от которой даже я готова выть волчицей, почти готова сдаться и никогда не вставать с этого влажного мха. Почти…

Я нахожу в себе силы разжать ресницы. Совсем на чуть-чуть, чтобы слабый солнечный свет не вытопил мои глаза лучами. И оказывается — длинный подол сарафана девчонки, грязный, изодранный, болтается прямо перед моим носом.

И оказывается чудовищно сложно, корчась в судорогах боли, найти в себе крупицу сил, выпростать руку из-под себя, дотянуться, схватить, потянуть…

Кажется, баньши всерьез не рассчитывала хоть на какое-то мое движение.

Она ойкает так по девчоночьи, делает шаг вперед, почти наступая на меня. И естественно, сбивается с крика.

Рискованный был шаг — вопль мог взлететь до небес и таки разнести мне голову.

Но об этом, как и водится, я думаю маленько опосля. А сейчас, пользуясь минутой тишины — я толкаюсь ладонью от земли и сгребаю девчонку в охапку. Прижимая к себе, обнимая обеими руками, пряча её в себе. Глажу по нечеловечески худой спине, по свалявшимся, нечесанным рыжим волосенкам.

Она — напряженная, как комок, опасная, как меч без рукояти, костенеет в моих руках, будто вновь собираясь с силами. Но её когти — у самой моей груди. Одно неловкое движение — и она их на меня насадит. Я это понимаю. И она понимает. И не дергается снова уже никуда, тихо скрипя зубами.

— Я же говорю, не хочешь ты меня убивать, — выдыхаю я убежденно, — даже навредить боишься. Тебе надо только, чтобы я тебя боялась. Только тут я тебя разочарую, золотко. Меня могут напугать только чудовища. А ты — не чудовище. Именно потому, что так не хочешь причинять вред.

Я ожидала разной реакции. Очередной вспышки гнева, попытки сопротивления, напусконого безразличия… Не ожидала только, пожалуй, что маленькая баньши, заключенная в мои объятия, вдруг расплачется. Тонким и пронзительным плачем самой обычной девчонки.

Странное оказалось чувство — когда к твоей груди прижимается плачущий навзрыд ребенок. Девчонка совсем, хрупкая, уязвимая.

— Тише, тише, цветочек, — шепчу я и оглаживаю малышку по пышным, непослушным волосам, — не все то горюшко, что глазам кажется. Ну, потерялась ты, что ж теперь. Найдем мы твой дом. И матушку с батюшкой.

— Нет… — отчаянно вскрикивает девочка впиваясь в мой рукав и даже умудряясь царапать кожу под ним, — некого искать.

— Как это некого? — удивленно повторяю я. — Неужели ты сирота, цветочек? Как же так вышло?

Я прямо чувствую, как обмирает в моих руках худенькое девчоночье тело. Костянеет, как будто лютый ужас её пробрал. И затихает, будто боясь даже пикнуть.

Ох, нечисто тут дело, ох, нечисто!

— Ладно, — говорю мягко, чтобы успокоить девочку, — оставь свои секреты при себе, цветочек. Только я не знаю, как у тебя, но лично я сейчас хочу погреться у теплой печки. И поесть чего-нибудь человеческого. Я с утра кроме пары яблок ничего не ела. А ты?

Девчонка отмирает. Отодвигается от меня. Стирает с щек слезы, хотя скорее — просто размазывает по ним грязь. Заметив, что я смотрю на неё непрерывно, ожидая ответа на свой вопрос, тоже с некоторой досадой потирает живот. Кажется, у нас с ней примерно один и тот же счет.

— На берегу есть плот. Я на нем сюда приплыла. Можем попробовать доплыть на нем обратно.

— К-куда? — тихо попискивает моя найденка. — Где ты живешь? В деревне?

— Нет, — качаю я головой, — в сторожке в лесу, недалеко от гарнизона нагов.

— Х-хорошо, — решается-таки девочка. Кажется, мысль о деревне ей не очень понравилась.

Слабо пока представляю, как мы поместимся на том плотике, что ждет нас на берегу. Честно скажем, он и от моего-то веса чуть не уходил под воду.

— Как тебя зовут? — спрашиваю, решая разбираться на ходу. — Впрочем, ты можешь не отвечать, я могу и дальше звать тебя Цветочком.

— Гелла, — неохотно перебивает меня девочка. Маленькая колючка явно не хочет позволять мне лишнего. Ну, ладно. Я тоже вроде как не спешу никуда.

Впрочем, ладно, самая актуальная тема сейчас — как нам с ней вместе доплыть до берега. Мавки, помогавшие мне на дороге сюда, снова вылезать не спешат. Да и плот откровенно начинает погружаться в воду, как только мы с Геллой встаем на него вдвоем.

Приходится рискнуть — я отдаю девочке свою сумку и стаскиваю с себя платье. Не то чтобы мне было страшно его испачкать — я в нем благодаря Гелле и в глине повалялась, и оврагам наскакалась, и пикси оставили на нем приличное количество прорех. Но все-таки лезь в воду в одежде — идея сомнительная. Я хоть и неплохо плаваю, все таки не хочу себе лишних привесов.

Впрочем, задача оказывается чуть легче, чем я думала. Гелла ощутимо легче меня, и плот под её весом уверенно держится на воде.

Так! Это что значит? Кто-то слишком много ест?

Самое увлекательное в моей задаче — не столько держаться на плаву, сколько толкать впереди себя неожиданно тяжелый плотик. Тот, кто его сделал, точно не особенно разбирался в легких породах дерева. Сбил из каких попало бревнышек.

Первые минут пятнадцать мне кажется — все бесполезно. И я как бессмысленный кусок ила бултыхаюсь на одном месте, всей местной нечисти на посмещище. Но потом понимаю — все-таки нет. И глинистый, неровный берег озерного островка медленно, но отдаляется от нас.

Мда…

Интересную, конечно, Лесная Госпожа для меня миссию подобрала.

Жаль только мои талантами к плаванию предварительно не осведомилась. Вода в лесном озере — холодная. Судя по всему на местном дне бьет не один родниковый ключ. А двигаюсь я к своему сожалению — не так быстро, как сопроводившие меня мавки. И их неуязвимостью к ледяной воде все-таки не обладаю.

И не так страшно, когда начинают выстукивать дробью зубы, куда страшнее когда сводит стопу от носка до пятки. Тут мне приходится сделать паузу в своей неторопливой войне с местными течениями.

Кружится голова. И в ушах звенит. И будто шепот нежный ушей касается.

Мне не доплыть. Не дотащить девочку. И проще сдаться.

Просто сдаться.

Позволить изможденному замерзшему телу погрузиться в темную пучину озерных вод.

Опуститься на самое дно…

— Тетя, тетя, что с вами? — Гелла тормошит меня, дергает за плечо. Я понимаю — что уже по самый нос ушла в воду, и если бы не девочка — наверняка утонула бы на самом деле.

Так, а ну-ка!

Торопливо верчу головой.

Заметить русалку сложно, если она сама этого не хочет, правда, когда русалка пытается тебя чаровать — у неё гораздо меньше шансов скрыться от взгляда того, кто знает КАК надо смотреть.

И дело даже не в магии. Даже я, в чьих жилах больше нет ни капли ведьминской сути, в силах заметить, как в одном конкретном месте неправильно преломляется свет. И вода подозрительно неподвижна — скрывшуюся от нас русалку огибают по кругу мелкие озерные насекомые и даже плавающий в воде сор.

Для того, чтобы размахнуться и влепить ладонью по воде, отправляя волну брызг в нужную сторону, мне приходится разжать пальцы одной руки. Вода тут же напоминает мне, что пловец из меня так себе, и даже легонькая озерная волна толкает меня в грудь и под воду. Не без труда выровняв положение тела, я впиваюсь глазами в то место, которое приметила до этого.

— Ой! — удивленно вскрикивает Гелла, до этой поры не обращавшая внимания на русалку. А та — с раздражением встряхивающая головой, испаряя из идеально лежащих кудрей долетевшие до неё брызги — смотрит на меня с отчетливой неприязнью. Она закрывалась простейшими морочными чарами, а они легко разрушаются при соприкосновении даже с каплей воды из мира реального.

Вот эта — настоящая русалка. Живая. Личико живое, эмоциональное, чешуя покрывает её тело только там, где кожа соприкасается с водой. И где-то там, под водой скрыт мощный хвост.

Если мне придется сцепиться с ней — живой я не выйду, даже при помощи маленькой баньши. Эта фифа потопит нас обеих. Значит — надо разговаривать. С ней хотя бы можно поговорить! Мавки-то с людьми болтать не станут.

— Ты пыталась меня утопить, — произношу веско, — разве я что-то плохое тебе сделала?

— Ты ведь ведьма, — в бирюзовых глазах русалки не отражается ничего, кроме холода, — таких как ты мы топим без повода, кому как не тебе знать об этом.

— Ведьма? — удивленно попискивает Гелла, но я вынуждена сейчас сосредоточиться не на девочке, а на русалке. Отвернись я от неё — и она вернется ко мне уже с сестрами, и тут мне уже точно до берега не добраться.

— Я не ведьма больше. Не могу колдовать уже несколько месяцев.

Это ведь смешно. Нелюдь должна чуять мое бессилие первым делом. И тем не менее пухлые, такие кукольные губки русалки презрительно кривятся.

— Кувшин с каплей воды на дне нельзя назвать сухим. Ручей с пересохшим руслом не станет вдруг горою. И ты, отродье, ничем не отличаешься от своих сестер. Иначе зачем тебе наше дитя?

Пару секунд я всерьез втыкаю, что значит “наше дитя”, а потом до меня доходит. Гелла. Девчонка-полукровка, в которой русалки чуют нелюдскую кровь

— Я здесь по воле Хозяйки Леса, — говорю твердо, глядя русалке в глаза. Мне не страшно, все равно ведь не выплыву, если она мне не поверит, — это она прислала за мной кентавров, чтобы я забрала девочку с острова.

Мой голос немного подрагивает. Я не уверена в том, что поняла кентавров правильно. Они говорили, что если я откажусь плыть на остров — оборвется моя жизнь и чья-то еще. Моя-то жизнь понятно — чем как не угрозой убийства быстрее договориться с малознакомым человеком. Но чью жизнь имела в виду шаманка, когда говорила “еще”...

— Предлагаешь мне поверить ведьминскому отродью? — русалка кривит губы. — Чьи сестры изводили наших семьями, лишь бы пустить нашу кровь на свою силу? Если даже ты и не лжешь, дитя так же может не дожить до заката.

Вот и что я могу ей сказать? У меня нет никаких убедительных доводов. Она же в конце концов не ассимилировавшаяся в Вароссе русалка, которая по вечерам вылезает из речки и идет лопать рыбные рулетики в ближайший ресторон. Эта русалка — махавирская, её предки переселились в этот лес во времена, когда Нелюдей и Нежить не различали в принципе.

Прежде чем я успеваю придумать годный довод в своем споре с русалкой одновременно происходит сразу две вещи. С коротким свистом вонзается в плот рядом с рукой Геллы длинная стрела с черным оперением. И сама девочка тихонько охает и сигает с плота в воду.

Вцепляется лихорадочно в мои плечи.

— Что случилось такое, цветочек? — удивленно вопрошаю я. Она ведь не умеет плавать, боится воды и тут такое… Так испугалась стрелы?

— Т-там… — Гелла же дергано дергает подбородком, — т-там мой папа!

— Так это же хорошо, — недоуменно возражаю, — я то думала, ты у меня совсем сироточка.

Гелла шипит — натурально шипит, как яростная кошка.

— Он хотел избавиться от меня. Вел на казнь, — тихо шепчет она.

Глава 10. Опасные гости волшебного леса

Позже я понимаю, время на самом деле шло на секунды, но неожиданно наша нежданная неприятность решила выступить на нашей стороне. Русалка неожиданно касается моего плеча одной ладонью, а второй накрывает плечо моей найденки. Яркие бирюзовые глаза наливаются серебряным свечом.

— Молчите, — слышу её голос у себя в висках, — молчите и не дергайтесь.

Она накрыла нас мороком — понимаю я. Включила в чару через касание. Мне с трудом удается не поворачивая головы так скосить глаза на берег, чтобы разглядеть топчущуюся там троицу. Один худощавый и высокий, один — худой и нервный, третий — широкоплечий. Тот что высокий — в темной рясе, до самых пят, одежду двоих других мужичков мне получается разглядеть только когда их лодчонка выплывает на середину озера. Тощий — явно стражник, при нем и кольчужка поверх дерюжной куртки, и арбалет уже заряженный грозно поблескивающей стрелой. Второй — в доброй рубахе, поясочком вышитым подпоясался. Интересно, кто же из двоих — батенька Геллы? Худющей, одетой чуть ли не в половую тряпку Геллы! Ох как много у меня вопросов. И как назло — ни одного не могу задать.

Облом происходит и с тем, чтобы разглядеть хорошенько всех участников трио. Третий тип — тот что в длинном плаще с капюшоном, усаживается спиной к острову, и абсолютно не высовывается из лодки. А у меня — и так не самый лучший вид. Но в целом, я неплохо так рассматриваю отпечаток белой ладони на темной ткани. Достаточно для того, чтобы закусить губу до соленого привкуса на языке. Меньше всего я ожидала увидеть димисскую секту в Махавире.

Судя по всему — и найденка у меня оказалась глазастая, и русалка — быстрая. Потому что хоть стражник и лупает подозрительно по сторонам, нашей стороне он особенного внимания не уделяет.

— Не видать никого, Учитель? Может брешет нам, Арий? — с нехорошим смешком выдает стрелок, сплевывая в безмолвную черную гладь. Интересно, он обращается не к деревенскому старосте, не к визирю — представителю наместничьего суда, но его тон звучит очень подхалимски.

— Девчонка там, — нервно выдает мордатый хмырь на веслах, — ей больше негде быть. Это любимое место её мамаши, они постоянно болтались на этот остров. Там водится вороника. Много вороники.

— Но-но, Арий, — прерывает его холодный голос того, кого назвали Учителем, — не стоит оправдываться. Мы тебе верим. Верим, что ты не оскверняешь печать своего послушничества ложью. Тем более… Ты знаешь, что будет, если мы её не найдем.

Такое многозначительное молчание повисает над озером, что и дурак поймет — Арий в курсе.

Так значит, отец Геллы — это вот этот плечистый тип. Нарядный. Даже пожалуй — холеный. Занятно!

Больше болтать желающих не находится. И даже весла начинают плескаться активнее, будто бы невидимый мне Арий решил приналечь на них и поскорее развеять повисшую над ним грозную тень.

Я нашариваю руку Геллы и стискиваю мокрые, озябшие девчоночьи пальцы.

Прятаться нам приходится довольно долго. Без сопровождения мавок эта троица борется с течениями лесного озера мучительную половину часа. Возможно, мы с мелкой отморозили бы себе в студеной водице все что только можно, и стуком зубов охотников на баньши себя выдали. Но от тонких ладоней по моей коже растекается сухое спасительное тепло. И все же время тянется мучительно долго — вот они только-только подплывают к берегу, вот нос лодки тюкнулся в глинистый отвесный берег, вот стражник лихо соскакивает на берег и подает руку высокому типу в рясе.

Когда вся троица наконец скрывается из виду за заросшим густым лесом островным мысом я вздыхаю и позволяю себе развернуться к задержавшей нас русалке. А она тем временем уже помогла Гелле забраться на плот обратно, и косо смотрит на меня.

— Держись крепче, — бросает она через плечо и тонкие ладони касаются края плотика.

Ох уж эти Нелюди — на вид такое нежное хрупкое создание, но яркий бирюзовый хвост хлещет по воде, а я — еле успеваю вцепиться пальцами в один из кожаных ремней, которыми связали для прочности бревнышки плота. Само же наше суденышко срывается с места, будто им кто-то из пушки выстрелил.

Я не успеваю и глазом моргнуть, как край плота тюкается в глинистый озерный берег. Не успеваю и охнуть, как меня из воды уже тащат две сильных смуглых руки. Гелла взвизгивает и обернувшись к ней я вижу, что к ней уже бочком подступилась рыжая Маира.

— Спасибо, Наила, — сдержанно звучит над моей головой голос Афины, — все сделала в лучшем виде.

Русалка прожигает меня напоследок недовольным взглядом, и рыбкой ныряет в озеро.

— У меня все больше вопросов к вам накапливается, хвостатые, — тихо произношу я.

— Очень жаль, — коротко откликается Афина, — потому что времени у нас нет. Нам нужно как можно быстрее убраться с этого места. Не думаю, что ты хочешь попадаться тем двуногим на глаза, не так ли, Рада?

— Д-да, не очень-то, — честно киваю я.

— Тогда залезай, — Афина довольно чувствительно поддевает меня своим хвостом, — если конечно не хочешь, чтобы я тебе помогла.

Я содрогаюсь, вспомнив дивное путешествие животом на конской спине. Как и внутренности мои при воспоминания об этом дивном опыте.

Верховой ездок из меня не очень опытный, но на мое счастье находится хороший пенек, с которого удобнее оказывается удобно залезть даже Гелле, не то что мне. Девочка вцепляется в перевязь Маиры для колчана. Мне же приходится обойтись пояском. Об управлении кентаврицей я даже особо не мечтаю.

Они срываются в галоп, предварительно хорошенько потоптавшись по бережку где мы стояли. Затоптали наши с Геллой следы, отпечатавшиеся во влажной земле. И по лесу они несутся каким-то сложным очень витиеватым путем, у меня аж голова начинает кружиться. И довольно бесцеремонно ссаживают нас в нескольких верстах от озерца.

— А… — я даже рта не успеваю открыть, как Афина меня перебивает.

— Твой домик там, — и пальцем в сторону указывает. Прямо противоположную моим ощущениям, но это ладно. Я честно говоря ориентир в этом лесу потеряла.

— Но…

— Маира, за мной…

Не стоит стоять на пути у кентавра, который не настроен на общение — эту мудрость обычно указывают во всех учебниках по классификации Нелюдей.

И остаюсь я посреди леса — в одной руке сумка с грибами, во-второй — рука девочки.

Кажется, разбираться с моими находками мне придется самой!

— А почему та тетя сказала, что с тобой я не доживу до заката? — подозрительно произносит Гелла, глядя на меня исподлобья.

Я вздыхаю, отпуская несостоявшуюся идею допросить шаманку местного табора — не табуна, ни в коем случае, за такое оскорбление кентавры и заживо затоптать не могут. Ладно. Леший с ними! Надеюсь, хоть направление они к дому нам верное указали.

— Потому что она чует во мне бывшую ковенную ведьму, — отзываюсь разворачиваясь к своей найденке и встречая прямо её настороженный взгляд, — а у ковенных ведьм с Нелюдью чаще всего — сложные отношения.

— Почему? — Гелла зыркает на меня все-так же, испытующе.

Ох, Иссинь, и вот как ей на этот вопрос ответить? Это же та часть истории, которую даже юным ведьмочкам не рассказывают, дабы впечатлительные умы от искусства раньше времени не отвернуть.

Но Гелла смотрит на меня настойчиво, ожидает ответ.

И если уж я и правда не хочу, чтобы встревоженная девочка сейчас с перепугу шарахнулась в лес, в котором я её не найду, мне нужно найти нужные слова.

— Тут, золотко, дела давно ушедших дней. Когда по земле ходили только нелюди и люди, и разделяло их одно…

— Что? — Гелла так сосредоточенно меня слушает, что я даже сил прилив ощущаю. А казалось бы — уже вымотана так, что сама не знаю, как переставляю ноги вслед за несущимся меж деревьев вороном.

— Магия, — пожимаю плечами невозмутимо, — изначально у людей не было доступа к этим силам. А у нелюдей — был. И многим людям это казалось несправедливым.

— Они завидовали?

— Конечно, — я наклоняюсь, чтобы отцепить от подола прицепившегося к нему жука, — завидовали и искали способы получить магические дары.

— И нашли?

— Нашли, — киваю, невесело поджимая губы — в этой части истории острых камней больше всего, — только дело в том, что иные нашли хорошие дороги, а некоторые… Плохие.

— Плохие? — Гелла так заинтригованно подается вперед — будто я ей сказку рассказываю, а не самый темный этап истории развития ведьмовского искусства. Но я все-таки выдерживаю этот удар от её любопытства стоически. Детальных подробностей она от меня не дождется.

— Да, солнышко, очень плохие. Скажем так, сказки про ведьм, живущих в лесу и кушающих детей — они не на пустом месте возникли.

— О-о-о, — девочка аж рот открывает от удивления, — и что, и что, ты меня тоже сейчас к себе приведешь и скушаешь? А как скушаешь — сырой или суп сваришь? А забор с черепами у тебя есть? А ожерелье из костей?

— Прости, золотко, — не удерживаюсь и начинаю смеяться, до того вдохновенно девчонка решила разузнать о своей расправе, — у меня сегодня на ужин только козье молоко и жареные грибы. Я на диете, знаешь ли!

— Ну, хоть забор с черепами есть у тебя? — надувается Гелла, которая явно уже спланировала, как будет от меня отбиваться.

— Я в этом лесу только ночь да день прожила, — фыркаю я насмешливо, — не успела пока обустроиться. Но если вдруг кто-то тебя обидеть попытается — можем организовать и забор с черепами. Если уж тебе так хочется.

Такое обещание Геллу устраивает. Даже, я бы сказала, вдохновляет.

Она согласно кивает и цапает меня за руку. И весь путь до избушки — все-таки правильный, девочка преодолевает аж вприпрыжку, будто бы ей уже не терпится приступить к превращению моей избушки в дом настоящей сказочной ведьмы.

Ну, хоть кто-то из нас представляет, что делать дальше.

Я вот этим похвастаться совсем не могу!

Глава 11. Не всякое сновиденье — пустое наваждение

Чем ближе к дому, тем тяжелей становятся ноги. Как только захожу в дом — только мыслью о голодной девчонке и удерживаю себя от падения на жесткий пропахший старым сеном тюфяк. Нельзя! Сама бы и забила на свой прилипающий к спине желудок, но ребенок и так не пойми сколько нормальной еды не ел. Сколько она на том острове провела? Чем питалась? Выглядит до ужаса тощей.

— Ну, здрасьте, приперлись, — ворчливо встречает нас Белена, — а я уж думала, тебя гремлины сожрали, ведьма. Ушла с утра, вернулась в ночи. А это что за приблудка? Где взяла? Жарить будешь? Дашь мне кусочек жареной ножки?

Гелла так и замирает на пороге, с занесенной над полом босой грязной пяткой. Оно и понятно — говорящие козы в принципе редкое явление, а эта коза — еще и строит из себя каннибалку.

— Вот уж не думала я что ты по мне скучать будешь, рогатая, — откликаюсь я устало, с тоской глядя на пустое ведро из под воды. Наглая коза не отказала себе в удовольствии выдуть его за день. А сама мысль о том, чтобы сейчас переться к колодцу и потом тащить обратно тяжелое ведро заставляет мою переутомленную тушку содрогнуться.

— Я схожу по воду, — быстро-быстро заявляет Гелла, и до того, как я успеваю сообразить девочка хватает ведро и хлопает дверью. Все что мне остается — крикнуть ей вслед.

— Колодец по левую сторону…

— Толковая, — одобрительно покачивает рогатой головой Белена, — давай и ты не зевай. Подои уже меня наконец, и я спать пойду.

Конечно, лучше бы сначала было бы печку растопить, чтобы прогреть хоть чуть чуть подостывшую к вечеру избушку, но мне не хотелось полагаться на капризную козу. Обидится, и перестанет приходить ко мне доиться. А молоко — это никогда не лишне.

Утренние остатки молока оставленные на подоконнике под куском холстины вполне предсказуемо закисли. Что ж, я на это и рассчитывала. Именно потому и оставила запас из пары чисто вымытых плошек, чтобы вечером было куда девать надой. А миску с простоквашей мы на ночь оставим в печи и будет нам на утро творог на завтрак.

Моей первой мыслью было, что Гелла все-таки напугалась и решила сбежать, под первым попавшимся благовидным предлогом, но девочка оказывается не робкого десятка. Пока я под колкое ворчание козы наполняю деревянную миску теплым молоком, Гелла возвращается, и под тяжелое “Пых”, ставит передо мной целое ведро с водой.

Надо же, и даже не промочилась, как я утром. Сразу видно, кто из нас — избалованная горожанка, а кто — обычная деревенская девчонка, привыкшая к работе.

— Может ты и печь растопишь, золотко? — выдыхаю я, под бодрое журчание молочных струек.

— Ага, — Гелла кивает, и снова выскакивает из избушки. Ага! Значит успела заметить маленькую покосившуюся поленницу у завалившегося забора. Запас дров не велик, но на осень, я думаю хватит. Хотя хвороста про запас тоже надо будет натаскать. Так, на всякий случай. В конце концов, черт его разберет — местный климат. Это мне не солнечная столица Махавира, где даже снег никогда не выпадал.

Гелла и вправду оказывается золотом. Когда я наконец встаю с колен, осторожно держа полную плошку в руках — в печи уже весело разгораются черные рассохшиеся поленья. А Гелла, разворачивается мне навстречу.

— Что-нибудь еще?

— Принеси со стола горшок, воды в него набери и в печь поставь. Хоть перед сном умоемся.

— Вам уже не поможет, — траурно обещает Белена, заняв свое место на кипе сена в углу, — умывайся — не умывайся, все обе на деревенских хрюшек похожи.

— Ну, с тобой-то в сравнении — конечно, ты ж у нас вон какая красавица, вся в репьях, — фыркаю я и коза возмущенно зыркает на меня своими желтыми глазами. Впрочем, очевидно, что сказать ей не чего, а вставать и подымать меня на рога — слишком лениво.

В четыре руки дело спорится быстрее. И найденные с утра лесные коренья и луковицы быстро нарезаются и летят в горшок, к разобранным грибам. Не мудрствуя лукаво мы заливаем все это счастье козьим молоком и ставим в печь.

Самое невыносимое в нашей с Геллой истории оказывается дождаться ужина. Разговорчивая девчонка настолько озабочена этим вопросом, что даже не засыпает меня тысячей новых вопросов, которых я ожидала по прибытию в дом. Только сидит и гипнотизирует взглядом чугунок, томящийся в жерле печи. А у меня не хватает сил, чтобы как-то скрасить нашу тишину. Я просто сажусь рядом с ней, и сама вытягиваю гудящие ноги. Ох, Иссинь, как же я устала…

И малышка устала тоже.

Мы устали настолько, что даже ужин дожидаемся чисто из принципа. Съедаем по паре ложек из чугунка, и осоловело таращимся друг на друга.

— Спать хочу, — измученно сознается Гелла, и мне ничего не остается кроме как прикрыв горшок крышкой отправить его снова в печь, к догорающим головням. Хоть какая-то есть надежда утром поесть теплой еды.

— Спать — так спать. Только, золотко, давай-ка помоем ножки.

Конечно, это иллюзия гигиены, в этой избушке из углов только что тараканы нам лапками не машут, но все-таки, не хочется тащить в постель лесную грязь.

Когда со всеми процедурами оказывается покончено я самолично отвожу Геллу к кровати, откидывая перед ней одеяло.

— А ты… — девочка крутит головой, но второй кровати не находит. Да и нечего искать. В этой избушке явно никто не собирался заводить детей. Тут и одна-то кровать еле еле влезла.

— Я на печи поспать могу, — улыбаюсь бодро. Пусть сказано это и смело — но без запасных одеял или хоть даже тулупа спать на печи будет хоть и тепло, но жестко. Впрочем, я не капризная, мне не привыкать.

— Ложись со мной, — почему-то умоляюще просит меня Гелла, — кровать-же широкая.

Ну как сказать широкая — четыре узких доски. Впрочем с худенькой девчонкой как-нибудь можно было бы поместиться.

— Ты уверена? — в сомнении тяну я, — не хотелось бы мне тебе мешать.

— Ну пожалуйста, — в голосе Геллы к новому приступу моего удивления начинают звучать слезы, — так тепло будет. И одеяло же одно у тебя.

— Л-ладно, — сдаюсь я, не до конца понимая причины такого поведения.

Может она не хочет выпускать меня из виду? Все еще боится, что я ночью растоплю печь пожарче, а потом возьму и зажарю свою маленькую гостью?

Как-то непохоже…

Стоит мне только оказаться под одеялом — Гелла придвигается ко мне, а потом и вовсе обнимает меня теплыми ручонками.

— Так не страшно, — шепчет она и выключается, оставляя меня обтекать от происходящего.

Вот и объясните мне, зачем её папаша пытался от неё избавиться?

Это же не девочка, это маленькое недоласканное сокровище!

Ну а то что баньши — ну и что? У всех своих недостатки. У меня вот ворон противный постоянно под руками крутится. И что теперь?

В кои-то веки алый лабиринт во сне решает оставить меня в покое.

Я снова стою на глинистом берегу озера. Только небо над ним уже ночное, черное, сплошь покрытое мелкими бусинами звезд. Тьма такая сплошная, что островок, приютивший Геллу до нашей встречи виден только по одной причине — тамошние кущи по каким-то причинам стали местом обитания тысяч светляков. И они именно сейчас танцуют в ночной мгле, разгоняя её, создавая посреди озера этакий маленький атолл света.

В мою ногу неожиданно толкается что-то плотное. Ощущение настолько реальное, что я даже вскрикиваю, осознавая, что хочу проснуться.

Хочу…

Еще сильнее хочу, когда опускаю взгляд. Потому что оказывается на меня из воды безжизненными глазами смотрит явно мертвый мужик.

Снова переживаю вполне реалистичный позыв тошноты. Хоть и видела в жизни мертвецов, и сама ковенных членов семьи к погребальному сожжению готовила, но все-таки — одно дело, свои, семейные. А другое дело — внезапный, чужой человек.

Не выдерживаю, шагаю дальше по берегу, желая как можно дальше уйти от тела. В идеале — вообще бы уйти, но лес за пределами двух сосен от берега тонет в непроглядном сером киселе. Сон не собирается давать мне большого пространства для маневра. Сон?

Увы мне, не успеваю я отойти от одного утопленника, как тут же натыкаюсь на другого. Такого похожего на первого, с таким же обритым затылком, в серой, кажущейся почти черной рясе. Только разве что у первого самострела не было, а у этого есть. Треснувший правда, размокший, но вполне опознаваемый, как оружие.

Самострел?

У меня в голове будто щелкает, и я чуть не припрыжку несусь обратно, разглядываю первого мертвеца пристально и настырно, впитывая каждую деталь.

Они и вправду похожи, даже шрамы на лицах нанесены одинаковые, косые и пересекающиеся, от виска и до скулы, грубые, но не глубокие. По ним видно, что уродовали их без цели ослепить или навредить, нет. У этих шрамов другой смысл. Так обозначаются члены общины.

Лишь однажды я видела такой шрам.

Так давно, что от воспоминаний сразу снова запершило в горле. Будто снова легкие изнутри выжжены яростной огненной чернотой.

Мертвецов двое…

От этой мысли я снова срываюсь с места, шагаю по берегу, уже не обращая внимания на промокшие ноги, которые то и дело с чавкающим звуком проваливаются в рыхлую глину. Это неважно! Важно, что на лодке было трое!

— Ты его не найдешь.

Я бы абсолютно не удивилась, если бы голос исходящий из ниоткуда звучал в лучших традициях сна — загадочно и потусторонне. Но нет. Он звучит вполне обычно, голосом усталой и раздраженной женщины.

Которая появляется передо мной спустя короткое мгновение, стоит только настырно попялиться в серую завесу.

Что ж…

Я подозревала, что это не сон, а меня просто бесцеремонно дернули сюда на короткий диалог астральных копий, а сейчас только получила лучшее подтверждение. Стоящая напротив меня Лесная Госпожа производит впечатление сведущего в магии существа. Пожалуй даже, я никогда и никого не видела раньше более впечатляющего в этом вопросе нежели это существо.

Существо, да!

Женщина передо мной не была человеком, да и в принципе — я не могла отнести её к какой-то конкретной магической народности. Сквозь тонкую, неестественно бледную кожу проглядывали темные прожилки, похожие на метки баньши Геллы. Из густой седой гривы волос выглядывали по-эльфийски заостренные кончики ушей. Улыбалась она хищно, демонстрируя слегка удлиненные клычки. Но самое главное — за её спиной воздымались крылья. Густые, темные, похожие на крылья гигантской птицы.

— Что, ведьма, никак не можешь понять что я такое? — ехидная ухмылка Лесной Госпожи становится еще язвительнее чем раньше.

Помедлив, я честно покачиваю головой.

— Не могу. Как будто, нет такой крови что не текла бы в ваших жилах.

— Ну, тролльей крови в моих жилах точно нет, — фыркает моя собеседница, а после досадливо кривит губы, — впрочем, ты права на самом деле, чароплетка. Боги, создававшие мой народ знатно повеселились в процессе. Дали нам всего и понемножку. Только сварливого характера отвесили с достатком. Потому мы и живем всегда поодиночке, терпеть не можем себе подобных. Хочешь узнать почему не вымерли еще, как вид?

— Благодаря эльфийскому долголетию?

Я не сомневаюсь в ответе, все время разговора пытаюсь определить возраст собеседницы, но терплю в этом абсолютный крах. Она кажется зрелой, почти что молодой, только в ярких, светящихся пурпурных глазах и проступает бесконечная усталость. Даже седые волосы, свисающие аж до бедер ничего не доказывают. Они густые совсем как у юной девицы. Погуще даже чем у меня. Эх!

— Да, но не только, — Лесная Госпожа слегка кивает, а потом шагает в сторону, дабы присесть на громадный прибрежный валун, расслабляя огромные крылья, — просто, нет такого прямоходящего существа, которое посмотрело бы мне в глаза, и не возжелало бы меня. При моем желании разумеется.

Сирена! Точно! Это их глаза!

Да простят меня мои сестры за такое невежество, но мы далекие от морей и океанов почти ничего не знали об этих нелюдях. Только то, что без их волос безотказного приворота не сварить!

— Так! — спохватывается Госпожа, — давай-ка поболтаем о деле, ведьма, пока закат не наступил. У моего колдовства есть свои границы.

— Давайте, — киваю я, и неловко оглядываюсь, — с чего мы начали?

— С того что третьего выродка ты можешь не искать, — с отчетливой горечью проговаривает женщина, — он оказался слишком хитер. Когда увидел меня — телепортировался прямо с острова. Бросил своих учеников.

— Телепортировался? — недоумевающе переспрашиваю, — разве эти трое не из ордена Серого Креста? Разве не отрицают для себя магию, как явление.

— Мне о том известно меньше чем тебе, — Лесная Госпожа кривит недовольно губы, — но магию людских чародеев я худо-бедно отличу от любой другой. Так что, милочка, придется тебе на слово мне поверить.

Да я особо и спорить не собиралась.

Хотя конечно будем честны и откровенны — мне было бы гораздо спокойнее, если бы все трое с лодки исчезли бы в неизвестном направлении, больше никогда не пытаясь найти Геллу. А если тот, третий, особенно жуткий тип в капюшоне, остался в живых — боюсь даже привыкать к спокойной жизни. Вряд ли он оставит маленькую баньши в покое.

— Ты права! — кивает головой Госпожа, во-второй раз подтверждая свои недюжинные телепатические способности, — но вы живете у города нагов. А эта шваль обычно бродит в другой части леса, у излучины реки. Нагов они тоже не любят, близко к их поселениям особо не ходят.

“Особо не ходят” — это не обнадеживающий факт. Лучше был бы “вообще не ходят”. А в идеале “Вообще обходят земли нагов стороной”.

— Получается, там её отец, — доходит до меня, и я снова лихорадочно оглядываюсь, пытаясь разглядеть тела спрятанные от меня густой темнотой. — девочка расстроится…

— После того, как родной папаша чуть не сжег её вместе с дружками-фанатиками?

У меня все-таки перехватывает дыхание.

Да, малышка мне говорила! Да, я догадывалась по её реакциям, что папаша действительно вычудил что-то страшное, отпечатавшееся в памяти Геллы очень глубоко.

Но что бы сжечь…

Свою кровь и плоть?

Раньше Серый Крест активно распостранял среди своих фанатиков ошейники-замки, обращавшие обладающих магическим даром родственников в послушных всему культу рабов…

— Это для урожденных ведьм и чародеев, девонька, — Госпожа брезгливо морщит нос, — да и далеки мы от тех мест где ты такое видала. А для девочки-нелюдя, да еще и опознанной визглихи в Черных Камнях только столб и костер полагаются. Только они запалить хворост едва успели. Малышка испугалась и закричала. Костер разметало, у тех троих выродков что присутствовали на казни головы разметало во все стороны. Она распорола когтями веревки и дала деру. В лес. На остров, который ей мать показывала. Не учла только, что папаша про тот остров знал.

— Она тебе не чужая, — произношу, цепко вглядываясь в усталое лицо собеседницы, — поэтому ты со мной говоришь. Поэтому прислала кентавриц.

Она могла бы легко оспорить мои слова. Пресловутая принципиальность нелюди, всегда приходившей на помощь детям любой народности могла оправдать это вмешательство. Но кажется, меньше всего Хозяйке Леса хотелось утруждать себя враньем.

— Она моя внучка, — пожимает плечами это существо, почти что безразлично, — одна из многих. Единственная, в ком раскрылся дар баньши.

— Она росла с людьми?

— Разумеется. И её мать росла с людьми. Я лично оставила её отцу сразу по рождению. Говорила же, мы живем одни. Всегда одни. Никому из нас не познать того чувства, что вы называете “радостью материнства”.

— Но ты же помогаешь малышке…

— Своих в беде мы тоже не бросаем, — покачивает головой Госпожа, — нельзя. Кровь все-таки…

Странные все таки эти непонятные крылатые существа. По неволе, у меня в голове всплывает образ кукушки. Этой легкомысленной птицы, которая никогда не растит своих детей, подкидывая их другим.

— Что ж, это глупое сравнение, но в целом, похоже, — моя собеседница даже не пытается делать вид, что мои мысли — это что-то личное. Напротив, читает их не морщась, естественно и без затруднений.

С одной стороны это проще, чем будь мои силы при мне, с другой стороны, даже прирожденному магу-телепату нужны для подобных действий предварительные ритуалы.

— Зачем я здесь? — спрашиваю решительно. Не то чтобы меня очень тяготил этот разговор, но хотелось бы понять его цель, — ты хотела предупредить меня, что двое из троих мертвы?

— Я хочу спросить тебя, чего ты хочешь, — медленно проговаривает Госпожа, прямо глядя мне в лицо.

Вопрос оказывается абсолютно неожиданным. И непонятным.

Я много чего хочу. Но какое это имеет значение?

— Таков наш закон, — поморщившись, поясняет Госпожа, — ты не кровная родня малышке. А я — кровная. Значит принуждая тебя защищать и заботиться о ней, я остаюсь тебе должной. В моей воле исполнить любое твое желание.

— Исполнить желание? За то чтобы позаботиться о Гелле? — мои брови вылезают так высоко на лоб, что того и гляди врежутся в корни волос.

— Верно, — терпеливо, но явственно раздражаясь от моей тупости подтверждает моя собеседница, — загадывай.

— Ничего мне не надо! — возмущение мое настолько велико, что даже бесстрастность на лице Лесной Госпожи дает свою трещину.

— В каком смысле? — вопрошает она в абсолютном изумлении, — ты ничего не хочешь?

— Хочу я многого, — дергаю подбородком категорично, — но торговаться за то, чтобы позаботиться о попавшем в беду ребенке — так только последние дряни и делают. Я даже знать не хочу, что ты можешь, а что нет. Я не рабыню себе на острове нашла.

— А кого же? — ехидненько спрашивает существо, тараща на меня свои бездонные пурпурные глаза.

Тут конечно с ответом мне оказывается не столь просто разобраться.

Я об этом даже и не пробовала задумываться. И не хочу пока что!

— Поживем, увидим! — отрезаю я, — можешь не волноваться, Госпожа, в беде я Геллу не брошу. Пока жива, конечно.

— Что ж, — тонкая бровка Лесной Госпожи иронично подрагивает, — значит, я выберу для тебя сама.

И до того, как я успеваю снова послать её далеко, её же лесом, тонкие пальцы взлетают к пурпурным глазам и проводят по ним будто снимая паутинку. А я…

Я тут же просыпаюсь на своей кровати с гулко бьющимся сердцем.

Моргаю, пытаясь все еще вернуться в сон, чтобы уж точно объяснить этой крылатой гарпии куда она может запихнуть свои “отдарки”, но именно в эту секунду хлипкая дверь моей избушки содрогается от чьего-то чугунного кулака.

— Открывай, ведьма, — освежающе ледяной голос генерала Аррасита громыхает с улицы. И не предвещает для меня абсолютно ничего хорошего!

Глава 12. Не тот курьер дурной, у кого язык грязный, а тот — кто хороших вестей не принес

— Бегу, бегу! — вскрикиваю одной рукой нашаривая на спинке кровати сарафан, второй пытаясь причесать растрепанные волосы.

Ладно, леший с ними, некогда плести косу, выйду навстречу гостям простоволосая. Я их не звала вообще-то. А без приглашения приходить к женщине рано утром может только либо дурак, либо смельчак.

— Побыстрее, отродье! — как обычно генерал само воплощение любезности.

— К-кто это! — в панике вскрикивает Гелла, разумеется проснувшаяся.

Я бросаю на неё мимолетний взгляд и выдаю девочке успокаивающую улыбку. Она такая напуганная, такая взъерошенная, что удержаться от такого “подарка” абсолютно невозможно.

— Не бойся, золотко. Этот дядя не плохой. Просто немножко вредный.

Будто возмущенный моими словами, Аррасит снова громыхает кулаком в дверь.

— И не жалко вам пальцев, господин генерал, — выдыхаю, откидывая неловкими спросонья пальцами дверную щеколду. Думала, не услышит. Но таким ядовитым взглядом он меня окатывает, когда я распахиваю дверь, что отчетливо ясно становится — слышал. Все слышал.

И о боги, как же он похож на Аджита…

Сейчас при дневном свете это очевидно еще более, чем раньше!

— Доброе утро, — я улыбаюсь дяде моего сына приветливо.

Неважно ведь, что я ему не нравлюсь. Он-то мне вполне себе нравится. Неприступный, неподкупный, с холодным рассудком. Истинный брат Аджита другим быть просто не мог.

Вместо ответа Аррасит делает шаг вперед, оттесняя меня с порога. Оглядывает избушку пристальным взглядом, явно в поисках потенциальных улик, свидетльствующих о моих преступлениях. Замирает и телом, и лицом, уставившись на маленькую взъерошенную баньши, которая каким-то немыслимым чудом успела забраться вместе с одеялом аж на печку. И выглядывает теперь оттуда, сияющими белыми глазами.

— Кто это? Откуда? — коротко роняет Аррасит, и настороженный тон его не сулит мне ничего хорошего. Ровно как и чуть ли не окаменевший, напряженный профиль.

— Откуда-откуда, из лесу вестимо, — фыркаю я, потому что нету моих сил удержаться от маленькой шпильки в адрес этого сурового изваяния. И бог мой, я прямо слышу как на глыбе его терпения лопается свеженькая трещинка.

“Цвиньк!”

Разумеется, я все ему объясняю. Кратко и быстро, до того, как этот бешеный прищур возьмет меня в прицел. Правда приходится опустить пока весь разговор с Лесной Госпожой. Ровно как и про двух мертвецов промолчать. Не хочу чтобы малышка узнала о смерти отца вот так.

Даже при том что скотиной тот был редкостной.

С другой стороны — молчать совсем нельзя. Послушники этой секты равнозначно не любят и магов, и ведьм, и полукровок от магических народностей. В том числе и нагов.

— Орден Серого Креста в Черных Камнях? — Аррасит повторяет эти три слова бесцветно, — ты уверена, ведьма? Могла ли ты ошибиться в опознании тех людей? Это все еще мои земли, на которых запрещены культы такого рода.

Я кошусь на Геллу, и чуть не закусываю губу. Не могу же я сказать, что с высоты своего роста смотрела в лицо этим магоненавистникам. Девочка точно начнет задавать вопросы.

— Вам придется поверить мне на слово, — говорю, призывая на помощь всю силу моего убеждения.

— Хорошо, — генерал кривится, всеми силами давая мне понять, насколько великого подвига я от него прошу, — я пошлю отряд в Черные Камни для разведки. Что касается девчонки…

Гелла шипит с печи, как огромная напуганная кошка.

— Учти, ведьма, что все дети этих земель находятся под моей защитой, — сухо произносит Аррасит, — так что не вздумай сотворить с этим ребенком какую-нибудь из ваших ведьминских гнусностей.

Не буду комментировать это.

Как мы не любим нелюдей, вопреки тому что многие из них в некоторых странах уже считаются равными людям, так и многие нелюди не переваривают нас. Из-за старых грехов.

— Можете не беспокоиться, господин генерал, — пожимаю плечами, — но позвольте побеспокоиться мне. По-какой такой причине вы решили навестить меня так скоро? Да еще и ранним утром? Что-то случилось с Викрамом?

У Аррасита дергается щека. Сомкнутые до состояния тонкой нити губы явно сдерживают много интересных слов. И все же — пусть попробует объяснить матери, что она не имеет права на беспокойство. Если пара лишних хвостов завалялась!

Кажется, даже он понимает что с некоторыми вещами нельзя играть.

— Я здесь не по причине каких-то проблем у наследника великого раджа, — холодно бросает Аррасит, все также настойчиво шаря взглядом по моей избушке, — с моим племянником все в порядке. За исключением того, что он приехал ко мне на редкость разболтанным и позабывшим про дисциплину отроком. Но это исправимо.

Тут уж мне приходится стиснуть зубы, да так, чтобы не скрипнуть ими ненароком.

Я три месяца жила с Виком во дворце. И точно знаю, что он никогда не отклоняется от установленного ему расписания. Напротив, будто скаженный осваивает науки и много тренируется, во всем копируя своего отца. Единственный маленький бунт, что я видела — собственно тот самый побег ко мне, разрушивший мою размеренную жизнь вдали от сына.

И да пусть земля будет пухом для той размеренной жизни семейного позорища. У меня так и не получилось затосковать по этой сомнительной роли. Жаль только чем дальше — тем меньше становилось в моей жизни Вика. Сейчас вот совсем нету. Надеюсь, что до конца лета получится свидеться с ним хоть раз.

— И все же, зачем вы пришли, господин, — повторяю вопрос, потому что дышать напряженным, беззвучным воздухом, который выдыхает из себя Аррасит пополам с ненавистью, — ведь не для того, чтобы сказать мне “Доброе утро!”.

Его взгляд настолько кипуч, что я даже делаю шаг назад, будто боясь обжечь лицо такой близостью.

Удовлетворенная тень пробегает по лицу Аррасита, и только после этого он разворачивается, по-военному четко, даже этим резким жестом демонстрируя пренебрежение.

Бож ты мой, как оказывается некоторым индюкам приятен чужой страх. Или ему нужен был конкретно мой? Какая честь, однако!

— Если не поторопишься забрать свое барахло, будешь из кустов его выковывыривать, — бросает Аррасит через плечо, уже почти закрыв за собой дверь.

Вот ведь змей! Нарочно ведь выбрал момент, чтобы я, метнувшись вслед за ним, чуть носом об косяк не треснулась.

Надо же, это кто же интересно вообще вспомнил, что у меня в караване были какие-то вещи. И был так настойчив, что генерал лично мне их привез. Готова поклясться, что здесь не обошлось без хвоста одного “до крайности разболтанного” парнишки.

Так может быть и он тут?

Озаренная этой шальной мыслью, я чуть лбом свою же дверь не вышибаю.

Всего два дня не видела Вика, но уже безумно соскучилась!

Увы мне, увы!

Там, на широкой опушке, расчищенной под двор меня конечно ждут два нага, без змеиных обручей, но Викрама среди них нет? Зато есть Хавидж, алохвостый капитан личной охраны принца. И я до того рада видеть его, что только в последний момент соображаю, что повиснув на шее этого офицера только усложню ему жизнь в стенах гарнизона Кайсур. Арраситу это ведь точно не понравится.

Впрочем, кажется сам он не очень-то озабочен этой темой.

— Куда ставить тюки, госпожа Отрада, — солнечно улыбается мне Хавидж. Тут только я замечаю, что собственно только он и был моим носильщиком — взвалил себе на плечи громоздкое коромысло с навязанными на него узлами. Которых, кстати, несколько больше чем у меня было. Или это так на первый взгляд кажется?

— Поставь поближе к крыльцу, Видж, чтобы мне не так далеко было затаскивать их.

Можно было бы конечно попросить занести в дом, но я не вижу у Хавиджа змеиного обруча. А значит нагу придется сильно склониться, чтобы войти в обычную человеческую избушку. Я не хочу чтобы этот верный телохранитель Викрама так ронял свое лицо в глазах Аррасита. Ничего. Разберу узлы по очереди сама, и своими ручками затащу их в дом. Руки не отвалятся.

К моему удивлению, вторым нагом явившимся вместе с Арраситом оказывается никто иной как Шаррис. Надо же, а я думала, я ему не нравлюсь.

Но на тех, кто не нравится так умоляюще не смотрят.

— Доброе утро и вам, господин наставник, — улыбаюсь я широко. И никто не укорит меня сейчас в фальши — после того, как твоими собеседниками двое суток были только сплошь нелюди и говорящая коза, любому знакомому лицу радуешься как хорошему другу.

Только вот в отличие от Хавиджа бережно сгружающего со своего коромысла тюки с моими вещами, Шаррис не спешит со мной разговаривать. Высокомерно задирает нос, и отворачивает лицо. Мол, не ради твоих приветствий, ведьмино отродье я здесь нахожусь.

А зачем тогда?

Руки у нага при этом ведут себя на редкость беспокойно. Пляшут по широкому расшитому яркими бусинами краю рукава. Теребят ярко-зеленую пуговицу.

Хм?

Я отворачиваюсь к Хавиджу, снова поднимаюсь по расшатанному крыльцу на верхнюю ступеньку, чтобы мое лицо оказалось ближе к лицу нага. Не смотря на то, что меня обычно не трогает разница в росте, но сейчас хочется лучше видеть его глаза.

— С его высочеством все в порядке? — спрашиваю шепотом. Не хочу, чтобы Аррасит, хоть и ушедший на дальний край опушки, но гарантированно слушающий все разговоры за спиной, сейчас опять вмешался. Он-то явно против хоть что-то мне сообщать.

— Все в порядке, — Хавидж улыбается краем рта, — он вам письмо написал, госпожа. Найдете внутри.

Что ж, теперь я точно знаю, что буду разбирать вещи до последнего. Ради этого самого письма.

— А что с Шаррисом? — спрашиваю, бросая косой взгляд на наставника Викрама, — он зачем пришел?

Как и следовало ожидать, старый наг тут же нацепил на лицо презрительность и отвернулся от меня. И вновь вцепился в зеленую бусину.

— Ой не знаю, госпожа, — Хавидж фыркает, распрямлясь и перекатывая алым своим хвостом по влажной еще от росы траве, — он вообще второй день себя ведет странно. Вокруг ваших вещей все крутился, пока я их собирал.

Оч-чень интересно.

Что Шаррис меня не любит — для меня секретом не было. В то время как у стражи и прислуги я пользовалась некой популярностью, то Шаррис был нагом старой закалки, который и людей-то терпеть не мог, а уж ведьм на дух не перваривал.

И сейчас, он отчаянно демонстрировал мне верность своим идеалам, но…

Будто пытался о чем-то сказать… Намекнуть… О чем?

— Нам уж пора, — холодно озвучивает Аррасит, и оглядываясь на меня, снова окатывает ледяной своей неприязнью, — мы еще увидимся, ведьма.

И почему в устах этого нага даже это сомнительное прощание звучит как угроза. Будто он твердо знает, что нутро у меня гнилое, и все мои темные делишки вылезут наружу, стоит только надавить посильнее.

Удивительное рядом — но последним уходит внезапно не Хавидж, стоявший дальше всех от нажьей тропы, а именно Шаррис. Старый наг оборачивается на меня раза три, и три же раза встряхивает рукавом с яркой зеленой бусиной.

Да поняла я, поняла!

Даже рукой ему машу, чтобы успокоился.

— Эти дяди злые?

Гелла, непоседливое существо, все время пока наги были у дома просидела у самой двери, и стоило им двинуться в обратную сторону — выскользнула из избы, как кошка, спряталась у меня за спиной, обхватила за пояс. Только тогда высунулась и глянула вслед уходящим нагам.

— Нет, не злые, — вздыхаю тихонько, — просто меня не любят. Но это, золотко, абсолютно нормально.

— Почему это? — девочка оборачивается на меня, — ты же добрая. За что тебя не любить?

В груди ворочается тяжкий комок.

Я бы сказала ей за что меня можно не любить. В конце концов, когда ты неудачница абсолютно во всем — другим и правда не за что зацепиться. Была бы достойным человеком, достойной матерью, достойной ведьмой — еще понятно. А что делать, когда не представляешь из себя абсолютно ничего?

Нельзя это говорить. Ничего не остается, только молчать, сглатывая эту неприятную горечь.

Только спустя какое-то время понимаю, что успела крепко обнять Геллу и прижать её к себе.

— Давай-ка займемся делами, птичка моя, — выдыхаю я, встряхиваясь, — все равно уснуть мы уже не сможем. А сделать нам с тобой сегодня надо… Ох, сколько всего!

Глава 13. Письмо без загадки — бумажка бесполезная

Я не хотела искать письмо Вика намеренно.

В груди рвано билось сердце, требуя, чтобы я суетливо и без оглядки быстро перетряхнула все мешки с вещами — да и было их всего несколько штук — письмо при настойчивом поиске нашлось бы быстро. Даже очень быстро.

Но я точно знала, как затоскую по Вику, как только прочитаю его наспех сочиненную короткую записку — да, да, точно короткую. Наш с Аджитом сын не питал любви к эпистолярному жанру, всякий раз гневно фыркая, когда Шаррис критиковал его эссе на занятиях политической переписки. Так что я была почти уверена — меня ожидает в лучшем случае несколько торопливых предложений, после которых мое сердце в который раз попытается взорваться тоской до состояния мелкой пыли. Поэтому и не искала письмо намеренно. Напротив, осознанно не торопилась, разбирая тюки. И Гелле кивнула, что она может не только опасливо вокруг круги нарезать, но и вполне себе поучаствовать в этом увлекательном процессе.

От первой же туники, добытого из мешка с одеждой, Гелла пришла в восторг. Аж запищала восхищенно, влюбленными глазами глядя на расшитые по подолу голубые и зеленые цветы.

— Красотища-а-а…

Я только мимоходом бросаю взгляд в её сторону, и чуть не фыркаю. Кажется, с моей малышкой случилась внезапная любовь. Стоит аж на цыпочках, держит вещицу над головой, лишь бы светлый подол об пол не задевал.

— Ну и чего ты любуешься, дурочка. Ждешь пока она само на тебя набросится? Меряй давай.

— А-а? — Гелла ошалело зыркает в мою сторону, явно сомневаясь, что я не пошутила, — мне? Мерять? Такое? А ты что, подаришь? Мне? Но за что?

— Ни за что, — передергиваю я плечами, снова наклоняясь над своим мешком — у него оказался очень тугой узел, — ну что тебе, в одном сарафане до зимы по лесу рассекать? А у меня этого добра много. Носить — не переносить.

Умолчу о том, что многие вещи в этих тюках — подарены великим раджем Махавира. Ему нравилось, когда я надевала традиционные одежды его народа.

Он утверждал что мне идут эти странные туники, и широкие струящиеся, собирающиеся на щиколотках шаровары. А я и рада была спрятаться в чужой одежде, как в чужой коже, представить себя хоть на долю секунды другой женщиной, урожденной дочерью Махавира, той, что имеет право пить чай в компании Сапфирового Змея тайными, украденными у самой судьбы вечерами. И не говорить потом о тех вечерах никому и никогда. Даже самой себе запретить их вспоминать. Верить, что их не было. Говорить, что они мне приснились.

Не свались на мою голову Геллы — наверное, я бы просто сожгла всю эту одежду, чтобы не травить себе душу лишний раз. Но Гелла свалилась на мою голову, и пришла в восторг от яркой ткани и богатой вышивки. Настолько сильно, что уже вскочила на кровать с ногами и стянув через голову простенькую длинную рубашонку, скроенную на крестьянский манер, нырнула в тунику рыбкой.

— О-о-о, — девочка восторженно ахнула, прижав ладошки к животику и закружилась на месте, прямо там, не слезая с кровати, — она такая мягкая…

Я шагнула к ней, украдкой проведя ладонью по сброшенной на спинку кровати рубахе. Даже вздрогнула, когда ощутила под пальцами чуть ли не мешковину. Грубую и явно колкую. Я еще вчера успела заметить, что моя найденка явно не была первой девчонкой на деревне. Носила она только длинную рубаху, серую как мне думалось — от долгого пребывания в лесу. Вот только нет. Рубаха была просто второпях сметана из самой дешевой, грубой и неокрашенной ткани. Такой впору подвалы утеплять, а не кромсать на наряды для маленькой девчонки.

Не удивительно, что девочка так восхитилась тончайшим льном

— Твой отец… У него была работа? — Иссинь, как же сложно так аккуратно формулировать вопросы, чтобы Гелла не дернулась, не ощутила приступа того паскудного стыда, что так часто заходит в мою душу.

И все равно не получается.

Гелла вздрагивает, будто воспоминания оказываются для нее сродни пощечины, и заметно подкисает. Цепляется пальцами в расшитый золотыи бусинками рукав туники, что сидит на ней как настоящее платье.

— Он… У него была кузница…

— Кузница? — нужно сказать, это откровение меня удивляет. Не то чтобы я хорошо разглядела отца Геллы, когда он со своми братьями по Ордену прогребали мимо нас на лодке. Просто…

Нету в человеческой деревне мужика более полезного чем кузнец. Без них не пашутся поля, не катятся телеги, избы с заборами — и те не строятся.

В той деревне, близ которой мы когда-то с мамой жили, тоже был кузнец. Здоровый был мужик и изба у него была здоровая. И двор у той избы очень немногим уступал деревенской площади. Только из четверых детей, что носились по тому двору, я не могу припомнить ни одного, кто хоть каплю был бы похож на Геллу. Восьмилеток еще никто не прекращает баловать, все норовят сунуть им если не калач, то хотя бы лишнюю краюху — чтобы щечки пылали здоровым румянцем, и на детские игры было вдосталь сил.

У моей же найденки и щеки-то было сложно найти, не то что сытый румянец. А рубаха её — у иных бедняков можно было найти получше…

Совсем это не вязалось с моим пониманием образа работяги-кузнеца, у которого и дом полная чаша.

Впрочем, мало владеть ремеслом, чтобы жить в достатке. Нужно еще этим ремеслом заниматься.

— Он мало туда ходил, — неохотно проговорила Гелла, — когда в нашу деревню пришли те плохие дяди — он только к ним ходил. Для них работал. И для тех, кто с ними дружил.

Я мало что знала об Ордене Серого Креста. В Малых Медовках не велась постоянная деятельность этой секты, но незадолго до того, как деревню захлестнул гнев сорвавшегося мракобеса — заброшенный дом на окраине занял пришедший без приглашения отшельник с изуродованным лицом. Я была еще слишком юна, и не понимала, почему именно моя мать узнав о нем стала реже выходить в деревню, предпочитая встречаться с клиентами на окраине леса. Уже в Завихграде, мамины сестры рассказали про этот Орден магоненавистников, чье учение ползло из Димиса будто живая чумная паутина, во все стороны сразу.

— А можно я не буду переодеваться? — Гелла, которая во время моих тяжких дум никак не могла налюбоваться на свою обновку, повисла у меня на руке, крепко-крепко к ней прижимаясь, — можно так сегодня похожу?

— Прямо так? — я скептически глянула на неё, грозно свела брови, — ну нет, прямо так нельзя.

Девчонка потускнела во мгновение ока. Ссутулилась, погрустнела, но вместо того чтобы заспорить и заканючить взялась за сверкающие алые каменные пуговки на горловине туники.

Правда, большего она не успела сделать — я быстро склонилась к разворошенному ею мешку с одеждой, выудила оттуда шуршащий разноцветными камушками поясок и не мудрствуя лукаво, обмотала девчушке вокруг талии. На мне он сходился в один оборот — Гелле же хватило на все три. Что ж, смотрелось это все равно отлично, а в сумрачной, давно уже нежилой избе заскакали по стенам разноцветные солнечные зайчики.

— Вот так тебе следует ходить, золотко. Чтобы все видели, кто у нас тут самая красивая. И чтоб ветер тебя случайно не унес. А то ты вон какая легкая, тебя и коза украсть может.

— Больно мне нужны дурацкие ряженые девчонки, — сварливо протарахтел скрипучий голос за окном, — кстати, тут все сегодня красавицы, или кто-нибудь меня все-таки подоит?

Гелла поскакала было к козе, но я шуганула малявку, отобрав у неё плошку для дойки.

— А ну-ка, брысь, мелочь, ты куда в новом-то платье?

Девочка сначала скуксилась, но быстро повеселела, стоило только ей разрешить переворошить все принесенные нагами узлы.

— Ты только еду, если найдешь, на столе разложи. Всякие бумаги исписанные или с картинками — подальше от печки. И не вздумай печь лезть растапливать, чудище, точно же измажешься.

— Вот еще, не измажусь, — Гелла показала мне язык, и убежала в дом, хозяйничать.

Во время дойки я и так, и этак попыталась расспросить Белену, откуда она в этом лесу взялась, кто её разговаривать научил и в курсе ли наги, или может быть человечки из ближайшей деревни, что у них по лесу говорящая коза бегает?

Коза же в лучших традициях своего племени, отвечала неохотно и абсолютно не утоляя мое любопытство. Все, что она мне заявила — живет она здесь. С весны где-то. Где она болталась до этого — коза ничего мне вразумительного не поведала, судя по сердитому говору — не особо-то она и помнила.

И вот это странно.

Конечно, в сказках наших полным полно россказней, про то как неразумный галчонок сам по себе жил, сиротинушкой, а потом вдруг искра разума в его головенке проснулась, и как заговорил он на человеческом, как заговорил. На деле — разумные виды зверья уже давно предпочитали обретаться поближе к поселениям людей и прочих народностей, избегая опасности стать жертвой на чужой охоте, или возможного рабства в чужом фермерском хозяйстве.

Да, да, такие вот у нас в Велоре порядке. Коль разум есть — значит есть и право на свободу и все такое прочее. Великие умы чародейских универсумов не первый год обсуждали гипотезу, что разумные звери всегда возникают либо в ходе каких-то магических преобразований человеческой души, либо для испытания той же человеческой души во облегчение тяжелой личной кармы. Громких доказательств пока не было ни той, ни другой теории, но и опровергающих их фактов тоже до сих пор не нашлось.

Возможно, никто бы даже не озадачился правами разумных зверей, если бы зачастую к к таланту болтать по человечески разумному зверю не прилагалось еще и магического таланта. И даже самые жадные крестьяне почесали репу и отказались от претензий на свободу разумных животных, после того как одна бравая сиво-бурая лошаденка нерадивого хозяина одним ударом копыта отправила в полет до самой высокой елки в ближайшем перелеске.

Нет, случались конечно разные случаи, но чаще всего внезапный интеллект проявлялся у животины, которую решил использовать в качестве движимого имущества какой-нибудь интересный дух, типа моего Каркуши.

Кстати, что-то пернатый паршивец давно не объявлялся. Пожалуй, аж с обретения мной Геллы. И куда это сгинула его ворчливость? До этого дня ворон-дух, решивший поработать на лишенную магии ведьму фамильяром не особо куда-то болтался. А тут уже почти что сутки не видать, не слыхать, что вообще-то нонсенс, для его оручей сущности.

Хотя, если так припомнить — был случай, когда Каркуша меня с чего-то избегал. Он тогда носил внутри семейное заклятие, навешенное моей злопамятной тетушкой. И... Можно сейчас обойтись без таких сюрпризов? Нынче мне ответить совсем нечем!

К моему приходу Гелла и вправду умудрилась растопить печь и гордо продемонстрировала мне чистый подол. Я припечатала большим пальцем по кончику измазанного сажей носа, и послала грозную лесную баньши умываться. Подобрала старую рубашку Геллы, брошенную у печки, полюбовалась на черные следы.

Ну что, умная мне досталась найденка. Сообразила то ли накинуть, то ли намотать померх яркого платья старую одежку.

Ох, Иссинь, до чего в дрянном состоянии та рубаха, только полы и мыть, точно не единственную дочь рядить в такое!

Тем более ту, что достаточно умна, чтобы сначала помыть стол, а уж потом хлеб на него выложить на полотенце.

— Рада, а что кушать будем? — озадачила меня Гелла, скорбно сложив ладошки на животике. Ну, на том месте, где он должен быть, если мать с отцом добросовестно справляются с задачей прокорма своей кровинушки.

Я обозрела наши запасы, аккуратно выложенные из принесенных тюков на стол.

Запас был небогатый, но и не лишенный роскошества. Хавидж и его ребята закупили для меня весьма солидный оковалок ветчины, объемный куль с мукой, простеньких травок, намешанных с чаем, кусок сыра и еще всякого по мелочи. В отдельной плетеной корзиночке лежали полторы дюжины яиц, переложенных какими-то тряпочками, для сохранности. Не иначе Хавидж сам упаковывал, чтобы ни одно хрупкое сокровище не треснуло. Какая-то добрая душа сунула в один из моих узлов горшок да сковородку. Красота!

— Ну, раз мы теперь с тобой богачки, давай-ка блинов напечем, золотко.

Как и всякий голодный деревенский ребенок, Гелла и не вздумала капризничать.

Конечно, деревенская баба наверняка бы разворчалась на меня, что блины без опары — срам для хозяйки. Но я, как бывшая горожанка, да еще и лавочница, терпеть не могла всего этого снобства — все съестно, что в рот полезло. Когда дел много — еще лишние пару часов на опару тратить — вот еще, делать мне нечего. И без того блины на жирном козьем молоке, да еще и с пятью яйцами в тесто вмешанными, вышли шикарные. Первые полчаса блинчики исчезали с блюда, стоило мне только отвернуться к сковороде, чтобы свежий налить. Гелла сначала косилась на меня с опаской — видимо ожидая взбучки, но не дождавшись — осмелела, и начала есть уже не спеша, не заглатывая еду как голодная змейка.

Наедались с запасом, и за завтрак и за обед. Остатки блинов я завернула в оставшуюся от закончившегося куска масла бумагу и сунула в сумку.

— А мы куда-то собираемся? — тут же подскочила Гелла.

— Собираемся, бельчонок, еще как собираемся, — произнесла я, вытирая пальцы и задумчиво созерцая раскатанную на столе карту.

Гелла разложила её пока я возилась с тестом, в ожидании первого блина. И вот теперь я могла наконец понять, чего от меня хочет Шаррис, старый учитель Вика.

Вся карта была отчерчена черной тушью, и из этого я уже могла сделать вывод что достали её не у городских торговцев, а где-то в архиве нажьего гарнизона. Простой торговец не будет тратить дорогую тушь для обычной карты для того чтобы расчертить пути от гарнизона до ближайших деревень. Ему на то обычного угля хватит — и дешево, и дает гарантированный постоянный спрос, когда карты быстро выходят из строя.

На этой же карте красными чернилами какой-то баловник нарисовал мой домик, поселив его ровно посреди лесной чащи разделявший великое озеро нагов, и впадающую в него реку, вдоль которой прикорнуло несколько деревень.

Кукушки, Полушки и Заболотинск.

А чтобы я не сомневалась, куда именно мне надо Шаррис каким-то особенно ядовитым зеленым карандашом обвел Кукушки в кривоватый круг и даже обозначил, как от моей избушки быстрее дойти до проезжей дороги.

Ну ладушки, я понимаю, что мне надо добраться до Кукушек, но зачем?

Я сделала всего полшага, чтобы снять карту со стола, и из-под носка моего сапожка вылетел какой-то камушек, завернутый в бумагу.

Не сказать, что в заброшенной лесной избушке это был такой уж неожиданный предмет, но я тут все-таки за два дня успела немного освоиться. И незнакомый камушек, да еще и в какой-то бумажке был для меня удивителен. Наверное, выпал откуда-то из вещей, а Гелла его не заметила. Но значит он тут не просто так. Он тут зачем-то.

Зачем — я начала понимать достаточно быстро. Как только подняла свою находку с пола и заметила на бумаге мелкие убористые буковки, которым Вик частенько писал для меня по утрам записки и присылал их с Каркушей.

“Буду в Кукушках на закате. В таверне. Возьми с собой амулет.”

Да-а-а-а, долгожданное письмо от любимого сына оказалось еще короче, чем я от него ожидала.

Хотя весточка о том, что Вик каким-то образом решил и смог вырваться на встречу со мной заставила сердце радостно подпрыгнуть. Я то думала, неделю мне тут куковать в лесу, без права на свидание. А то и две! Характер у генерала Аррасита был больно непреклонный.

Возьми с собой амулет?

Я перевела взгляд на оставленный мной на столе камушек. Со строганного дерева подмигивал мне светящимся зеленым глазом любимый всеми нагами талисман “вижу ведьму”.

Интересный выбор для того, чтобы заявить о себе!

Глава 14. Всякое село по своему гостям радуется

Перед тем как сделать первый свой шаг за упавший, да почти уже истлевший до трухи плетень, я на всякий случай оборачиваюсь и оглядываю избушку, на предмет того — сможем ли мы как-то обезопасить свое жилище от непрошенных гостей на время отсутствия.

Честно говоря — ничего такого прям очевидного даже на ум не приходит.

Потому что на подрассохшейся двери, не то что замка — одной из петель не хватает. Ни одно из окон не обладает полным комплектом ставень, и местные комары очень тому радовались все последние пару дней, пожирая меня, а со вчера — и Геллу с огромным аппетитом.

Так что в этой ситуации все что мы смогли сделать — это заманить Белену чуть поглубже в лес, чтоб на поляне не мельтешила.

Впрочем, лесных духов такой ерундой не проведешь, они жилой дом даже не по запаху от нежилого отличат. Да и поздно уже было нам от духов прятаться — вчерашнюю плошку со сметаной кто-то дочиста вылизал и под окном бросил. Вся нечисть местная уже в курсе, где тут пакостить. Кентавры в дом ведьмы не полезут, даже если я им овсяное печенье на подоконнике оставлю. А людей, тьфу-тьфу, я еще в такой близи от гарнизона нагов не видела, если не считать вчерашних адептов, охотящихся за Геллой.

Ворона все еще нигде не было ни видно, ни слышно. И да — это было для него странно, но я не располагала сейчас никаким ведьминским арсеналом для его поиска. Он и фамилиаром то моим не то чтобы прям уж был каноничным. Ладно — надо будет, он меня найдет. Всегда находил. Это ж ему по кой-то надо, чтобы я ему его имячко разыскала.

Почему я — и каким это образом, без сил-то, вопрос остается открытым, но дух на него не особенно торопился отвечать.

Да и толку-то отвечать, если ведьма-пустышка все твое красноречье обычным карканьем слышит?

К дороге никакой тропы разумеется не было.

Хотя после того, как мы вышли к небольшому болотцу и довольно просто его преодолели — у меня возникло ощущение, что все-таки тропа когда-то точно была — уж больно удачно были в некоторых местах уронены старые стволы деревьев. Но следов от топора нигде не было видно — поэтому божиться Иссинью-чаровницей я бы за эту свою догадку не стала бы.

Первую часть дороги Гелла шагала бодро, скакала между деревьев козой, собирала землянику и лесные цветы, то и дело принималась ощипывать с подола репейник. Но стоило выйти к проселочной, накатанной тяжелыми колесами дороге — скисла и начала от меня отставать.

— Ты боишься, золотко? — после третьей остановки, когда ждать Геллу пришлось аж пятнадцать минут, потому что девчонка так старательно уверяла меня, что видела медведя и звала меня его разыскать — я оказалась просто вынуждена спросить прямо в лоб.

Девочка надулась, затеребила кончик косы, глядя на меня исподлобья.

— А мы зачем в деревню идем? Ты хочешь сдать меня старосте?

Сначала я удивленно открыла рот, чтобы озадачиться таким идеям.

Потом я этот рот закрыла, потому что в целом — идея была абсолютно здравой. Для обычной девчонки, выросшей в деревне, которая вот буквально вчера была найдена в лесу незнакомой теткой.

Да и незнакомой тетке, то бишь мне, как будто не было поводов оставлять под своей опекой чужую сиротку.

Кто б еще сказал, что мне в целом надо в этой стране, из того что я могу получить. Пока что все чего так трепетно жаждала моя душа — было под запретом и вне закона.

А неча быть такой нахалкой, Рада! Хоти пожалуйста не любви великого раджа Махавирского, и не счастливого материнства над наследным принцем — хоти того, что по зубам твоим будет.

А что по зубам?

Я ж теперь бестолковая, да беззубая.

И сама-то не знаю, как о малышке позаботиться, как защитить — хуже обычной деревенской бабы. Та хоть ухватом с малолетства владеет как копьем, и коромыслом от своих детей упырей отгонит. А я что? Изнеженная ведьма-горожанка, на готовое ковенное ремесло полжизни потратилась.

Видать не особенно широк был выбор у Лесной Госпожи, раз она под мою опеку решила внучку приютить.

— Золотко, я бы не доверила тебя людям, — качаю головой, отстраняясь от зубастой боли, вгрызшейся в спину, — полукровки вроде тебя даже в лесу лучше приживутся, чем с обычными людьми. Так что если в тягость нам вместе будет — сама уйдешь, куда захочешь. Наги, вон, еще утром тебе защиту предлагали. Их можно не бояться, они только на вид жуткие. Но волшебных детей любят и берегут. А ты что думаешь, я тебя с острова вытаскивала, чтобы самой понаблюдать как деревенские в тебя камнями кидают?

— А зачем вообще вытаскивала? — снова этот острый взгляд исподлобья. Кажется, вспомнила девочка про осторожность, пришли в кудрявую головушку нужные вопросы, — чтобы к папке отвести? Дак я не пойду к нему, ни за какие ковриги не пойду. Он меня не любит.

Она сказала это так просто, так буднично, только слезки в темных глазищах на самом дне сверкнули, но не вытекли. Видеть такие вещи — ужасно, просто сердце на разрыв. Не должны дети такое видеть. Не должны про родителей такое знать.

Всякое бывает, не всяк отрок желанен бывает — знамо дело, но не лезь к бабе под подол, коли не готов на своих плечах чудо босоногое таскать. И ведь нельзя ж сказать, что недолюбливал папаша дочку за страшный дар — не так давно ведь узнал про него. А малышка-то его нелюбовь давно видит. Поняла, приняла, в себе закусила. Значит много чего из папаши наружи рвалось — и словес негожих, и затрещин.

— Мне тебя с острова вытащить судьба повелела, — я качаю головой, и не выдерживаю — обнимаю свою найденку за худые плечики, — и не знаю зачем, и не знаю — надо ль оно тебе, но пока сама не захочешь уйти — я о тебе позабочусь, птичка. Никому и не подумаю тебя отдавать. Вот еще чего не хватало!

Следующие слова малышки я не слышу — вижу только как шевелятся её губы, беззвучно, потому что она боится говорить это вслух.

Два слова — коротких, как дыхание, и таких же неслышных, и …. таких же понятных.

— Как мама?

Ох, Иссинь, ну и откуда, скажи мне ты эту искреннюю дурочку выкопала? Недолюбленную, недоласканную, готовую чужой тетке к рукам ластиться за пару крох тепла?

— Постараюсь, быть тебе как мама, золотко, — ворчу, и обнимаю малышку покрепче, чтобы точно не боялась, — а теперь пошли уже, а то с братом своим названым так и не познакомишься сегодня.

— С ке-е-ем? — у Геллы от удивления глаза лезут на лоб, — с бра-а-атом? С каким-таким братом? У меня никогда не было братьев.

— Ну вот а теперь будет, — фыркаю, и тяну девочку за собой по дороге. В голове у меня — бардак, но если так задуматься — лучше пусть будет он, чем бессмысленная пустота.

До деревни осталось совсем немного — уже видна крепкая бревенчатая стена, которой её обнесли.

Кукушки удивили нас с Геллой — мы даже зайти не успели. И дело было даже не в том, что мордатый детина с дубиной у ворот внушал больше беспокойства, чем трепета — больно уж незначительная тень ума на его челе проглядывалась. А в том, что два черных страшных пепелища по обе стороны от главных ворот — это все-таки не то, чем обычно хвастаются человеческие обиталища.

— Здоровья вам, любезный, — я решила не гадать лишний раз на кофейной гуще, и окликнула того самого детину, что без особого интереса прогуливался вокруг сторожевой будки, — а чего это у вас за красота какая, у самого красного входа в деревню?

— Чегой? — детина глянул в нашу с Геллой сторону, пару секунд сосредоточенно на нас потаращился, явно пытаясь припомнить — знакомы ли мы, но потом его головушка справилась и с обработкой моего вопроса, — так знамо дело, госпожа. Тутачки, значится, проживали особы уличенные в наигнуснейшем ведьмачьем промысле, а значит места эт нехорошие, их надо огнем очищать, дабы Аспес на нашу деревню не обозлилася.

Меньше всего я ожидала услышать в этом пространном монологе решившего поумничать деревенского балбеса имя хранительницы нажьего народа. Да, практикам ведовства в Махавире были не рады, ровно потому, что именно Махавир в свое время принимал беженцев магических рас, которые подвергались истреблению в темные времена.

В те самые времена, когда ковенные камни многих ведьминских родов регулярно омывались кровью нечисти и нелюди. Это потом стали отличать диких ламий, промышлявших охотой на людей, от нагов — высших оборотней-змей, чей образ жизни был не отличим от людского. И так было со многими — с баньши и гарпиями, мавками и русалками, нокками и кентаврами, чертями и демонами. Да что уж там — и ведьминские ковены, взявшими на себя обязательства по защите человечества от нечисти, только недавно перестали страдать от регулярных инквизиционных чисток. И то не во всех странах.

Только если Махавир не дозволял представителям ковенов селиться на своей земле, но лояльно относился к чародеям, чья магия по их убеждениям не была закреплена кровью магических существ. А вот в Димисе, в котором мне не повезло уродиться на свет, чуять магию в любой форме, ведьмовской ли, чародейской ли — было гарантированным рабским приговором.

И да, там можно было услышать речи, что места проживания колдунов надлежит очищать целительным поджогом, но не в Махавире, нет!

— Ай так уж ведьмы, — щурюсь я насмешливо, накручивая на палец особенно наглую, выбившуюся из косы прядь, — откуда ж у нас туточки ведьмы, милый? Это ж земли Великого Змея, не живут тут ведьмы, не водятся они с нагами. Неужто местный наместник позволил бы такое?

— Та не, — детина мотнул башкой, не выказывая неудовольствия от моей болтовни — и это меня порадовало, — его вашество ведьм на дух не переносит. Даже гулять по нашей земле им нельзя, не то что жить.

Я почувствовала как впиваются в мое запястье заострившиеся коготки Геллы. Девочка явно напугалась заведенной темой для разговора.

Неудивительно — её ж ведьмой называли, когда жечь собирались.

Свободной рукой притянула малышку к себе, пряча её пальцы под свой передник — от лишних глаз.

— Так откуда ж у вас тут ведьмы, милой? — спросила, не переставая строить глазки местному дуболому. И да простит меня Иссинь, что при живом нареченном такой дурью занимаюсь — но тот нареченный женится вот-вот, а мне бы хотелось понимать, какие опасности нам тут угрожают. А если уж балбес стоит и таращится на меня, явно любуясь — чего ж мне не тряхнуть кудрями, и не выдоить с него нужной информации?

— Та ну как ведьмы, бабка Лисса травницей была, — громила охотно откликнулся на мой вопрос, одновременно меняя позу, чтобы было лучше видно рельефный бицепс, толщиной с мою голову, — и ковена поганого не имела, токмо староста повелел, когда её волки в лесу сожрали — избу сжечь, от греха подальше. Святые люди, мол, говорят, что черное это дело — зелья варить, да на картах гадать.

— А вторая изба отчего ж сгорела? — спросила, ощутимо холодея в душе.

Святые люди?

Это какие святые люди, у которых косые шрамы лицо от виска до скулы перечерчивают? Как те, которые маленьких девчонок на костер ведут, только потому что в бабках древнее магическое существо побывало?

— А, эти… — Детина недобрым взглядом покосился на пожарище за моей спиной, — ну эти, госпожа, как есть колдуны были. Прикидывались одно время приличными людьми, наместника вокруг пальца обвели, какими-то книжниками прикинулись. Так только детвора их на чистую воду и вывела. Увидели, как мальчишка старший кукол костяных крутит, да плясать их заставляет.

— И что же? Сожгли их? — вырвалось у меня пожалуй даже чересчур пронзительное.

— Дак помилуйте, госпожа, что ж мы, нечисть какая, — детина суеверно обвел меня в кольцо, как делали всякие поклонники единого бога Омма, — они ж нам ничего плохого не сделали, не успели наверное. Но покуда не успели — староста повелел им с Кукушек выметаться. Время дал по людски — три дня, да три ночи. А на третью ночь мы только красного петуха и пустили. Только не было никого уже в доме, ушли книжники-то. Видать не привыкать им было, раз так быстро ушли, даже суда не попросили. Совесть-то нечистая у мракобеси колдОвской.

— Да, любезный, умеешь ты байки сказывать, — смешок у меня вышел слегка нервный, — мне так жутко стало, что у вас тут колдуны по лесам бродят, что аж кушать захотелось. Где тут у вас трактирчик, не подскажешь?

Глава 15. Возлюби волчка своего — подставь ему только сладкий бочок.

До таверны мы с Геллой шли не торопясь. Время было обеденное, до заката и соответственно назначенной встречи оставалось еще немало времени. А мне — очень хотелось и осмотреться, и пораскинуть мозгами об услышанном.

Не то чтобы я пребывала в каких-то заблужденьях, но даром что связанные с ковенами ведьмари и ведьмы не селились в Махавире — во многом из-за неизжитой вражды со всеми нелюдями, которые когда-то или сами сбегали в земли нагов, или попросту туда изгонялись теми сердобольными князьками, что не решались рубить головы и жечь на кострах существ, так похожих на обычных людей.

Даже сейчас шагая по улочке деревни я далеко не у всех проходящих мимо меня мужчин и женщин могла понять их вторую ипостась. Ладно — бледнокожие вампиры, этих можно было опознать по слабому свечению кожи на полуденном солнце. К слову, даже местные не гнушались прятать это под тенями широкополых шляп.

Румяный детина у ворот — этот вероятно оборотень. Опознать их достаточно сложно, потому что избыточная волосатость рук и ног во первых хорошо прячется под штанинами и рукавами, во вторых частенько встречается и у людей. Даже опытные ведьмаки в те века, когда еще велась охота на высших оборотней, сохраняющих разум при обращении — предпочитали дождаться полнолуний, когда волосы оборотней становились больше похожи на шерсть их внутренних животных.

Но, кем скажите на милость является вот эта группа бледных девиц, чьи золотые волосы на солнце явно поблескивают зеленоватым отливом. Русальи дети? Или дриады?

Люди тут тоже были, иначе и быть не могло. Когда-то они жили на этих землях вместе с нагами, и не ушли даже во время миграции Нелюдей. Стали первыми, кто не плевался при виде соседки-вампирки, и первыми, кто стал заключать смешанные браки. За прошедшие годы в Махавире человеческая кровь изрядно разбавила нелюдскую, и напротив —— местные Нелюди гораздо более походили на людей, чем к примеру нелюди Завихграда, которых и бояться-то перестали только при коронации Эмиры Мерлианской. А до того, разрешали селиться только на городских окраинах, а браки заключать только внутри Нелюдских диаспор.

Гелла шла рядышком, крепко вцепившись в мою руку, зыркая на всех с опаской. Таких как она — мы не видели, она — наверняка и не чуяла.

Нет, если она не расслабится — на нас наверняка обратят внимание.

Еще спасибо Ведьмина Ока тут ни у кого не было, в такую глушь их видимо не завозили.

И правда — не то что не двор великого раджа, даже не гарнизон. Так, деревушка на торговом тракте, хорошая, крепкая деревушка, аж на три улицы, но народом улице не кишит, кто на огороде, кто в лесу — вон как далеко треск топора с дальнего края деревни разносится.

И все-таки бабки-лоточницы были и тут. Кто с ведром опят, кто с тряпичными куклами, кто с разноцветными петушками.

А детишек похоже в деревне много. Иначе и на лотках блестели бы совсем другие товары.

Я нарочно приостанавливалась у таких лотков, приглядываясь к своей маленькой спутнице. Она поначалу шифровалась, стараясь не выказывать никакого любопытства, но уже вторая бабулька начала с ней ворковать и показывать кукол, вытаскивая из карманов передника разные одежки для неё — и Гелла начала расслабляться. Закопалась в гору кукол на прилавке, постреливая на меня искоса виноватыми глазенками.

Который раз за день я уже испытываю это острое желание воскресить её придурочного папашу и погонять его вдоль деревни с поленом наперевес?

Это же каким надо быть идиотом, чтобы вот так запугать девчонку?

Впрочем, видала я таких и в Завихграде. Которые детей заводят без понимания, но по глупости, просто потому что боги милосердные плодородия мужского насыпали. А ему-то оно и даром не нужно, ему бы лучше чтоб женушка только вокруг него круги нарезала, кашкой с ложечки кормила, да рубахи от заката до рассвета стирала.

Ей же лет восемь, она ж дитенок совсем, вон куколок тряпичных рассматривает, с вышитыми глазками, с восторженными оханьями и аханьями. Даже не рассчитывает ни на что, а расставаться, выпускать из пальчиков так не хочется…

И ведь цена этому счастью — пара медяков, бабка и продает их разве что для окупи материалов, иначе бы бесплатно раздавала.

— У вас сдача будет, бабуля? — произношу громко, чтобы и Гелла вопрос услышала, а сама старухе подмигиваю и головой покачиваю — мол давай, подыграй мне, и вот эта вот звонкая серебрянная дара, которую я на прилавок выложила твоя будет.

Старуха то ли понятливая оказывается, то ли попросту — хорошо знакомая с правилами выживания всех скромных торговцев. Всплескивает руками, хлопает по карману, демонстративно высыпает на ладонь горсть таких же серебряных монет.

— Что же делать? — озадачиваюсь я, откровенно любуясь на вытаращенные глазенки Геллы, — кажется тебе, птичка моя, придется набрать здесь кукол на полную дару. Как думаешь, ты унесешь? Или еще и узелок понадобится прикупить?

Узелок покупать не приходится — обрадованная целой даре бабулька выдает его Гелле просто так, просто скинув с плеч подвыгоревший платок.. Кукол на дару набирается всего пять штук, цельное семейство, зато с приличным гардеробом разноцветных лоскутных одежек.

— Ну князья, не иначе, — фыркаю, разглядывая пестрое богатство собранное придирчивой Геллой, которая в лучших традициях выбрала одежки на которых было больше блестящих бусинок понашито.

Куклы помогают. Обрадованная Гелла сразу прекращает жаться ко мне напуганным вороненком, зато начинает вприпрыжку скакать вокруг. Показывая и рассказывая тряпичной своей подружке обо всем что видит. Что ж, тем лучше.

По пути до таверны мы с Геллой разживаемся еще куском сыра, набором крепких стальных игл и портняжными ножницами, да дорогущими, но зато прекрасно цветными катушками швейного шелка. В конце концов негоже малышке в неподшитом платье ходить, как будто в обносках.

Таверна оказывается приземистым, но широким домом. И при входе в нее я задумчиво кошусь на вывеску с надписью “Сладкий бочок”, только изображена на той вывеска не какая-нибудь апетитная запеченная курочка, а жутковатая волчья морда, хищно оскалившаяся прорвой острейших зубов. Если бы у меня был выбор — я б сюда не сунулась.

Оборотни… Бр-р… Надеюсь в меню есть что-то кроме тридцати трех блюд из мяса разной степени прожарки.

Внутри таверны меня поджидал новый повод замереть с открытым ртом.

Потому что за прилавком хозяйничала волчица. Не девушка в волчьей маске, а именно волчица, в розовом чепчике с прорезями для ушей, закатанной до локтей рубахе, да клетчатой юбке.

— Что это вы так на меня уставились, юная леди? — ворчливо буркнула трактирщица, бросив на меня косой взгляд желтых пронзительных глаз, — не волнуйтесь, еду готовлю не я, каша будет без шерсти.

— Да нет, нет, — махнула рукой, — просто я с Завихграда не видела разумных зверей. Мало вас в Махавире? А вы такая колоритная… Как моя бабуля.

— С Завихграда, значит? — глаза волчица заинтересованно блеснули в свете масляных ламп, — может тебя еще и Отрадой зовут, девочка?

— Может и зовут, — задумчиво прищуриваюсь я, — тут смотря, кто спрашивает. Вот вы собственно, госпожа, по какому поводу интересуетесь? Может вы козу у меня купить хотите? Так увы, она как и вы — болтающая. Вольна сама решать где её шляться и у кого доиться.

— Ой, да зачем мне твоя коза? — трактирщица махнула на меня тяжелой лапой, а потом что-то громко рявкнула. Из-за двери спрятавшейся за шкафом с посудой сначала раздался жуткий грохот, а потом оттуда выкатился тощий парень с пышной гривой пегих волос.

— Это Левко, мой внук, заказ у вас примет, — величаво кивнула мне волчица, — а я проверю, что там на кухне творится, и вернусь. Составлю вам компанию, девоньки, если конечно меня никто не боится.

Я покосилась на Геллу, но она таращилась на нашу хозяйку с восторженным благоговением. И как только та сказала, что может с нами посидеть, малявка тут же уселась на ближайший стул и чинно сложила ручки на стол. Хватило её конечно не надолго, узелок с куклами потребовал внимания. Но все то время как дородная волчица в серой клетчатой юбке уходила на кухню, и возвращалась к нам с подносом, сервированным для чая — нетерпеливо ерзала на стуле, и косилась в сторону кухонной двери.

— Можете звать меня бабой Хварой, — трактирщица к вниманию моей маленькой спутницы отнеслась спокойно. Даже кажется немножко им польстилась.

— Как скажешь, баба Хвара , — кивнула я, задумчиво наблюдая как осторожно и неторопливо обхватывает лапами свою глубокую и широкую миску с чаем, — так кто говоришь, о моем приходе тебя предупредил?

— А кто тебя сюда зазвал, тот меня и предупредил, — фыркнула волчица, чутко водя над чайным паром носом, — есть у нашего наместника, племянник-пострел. На тебя, деточка, в профиль уж очень смахивает. Учитель его сегодня в деревеньку нашу заглядывал, сестрицу проведывал, и меня навестил. Сказал только, что у тебя на шее должна быть медалька такая особенная, где ты её посеяла, дитятко?

Что ж, если Хвара знает про амулет, значит действительно её включили в список доверенных лиц Вика. Значит, можно надеяться, что воплей “Ведьма, ведьма!” сейчас не последует.

Я выложила на стол деревянный глаз на черном шнурке. Оказавшись на свету четырехгранный кристалл разумеется всем тут же наябедничал о моем присутствии.

— Надень его, деточка, — потребовала Хвара , пристально глядя на меня.

— Но как же, — я обернулась, проходя взглядом по пустому залу трактира. Время было послеобеденное, народ разбрелся доделывать свои дела, но это же не означало что никто не припрется прямо сейчас — и что тогда мне делать? Ждать пока местные меня с малышкой из трактира вилами выгонять придут?

— Надень, говорю, — требовательно повторила Хвара , опуская миску на столешницу. По одному только этому жесту я смогла заметить, что волчица на самом деле напряжена. И уши её востро торчали над чепчиком, и поза была как будто полна сдержанного движения. Будто от меня ожидали подлянки.

— Если меня местные на костер потащат, я буду на всю улицу блажить, что ты моя ведьма-наставница под прикрытием, — хмуро предупредила я, и надела черный шнурок на голову. Амулет лег на грудь аккурат на уровне сердца, и, внезапно, ярко-зеленый цвет камня мигнул и сменился на мягкий сапфировый синий.

Волчица же, даже не скрываясь выдохнула и склонила морду к своей миске-чашке, чтобы вдумчиво вылакать из неё половину чая.

— Не снимай его, — неторопливо протянула она, оторвавшись от чая, — пока ты на нашей земле — никогда не снимай. Ни в постель, ни в баню без этой цацки даже не суйся, девочка. Чтоб никто тебя без неё не видел. Ты меня поняла?

Такой неожиданно серьезный, требовательный тон такой вроде спокойной Хвары, которая с самого нашего разговора была демонстративно дружелюбна, настолько сбил меня с толку, что я сначала кивнула, соглашаясь на это капитулятивное требование, а потом — уже сообразила, что надо бы поинтересоваться причинами таких ультиматумов.

Расспросить Хвару я не успела. В дело влезла Гелла, которую наши скучные не понятные разговоры явно не впечатлили, и девочка решила взять инициативу беседы в свои руки.

— Баба Хвара , баба Хвара , а какой у девочек бочок вкуснее, правый или левый? — выдало это дивное создание, и будем честны — этот вопрос мне понравился больше чем все мои.

От моих я бы таким хохотом точно не задохнулась! Да и Хвара , пожалуй, тоже!

Глава 16. Не тяжек час ожидания, тяжела минута неприятного знакомства.

Ради решения дилеммы о вкусноте девичьих бочков из кухни выползло все волчье семейство, и все как один — с человеческими рожами, и разной степени удлиненности гривами пегих волколакских волос. Оборотни со зверями, даже с разумными амуры не крутят, а значит Хвара была вполне себе анимагом, почему-то избравшим себе волчью ипостась для встречи с гостями своего трактира. Вероятнее всего — для колорита заведения, если судить по вывеске и названию этого почтенного заведения. Но... Я почему-то не стала упираться в эту версию, как в единственно-возможную.

Геллу семейство оборотней придирчиво осмотрело со всех сторон, и заявило что данная мадмуазель для употребления в пищу не годится, в виду своей исключительной костлявости. Для исцеления этого кошмарного недуга юной баньши тут же вручили целую миску разномастных пирожков, и даже предложили выбрать, какой именно член семьи должен явиться к Гелле для ночного покусания в случае бессоницы. Порозовевшая от смущения девочка ткнула пальчиком в Хвариного внука, который сразу же после этого уронил на пол поднос с яблоками. Придирчиво глянув на отрока я даже фыркнула — Гелла проявила неожиданную хитрость. Из всей стаи, вывалившейся и скачущей вокруг нас именно Левко отличался самым ровным и безопасным рядом зубов. Хорошая подушка защитила бы бочок от этого волчка с гарантией.

А еще Левко судя по всему совсем не умел точить лясы с девчонками. Иначе бы восьмилетняя Гелла не вогнала внезапно в краску парня тринадцати лет, которому в тяжелые годы пришлось бы брать в руки меч, чтобы исполнить воинский долг.

Свят-свят-свят, что не настолько плохи дела Махавира, что война их с Димисом ведется пока что на крайне малых площадях, и удовольствуется силами регулярной нажьей армии. А то… Кто знает, сколько таких мальчишек не успели бы повзрослеть…

Я не хотела думать о войне. Будем честны — я о ней даже не спрашивала никого. Но в Махавире в этом не было нужды. То тут, то там, даже не прислушиваясь я слышала шепотки, слухи, новости с фронта.

Надеялась, что здесь в удаленном от поля боевых действий гарнизоне отвлекусь, но… На самом деле так стало даже хуже.

Потому что я-то знала, куда отбыл Аджит, как только мы с Виком покинули его дворец. Высшему жрецу Аспес и великому раджу не пристало отсутствовать на передовой. Он вернется в столицу только к свадьбе, а до той поры каждый день будет просыпаться под тенью угрозы своей жизни.

— Рада, а Рада… — Гелла почему-то окликнула меня по имени шепотом. Пожалуй, если бы при этом за рукав не потянула — я бы и не услышала. Я глянула на неё внимательно и не удержалась от улыбки. Румяная от внезапного доброжелательного внимания, сытая Гелла осоловело терла пальцами краешки глаз.

— Спать хочу, — виновато пробормотала она, отводя глаза в сторону, — можно я там прилягу?

Ну да, нас же сегодня господин генерал ни свет ни заря поднял! И если я держалась на неутолимой опасливой тревоге и предвкушении встречи с Виком, то девочка вполне могла и не выдержать всей этой карусели событий.

Я глянула в ту сторону, куда она показала — увидела выставленные вдоль стен местной едальни широкие лавки, накрытые полосатыми вязаными ковриками.

— Да, пойдем, золотко, — кивнула, сама поднялась, один пирожок с тарелки прихватив. Мне не хотелось оставлять малышку одну, совсем без присмотру. Только уже когда Гелла скинула с ног серые лапоточки, и устроилась головой у меня на коленях, сообразила, что так и не спросила Хвару ни про амулет, ни про причины её необъяснимой настойчивости. А сейчас… А сейчас она уже была занята. Суетилась за широким столом, за которым уселась четверка широкоплечих мужиков. Посверкивала волчьим оскалом, то и дело подбоченивалась, переходя на ворчливый тон. Даже не вслушиваясь в их речи можно было понять, что мужики — старые завсегдатаи, причем из тех, кому баба Хвара в колыбели пеленки меняла.

— Здравствуйте, госпожа, — вполголоса вдруг произнесли у меня над ухом. Я вздрогнула, встревоженно покосилась на Геллу — но малышка и вправду уже отключилась, и даже не подумала проснуться.

Ну и хорошо!

Говорят спросонья баньши куда опаснее чем выспавшись. Впрочем, как и все остальное человечество.

Рядом со мной стоял мужчина. Худощавый, темноволосый, плечистый, со старым кривым шрамом пролегшим по правой стороне лица. В его чертах лица явственно читалось что-то нечеловеческое, но так сходу я даже не поняла, что именно. Меня впрочем, озаботило больше его хоть и вежливое, но настойчивое любопытство к моей персоне.

По-крайней мере вот так сходу, я не могла понять какого лешего ему от меня надо.

— Простите, я вас напугал? — незнакомец кажется, по моему ошалелому взгляду понял мое удивление, и даже шаг назад сделал, увеличивая между нами расстояние.

Ну, в целом мне стало чуть легче.

— Да, я… Мы с дочкой недавно тут. Никого не знаем, — улыбнулась я неловко, остожно укладывая руку на острое Геллино плечико, — так что да, сударь, шуганули вы меня маленько. Чем-то могу помочь?

Он мне не нравился.

Он ничего не делал мне, ровным счетом ничего, просто стоял в двух шагах от меня и не нравился мне абсолютно.

Хотя…

Ну нормальный же вроде мужик.

И даже лицо не противное, не страшное, не равнодушное…

— Вы новенькая в Кукушках, — он не спрашивал, он констатировал известный ему факт, глядя на меня пристально, — бродяжничаете или работу ищете?

И любопытство еще это… Неуместное… Он ведь даже не наг, обруча на лбу нет, значит представителем Аррасита не является.

Да и неужто Аррасит не известил своих приближенных о такой небесной каре на его голову, как моя сногшибательная личность?

— А у вас, уважаемый, что, таки есть нужда в женских руках на хозяйстве, что вы аж сами решили полюбопытствовать? — изогнула я бровь насмешливо.

Странно он среагировал.

Не как мужчина, заинтересованный в женщине, не как хозяин, ищущий служанку, но… Что-то в глазах у него определенно вздрогнуло. Или это так блики от масляных ламп играют?

— Простите, я не представился. Варст, — мой собеседник коснулся груди рукой, на два пальца над сердцем и я от удивления даже язык прикусила. Я уже и забыла об этом жесте. Честно говоря, городские ковены кажется уже вслух называли такие приветствия недожитками древних времен, когда была нужда в тайных приветствиях, которые помогали выяснять кто перед тобой — свой, причастный к ведьмовскому учению, или паскуда инквизиторская. И откуда же этот жест вдруг используется здесь, в глухоманской глуши Махавира? И как… Как он понял, что со мной этот жест уместен?

Судя по всему, мои вылезшие на лоб глаза выразили мои мысли не хуже, чем справился бы пострадавший от зубов язык. Потому что мужчина, не услышавший от меня ни слова, криво ухмыльнулся.

— Я бы рекомендовал вам все-таки спрятать ваш амулет, госпожа.

— Мне сказали его не снимать, — проговорила я, все еще рассматривая этот удивительный образчик непрошенных советов с интересом. Внешне ведьмак в нем не определялся от слова совсем.

— Снимать и вправду не надо, — Варст кивнул, убирая руки в карманы дерюжной охотничьей куртки, — но все-таки лучше не носите на виду. Не все местные соображают быстро. Некоторые могут сначала копьем в вас потыкать, а уж потом вспомнить, что такое Благословенное Око и кому его выдают.

— Благословенное Око? — сегодня определенно был день для самых дурацких вопросов. Ибо задав его, уже я увидела как взлетают удивленно брови стоящего напротив меня мужика. Он явно не предполагал, что я не имею понятия, какое значение имеет светящийся синим амулет на моей шее.

— Это высшая честь для нашего брата в этой стране, — недоверчиво, но все так же негромко откликнулся он, склоняя голову набок, — амулет с благословением жреца Аспес, который дозволяет человеку с даром не только жить на землях Махавира, но и вести магические практики. К слову, он еще не даст местным амулетам на вас среагировать.

Нужно сказать, я даже немного опешила, узнав, что на самом деле за амулет прислал мне Вик. И… Откуда он его взял тогда? Сам зачаровал? Он младший жрец Аспес, ученик своего отца, он может, но… Чем ему это грозит?

Я отвлеклась кажется всего на секунду, но именно в эту секунду Варст почему-то вдруг решает сделать снова шаг вперед, протянуть руку ко мне и зачем-то коснуться моего лица.

Его пальцы…

Такие ледяные они были…

Одну секунду. Одну секунду я не дышала. А потом бесцеремонно хлестнула наглеца по руке. Без слов, без пояснений, просто в своем праве женщины, которая не то что не соглашалась на прикосновения, но и даже этот разговор не заказывала.

Нужно отдать ему должное — Варст повел себя не как типичный мужлан, получивший от женщины отпор. Напротив — он шарахнулся от меня, с ошалевшей рожей, прижимая пострадавшую конечность к груди, а потом — и вовсе почему-то резко развернулся и вылетел из корчмы. Оставив меня, мягко говоря, в недоумении. Нет, бывали конечно в моей жизни всякие мужчины, но этот определенно получит титул самого чудного полудурка аж трех королевств, в которых мне довелось пожить.

Впрочем, обтекать мне оставалось недолго. Уже через три минуты после побега загадочного чудака Варста из “Сладкого бочка” контур гипнотизируемой мной входной двери очертился белым светящимся светом, а затем — и сама дверь распахнулась, представляя моим глазам Его Вихрастое Высочество Ситара Тиапшета Викрама Махавирского. С весомым таким рюкзаком за плечами.

Его блестящее Сиятельство никуда не торопясь закрыл дверь за своей спиной, подержался за ручку, пока портальный контур не перестал светиться, а потом прошествовал ко мне через весь зал, улыбаясь во весь рот.

— А я сбежал от дяди, — заявил Вик, плюхаясь на табурет напротив меня, — буду с тобой жить до конца лета. Здорово, правда?