Моя маленькая большая любовь

Глава 1

Часть 1

Признание

Оттуда, из заповедных небесных высот, солнечными лучами нисходит на меня детская радость жизни. Там утро, день и вечер сливаются в единый свет, утром яркий от восхода, к вечеру приглушенный закатом, но подсвеченный огнями фонарей и звезд. Там всегда чисто и ароматно, тепло и уютно, дети и взрослые не ведают страха, а живут дружно и общаются с любовью.

На рассвете просыпаешься с улыбкой, и сразу накатывает «планов громадьё»: с мамой на рынок, потом в библиотеку, заглянуть в школу, хоть и каникулы, но необходимо помочь с ремонтом теплицы и стадиона, собрать сливы и персики в саду, затем в фотокружок дома пионеров проявить отснятую пленку, забежать в детскую спортивную школу, узнать насчет расписания подготовки к соревнованиям по гимнастике, во дворе тебя ждут бойцы с деревянными автоматами поиграть в войну, во время перемирия планируем пойти на рыбалку.

Там пляжи с чистым белым песочком наполнены купающимися, загорающими, играющими в волейбол и бадминтон, звучат песни из динамиков на столбах, звенит детский смех. Разносят пирожки, мороженое, пончики и сахарную вату, в павильонах разливают пиво и лимонад, крюшон и соки, жарится шашлык, пирожки, котлеты — всё это пахнет так вкусно, что чувствуешь после купаний дикий голод, и не надо заставлять покушать и попить, аппетит здесь вполне здоровый.

В субботу с родителями собираемся в поход, сначала на электричке, потом пешком через лес к роднику. А в следующее воскресенье на Победе отправляемся в пойму, там и рыбалка знатная и раков в прибрежных корягах столько, что только успевай ведра на берег уносить. Но самое интересное будет вечером, когда взрослые разожгут костер и сядут вокруг огня с гитарой и запоют туристические песни — о, как в те минуты мы любили наших героических отцов, наших добрых мам, прощая им занятость на работе и потому редкие вечера вместе.

И еще возвращение в автомобиле Победа и на двух Москвичах с поймы домой — водитель включит радио, поймает волну с праздничным концертом, а мы дети будем разглядывать пейзажи за приспущенным стеклом: сосновый бор, ельник, березы, корявые дубы, проблеск речной воды между деревьями, а вон там, на горизонте из розовой дымки поднимаются дома городских окраин, туда убегает блестящее шоссе, унося нас обратно домой. А отец своим красивым баритоном подхватывает песню из радио: «Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно», мы робко подпеваем, но все смелей и громче, и вот уже мы друзья «шагаем с работы устало» и «любим жизнь, снова и снова» — и знаем точно, что впереди у нас столько света, дружбы, любви, интересных книг, захватывающих фильмов — столько счастья!

Ну, казалось бы — чего еще пожелать в жизни, моей светлой хоть и невеликой, но полной чудес и дружбы! Однако, то, что случилось, затмило многое на долгие годы.

А всё началось с Любви. Маленькой, но уже вот так — с большой буквы. Если честно, по-взрослому, у так называемых маленьких девочек и мальчиков, чувства и мысли вполне большие. Например, Любовь в тот день сказала:

— Я тебя люблю.

— И я тебя… — эхом отозвался, ошеломленный.

Ноги мои внезапно ослабели, чтобы не упасть в колючие кусты, я присел на траву, посмотрел на девочку. Она была очень красивой, в белом платье, которое носила, как настоящая леди, изящными движениями гибких рук разглаживая складки. На головке в золотистых кудряшках покачивались огромные белые банты, на очаровательное личико падали солнечные лучи. Даже белые туфельки с белыми носочками вызывали у меня умиление. Едва край платья приоткрыл коленку, я рассмотрел царапину, помазанную йодом — эта мелочь обрадовала, значит девочка не ангел, а такая же как мы. Я испытал жалость к маленькой раненной коленке, будто она живое существо. Протянул руку, чтобы ее погладить, успокоить, пожалеть. Девочка ничего не сказала, только отступила на один шаг, тем самым обозначив границу допустимого. Заглянул в ее глаза — и понял, что не прав: она необычная, таких глаз у обычных людей не бывает. То были сложноцветные глаза: у самого зрачка цвет был желтый, следом шел зеленый круг и уже ближе к самому краю разглядел голубовато-серый оттенок.

В ту секунду я понял: это серьёзно, пожалуй, на всю жизнь. Любовь стала для меня настолько значительной, что называть её мог именно так, по-взрослому, полностью. Она стояла как солдатик по стойке смирно, участливо глядела на меня и чего-то ждала. Я не представлял себе, что в таких случаях обычно делают мужчины. Видимо, пришло время совершить какой-нибудь подвиг. В голове просвистел ураган, и я мужественно сказал:

— Хочешь, мороженого? У меня есть двадцать копеек. Мне для тебя ничего не жалко.

— Спасибо! — вежливо поблагодарила девочка. — Хорошо, давай поедим мороженое. — Протянула тонкую ручку, подняла меня из травы, милостиво произнесла: — Пойдём!

И мы пошли, держась рядом, но на расстоянии. Я неотрывно смотрел на лицо девочки, внимательно рассматривал ее волосы, банты, платье — она не смущалась, только опускала лицо, жмурясь от солнца, должно быть скрывая ироничную улыбку. От такого неудобного хождения по пересеченной местности, я наконец споткнулся, она меня поддержала. От волнения моя ладонь вспотела, но девочка и тут была на высоте: она достала платочек, промокнула мой лоб, правую руку, затем, видимо из чувства солидарности провела платком по своему загорелому лицу.

На аллее парка в окружении детей и бабушек монументом возвышалась мороженщица в белом переднике и колпаке. Она отбирала серебряные монетки, швыряла в карман, отсчитывала сдачу, открывала верхнюю стеклянную дверцу тележки, опускала руки в морозный пар, заворачивала каждую порцию в бумажку, протягивала нетерпеливо подпрыгивающей малышне, а мы как зачарованные наблюдали за пухлыми руками продавщицы, вдыхая головокружительный аромат ванили, сливок и шоколада. Наконец и моя дама получила свою порцию крем-брюле за пятнадцать копеек, аккуратно развернула упаковку, откусила кусочек и… протянула мне:

— Теперь ты.

— Правда, можно?

Никогда раньше не ел такого вкусного мороженого, никогда в жизни я не видел вблизи такой красивой девочки. Мы наслаждались любимым лакомством, наслаждались невероятно счастливым чувством взаимной симпатии, от которого таяло сердце.

Как я любил эту девочку! И тогда, и после, и всю жизнь.

В школе мы учились в разных классах, только изредка виделись на переменах. Нельзя сказать, что она поражала меня своей внешностью. Да и вела себя скромно, даже тихо. Чаще всего сидела на подоконнике с подружками, читала или смотрела в окно. Да и я предпочитал дружить с мальчиками, потому что девчонки казались мне задаваками, высокомерными, насмешливыми.

В тот день Признания мы оказались в летнем лагере при школе — такое место, куда отправляли занятые работой родители своих чад, чтобы те находились под присмотром, а не «шатались по подворотням», не хулиганили, где придется. Словом, оказались мы там не по своей прихоти, а потому что не было у нас бабушек в деревне, мест для нас в загородных пионерлагерях — и воспринимали школьный летний лагерь скорей как тюрьму или временный детдом. Воспитатели наши были из непутевых, которым не достались путевки на курорт, поэтому относились они к своим обязанностям спустя рукава. Мы по большей части, были предоставлены самим себе. Ленивые тетки заводили нас в парк, расстилали байковое синее одеяло, ложились тюленями и, поглощая еду из столовки, сплетничали, периодически издавая вопли: «Не шуметь! Ведите себя культурно!». Мы же расползались по дикой части парка, лазали по деревьям, бегали купаться на фонтан, откуда нас гоняли служители парка, девочки собирали полевые цветы и ловили бабочек, мальчишки — кузнечиков и жуков.

Вот почему мы с Любовью оказались безнадзорными, могли беспрепятственно гулять, где пожелаем, и даже убегали на центральную аллею парка, где продавали мороженое и билеты на качели. В тот знаковый день Признания, полакомившись мороженым, попив воды из фонтанчика, мы с девочкой «скинулись по-братски», я пять копеек, Люба — остальное, купили билеты на колесо обозрения и совершили путешествие в небо. Наверное, мы производили на служителей парка благоприятное впечатление, потому что нас всюду пускали без сопровождения взрослых и даже приветливо улыбались, а на колесе обозрения старичок в потертой военной форме позволил сделать не два оплаченных, а целых три круга.

Совсем другими глазами глядел я на окружающее, замечал такие мелочи, на которых и внимания никогда не останавливал. Рядом с девочкой-красавицей мне открывался иной мир, более глубокий и богатый.

Вот мы в качающейся скрипучей открытой кабинке поднимаемся в самое синее небо, куда-то вниз уплывают деревья, перед нашим взором открываются грандиозные просторы. Мы поднялись туда, где летают птицы, откуда видны широкая река, противоположный берег, утопающий в кудрявой густой зелени, по реке плывут белые пассажирские корабли, за ними вслед едва поспевают тяжелые груженые песком баржи, между этими монстрами весело шныряют яхты и моторные лодки. В голубоватой дымке улетает вдаль горизонт, казалось, он отступает по мере нашего подъема. И вот мы на вершине, глянули вниз — а там, крошечные люди, автомобили, похожие на жуков, плавно качающиеся вершины деревьев, а совсем рядом, вровень с нами, — скорые стрижи, плавные коршуны и совсем близкие, только руку протяни, белые пушистые облака.

Потом гуляли по парку, заглядывая под кусты, девочка — за цветами, я — в поисках грибов и ягод. На нас то справа, то слева, а то сверху налетали ароматы неизвестных мне и вполне узнаваемых девочкой трав. Она показывала рукой и знакомила меня с малорослыми пахучими кустиками, утопающими в траве:

— Полынь, тысячелистник, зверобой, а вон тот красавец с длинными колючками и фиолетовыми цветами — татарник, а это орешник, а вон там, боярышник, из плодов которого варят совершенно космическое варенье.

Она взяла меня за руку и привела на Альпийскую горку, такой крошечный ботанический сад рядом с центральной аллеей

— А здесь, только посмотри, это же просто чудо! — воскликнул она. — Эти цветы похожие на розы — азалии, чуть поменьше тоже розовые — камнеломки, они вроде хрупкие на вид, а когда пробиваются к свету — ломают камни. Фиолетовые — рододендроны, синие — горечавки, маленькие белые лилии — эдельвейсы. Этот трехцветный цветочный ковёр составлен из крокусов, а этот бело-желтый — нарциссы. По окружности горки — хвойные елочки — это можжевельник, а вокруг маленьких Альпийских гор — да, каштаны! Правда ведь, похоже на сказку! Или на рай!

Я не спрашивал, откуда она всё знает, а просто наслаждался близостью с девочкой, ее голосом, жестами загорелых рук, запахами трав, едва слышимых в тишине зудящими звуками пчел, посвистыванием птиц и мягкими волнами ветерка, долетающего от реки, из тех дальних краев, которые открылись для нас там, на вершине циклопического колеса обозрения.

Подобные вспышки восторгов были нечасты. Она даже слегка замыкалась в себе, преодолевая смущение. Мы редко разговаривали, но диалог наш не прерывался — мы научились понимать друг друга без слов.

Послушай, Любовь, с тех пор как прозвучало твое Признание, всё изменилось, то есть абсолютно всё — течение времени, свет звезд, запах травы и цветов, окружающие люди… Что еще? Вкус воды, пульс, рост, сон, желание просыпаться по утрам…

Ты сказала, что две девочки из твоего класса влюблены в меня. Видел я их — никакого сравнения. Ты — это свет и радость, они — пустота и скука. А еще от них пахло потом и чем-то еще неприятным, вроде карболки, а от тебя — свежестью и ароматным теплом.

Прости, мне показалось, я на тебя обиделся. Звучит дико, еще более глупо, но по-другому объяснить не могу. Рядом с тобой все девочки блекнут, и я не знаю, смогу ли когда-нибудь встретить кого-нибудь, хоть немного похожего на тебя. Обиделся, а потом вдруг на миг передо мной распахнулось моё будущее, и там до самого края горизонта — только ты. И понял тогда, что мне никого больше не нужно, если у меня есть ты, значит есть всё.

По ночам просыпался от ощущения, что ты рядом, мы с тобой говорим, неважно о чем, на меня накатывала волна света, хотелось петь и сочинять стихи. И каждый раз удивлялся, как это возможно, чтобы один человек, одна девочка сумела настолько сильно меня перевернуть. По утрам умывался, рассматривал себя в зеркале, каждый раз удивляясь, чем же я смог понравиться такой красивой девочке как Любовь. В школе учились гораздо более симпатичные юноши, спортивные, мускулистые, решительные. Почему же именно меня выбрала ты для своего признания. Однажды я спросил тебя об этом. Ты задумалась, притихла, у меня в груди похолодело, подумал, а что если она сейчас хорошенько рассмотрит меня, послушает мои глупые слова, разочаруется и уйдет прочь к кому-нибудь более достойному. Но девочка, оказывается, задумалась о том, как мне объяснить то, что она и сама понимала не умом, а сердцем. Как-то читал, что сердце человека размером с кулак. Я посмотрел на руку девочки, представил какой крошечной она станет, если ее сжать в кулак — и понял, что на самом деле ее сердце способно обнять весь мир — вот как оно огромно.

— Не знаю, как это объяснить, — сказала она задумчиво. — Просто ты самый дорогой человек. Все остальные мальчики для меня вдруг исчезли. Остался ты один, и больше мне никого не надо. Ты для меня — это всё. Вся моя жизнь.

Пришла очередь и мне задуматься, и мне замолчать. Вот оно что — мы думали одинаково, мы чувствовали одно и тоже. Мы стали одной душой, огромной как наша вселенная, наш космос.

— То, что ты сейчас сказала, слово в слово, думал и я, — прошептал я удивленно. — Чувствовал тоже…

— Правда же, об этом трудно говорить? — Она подняла на меня свои сложноцветные глаза.

— Правда, — кивнул я, — об этом лучше молчать. Удобнее.

Любовь никогда не перестает

Те счастливые часы, дни, месяцы — по времени растянулись на годы и тысячелетия, одновременно спрессовались в мощный импульс светлой энергии. События тех дней будто затопили солнечные волны. С тех пор и на всю оставшуюся жизнь наши встречи сияют и сверкают, звучат птичьими трелями, дышат ароматами цветов, пульсируют сердечным ритмом и зовут в таинственные неизведанные дали.

Бывало, дождь хлестал и холодные ветра завывали, мели снега и мороз пробирал до костей — только стоило мысленно вернуться в те счастливые времена, как теплый солнечный ветер наполнял меня от макушки до пят, в зеркале вместо грустной личины отражалась детская улыбка. Течение времени менялось — годы спрессовывались в минуты, а секунды растягивались в десятилетия.

Я задавал себе вопрос, о чем же мы говорили, что нас интересовало? Ну уж точно не построение коммунизма и повышение производительности труда. Конечно, мы читали книги, советскую и мировую классику, но описанные в них события преломлялись алмазной призмой в бесконечный по цветовой палитре спектр человеческих чувств. Конечно, смотрели фильмы, но и в затемненных кинозалах под лучом проектора нам открывались такие чудеса, что дух захватывало.

Родители наши отличались большой занятостью. Мама девочки служила в филармонии, моя — учительницей в специнтернате для особых детей. Отцы наши практически круглосуточно пропадали не на обычном заводе имени ХХ съезда или на фабрике «Маяк Ильича», а в «почтовом ящике» с длинным номером, и о своей работе ничего не говорили, а когда мы их спрашивали, они округляли глаза и шипели: «Ты что, это же государственная тайна!»

Маленьким, как-то на почте разглядывал почтовый ящик и представлял себе, как в таком небольшом объеме, согнувшись, скрючившись помещались спрессованные люди в очках, которые между стонами и жалобами умудрялись еще что-то считать и чертить. Конечно, работники этих самых «почтовых ящиков» казались мне героями или волшебниками, или даже факирами. Когда вошел в пору серьезного возраста, когда отец со мной говорил такими же таинственными шипящими с выпученными от бдительности глазами, но все же надеясь на понимание важности его секретной работы, я научился вообще не вникать в эти служебные дебри, заключив для себя эту область знаний под большой знак вопроса.

Только от мамы моей Любы мы однажды получили важную информацию, которой она же нам и помогла воспользоваться. В тот необычный день она встретила нас после школы, схватила каждого за руки и повела домой. По пути заглянули в булочную, она купила шоколадный торт, пошушукалась с продавщицей, получила баночку дефицитного индийского растворимого кофе, завернутую в целях конспирации в старую газету и, напустив на себя таинственный вид, повела дальше, через дорогу в свой дом с колоннами. Мы с девочкой были воспитанными детьми, не сговариваясь приняли правила игры, поэтому молча переглядываясь ожидали маленького чуда и за терпение были вознаграждены.

Мама Любы, Нина Афанасьевна, посадила нас за круглый стол, который от каждого касания громко скрипел, вскипятила хромированный чайник, разрезала торт, развела в чашках кофе, добавив молока. И только после этих манипуляций нарушила молчание.

— Значит так, дети, — сдавленно произнесла Нина Афанасьевна. — То, что я сейчас скажу, пока секрет, поэтому что?..

— …Об этом молчок! — хором сказали мы с Любой.

— Именно! С завтрашнего дня заступает в должность Заместителя по культуре новый человек. Как мне сказали по секрету, он сын самого! — Она показала пальцем на потолок. — Понимаете?

Мы хором кивнули, мол, понимаем, еще как! Она показала длинным пальцем на торт и кофе, что означало команду есть и пить, не забывая слушать внимательно. Мы, голодные после школы, набросились на торт, не отрывая взгляда от Нины Афанасьевны.

— Новая метла по-новому метёт, — сказала работница филармонии. — Так что будем надеяться на хорошие перемены. Мне по секрету пообещали достать билеты на фильмы, которые раньше могли смотреть лишь большие начальники на закрытых показах. Так что, дети, скоро мы с вами посмотрим такие шедевры мирового кинематографа, что с ума сойти. Только, сами понимаете…

— …Об этом молчок! — согласно кивнули мы с девочкой.

Чем же угостило нас новое культурное начальство? Во-первых, мы посмотрели «Спартак», потом «Клеопатру», которую в шутку называли «Тётя Клёпа», и наконец «Ромео Джульетта». Не скрою, эти фильмы нас шокировали роскошью костюмов, батальных сцен, масштабностью. Ну а юные влюбленные — зеленоглазая Джульетта и синеглазый Ромео — невиданной красоты, настолько запали в душу, так нас перевернули… Мы выходили из кинотеатра с распухшими от слёз глазами, не стесняясь всхлипывали, промокали платками лица, обсуждая каждый кадр, восхищаясь каждой сценой, ошеломлённые и радостные, неистово жаждущие такой же красивой любви, презревшей вражду семей и даже саму смерть. Я искоса подолгу глядел на Любовь, смущая девочку, и шептал под нос и чуть громче: «Всё равно, ты лучше. Всё равно красивей и …родней!»

Люба упросила маму еще раз провести нас на «Ромео и Джульетту» — ей необходимо было еще раз испытать ту красивую горькую боль, что держалась в душе после кинотеатра. Странно, повторный просмотр фильма только углубил чувства и еще сильней взволновал. Едва сдерживая слезы, Люба схватила меня за руку и повела в гулкую тень арки, потом свернули в заросший густой зеленью двор, сели на скамейку, оглянулись — и тут она дала свободу рыданиям. Как от боли в животе, согнулась, занавесившись от меня волосами, ладонями. Меня пронзила острая боль в сердце, я испугался, что мы прямо сейчас умрем, сначала она от переживания, потом я от одиночества. Наконец, Люба собрала волю в кулачок, разогнулась и, промокая лицо платком, сказала:

— Прости, пожалуйста! Только скажи, почему вместе с любовью приходит смерть… Это что, обязательно? Это такой закон?..

— Помнишь, в День Победы перед нами выступал артист? — Из памяти всплыл душный актовый зал, до отказа наполненный учащимися, учителями, приглашенными ветеранами, артистами. — Он читал «Балладу о прокуренном вагоне» Кочеткова. Он еще тогда сказал, что солдаты на коленках в окопах переписывали друг у друга «Балладу…» — она стала для них охранительной молитвой, особенно вот это:

«Пока жива, с тобой я буду — Душа и кровь нераздвоимы, — Пока жива, с тобой я буду — Любовь и смерть всегда вдвоем».

— Да, помню, — уже спокойно кивнула она.

— А теперь представь себе, вот солдаты в сорок первом сидят, лежат в окопах, блиндажах, переписывают эти слова, зачитывают вслух. Они так молятся, по-другому не умеют. Скоро в бой, и почти для всех он закончится смертью. Ведь почти все солдаты первого военного призыва погибли. …Что у них в сердце — у всех и каждого? Любовь к Родине, к маме, жене, детям, к родным — они там, за спиной, солдаты их закрывают своим телом. Они знают, что умрут, но все равно поднимаются в атаку и… погибают. Им на смену придут новобранцы, но и они почти все умрут. Вот она эта неразлучная пара — любовь и смерть — они вместе, нераздвоимы. И никаких сомнений, слез, жалости к себе. Что это — закон любви и жизни? Да!..

— Помнишь, сколько людей в зале плакали, тихонько, в платочки. …И я тоже… «Пока жива, с тобой я буду», — прошептала она чуть слышно, глядя на меня в упор глазами, все еще полными слез. — Ну вот, поделилась с тобой, и сразу хорошо стало. Спасибо тебе.

Этот плач на скамейке после фильма запомнился мне на всю жизнь. Слезы любимой девочки представлялись мне бриллиантами, да они такими и были. В тот миг мы поняли для себя очень важную истину — мы, конечно, умрем, и хорошо бы чтобы умереть именно от любви. «Любовь и смерть всегда вдвоем», — шептали мы, юные, красивые, рожденные в мирные годы, готовые к смерти в любую секунду — мы её не боялись, если вот так, взявшись за руки, хотя бы мысленно, а лучше молитвенно. Ведь если нас разлучат — а мы подсознательно почти уверены в этом — расстояния в тысячи километров не станут помехой молитве, соединяющей любящие сердца.

Чуть позже, видимо, преодолев невиданное сопротивление партийной цензуры, в кинотеатрах повторного кино, да и то или рано утром или на поздних вечерних сеансах, показали фильм «Андрей Рублев».

О, нет, я не смотрел этот фильм, я его переживал, пропускал через душу, сердце, кровь. Ту сцену, где маленькая княжна брызгает молоком Андрея Рублева, а великий иконописец произносит чудесные слова про любовь, — эти секунды растянулись на годы, потому что запомнились на всю жизнь. Кто-то за моей спиной шепотом произнес: «Послание апостола Павла к Коринфянам», я оглянулся, но говоривший уже опустил лицо в тень, а жаль, мне захотелось поговорить с ним.

Эти слова звучали, как гимн любви, великой, вечной, небесной:

«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится». (1Кор.13:4-8)

— Нам с тобой нужно найти эти слова про любовь. Обязательно.

— Найдем. Наверное, — добавила она неуверенно.

Мы приставали к взрослым, к родителям, к библиотекарям — бесполезно. Слова «Послание апостола Павла» вызывали у всех страх и даже ненависть. А библиотекарь Ираида Семеновна так просто отшатнулась от меня, как от прокаженного:

— Ты же мальчик из порядочной семьи! Как можно интересоваться этой церковной заразой! Вон отсюда!

Пришлось отступить, но мы с Любовью были уверенны, это к нам вернется. Не может быть, чтобы такие красивые слова о великой вечной любви, забылись в суете и всеобщей политической тарабарщине. Это вернется, обязательно вернется.

Прекратив расспросы, молча стал наблюдать проявления любви в окружающих. Внимательно смотрел фильмы о любви, читал книги, слушал разговоры. Но всё, что доходило до моего сознания, казалось ненастоящим, ложным. Та любовь, которая так называлась в народе, не долготерпит, не милосердствует, не верит, легко перестает, гордится, раздражается мыслит злое, радуясь неправде — отсюда ревность, зависть, сплетни и даже преступления вплоть до прямого убийства.

Одно радует — нас это не касается, мы с Любовью на верном пути, наша любовь истинная.

Мы с девочкой видели, какое раздражение вызывает истина, подозревали, какое сопротивление придется преодолеть. Даже история с фильмом «Андрей Рублев» с центральной сценой о любви истинной показывала, насколько труден путь правды. Но слезы радости мальчика, отлившего огромный колокол, под болтовню европейских гостей на конях — показывал верность выбранного пути. Мы всю жизнь будем выслушивать досужую болтовню европейских оборотней, испытывать на себе лютую ненависть ко всему русскому, чистому, прекрасному, будут наши слёзы и растерянность, будут мучительные минуты всеобщего непонимания и одиночества — но мы всё переживём. И в конечном итоге, победа будет за нами!

Отъезд как выстрел

Только раз Любовь заговорила о наших отцах. Эта тема для нас всегда была запретной. Оказывается, на одной из старых фотографий она увидела, как мой отец и папа девочки стояли рядом, в обнимку, хоть при нас эти конспираторы никогда не признавались в дружбе.

— Понятно, — протянул я задумчиво, — они занимаются одним делом, кажется, очень секретным.

— И опасным, — добавила Люба. — А еще кажется, они разъедутся по разным полигонам. Нас они тоже с собой возьмут.

— Значит, нам с тобой предстоит расставание? — потерянно спросил я. — Как в кино «Ромео и Джульетта».

— Настоящая любовь всегда проверяется на верность. — Девочка готова была расплакаться, но держалась из последних сил. — Значит, и это переживем…

В тот миг я почувствовал в себе силы выдержать любое испытание. Я даже улыбнулся и взмахнул рукой.

— Любаш, мы переживем, мы всё сможем!

— Только не… — она все-таки всхлипнула, — …не забывай меня!.. ладно?

— Никогда! Слышишь, ни за что!

— Спасибо…

В тот вечер нам пришлось молчать несколько дольше и глубже. Я поглядывал на девочку, она — под ноги.

Молчали не потому, что не было слов, они носились, как невидимые молнии, создавая искрение пространства между нами. Только слова казались грубыми звуками, нарушающими тончайшую гармонию высоких чувств. Кто-то из великих сказал: молчание — тайна будущего века. Так получилось, что мы разгадывали тайну уже во дни нашего взросления.

Во время праздничных парадов воздух наполнялся скрипучими, гудящими, барабанными звуками, ораторы с трибун, дикторы по радио и телевидению пытались перекричать оркестры — мы с Любой морщились как от зубной боли. Потом вездесущая какофония внезапно стихала, изголодавшийся народ собирался в застольные компании, опустевшие улицы накрывала незримая пелена тишины, она пульсировала в ушах, эхом отдавалась в голове, пока наконец ни возвращался покой раннего утра. В такие минуты слова были ни к чему, мы переглядывались, согласно кивали головами, я любовался моей маленькой большой Любовью, она смущенно опускала многоцветные глаза, а я терпеливо ждал, когда она их поднимет, чтобы в стотысячный раз мысленно произнести: «как ты прекрасна!»

Редко, но все же иногда случалось, в плавный поток нашего счастья погружались камни, сорвавшиеся с крутого берега общественного устройства. То командировки наших родителей с выездом за Урал всей семьей, то отпуск, каникулы, болезни, переломы конечностей… Вкрался и такой нелепый случай — оказывается, не только я влюбился в мою маленькую большую Любовь, появился у меня соперник, верней даже два — близнецы Олег и Ольга.

С детства их одевали и стригли одинаково, даже имена присвоили похожие, чтобы капризные детки начальственных родителей не завидовали другу-другу. Так получилось, что и влюбились они в одну девочку, мою девочку… Уж не знаю, что там было в голове у Ольги, когда она часами смотрела на Любу, лицо её расплывалось томной толстогубой мечтательной улыбкой, глаза затекали мутной поволокой, пальцы нервно терзали одежду — всё это называлось обидным словом «втюрилась».

Олег же напротив, пытался привлечь внимание моей подруги хулиганскими выходками — то стекло в раздевалке выбьет, то кричит, увидев объект обожания, то меня толкнет, когда мы с Любой вместе выходим из школы. Ну с этим-то «ромео недоделанным» справиться оказалось проще — после очередного хулиганства я выводил его на перемене за угол школьного забора, в густые заросли кустарника и молча исполнял два удара: ошеломительный в подбородок и унизительный — пониже кобчика, ногой. Две-три воспитательные процедуры, и Олег, увидев меня, бочком-бочком удирал из поля моего зрения.

Любу в эти суетливые разборки я посвящать не спешил, а ей и дела не было до других, особенно когда мы вместе. На психику Оли такая нетрадиционная страсть подействовала разрушительно, мало того, что мальчишки не давали проходу, издевались над ней, родители изъяли несчастную из жестокого социума, поместив в специальный интернат для неполноценных детей. Олег продолжал мелькать на границах нашего сообщества, но сильно сдал и хулиганить прекратил. А чуть позже вся семья переехала в другой город, неизвестно куда, да особо никто и не интересовался. Что-то мне подсказывало, что эта парочка еще появится в нашей жизни, во всяком случае, фильмы и книги про любовь утверждали именно это — не оставят нас в покое ни зависть, ни зло, ни секретная работа наших отцов, где судьба человека не имеет сколько-нибудь достойной цены.

Может именно поэтому, мы с Любой по-особому ценили каждый миг нашего солнечного счастья, может именно вопреки всем условностям недоброго окружения, мы купались в светлых волнах нашей чистой взаимной любви. Впрочем, и нас не обошли стороной испытания нашего целомудрия. Ну, в общественных местах суровые тетки, наученные печальным опытом собственных любовных крушений, разделяли нас по половым признакам настолько жестко, что на пляже мальчишкам увидеть купающуюся девочку можно было только частично, то есть шею и голову, да и то в резиновой шапочке. В походах же, где сумбура было побольше, а бдительность взрослых сходила на нет, могло произойти то, что однажды случилось и у нас.

После праздничной демонстрации, мы как были одеты в торжественные костюмы, такими и погрузили нас в автобус и повезли на самый дальний пляж. Взрослые по поводу праздника сходу занялись устройством пикника. Расстелили байковые одеяла, поверх — клеенку, выстроили композицию из бутылок, банок, кастрюль, прозвучала серия тостов, заработали челюсти, запели под гитару песни. Молодежь немного поела, выпить «по глоточку сухенького» нам не позволили, поэтому ничего не оставалось, как разбежаться по кустам, раздеться и заняться водными процедурами. Мальчики направо, девочки налево, разбежались по местам обнажения, чтобы прямо оттуда — в прохладную воду, с визгом, воплями, брызгами, шутками.

Мы с Любой заплыли дальше всех, нас будто распирала энергия праздника, взрывная сила юности. Достаточно освежившись пока еще холодной водой и все-таки слегка замерзнув, мы выскочили на берег, скрылись в кустарнике из осоки, камыша и лозы. Снял плавки, отжал, надевать не хотелось, решил мокрые плавки сунуть в карман. Пока разыскивал аккуратно сложенную одежду, подпрыгивал, чтобы согреться и вытряхнуть воду из ушей. Тем же примерно занималась и Люба. Так получилось, что мы столкнулись спинами, отпрыгнули в испуге и, не сговариваясь, оглянулись. Наши руки невольно опустились, мы стояли напротив совершенно обнаженные, зачарованно разглядывая друг друга. «Какая ты красивая! Как эта тростинка! Какой ты красивый! Как этот росток ивы!» — прошептали мы вместе. Наши слова, произнесенный вслух, будто разбудили нас, мы резко отвернулись и бросились врассыпную. Вышли из зарослей кустарника с разных флангов, на нас никто не обратил внимания. Мы сели на подстилку рядом, стянули со стола по соленому огурцу, хрустнули, зажевали хлебом, глянули друг другу в лицо, улыбнулись, я еще раз прошептал одними губами так, чтобы никто не услышал: «Ты очень, очень красивая!» Тот случай наверняка запомнился обоим, но говорить об этом не решались.

Что-то острое кольнуло в сердце тогда. Я не мог понять почему, только знал точно — именно сейчас мы сделали первый шаг к расставанию.

Нечто вроде того случилось на соревнованиях по легкой атлетике. Мы первыми пробежали и отпрыгали норматив, вместе вбежали в раздевалку, разделись. В женской душевой из кранов полилась только холодная ржавая вода. Люба с визгом забежала в мою душевую, я уступил свое место, она встала под струю горячей воды, чуть согрелась и только тогда поняла, что мы стоим обнаженные и опять сквозь облако пара разглядываем друг друга. На этот раз она смутилась, выбежала из душевой и уже из коридорчика раздались её «ой, прости, прости, прости!» Из раздевалки мы вышли вместе, по традиции улыбаясь, то ли от смущения, то ли от восторга, направились в кинотеатр на фильм «Морозко». Сеанс был дневной, все нормальные школьники еще учились, а мы после соревнований освободились раньше всех, поэтому успели на чудесный фильм, о котором слышали столько хороших отзывов. И снова, о досадном, чудесном происшествии — ни слова, только воспоминания, и только приятные.

И снова укол в сердце. И снова эта мысль как удар — сейчас мы сделали второй шаг к расставанию.

А однажды, в кафе, где впервые танцевали на людях под песню из музыкального автомата, танцевали медленный, песня была такой бархатной, протяжной… Кажется, то была «Донна мио» Тото Кутуньо. Держали друг друга руками, она — мои плечи, я — её талию, мы слились воедино, раскачиваясь в унисон, мы будто плыли над мраморным полом, нарушая законы притяжения, гравитации, левитации. Словно пьяные, мы шли потом по бульвару, едва касаясь мягкого теплого асфальта, под шелестящими листвой деревьями, сквозь толпу праздно гуляющих людей, под шорох автомобильных шин, как вдруг моя маленькая огромная как жизнь Любовь произнесла: «Нам ведь еще нельзя, правда? Как жаль, если не успеем…» Я понимал, что «нельзя», что это «правда», мне тоже было «жаль», но почему «не успеем» осталось загадкой, которую, впрочем, разгадывал потом не раз и не один год.

Это был третий шаг к расставанию. Последний. Неминуемый.

Как почти всегда в нашей жизни, счастье закончилось на самом взлете. Папа девочки получил назначение — я возненавидел это слово! — и они, всей семьёй переехали туда, откуда письма не приходят. Только раз девочке удалось позвонить. Как чувствовал, что этот звонок мне, что это она — подбежал к черному телефону, сорвал трубку, пахнущую отцовским табаком, и услышал голос, прерываемый помехами:

— Прости, у меня всего несколько секундочек. Ты только помни, я тебя люблю! Сюда идут. Всё…

Кто-то там, далеко, закричал по-военному: «Отставить!», в трубке лязгнуло, громыхнуло и часто-часто запищало — конец связи, конец мгновенному счастью. Как умалишенный стоял босиком на холодном полу, прижимая трубку, стреляющую длинной очередью противных гудков, надеясь на чудо…

После той трагедии — а для меня это была именно трагедия — я даже иногда чувствовал обиду на Любовь. Маленькая девочка с большим чувством в сердце сумела поднять меня на такую головокружительную высоту, на которую, казалось, уже никогда не подняться. Меня окружали девочки, правда же, очень хорошие и симпатичные, но ни одна не могла сравниться с Любовью. Ни одна…

В те печальные для меня дни я оглянулся вокруг себя и обнаружил пустоту. Ни школьные друзья, ни учеба, ни спорт, ни книги с кино — не могли заполнить звенящий вакуум, сгустившийся до состояния черного мазута. Подавленное молчание чередовалось с выплесками агрессии, отчаянная тоска — с воплями площадной ругани. Дерзил родителям, грубил учителям, уничтожал самого себя грязными оскорблениями. Я остро захотел умереть, я искал смерти. На языке чувствовал вкус яда, весь был переполнен ядом. Передо мной неотвязно мелькали сцены самоубийства, в которых действующим лицом выступал я сам. Из радиоприемников, телевизора, со страниц поэтических сборников, из глубин памяти — звучали слова: «Любовь и смерть всегда вдвоём», «мы в детстве ближе к смерти, чем в наши зрелые года», «Свершилось: мы умерли оба, два белые, белые гроба», «Погиб поэт! — невольник чести, пал, оклеветанный молвой».

Не думал, что такое могло произойти со мной. Совсем недавно был уверен, что любовь улучшает, очищает, но никак не опускает до уровня ниже некуда. А ночью, глухой и черной, когда сердце металось в груди подобно испуганной собаке, пот катился по телу, лицу на смятую простынь и комковатую подушку, я оказался на узкой тропинке.

Слева, в полушаге от меня, зияла бездонная черно-фиолетовая пропасть, справа, касаясь локтя, вздымалась в самое звездное небо, отвесная скала. От взгляда в пропасть кружилась голова, от страха сжималось сердце. Мне туда никак нельзя, там погибель. А как вскарабкаться по отвесной скале вверх я не знал. Так и стоял на узкой полоске земной тверди, ожидая хоть какой-то подсказки. Наконец, отвернувшись от мертвенной бездны, поднял глаза в небо и с восхищением предался созерцанию звездной живой пульсации. Невидимая мягкая сила бережно подхватила меня и стала поднимать вверх. Я не видел ни одного живого существа, но был уверен, что меня сопровождает некто добрый и могучий. Не слышал ничего, кроме раскатистого грохота сердца, но между ударами пульса несколько раз прозвучали слова о любви. Наконец, полёт к звёздам, сквозь звёзды, в зовущую высоту завершился.

Не оглядываясь, я увидел себя крошечным созданием, стоящим перед стеной прозрачного огня, и там, за переливами мягкого света сумел разглядеть, сначала глаза, потом говорящие уста, потом лицо. Прозвучали чудесные слова, которых не доводилось услышать раньше. Я их не понимал умом, но принял, как младенец материнское молоко, без сомнений, как саму жизнь, как возможность её продолжения. Меня окутало облако любви, но не той, что я привык называть этим огромным многогранным словом, а любви Божественной, побеждающей страх, дарующей надежду. Я ощутил себя маленьким ребенком, понимающим не умом, а сердцем, крошечным сердцем с кулачок младенца, вмещающем всю премудрость вселенной, раскрывающей безграничные пространства, полные света. Я доверился этой доброй силе, принял её и умылся волной благодарности.

Проснувшись, пытался вспомнить чудесные слова, вернуть себе ту бесконечную любовь, от потери которой почувствовал голод, ощутимый не телом, а душой или даже духом. В тот миг, продлившийся по значимости на годы, я ощутил себя в начале пути, а моё недавнее отчаяние — муками рождения.

Осталось на сердце чудесное, непередаваемое ощущение погружения в облако света. Доброго, зовущего света. С тех пор приходилось немало слышать такие таинственные слова: «свет невечерний», «свет истины», «свет, изгоняющий тьму» — когда они звучали, в душе вспыхивало облако света, и я невольно возвращался в ту ночь мучительного возрождения, ночь потери любви земной и обретения любви небесной. И свет звал меня, и я шел к нему. Отныне и всю жизнь.

Опять погрузился в сон, на этот раз обычный, спокойный, оздоравливающий. Проснулся вот только совсем другим. Я еще не понимал масштаб изменений, только догадывался, что предстоит большая работа души, в которой помогать моему бессилию отныне станет всемогущая сила любви. …И впервые, со времен охватившего меня отчаяния, я улыбнулся. Так улыбаются только дети малые и старики перед блаженной кончиной, а еще влюбленные впервые мальчики и девочки.

Практический психоанализ

Тем вечером впервые прозвучало слово «зависимость». Брат отца, мой дядя, — пожалуй, единственный человек, которому я сумел открыться. Во-первых, он был циником, в широком смысле слова, то есть ему всё в этой жизни было по барабану. Это мне нравилось, потому что ни родительских истерик, ни осуждения от дяди Жоры ожидать не приходилось. А во-вторых, он был профессиональным психиатром, то есть, по его словам, врачом объективным.

— Ну, ладно, племяш, давай свой анамнез. Что томит твою тонкую чувствительную душу? А то, знаешь, выпить хочется.

— Не могу я так, сразу, — смутился я. — Это так…

— …Интимно?

— Да, пожалуй.

— Тогда, юноша, дозревайте, а я того, несколько себе позволю. — Он встал и сделал первый шаг по направлению к бару, откуда весело поблескивали пузатые темно-зеленые флаконы.

— Э-ей, дядя Юра, если ты уйдешь, тогда уйду и я.

— Пожалуйста, иди, я тебя не держу. — Он остановился и повернулся ко мне, в ожидании волевого поступка.

— Любовь у меня!.. — выпалил я, втянув шею.

— Видишь, как просто! А в чем проблема? Она тебя бросила? Изменила? Умерла?

— Нет, что вы! Ее родители увезли очень далеко, в закрытую часть. Настолько закрытую, что ей оттуда никогда не выбраться.

— Понятно, — протянул дядя. — это вроде того полигона, на котором твой отец медленно загибается. Из него тоже слова не вытянешь, что там испытывают, какая радиация, сколько ему жить осталось. Ну и работку выбрали они себе — отец и твой будущий тесть.

— Всё шутите? А мне как-то совсем не весело.

— Это потому, что ты еще не научился отражать нападки судьбы, а попросту говоря, чихать на всё. — Он поднял палец, привлекая внимание. — Итак, что мы имеем: уехала девочка, ей оттуда не выбраться. Ну и ладно! Не успеешь оглянуться, как встретишь другую, еще краше — и затеешь новый роман в трех действиях: влюбленность, охлаждение, разочарование — всё как обычно. А что, парень ты симпатичный, умный, спортивный, как сам признался, стихи пишешь. Да ты просто находка для любой нормальной девчонки.

— Я не такой, — буркнул я, готовый встать и немедленно уйти. Дядя стал меня сильно раздражать. — У нас всё очень серьезно.

В тот миг и прозвучало это слово!

— Э-э-э, парень, да у тебя ярко выраженная зависимость! Но ты не унывай, вылечим тебя. Нет такой психической крепости, которую бы не взял современный психиатр. В конце концов, сейчас есть целый арсенал средств: психотропные, нейролептики, лоботомия, гипноз, гильотина, в конце концов, — выбирай на свой вкус.

С гипнозом я уже познакомился — дядя применял его в общении чисто автоматически. Но я, по совету того же психического родственника, научился его блокировать — закрывался в раковину души. Представлял себя раком-отшельником, находил в своем воображении раковину побольше, со всеми удобствами, — залезал внутрь и с треском захлопывал створку, непосредственно перед ноздреватым носом дяди. Иногда после очередной попытки гипнотического воздействия даже смеялся ему в лицо, чем вызывал раздражение и острое желание «несколько позволить себе». Это про гипноз. Остальные средства также решительно отверг, встал, и пока дядя занимался тщательным изучением содержимого бара, сменил обувь и решительно вышел наружу.

Улица встретила неприкаянного пешехода запахом тлеющего торфа, рабочей толпой, поспешающей домой, к ужину под телевизор, потоком шипящих автомобилей и унылым запахом вчерашнего борща. Суета сует и всё суета, сказал бы старик Соломон Давидович.

Впервые за долгие годы я ощутил такую жуть в душе, которую поэты философского направления называют вселенским одиночеством. Хотелось плакать, но плакать не получалось. Смотрел на прохожих и раздумывал, кому бы настучать по репе, но, как назло, встречные люди попадались весьма симпатичные, они даже улыбались, шептались о планах на вечер, вызывая у меня во рту лишь подобие послевкусия молочного шоколада. Я достал из кармана прихваченную с дядиного чайного стола половину шоколадки «Наша марка», откусил и зашагал дальше, навстречу ветрам.

«Э-э-э, парень, да у тебя ярко выраженная влюбленность!» — прозвучал в районе правого среднего уха голос далекой Любы, с интонацией психиатрического дяди. «Что мне делать, Любовь? Как жить без тебя?» — простонал я, мысленно ползая по вертикальной стене палаты лепрозория. — «Ну уж точно не впадая в уныние!» — На этот раз, Любовь заговорила обычным приятным голосом с обычными мягкими интонациями. — «Ты получил моё письмо?»

Ну наконец, появилась цель, блеснула надежда! Не обращая внимание на ворчание прохожих за спиной — я их расталкивал, поливая каскадом брызг из лужиц под ногами, — полетел домой, к почтовому ящику. В том вечно грохочущем пустотой ящике сквозь дырочки белел конверт. Трясущимися руками, непослушными пальцами, отсортировал на связке крошечный ключ, с четвертой попытки попал в скважину, откинул нижнюю челюсть ящика, поднял с керамического пола беглый конверт. Поднялся на второй этаж, сел на подоконник, аккуратно надорвал конверт, извлек листочки. На конверте, на каждом тетрадном листе в углу стоял бледно-голубой штамп «Просмотрено военной цензурой». Как наяву привиделся солдатик в очках, нет — конечно, офицер и уж точно без очков — с ехидной улыбкой читающий любовное письмо, нехотя штампуя каждый лист. Цензор растаял, на его месте появилась девочка Люба, стоило мне прочесть первую строчку письма:

«Дорогой, любимый человек! Мой герой, мой единственный мужчина!

Пишу эти строчки, а передо мной через старенький стол с инвентарным номером стоишь ты и улыбаешься так, как только ты умеешь. Ах, как мне нравится твоя улыбка! Улыбайся чаще, пожалуйста. Помнишь, Есенинское «Письмо матери»? Я, конечно, чуть переделала: «…ты, тая тревогу, загрустил вдруг шибко обо мне…» О, не надо, не грусти, не тревожься. Ты всегда рядом со мной, я всегда рядом с тобой. Помнишь, как мы с тобой учились разговаривать друг с другом без слов, молча? Наверное, пришло время использовать это умение в жизни.

Всю дорогу, пока мы ехали сюда, я разговаривала с тобой, а ты мне отвечал. Может быть, поэтому я не чувствовала одиночества. А ты? Прошу тебя, не унывай и не грусти — мы с тобой вместе навсегда, и никто никогда нас не разлучит. Это же так здорово, что мы с тобой встретились, а я набралась смелости и решилась на самое главное в жизни Признание. Ты не представляешь, как я трусила, как тряслись мои руки, подкашивались ноги. Если бы ты в тот миг сам не сел в траву, я бы точно упала от страха.

До того дня в школьном летнем лагере мы с тобой виделись сто раз. Много дней, когда я видела тебя, чувствовала теплый ветерок, который ты посылал ко мне. Ничего такого, что заставило бы меня признаться тебе в любви. Тот ветерок стал с каждым днем крепчать: то девочки из нашего класса признались, что влюблены в тебя, то неожиданно улыбнешься мне, то услышу твой разговор с друзьями. А еще признаюсь тебе в том, что подглядывала за тобой во время волейбольного матча. Ты здорово играл, был таким красивым, а я приоткрыла дверь в спортзал, глядела в щелку и страшно завидовала тем мальчикам, с которыми ты играл в одной команде, обнимался с ними, подбадривал, хлопал по плечам и улыбался. И вот наступил тот самый день, когда я вдруг поняла, что ты самый лучший, самый дорогой человек в моей жизни. И я решилась на то самое Признание. Прости меня, если я тебя огорошила, если выглядела нахальной или еще какой неправильной девчонкой. Но ты меня тогда понял, ты меня принял, и всё у нас получилось.

Знаешь, о чем я часто думаю в последнее время? Кто нас соединил? Кто нашим сердцам подарил такое сильное красивое чувство? Ведь это точно не «что», а Кто — живой, сильный, светлый, умеющий рассмотреть в глубине сердца человека эту потребность любить. Вот загадка нам с тобой! Разгадывать ее придется всю жизнь. Правда ведь!

И еще я обязана сказать тебе что-то серьезное. Ведь мы с тобой пока не самостоятельные люди. Наши отцы заняты очень важной работой. Давай договоримся. Если мы не сможем быть вместе, обещай мне, что ты найдешь себе добрую заботливую девушку и создашь семью. Пусть я останусь для тебя хорошим верным другом, но мне совесть не позволит неволить тебя или обязывать испортить личную жизнь.

Как сказала мама, у мужчин имеются свои физические потребности, ты очень скоро повзрослеешь и почувствуешь, насколько они сильны. Я буду последней эгоисткой, если встану на пути твоего счастья. Пообещай, пожалуйста, когда придет время, ты выполнишь нашу договоренность. Когда придет это самое время, ты узнаешь сам. Тот самый Кто, который ведет нас за руку по жизни, обязательно тебе подскажет.

Если это письмо будет первым и последним, ты не переживай. Значит так нужно. Кому? Тому самому Кто. И пусть у тебя будет всё на отлично. Ты хороший человек, и ты это заслужил. Прости и прощай, мой дорогой! Твоя, только твоя Любовь».

Сидя на холодном подоконнике, читая письмо любимой девочки, я смеялся и плакал, возражал и соглашался, а когда дочитал до строчки: «ты найдешь себе добрую заботливую девушку и создашь семью» — вскочил и даже ругнулся: «не дождётесь!» …Впрочем, после трезвого и разумного объяснения столь взрослых слов девочки, я снова загрустил — видимо, нас ожидают такие испытания, о которых можем только догадываться или видеть в страшных снах.

Следом за словами, среди которых появился таинственный Кто, я погрузился в сокровенные глубины души. Вспомнилась одна чудесная старушка, с помощью которой удалось прикоснутся к великой тайне.

В ту эпоху всеобщего помрачения, словно в бушующем океане, нет-нет, да выступит из холодной воды островок истинного света. Носителем такого отголоска истины стала скромная тихая бабушка из нашего двора. Она всегда улыбалась, но так по-доброму, так застенчиво, а мы ловили светлые лучи, исходящие из ее стареньких глаз. Увидев из окна первого этажа нас с девочкой, сидящих на опустевшей лавочке, она выносила тарелку с пирожками, накрытыми белой салфеткой с вышивкой. Приоткрывала уголок и протягивала нам. Мы с аппетитом набрасывались на еду, почему-то на свежем воздухе те пирожки казались необычайно вкусными, а бабушка Дарья Михална улыбалась нам, наверное, вспоминая своих детей, разъехавшихся по городам. Однажды она пригласила нас в гости. Взрослые строго-настрого запрещали нам ходить «по чужим домам», но мы согласились и вошли в пустую квартиру старушки. Здесь полы всюду выстилали домотканые половики, на подоконниках царили пышные цветы, а в углу гостиной висела полочка с иконами, подсвеченными огоньком лампады. Чуть ниже икон выстроился ряд фотографий в рамочках, оттуда как из окон вечности внимательно смотрели на нас серьезные усатые мужчины, женщины в платочках, дети, много детей. Чуть левее от икон висела полочка с книгами. Люба застенчиво перекрестилась, подошла к книжной полке, оглянулась на бабушку Дарью, та молча кивнула. Девочка осторожно вынула из книжного ряда самую большую, открыла на закладке, приблизила к лицу, вдохнула запах ладана и с книгой в руке присела на стул у круглого стола.

— Можно почитать? — полушепотом спросила Люба. — Хотя бы полстранички.

— Почитай, Любушка, а то у меня глазоньки почти ничего не видят.

— Можно отсюда, где заложено?

— Читай, милая, это Нагорная проповедь Иисуса Христа.

Я стоял, не решаясь присесть на свободный стул. Ничего подобного в своей жизни не слышал. Мне посчастливилось присутствовать при очень важном таинстве. Каждое слово прожигало душу до самого дна, достигая незримым светом до мрака души, изгоняя страх, глупость, лень, зарождая острый интерес к жизни, такой глубокой, таинственной и бесконечной. Девочка произносила чудесные слова, от которых по спине сыпали мурашки, на лбу выступал пот, а сердце отзывалось мягкой пульсацией.

«Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся. Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими. Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас».

— Дарья Михайловна, как это красиво! — воскликнула Люба, смущенно прикрыв рот ладошкой. Потом уже тише: — Неужели эти слова никто не слышал? Как же так? Это же перевернёт душу каждого человека…

— Это слова Господа Бога, — тихо сказала бабушка. — Он так с нами говорит.

— Почему же мы ничего об этом не знаем? — сдавленным шепотом спросил я.

— Придет время, и все узнают, — сказал бабушка, — все услышат. Только вы уж, пожалуйста, меня не выдавайте. А то вам же за это попадет. Время еще не пришло, ребятки.

— Вот уж чему нас взрослые научили, — хмыкнул я, — так это молчать и хранить секреты. Так что, Дарья Михална, не беспокойтесь.

— Зато нам будет, о чем помолчать, — сказала Люба. — Эти слова теперь будут с нами всю жизнь.

— Слава Богу… — тихо произнесла бабушка. — А теперь прошу на кухню. Я вам пирожков напекла. У меня и чаёк, и вареньице есть, вкууусное!

Самое неправильное, самое противное было то, что эти слова из Евангелия вскоре забудутся. Их вытеснят другие тысячи слов, услышанных в школе, по телевизору, от друзей и взрослых. И только через многие годы, миллионы мгновений боли, тоски, одиночества — станут пробиваться сквозь толщу нашей всеобщей тупости робкие ростки великой истины.

Видимо я настолько глубоко погрузился в потаённые пласты памяти, что оставался в неподвижности до того времени, пока сосед с доберманом с третьего этажа не спустился, кивнул мне, а собака шаловливо цапнула меня за ногу — тут-то и очнулся. Я получил еще один импульс — и это меня увлекло… как там у кого-то из великих: «Это будет посильней, чем «Фауст» Гете»!

Как предвидела моя Любовь, как напророчила, дальше события стали развиваться по самому негативному сценарию. Мой отец получил своё — столь ненавистное мной назначение — мы в авральном порядке собрали вещи и срочно вылетели в другой город. Пока мы паковали вещи в контейнер, в нашу квартиру стали заселяться новые жильцы. Новый хозяин нашей «старой» квартиры напоминал бегемота в огромных зубах и бородавках. Я предупредил о поступлении почтовой корреспонденции от друзей, он посмотрел на меня, как на пустое место, буркнул: «Ну и что!» — в ту минуту я понял, что больше ни одного письма от Любы не получу, он их просто выбросит, из вредности. Так и вышло.

Рокировка

Сначала мы переехали в Сибирь, там отец строил сверхсекретный объект. Потом отца перебросили в Подмосковный ядерный центр. Следом — в Москву.

— Сынок, это совершенно секретно, слышишь! Мне посчастливилось участвовать в разработке ядерного двигателя для летательных аппаратов. Представляешь, поместить громадину ядерного реактора в трубу диаметром в полметра!

— Извини, пап, но это секрет полишинеля. Сейчас только ленивый об этом не пишет в открытой прессе. — Я из кипы журналов достал два с моими пометками красным фломастером и протянул отцу.

— Да! Какая досада! Тут, пожалуй, и до измены один шаг. Ты представляешь, если эта информация попадет в руки врагов!

— Да уже попала, — кивнул я в сторону журналов. — Над этой проблемой работают в десятках закрытых научных центров многих стран. Только наша оборонка вырвалась вперед, и только такие ученые мужи как ты способны довести дело до испытательного образца.

— Так вот почему мне поручили читать лекции по этой теме! Представляешь, сынок, лекции, регулярные командировки на полигон, участие в испытаниях — и это всё на мне! Как же я счастлив! А ты не хочешь пойти по моим стопам! Может подумаешь, время есть.

— Нет, папа, должен же хоть кто-то в семье заниматься не войной и миром, не разрушением, а созиданием.

— Ты, конечно, в чем-то прав… Только обещай еще подумать.

— Ладно, пап, подумаю еще разок, но не больше.

В Москве наша мама как-то быстро превратилась в столичную даму. Вместо приготовления семейного ужина, ожидания папы с работы и моего воспитания, стала пропадать на концертах, вернисажах, задерживалась до утра в богемных компаниях. В один не очень приятный вечер, когда мама вернулась домой, пропахшая запахом сигар и коньяка, увиливая от моего сурового мужского взора, была перехвачена мною на полпути из коридора в спальню. Видимо, наша богемная мама находилась в состоянии предельной пьяной откровенности, поэтому на мои вопросы ответила просто и ясно.

— Мам, тебе не кажется, что твои столичные замашки слишком быстро превратились в привычку?

— Да, сынок, дорвалась твоя мать до настоящей богемы. Наконец-то исполнилась мечта всей жизни.

— Кажется, я теряю мать, а отец — верную супругу.

— Ой, брось ты эти свои провинциальные привычки. Здесь все так живут.

— А по-моему, твое поведение и есть тот самый комплекс провинциала, который не дает покоя и гонит деревенского жителя в город, потом — в мегаполис, потом — в столицу, а потом — в Нью-Йорк — Лондон — Париж.

— А что, это идея! Разве ты не хотел бы жить в Париже?

— Нет, мне хорошо везде, где душа спокойна.

— Ну ладно, сын, если хочешь правды — получи!.. Твой отец уже много лет, как перестал исполнять супружеский долг. Слышал, поди, о такой заразе, как радиация! Вот ее, проклятую, и обвиняй. А меня — слышишь! — не смей. Я нормальная здоровая женщина, к тому же как говорят мужчины — красавица!

— И по этому поводу, решила предать мужа, сына, семью?

— Только не надо мне мораль читать, щенок! Я буду жить так, как мне нравится. Жизнь, между прочим, одна. Кстати, отец твой в курсе, и он не против. Знает свою слабость. Так что закрой рот и больше ко мне не приставай! — Выкрикнула напоследок и, подняв подбородок, скрылась за дверью спальни. Секунду спустя, оттуда раздалась музыка, хрустальный звон, еще через пять секунд — громкий храп. Я на цыпочках вошел в родительскую спальню, выключил радиолу, погасил тлеющий окурок в пепельнице, во избежание пожара, накрыл маму в вечернем платье покрывалом и покинул помещение.

Я не стал передавать отцу суть моего разговора с мамой. В конце концов, он и так уставал до обморока. А через неделю мама объявила, что от нас уходит и… собрав вещи, ушла. Верней уехала на роскошном Крайслере, хозяин которого даже не вышел помочь погрузить чемоданы в багажник. Мы с отцом помахали ручкой из окна. Молча выпили по рюмке коньяку и разошлись по комнатам.

Всю ночь после маминого отъезда я видел во сне мою маленькую большую Любовь, мы ходили по аллеям парка, взявшись за руки, улыбались и молчали. Нам было хорошо вдвоем. Подумал тогда, как же я счастлив, что у меня есть такая верная кроткая возлюбленная. Как же счастлив мой отец, что у него есть работа, важная, ответственная и… убийственная.

И все-таки мы с отцом переоценили свою житейскую практичную мудрость. Он маялся от бессонницы, я — впал в депрессию. У нас всё валилось из рук, трудно было сосредоточиться на чем-то серьёзном. Сам я тоже ругал себя последними словами, ну кто ты такой чтобы вмешиваться в отношения родителей, тоже мне судья нашелся, общественный обвинитель!..

Отец почти круглосуточно стал пропадать на работе, меня избегал, в глаза перестал смотреть, видимо, обвинял меня в том, что я спровоцировал уход мамы из семьи.

Однажды поздно вечером отец выпил лишнего и позвал меня на кухню. Пожалуй, впервые увидел его таким — растерянным, озлобленным, одиноким. Он молча смотрел на меня и с минуту пытался что-то сказать, боролся с рыданиями, наконец выпил половину стакана прозрачной жидкости с резким запахом, выдохнул и произнес:

— То, что я сейчас тебе скажу, тебе не понравится. Но выслушай меня и не перебивай. Тебе скорей всего это неизвестно, но у меня много друзей и знакомых. Много лет я подсознательно наблюдаю за их семейной жизнью. У всех — понимаешь, у всех — в личной жизни полный раздрай. В лучшем случае, муж и жена терпят друг друга, а чаще — просто ненавидят, кто тихо, про себя, а кто и со скандалами и даже побоями. Да еще наша работа — она такая… Ну, о радиации тебе известно… каждый из нас по две-три смертельные дозы в себе носит. Не зря нам советовали завести детей как можно раньше, пока мужская сила еще имеется. А женщине только этого и надо. Ты сам посмотри — кино, телевидение, театр, поэзия, романы, мода, одежда, реклама — на триллионы долларов! И всё ради того, чтобы спариться с мужчиной, по ходу дела, обманывая саму природу — ведь всё это не для зачатия детей, а ради получения животного низменного удовольствия.

— Пап, ты же знаешь, у меня не так! — вставил я свою фразу.

— Не перебивай отца родного! — крикнул он визгливо. Опустил глаза и уже тише: — Прости. О чем бишь я… Ты, сынок, можешь, конечно, выкинуть из головы мои слова, только пройдет время и обязательно поймешь: не уйти тебе от нашего мужского проклятия. Посему, вот тебе моё отцовское слово: не ставь в этой жизни на женщин! Дело! Настоящее мужское дело — вот, ради чего стоит жить и… умирать. Наши… изделия — они спасают от гибели миллионы людей. Пока мы создаём ядерный щит — никто нас не завоюет, а если и сунется, так огребёт — в пыль превратим. Сейчас на самом верху обсуждается вопрос о применении в будущей войне маломощного ядерного оружия. А это одна крошечная штучка — и нет половины вражеской территории. Да, создатели таких изделий, скорей всего и до пятидесяти не доживут, но мы хотя бы знаем, ради чего живем, ради какой великой цели терпим издевательства наших жён, предательства и подлость. Сынок, запомни: только настоящее дело оправдывает жизнь мужчины.

Отец замолчал, просел, размяк, попытался встать со стула, я ему помог. Довёл до кровати, уложил и вышел из опустевшей спальни, прикрыв за собой дверь. «Бедный, бедный Робби!» — повторял я слова попугая из «Робинзона Крузо» Даниэля Дефо. В окружении множества зверей и птиц, роскошной природы и океана, Робинзон был совершенно одинок. Бедный, бедный Робби… В ту ночь мне спать не пришлось. То печальное морщинистое лицо отца, то улыбающееся моей маленькой Любови, то отцовские отчаянные рыдания, то утешающая улыбка моей возлюбленной с мягким шепотом — сменяли одно другое, вздымая меня на волне к синему небу и опуская в черную бездну. Бедный, бедный отец, бедный, бедный я…

Наконец, отец с чувством явного облегчения уехал в длительную командировку.

Декаданс

В краткие минуты ночного забытья пришел ко мне сон, долгий, вязкий, абсурдный, может быть, именно поэтому обнадеживающий. Я брёл по дороге, наверное, символизирующей жизненный путь. Там, впереди, обозначились преграды, реяли миражи, закручивались водовороты, летели пули, отражаясь от невидимой преграды, лили дожди, сыпал град. Всё это я должен преодолеть, но в конце пути сияла жемчужина, и я догадывался, что за драгоценность ожидает меня.

Сон плавно перетёк в реальность, выплеснув мою банальную телесность на сырую улицу, зажатую жесткими стенами домов. В голове обнаружилась звенящая пустота, сегодня как нельзя кстати соответствующая настроению.

Отец мой всегда мало интересовался бытом, называя уничижительно суетой, бытовухой, банальщиной. После ухода мамы, бытовая брезгливость достигла максимальных значений — и вот результат: он столуется в закрытых государственных буфетах, столовых и ресторанах с трехдневным усиленным питанием, а его сын — то есть я — подчистив запасы еды в холодильнике, который день пытается унять голодные спазмы и громкое урчание в животе и элементарно хочет есть, впрочем это позавчера хотел есть, а сегодня, простите, жрать… И ладно, если бы в карманах шуршали бы хоть какие купюры и звенела медная мелочь, бы-бы-бы… но и этого нет, из-за чего процесс питания организма несколько затрудняется.

Зато находясь на грани голодного обморока, ступая по краю бездны отчаяния, чувствую, как во мне происходит таяние айсберга гордыни, обнажая из-подо льда островки весенних проталин с подснежниками, благоухающими нежным ароматом смирения.

Не чуя под собой ног, влекомый неизвестно кем, куда и зачем, я шагал по Тверской, Бульвару, Арбату, лавируя между силуэтов, касаясь чьих-то плеч, пересекая трассеры взоров, вдыхая пар от дыхания сотен незнакомых, до боли в груди родных людей. В момент единения со всеми и с каждым ко мне потянулись руки, зовущие, приглашающие, согревающие — тут до меня дошло, что к народу пришли праздники, из тех, которые отмечают по многу дней. Я переходил из одной шумной компании в другую, из одного старого дома в другой, еще более ветхий. Отсюда, из бурного потока добрососедского гостеприимства, мой сталинский дом в номенклатурном поселке казался островком отчуждения. Распахнутые настежь двери здешних коммуналок, пахнущих борщом, томатом, жареным луком, нафталином и сапожной ваксой — так приятно отличались от мрачных коридоров с тишиной за дубовыми дверьми и зашторенными окнами в человеческий рост в моем доме, наполненном мертвенной безучастной пустотой.

Меня кормили до отвала улыбчивые морщинистые старушки в байковых халатах, наливали в граненные стаканы мутное «своё» лукаво подмигивающие старички в тельняшках. Их дети, внуки, торгующие в сотнях рядами выстроившихся палатках старым барахлом, хлопали меня по плечу и звали торговать вместе, мол, несут со всех домов, не успеваем продавать охочим иностранцам и гостям столицы, так что богатство само в руки течёт. Боже, как я любил этих простых людей с неправильной речью, допускающих порой невинное сквернословие, пахнущих потом и дымом дешевых папирос, рассказывающих анекдоты о правителях и новых временах. Здесь бандиты, хулиганы и «откинувшиеся из мест лишения свободы» сидели за одним столом с аристократами и театралами, с блюстителями порядка и народными артистами в заштопанных брюках и пожелтевших манишках под фрак, проданный в прошлом месяце — и был между ними такой гармонический «консенсус», о котором даже мечтать горбачевские «перестройщики с ускорителями» не смели.

Старинные иконы и картины в бронзовых рамах по стенам соседствовали с плакатами группы «Кисс», выпустившими наружу длинные языки, вырезками из журнала «Советский экран» с фото Марецкой и Фатеевой, Луи де Фюнеса и Марлона Брандо. Здесь надрывно скрипели старинные столы, покрытые клеёнкой, и стулья из довоенных гарнитуров, укутанные в холщевые чехлы, матово поблескивал дулёвский фарфор и тяжелые столовые приборы из литого серебра.

Совершенно не заботился о ночлеге, мне приходилось проводить ночь в общем коридоре на скамье, скорей всего принесенной из сквера, утром я обнаруживал себя в огромной ванной на львиных бронзовых лапах, случалось отключаться на антикварном унитазе с клеймом «1887», заставляющем себя уважать подобно дядюшки Онегина, под нетерпеливый стук снаружи, будивший не хуже эпического сержанта из зонга Высоцкого: «Приятно все же, что нас здесь уважают. Гляди, подвозят, гляди, сажают. Разбудит утром не петух, прокукарекав, Сержант подымет, как человека».

Чуть позже, когда мне удалось влиться в струю празднующего народа вполне гармонично, вполне привычно, у меня появился выбор, которым хотелось воспользоваться для изучения быта центровых жителей. Актриса кукольного театра Образцова — Нинель — предложила осмотреть одну из комнат, выделенных из одной большой раздвижной ширмой. Стюардесса из Шереметьево-2 Таня, прикрыв янтарные очи густыми ресницами, объявила, что сегодня вечером улетает в Париж, оставляя комнату пустой, так что никто меня не побеспокоит. Пьяный поэт-маньерист Жан Трэбьен, родом из Омска, пренебрежительно махнул рукой в сторону девушек и позвал в свою студию, которую он своими руками выгородил кирпичом из непозволительно огромной ванной, и я отказался только потому, что устал выслушивать его декадентские вирши, изливавшиеся из его накрашенных черной помадой губ непосредственно в мою ушную раковину.

Художник-импрессионист Тихон Закордонский не только затащил меня в свою студию, но засадил за белый холст на циклопическом мольберте, смахивающем на гильотину, вручил кисти с красками и велел писать, что на ум взбредет. Мне приходилось заниматься малярными работами, поэтому я довольно быстро покрыл белую поверхность аляповатыми пятнами кислотных цветов и даже подобрал название картины — «Последний сон перед пробуждением летним утром». Тихон долго с явной завистью разглядывал мой «шедевр», мычал, ворчал, садился на пол, вскакивал, пока я не подарил ему картину. Пришлось пообещать никому не открывать авторства полотна, не требовать гонорара, за что он предложил заходить при случае, ткнул пальцем в пыльный угол мастерской, где небрежно валялись краски, холсты, картоны, наборы кистей: «Вот это всё твоё! Если захочешь!» Ночевать у него я воздержался, во избежание утренней головной боли, в виду устойчивого запаха ядовитых подольских красок и обязательного возлияния технического спирта, вынесенного другом, художником-оформителем, из недр приборостроительного цеха завода имени Красной Пресни.

Актриса-кукольница слишком жарко прижималась ко мне, обещая незабываемые ночные ощущения, окутывая меня дымком анаши. Милая скромница, вылетающая вечерним рейсом в столицу Франции, показалась мне слишком опасной в качестве альтернативы моей возлюбленной — вызывающе красива и профессионально вежлива была Танюша, и уж больно завистливыми взглядами обжигали девушку соседки по коммуналке, бедная девочка, как же тебе нелегко с такой-то внешностью.

А вот пожилая актриса, польская красавица Инга Строманская из Вахтанговского театра была со мной столь любезна, что отказать ей не смог, за что был отблагодарён восторженным сочувствием по поводу моей верной любви к моей маленькой большой Любови. Из всех женщин она одна почувствовала, что «моё сердце занято навечно» и только спросила, не нужно ли ей подключить свои связи для поиска пропавшей невесты. И хоть её хлопоты и оказались пустыми для моей засекреченной возлюбленной — все равно приятны они были для меня, особенно в те непростые дни.

Пока Инга звонила кому-то из своих власть имущих поклонников, из ламповой радиолы «Урал», в части её проигрывателя грампластинок, звучала незнакомая песня, конечно же Вертинского, кого же еще слушать в столь декадентском настроении в столь антикварном доме, как не Пьеро с грассирующим надрывом:

Это всё, что от Вас осталось, — Пачка писем и прядь волос. Только сердце немного сжалось, В нём уже не осталось слёз. . . .

Всё окончилось так нормально. Так логичен и прост конец: Вы сказали, что нынче в спальню Не приносят с собой сердец.

— А по поводу вашей сбежавшей матушки, — сказала она мягко, положив трубку и завершив прослушивание песни, — вот, что позвольте сказать. Не ругайте её. Каждая красивая женщина просто обязана сделать в жизни кучу ошибок — на то она и дана, эта красота проклятущая. У меня в жизни было много достойных мужчин, каждый раз думала: вот она, настоящая любовь. А теперь оглянитесь — где они? Одна-одинешенька в двух комнатах в самом центре города, в самом конце жизни. — Пожилая дама осушила четвертую рюмку французского коньяка, перевернула пластинку. — Примерно то же будет и с вашей матушкой. А когда она вернётся, вы ее не ругайте и не прогоняйте, а примите с миром, как мудрый мужчина. И простите!.. А я вам за этот сыновний благородный поступок вот что подарю! — Она протянула морщинистую руку с отвисшей кожей к шкатулке, откинула резную крышку, достала перстень с черным агатом и протянула мне. — Прошу, не отказывайтесь! Это у меня сам товарищ Берия оставил. На камне можно выгравировать какую-нибудь красивую фразу, например, как у царя Соломона: «Проходит всё, пройдёт и это». А вот это, когда разыщите, подарите своей возлюбленной. То, что вы о ней рассказали, вполне соответствует образу этого ожерелья. — Она извлекла из шкатулки большую жемчужину на цепочке и протянула мне. — А это вам, пока не начнете зарабатывать приличные деньги. Вам же надо будет на что-то покупать еду. — Из шкатулки же достала небольшой бумажник из змеиной кожи, в котором позже обнаружил полторы тысячи долларов. — Не удивляйтесь, мой мальчик, у меня наступило такое время, когда пора раздавать долги. Когда придет старость, вы меня поймёте. Я вам пророчу многая лета и достойную старость. Сейчас же берите и не вздумайте благодарить или возвращать.

Я молчал, чувствуя, как по щекам ползут капли соленой влаги. А в голове стучала кровью фраза: «Какая женщина! Какой человек!»

— И вот что, — сказала она напоследок, — заходите ко мне в любое время дня и ночи. Буду рада вашему приятному обществу. Как видите, здесь у меня имеется комната для гостей с кроватью. С удовольствием накормлю голодного, намою грязного, успокою плачущего, просвещу заблудшего. — Она протянула руку в сторону книжного шкафа с Библией и фолиантами с тесненным золотом крестом на корешках. — Стукнула пальцем себе по лбу. — Совсем забыла! У меня же еще дачка в Салтыковке. Мой поклонник из генералов построил там теремок, посадил малину, разбил газон, наставил скамеек, провел канализацию, освещение — да и отошел от земных дел. А я туда два раза в год езжу, малинки собрать, да взносы оплатить. Так что отпишу вам, а вы берите себе с Любашей, живите на здоровье, пусть детки ваши по травке побегают.

— За что-о-о?.. — сдавленно просипел я, контуженный эдакой немыслимой добротой.

— За верность, мой мальчик! За вашу верность возлюбленной. Поверьте старухе, это самая большая ценность в жизни.

Вернувшись из дальнего похода к себе домой, обнаружил четвертинку тетрадного листочка в клетку, торчащего из дверной щели. Развернул, прочел: «Позвони мне два раза. Михална», позвонил в соседнюю дверь, открыла дверь старушка Анна Михайловна. В руках она несла алюминиевую кастрюльку с борщом, сверху ее накрывала эмалированная миска с котлетами.

— Вот, значица, батюшка ваш позвонили, выслали мне телеграфом денюшек и велели пока они в командировке, сварить вам борща и накрутить котлет. Так вот берите, ешьте на здоровье, только не забудьте подогреть, а то пока вас ждала, всё остыло. Приятного аппетита!

Значит, не забыл отец обо мне, позаботился! Спасибо тебе! И тебе, Михална, добрая душа! Все-таки приятно осознавать, что тебя помнят, тебя кормят и даже окружают таким уютным добрым теплом, как в арбатских коммуналках.

Расширение

…И тут снова в моей жизни появился дядя Юра, психиатр, профессиональный циник, обаятельный прохиндей. Оказывается, мы с отцом по нему соскучились, оказывается он по мистической интриге переехал в столицу, чтобы организовать кабинет психологической помощи для работников одного из силовых ведомств, которое даже называть следовало страшным шепотом, с оглядкой. …Ну, это другим, сам же дядя Юра, как всегда, оставался веселым, раскованным, слегка пьяным. Другого бы за подобные качества неуёмного характера репрессировали, а ему — хоть бы что. Может именно благодаря своему веселому неунывающему нраву он обзавёлся обширными знакомствами на всех уровнях высшего руководства, и все тяжелые мрачные чиновники, сердитые силовики, ученые мужи, и, конечно, их супруги — искали знакомства с ним, советы по психологической реабилитации выслушивали с подчеркнутым уважением, конспектируя каждое слово новоявленного гуру.

— Как ты узнал наш адрес, мы же засекречены? — спросил я дядю, когда он после полуночи без упредительного звонка вошел в мою мрачную берлогу.

— Среди моих пациентов такие дядечки, которые не то что адрес любого гражданина мне доложат, но даже меню твоего завтрака на первое января трехгодичной давности.

— Тоже мне секрет, — усмехнулся я, — шампанское с яичницей. — Я встал и прошелся по комнате. — А знаешь, дядя, брат моего отца и мой друг, должен признаться, обрадовался я тебе. Слушай, в который раз прошу, научи меня жить также весело и беззаботно.

— Легко! — произнес дядя, наливая из пузатой бутыли нечто ароматное и страшно дорогое. — Только сначала, доложь свой анамнез. Или доклади?.. Верное — подчеркнуть, гы-гы.

Я вкратце обрисовал ситуацию с мамой, тревогу за отца и пропавшую в сетях государственных тайн возлюбленную. Коснулся своего унылого настроения. Психиатр, громко сопя, зэковским выкидным ножом располосовал батон, огурец и палку салями, плеснул в наши граненные стаканы жидкость вишневого цвета, выпил, закусил и, наконец, выдал диагноз:

— Лечить следует самое серьезное заболевание — столь уважаемое в интеллигентской среде — томление души, тоску с печалью или, по-вашему, рефлексии.

— И какой выход? Какой метод?

— Знаешь, по долгу службы, из чисто научных соображений, — сказал он, призывая внимание поднятым к потолку перстом, — мне пришлось на себе испытать действие всех видов веществ, расширяющих сознание.

— Наркоту?

— Фу, как грубо! — поморщился психиатр.

— Нет, нет и нет! — Завертел я головой.

— Ладно, как хочешь, — сказал дядя, вставая. — В этой пачке Беломора травка, вещество практически безобидное. Я ее даже большому начальству рекомендую. — Аккуратно положил папиросы на стол и, пока я таращился на артефакт, он вышел из дома, аккуратно прикрыв входную дверь.

Я смотрел на «вещество», размышлял о расширении сознания и глубоко дышал. В конце концов, моё сознание в настоящем виде представлялось мне лягушкой, раздавленной колесами грузовика, и расширение оного я находил просто необходимым! Для храбрости плеснул из оставленной пузатой бутыли, достал папиросу из пачки Беломора, зажег и… как в тосте из культового фильма: «упал на самое дно самого глубокого ущелья».

Нет, ничего страшного не произошло. Просто мне захотелось забиться в угол и с любопытством исследователя наблюдать, как меняется пространство, удаляя близкие предметы, приближая далекие. Потом вдруг напал страшный голод, я доел батон, колбасу и все огурцы из банки. Но пропасть в желудке никак не закрывалась, я забрался в холодильник, открыл кастрюлю с борщом и прямо холодным жадно выпил треть красного супа от соседки Анны Михалны.

Упал на кровать, закрыл глаза и погрузился в цветной широкоформатный фильм с пальмами, океанской волной, широким пляжем с белым песочком — и с удивительно красивой стройной загорелой девушкой в синем бикини. Она позвала меня в тростниковую хижину под крышу из огромных листьев пальмы. Мы с ней обнимались, плакали и смеялись, мы радовались тому, что наконец встретились и стали одним целым.

Это «кино» я смотрел много раз, снова и снова погружаясь в лазурные волны сумасшедшего счастья. Всё закончилось в тот миг, когда я потянулся к пачке Беломора и обнаружил, что она пуста, как моя душа, как легкая голова, готовая оторваться от шеи и улететь туда, где плещется голубая океанская волна, где качаются пальмы и вскрикивают огромные попугаи. Я разыскал визитку дяди, набрал номер телефона и, не успев сказать ни слова, услышал:

— А теперь прогуляйся по улице, поешь мороженого, выпей лимонаду. Пока с тебя расширений хватит. Отдыхай.

Не успел закончить разговор с дядей, пройтись по улице, вдоволь надышаться свежим воздухом, как встретил бухгалтера кооператива, в котором решил поработать, пока не наберусь опыта. Как ни странно, с удовольствием вернулся к работе, которой в новом предприятие всегда выше крыши. Все-таки ритмичный распорядок дня, где чередуются нагрузки с отдыхом, успокаивает и даже приносит трудовую простую радость. «Беломорское» безумие вспоминалось как то самое «падение на самое дно самого глубокого ущелья», но я был доволен уже тем, что на смену душевному шторму пришел штиль.

Только вот… стал замечать, что боюсь войти в церковь, чтобы поговорить со священником. А ведь обещал найти таинственного Кто, живущего именно там, в храме Божием. Успокаивал себя тем, что никуда не денусь, ведь как утверждал кумир юности Высоцкий: «В гости к Богу не бывает опозданий». И оттягивал момент Встречи, оттягивал до последнего.

На третий день после… после выхода из пике появился дядя Юра.

— У тебя дверь входная всегда открыта. Не страшно?

— Дом охраняется, да и что тут брать? — сказал я, оглядываясь.

— Во-первых, охрана у вас чисто номинальная. Вон я вхожу, выхожу, вахтер в будке хоть бы раз меня остановил. Да и что взять всегда найдется.

— А что это ты вдруг озаботился безопасностью?

— Вовремя твоих экспериментов по расширению… вовремя…

— Запоя?.. — подсказал я запретное слово.

— Ты всё понял. Так вот я присматривал за тобой, и знаешь, что обнаружил?

— Что я лежал бревном и храпел, как старая коняга?

— Если бы!.. — На лице старого прохвоста появилась плутовская улыбка. — Ты, племяш, открылся мне с такой необычной стороны!.. Что, разве сам ничего не помнишь? Вообще ничего?

— Как ничего, — поскреб я затылок, напрягая память. — Помнишь Гамлета? «Уснуть и видеть сны, какие сны в том смертном сне приснятся» — так вот у меня был многосерийный фильм про любовь, пальмы с океаном. Так что ничего смертельного, ничего такого.

— Ничего себе! — вскочил дядя и заходил по комнате. — Да ты счастливый парень! Ну, ладно, сам напросился. Я не успевал подносить еду, салаты, колбасу, сыр и… коньяк с шампанским. Ты всё это сметал подчистую. Но и это не всё!

— Да уж говори, как есть, — прогудел я, чувствуя неладное.

— Через твою спальню прошли две девушки. И ты с ними отнюдь не чтением стихов занимался. Ну, первая девушка была очень даже симпатичная и скромная. И ты с ней вел себя вполне прилично. Я даже не заметил по твоему поведению влияния вещества. Впрочем, почувствовал, что у вас всё серьёзно и удалился. А потом в твою вечно открытую входную дверь такая шалунья залетела! Без симптомов морального облика. Она будто за дверью ждала, пока первая уйдет. Эту вторую я видел потом во дворе — кажется, твоя соседка. Но первая… первая девушка была очень даже приличная и красивая! Неужели такую можно забыть?

— Не помнишь, дядь Юр, на той, первой, была синяя одежда?

— Да, вроде синее платье. И все-таки ты ее не помнишь! — Он удивленно пожал плечами — …Кажется, с расширением я того, переборщил. А с другой стороны, посмотри на себя в зеркало — красавец, умница с ясным взором. И никаких последствий. Знаешь, что я думаю? Тебе всё это нужно было пережить. Пусть это экстремальный опыт — но все-таки опыт! Ладно, будь! — И дядя поспешно вышел из квартиры, на этот раз захлопнув дверь на замок.

— Синее платье, синее бикини, синие волны, — шептал я, как умалишенный. — Любовь, моя маленькая большая и единственная — это была ты? Просто дай мне знак! Намекни, отзовись!.. Ты хоть как, хоть во сне, хоть приведением — только появляйся, только не пропади.

Бывал у меня в гостях дядя Юра, разумеется, с целью проверки моего психического состояния, ворчал, что я у него лучший пациент, поэтому по гроб жизни ему обязан, сам же напивался до бесчувствия и уже от меня выслушивал советы по грамотной трудотерапии. Каждый раз, перед уходом нетвердым шагом, после осушения порции на посошок, дядя рассматривал меня в упор и задавал один и тот же вопрос: «Та красавица в синем платье не появлялась?» На моё грустное «нет» он грозил кулаком и свистящим шепотом завершал психиатрический вечер: «Слышь, племяш, ты её найди — она чудо как хороша!»

Наконец я не вытерпел и позвонил, а психиатр тут же прилетел и вошел.

— Дядь Юр, она зовет!

— Хорошо, а куда? — В его слабую голову, видимо, с большим трудом проходила полученная информация. — Кто зовет?

— Ну ты же сам каждый раз мне приказывал: «Найди её!»

— Кого найди?

— Ты что, псих… и… атр, совсем ничего не помнишь! Совсем мозги запорол?

Глянул на икону Ангела хранителя, и вздохнул: видишь, с каким контингентом приходится иметь дело! Дядя выпятил губы, обиженно протянул:

— Нельзя ли повежливей? Ввалился ко мне и еще допросы разные спрашиваешь.

— Ты у меня дома, так что не я ввалился к тебе, а ты ко мне.

— Ладно, вот только не надо вязнуть в мелочах. Давай сначала и по порядку. Ты кто?

— Племянник твой.

— Первый пошел! Что здесь делаешь?

— Живу я тут.

— Второй пошел, третьему приготовиться! Что тебе от меня надо?

— Ты каждый раз мне говорил перед уходом: «Найди ту красавицу, которая у меня первой была». Это помнишь?

— А-а-а, да-да-да, что-то такое было. Так ты её нашел?

— Нет. Но ищу. А теперь она меня зовёт, каждый день, понимаешь?

— Если женщина зовет, отказывать нельзя. Все равно, что захочет, получит. Такова селява… Так, а что от меня нужно?

— Хочу еще раз попасть туда, где был в первый раз.

— А где ты был?

— На берегу океана. Я же рассказывал.

— Зачем тебе океан, там ветрено и волны с девятиэтажку. Нет, не надо на океан. Ты давай к истокам. Вот скажи, какой исток у океана?

— Наверное там, где начинается река, то есть у истока реки. Так, да?

— Вот, наконец, дошло. Тебе нужно к этому истоку.

— Слушай, дядь Юр, а ты сейчас верно сказал. Фигурально, так сказать, но я тебя понял. Мне нужно в детство, мне нужно в тот день, когда я услышал Признание. Так помоги!

— Чем? А-а-а-а, понял! Ты просишь еще одну пачку Беломора? Не дам! Ты после того плохо себя ведешь. Опять выпьешь мой годовой запас, сметёшь целый бакалейный отдел гастронома и соседку приведешь.

— На этот раз я буду все делать под твоим присмотром. А дверь в квартиру запру на замок. И еще возмещу твои расходы и выплачу гонорар.

— Ладно, давай! Мне для тебя и для науки ничего не жалко. Дуй за едой и питием, а я в лабораторию за Беломором.

— А ты по дороге не уснешь?

— Ха-ха… и еще раз это слово. Я про-фесс-и-он-ал! Буду через сорок минут.

На этот раз всё было по-другому. Проникся серьёзностью момента, полистал книгу «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу», вспомнил хвалебный отзыв о книге многоуважаемого Бориса Гребенщикова, свои попытки упражнения в умном делании. В моей гортани, потом в голове, потом в сердце зазвучала Иисусова молитва. Верно, я очень хотел вернуться в детство, в моё чудесное солнечное детство, где жила прекрасная девочка, моя маленькая большая Любовь. И я пытался сделать всё возможное для достижения цели.

На этот раз будто рухнул занавес, открывая огромное пространство, сокрытое чем-то мутным и вязким — страхом. В этот миг я увидел девочку, не как раньше, словно в перевернутый бинокль, а со всеми деталями, столь дорогими и ценными. Подбородок её подрагивал, губы пылали, ресницы трепетали, то скрывая блеск влажных глаз, то выпуская молнии наружу, в мои глаза. Ослепительно белое платье колыхалось в такт прерывистому дыханию, руки сами собой теребили складки юбки, касаясь линии пояска, разглаживая рукава на запястье. Впервые увидел, как волновалась девочка, насколько трудно было ей переступить барьер самолюбия, разорвать паутину смущения, чтобы вот так запросто решиться и произнести слова о любви, перевернувшие мою и ее жизни. Я не заметил своего падения, глаза оказались на уровне коленки девочки, наполовину скрытую краешком белой ткани. Крошечная царапина, аккуратно помазанная йодом, вызвала у меня приступ острой жалости, ведь эта округлая коленка была такой беззащитной, одинокой со своей болью. Я протянул руку, чтобы коснуться раненой коленки, успокоить её, пожалеть, хотя бы мысленно сказать, что я не оставлю её, такую маленькую, такую трогательную, уберегу, защищу от любой беды, любого падения. Но моя рука так и осталась висеть в воздухе — девочка отступила, наверное, из-за обычного девичьего смущения. Она протянула мне руку, подняла, вытерла потную мою ладонь, потом свою, видимо, из сострадания, а потом еще и свой чистый высокий лоб, хотя он был сухим.

Мы отправились на поиск мороженщицы, которая в такой жаркий день просто обязана быть где-то рядом, там, за толстыми стволами вязов, за густым кустарником, в просветах, залитых ярким солнцем. В тот миг накатила волна головокружительных ароматов — запах распаренной травы и буйствующих цветов проникал глубоко в легкие, укалывал тысячами острых иголок, пронзал каждую клетку тела. Птицы оглушили пересвистами, словно сотни музыкантов огромного симфонического оркестра погрузили нас в центр музыкального шторма. Ветерок с реки плыл над землёй, обволакивал нас, освежал и ласкал руки, лица, ноги. Раздражающим диссонансом звякнули, заскрипели музыкальные инструменты из-под сценической полусферы, но вот и они пришли в согласие и раздалась приятная мелодия вальса. Сами того не ведая, мы закружились в бальном танце.

А вот и музыкальная школа, вот и моя девочка с прямой спиной сидит на сцене за роялем, извлекая красивыми пальцами по клавиатуре из громады черного ящика прозрачные звуки серенады Шуберта. Она никогда не рассказывала о своём таланте пианистки, наверное, из скромности, а может потому, что наши сердца в унисон издавали такие прекрасные звуки, сродни детскому смеху или тихому умилительному плачу, похожие на звучание лучей света, испущенные из наших сердец, достигшие Небес и вернувшиеся к нам, многократно усиленными, сверкающими, звенящими. В моей голове раздались дивные слова, явно не мои, они отразились от всего светлого и чистого, что окружало нас, и прозвучали: если и есть счастье на земле, то оно именно такое.

Внезапно в огненное пространство моего состояния ворвался голос мужчины. Это кто еще! Как некстати…

— Слушай, мне уже надоело. Ты сидишь в кресле с блаженной улыбкой на физиономии, а я тупо скучаю.

— Дядь Юр, что ты здесь делаешь? Почему не уехал домой?

— Сам просил, чтобы я с тобой побыл, пока ты гуляешь по прошлому.

— Эх ты, такое путешествие прервал! Я же в детство вернулся, а там всегда хорошо.

— И самое интересное, без всяких психоделических веществ.

— А как же это? — Я указал на пачку Беломора на столе.

— Обычные папиросы из ларька. Да и сделал ты всего две затяжки и закашлялся.

— А я-то думал, что это на старые дрожжи меня так вставило.

— Да ничего тебя на вставляло! И не было никаких старых дрожжей. Что я тебе враг? Все-таки ты любимый сын любимого брата.

— А как же расширения сознания с помощью психоделиков? — воскликнул я, внимательно разглядывая ироничную мину визави. — Как же напавший на меня голод?

— Ну, во-первых, тебе от друзей, балующихся травкой, известны симптомы воздействия каннабиса на организм. — Психиатр, как прожженный профессор, расхаживал по комнате, добавив голосу занудного величия. — Во-вторых, я недавно побывал на океанском острове, поэтому решил тебя отправить именно туда. Надеюсь, тебе понравился антураж.

— Но откуда такие яркие впечатления? — изумился я. — Всё было таким явным!

— Ты всегда относился к моим гипнотическим способностям с некоторой долей скепсиса. Так, я чуть-чуть помог тебе по-нашему, психиатрически. Кажется, неплохо получилось!

— А что это было — сон, видение, сообщение оттуда? — показал я на потолок.

— Не заморачивайся ты! Это неважно. Просто, тебе очень нужно было в детство, и ты туда попал. Ну что, как ты себя чувствуешь?

— Превосходно! Большое тебе спасибо!

— Обращайся, — сказал абсолютно трезвый психиатр, разыгравший перед этим гениальную сцену, и покинул мой дом.

Лучшее средство от сплина

Дядюшка признался, что видел вторую девицу, проникшую в открытую дверь моей холостяцкой берлоги, у нас во дворе. Направился туда, в бывший объект гражданской обороны, перестроенный стихийными рестораторами из нашего дома в приличное с виду заведение общепита, с приглушенной музыкой, интимными закутками интерьера и домашней кухней. Если я правильно рассчитал, именно здесь должен состояться второй акт спектакля под условным названием Соблазнение наивного гражданина с элементами мести и вымогательства. Выбрал столик на две персоны недалеко от входа, так чтобы искомому объекту было проще меня найти, заказал деликатных закусок и легкого вина. Обратился к ангелу-хранителю с просьбой о помощи и погрузился в ожидание первого звонка, и он не замедлил себя ждать.

Девушка носила прекрасной лепки череп, обтянутый гладкой упругой кожей, овеянный потоком каштановых блестящих волн. Из деталей выделялись розовые на просвет ушки, расположенные строго перпендикулярно голове, опушенные густыми ресницами выпуклые большие глаза, глядя на такие думается, сколько же места в объеме черепной коробки могут занимать глазные яблоки, уж не половину ли. Там же задорно выступал между полушарий декадентских бледных щек курносый носик с трепетными крылышками, а под ним подрагивали канонической полноты губы, из которых во время улыбки выплывала пара очаровательных клыков, чуть блеснув они скромно утопали во влажной мягкости верхней губы, припорошенной едва заметным золотистым пушком. Всё это великолепие, подобно многоквартирному строению, зиждилось на фундаменте тяжелого подбородка, которому позавидовал бы заводчик элитных бульдогов. Длинная мускулистая шея в нитке золотой цепочки держала чудную головку, создавая верчение, изгибы и наклоны, поражая изяществом. Ниже имелись туловище, скованное тугим платьем, длинные голени, узкие лодыжки, упирающиеся в туфельки светлой телячьей кожи на тонких спицах каблуков. И вот это всё, выше обозначенное, описанное и перечисленное, приближалось ко мне, не оставляя надежды на спасение. В то время, как я прятал глаза, надеясь, что беда пройдет мимо, внутри воспаленного сознания прозвучал диалог из фильма 1967 года «Итальянец в Америке» в исполнении Альберто Сорди и Витторио Де Сика: «Папа, это кинозвезды?» — «Нет, обычные шлюхи». Воспринимаю это как предостережение — абсолютно точно, дама не кинозвезда.

Чтобы сразу установить дистанцию и ошеломить своей железобетонной вежливостью, я привстал, поприветствовал сотрапезницу кивком головы и предложить слегка закусить.

— А ты ведь так и не узнал меня, — надув губки, констатировала дама. — Да Оля я, Оля, твоя одноклассница.

— Как тут узнать, — без искомого удивления сказал я. — Ты сегодня, и ты в школе — это две разные личности. Отдаю тебе должное, твои титанические старания по изменению имиджа принесли сногсшибательный результат. Сейчас ты выглядишь, как принято говорить, на миллион долларов.

— Примерно столько в мой имидж и вложено, — усмехнулась Оля.

— Интересно, кем?

— Ты разве не слышал, кем стал мой братец? Он сейчас президент международной фирмы по продаже всем всего.

— Интересно еще больше, откуда деньги, Зин? Отставить — Оль! Откуда начальный капитал?

Спросил у человека, далекого от занудных финансовых тем. Впрочем, кое-что мне рассказал в приватной беседе папа. Они с отцом Ольги и Олега Беловыми работали в одной конторе, правда мой пошел по узкой научной дорожке, а родитель близнецов успел пройти по широкому пути партийно-административному. Именно там водились деньги, почести и слава. Моего отца вызывали в органы госбезопасности с целью выяснения, кто из работников конторы мог допустить утечку секретной информации. Иными словами, кто Родину продает? И за сколько? Во время допроса отец изложил свои соображения о защите секретности своего сектора научных изысканий. По старой привычке свидетеля на допросе, ничего сверх того не сообщил. А сам с достаточной точностью мысленно вычислил предателя — им мог быть только администратор, сосредоточивший в своих руках весь комплекс секретки — то есть Белов. Видимо папа Белов неплохо поживился на продаже Родины, создал под сына Олега международный концерн, а сам при первой же возможности купил виллу в Италии, куда и переехал с женой.

— Начальный капитал какой-то… Да откуда мне знать? — протянула Оля. — Думаешь меня кто-то посвящает в ваши серьезные дела! Да и зачем это мне? Меньше знаешь, крепче спишь. Как видишь, результат моей толерантности налицо, точнее — на лице. Косметические операции, фитнес, одежда — мне, а папе и Олежке — моё почтение и любовь.

— А попытка меня соблазнить — это невинный каприз избалованной девчонки? — рубанул я с плеча. — В моем доме и в нетрезвом состоянии!

— Ой, да ладно тебе, — махнула она рукой, опрокидывая половину фужера в бульдожью пасть. — Я же видела тебя с твоей подругой. Не дура же я — поняла, что у вас любовь. А я так, из хулиганских побуждений. И еще хотела отомстить. Обидно было — столько денег, усилий ухлопать на свою внешность. А ты на меня — ноль эмоций. Как ни старалась, а ты — бревно-бревном.

Так, понятно, значит, как говорят опытные девушки, у нас с Олей «ничего не было» — слава Богу! Это настоящая любовь, моя маленькая большая Любовь, оградила меня от соблазнения.

— Но у меня к тебе еще одно дело, — набравшись решимости, выпалила Ольга, заказав официантке бокал шампанского и профессионально быстро ополовинив. — Мой брат Олег предлагает тебе работать у него. Он всё про тебя узнал, поэтому даёт тебе приличный оклад, социалку, автомобиль и загородный дом в кредит.

— Теперь, чтобы ударить по рукам, — сказал я, чувствуя подвох, — нужно и мне «всё про него узнать».

— Ой, ну это вы сами узнавайте, принюхивайтесь — ваши мужские дела. Только Олег просил добавить, что отказа он не примет. Теперь всё. — Она подняла на меня глаза с пьяной поволокой. — Ну теперь-то могу тебя по-дружески прикадрить? Куда — к тебе или ко мне?

— Ты к себе, я к себе, и никак иначе! — сказал я решительно, расплатился и вышел вон.

У входа в подвальное заведение стоял огромный Бьюик, с крыльями, никелированными обводами и улыбающимся Олегом, сидящим на капоте, болтающим ногой в белом ботинке.

— Ты что, не понял, я отказов не принимаю.

— Сначала было классическое соблазнение женщиной, деньгами и властью. На это близнецы Олег-Ольга получили столь же классический отказ. Сам понимаешь, чтобы завершить спектакль угрозой, тебе, Олег, не хватает сиплого голоса и Смит-энд-Вессона, направленного в мой живот. Надеюсь, не забыл моих школьных ударов в подбородок и пинков в кобчик? Могу повторить.

— Наглеешь!

— Расставляю точки над «ё». Больше здесь не появляйся. Территория нашего двора охраняется офицерами госбезопасности. Одно неверное слово или движение — и предатель Родины окажется за решеткой. Кстати, я в этом вопросе только помогу. У меня на вас с папой такое досье, лет на двадцать потянет. Кстати, даже не пытайся забраться ко мне в дом и попытаться вскрыть сейф. Знаю, вы с сестричкой на это способны. Искомая вами информация находится в ФСБ и у нотариуса с предуведомлением: «В случае моей смерти или покушения на жизнь, опубликовать … там-то и там-то» И еще, напоследок. Пусть тебе не кажется, что этот ваш предательский беспредел надолго. Насколько мне известны настроения масс, вскоре патриотизм восстанет и будет вытеснять нуворишек с их мошенническими схемами. Да и бывший кагэбэ только на время затаился, чтобы сил набрать. А уж как и эти поднимутся с колен, тут уж вам несдобровать. Расплата настигнет всех и каждого. Ну а теперь прощай!

— Нннууу, ладно, — просипел Олег, — мы еще встретимся. И не раз.

— Ага, — бросил я через плечо.

Единственно, что меня встревожило, это возможная месть Олега моей Любови. Кто знает, этот оскорбленный горе-ловелас вполне может найти Любу раньше меня, и тогда… Вот поэтому направился в соседний подъезд, где меня уже ожидал офицер КГБ.

— Хочешь объявить школьного приятеля в розыск? — спросил капитан в штатском.

— Разве не этому вы нас учили на занятиях по спецкурсу?

— Э, парень, да когда это было! — понуро вздохнул особист. — Сейчас их время настало, жуликов и пройдох. Это у них бизнесом называется. Так что…

— Мне, что же теперь к бандитам идти? Ну, если вы защитить не можете?

— А, кстати, вполне рабочий вариант! — ухмыльнулся суровый внук Железного Феликса.

— Может, и кандидатуру криминального авторитета посоветуете?

— Конечно, — кивнул он куда-то вбок. — Обратись к Фоме. Он давно у нас в разработке по валютному делу. Сможешь договориться, флаг тебе в руки. Такие дела… — Офицер в штатском криво усмехнулся и пошел в свою будку с монитором наружного наблюдения.

Чему нас учит семья и школа? Чему учит отец? Вот этому: для мужчины лучшее средство от тоски-печали-рефлексий и сумасшествия — работа. Однажды в Сочи я познакомился с отличным парнем по имени Славка. Он отдыхал по приглашению тетки, проживавшей в частном доме. Мне нравилось к нему заглядывать, пробовать легкое винцо из алычи. Целая рощица деревьев, усыпанных желтыми, розовыми, фиолетовыми ягодами, занимала половину участка. Я любил слушать рассказы тетушки о войне, рассматривать медали за отвагу. Пока отец часами разговаривал с коллегами, всегда полушепотом, с оглядкой по сторонам, «чтобы враг не услышал», я отпрашивался в самостоятельную экскурсию по городу и встречался с новым веселым другом. Мы даже домой ехали вместе, для чего ему пришлось поменять билет. Этот человек производил впечатление локомотива, несущегося на всех парах. Он спешил жить, он всегда бурлил идеями, поэтому, когда Слава предложил открыть свою собственную фирму, я с горячим энтузиазмом согласился.

Как выяснилось чуть позже, у моего делового партнера «всё было схвачено»: имелась бригада проверенных в работе бойцов халтурного фронта, несколько рабочих объектов и самое главное — знакомство с дамой из управления по детским учреждениям. От меня требовалась помощь в организации фирмы и поручительство солидного человека, проверенного на всех уровнях госбезопасности, то есть моего отца. Когда все эти кусочки смальты сложились в красивую мозаику, уже через неделю в нашем фирменном сейфе появился миллион рублей, полученный в расчетно-кассовом центре, что рядом с Красной площадью. Охраняли меня, первого миллионера, суровые загорелые парни с мозолистыми руками — те самые бойцы халтурного фронта, специалисты на все руки, а главное — честные малопьющие трудяги, кормильцы многодетных семей.

Первым объектом, на котором нам пришлось работать, был образцово-показательный детский дом. Городская администрация не жалела денег на реконструкцию старенького детского сада, на превращение развалюхи в нечто богатое, на высшем уровне. Может быть поэтому, мы с легкостью получали на расчетный счет нашей фирмы крупные суммы на закупку самых лучших материалов. Директор детского дома нам в помощь придала группу художников из академии живописи, ваяния и зодчества. Работать на том объекте было одно удовольствие, мы там пропадали чуть не круглосуточно, радуясь тому, как из-под наших рук вырастает такое красивое сооружение.

Потом был магазин со складом, потом цех дома инвалидов, дачный поселок. Словом, трудотерапия пошла на пользу не только мне, детям-сиротам, инвалидам, но и семьям тех работяг, которые вызывали у меня самые благородные чувства. Чтобы не зависеть от конъюнктуры рынка и приобретать материалы и оборудование по самым низким ценам, мы создали отдел снабжения и торговли. Довольно скоро этот департамент стал давать немалую долю прибыли. Словом, бизнес процветал, сообщая нам уверенность в завтрашнем дне.

Враги внешние и внутренние

И все-таки я чувствовал, как на меня давил неоплаченный долг! Из головы не выходила просьба моей маленькой большой Любови о необходимости поиска Самого Главного Существа на земле и в нашей жизни.

Как только я решил вплотную заняться поиском таинственного Кто, последовали предупреждения, одно другого мрачней. Поначалу на меня ополчились деятели криминального полумира, затем подтянулись падшие блюстители порядка — эти сами собой отпадали подобно упившимся пиявкам. Впрочем, если использовать киношные аналогии, больше всего к подобным нелюдям подходило название вампир. У них не торчали клыки из десен, не стекали по подбородку струи крови, они могли выглядеть вполне себе приличными господами, но вот что пообещал мне один из «вампираторских высочеств» по кличке Филин: «Я сделаю так, что ты не сможешь и двух долларов заработать на моей территории! Понял?!» — В кивнул, вроде как, проникся глубиной его мысли и понуро покинул поле словесного боя. На следующий день, собираясь на переговоры, Славка, между прочим, бросил через плечо:

— Кстати о птичках, тот Филин, который нам угрожал, сегодня ночью сгорел в своем Кадиллаке — чего-то не поделил с Фомой, а он парень простой: брал — не вернул — получи счет.

— Постой! — вцепился я в рукав «переговорного костюма» от Кензо за две тысячи долларов. — А кто был исполнителем? Дело в том, что я знал одного парня из охраны Фомы. Звали его Сергей, погоняло — Серый. Было в нем что-то такое, как у смертника. Не он ли?

— Точно, Серый. — Слава, как всегда, был прям, как дубовый бильярдный кий. — А он и был смертником. Фома таких называет «камикадзе». С ним заключается договор, подписывается кровью. Согласно договору, в случае смерти камикадзе, его семье перечисляется сумма от ста тысяч долларов и выше, в зависимости от важности объекта. Конечно, в ряды камикадзе набирают таких отчаянных парней, у которых просто нет другой возможности заработать по-крупному. Зато сел в Кадиллак рядом с Филином, взорвал обоих — стопроцентная гарантия выполнения заказа — и семья обеспечена до конца жизни.

— Надеюсь, ты на такое не способен?

— Ну почему? — сверкнул Славка глазами. — Если ради высокой цели, то как вариант сойдет.

Наведывались к нам, среди прочих, люди в погонах. Стоило глянуть на их бегающие поросячьи глазки, как тут же приходила оценка: этого посылаем сразу, тому — достаточно пообещать сообщить о его приходе знакомому прокурору, а вот этого берем за шиворот и — вон за дверь. Прокурор, который обычно наводил панический ужас на недругов, учился со мной в одной школе, был отличным парнем, может только со мной, но был, но отличным.

Имелась еще одна причина, не позволяющая развернуться в полный рост. Славка называл ее интеллигентским чистоплюйством — это с глазу на глаз, но, заманивая потенциального клиента, объяснял так: понимаете, мы законопослушные приличные люди, нам иметь дело с криминалом не с руки. Да, это была наша слабость — совесть не позволяла применять в работе ложь, вымогательство, угрозы, агрессию. Мы из-за наших интеллигентских принципов теряли большие деньги, но с другой стороны, при нашей относительной нищете, совесть была почти спокойна, и спали мы по ночам в основном крепко.

К примеру, заходит к нам тот самый Фома… Вообще-то он парень из приличной семьи, вежливый, одевается со вкусом, но устранить конкурента или должника для него дело привычное — и это свойство нас отталкивало. А тут за его спиной обнаружился незнакомец. Я сразу-то в нем японца не признал — высокий, европейского типа, помнится мне объясняли, что это свидетельство наличия немалой доли американской крови, сами понимаете, янки весьма ценили нежных, кротких, улыбчивых японок, которые были прямой противоположностью мужиковатым уроженкам Оклахомы и Техаса. Пока я раздумывал о генетических фокусах, гости сели напротив, принялись излагать суть дела: японец под кредит выкупил крупную партию компьютеров, готов предложить на реализацию по низкой цене. В чем подвох, спрашиваю Фому, он объясняет: марка новая, не раскрученная, но разработана серьезной фирмой, все сертификаты имеются. Наша задача дать рекламу, принять товар и распродать мелкими партиями. Я сказал японцу, что готов участвовать, но только без Фомы. Японец закивал: я понимаю, методы уважаемого Фомы похожи на приёмы якудзы, но они дают гарантию выполнения договорных обязательств. Я пожелал им успеха, а сам вернулся к рядовой текучке. Через пять минут возвращается японец. «Вы производите впечатление порядочного человека, я вам верю. Предлагаю заменить крышу Фомы на сопровождение сделки нашей…» — «Якудзой?» — закончил я предложение. Японец смутился и молча кивнул. «Простите, нет!» — резанул я, указав парню на дверь. Фома позвонил, озвучил цифру прибыли и швырнул трубку. Примерно так мы и теряли большие деньги.

И если худо-бедно я научился отражать нападки внешние, то внутренние враги покоя не давали. Обычно это случалось в одиночестве, когда я сотый раз перечитывал единственное письмо возлюбленной, вспоминая каждый миг нашего общения, интонации голоса, движения рук, выражения сложноцветных глаз, оказывается я помнил каждую складку ее платья, каждую кудряшку, даже царапинку на коленке, которая давным-давно заросла и разгладилась, но только не в моей памяти.

В такие минуты, часы, дни — я становился обнаженным в порывах ледяных ветров, чувствовал себя беззащитным под градом стрел. Наверное, таким бывает раненый волк в зимнем лесу, воет от бессилья и тоски, одиночества и безнадеги. Я знал, что это пройдет, как только взойдет солнце нового дня, как только окунусь в дела и заботы. Но иногда и в суете дневных дел, и в ресторане на встрече с клиентом, и в любимом теплом вагоне трамвая, который так нравился мягким ходом и близостью обычных людей — иногда диким зверьём набрасывались помыслы отчаяния, картинки с петлей на шее, вспоротыми венами и замедленным падением с десятого этажа на асфальт. Это была моя шея, мои вены, моё распластанное тело…

Я мысленно обращался к возлюбленной, вызывал ее по внутренней рации: ответь, отзовись, хоть шепни издалека — я услышу, сквозь шумы и помехи, трескотню и гул эфира. Но в ответ — тишина. Тогда начиналось самое страшное — видения, в которых моя маленькая девочка, моя большая Любовь попадала в аварию, нежное девичье тело разрывало на куски, во мраке неизвестности вспышки и грохот взрыва сменяли фонтан алой крови и бордово-черные струи по земле — и её беспомощная грустная улыбка, и медленно закрывающиеся сложноцветные глаза моей девочки, и я сам, ничего не способный сделать, не способный защитить и успокоить.

— Слушай, кончай стонать, прекрати унывать, — взрывался Славка, глядя исподлобья. — В конце концов, сделай что-нибудь!

— Например?

— Сходи в церковь, поставь свечку, — перечислял друг, загибая пальцы, измазанные штемпельной краской, — поговори с батюшкой! Сделай хоть что-то!..

…И я пошел! Вообще-то хожу я быстро, как говорят в таких случаях, у меня легкая нога, наверное, это следствие прежних спортивных тренировок. А тут… ноги передвигал с таким трудом, словно щиколотки забили в кандалы с чугунным шаром на привязи (видел такие в кино). Дышал с трудом, кашлял и задыхался, в горле противно першило, в глазах стоял туман. Но я шел, упрямо преодолевая метр за метром, шел навстречу судьбе, навстречу крутым переменам в своей неправильной, тупой, бессмысленной жизни.

Представляю, каким взмыленным, каким жалким вошел я под святые своды храма! Купил пучок свечей, под речитатив молитвы с амвона обошел иконы. Подсмотрел как это делают другие, так же и я сам прикладывался к теплым краям иконной доски, зажигал свечи, неумело устанавливал в ячейки больших подсвечников. С каждым шагом по церкви в душе становилось всё тише и спокойней.

Наконец, встал у иконы Ангела хранителя, попросил у него помощи. Залюбовался. Сколько времени простоял у иконы Ангела, не представляю. Время остановилось, растянулось до бесконечности. Между мной и небесным воином происходил разговор. Там не было ни слов, ни страсти, ни страха, ни восторга — только невидимые волны огненной любви, всемогущей и побеждающей, от меня к Ангелу, от Ангела — ко мне.

Впервые обратил внимание на золотой меч в руке, подумал, а ведь он воин, раз с мечом, такой не только защитит, но и врагов поразит. Каких врагов? Не тех ли, кто нагоняют тоску в мою мятущуюся душу? Оглянулся, увидел священника, переждал двух человек из очереди и обратился к нему именно с этим вопросом.

— Верно, наши враги, хоть и невидимы, но пакостят непрестанно и, ох, как умело. Когда ты вошел, я увидел твоё смятение, усталость, страх. Кстати, а почему ты встал у иконы Ангела, а не Спасителя или Пресвятой Богородицы?

— Почувствовал, что Ангел самый близкий мне и родной.

— Вот оно что — чувствуешь свое недостоинство! Это хорошо, это правильно. Не бойся, твой Ангел защитит тебя и твоих близких. Он обладает невероятной силой. Надо только к нему обращаться. Даже если мысленно, молча попросишь его, он обязательно услышит и защитит.

— Моя возлюбленная пропала, — выпалил я. — Как вернуть мою девочку, мою маленькую большую любовь? У меня такие картинки перед глазами — там она попадает в аварию, там кровь и огонь. Что делать? Как защитить?

— Точно пока не знаю, но вот, что в голове у меня звучит: «Дивеево»! Запомни, там ты излечишь свою невесту.

Мы со священником простояли, беседуя, не меньше часа. Вышел из церкви усталым, но словно обновленным, будто крылья выросли за спиной. Впервые за долгие месяцы я улыбался. Вспомнил, с каким трудом шел сюда и понял: невидимые враги отвращали меня от единственно верного жизненного пути. Я благодарил Бога, моего Ангела за то, что не свернул, за то, что дошел. Попробовал испустить пространство немой вопль: «Любовь моя, ты видишь, я дошел! Теперь мы обязательно встретимся. Батюшка сказал, что ты жива, а я ему верю. Скоро свидимся!»

Потом самые скорбные предчувствия, напророченные мне страшными снами, явили себя в ужасной реальности.

…Меня долго не допускали к отцу. Что там у них случилось, я узнал из коротенького официального сообщения в газете: «На полигоне воинской части, расположенной в Сибири, произошла авария. Жертв и разрушений нет. На месте работает правительственная комиссия».

Как же нет жертв, ворчал я, вспоминая те крупицы информации, которые достигли моих ушей из разговоров родителей. Там было что-то про смертельные дозы облучения радиацией, невероятную мощность взрывных устройств и неизлечимые заболевания сотрудников. К тому же, на страницах «желтой прессы» появились слухи о сотнях жертв на полигоне и чудовищных разрушениях. Верить сплетням или нет, не знал, но склонялся к тому, что правда где-то посередине: произошла авария, связанная с испытанием взрывного устройства огромной мощности, как минимум такой, которая уничтожила японскую Хиросиму, а значит и жертвы, и тем более разрушения неминуемы. Вот откуда в моих снах взрывы, огонь, кровь, разорванные тела…

В палате военного госпиталя отец лежал один. «Больной очень слаб, время свидания ограничено десятью минутами, поторопитесь», — предупредил суровый человек в белом халате.

— Сынок, послушай меня, — выпалил отец вместо приветствия. — Я видел ангела!

— Настоящего? — уточнил я, обескураженный. — Это был не сон?

— У тебя есть фотография твоей девочки? Как её, Люба, кажется?

— Да, Любовь, — подтвердил я, доставая фотографию из бумажника. — Это мы на теплоходе, когда нас в летнем лагере катали по реке.

— Это она, сынок! — воскликнул отец, указывая пальцем на девочку.

— Кто она?

— Ангел! — отец взглянул на меня с горькой улыбкой, подозревая моё недоверие. — Ты держись этой девочки, она меня спасла и тебя спасёт.

— Разве кто-то после аварии остался в живых? По-моему, взрыв на полигоне был такой силы, что ни у кого шансов выжить не было.

— Верно, родители Любы погибли, но она спаслась. Иначе, кто же ко мне приходил! — Отец схватил меня за руку. — Она такая красивая, в белых одеждах. Знаешь, что она мне сказала? Я скоро преставлюсь, но мы с её родителями будем жить дальше, в раю. Это нам Бог судил за честное служение стране и добровольное пожертвование жизнью. Мы знали, что долго не протянем, но никто не ушел, никто не предал общего дела. Всё, сынок, прощай. Сюда идут.

Стремительно вошел врач, строго отругал нас с отцом, а меня прогнал.

— Сколько ему осталось? — спросил я напрямую, когда он меня, схватив за плечо, выводил из отделения.

— Нисколько, — отрезал врач. — Он вообще чудом выжил. Наверное, чтобы попрощаться. — Кивнул медсестре. — А теперь идите, проверьтесь на радиацию. Наверное, половину смертельной дозы получили.

Как ни странно, облучения у меня не обнаружили.

— Это чудо какое-то! — сказала сестра, убирая дозиметр. — Впрочем, здесь это в порядке вещей. Видите, вам даже попрощаться удалось.

Плёлся из госпиталя, не разбирая дороги, а в душе вместо скорби по умирающему отцу явно ощущал радость — моя Любовь жива! Она меня спасёт! Слава Богу!

Детский дом

— Помнишь, с тобой работал один парень? — спросил Слава.

— Конечно, — кивнул я, — мы с ним начинали, он был моим партнером. Первым партнером. Его звали Зинка — Зиновий, если полностью.

— Напомни, что с ним случилось.

— Зинке очень повезло, сорвал огромный куш. Представляешь, за три дня заработал две сотни тысяч налом.

— Почему же ты не участвовал в той сделке? Ведь у партнеров, особенно в начале бизнеса, все поровну.

— Что-то меня остановило, — задумчиво погружаясь в толщу памяти, сказал я. — Верней, не что-то, а кто-то. Помнишь, за новогодним столом я рассказал о девочке Любе, которая в письме просила меня разобраться, Кто это? Кто ведёт нас по жизни, кто защищает, вразумляет.

— …И останавливает, когда мы на опасном пути, — продолжил Слава. — Предостерегает… А что с Зиновием случилось?

— Заработал он большие деньги и решил навестить школьных друзей. Помнишь, тот израильский самолет, сбитый украинской ракетой? Он летел в том самолете. А почему спросил?

— Дело в том, что меня совесть не обличает, — произнес он загадочную фразу.

— Ты что-то задумал? — Посмотрел я на понурого друга. — Хочешь посоветоваться? Или уже решил и ставишь меня в известность?

— У тебя есть полтора часа? — Он поднял на меня глаза. В стальной глубине радужной оболочки рассмотрел решимость. Однажды Слава сказал, что глаза у него, не банального булыжного, а стального цвета. Правда, стальную решительность он проявлял не часто, и глаза его при этом делались такими вот, стальными, редко. Но уж если наливались оружейной сталью, то это серьёзно. И я согласился.

— Едем! — только и сказал я.

Когда автомобиль покинул город, помчались по скоростной трассе на максимальной скорости. Езда за рулем не мешала Славе говорить.

— Сейчас заедем в одно место, — отчеканил он. — Мой «агент под прикрытием» вчера доложил: там натуральный клондайк! — Слава напустил на себя загадочный вид, ему иногда нравилось изображать из себя шпиона — развлекался так. — Короче, знаешь, на чем сейчас целые состояния делают?

— Продолжай.

— У народа появились деньги, народ кинулся покупать автомобили, а гаражей не хватает, да и цены у них не меньше самого авто. Поэтому придумали такой приём: изготавливать легкие гаражи, типа «ракушки». На такой легкий вариант даже разрешения не надо. Пока, во всяком случае.

— Там, куда мы едем, твой агент нашел залежи дешевой оцинковки?

— Верно! — кивнул Славка, лихо обгоняя на стареньком Форде ярко-красный Порш. — Цена ниже рыночной втрое! А почему? Воинская часть распродает остатки — вот и отгадка. А еще там люди военные болтаются без дела и без денег. Можно договориться насчет бригады, которая будет те же «ракушки» сваривать, доставлять и монтировать.

— Это на самом деле клондайк! — глянул я подозрительно на партнера. — Какую долю запросишь ты?

— Никакую, — огрызнулся Славка, подрезая шестисотый Мерседес, у которого за боковым стеклом раскачивался автомат Калашникова — такой вот предупредительный знак, который моего крутого водителя нимало не смутил.

— Чувствую, готовишь ты мне еще тот сюрприз! — проскрипел я с тяжелым сердцем.

— Потерпи еще немного, и всё поймешь, — бросил он через плечо, улыбнувшись. — Главное впереди.

На базе воинской части шустрый прапорщик прокатил нас по складу. Всюду поблескивала серебром оцинкованная сталь, в рулонах и штабелях. Перед каптёркой выстроились по стойке смирно солдаты, уверяя своим бравым видом, что поставленную задачу выполнят в срок и на высоком боевом уровне. Видно, совсем оголодали служивые. Славка достал из багажника пакеты с едой и приличной водкой, протянул прапорщику. Подозрительно быстро за моей подписью заготовленный договор был заключен и подписан, а мы тронулись дальше, на той же максимальной скорости. Не смотря на успехи в бизнесе, настроение у меня не спешило подниматься.

Наконец, наш видавший виды Форд въехал во двор государственного учреждения, с визгом развернулся и встал как вкопанный. В окнах появились любопытные мальчишеские мордашки, вторым планом проявились из сумрака несколько смущенные девочки.

— Я это почти всегда скрывал, — приступил к признанию Славка. — Ну, знаешь, считается, если ты детдомовский, значит, или вор, или скандалист, но в любом случае, человек ненадежный. — Он кивнул на фасад с табличкой. — Это мой дом, здесь моя семья!

— Это я уже понял. — Положил ладонь на кулак друга. — А ненадежным, тем более вором, ты знаешь, я тебя никогда не считал.

— Знаю! — кивнул тот, убрав кулак в карман. Тааак, значит, сейчас он выдаст мне самое главное, что мне вряд ли понравится. Слава резко повернулся и четко произнес: — Шеф, ты не обижайся, но денег, которые я у тебя получаю, мне мало! Нет, мне одному еще туда-сюда… Но этому детскому дому совсем обрезали финансирование. Крыша течет, трубы ржавые, стены рассыпаются. Я уж не говорю о такой роскоши, как компьютеры, кинозал или тренажеры. Ты понимаешь, я для этих сирот жизнью готов пожертвовать.

— А тот, кому ты собираешься эту свою жизнь отдать — зовут случайно не Фома?

— Да, он предложил мне должность…

— …Заместителя якудзы? Японская мафия ему не по карману, так он решил с твоей помощью сэкономить?

— Ну и пусть, зато загребу свои десять процентов — этого мне на всю жизнь хватит. Ты же слышал цифру прибыли?

— Да, впечатляющая цифирка! — согласился я. — Ладно, я не против. Если на благое дело. Только знаешь что? Давай-ка вместе попросим у Ангела-хранителя защиту, тебе и мне.

— Ты тоже видел ту икону в церкви? Не правда ли, впечатляет! Он как живой. Такой силой от него веет! — Слава, приоткрыл дверцу форда. — Не хочешь пройтись по моему дому?

— Хочу, — кивнул я. На миг передо мной мелькнуло лицо моей маленькой большой Любви. И я почувствовал её близость. Она словно здесь, среди сирот, среди этих «ненадежных» детей.

В вестибюле нас со Славой встретила директриса с классическим именем Мариванна. Она принадлежала к такому типу администраторов, которые действуют не горлом и наказаниями, а любовью и молитвой. Последнее я понял, разглядев иконы в кабинете и зажженную лампадку, огонёк которой мягко освещал образ Ангела-хранителя с золотым мечом в руке. «Здравствуй, Ангел! Помоги мне и моему другу Славке, пожалуйста!» — произнес я мысленно.

Славу отыскал на втором этаже. Как я и ожидал, выпускника этого богоугодного заведения окружала толпа визжащих, прыгающих, смеющихся детей, он сам, весь красный от смущения и восторга едва успевал обнимать, целовать, пожимать руки, тянущиеся к большому взрослому дяде. Мы с директрисой степенно прогуливались по этажу, заглядывая в спальни, спортзал, классные комнаты.

В зале торжественных заседаний на стареньком фортепьяно играла серенаду Шуберта девочка в черном платье с белым воротником. Я попросил Мариванну позволить мне послушать дивную музыку, она молча кивнула, на цыпочках вышла, вернувшись к Славке в окружении детской толпы. Я же наслаждался с детства знакомыми волшебными звуками, которые любила извлекать из пожелтевшей клавиатуры наша учительница по музыке и пению, такая же старенькая и неказистая, как её облупленный музыкальный инструмент.

Странно, никогда не слышал, чтобы серенаду исполняла моя Любовь, только слова песни навсегда сплелись с прекрасным обликом моей любимой девочки.

Песнь моя летит с мольбою

Тихо в час ночной.

В рощу легкою стопою

Ты приди, друг мой.

При луне шумят уныло

Листья в поздний час,

И никто, о друг мой милый,

Не услышит нас.

Слышишь, в роще зазвучали

Песни соловья,

Звуки их полны печали,

Молят за меня.

Вот и сейчас мелодия серенады Шуберта наполнилась словами, голосом моей возлюбленной, они летели под облупленным потолком зала, неслись за окно над землей, наверное, достигая «сердечка с кулачок» Любы, с такой чистой любовью обнимавшей вселенную и меня, и нас, крошечные создания в бесконечном океанском просторе. Когда музыка стихла, наступила тишина, я продолжал сидеть, подняв лицо к потолку не в силах прервать плавный поток звуков, продолжавших полет над вселенной.

— Понравилось? — прозвучал тихий удивленный голосок.

— Да, еще как! — сказал я, пытаясь вернуться на землю.

Наконец разглядел девочку, её лицо с большими широко раскрытыми глазами. Она сошла со сцены, подошла ко мне и в упор взглянула на меня. Хотел было встать, чтобы исполнить благодарный поклон маленькой исполнительнице — но, увидев девочку вблизи, сел обратно, как тогда в парке, когда услышал Признание, перевернувшее мою жизнь. Я зажмурился, покрутил головой, разгоняя призрачный туман, но открыв глаза, видел всё то же лицо с теми же глазами, так похожими на тот светлый образ, который носил в себе. Девочка, игравшая серенаду Шуберта, как две капли росы, была похожа на мою маленькую Любовь.

— Ты кто? — прошептал я ошеломленно. Что же это! Я же могу испугать девочку, и попытался объяснить: — Видишь ли, Серафим Саровский так говорил: «Дай девочке крылья — станет ангел, отними у ангела крылья — будет девочка». Самое интересное, я не знаю, откуда мне известны эти слова.

— Может, в церкви слышали? — предположила девочка.

— Может… — рассеянно кивнул я. — Захожу же я иногда в церковь… Так что ты выбираешь: ты девочка или ангел?

— Я подумаю, — пообещала она.

— Прости, а как тебя зовут?

— Любаша, — ответила она.

— Ну да, как же я не догадался... Конечно, Любаша.

— А вы кто? — Она заглянула мне в лицо. — Пришли ребенка выбирать? Здесь такие часто ходят. Только я всегда сбегаю.

— Почему? Разве ты не хочешь обрести маму с папой?

— Таких, которые ходят сюда, — не хочу. Они какие-то ненастоящие.

— А может ты капризничаешь? Другие дети, поди, соглашаются.

— Соглашаются, а потом их возвращают. Они плачут, злятся. А есть такие, кто сбегает из новой семьи. Это еще хуже, чем в детдоме жить постоянно. Мариванна для нас самая лучшая мама. Она нас любит.

— Это даже я заметил. А что с тобой произошло? Как ты здесь оказалась?

— Авария… — Девочка, видимо вспомнила нечто ужасное и замолчала, пытаясь побороть слезы. — Простите…

— Можно тебя обнять?

— Не надо, я уже справилась. Спасибо.

— Скажи, Любаша, как ты думаешь, а ты смогла бы мне довериться? Я произвожу впечатление надежного человека?

— У вас нет жены, — сказала девочка, глянув на мою правую руку. — А у меня не будет мамы.

— Это правда, — согласился я. — А мне тебя навещать можно? Можно дружить с тобой? Видишь ли, ты очень похожа на девочку, которую люблю с детства. Я по ней скучаю.

— Но я же не ваша любимая девочка! — резонно заметила Любаша.

— Не моя, — согласился я. — Но так похожа! И так красиво играешь… Это моя любимая серенада. Даже слова немного помню.

— Ладно, приходите, — улыбнулась она. А у меня опять в голове прозвучало слово «зависимость».

— Слушай, Любаша, как ты думаешь, — решил посоветоваться я. — Мариванна позволит нам с тобой сходить в зоопарк, в детский театр, поесть мороженого. Мы и твоих друзей можем угостить.

— Позволить, наверное, может, но не сразу. Сначала устроит вам экзамен.

— А если под поручительство Славы? Он у вас, как я погляжу, авторитет.

— Посмотрим. — Потом улыбнулась и добавила: — Спасибо. С вами интересно.

— Мне с тобой тоже здорово! — признался я.

Глянул на лицо Любаши, а увидел одобрительно улыбающуюся мне маленькую большую Любовь. Значит, не зря сюда приехал, не зря познакомился с девочкой-сироткой.

Неслучайный поворот

Сам не знаю, что или, скорей всего, Кто, повернул руль моего автомобиля направо. Там даже указателя не было, только примыкание к асфальтовой дороге грунтовой в две колеи. Но свернул… Минут двадцать надо мной лохматой аркадой смыкались верхушки высоченных елей, наконец, выехал на широкую поляну, открытую солнцу, небу, ветру. За кукурузным полем, огородами, изумрудной линзой пруда — белела приземистая церковь, слева и справа в тени утопали одноэтажные постройки. На пороге, будто меня ожидая, стояла, опираясь на посох, старуха в черном одеянии, заношенном до лат, до белесой потертости. Меня нечто мягкое вытолкнуло из машины, и я как зачарованный пошел, шаг за шагом к старушке, а она украдкой смотрела на меня из-под платка, сквозь очки с толстыми стеклами, я точно знал, что ожидает она меня.

— Простите, как мне к вам обращаться? — спросил я.

— Мать Анна, — произнесла она, — в честь Анны Пророчицы. Той самой, что вместе с Симеоном приняла на руки Богомладенца Иисуса. Вот и я принимаю деток Господних, одного за другим. И тебя приму.

Потом была молитва, благословение, чай с булочкой, и наконец — беседа, из тех, что изменяют жизнь. Монахиня знала обо мне всё, что необходимо для разрешения самых серьезных вопросов. То, что она сказала мне в тот день, я запомнил на всю жизнь.

— Родительница моя стала моей первой наставницей. — Начала она свой неспешный рассказ. — Представь себе, в самые лихие времена сатанинского безбожия, она открыто ходила в церковь, участвовала в крестных ходах, паломничала по святым местам. Иной раз приезжала за тридевять земель, только чтобы поклониться руинам разрушенного храма, помолиться со слезой и… послушать. Ей было дано слышать ангельское пение, даже в местах поруганных святынь. Она даже удивлялась, что я этого не слышу. Смотрела на меня с жалостью и говорила: вон там алтарь. Я смотрела — а там дыра в земле, засыпанная мусором. Нет, говорила мама, там алтарь и ангел Престола при нем в окружении ангелов, и они поют, так тихо, мелодично, как никто из земных певцов не умеет.

— А это, простите, не могли быть галлюцинации? — ляпнул я.

— Что ты! Когда приходит такое — никаких сомнений, что это истинное, это от Бога, — улыбнулась она снисходительно. — А еще матушка моя коммунистов, которые церкви разрушали и детей от Бога отвращали, называла иродами. Вот так — не стесняясь, бесстрашно, громко! И никогда ни разу ее даже в милицию не забрали. А те, которых она обличала, сами от нее убегали. Эх и боялись они маму!

— Это что же, священников, монахов, верующих мирян — сотнями тысяч расстреливали, в лагеря сажали…

— Да, именно! А маме — ничего! Как думаешь, какой секрет у нее был?

— Не знаю… Может, она была, как это… заговорённой?

— Да не «заговорённой», а верующей. Нам всё по вере даётся.

— Это что же, у репрессированных веры не было?

— Об этом узнаем только на Страшном суде. У каждого своя мера, свой крест. А сейчас, давай научимся у моей первой наставницы, у мамы. Здесь, у нас в монастыре, два десятка монахинь и старчик девяностолетний. И все мы живем под покровом Божиим, все у нас тихо, мирно, благообразно. Вот и тебе, если Господь сюда привел, следует держаться правил. Они не сложные. Всего-то, выходя из дома, молись Святителю Николаю да Ангелу-хранителю. И никогда с тобой вне дома ничего плохого не случится.

— Совсем ничего?..

— Да, именно, — кивнула старица. — А еще причащайся раз в месяц, почаще исповедуйся, выполняй молитвенное правило — и так всю жизнь, каждый день, до самого преставления. Если появится желание, почитай писания Святых отцов, посети святые места. Дальше — как Бог даст. Вот увидишь, Бог даст тебе столько, что мало не покажется. Купаться будешь в океане благодати.

— А что вы скажете насчет моей большой Любови и маленькой Любаше, сиротке?

— Выполняй, что сказано, и увидишь, как всё само исправится. И всё у вас будет так, как надо.

— Моя Любовь жива?

— Конечно. У Бога все живы.

— Маленькая Любаша станет моей, нашей дочкой?

— Если захочешь, если поверишь, то станет. Всё в твоих руках. А Бог — тебе в помощь.

Я встал, взмахнул руками, обратно сел, опять встал. Монахиня с доброй материнской улыбкой наблюдала за моей пантомимой. Наконец, идея моя созрела, даже не просто идея — открытие, и я сказал:

— Только теперь до меня дошло! Мне доводилось бывать в детских домах, я даже построил один такой, образцовый. Сам воспитывался в детском садике и школе. Но! — Я даже поднял палец в пафосном запале. — Но нигде мне не было так по-семейному, по-доброму уютно, так хорошо, как в детдоме Мариванны. Я только сейчас понял, что они живут одной православной семьей и наверняка по вашим правилам. Вы… как это правильно сказать… окормляете этот детдом?

— Конечно. А Машенька — моя любимая ученица.

Глава 2

Часть 2

Обретение семьи

— А можно мне покататься на метро? — спросила Любаша, глядя в окно автомобиля.

— Конечно, можно, — ответил я, аккуратно, со всеми предосторожностями управляя транспортным средством. — Только почему именно метро, когда у нас с тобой есть машина?

— Нас возили автобусом, а на метро ни разу, — как бы извиняясь, ответила девочка. — Там не страшно? Все-таки глубоко под землёй. Как представишь себе, что над тобой тонны земли!..

— Метро так устроено, что его конструкции выдержат даже прямое попадание бомбы. Не зря же во время войны метро использовалось в качестве бомбоубежища. Так что наша подземка — совершенно безопасный и самый скоростной вид транспорта.

— А правда, что самое трудное — это заходить на эскалатор и сходить с него? Старшие девочки рассказывали.

— Ничего трудного там нет, — успокоил я ребенка. — Три раза шагнешь на подвижную лестницу, столько же сойдешь, и уже никогда не будешь думать об этом — моторика твоего тела сама автоматически будет тебя ставить на лестницу. Да и я всегда рядом буду, так что даже если захочешь упасть, я тебе не позволю, поддержу в трудную минуту.

— Это хорошо, — улыбнулась Любаша. — Спасибо.

— Знаешь, что я хочу тебе предложить, — сказал, несколько волнуясь. — В начале нашего эпического путешествия, мы заглянем ко мне домой. Ты запомнишь дорогу туда, я договорюсь с охраной, чтобы тебя впускали домой в любое время. И дам тебе ключи от квартиры. Так что, если заблудишься или потеряешься, не дай Бог, у тебя будет место, куда сможешь поехать, пожить там, перекусить… И да — переодеться.

Любаша откинула солнцезащитный козырек, глянула на себя в зеркало, провела рукой по школьной форме, кстати, сшитой со вкусом из приличной материи. Этот жест напомнил мне такой же, как у моей маленькой большой Любови, изящный, женственный.

— Нет, мне очень нравится твоя парадная одежда, — пояснил я, — она у вас как в престижных английских пансионах, только… Пусть у тебя будет в шкафу твоей комнаты некоторый запас одежды. Хорошо?

— В моем шкафу моей комнаты? — уточнила девочка. Я кивнул. — Конечно, хорошо! Спасибо.

Как я предполагал, перед первым шагом на эскалатор, Любаша остановилась как вкопанная, мешая проходу пассажиров. Я приподнял ее на руках, поставил перед собой, а руку девочки положил на резиновый поручень. Она оглянулась на меня, кивнула благодарно, затем приступила к разглядыванию окружающей обстановки: фонари, пассажиры, рекламные щиты, такие же как она дети рядом, также вертящие головами. Сходила она с эскалатора, как все дети — задорным прыжком с ныряющей вглубь ступени на твердь каменного пола.

— И ничего не страшно! — доложила она оптимистично, но с тех пор ходила рядом со мной, прижимаясь ко мне и вцепившись в руку, трусишка…

В вагоне поезда нам удалось занять сидячие места. С минуту молча разглядывала соседей, сидящих и висящих на поручнях, малышню, стоящую ногами на сиденьях, глядя на мелькающие огни за окном. Она по-прежнему, доверчиво прижималась ко мне, я же приобнял ее, ограждая от качающихся пассажиров, вселенского зла, зомби, маньяков и этих… рептилоидов — и было нам хорошо и уютно вдвоем.

Наконец мы выбрались наружу и пошли в сторону моего дома. По пути заглянули в большой торговый центр. Разыскали отдел детской одежды. К нам чуть ли не с порога подлетела юная девушка со старательным лицом, с улыбкой до ушей, с бейджиком на белой рубашке «Светлана» и, глядя то на меня, то на девочку, произнесла:

— Могу я вам помочь?

— Да, спасибо, — сказал я вежливо, со сталью в голосе. — Вот это милое создание нужно одеть с ног до головы. Мы выросли изо всего прежнего гардероба. Так что подберите всё, что нужно: от бельишка, до курточки, включая пижамку, платьица, брючки, кофточки, топики, чулочки, тапочки, обувь. Словом, всё! Как поётся в песне, мы за ценой не постоим. Да, и сразу оформите доставку, адрес и время я сообщу.

— Но ты не уходи! — пискнула Любаша, глядя на меня умоляюще.

— Ну что ты, куда же я от тебя денусь. — Присел в кожаное кресло, положил на колени глянцевый журнал мод, со смеющимися мордашками счастливых детей в брендовой одежде. — Тут и буду тебя ожидать. А вы не торопитесь, пусть вся одежда будет самой лучшей.

Дамы отправились в примерочную кабинку, а мне другая вежливая услужливая девушка принесла чашку кофе, прошелестев: «За счет заведения». Светлана, порозовевшая от осознания важности своей миссии, бегала между стеллажами, вешалками и кабинкой. Любаша выходила из-за ширмы то в голубеньком платье, то в светлых брючках с розовым топиком, то в алой пуховой курточке с оранжевым шарфиком и шапочке — крутилась веретеном, демонстрируя обновки и, получив мое одобрение в виде кивка головы, солидно скрывалась за ширмой. На последнем этапе примерки, Светлана подкатила ко мне тележку с кроссовками, туфельками и сапожками, в ассортименте, я ткнул пальцем в то, что мне понравилось, предупредив:

— Только не забудьте согласовать с Любашей. У нее могут быть свои предпочтения.

— Непременно, — кивнула девушка, промокая выступившие капельки пота на верхней губе и на лбу. Девушка очень старалась.

Покидали торговый центр с чувством облегчения, изжогой от трех чашек кофе — это я, и с едва сдерживаемым восторгом — Любаша. Я вел за руку подпрыгивающую девочку, а мои мысли улетели к моей маленькой большой Любови. Как ты отнесешься ко всему этому, когда наконец, найдешься? Только ты сама сможешь подтвердить мои самые волнительные предчувствия. Эта девочка — разве может ее появление в нашей жизни быть случайным. Любаша приостановила свои поскакушки, затихла и, глядя внимательно на меня спросила:

— Когда мы придем домой, ты расскажешь о Большой Любаше?

— Обязательно, — кивнул я, улыбаясь. Как там в кино мальчик написал в сочинении: «Счастье — это когда тебя понимают». Эта девочка меня понимала, как никто другой. Это моя девочка!

Детскими глазами впервые глянул на мой дом. Это сооружение в темно-коричневых тонах не понравилось нарочитой державной солидностью. Я заглянул к офицеру госбезопасности, поставил перед ним на стол с монитором нечто дорогое, густо плещущееся, в золотых наклейках. Он кивнул благодарно и выслушал мое сообщение.

— Эта девочка должна иметь право беспрепятственного посещения и проживания в моей квартире. В настоящее время я занимаюсь оформлением документов на ее удочерение. Сообщите, пожалуйста, по службе вахтерам, охране и соседям о ее правах на проживание.

— Все сделаю, не волнуйтесь, — отрапортовал служивый, раскупоривая золотистую добычу.

Вошли в соседний подъезд, прошли мимо вахтера в стеклянной будке. С трудом оторвавшись от мигающего экранчика телевизора «Юность», старик окликнул меня и протянул конверт с заказным письмом. С вежливой морщинистой улыбкой поздоровался с Любашей. Поднялись лифтом на третий этаж. Я вручил Любаше комплект ключей с брелоком.

— Обрати внимание, в брелке имеется записная книжечка, там все телефоны: Мариванны, мой домашний и рабочий, того офицера госбезопасности, к которому я заходил, тебе известного Славы и всех экстренных служб. Там же, на всякий случай, немного денег, в рублях и валюте.

Девочка, внимательно слушая меня, неотрывно смотрела на конверт в моих руках. Я и сам с трудом сдерживался, чтобы немедленно ни вскрыть его и прочесть нечто важное, что таилось в его бумажном схроне. Но, как сказал НашеВсё, «служенье муз не терпит суеты, прекрасное должно быть величаво». И я, обжигая пальцы о конверт, помог гостье обуться в безразмерные тапочки и повел на экскурсию по дому: туалет, ванная, кухня, гостиная, спальня и, наконец, детская со шкафом, столом, кроватью и стеллажами для книг.

— Со временем, если тебе здесь понравится, мы прикупим пианино, деревянное или электронное, и станешь услаждать мой старческий слух дивными аккордами Шуберта, Гребенщикова и Пинк Флойда.

— Я еще никогда не принимала ванну, — призналась девочка, заглядывая в просторную ванную комнату, которую мама называла по-богемному «аквазоной». — Да еще такую классную, большую, на бронзовых львиных лапах.

— Это моя богемная мама купила такую. Перед тем, как отсюда сбежать, — буркнул я себе под нос. — Давай, давай, если хочешь, набери ванну и поплавай, а я пока приготовлю праздничный обед. Ты у нас капризная в еде или всеядная?

— В среду, пятницу и постами пощусь, как все. А так, ем, что дадут. Я так понимаю, что конверт так и не откроешь? Тогда можно, прямо сейчас поплавать? — кивнула она подбородком на дверь ванной.

— Конечно. Детский шампунь, полотенца с утятами и махровый халат найдешь. Семь футов под килём!

Итак, ребенок с визгом и шлепками по воде предается водным процедурам. Я разогреваю огненно-красный борщ и котлеты от соседки Михалны, жарю картошку с золотистой корочкой, добавляю майонез со сметаной в оливье и в салат из помидоров с огурцами и зеленью. …А мои глаза, то вместе, то по очереди, косят в сторону желтого конверта, я же упиваюсь выдержкой и силой воли. Мне известно, что там, по модулю, только со знаком плюс или минус — пока что вопрос.

На запах разогретой еды из ванной комнаты выплывает розовощекое дитя с махровым тюрбаном на голове, в махровом же халате до пола и звонким голоском сообщает:

— Ванну после себя вымыла! Ой, как кушать хочется! Такой вкусный запах у тебя тут.

— Всё для тебя, моя маленькая пловчиха. Садись, у меня все готово. Только одно «но» — начинать застолье нужно с супа. Хотя бы две ложки. Не против?

— Что ты! Кто же откажется от такого борща! Я его запах даже в ванной учуяла.

Пока мы, зачитав «Отче наш» и перекрестив ястия и питие, предавались пиршеству, в дверь позвонил курьер и принес пакеты с одеждой. Я указал, на комнату девочки, он занес хрустящую поклажу и удалился. Я присел к столу и продолжил трапезу. Любаша глянула на меня в упор и спросила:

— Когда же начнем о самом главном?

— Сейчас, дожую котлету с картошкой, налью себе чайку покрепче, чтобы не осоловеть и тогда уж…

— Кончай издеваться над сироткой! Давай уже, колись, пожалуйста!

— Еще минутку, еще полминутки, еще четырнадцать секундочек… Всё! Поехали.

Я вскрыл конверт, пробежался по тексту и колонке цифр и вернул бумагу в желтую почтовую упаковку.

— А теперь, Любаша, встань и подойди к зеркалу в коридоре.

Шлепая великоватыми тапками, ступая в махровом халате, как гейша, маленькими шажками, девочка подошла к зеркалу и принялась разглядывать отражение своего лица. Я допил чай, встал из-за стола и повел Любашу в гостиную. Снял шелковый мамин платок со стенда с фотографиями и оставил гостью наедине с дорогими мне людьми, которые взирали на смотрящую, кто серьезно, кто с иронией, кто с открытой нежной улыбкой. Выдержав паузу в двенадцать тактов, приблизился к стенду и я. Успел снять со стены в коридоре большое зеркало и прислонил к стене рядом с фотографиями.

— Это мои мама с папой. — Показывал рукой на заранее увеличенные изображения. — Мама ушла от нас и пропала из виду. Это я, простите. А это фотографии той самой Большой Любови. А теперь еще разок взгляни на себя в зеркало и сравни с фотографией моей пропавшей невесты. Что скажешь?

— Мы похожи!.. — зачарованно воскликнула девочка. — Прям одно лицо.

— А теперь взгляни на этот документ, — сказал я, развернув лист бумаги с колонкой цифр.

— Что это?

— Результаты теста ДНК на установление отцовства. Ты моя дочка.

— Я знала. Как тебя увидела там, в актовом зале, так и поняла, что ты мой папа.

— Я тоже…

— А как увидела заказное письмо, так сразу и поняла, что там и о чем. Кажется, ангел-хранитель мне открыл.

— Ну, а кто твоя мама, тебе видно из сравнения фотографии с твоим лицом. А сейчас, ты ничего не вспомнила? Я про аварию, в которой ты пострадала. Отец перед смертью сказал, что он с папой Большой Любови и с его дочкой попал в аварию со взрывом, предположительно, подземным ядерным. Отец Любы погиб, а дочка его неизвестно куда пропала. Папа сказал, что она жива, потому что, с его слов, она приходила к нему в палату попрощаться и успокоить. Видимо, твою маму и тебя разбросало взрывом в разные стороны. Маму твою, скорей всего, обнаружили спасатели и поместили в госпиталь. Но там у них так все засекречено, что концов не найти. А ты про себя, что помнишь?

— Ничего не помню, — покачала она головой в тюрбане. — Мариванна сказала, что меня привезли в монастырь мертвой. Потом воскресили, подлечили и передали в детский дом.

— Я так и думал. Теперь у нас с тобой задача: найти маму Любу, вылечить, если нужно и вернуть в нашу семью, сюда, в этот дом.

— Можешь выйти на минутку? — попросила Любаша. — Мне с мамой … поговорить…

— Конечно, — прошептал я, вышел из комнаты и прикрыл дверь.

Я сидел на кухне, пил чай и вслушивался в тишину. Молился, смотрел на иконы в красном углу, молчал, слушал и снова молился. Вдруг тишину взорвал сначала пронзительный крик, потом плач на одной ноте, такой жалостный: «И-и-и-и-и-и!». Во мне что-то оборвалось, я вскочил и бросился к двери в гостиную. Но оттуда раздался крик: «Не входи!» — и я замер на месте. За дверью стихал плач, превращаясь в горячий шепот, превращаясь в тишину. Ну, думаю, теперь можно — и я вошел. Девочка поднялась с колен, покачиваясь, подошла ко мне, обняла ослабшими ручонками и нашла силы прошептать:

— Прости, папа. Я, наверное, тебя напугала… Как-то всё это навалилось. Мне нужно было поплакать с мамой. Она только раз во сне приходила ко мне. А сейчас маму снова увидела. Она меня, как дедушку, успокоила и просила тебя слушаться, тебя любить.

— А мама не сказала, как ее найти? Где она?

— Нет, ничего…

— Значит, будем вместе молиться и искать. А сейчас предлагаю умыться и пройтись по городу. Ты не против? Силы у тебя еще остались?

— Конечно, папа, я сейчас, — улыбнулась она.

— Кстати, можешь приодеться в обновки. Зря, что ли, над нами столько издевались милые девушки из торговой мафии.

— Хорошо! — бросила она и засеменила, своем мохнатом халате до пола, маленькими шажками, как гейша. Маленькая смешная гейша.

Миссия выполнима

— Я слышал, ты свою миссию выполнил, — сказал я, глядя на поникшего Славку.

— Да, выполнил, — размашисто кивнул друг, чуть не ударившись лбом о столешницу. Разговор происходил в кафе на окраине. — Только он меня оставил у себя навсегда.

— С какой стати навсегда? — возмутился я. — А деньги ты получил?

— Да, выплатили всю сумму. Только придется продолжить работу камикадзе. Фома сказал, что я отбил первый наезд якудзы, но может быть и второй, и третий. То есть придется играть роль до тех пор, пока я не сяду в поясе шахида в автомобиль главаря и не взорву нас обоих.

— Как же тебе удалось с первой бригадой японцев справиться?

— Назначил стрелку на пустыре. Они заявились туда на шестерых лимузинах. Со мной в засаде был снайпер, друг из ветеранов Афгана. Главарь японцев вышел ко мне один на один и поднял руку. Мой снайпер отчекрыжил тому фалангу пальца и еще поджарил первый и последний лимузин. Надо отдать должное якудзёнку, он даже глазом не моргнул, поклонился мне, сказал, что уважает силу и больше нас не потревожит. Я проследил, чтобы вся эта разрисованная драконами компашка села в самолет и покинула страну. Так что проблему решил.

— Ладно, я поговорю с Фомой. Он мой давнишний знакомый. Может, удастся убедить.

«Если нужно для детей, для детского дома, я пойду на любую жертву, я стану камикадзе», — сказал Славка. Ну уж нет! Я им Славку не отдам. Не дождутся…

И я пошел на встречу с Фомой. Пусть это будет последняя моя встреча на этой печальной земле. Хотя… что-то подсказывает, что на этот раз победа будет за нами. «Если с нами Бог, кто против нас!» Ангел мой, защитник и покровитель мой, разгони врагов моих, видимых и невидимых. Мне сейчас как никогда нужна твоя защита. Побудь со мной, не оставь меня, немощного. Вся моя сила — не моя, она от Бога, через тебя, заступника моего.

Вот и лестница, ведущая в здание офиса Фомы. Роскошная мраморная лестница роскошного здания, бывшего дворянского особняка, занимающего чуть ли не целый квартал, окруженного высокой оградой с чугунными заостренными пиками. Всё здесь для того, чтобы внушить страх и уважение к Фоме, единственному хозяину, окруженному вооруженной до зубов охраной, стреляющей на поражение по мановению пальца хозяина. Наверное, где-то загородом существует и кладбище для упокоения многочисленных жертв его безжалостного бизнеса. Говорят, этот вежливый невозмутимый парень из интеллигентной семьи, сентиментален как эсэсовец, особенно к поверженным недругам, более к покойникам, нежели к живым. Да, странные времена настали, поменялись местами жертвы и палачи, богатые и бедные, злые и добрые. «Кто был никем, тот станет всем» — всё как пророчили товарищи коммунисты. Впрочем, «пророки» с детками, как всегда и везде, при власти, при деньгах, а низы, которые «не могут более терпеть», как были никем, так никем и остались.

Тяжелыми ногами поднимаюсь, ступень за ступенью. Это мой страх, или сопротивление сил зла? Если второе, то нормально и даже хорошо — это свидетельствует о том, что я на верном пути. Это добрый знак. «Когда поведут вас в судилище, не думайте, что говорить, Дух Святой будет говорить вашими устами».

На входе меня тщательно обыскали мясистые охранники и под приглядом двух автоматов Калашникова провели в кабинет босса. Фома вяло взмахнул рукой, охрана с удивленными лицами покинула помещение. Хозяин вышел из-за стола, самолично плеснул в хрустальные стаканы напиток медового цвета, поднял один и протянул мне. Хороший знак — ко мне проявляют уважение. С чего бы это!..

— Удивлён? — спросил Фома с неизменной ироничной улыбкой на холеном лице.

— Не очень, — отфутболил я пас.

— За Славу пришел просить? Так он сам подписал кровью договор. Никто его становиться камикадзе не заставлял.

— Нужда заставила, — пояснил я. — Славка зарабатывал деньги на реконструкцию детдома, в котором сам и воспитывался.

— Сиротка, значит! — язвительно улыбнулся интеллигентный бандит. — Бедненький… А что же он просто не пришел ко мне и не попросил денег? Может быть, дал бы… Если под настроение случилось бы. А?

— Ах оставьте, дражайший Евгений Борисович! — Пришло время и мне уколоть самонадеянного индюка. — Чтобы вы, с вашими накладными расходами, да привычкой к роскоши, лишили себя ста тысяч долларов — да не бывало такого случая в вашей бандитской карьере.

— Увы, где-то вы правы, — неожиданно смутился криминальный авторитет. — Нужно, знаете, поддерживать уважение к своей персоне. А это по нынешним временам стоит недешево. Но всегда был и остается один вариант. — Он махнул рукой в сторону двери. — Вы же сами видите, с каким контингентом приходится иметь дело — это же мясники из сорокового гастронома. Им что свиные туши разделывать, что людишек живых — все равно. Не поверите, поговорить не с кем. Вами уважаемого Шуберта послушать на брудершафт, да так чтобы поделиться нахлынувшими чувствами — не с кем. А ведь мы с вами из одного клана! Наши отцы, царствие им небесное, были на дружеской ноге. В гости друг к другу хаживали. — Он привстал со своего кресла, пригубил напиток из стакана и протяжно выдохнул: — А может и нам с вами подружиться? Хотите, выделю вам соседний кабинет. Там сейчас такой лизоблюд сидит, смотреть на него тошно, а я вынужден с ним каждый день за руку здороваться. Противно! Давайте ко мне, а? Все что угодно для вас сделаю, даже Славу отпущу на волю.

— У меня другое предложение, — сказал я, глядя ему в переносицу. — Вы сейчас откроете вон тот сейф, достанете Славкин договор на крови, протянете мне, я его сожгу в этой пепельнице. — Показал на огромную пепельницу для сигар. — А я откланяюсь и покину помещение. В сухом остатке, так сказать, останемся друзьями, и я вас оставлю за это в живых. Как такой размен?

— Вы что, реально думаете, что вам это с рук сойдет! — выскочил он из кресла и замер.

— Не то слово — уверен на сто процентов! Жить-то вам хочется!

— Вы сюда с оружием вошли? Вас не обыскали? Всех убью!

— Да полноте кипятиться, Евгений Борисович! — произнес я на удивление спокойно. — Ваши топтуны меня обыскали, конечно. И сам я никого убивать не имею ввиду. Но вот есть тут, прямо сейчас, рядом со мной такой могучий охранник, от которого вам не сбежать, ни укрыться. Скажу больше, даже увидеть его не судьба. А вот вы для него, как щенок шакала для великана, хлоп — и в кресло опустится бездыханное тело. И уж тогда мне самому придется уничтожать Славкин договор — мне это не трудно. Ключи у вас в кармане, код сейфа известен, а уйти отсюда с моим невидимым телохранителем проще простого. Ну как, принимается мое предложение, от которого невозможно отказаться?

Во время моей речи, произнесенной по традиции криминальных блокбастеров, на одной ноте с усталой хрипотцой, Фома оседал, превращаясь в тряпичную куклу. Правой рукой он держался за сердце, дышал прерывисто, бледное лицо покрылось каплями пота.

— Вы бы поспешили, пока не разбил вас паралич. Судя по симптоматике, долго не протяните. Ну же, Евгений Борисович, давайте договор. Тогда, Бог даст, поживете еще. Может даже покаяться удастся и душу свою спасти.

— Достаньте сами… пожалуйста, — просипел бандит, бросив ключи от сейфа на стол перед собой.

После уничтожения Славкиного договора, на самом деле, подписанного кровью, Фома расслабился и выдохнул с облегчением:

— Как это у вас получается?

— Обычно, — произнес я мягко, как умирающему. — Просто у меня с моим Ангелом хранителем прямые дружественные связи. Ну и он мне помогает. Разумеется, когда я очень убедительно его попрошу.

— А можешь… можете меня научить?

— Конечно, — кивнул я, вставая со стула, направляясь к двери. — Обращайтесь. Только прежде, придется с криминальным прошлым покончить. Богатства свои раздать обиженным, сиротам и старикам. На прощанье вот что скажу: первым в рай после изгнания человека вошел именно разбойник, только не тот, кто издевался над распятым Иисусом Христом, а благоразумный, который просил Господа помянуть его в царствии Божием. Так что и для вас не все еще потеряно. Только поспешите, другого шанса вам не дадут. Вы и сейчас были на краю бездны, зато узнали, насколько хрупка ваша жизнь. Насколько адская огненная пропасть близка. Всё, желаю вам спасения души. Дерзайте!

И под гулкие шаги в мертвенной тишине вышел из роскошного особняка на свежий воздух. Кажется, моего исчезновения так никто и не заметил. Благодарю, мой Ангел! Ты мне очень помог. Через меня — Славке, через Славку — сиротам. Так что, паки и паки, благодарю!

Лётный день

Погода плакала мелким дождиком. Хотелось солнца, тишины и радости.

— В такую погоду почему-то хочется плакать, — смутилась Любаша, отвернувшись.

— Тогда, может быть, останемся дома? — предложил я.

Девочка захотела ехать на электричке, я не возражал. В конце концов, надо же ребенку осваивать имеющиеся средства передвижения. Я встретил её на вокзале, во избежание простуды под нудным дождем, довез на машине до дома, чтобы переодеться, вооружиться зонтами.

— Сидеть дома? Чтобы потерять день с моим добрым папой! Ну, уже нет. Теперь мы утеплились, опять же при зонтах, так что можем гулять под дождем.

Пока мы ехали в машине под шелест дождя, я предложил дочке заглянуть в сердце, в духовную его составляющую, и рассмотреть там, ни много ни мало, целую вселенную.

— Это как? — удивилась она.

— А так: по словам святых, в сердце человека имеется всё — царство небесное и ад преисподней, весь космос и земля. И сейчас мы с тобой, если поднатужиться, можем на время переместиться из дождливого холодного мегаполиса в более комфортное место. Например, на черноморское побережье, где сегодня жарко и сухо. Ты прикрой глазки, сосредоточься, попроси свою святую мученицу Любовь, чтобы она с тобой вместе слетала на юг. Я полечу с тобой, конечно. Ну и с полчасика посидим на набережной, рядом с пляжем, рядом с морской волной…

— А можно нам с тобой позагорать, искупаться в море и съесть по шашлычку на шампуре?

— А почему бы и нет! Ну ты как? Уже прилетела на набережную? Там много народу? Пляж, поди забит под завязку отдыхающими?

— Ой, пап, да тут жарко! Можно я разденусь до купальника?

— А ты не забыла его прихватить?

— Да вот он, в пакете! Тут еще черные очки и твои плавки. Как ты уже переоделся?

— Да, конечно, а наши северные вещи сложил в рюкзак и сдал в камеру хранения. Так что не задерживайся, пойдем к морю, а то жарко и очень хочется окунуться в море.

— Ой, а вода-то солёная! — воскликнула Любаша, лизнув гребень волны, шлепнув растопыренной ладошкой.

— Ну, ну, не брызгайся! И нечего морскую воду на вкус пробовать, она у берега мутная и не совсем чистая. Давай заплывем подальше и полежим на поверхности, чтобы вода нас подхватила и покачала на волнах.

— Надо же, я впервые купаюсь в море, а уже научилась плавать как дельфин и держаться на воде.

— Так, дельфинчик ты мой, хватит для первого раза, выходим на берег. Поднимайся по каменной лестнице наверх и сворачивай направо, где стоят столики под синими зонтами. Видишь, не успели занять стулья, как спешит к нам официант. Я заказываю шашлык с красной капустой, сок и мороженое. Эй, не спеши, мясо на шампуре прямо с огня, не обожгись!

— Как вкусно! Правда, от перца язык жжёт.

— Заедай капустой и запивай соком. А вот и наше мороженое: три разноцветных шарика. Немного посидим, подставив телеса под жаркие солнечные лучи. И пора возвращаться домой. мы уже к ВДНХ подъехали.

— Пап, скажи, отлично погрелись! — Она открыла глаза и оглянулась. — Смотри, смотри, а у нас дома тоже солнышко вышло!

— Это мы с тобой солнце с юга привезли. Давай, выходи, будем искать наш Музей космонавтики.

— Слушай, пап, а давай теперь всегда, как замерзнем, на юг летать! Так здорово!

— Это что, если мы с тобой обнаружили в сердце своём всю землю, то при желании можем и в Африку, и в Австралию, и даже в Рио-де-Жанейро сгонять. Видишь, какая у тебя небесная заступница — она тебя в обиду на даст, она тебя и согреет и в море искупает, если, конечно, попросишь её.

Покинув транспортное средство, пришвартованное на стоянке, влились в поток гулящего народа. Приятно было предполагать, что солнце вышло из облаков и осияло наше путешествие в том числе благодаря и нам.

Поразившись устремленному ввысь титановому памятнику с ракетой, касающейся носом облаков, вошли под своды Музея космонавтики. Если сравнить громаду памятника с помещением в основании, кажется, там и развернуться негде, ан нет — огромные площади экспозиций вместили тысячи макетов, фотографий и даже несколько настоящих космических аппаратов, не успевших сгореть в атмосфере.

Первый спутник, запущенный Королевым, конечно, макет, но почему-то волнует, как символ начала великих свершений. Чучела собачек Белки и Стрелки вызывают сочувствие и жалость, они такие крошечные и симпатичные. Спускаемый аппарат «Восток» изнутри тесный, что объясняет небольшой рост космонавтов. Скафандр Леонова, в котором ему удалось не только выйти в открытый космос, но даже не застрять в тесной трубе шлюзовой камеры и вернуться на корабль живым. А вот и макеты космических станций и кораблей, включая работягу МКС. Меня заинтересовали наборы инструментов для ремонтных работ и медицинские инструменты для лечения — мало ли что случится с живыми людьми. Любашу заманил внутрь базовый блок станции «Мир» в натуральную величину. Она с уважением разглядывала отсеки, сотни кнопок и тумблеров, крошечный туалет, а, увидев ячейки с сухими пайками, консервами, тюбиками с едой и даже с живыми фруктами-овощами, она взвизгнула от удивления — оказывается космонавты едят, как обычные люди, как она сама. В галерее среди сотен фотографий я остановился у портрета Гагарина с дочкой.

— Видишь, Любаша, как Аленушка красиво обнимает своего звездного папу.

— Подумаешь, я своего и не так могу обнять!

— Ну, спасибо, милое дитя!

— Обращайся, чего там, — улыбнулась девочка.

До нас донеслись слова гида, сопровождавшего группу школьников. Зычным голосом, касаясь рукой метеорита, он, закатив очи, сказал, что его пронзает дрожь от мысли, что он касается миллионной и даже миллиардной в годах истории вселенной.

— Какие миллиарды лет! Разве дяденька не знает, что сейчас всего лишь 7520-й год от сотворения мира? — возмутилась дочка.

— Вряд ли, — предположил я, — иначе не позорился бы.

Но уж когда «дяденька» гид принялся оглашать свои мечты о встрече с инопланетянами, Любаша звонким голоском процитировала апостола Павла из послания к Коринфянам:

— Как можно такому детей учить! Апостол сказал: «И неудивительно: потому что сам сатана принимает вид Ангела света». Так что эта черная образина вам явится хоть ангелом, хоть инопланетянином, хоть летающей тарелкой. А общение с нечистыми — это уже вечная погибель души!

— Девочка, что ты в научном центре мракобесие распространяешь!

— Это у вас мракобесие, а у христиан светоангелие! Всё наоборот! Врёте, дяденька, и не краснеете!

— Устами младенца истина глаголет, — констатировал я, любуясь дочкой.

Гид поспешил увести группу школьников подальше от возмутителей его лживого спокойствия. Дети на нас с дочкой оглядывались с любопытством, пока не скрылись из виду. Кто знает, может кто-нибудь из них и прислушается к словам дочки.

Однако все предыдущие наши технические изыскания побледнели перед тем, что мы увидели и услышали в зале на втором этаже Музея космонавтики. Мы расселись по креслам, выставленным рядами чуть полукругом, амфитеатром. На огромном черно-фиолетовом экране стали появляться звезды. Удивительно, насколько разными они были по размеру, конфигурации и цвету. Вспышки на солнце, взрывы сверхновых звезд, огромные в полнеба метеориты с огненными хвостами, россыпь тысяч, миллионов звезд, закрученные спиралью галактики, черные туманности в виде головы лошади, скопления медуз, сине-красно-зеленых пульсирующих морей, дожди раскаленной огненной плазмы! И все это величественное действие движется, живет, летит под фантастическую музыку Мишеля Жара!

Ошеломленные, притихшие, переполненные величественными мыслями выходили мы из музея на солнечную площадь перед ВДНХ.

— Как ты думаешь, дочка, — вопросил я, озираясь на прощанье на титановую ракету, устремленную в небо, — зачем нам вообще нужен космос?

— Наверное, чтобы не забывали, что мы люди, — задумчиво произнесла девочка. — Не забывали о том, что у нас кроме поесть-попить-развлечься есть и другие цели, большие! А может для того, чтобы помнили о Господе Боге, сотворившем вселенную и нас самих. Верно?

— Как ты думаешь, дочь, какой самый главный вопрос я тебе задавал сто раз? Ладно, сознаюсь! Суть всех наших с тобой разговоров заключается в самом важном вопросе: «Как там, в царстве небесном?»

— А ты сам, разве не знаешь?

— Видишь ли, мои знания, они вторичны, они больше книжные. А ты ближе меня стоишь к Небесам. Ты до сих пор пахнешь райским ароматом. — Я наклонился к пушистой макушке девочки и вдохнул запах детского шампуня, которым она мыла голову. — Это аромат чистоты, девичества, целомудрия. Ты с Небес послана Богом на Землю, здесь поживешь, выполнишь свою миссию, сдашь судный экзамен и вернешься обратно в царство Божие. Вот поэтому я снова и снова задаю тебе вопрос: Любаша, дочка, расскажи своем старому глупому отцу, как там в Царствии небесном?

— И никакой ты не старый и не глупый, — улыбнулась она, глядя на меня снизу искоса, — раз задаешь мне такие вопросы. Кстати, ты первый, кто мне это говорит. Это раз. — Дитя почесало лоб, размышляя. — А, во-вторых, если честно, я и сама не помню. Прости.

— Э, нет, так просто ты от меня не отвяжешься! Смотри, как учат святые отцы: прежде чем ты родилась на белый свет, ангел на своих огненных крыльях водил тебя по райским просторам. Зачем? Для того, чтобы ты всю жизнь вспоминала о той совершенной красоте и всю жизнь стремилась вернуться обратно. Только что ты сказала, что у людей на земле кроме обычных животных потребностей имеется так же нечто более важное и великое. Этим-то и отличается человек от овечек, собачек, осликов… Почему, как думаешь, самая сильная и великая молитва — «Слава Богу за всё»? Ведь это и есть самое главное дело человека на земле — благодарить и славить Бога!

— Так вот почему ты меня сюда привел? Чтобы я увидела дело рук Божиих и стала Его благодарить?

— Если честно, это я и сам понял только что. Ну как, есть в душе чувство благодарности Творцу неба и земли?

— Есть, — кивнула Любаша. — И еще к тебе, конечно.

— Но, но, не увиливай от ответа на главный вопрос. Как там? — Поднял я взор в небо.

— Па-ап, папочка! — протянула плутовка, зная, чем меня купить. — Дай время, и я всё вспомню. Правда, правда, всё, всё!

— Ладно, прости, я кажется переоценил твои силёнки. Ну, а чтобы напомнить тебе, как это было, я прихватил выдержку из Библии.

Достал из сумки листок с распечаткой текста.

— Открываем самое начало Библии и читаем: «В начале сотворил Бог небо и землю. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.» Так, так, а где про звезды? — ищу глазами по листочку. — А, вот: «И создал Бог два светила великие: светило большее, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью, и звезды; И поставил их Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю, и управлять днем и ночью, и отделять свет от тьмы.» (Быт.гл.1; 1-17)

— Так просто, — протянула Любаша, — будто сказку читаешь.

— Эта простота кажущаяся, — сказал я. — Только попробуй представить себе, какая великая мощь заключалась в словах Бога: «Создал Бог светила и звезды»! В каждом слове, повелении, команде ангелам заключена мощность миллиардов ядерных взрывов, созидающих, сотворяющих. Представь себе, как миллионы могучих ангелов, получив от Бога повеление, созидают миллиарды галактик, звезд, планет, спутников.

— Трудновато представить, — созналась девочка.

— И всё это — для тебя и меня! — потом ради справедливости добавил: — Ну, и конечно, для других людей. Ведь ни жизни, ни людей больше нигде нет, только на планете Земля. Это потом, когда Бог с нашей помощью уничтожит зло, человечество станет осваивать другие миры, о существовании которых сейчас только догадываемся. А теперь, нам всем как напоминание — слышишь: «отделять свет от тьмы», то есть, свет истины — от тьмы лжи.

Антитеррор

Счастье закончилось в тот самый день, когда он родился. Хорошо ему было только в утробе матери. А уж когда вырос и познакомился с отцом и старшей сестрой, стало совсем плохо. Это они убили мать! Чем? Подрывом на русской мине, уважением к русским, терпимостью к нашим врагам.

Отец преподавал русский язык, причем, на каждом уроке сообщал доверчивым ученикам, что между русским и арабским имеется древняя связь. Приводил примеры: «Левша нужно прочитать наоборот, получим ашваль по-арабски. Гусен — это веточка по-арабски. А если читать наоборот — несуг — то это прядильщик; в толковом словаре сказано, что гусеница — это червячок, который живет на веточке и прядет. Русский и арабский языки близки не только по форме, но и по содержанию. Акула — значит прожорливая, баран — невинный, а жаворонок — хлопающий крыльями, не летя».

Сестра Джамиля вообще влюбилась в русского Ивана и вышла за него замуж, троих детей родила, уехала в Москву, и еще крестилась, ш-ш-ш-шармута.

Хвала Аллаху, нашлись умные люди, настоящие мужчины, всё объяснили, кто враг, кто друг, пообещали денег, много денег. Предложили подписать контракт. Резанул кинжалом по руке, подписал кровью.

Сейчас он едет в автобусе, в ненавистную Москву. В стекле отражается его лицо, высеченное из камня. Не зря его назвали Хасан, что означает «красивый». Да он красив, особенно сейчас, когда в сердце горит огонь мести, кровной мести.

В условном месте — квартире, снятой на окраине города — он получил пухлый конверт с настоящими деньгами. Спокойный, уверенный в себе мужчина, торжественно протянул обычную сумку с ремнем через плечо. Сказал, что предстоит внести сумку в метро и оставить в центре вагона. И всё! Маршрут движения сумки отслеживается по радиомаяку, спрятанному внутри. В нужный момент, когда сумка будет поставлена на пол вагона, а он выйдет из вагона, будет активирован взрыватель — ба-бах! — у него куча денег, сотни врагов убиты, а Хасан продолжит священную месть.

В метро была толпа народа, поезда прибывали и отправлялись один за другим. Никто внимания на него не обратил. Он заметил у многих пассажиров сумки с ремнем через плечо, его такая же не мешала держаться за поручень и не вызывала подозрений. Знали бы эти русские шакалы, что там внутри, и какое веселье смертоносная начинка устроит в нужный момент. Как и рассчитал старший группы, на станции Автозаводская в час пик вошли столько людей, что толпа отжала его к двери. Пришлось выйти, чтобы зайти в следующий поезд и пробиться в центр вагона.

…И тут он увидел сестру! Она в скромном платочке, под руку с русским мужем стояла на краю платформы, собираясь сесть в приходящий поезд. Внутри словно взорвалась бомба ненависти. Джамиля! Ш-ш-ш-шармута, з-з-забэель, барра! Пока он ругался, пытаясь успокоиться, глубоко дышал, как учили старшие мужчины, Джамиля с мужем сели в поезд и уехали. Народ повалил рекой, его толкали, сумку чуть не сорвали с плеча, он пропустил три поезда подряд, сумел зайти лишь в четвертый, с трудом протолкался в центр вагона. С трудом снял сумку с плеча, поставил на пол и стал протискиваться к двери. «Эй, пацан, сумку забыл!» — крикнул мужчина, что стоял рядом, поднял сумку и протянул мне. Тут и раздался взрыв, шквал огня пронесся под крышей вагона, сжигая на своем пути все живое. Последнее, что мелькнуло перед его мысленным взором, было улыбающееся лицо Джамили, она выходила из метро, вдыхая воздух, наполненный запахом гари, прижималась левым плечом к мужу, правой рукой, не стесняясь, перекрестилась: «Слава Богу! Спаси и сохрани!»

Во время сообщения по телевизору о теракте на станции метро «Автозаводская», мы с Любашей сидели за столиком бутербродной «Макдоналдс» и уплетали бургеры. Девочка напряглась, толкнула меня в бок и сказала:

— Смотри! Мы же только что оттуда. Проезжали мимо «Автозаводской» Могло бы и нас!..

— Не могло! — произнес я хриплым от волнения голосом. — Мы с тобой молились, а это посильней любой злой силы. — Указал на большой экран телевизора под потолком. — Слушай!

В это время по телевизору выступал священник. В конце ответа на вопрос журналиста: «Как же ваш Бог позволил такому случиться?», батюшка сказал: «Значит, в этом поезде не было ни одного молящегося».

— Поняла, почему Мариванна велела нам молиться?

— Если честно, то я иногда отвлекалась и забывала… — призналась девочка.

— Значит, в это время я заступал на вахту, защищая нас с тобой от всякого зла.

— Спасибо, — сказала Любаша, потупившись. — Ты, пожалуйста, напоминай мне, когда я забываюсь.

— Думаю, после такого урока, — кивнул я на телевизор, — мы с тобой будем держать Иисусову молитву, как солдат — автомат, не опуская, и не снимая пальца с пускового крючка.

— Да уж!.. — произнесла Любаша задумчиво. — А мне даже есть расхотелось.

— Ничего, погуляем еще немного, и аппетит вернется.

Не сразу, а именно после пешего круиза вдоль выставленных столов с едоками, нам удалось найти свободный столик на две персоны, присесть и даже подозвать молоденькую официантку. Пока дочка, ощутив прилив аппетита, уплетала огромный бургер, запивая шипучей колой, я добивал вторую чашку кофе, рассматривая толпу туристов и зарубежных гостей столицы, ничуть не убывающей не смотря на теракт, произошедший не так далеко отсюда. Видимо страсть к новым впечатлениям, ароматы еды и фужеры с выпивкой удерживали толпу, не позволяя покинуть центр города, подвергшегося террористической атаке.

Рядом с нами за тремя соседними столами накачивались баночным пивом волосатые мотоциклисты, пришвартовав байки Харлей-Дэвидсон у стены заведения. Эти харизматичные плечистые парни тоже обсуждали не террористический акт, а рок-концерт «Черного кофе», на котором они работали в охране, сдерживая натиск возбужденной толпы фанатов. Они обнялись за плечи и, раскачиваясь, напевали:

Ждать можно долго, до седины,

только чего ты дождешься?

Если не знаешь, что впереди,

Не знаешь, где завтра споткнешься.

— Пап, а что такое поют эти дяденьки?

— Что ты, это же хит сезона «Жди и надейся» рок-группы «Черный кофе», — пояснил я дочке. — Сейчас эта песня из каждого утюга звучит. Слышала, они стояли в оцеплении во время концерта, вот и запомнили песню. А что, очень даже душевные слова!

Но как выяснилось чуть позже, для меня вопрос террора не разрешился полностью.

— Как не стыдно! — визжала женщина в алом комбинезоне, подскочившая к нашему столу. — Педофил несчастный! Ах ты гад такой!

Меня окатила пенистая струя из высокого стакана. По волосам, по лицу, на грудь и на брюки ручьями катилась белая сладкая жидкость. Протерев глаза, не без труда обнаружил разъяренную Олю, школьную подругу, в приступе ревности.

— Ты что, уже малолеток соблазняешь, извращенец поганый! — несло Олю, яростно орущую и размахивающую руками. — Педофил! Люди, посмотрите на него! Куда только полиция смотрит!

— Тётенька, да вы что! — заступилась за меня Любаша звонким голоском. — Это же мой папа! Вы только посмотрите на нас, как мы похожи!

— Что же ты, дочка, смазала миг триумфа моего христианского смирения! — ворчал я, пробуя на вкус белую жидкость, текущую с волос на лицо. — Кажется, молочный коктейль. Оля, откуда ты его принесла? Мы тоже такой хотим.

— Ой-ой-ой! Простите меня, пожалуйста! — завопила школьная подруга, вытирая меня салфетками, выдернутыми из стакана с нашего столика. — Я сейчас всё исправлю. Так, у тебя размер одежды как у моего брата, я сейчас мигом куплю. Там за углом бутик есть. Вы только никуда не уходите.

— Она что, сумасшедшая? — спросила Любаша, промокая мои волосы платочком. — Опозорила нас на всю округу! Все смотрят и смеются.

— Да нет, не сумасшедшая она, а просто влюбленная женщина. В меня и, кстати, в твою маму тоже. И ей и брату её как-то удавалось влюбиться в нас в обоих, в комплекте так сказать. А вот и Оля со шмотками! — Показал я на выбежавшую из-за угла алую женщину с большими пакетами в руках.

— Вот, бери! — Протянула мне обновки, а девушке официантке сто долларов. — Вы позволите переодеться в вашем туалете? Это я виновата, простите, пожалуйста!

Толстый мужчина в таком же красном переднике, как у нашей официантки, выдернул из пальцев девушки доллары, вцепился в мою руку и потащил внутрь заведения, расталкивая толпу зевак. Он прогнал из туалета набившихся туда семерых китайцев, помог мне умыться и переодеться в новые брюки и рубашку с ветровкой, срезав бирки. Положил промокшую одежду в фирменный пакет, протянул мне и, принеся свои извинения, вытолкал меня наружу, в объятия дочки и Оли. Всё, инцидент исчерпан.

— Вы простите нас, пожалуйста, — раздался откуда-то сверху густой бас.

Чтобы рассмотреть источник голоса, пришлось задрать голову. То был огромный детина не менее двух метров ростом, в дорогом костюме, обритый наголо. Он улыбался. И он улыбался мне! Если бы ни вежливое дружелюбие, я бы, пожалуй, струхнул. Дочка, впечатленная видом эдакого громилы, прижалась ко мне, подрагивая от страха, мне пришлось ее успокаивать, легонько поглаживая плечико, традиционно ворча шепотом: «Когда уже моё дитё поправится хоть немного, что же ты какая у меня костлявенькая!».

— Простите нас, это мой косяк, — повторил великан, держа интригу. — я не должен был допустить подобный инцидент.

— Это Вася, мой водитель и по совместительству телохранитель, — представила Оля подчиненного, оглаживая невесомой ладошкой огромные бицепсы. Потом Васе укоризненно: — Ну вот, напугал моих друзей! Я же просила держаться на расстоянии, а то весь народ распугаешь.

— Не успел! — продолжал виниться хранитель тела. — Оля так стремительно вскочила с этим своим стаканом молочного коктейля! Уверяю вас, больше такого не повторится.

— Простите и вы меня, Василий, — сказал я, — можно пару вопросов?

— Конечно, пожалуйста, — кивнул великан огромной лысой головой.

— Вы случайно не являетесь братом нашего чемпиона Валуева?

— Вы не первый, кто задает мне этот вопрос, — улыбнулся Вася. — Увы, нет. Но мы встречались как-то и даже подружились. Это очень хороший человек! А каким будет следующий вопрос?

— На вашем черепе, простите, не мало шрамов. Вам довелось воевать?

— Васенька был в плену, — снова встряла Оля. — Его даже пытали! Но он не выдал ни одной нашей тайны!

— Я так понимаю, — предположил я, — что все тайны касались денег семьи Беловых.

— Да! Именно так! — не давая открыть рот телохранителю, вскричала Оля, оглядываясь.

— Одна театральная дама мне как-то сказала, что верность — это самая большая благодетель мужчины, — вспомнил я наш разговор с актрисой, состоявшийся здесь, в арбатском переулке.

— Да я же присутствовал при этом разговоре! — всплеснул ручищами Вася. — Вы говорили с Ингой.

— Надо же, каков пассаж! — настало время и мне удивиться. — А как же я вас не заметил, такого большого?

— Да я сидел на самой низенькой табуретке, чтобы внимания к себе не привлекать, — пояснил Вася. — Да и народу там было предостаточно, мне удалось затеряться в толпе празднующих.

— Послушайте, Василий, — заерзал я в нетерпении, — так что с ними со всеми произошло?

— Инга раздала долги, драгоценности, деньги, да и перешла в мир иной. Кстати, обратитесь к нашему адвокату, он здесь один самый известный и старый. Инга вам дачу отписала. Наверняка, он уже искал вас. — Вася опустил глаза, обозначая соболезнование. — Нинель с травки перешла на героин и сгорела за месяц. Тихон уехал во Францию, но там у него ничего не вышло, так что скоро вернется. Танечка, красавица наша ушла в монастырь. Не получилось у нее в миру. Очень печальной была в последнее время. Дом наш расселили, особняк купил какой-то миллионер. Так что, как видите, всё как у всех. А я вот за Оленькой приглядываю, чтобы никто не обидел. Сам брат об этом попросил, Олег, значит…

— Ну вот, развел тоску! — возмутилась Оля. — Ты, Вась, лучше попроси своих друзей, что на мотиках, чтобы кто-нибудь отвез папу с дочкой домой. Пусть это будет моральной компенсацией. А вы еще раз простите нас с Васей! Мы больше не бу-у-удем!

Вася подошел к мотоциклистам, пошушукался, указывая на нас большим пальцем. Плечистый байкер в кожанке с заклепками солидно встал, допил баночное пиво, вытер пятерней усы с бородой. Ростом он, конечно, уступал Васе, хоть также огромен и плечист. Предложил нам занять свободные места на своём огромном сверкающем никелем Харлее и, взвизгнув протектором колёс по мостовой, повез нас домой. Дочка за моей спиной, обхватив меня руками, попискивала от счастья, Оля помахала на прощанье руками, сложив их в умоляющем жесте, Вася грустно улыбался, поглаживая себя по израненному черепу. Байкер, узнав наш адрес, басовито рычал мощным двигателем мотоцикла, продолжая бубнить в бороду хит сезона из репертуара «Черного кофе»:

Яму, которую вырыл врагу,

Засыпь добротой и прощением

Если тебе слишком невмоготу,

Молись и придет исцеление.

И этот теракт нам удалось пережить достойно.

Допрос

Нас вызвали на допрос в одну очень серьезную инспекцию — меня в качестве свидетеля, его на самый настоящий допрос. Пока милая девушка-инспектор заполняла документы, выписывая данные моего паспорта, у меня появилось время оглядеться. По всему видно, отдел, который занимался особо крупными строительными фирмами, организовали недавно. Тут всё было новеньким, как из магазина: столы, рабочие кресла, чистые стены, лампы, да и сотрудники, все как на подбор, молодые специалисты. Поначалу-то моя Марина сделала вид неприступный и суровый, но во время объяснения рода моей деятельности, я рассказал о том, как мы помогаем серьезным фирмам, которые строят объекты государственной важности, находить и доставлять материалы и конструкции прямо на объект. Под рукой девушки я приметил билет на поезд, наверное для отчета командировки.

— Вот вам пример: вы поднимали глаза, когда выходили на платформу отправления поездов дальнего следования?

— Да, конечно, — ответила девушка, прикрыв билет рукой.

— Тогда наверняка заметили толстые трубы, из которых сварены пространственные фермы. Так вот, вызвали меня на срочное совещание, которое проводил мэр. На таких встречах руководства города со строителями головы летят, как бильярдные шары, а можно при желании и на конкретный срок нарваться. То совещание было именно таким. Оказывается сроки сдачи кровли срывались из-за отсутствия тех самых труб большого диаметра. Начальник строительства к моему приезду находился в предъинфарктном состоянии, мэр обещал его в отправить в Сибирь по этапу, все начальники стояли как нашкодившие мальчишки. Я понял в чем дело, подошел к мэру и сказал: «Эти трубы изготавливает один завод на всю страну. Его в начале восьмидесятых итальянцы строили. График поставки труб расписан на три года вперед и утвержден самим премьером. Но! Если мне будет позволено оплатить трубы по двойному тарифу, я готов в течение пяти-шести дней поставить их прямо сюда, под руки сварщику.» — «Что за герой?» — спросил мэр у кого-то из свиты. Ему начальник строительства дрожащим голосом ответил: «Если этот мужик не найдет газовые трубы, то придется ждать поставки по графику. Только где я ему найду деньги на двойной тариф?» — «Из своей зарплаты!» — рявкнул мэр и уехал на другие объекты.

— И что же нашли трубы? — спросила Марина.

— Конечно, — кивнул я, расплываясь в улыбке. — На том и держимся. Мэр лично меня благодарил и руку пожимал. Наша фирма находила сверхдефицитные трубы, арматуру и прокат на Храм Христа Спасителя, на МКАД, на олимпийские бассейн и стадион, и еще на целый ряд важнейших объектов.

— Подтверждаю! — сказал в полной тишине мужчина за соседним столом.

Оказывается, весь трудовой коллектив инспекции, отложив дела, затаив дыхание, слушали меня. Я его узнал. Года три тому назад мы с ним в ресторане подписывали годовой договор на поставку проката на его объекты. Марина сразу сменила тон и заговорила со мной уважительно, проникновенно полушепотом попросив:

— Вы там при случае, расскажите мэру и премьеру, а может и самому президенту, какие молодые и перспективные инспектора работают в нашей новой столь важной инспекции.

— Непременно, — пообещал я и встал. — Особенно отмечу профессионализм ваш лично и вашего соседа по столу! — Кивнул я в сторону молодого человека, пытавшего моего знакомого.

Инспектор Марина в несколько секунд закончила заполнять протокол, я его подписал и обратился к юноше, который допрашивал моего коллегу:

— Кстати, фирма, директор которой здесь присутствует, отличается строгой пунктуальностью в оплате долгов, а также высочайшим качеством работ. На таких предприятиях весь стройкомплекс города держится.

Выходили из инспекции вместе. Он напомнил, как его зовут и предложил пообедать в ресторане. Такая у него, видимо, традиция.

— Спасибо, что замолвил за меня словечко. Пока молодые, они еще боятся руководство. Видел, как они быстро нас отпустили! А то бывало я тут весь рабочий день мог на допрос угробить. Будто у меня других дел нет.

— Да я и сам, если честно, малость струхнул, Дим Димыч, — усмехнулся я смущенно. — Мало ли чего им в голову взбредет! Например, выездную проверку могут устроить, оштрафовать на крупную сумму. Документацию с компьютерами изымут, всю работу могут на неделю парализовать.

— А они тебе свой ценник не показывали? — спросил Дим Димыч, отпустив знакомого официанта.

— Какой ценник? — растерянно спросил я, принимая под нос огненное харчо, от аромата которого кружилась голова и урчал голодный желудок.

— Да вот какой!.. — Сотрапезник проглотил две ложки красного супа, облегченно выдохнул и продолжил: — На прошлом допросе я сидел у твоей сегодняшней Марины. Она у них какой-то маленький начальник. Я ей вручил коробку конфет с пачкой долларов внутри. Она приказала принести нам чаю, приоткрыла коробку, привычным движением смахнула доллары в ящик стола. За три минуты заполнила бланк допроса и приступила к неофициальной части беседы. Я спросил напрямую, какой штраф мне могут припаять? Она глянула в свои документы, нашла строку с цифрой годового оборота. Потом из верхнего ящика стола достала распечатку, поводила пальчиком и назвала цифру. Знаешь какую? Триста миллионов! Я выпучил глаза, говорю, да это же вся моя годовая прибыль! А она: ничего личного, нам такие цифры руководство спустило, так что лучше до выездной проверки не доводите. Как-то по-любовному надо… И по столу ручкой погладила, в том месте, где моя пачка долларов лежала.

— Значит, я сегодня правильно выступил? — спросил я, принимаясь за судака под польским соусом. — Кажется, они прониклись уважением.

— На сегодня да! — Кивнул он большой лысой головой в каплях пота. — Только не факт, что они завтра не забудут. Так что нужно нам с тобой в этой новой инспекции своего человечка прикормить. Чтобы, как они говорят, по-любовному решать… наши дела скорбные.

— Прости, Дим Димыч, но мне такая мзда не по зубам. Ишь чего захотели — пачку долларов в коробке конфет!

— Да ты не горячись, — урезонил он меня, положив крестьянскую лапищу на мой рукав пиджака. — Я ведь и тебе шепну, в случае чего. А за сегодняшнее освобождение я тебе вот что в подарок скажу. Есть у тебя в офисе горя-а-а-чий тако-о-ой эсто-о-онский парень. Как его?

— Георг, по паспорту, а мы его Юрой зовем.

— Вот-вот! Ты присмотрись к нему. Кажется, он у тебя клиентов переманивает. Наверное, свою фирму собирается открыть. Моему заму Палычу по снабжению он уже предлагал сотрудничество. Только Палыч тебя уважает, ведь сколько раз ты лично нас выручал! Ты объясни парнишке, что в девяностые такую зубную боль свинцовой пломбой лечили. Сейчас конечно, времена другие, но предательство с крысятничеством во все времена презираются и наказываются. А если хочешь, я с ним по-старинке могу…

— Нет, нет, спасибо, Димыч! У нас свои методы воспитания.

Заехав в офис, я вызвал Юру в кабинет, подошел к юноше, смахнул с плеча пиджака пылинку и сказал:

— Доложили мне, что ты клиентов у нас переманиваешь?

— Да что вы, как можно! — возмутился беглый эстонец, мгновенно растеряв свой «изысканный иностранный акцент».

— Послушай меня, бизнес у нас такой, что мы друг друга знаем как родного. Твои художества вычислить и наказать тебя — пара часов моей службе безопасности. Так что давай так: ты сам обзвонишь ворованных у нас клиентов, расторгнешь все свои сторонние договора, всю полученную ранее прибыль — мне на стол. Даю тебе двое суток. В случае попытки сбежать или обмануть, тобой займутся наши крутые ребята. Всё, время пошло!

Когда за Юрой закрылась дверь, я позвонил нашему майору и попросил установить за ним слежку и прослушку. Он хмыкнул: «Ваше приказание выполнено до получения приказания!»

Конечно, Юра всё исправил, для чего ему пришлось в банке взять кредит, ведь часть полученных денег он потратил. И вот, что значит правильное воспитание наивного вороватого юноши — наш Георг стал самым энергичным, исполнительным и аккуратным работником.

А спустя несколько месяцев Марина из особой инспекции снова вызвала меня на допрос в качестве свидетеля, на этот раз по поводу другой организации. Она не забыла особые заслуги нашей фирмы перед отечественным стройкомплексом, говорила со мной уважительно и даже извинилась за то, что отрывает меня от важных дел. Предложила чаю, из стола достала кем-то принесенную коробку конфет, приоткрыв, убедилась, что вложенные в упаковку доллары изъяты, поставила передо мной, пока заполняла протокол допроса.

И тут я невольно подслушал разговор за соседними столами. Оказывается, Дим Димыч, такой внешне простецкий мужик, похожий на директора совхоза, только официально установил себе зарплату в триста тысяч долларов в месяц, и это не считая премий, бонусов и прочих серых выплат в конвертах. Сказавшая эти слова девушка, видимо, помня как в прошлый раз я выходил из инспекции с ним под ручку, посмотрела на меня в упор, ожидая то ли моего обморока, то ли истерики, или хотя бы громогласного удивления. Я же подписал протокол, встал и перед выходом из офиса сказал:

— Как бы обрадовался наш дорогой Леонид Ильич, узнав о том, насколько выросло благосостояние советских, постсоветских и антисоветских граждан!

«Кто это?», «Кто такой Леонид Ильич?», «Чему обрадовался?» — посыпались вопросы у меня за спиной. Детский сад, проворчал я, выходя из инспекции на залитую солнцем улицу.

Музей пыток и далее со всеми остановками

Наверное, подсознательно я старался укрепить наши отношения с дочкой. Спешил оторвать у нашей семейной жизни как можно больше времени на общение. Как будто предчувствовал, что это ненадолго, что скоро все закончится…

— Я прочла в «Вечерке» о Музее истории пыток, на Арбате. Поедем?

— Что за странное увлечение у столь нежного юного создания?

— Вера, Надежда, Любовь тоже были нежными и юными, — заметила Любаша, — а что им пришлось пережить?

Вспомнился ужас, парализовавший меня во время чтения жития святых дев и матери их Софии.

— Ты что же, готовишь себя к предстоящим мучениям? Не могу признаться, что я в восторге. Уверен, что у нас с тобой несколько другая судьба. Не зря же твоя небесная заступница Любовь принимала мучения в детстве. Зато сейчас она сумеет защитить мою дочку так, чтобы никто даже не посмел на неё косо глянуть. …Если, конечно, она сама и ее папа попросят святую об этом. — Наконец, признался: — Хоть, если честно, я и сам подумывал о посещении этого мрачного музея. Наверное, сказывается недавнее увлечение фильмами ужасов.

Предощущение ужаса встречает нас на входе в Музей истории пыток, в минуты схождения по мрачной темной лестнице в подземелье. У билетной кассы, на случай обморока или приступа истерики, предлагается воспользоваться нашатырем в пузырьке. Девочка сначала по привычке прижимается к большому сильному мужчине (ко мне) худеньким плечиком. Медленно оглядываемся, старательно погружаясь в омут темно-красных бликов по стенам, символизирующие должно быть потеки выпущенной из жертвы крови. Давящая на психику музыка вперемежку с приглушенными воплями нагоняет на меня философские мысли о бренности земной жизни.

Изучаем с девочкой орудия казней: воровской трон, жаровни в ассортименте, ведьмино кресло, железная дева и наконец то, ради чего затащил меня сюда ребенок — колесование. Любаша, конечно, сразу дернулась туда, но я остановил, шипя примерно, как Винни Пух Пятачку: «неприлично уходить сразу, вежливо будет хотя бы в полглаза поглядеть на экспонаты, люди же старались, собирали это ужасное барахло!»

Итак, воровской трон, предназначенный изменникам, представляет собой кресло, на котором медленно утягивали ремнями тело. Железная дева (по-английски «Айрон мэйдэн» — название британской тяжко-металлической банды, которую видимо вдохновило одноименное устройство) — это саркофаг с женским лицом с шипами внутри, которые впивались в тело, вызывая ко всему прочему приступы клаустрофобии и отчаянной безнадёги.

Ведьмино кресло с шипами предназначалось для женщин, которые по каким-то соображениям отказывались признавать себя колдуньями. Для убедительности зрителям предлагалось в качестве наглядного пособия получить эстетическое удовольствие (по слову экскурсовода) от созерцания манекенов, с умоляющими гримасами, окровавленными телами, пропитанной кровью одеждой.

А вот портреты палачей. Здесь я остановился, чтобы внимательно всмотреться в лица людей, избравших для своего самовыражения столь необычное ремесло. Ничего особенного в них не заметил. Вон тот бородач мило улыбается, а этот господин, сосредоточенный на исполнении любимого дела, вообще смахивает на рефлексирующего созерцателя за фужером портвейна. Подумалось, мы каждый день проходим мимо таких уважаемых господ, не подозревая каким делом они заняты в рабочее время, надевая кожаные фартуки, вооружаясь инструментами, защищая холеное лицо от брызг крови — а в семье, такие мужчины как правило чадолюбивы, ласковы с детьми, женой, тещей, собачкой. Себя же успокаивают тем, что надо же кому-то вершить исполнение закона, а то ведь цивилизованное общество без них попросту погрузится в хаос.

Имеется тут и рабочее место палача — пыточная комната. Это специальный инструментарий — бичи, кнуты, ошейники с шипами, дыба, воронки, петли, щипцы различного калибра. С помощью вот этой дыбы тело человека растягивали в разные стороны, ломая суставы, разрывая мягкие ткани. Для борьбы с алкоголизмом использовали бочку, наполненную спиртным. Посадив туда почитателя Бахуса, ее закрывали и провозили по улицам города. Находящийся продолжительное время в спиртовом растворе, несчастный алкаш с ужасом наблюдал как мягкие ткани отделяются от костей, что приносило невыносимую боль, и должно было надолго отвратить от алкоголя, если бы кто-нибудь оставался в живых...

Фальшивомонетчиков приготовленное для них наказание тоже, наверное, навевало нечаянную печаль. Изготовленные ими поддельные монеты расплавляли и заливали в горло, якобы для утоления их алчности.

А вот раритетным экспонат — настоящая гильотина, привезённая из Франции. Этот вид наказания во Франции был отменен в конце 70-х годов двадцатого века. Я помнил действие этого устройства по фильму «Двое в городе» с участием красавчика Ален Делона, чей персонаж был обезглавлен под занавес, под рыдания наших советских почитательниц французского кино.

— Ну хватит! — сдавленно возмутилась девочка. — Сколько можно «получать удовольствие» от этой гадости! Ты не забыл, ради чего мы сюда пришли?

— Прости, Любаш, меня унесло в яркие впечатления из юных лет. Вспомнил, как на этой гильотине отсекали божественно красивую голову одному французу, которого очень любили наши советские девушки. Знаешь, он был таким испуганным, таким потерянным, что даже у меня, сурового мальчишки, перехватывало дыхание. — Отогнав от себя воспоминания, очнулся и послушно последовал за тянущей меня за руку девочкой. — Только лучше напомни, что так заинтересовало тебя в том мрачном углу?

— Колесование! — чудовищным шепотом произнесло дитя. — Разве я тебе не рассказывала, как во время клинической смерти ко мне приходил великомученик Пантелеимон! Он такой добрый, такой красивый! Он успокоил меня, взял за руку и сказал, что вылечит меня. После этого я проснулась и быстро пошла на поправку. А мать Анна объяснила, что молилась великомученику, поэтому он и явился мне. А еще она дала мне почитать житие Пантелеимона, там и прочла про колесование, а что это такое, не знаю до сих пор.

— Знаешь, Любаш, я читал полное житие великомученика. Помню утопление в море, помню погружение в ванну с расплавленным оловом, даже как скребли тело и отсекали голову. А колесования вспомнить не могу.

— Об этом написано у святителя Димитрия Ростовского, да и то лишь две строчки. Просто у палачей не получилось разбить кости молотом, он сломался и улетел, да еще кому-то по черепу врезал. Ну вот смотри: видишь, это колесо, к которому привязывали мученика, — она показала рукой на большое деревянное колесо от телеги. — Потом молотом разбивали кости ног и рук, потом на шесте поднимали вверх, чтобы орлы с воронами слетелись и расклевали тело.

Рассматривая орудие колесования, живо представил себе эту жестокую казнь. Особенным изуверством показалось то, как у живого еще человека с раскрошенным костями ног и рук огромные вонючие птицы-падальщики вырывают клювами куски мяса и с превеликим удовольствием пожирают живую плоть.

— Слушай, это же как нужно ненавидеть христиан, чтобы предать их таким жестоким пыткам! Ведь Пантелеимон исцелял больных, никому ничего плохого не делал — откуда же такая злоба у тех язычников!

Любаша кивнула, еще раз прошлась по экспозиции бесстрастным взором и молча потянула меня на улицу, к солнцу, к людям. Под нос девочка шептала что-то очень тихое, видимо, молитву Целителю, слова благодарности и просьбу простить всех нас, живых и мертвых, здоровых и болящих. Я делал то же. Молча. Мысленно, как Моисей, ведущий свой народ по пустыне, видимо, чтобы услышать в сердце своем слова: «Что ты вопиешь ко Мне!»

На улице, залитой рассеянным солнцем, Любаша, не сдержавшись, трижды подпрыгнула и замерла на миг, высматривая из-под ладони перспективу.

— Что выхватил твой острый взгляд впередсмотрящего на нашем маршруте следования? — спросил я, привыкая после мрака подземелья к дневному свету.

— Вижу по ходу следования по правому борту нашей бригантины в полутора кабельтовых передвижную выставку на тему любви. Там еще на фото какой-то дядечка с изуродованным лицом.

— Так это выставка работ Сидура! Я читал в газете анонс.

— Пойдем, про любовь всегда интересно! — загорелась юная дева, снова потянувшая меня за руку навстречу приключениям.

Согласно моим личным впечатлениям по поводу любви, это высокое чувство созвучно таким идеалам, как свет, радость, гармония, красота, совершенство. Может быть поэтому, только такие красивые девочки, как моя большая Любовь, могли вызвать во мне чувство восторженной любви, симпатии, влюбленности, сочувствия, что если честно, не одно и тоже. Помнится в гимне о любви из послания к Коринфянам, меня удивил и заинтриговал финал: «Сейчас мы видим всё как бы сквозь тусклое стекло, тогда же увидим всё лицом к лицу. Сейчас моё знание несовершенно, тогда же моё знание будет полным, подобно тому, как знает меня Господь. Пока же остаются эти три: вера, надежда, любовь, но самая великая из них — любовь.» (1Кор.13; 12-13) Самая великая — любовь, повторял я как заклинание, как молитву, как гимн. …Самая великая, непостижимая и самая таинственная.

Эти слова я бубнил, пока мы шли на выставку, потом — когда обходили странные скульптуры Сидура. Он ветеран Великой Отечественной войны, инвалид, перенесший множество операций по восстановлению лица, герой — чем он так напугал наших коммунистов? Конечно, эти скульптуры вряд ли можно назвать классическими. Безусловно, формальная условность его изображений отразила уродство войны, страшные последствия, выраженные в руинах, пожарищах, уродствах инвалидов войны, да и на самом лице автора.

Вот например «Памятник погибшим от насилия» — вполне узнаваемые контуры человека на коленях, с вывернутыми руками в наручниках. Всё понятно. Душа обычного человека, естественно, отторгает насилие, сопереживая страдальцу. «Раненный» — с забинтованной головой без руки — тоже понятно и сочувственно. «Взывающий» — огромные ладони, сложенные в виде рупора, так громко орут о помощи, что, кажется, сейчас оглохнешь. «Формула скорби» — склоненный в скорбной боли человек. «Треблинка» — символ уложенных штабелями тел в концлагере, приготовленных к сожжению. «Погибшим от бомб» — человек, пронзенный в грудь огромной авиа-бомбой с хвостовым опереньем. И над всем этим — «Скорбящие матери» приклонившие головы, с огромными свечами памяти в сердце. Здесь все понятно, сострадательно, торжественно-скорбно. Так почему коммунисты, тщательно оберегающие память о священной войне, изгнали скульптуры ветерана войны?.. На всякий случай?

Мои рефлексии прервала Любаша. Она стояла у скульптуры «Погибшим от любви» и шмыгала носом. Пытаясь разгадать очередной изобразительный ребус, всмотрелся в сплетенные металлические фигуры. Вроде бы мужчина стоит, сжимая крошечную голову выгнутого в неестественно позе существа, в котором только при неимоверном усилии фантазии можно опознать женщину. Она и так изуродована, что же ты еще добавляешь этой несчастной мучений, хотелось воскликнуть, но я сдержался. Больше всего удивляла девочка Любаша, всеми чувствами впившуюся в изломанное уродство. С полчаса тому назад, она вполне спокойно разглядывала с бесстрастием аскета орудия чудовищных пыток в подвале с запекшейся кровью по стенам — а тут юная дева прижалась к моей рубашке на груди лицом и, сотрясаясь от приглушенных рыданий, пыталась выговорить нечто вроде: «Почему от любви нужно обязательно умирать!»

Что сказать, если и меня всю жизнь терзает этот вопрос. Я молчал, чувствуя, как слезы девочки проникают под рубашку, текут по ребрам. Гладил Любашу по волосам, легонько касался плеч, сочувствуя как мог.

Наконец, ребенок успокоился, мы вышли на улицу и по левому борту обнаружили разрисованную красками стену, заклеенную сотнями фотографий — стихийный мемориал Виктора Цоя. Юные создания обоих полов у самой стены и взрослые фанаты популярного барда чуть в отдалении одновременно пели под гитару песни о том, как они хотят перемен. Любаша не без труда пробилась к стене, прихватив и меня за компанию. Её заинтересовали фотографии. На двух больших фото она обнаружила рядом в Виктором жгучую брюнетку необычной красоты. Лицо девушки ничего не выражало, как, впрочем, и скуластое лицо барда.

— Как думаешь, эти двое любили друг друга? — спросила Любаша.

— Судя по тому, что им пришлось пережить вместе — да, — предположил я. — Только имей в виду, они почти всегда были на людях. Им скорей всего приходилось скрывать свои чувства. Судя по фотографиям, им это удавалось.

— Я бы так не смогла, — прошептала девочка. — Я бы повисла на любимом и не отпускала ни на шаг.

— Откуда ты знаешь, милое дитя, как это будет у тебя? Что если и вас с любимым какая-то злая сила разбросает по земле, как нас с моей большой Любовью.

— Я этого не переживу, — вздохнула она.

— Переживешь, куда ты денешься, — вздохнул я. — Ты просто пока еще не представляешь, на что способно христианское терпение.

— Ой, ты это слышишь? — загадочно спросила она, повертев головой.

Я прислушался, но ничего кроме гитарных рифов и барабанного боя, раздававшихся отовсюду, не расслышал.

— Думаешь, это гитарные басы? Нет, это у меня в животе от голода Первый концерт Чайковского играет. Большой симфонический оркестр.

— Так, понятно, идем кормить ребенка!

— А я уже!.. — весело подскакивая, затараторила она. — А я уже, я уже, сто раз готова! Вот так!

— Знаешь что!.. — сказала дочка и запнулась.

— Что?

— Ты заметил, за нами увязались две девочки из старшей группы? Одна бешеная, другая вроде бы скромная, но ее используют как наживку на рыбалке. Помнишь, фильм «Блокпост»? Там снайперша продает подругу русским солдатам за патроны? А потом из них же наших расстреливает. Очень похоже на нашу детдомовскую парочку. Ну, эта скромница всем нравится, на нее все западают, особенно мужчины, вот и… Они часто с уроков в город сбегают.

— Мне что же, бояться их прикажешь? А Мариванна о них знает?

— Знает, наверное, только они взрослые, за ними не уследишь. Да и деньги у них водятся.

— Хочешь, я их нейтрализую?

— Не-а, не выйдет. Они уже хлебнули воздуха свободы. Так кажется говорится.

— Так ты почему о них заговорила?

— А что, если эта скромная, эта наживка рыболовная, к тебе пристанет? А что, если ты не устоишь? Думаешь, я забыла, как мама в письме советовала тебе подружку завести? А что, если та наша скромница подсуетится и тебя… это самое… соблазнит?

— Что за мысли, Любаша? Откуда они у тебя?

— Между прочим, у меня уже месячные были, вот!

— Ой, Любаш, только избавь меня от таких подробностей. Маме об этом будешь рассказывать.

— Да, где она! Что-то не видно…

— Это да, точно не видно. И все-таки, чего ты боишься?

— Пап, папочка!..

— Еще раз, пожалуйста!

— Пааап, пааапочка! — протянула она, улыбаясь. — Так нормально?

— Ага, очень хорошо!.. — блаженствовал я. — Так что ты хотела сказать?

— Спросить хочу, — нахмурила он бровки. — Ты меня не бросишь? Ты не предашь?

— Нет, милая доченька, я тебя не предам. Никогда. Даже под пытками. — Потом, вспомнил пророчество дяди Юры и проворчал: — А вот ты, Любаш, можешь…

— Это с какой стати!

— Ты же сама сказала, что из девочки выросла в девушку. Это значит, что совсем скоро тебе придется такие страсти плотские испытать, что мало не покажется.

— А разве воспитание в детском доме у верующей Мариванны и старицы Анны не даст мне… этот, как его… муни…

— Иммунитет? Да, конечно, детдомовское воспитание делает вас более приспособленными к жизни. Это несомненно. Только вспомни, тех двух, которые сбегают с уроков — уж они точно не по музеям и по выставкам сюда приезжают ходить. Да и не забудь, что на дворе последние времена, когда зло торжествует и проникает в каждый дом, в каждого человека. Так что, мало кто удержится от соблазнов. Лучше и тебе к ним заранее готовиться.

— Пааап! Паапочка!

— Еще разок, пожалуйста!

— Пааап, а ты меня разве не спасешь, если я не устою? От гадских злых соблазнов?

— Чем смогу, конечно, помогу. Только не всегда я буду рядом. Да и не всесилен я. Мы с тобой не знаем, какой твоя мама окажется. Что если авария так на нее повлияет, что она станет нас с тобой не любить, а бить каждый день.

— Ты не бойся, папочка, я в случае чего, тебя в обиду не дам! Будет себя плохо вести, со мной будет дело иметь!

— Вот послушай, дитя:

Не отрекаются любя.

Ведь жизнь кончается не завтра.

Я перестану ждать тебя,

А ты придешь совсем внезапно.

А ты придешь, когда темно,

Когда в окно ударит вьюга,

Когда припомнишь, как давно,

Не согревали мы друг друга…

— Нич-чо не поняла! Это про что?

— Про то, что когда наша мама придет, вся искалеченная, больная — я не смогу и слова ей поперек сказать. Позволю бить себя, истязать — все что угодно. Потому что люблю.

— А если она тебя перестанет любить? Если предаст? Может, она уже себе другого мужа нашла?

— Все равно буду любить такой, какой она будет. Это любовь, детка, это на всю жизнь.

— Ты меня так же будешь любить? — спросила дочь, вцепившись в мой рукав. — Всю жизнь?

— Конечно! Не сомневайся!

— Хорошо, спасибо.

Она от тебя уйдет

Знаешь ли, дорогой племянник, — начал говорить ДядьЮр в необычном для себя стиле. — Смотрю на тебя, и вроде бы всё у тебя нормально. Вроде бы… Потом опять смотрю…

— Дырку на мне глазами еще протёр? — усмехнулся я, предчувствуя недоброе.

— Количество отверстий в твоем теле вполне соответствует анатомическому канону, — парировал он, не меняя выражения иронично-спокойного лица. — Ты производишь впечатление преуспевающего любимчика фортуны. Но, может быть, именно на этом фоне мне становятся заметны, как проявляются симптомы грядущего кризиса. Вспомни, что говорил тебе твой героический отец.

— Когда именно, — уточнил я. — после ухода матери, или перед смертью?

— Перед смертью человек всех прощает, поэтому его психическое состояние не может считаться нормальным. Между прощением на смертном одре и нынешним предательством могут пройти годы и годы, а жить-то как-то надо уже сейчас. Поэтому лучше прислушаться к первому варианту обращения отца к сыну.

— Разве тебе известно, что он мне говорил тогда? Разговор был наедине, так сказать, тет-а-тет.

— Твой старик был моим любимым братом, самым близким человеком. Даже, если бы он не изложил мне суть вашего разговора о женщинах, я на подсознании знал о том, что было сказано. Напомню, что он сказал: не ставь в этой суровой жизни на женщин, которых даже святые называли «сосудом немощи». То же самое и я сказал бы тебе. Напоминаю, у нас троих один генотип, один психический строй личности.

— Но мы такие разные! — жалобно простонал я.

— И все-таки это так, — кивнул дядя солидной головой с дорогой прической. — Итак, вот мой совет, моя просьба: приготовься к тому, что твоя возлюбленная, после того как вы соединитесь, от тебя уйдёт к другому. Так же, как случилось с твоим отцом, да и со мной.

— Не хочу даже думать об этом! — воскликнул я, чувствуя, как холодная скользкая змея заползает в мою грудь, оплетая сердечную мышцу.

— Ты знаешь, как я тебя люблю, мой мальчик, — с расстановкой, как иностранцу, произнес родственник. — Я очень дорожу нашей дружбой, поэтому буду честен до конца.

— Давай короче, что ты кота за хвост… — прохрипел я, довольно грубо.

— Наши женщины всегда от нас уходят, — голосом терминатора номер два произнес дядя. — Уйдет и твоя. Так что приготовься к подобному драматичному исходу. Смирись и прими это, как последнюю жертву любви, с твоей стороны. А без жертвы — какая может быть любовь!

Дядя Юра выбрался из кресла и по-кошачьи, мягко прошелся по ковру. Я исподлобья глянул на него, чувствуя закипающее в душе раздражение. Чтобы ненароком не ударить этого непрошенного доброжелателя, вскочил и решительно вышел из дома на свежий ветер улицы.

Два квартала я ворчал вслух, не обращая внимания на прохожих, шарахающихся от меня, как от автомобиля, поднимающего грязную волну. Два квартала я жалел себя, жалел мою маленькую большую Любовь, только что обретенную дочку Любашу, своего счастливого несчастного отца, мою беглую мать — всех, всех, всех. В голову лезли гнусные мысли: «Леди с дилижанса — джентльмену легче», «Ваша любовь — это лишь всплеск гормонов и кровяного давления», а также отрезвляющее: «Любовь и смерть всегда вдвоём», из чего следует: «Любовь — это смерть». Не зря же моя маленькая большая Любовь напророчила нам большие скорби. Не зря дочка испугалась скульптуры Сидура, которая сплела металлом искореженные руки-ноги-головы, тем самым став символом мучительной смерти.

А самое печальное произошло ночью, когда после употребления спиртного, «не ради пьянства, но снотворного для», рухнул прямо в одежде на холодную холостяцкую кровать и отключился.

Вот тогда-то и увидел то, чего больше всего боялся.

Моя возлюбленная под руку с мужчиной шла по улочке, залитой солнцем. Меня ослепила ее взрослая уверенная красота, яркий свет обволакивал стройную фигурку. И только сделав усилие над собой, рассмотрел её спутника. Им оказался, пожалуй, самый опасный тип мужчины — высокий брюнет с чеканным профилем мужественного лица, на котором диссонансом плавали как в малиновом сиропе карие глаза с влажной поволокой — ну, сущий альфонс, избалованный женским вниманием, под ноги такого ковром выстилали женщины романтического типа свои трепетные чресла. И самое противное, и самое страшное — моя Любовь, моя!.. некогда… — улыбалась так, как никогда не улыбалась мне.

Фантомной болью, протяжным эхом звучали слова из детства.

Моя маленькая большая Любовь взяла меня за руку и привела на Альпийскую горку, такой крошечный ботанический сад рядом с центральной аллеей нашего парка. Рассказывала о цветах, да с таким восторгом: «А здесь, только посмотри, это же просто чудо! Эти цветы похожие на розы — азалии, чуть поменьше тоже розовые — камнеломки, они вроде хрупкие на вид, а когда пробиваются к свету — ломают камни. Фиолетовые — рододендроны, синие — горечавки, маленькие белые лилии — эдельвейсы. Этот трехцветный цветочный ковёр составлен из крокусов, а этот бело-желтый — нарциссы. По окружности горки — хвойные елочки — это можжевельник, а вокруг маленьких Альп — да, каштаны! Правда, похоже на сказку! Или на рай!»

Она говорила это мне в детстве, много лет назад. А я до сих пор помню каждое слово, восторженные переливы голоса, томный острый запах цветов и хвои. Только этой ночью она прогуливалась не со мной по Альпийскому садику, похожему на нашу парковую горку, где слева от дорожки мирно плескалось озеро, сзади высилось здание, похожее на средневековый дворец — всё это великолепие давило роскошью, томило, удручало.

Я видел там Любовь, неуверенно ступающую по дорожке, опираясь на руку красивого доктора в непривычном голубом костюме с биркой на груди, похожего на киногероя, и даже прочел имя на бейджике: «Professor M.D. Alex G. Lunc».

Почему-то вспомнилась подпись Ганнибала под письмом Клариссе Старлинг из фильма Ридли Скотта: «Hannibal Lecter M. D.» …Те же M. D. и тот же изысканный европейский убийственный каннибализм.

…В холодном поту очнулся от черного сна, оглянулся — кругом вязкий горячий мрак пустого дома. Даже за окном — ни зги, ни огонька, ни искорки. Вскочил с кровати, качаясь побрел в ванную, умылся, взглянул в зеркало — думал, поседел, но нет, всклокоченная шевелюра давно не стриженных волос осталась прежней, только глаза — как у Блока: «и пьяницы с глазами кролика «In vino veritas!»… и тэ дэ».

Чтобы ненароком не совершить с собой какого-нибудь членовредительства, вышел из дома в ночь, возбужденной походкой депрессивного маньяка зашагал, не разбирая дороги. Больно ударился лбом о корявый ствол старого дуба — это меня остановило и несколько успокоило.

В конце концов, то был всего-то сон, к тому же навеянный спиртным, к тому же после довольно сомнительного предупреждения, сомнительного психиатра, практикующего химическое «расширение сознания». С другой стороны, её военное окружение буквально кишит мужчинами харизматического типа. Может быть, её звонок и письмо, полные мольбы не бросать, не забыть, но любить, любить — были криком отчаяния вроде цепляния за соломинку. Может быть, уже тогда моя маленькая большая Любовь… как там у Евтушенко «Не сразу этим же ответит, а будет жить с собой в борьбе и неосознанно наметит кого-то дальнего себе». И боролась, и наметила, и да — неосознанно.

Но нет, нет! Эти домыслы никак не вяжутся с тем образом Любови, который прочно укоренился в моем сознании, в моих самых тонких движениях души. …И все-таки, она женщина, и как женщина — «сосуд немощи». Опять же, время разлуки — оно просто огромно. И вот опять же препротивная мыслишка: «С глаз долой — из сердца вон!» или по аналогии, на английском — «Out of sight, out of mind». Докатился, уже по-ненашему заблажил!

И всё-таки нет! В тот миг отрицание логического хаоса ударило молнией по моему сознанию, я оглянулся и увидел вокруг то, чего не замечал или не хотел замечать — мой путь по аллее, мой двор, я сам — были освещены уличными фонарями. Нет мраку, нет сомнениям, нет «нелюбви»! С тем и вернулся домой, и уснул, аккуратно раздевшись, вполне спокойно.

А утром, между первым звонком с работы и второй чашкой кофе, снова-здорова — мрачные сомнения, будто выползли из темных углов дома, из потаённых глубин души, и обратно вернулись ко мне. Значит, жить мне с этим и дальше.

Вечером в прихожей раздался звонок. Кого там еще принесла нелёгкая, ворчал я, открывая дверь. Ну конечно, только тебя сейчас мне и не хватало — потупив очи, на пороге стояла Оля Белова из рода предателей Родины Беловых.

— Можно зайти? — подозрительно кротко спросила она.

— Нет, конечно! — буркнул я. — И как тебя только вахтер впустил.

— За сто долларов, — как тупице-второгоднику пояснила одноклассница, — ваш ветеран партии не только впустит кого угодно, но и позволит киллеру выполнить заказ. — Оля подняла, наконец, глаза, я убедился в отсутствии агрессии в ее взгляде. И она, преодолев несвойственную робость, предложила: — Может тогда спустимся в наше кафе? Я там уже и столик заказала.

— Когда это кафе вдруг стало «нашим»?

— С тех пор, как ты произнес там своё «пошла вон из моей жизни!» Не знаю, как тебе, а мне услышать это от любимого парня было не очень приятно.

— Понимаю, — произнес я неожиданно участливо. — Прости… О’кей, пойдем, поужинаем.

— На всякий случай, я тут заказала блюда на любой вкус, — смущенно улыбнулась Оля, присаживаясь за уставленный снедью столик. — Прости, я еще не знаю, какое меню ты предпочитаешь.

— Ох, не пугай меня, госпожа одноклассница, лучше сразу скажи, чего от тебя ждать?

— Ну уж точно, ничего плохого. — Она подняла лицо, я разглядел изменения в ее облике, она поспешила объяснить: — Косметолог стесал мне подбородок, на который ты в прошлый раз так укоризненно смотрел.

На самом деле, бульдожья челюсть превратилась в аккуратный женственный подбородочек.

— Сейчас ты стала похожей на куклу Барби, — усмехнулся я, — абсолютно идеальное лицо, лишенное своеобразия.

— Тебе не нравится? — выдохнула она, выхватив из сумочки зеркальце. Рассмотрела себя и едва слышно прошептала: — Что еще мне сделать, чтобы угодить тебе? Ты же понимаешь, всё для тебя, любимый.

— Да успокойся, всё нормально. И выглядишь ты прекрасно.

— Тогда, за нас! — Она подняла бокал с пузырящимся шампанским.

— За тебя, Оля! — уточнил я, звеня хрусталем. — Столько трудов потрачено, столько времени и денег, это несомненно вызывает уважение.

— Она тебя уже бросила? — выпалила девушка, порозовев от нахлынувшей смелости. — Или это счастье у меня впереди?

— И откуда вы это берете! — возмутился я. — Откуда сплетни? Ты что подслушала мой разговор с дядей психиатром?

— Ага, прости, пожалуйста! — Состроила она невинную мордашку. — Ну как я могла такое пропустить? У меня аж сердце ёкнуло, когда я в бинокль увидела из дома напротив, с каким лицом идет к тебе твой дядя Юра. Ну и конечно, выбежала из дома, поднялась на твой этаж и прилипла к твоей двери. Я еще когда через двор бежала, поняла, о чем будет речь — сердце подсказало.

На этот раз предсказание о расставании с Любовью меня вовсе на расстроило. Я с улыбкой смотрел на Олю, слушал ее наивные оправдания, хрустел листьями салата, пил шампанское, с интересом разглядывал огромный бифштекс с картофелем-фри, обонял аромат весьма качественных блюд, забросил в распахнутый рот тарталетку с зернистой икрой — и только бездумно веселился. В кои веки, пусть неимоверными стараниями искусного хирурга, но все же красивая девушка, старается мне угодить, вкусно накормить и в который раз признается в верной любви — это нравилось! Разумеется, моя ветреность, мой разгульный аппетит и желание расхохотаться без причины — не могла не заметить та, кто всё это устроила. И она засверкала счастливой улыбкой, и она опрокинула уже без тоста бокал шипучего вина — мы просто предались нахлынувшему взрыву молодости. И пусть всё это скоро пройдет, пусть мы не знаем, чем и когда это закончится — просто именно в те минуты нам было легко и весело, и мы этим упивались.

— Прости, я сейчас кое-что тебе скажу, — несколько успокоившись, прозвенела девушка. — Ты заслужил быть любимым, ты заработал счастье. Я готова для тебя на всё. Слышишь! Хочешь, — показала она сверкающей вилкой на юного официанта, подпрыгивая от возбуждения, — ну, хочешь, я для тебя этого мальчишку вазой тресну? А хочешь, вылью воду со льдом из ведра ему на голову?

— Нет, не хочу! — хохотал я. — Оставь парнишку в покое.

— Ты просто не знаешь, на что я ради тебя готова! — чуть не визжала раскрасневшаяся подруга детства. — Хочешь, мильён долларов тебе подарю! А что, могу и десять лимонов! Просто так, в подарок, чтобы вот так, как сейчас хотя бы разок улыбнулся!

— Уймись, подруга! — устало держась за живот, воскликнул я. — У меня от смеха живот разболелся.

— Тогда серьёзно! — отчеканила она, промокая лицо салфеткой. — Теперь очень серьёзно! После твоего разговора с дядей Юрой, я уже купила нам с тобой пятикомнатные апартаменты на Пироговке, виллу в Жуковке, квартиру и моторную яхту в Сочи, тебе, чтобы ездить на работу Бентли, а потом подумала и еще заказала мотик Кавасаки-Нинзя, триста лошадей, триста пятьдесят километров в час — ну чтобы проветриться! Нет, нет, если не хочешь, можешь отказаться, только, знаешь, никогда в жизни не будет у тебя женщины, которая любила бы тебя больше, чем я!

— Знаешь, что сказал Сократ, взирая на обилие товаров на Афинском рынке? — удалось вставить и мне слово.

— Это, который с бородой, из гипса?

— Когда это говорил, он еще живой был: «Как много в мире вещей, которые мне совершенно не нужны!»

— Ну и ладно! Подумаешь! — Снова превратилась моя Барби в кроткую девушку. — Лишь бы с тобой, а где и как — неважно!

— Послушай, Оленька, — обратился к поникшей девушке. — Чес-причесно, я тебе очень благодарен! Ты права, никто и никогда мне не предложит таких богатств. Наверное, никто не будет так верно и долго меня любить, как ты. Только видишь, какой я урод — однолюб, и все тут. Ну, правда же, найди себе достойного такого самопожертвования парня. Как там приятеля Барби зовут? Кен, кажется… С твоими деньгами и с твоим изголодавшимся по любви сердцем, это будет не трудно. А я, прости еще раз, не достоин тебя.

— Достоин! — вскрикнула она. — Еще как достоин!.. — Потом, глубоко вздохнув заговорила: — Понимаешь, твоя Любовь — она от тебя уйдет не потому, что плохая или там неверная. Или потому, что влюбилась в какого-нибудь красавчика — нет! Просто у таких, как она все чувства держатся на страсти, на эгоизме. Они не способны на бескорыстную любовь. Такие как она любят для себя, а ты, по большому счету ей не нужен. Помнишь, как она отшатнулась от тебя, когда ты протянул руку, чтобы погладить ее коленку?

— А это откуда знаешь?

— Да я за кустом черемухи сидела и подглядывала за вами. А цветы уже увяли и пахли… как мертвец на четвертый день. Я однажды в морге была на опознании — такой, примерно, запах… Меня тогда чуть не вырвало, в кустах. А знаешь, чтобы сделала я, если бы ты ко мне руку протянул? …Помнишь, в школе мы разучивали песню, там были такие слова, от которых все девочки плакали:

Тонкими ветвями Я б к нему прижалась И с его листами День и ночь шепталась

Все девочки плакали, кроме Любы. Я бы прижалась бы к тебе всем телом, а руки твои целовала…

— Представляю себе эту картинку! — ухмыльнулся я, смущенно.

— А сколько уже лет вы не видитесь, сколько раз вы с ней мысленно изменяли друг другу? Наверное, сотни, а может тысячи раз.

Я молча вспоминал свои виртуальные романы, которых даже вспоминать стыдился. Трепет мимолетных влюбленностей. Влажные губы киношных красавиц. Сопереживание любовным страстям при чтении романов и поэм, созерцании картин и скульптур. И сны, и мечтания, и нечистые помыслы. Как там у поэта:

«О, сколько нервных и недужных, ненужных связей, дружб ненужных! Куда от этого я денусь?! О, кто-нибудь, приди, нарушь чужих людей соединенность и разобщённость близких душ!»

Это очень хорошо, что Оля сейчас молчит. Может быть, вспоминает свои ненужности, собственные недужности… Самое главное, что молчит, зная наперед, чувствуя подсознательно, наверное, переживая острей и больней, чем я, — но, сжав кулачки и очаровательные искусственные губки, молчит так кстати, так вовремя. В те минуты во мне нарождалась огромная благодарность к этой, по сути, одинокой девочке, накрепко связанной узами большой любви, простиравшейся от малых лет детства до годов зрелости, через всю жизнь.

Вспомнил слова из письма Любы: «Давай договоримся. Если мы не сможем быть вместе, обещай мне, что ты найдешь себе добрую заботливую девушку и создашь семью. Пусть я останусь для тебя хорошим верным другом, но мне совесть не позволит неволить тебя или обязывать испортить личную жизнь.

Как сказала мама, у мужчин имеются свои физические потребности, ты очень скоро повзрослеешь и почувствуешь, насколько они сильны. Я буду последней эгоисткой, если встану на пути твоего счастья. Пообещай, пожалуйста, когда придет время, ты выполнишь нашу договоренность.»

Помнится, как возмутили меня эти слова, написанные, как мне казалось, не девочкой, а мудрой женщиной. Впрочем, так и было. Ведь она это написала по совету мамы, из потребности не закабалять любимого человека, но дать свободу, как высшую драгоценность.

— Я тебя, кажется, обидела? — полушепотом спросила Оля. — Прости, прости меня… Я, наверное, одурела от счастья, опьянела от вина и твоей близости. Мы с тобой еще никогда не были так близки, как сейчас. Чтобы вот так— только руку протянуть… Вот я и… прости…

— Что ты, Оля! — наконец очнулся и я. — Ты не представляешь, как я тебе благодарен. Ты просто чудо! Это серьезно!..

Потом мы гуляли по ночным улицам, жадно вдыхая запах листьев и травы. Мы не касались друг друга даже руками, просто шли молча, и мне было очень приятно. А уж Оля… Она, казалось, испытывала блаженство, тихое, радостное.

Разумеется, я не мог положиться на уверения Оли и как-нибудь серьезно относиться к этой девушке. Вряд ли она была самостоятельна в серьезных вопросах, но — странное дело — дружественный импульс девушки в спёртой атмосфере моей душевной камеры-комнаты открыл окно, впустив струю свежего ветра — и окрепла надежда на лучшее, и усилилась вера в победу сил света в душе над вселенским злом.

В ту ночь я не хотел умирать… почему-то…

Причастие

В тот праздничный воскресный день мы с дочкой впервые причащались в Иерусалимском подворье, что в арбатском переулке. Перед входом в храм я остановил Любашу и сказал:

— Как рассказал мне один прихожанин этого храма, сюда, в марте пятьдесят третьего года подъехал лимузин «Паккард». Из него вышел сын Сталина — Василий — и вошел в эту дверь. Схватил первого же священника, посадил в автомобиль и отвез на Кунцевскую дачу, где священник совершил таинство отпевания Иосифа Сталина. Сейчас мы войдем в храм Воскресения Словущего, который никогда не закрывался, куда из всех закрытых арбатских церквей в округе сносили иконы и мощи. Старичок, который у нас будет принимать исповедь, — тот самый протоиерей Владимир, отпевший вождя.

— Пап, а отец Владимир, он что-нибудь слышит-видит? Кажется, он совсем старенький, — прошептала Любаша, занимая очередь на исповедь.

— Не волнуйся, если не чувственными, то духовными очами всё увидит. — Дождался, когда за нами встанет седой старик, шепотом отпросился у него, он кивнул. — Пойдем, покажу тебе замечательный мощевик. Читала житие Евстафия Плакиды?

— Это тот Плакида, который римский генерал?

— Да, непобедимый военачальник. Стоило вражеским полкам услышать его имя, как они разбегались кто куда. Ты только взгляни, какая огромная рука у него, а ведь она усохла вдвое.

— Да уж, такой ручищей с мечом ка-а-ак треснет, так голова с плеч долой, а тулово пополам, — зачарованно прошептала девочка, разглядывая мощи под стеклом золоченой раки.

Пока прикладывались к мощам, пока делали поклоны, к нам подошел старик из очереди и позвал занять свои места. Когда я читал шепотом свою хартию, отец Владимир приблизил ухо ко мне и согласно кивал. Когда прикладывался к Кресту и Евангелию, он шепнул: «Девочка у тебя за спиной, не твоя ли дочка?» Я кивнул, старец подозвал Любашу, взял из рук хартию и, поводив пальцем по строчкам, шептал: «Прости, Господи, этот грех, и этот…», потом поцеловал ее в ручку и в макушку в белом платочке. Любаша отошла от старца, промокая слезы:

— Почему он меня поцеловал? — спросила меня испуганно. — Я что-то не так сделала, не так сказала?

— Наоборот, всё хорошо, — успокоил я дочку. — Ты, наверное, не расслышала сегодняшнее Евангелие, а там было: «Пускайте детей приходить ко мне, ибо их есть царствие небесное».

— Так он что, всё-всё слышал? Всё видел?

— Я же тебя предупреждал, старцы имеют особое видение — духовное. Они человека насквозь видят. Ты еще сюда не вошла, а он уже всё про тебя знал.

После причастия я запил теплотой просфору, взял чашечку с кусочком хлеба для дочки, смотрел на дитя и любовался. Она с таким волнением ступала мне навстречу, опустив глаза, всматриваясь внутрь сердечка, что у меня самого лоб покрылся испариной. Вот что значит стать счастливой, подумал я, — это нести частицу Тела Господнего у сердца, чувствуя, как по всему телу разливается радостное тепло.

— Поздравляю со святым причастием, — произнес я шепотом, чмокнув дитя в макушку, давеча целованную старцем.

— Папочка, спасибо! — с улыбкой произнесла она, впервые подняв сияющие глаза.

— Еще разок, пожалуйста!

— Спаси Бог, папочка! — повторила девочка.

— Ты счастлива?

— Еще как! Знаешь, у меня было такое чувство, будто римский генерал меня за руку держал все время. …Своей огромной ручищей.

И тут меня обожгло — на меня смотрели покрасневшие глаза моего врага. Фома кивнул мне и смущенно сгорбившись, быстрым шагом направился к выходу. Как это понимать? И этого разбойника с большой дороги Евстафий Плакида сюда призвал на покаяние?

После праздничной литургии мы с дочкой заняли места за выносным столиком в кафе. Пока официантка подносила заказанные пирожки с бульоном, мороженое в вазочках и мне большую чашку кофе, Любаша кивнула в сторону потока гостей столицы и сказала с ухмылкой:

— Помнишь я рассказывала про наших беглянок из детского дома? Ну этих: одна похожа на снайпершу из «Блокпоста», а другая на немую, которую продавали за патроны?

— Помню, а что, они снова здесь? Опять преследуют?

— Ага, только теперь одна из них. Которая похожа на киношную немую. Эта спокойная, она не опасна. Как увидела нас, так ее и ветром сдуло.

— Может, если она не опасна, нужно было ее к нам за столик пригласить?

— Да ты что, ищи теперь ветра в поле! Исчезла девушка, растворилась в толпе. И почему же она одна? Где ее начальница-«снайперша»? — Заметив подходящую к нам официантку с подносом, она сказала: — Ну да ладно, давай, пап, читай молитву, а то очень кушать хочется.

Ответ на вопрос о пропаже «снайперши» получил вечером от Ольги Беловой. Она вызвала меня из дому во двор, усадила на качели и под ритмичный скрип ржавых роликов рассказала свою историю.

— Я давно заметила ту детдомовскую девчонку! Она всюду таскалась за вами. Ну, думаю, влюбилась в моего парня… В тебя, то есть! — пояснила мне доходчиво. — Это даже понятно, во всяком случае мне. А тут, представь себе, выхожу из своего лимузинчика у моего подъезда, а она — ко мне подходит и заявляет: «Он мой, врубилась! Даже не подходи к нему!» Я сразу поняла, о ком она, — о тебе, понял? — снова уточнила Оля. — Вежливо так говорю: «Отскочи, дурашка, я его со школы люблю и никому не отдам!» Тогда эта коза — зацени! — достает столовый нож, наверное, из кафе стащила, и давай у меня перед носом размахивать. Ну тут мой Васенька выскочил из машины и — хвать её за руки. Ты видел моего водителя-телохранителя? Это ж Валуев вылитый! Девчонка от страха, прости, обдулась… Тут я её опять поняла — страшно ведь, я бы, и сама тоже сделала… Наверное… Что-то так жалко ее стало, прям до слёз. У меня перед глазами все преследования и подглядывания за тобой пробежали. И стыд, и смех, и слёзы горькие!.. Ладно, говорю, по делу-то, как у нас принято, мой Вася тебя должен в лесу закопать, но я тебя прощаю. Сама по уши влюблена… В тебя, понимаешь? — в третий раз уточнила влюбленная. — Короче, даю моему Васеньке команду: эту мокрую курицу отвезти на вокзал, отправить во Владивосток, а я, пока она туда плюхает, куплю ей квартирку и еще, пожалуй, насчет работы договорюсь. Так что, как видишь, я тоже умею добро людям делать. Ну ты как, заценил мою светлую душу? То-то же… Давай, качну тебя посильней! А может сегодня ко мне? У меня и кофе элитный, и шампусик в морозилке, и крабы твои любимые, помню, как ты их в кафешке за обе щеки уминал. Ну как? Неужто я не заработала вечер любви? Нет? Ладно, еще потерплю… Тогда хотя бы в щечку румяную чмокни. А? Что? Опять нет? Ладно, пока! Спокночи! Пойду шампусик одна пить. Такие вот дела…

На следующий день меня во дворе поджидал Олег Белов, как обычно прислонившись к никелированному крылу любимого «Бьюика».

— Ты обедал? — спросил он.

— Даже не завтракал еще, — сознался я.

— Тогда прошу в ваше кафе, — исполнил он приглашающий жест рукой. — Сестрица хвалила тамошнюю кухню. Думаю, она пригласила к вам любимого повара со старой квартиры, чтобы можно было вкусно поесть и спокойно поговорить.

— Разве у нас есть общие темы для беседы? — удивился я.

— Есть, — кивнул Олег, усаживая меня за стол, по традиции уставленный преизобилием блюд. — Попробуй солянку, оцени, сестра ее очень хвалила. Только давай сначала по рюмашке для аппетита.

— Олег, давай ближе к делу, не просто же так сюда пригласил. Вы же ничего не делаете без выгоды.

— Начнем с того, что моя сестрица увлекается подсматриванием и подслушиванием. В магазине шпионской аппаратуры купила разные штучки. Как прослышала о твоем намерении идти на встречу с Фомой, стала собирать необходимую информацию для тебя. Думаешь, откуда ты узнал шифр сейфа, в котором хранился договор со Славой? Она узнала и тебе СМС-кой скинула! Ну а мне осталось только подкупить начальника охраны, чтобы он обеспечил твой отход из особняка. Так, на всякий случай.

Я молчал не зная, как реагировать на эту историю. Думал, это мой Ангел проложил мне дорогу. Впрочем, скорей всего именно Ангел устроил эту цепочку событий, ведь у Бога огромный инструментарий для помощи своим непутевым деткам.

— А теперь самое главное! — Олег положил на стол сумочку-визитку из натуральной кожи с позолоченными замками. — Здесь твоя со Славой доля. Я ведь под шумок японский заказ на себя перевел. Ну, пока Фома пребывал в прострации после твоего триумфального визита с сердечным приступом. Ты прав, сейчас такое время, что никто ничего не делает без выгоды. В нашем деле выгода налицо, так что бери вашу долю. Заработали.

Я по-прежнему молчал, мысленно прося у Ангела совета, и он прозвучал.

— Ты же не думаешь, что я чудовище бессовестное, — сказал Олег. — Мне известно, что вы со Славой помогаете детскому дому. Поверь, друг, я это очень ценю! Скажу больше: со своей стороны я помогу, чем смогу. Только вот что, позволь Славе немного поработать со мной. Нужно закончить сделку с японцами. Ну что молчишь?

— Слава не тот человек, которого можно заставить что-то сделать «против его чести и достоинства». Если он согласится, то ради детей и я соглашусь.

— Отлично! — хлопнул он ладонью по столу. — А на десерт, еще одна информация. Уж не знаю, чем ты настолько качественно пронял Фому, только он в данный момент подсчитывает стоимость своего бизнеса. Звонил мне, предлагал подумать насчет покупки. Если одобришь, соглашусь, честное слово! Мне в моем банке уже и кредит пообещали оформить. Так что подумай, согласуй со Славой, с юристами — и можешь возглавить бизнес этого благоразумного разбойника. Там один только офис в особняке чего стоит! Его лет через пять можно будет продать в десять раз дороже. Всё, друг мой, теперь слово за тобой.

Помоги, мой Ангел, принять верное решение! Не дай, Господи, соблазниться, ошибиться. Подскажи, надоумь, защити!

Тогда считать мы стали раны, товарищей считать

Мы играли с ним детьми. Он был добрым умным мальчиком, круглым отличником, хорошим спортсменом, красавцем. Может именно поэтому с ним случилась беда. Однажды он пропал, больше года его не было видно. На вопрос, где мой друг Вова, его бабушка Маруся уклончиво отвечала: «заболел твой дружок, лечим его» — и прочь, тюк-тюк мелкими шажками, с оглядкой на меня. Когда Володя появился, наконец, я его не признал, пока он меня сам не окликнул. Я оглянулся и встал, как вкопанный — такого видеть мне еще не приходилось: опираясь на костыли, весь какой-то перекрученный, растолстевший до неузнаваемости, передо мной стоял чужой дядька. Единственное, что осталось прежним, — ироничная улыбка на опухшем лице, да пара голубых сощуренных глаз. Я не знал, о чем и как с ним говорить, у меня во рту пересохло, сердце то грохотало, то замирало… Володя сам пришел мне на помощь и как прежде, не смотря на вымученную улыбку, крикнул:

— Это ничего, что ты меня не узнал. Никто не узнаёт. Только не надо жалеть, в этом уродливом теле по-прежнему живёт тот самый Вовка, с которым ты дружил столько лет.

Я по-прежнему стоял истуканом, не имея возможности выдавить из себя ни слова. Наконец, собрал волю в кулак, порылся в голове и первое, что выдал было вот это:

— Последствия облучения радиацией твоего отца?

— Ну, видишь, ты и сам догадался! Да, как говорит моя бабушка: «проклятые рудники!» Разумеется, урановые — именно там папа вкалывал в молодости.

— Как ты чувствуешь себя? БабМаруся сказала, что тебя лечат…

— Брось! Они не лечат, лишь продлевают агонию. А заодно исследуют мой организм на предмет лечения мне подобных, так сказать, на перспективу. А я не против — лишь бы на пользу потомкам!

— Ты домой надолго?

— Вряд ли, — протянул он задумчиво. — Родная медицина еще нуждается во мне. Так что давай, друг, попрощаемся с тобой. Обнимемся?

Я подошел к нему, и неумело, обхватил руками его жирные плечи. В мои ноздри ударил кисловатый запах. Я отпрянул, стыдливо опустив глаза. В голове прошелестело: «запах смерти». Меня чуть не вырвало, стоило немалых трудов сдержаться, чтобы не сбежать.

— Спасибо тебе! — сказал Володя. — …За то, что не побрезговал. Ты настоящий друг. — Он поднял лицо к солнцу, деревьям, синему небу. — Какая красота! Да ты беги, наслаждайся! …И на мою долю…

И я побежал! Чувствовал себя предателем, трусом, подонком, но продолжал бежать по солнечным пятнам на асфальте, по нежно-зеленой траве, сшибая головки бесстыдно красивых ромашек, васильков и одуванчиков. Ощущал на спине ожог от взгляда больного друга, но продолжал бежать, не оглядываясь, задыхаясь, чувствуя удары сердца в горле, накаты шума в ушах, горячие слезы на щеках.

И вот спустя годы вернулся в город детства, стою на кладбище у замшелого камня с выбитой надписью с именем моего друга. Оглянулся и увидел примерно такие же камни с именами других моих друзей, их родителей. Подумалось, что где-то рядом мог бы покоиться и мой прах. Ко мне сзади подошел мужчина в сером халате, обдав меня свежим запахом дешевого вина, промычал:

— А знаешь, что на этой аллее все могилки заливали специальным бетоном со свинцом. Только приходили научные люди со счетчиками Гейгера, измеряли радиацию — все равно фонит!

— А вам не страшно ходить тут? — спрашиваю.

— Вроде нет, привык уже. Да и посоветовали умные люди красное вино пить. Говорят, выводит радиацию из организма. А ты мне на красненькое не дашь? Чисто из лечебных целей.

— А мне с тобой помянуть можно?

— А как же! Святое дело! Только молча, ладно? — Взял деньги и вприпрыжку побежал куда-то.

Вернулся мой печальный служитель довольно быстро. Наверное, в бытовке имелся запас. Мы с ним сели на скамеечку, молча выпили каберне, закусили соленым огурцом и ржаным хлебом. Я по-прежнему неотрывно смотрел на камень, под которым в бетонном саркофаге покоилось изуродованное тело друга детства, вспоминал его ироничную улыбку и последние слова: «Ты беги, наслаждайся, и на мою долю!»

— Да ты не стыдись, — толкнул меня локтем могильщик. — Твои слёзы — они ведь святые. Поплачь, добрый человек… Может, они все эти годы только и ждали такого как ты. Плачь и молись за упокой.

Пока писал записки «о упокоении», пока стоял на поминальном молебне, пока шел на встречу со Славой, меня не покидала мысль: кто следующий? Перебирал своих покойников, они словно проходили чередой перед мысленным взором. Глядел на огоньки свечей, представляя себе души умерших, сияющие в полумраке. Гасил молитвой вспышки мрачных воспоминаний о предательствах, о невозвращенных долгах, выслушанных оскорблениях, замеченных краем глаза насмешек — весь негатив сгорал в пламени свечей, улетал ввысь, да и растворялся в великом таинстве прощения. Кто же еще вас простит, дорогие мои, как ни тот, кто все перетерпел и встал на заупокойную молитву пред Ликом Господа, желающего простить по молитве пока еще живущих. Как же помогают в этом поминальном стоянии слова преподобного Силуана Афонского «Когда хочет Господь кого-нибудь помиловать, то внушает другим желание за него молиться, и помогает в этой молитве». Сколько простой, но при этом сильной веры в милость Божию в этих мудрых словах! Сколько опыта ежедневной молитвы в течение десятилетий…

— Скажи, Слава, что нас ограждает от той же участи, что унесла наших друзей? Ведь живем-то мы ничуть не лучше, чем они? Так же пьём, объедаемся вкусненьким в ресторанах, иногда и травку покуриваем, да и насчет женского пола у нас не все чисто. Опять же гневаемся, ругаемся, желаем сгоряча ближнему неприятностей и даже погибели. Так чем же мы лучше тех, кто уже отошел от земных соблазнов и призван на суд Божий?

— Как ты уже сказал: ничем! — кивнул размашисто сотрапезник, чуть не угодив лбом в салатник. — Разве только тем, что мы себя именно так и видим — грешными, немощными, глупыми. И что, скажи на милость, нам делать, как не просить в молитве у Всемогущего очистить от греха, придать сил, поделиться мудростью. Наверное, только этим и отличаемся. И еще, не забывай, мы воюем не против живых людей во плоти, а против нечистых духов разных мастей (Еф 6:12). А осознание этого тактического направления много что меняет в нашей борьбе. Мало кто способен это принять, чаще всего люди боятся невидимого, но беспощадного зла. Так проще — свалить всю вину на друзей, тем более на врагов, а себя, любимого, оправдать и заранее простить за всё-про-всё. А ведь если, по правде, то все мы жертвы. Только кто-то это понимает и что-то предпринимает, а кто-то нет.

— Вот они, — я взял в руки молитвослов с перечнем тех, кого поминал сегодня, принялся перечислять. — Серегу взорвали в своей новенькой Вольве. Володя, Игорек и еще один Володя — умерли от сердечной недостаточности…

— От страха они пили, — сказал Слава. — От страха и скончались.

— Сашка, Генка, Стас…

— То же самое!

— Семья Никитиных?

— У этих перебор с травкой вперемежку с любимым перно — очень коварное сочетание, а причина та же самая.

— Продолжим? Хотя бы в качестве поминок, — предложил я, видя как Слава теряет терпение.

— Давай, чего там, — нехотя бросил собеседник, набросившись на еду. — Ничего, я немного перекушу, а то с утра голодный.

— Поешь, конечно, — позволил я великодушно. — Итак, дальше. Вот целый взвод ОМОНа, погибли, не выходя из тягача. Попали под обстрел.

— Этих помню, — подал голос Слава, проглотив половину котлеты. — Говорят, на войне неверующих не бывает. А я стоял тогда на панихиде в Лавре, а вокруг меня стояли однополчане погибших и все до одного во время молитвы жевали жвачку. И хоть бы раз лоб перекрестили.

— Видимо, за них и погиб целый взвод, — сказал я, — чтобы эти «жвачные» выжили и отомстили. Так, пошли дальше. Помнишь на юге с нами по набережной гуляли четверо из Челябинска?

— Да, хорошо тогда шашлычков поели! Помнишь, они еще за всех платили. Хорошие ребята! — Он поднял на меня глаза. — И что, неужто тоже?

— Да, один из них взял мой адрес, и подписал: «верующий». Сестра его нашла меня в записной книжке и написала письмо, сообщила, что все в перестрелке погибли. Просила молитв.

— Не знал! — протянул Слава, выхватывая из кармана блокнот. — Дай-ка запишу имена в свой синодик. Надо же, как парней-то жаль! Сейчас народ все больше жадный пошел, за рупь удавятся, а тут такие отличные ребята! И почему первыми самые лучшие уходят!

— Эти были, скажем так, — промямлил я, — проблемные. Сами на рожон лезли. А как насчет этих: поэт Сергей, иконописец Леонид, писатель Михаил, диакон Марк, звонарь Матвей, художница Анна — все православные, воцерковленные. Никто из них даже до пятидесяти не дотянул.

— Значит, созрели для суда Божиего. Значит, Бог посчитал их готовыми для спасения. — Слава оторвался от тарелки, поднял глаза и сказал задумчиво: — А знаешь, что мне один батюшка сказал, когда ему такой же вопрос задал? Во-первых, он напомнил, что всё, что ни делает Господь, Он делает по милости и от любви. Нам этого при жизни не понять, слишком заморочены суетой и земными проблемами. А Божиему всеведению известно то, что нам может показаться несущественным. А главное для Него — это прежде всего спасение души. Вот пример: видит Господь, что впереди у человека падение — ну там, влюбилась женщина в крутого мужчину при деньгах и власти, да и забыла обо всем на свете. Ну подумаешь, казалось бы, влюбилась — не велика беда. Это для нас. А Богу известно доподлинно, что если эту влюбленность не прервать, женщина погибнет навечно. И вот даётся ей скоропостижная смерть от скоротечного рака, но такая, чтобы успела исповедаться и причаститься, да еще пройти через очищение болью. Нам всё это может показаться жестоким, несправедливым, а душа её спасена и преставилась в рай. Продолжить?

— Да, пожалуйста! — взмолился я. — У меня таких бесед с батюшкой еще не было.

— Вот еще пример из нашей жизни. — Славу самого увлекла тема, он даже отложил вилку с ножом. — Взять того же Михаила из твоего списка. Писатель, поэт, умница, красавец, а как он красиво говорил своим вкрадчивым баритоном!

— Пока ты перечислил одни достоинства, — встрял я со своим насущным. — Наверняка, эти его качества немало народу в церковь привлекли.

— Верно, немало! — согласился он. — Но только Богу известно, сколько тщеславия он принял в свою душу, а это самый страшный вор. Ты можешь всю жизнь молиться самодействующей молитвой, творить чудеса, ходить по воде как по суше, перемещаться на камне как Антоний Римлянин, летать на лукавом в Иерусалим как Иоанн Новгородский!.. Но стоит внушить самому себе, что всё это твой талант, твоя гениальность, твоё благочестие, а не дар от Бога — и конец твоему спасению! Как там у Силуана Афонского: а когда пришло время умирать, монах на себе рубашку порвал! Всё! Ты нищ от добрых дел, гол как сокол, всё потерял!

— Значит наш Михаил, как мой отец радиацией, облучился смертельной дозой тщеславия? …И погиб?..

— В том-то и дело, что не погиб! Господь по Своей милости послал ему, сначала нищету, потом болезнь, а потом и одиночество. Может быть, ты не знаешь, он стыдился очень, но помирал Миша в холоде и голоде, в абсолютной нищете и одиночестве на своей шикарной даче. И только один старенький батюшка, как пишут святые отцы, водимый Духом Святым, заглянул в дом с темными окнами, услышал стоны больного… И принял у него последнюю исповедь, причастил, соборовал и «благословил от земных скорбей отойти в райское блаженство».

— Как же это здорово! — не удержался от восклицания. — Как же мы должны быть благодарны Богу за то, что Он сделал нас причастниками этого великого чуда спасения!

— Это точно, — кивнул мой собеседник, вернувшись к завершению поминальной трапезы. — Ты бы тоже ковырнул бы вилкой в тарелке. Знаешь, как говорили у нас в детдоме: в большой семье не щёлкай клювом.

— Сейчас, сейчас, погоди минутку, — зачастил я, доставая свою записную книжку. — Это обязательно нужно записать! Такое сокровище забыть никак нельзя!

— Можно я пока мороженое закажу? — спросил Слава.

— Да хоть целый торт, — отозвался я, уткнувшись в блокнот. — За такие новости… Ты ешь, а я тут… чтобы не забыть. Это же, как ты меня обрадовал, как обнадёжил… Так, говоришь, Бог разглядел в душе женщины возможность падения и Сам устроил ее спасение…

И все-таки это случилось

Как ни оттягивал я минуту, развернувшую нашу жизнь вспять, она все-таки пришла. Подползла по часовому циферблату минутной стрелкой, ядовитой змеёй.

Ранним утром я с жадностью вычитал утреннее правило, принял контрастный душ, истязая себя колючими струями то горячей, то холодной воды, выпил две чашки крепкого кофе, съел бутерброд с плавленым сыром… Зачем-то прошел в прихожую, приоткрыл входную дверь, включил свет. Посидел на кухонном табурете, прислушался к гулкой пустоте внутри, встал, надел наушники плеера, под песни Криденс пропылесосил квартиру, вымыл полы, плеснув в ведро с водой приятного ароматом немецкого шампуня. Ополоснулся, обулся в белые теннисные туфли, переоделся в мягкие светло-серые джинсы и свитер с логотипом «KARL LAGERFELD», который как-то раз пытался сорвать, но торговая девушка упросила не делать этого. Погрузился в отцовское кресло, в котором тот думал прежде совершения научного открытия. Кресло до сих пор пахнет дымом дешевых папирос, этот запах не раздражает, этот запах отца нравится мне, напоминая о необходимости молиться о прощении и упокоении…

В прихожей раздался звонок, предупреждающий о приходе гостей. Я остался сидеть в отцовском кресле, наблюдая события со стороны. Сначала появилась мама, ничуть не изменившаяся за долгие годы отсутствия.

— Почему входная дверь открыта? — вместо приветствия проворчала она. — Ты только не волнуйся, я не одна.

Вернувшись в прихожую, мама вкатила инвалидное кресло, в котором сгорбившись сидела женщина.

— Ты должен меня понять, сынок, — приступила к объяснениям родительница. — Не могла я вернуться в семью, не сделав что-нибудь полезное для тебя, для вас с Любой. С помощью моего… друга генерала, я нашла Любу в военном госпитале. Потом мы с моим другом генералом вывезли её в Швейцарию. Там она прошла двухмесячный курс реабилитации, и даже стала вставать на ноги и делать первые шаги самостоятельно. Потом у моего друга генерала кончились деньги — все-таки это дорогое удовольствие. И тогда случилось чудо — хозяин клиники влюбился в нашу Любу и предложил бесплатное лечение. Правда, с условием, что они поженятся. Что делать, пришлось пойти на этот брак — понимаешь, все ради здоровья Любы.

— Что же ты наделала, мама! — вырвалось у меня. — Если бы ты обратилась ко мне, я нашел бы возможность вылечить Любу дома и бесплатно. Я бы отвез её в Дивеево, она сейчас бегала бы по утрам. Там миллионы людей исцелились от самых страшных болезней.

— Как тебе не стыдно, сын! — возмутилась мать. — Да я столько сил вложила в поиски Любы! Я моего генерала разорила, он же практически все деньги отдал на лечение совершенно чужой девушки… И вот так ты сейчас меня благодаришь!

Я встал из кресла, опустился перед Любой на колени, легонько коснулся ее коленки, той самой в детстве исцарапанной. И так же, как тогда, он отшатнулась от меня, отъехав на коляске на полметра. За все время объяснений мамы Люба ни разу не подняла на меня глаз. Она, умоляюще взглянув на мать, едва слышно прошептала:

— Кто это? Я не помню этого мужчины. Он чужой…

— А дочку нашу тоже не помнишь? — спросил я.

— Какая дочка? — не поднимая глаз, прошептала она. — Нет у меня дочки. У меня только муж есть, он врач, его зовут…

— …Алекс Лунц, профессор, доктор медицины! — продолжил я.

— Откуда вы знаете? — спросила она меня.

— Видел вас с профессором на прогулочной дорожке на берегу Швейцарского озера, рядом с клиникой. А еще раньше было вот что. — Я сделал паузу, оглядел торжественное собрание и в полной тишине продолжил: — В детстве ты взяла меня за руку и привела на Альпийскую горку, такой крошечный ботанический сад рядом с центральной аллеей нашего парка. Рассказывала о цветах, да с таким восторгом: «А здесь, только посмотри, это же просто чудо! Эти цветы похожие на розы — азалии, чуть поменьше тоже розовые — камнеломки, они вроде хрупкие на вид, а когда пробиваются к свету — ломают камни. Фиолетовые — рододендроны, синие — горечавки, маленькие белые лилии — эдельвейсы. Этот трехцветный цветочный ковёр составлен из крокусов, а этот бело-желтый — нарциссы. По окружности горки — хвойные елочки — это можжевельник, а вокруг маленьких Альп — да, каштаны! Правда, похоже на сказку! Или на рай!» Ты это говорила мне в детстве, много лет назад. Я до сих пор помню каждое слово. Неужели ты забыла?

— Ну, почему, Альпийскую горку помню, — сказала Люба. — Я туда в парк часто ходила полюбоваться цветами.

— Вы с профессором Лунцем гуляли по Альпийскому садику, похожему на нашу парковую горку. Я видел там и тебя, и красивого профессора, похожего на киногероя.

В прихожей раздался звонок, в открытую дверь влетела дочка. Раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, она бросилась ко мне на шею, чмокнула в щеку.

— Пап, а кто эти люди?

— Мама твоя и бабушка, — сказал я. — Мама тебя не помнит, меня тоже. Она вышла замуж за швейцарского доктора. Он ее лечит.

Любаша повернулась к матери, сделала шаг ей навстречу. Мама отшатнулась и от нее, дочери своей.

— Да что же это, папа! — чуть не плача, воскликнула дочка. — Она что же, дочь родную не узнаёт!

— Как видишь, — сказал я, притянув Любашу к себе, приобняв за плечики. — Видимо, твоей маме досталось даже больше, чем тебе. Память напрочь отшибло.

— Так я вообще умерла, — сказала дочка, обращаясь к маме. — Меня в монастыре практически воскресили из мертвых. А ты что, мама, разве не исцелялась в святых источниках, не соборовалась, за тебя монахи не молились, что ли?

— Нет, Любаша, — произнес я сквозь зубы, — они предпочли реабилитацию в швейцарской клинике за бешеные деньги. Видишь, мамины руки на локтевом сгибе, там у нее все вены исколоты, до синяков.

— Увезите меня отсюда, пожалуйста, — взмолилась мама Люба, глядя на мою мать. — Мне страшно! Мне плохо здесь…

— Мама, я тебя не брошу, — решительно заявила дочка. — Я вырву тебя из лап твоего чудовища! Смотри, что он с тобой сделал, — показала она пальчиком на истерзанные вены матери. — Глянула на меня и спросила: — Поможешь мне оформить документы? Я с ними поеду. Я не брошу маму.

— Конечно, Любаш, — кивнул я сокрушенно. — Ты же знаешь, сейчас за деньги всё возможно.

— Папа, ты не подумай, я тебя не бросаю. Просто мне маму вернуть нужно. Прости меня. Прости нас с мамой. И бабушку тоже…

Они ушли, жена, повернувшись ко мне чужой спиной, так и не подняв на меня глаз; дочка, разок оглянувшись, виновато потупив взор; мама, постаревшая за несколько минут нашего общения. Внутри меня самого обнаружилась гулкая пустота, заполняемая горечью до самых сухих глаз.

Тебя же предупреждал твой опытный психиатрический дядя Юра, ты об этом был предупрежден, а значит вооружен. Отчего же так противно на душе, отчего так набатно грохочет сердце, готовое в любой миг остановиться…

Глава 3

Часть 3

Изучение самого себя

На уроке ботаники мы рассматривали в микроскоп луковую чешуйку. Очередь юннатов к единственному микроскопу выстроилась длинная и долгая, а восторги тех, кто дорвался до прибора и прилип к окуляру, только возбуждали у нас с Валеркой любопытство: что такое они увидели, если отходили от научного прибора с видом таинственным, с лицом удивленным? Валера, мой напарник на уроках биологии, потянул меня из очереди за рукав, достав из кармана брюк лупу — увеличительное стекло: «Мы с тобой без ихнего микроскопа обойдемся!» Намочив палец, напарник подхватил крошечную луковую чешуйку, капнул в центр водой из биологической пипетки, глянул сам и предложил мне оценить успех вполне научного эксперимента. Вроде бы всё просто: стекло, луковая чешуйка, капля воды — но я вдруг ощутил себя первооткрывателем — передо мной открылся микромир живой клетки с оболочкой, ядром и цитоплазмой.

Дома в ящике стола разыскал свою лупу, которую использовал исключительно на пляже для выжигания узоров и надписей на фанерке. Впервые взглянул на увеличительное стекло с бронзовой рукояткой с уважением. Сбегал на кухню, от луковицы отшелушил одну из «ста одежек и все без застежек». Порылся в аптечке, разыскал среди вороха бинтов, пластырей, пузырьков с йодом и зеленкой искомую стеклянную пипетку, заключенную в картонный тубус, налил в стакан воды из-под крана — и со всем этим научным скарбом удалился в свою комнату, закрыв за собой дверь. Устроился на подоконнике, под луч солнечного света, капнул воды на чешую обычного репчатого лука, затаив дыхание, принялся рассматривать в лупу «препарат» — и снова погрузился в восторженное открытие микромира: выстроившиеся в ряд клетки с прямоугольными оболочками, ядрами, цитоплазмой — ну, не чудо ли! Кто-то из великих сказал, пропел, проворчал, написал, что его всю жизнь удивляли огонь, вода и звезды, а я погружался в созерцание крошечного мира живой клетки, ощущая себя первооткрывателем целой вселенной, нашептывая необычные слова: основа жизни, строительный материал мироздания, растительный атом, начало начал. День за днем, при любом удобном случае, брал в руку лупу, устраивался на подоконнике, капал воду и разглядывал живые растительные клетки, содрогаясь от прикосновения к тайне, вроде бы такой обыденной и доступной, но абсолютно недосягаемой ни для ума, ни для чувств, словом — чудесной тайне мироздания.

Так это я о чем… А, ну да — с тех пор как-то невзначай удалось вырасти из детства, из моего микромира, и сейчас рассматриваю совокупность вышеозначенных живых клеток — себя, то есть. И что характерно-то, застаю себя за этим занятием снова и снова, как в детстве за разглядыванием под лупой луковой кожуры. И не могу сказать, что это занятие мне наскучило — оказывается, разглядывание самого себя под лупой — самопознание, по-научному, — это весьма интересное и полезное занятие. По-особому углубляется и обогащается самокопание с привлечением такой мощной силы, как Иисусова молитва — тогда волны открытий накатывают одна за другой, погружая сознание в теплую воду созерцания, где слова теряют смысл, а зарождение молчания души, следуя за пульсацией молитвы, рождает такие прекрасные образы, что дух захватывает. И тогда, мысленно оглядываясь влево-вправо, вниз-вверх, понимаю, что оторвался от земли, оказался на полпути к небесам.

В такие мгновения душа желает одного — подобно путнику в раскаленной пустыне — достигнуть вожделенного оазиса, отдохнуть в тени кустов, усыпанных цветами, напиться свежей воды из святого источника, сесть под дерево и погрузиться в пение то ли птиц, то ли ангелов. В минуты созерцания, растянувшиеся в часы, дни, месяцы — поди пойми, там ведь нет ни часов с минутной стрелкой, ни смены дня и ночи, весны и лета, а лишь плавное течение реки вечности, омывающей твои обожжённые кожные покровы приятной прохладой, напоённой дивными ароматами. Однако почти всегда наступает миг, когда внутри просыпается будильник, ты встаешь, поднимаешься ввысь и летишь туда, где в тебе пока еще нуждаются — домой, на землю, в люди, в дело — учиться любить. Что выношу из созерцания моего микро-макро-мира? Самое главное — благодарность, это из нее произрастает любовь, из любви к Богу — к ближним.

Я выброшен, как старый облысевший веник; я предан самыми родными людьми — ну, это как раз нормально для христианина; я выпотрошен душевно, как актер-трагик на премьере «Фауста», но!..

Именно в таком униженном состоянии всего моего существа, на фоне мрака и безысходности — вспыхивает огонь надежды, да какой!..

Отсюда, с той грани останавливается время и начинается вечность — обсыпается шелуха суеты, стихает смех и плач, исчезают мелочи, умаляется величие, сдуваются пузыри, распадаются временные союзы, стираются границы, тень растворяется во мраке, полусвет сменяет яркий огонь — вселенная наполняется торжествующим сиянием. И куда только подевались разногласия, неприязненность, зависть? Почему повод к началу войн вызывает лишь печальную стыдливую улыбку.

Наблюдая за окружающими людьми, из тех кто занимаются бизнесом, информацией, гламуром — не верится даже, мое отношение к ним варьируется от восторга до жалости. Сегодня всё ярче сбываются слова Апостола Павла: «Где умножается грех, там преизобилует благодать» (Рим.5:20) — при всеобщем увлечении злом, у нынешних людей растут возможности и таланты, противостоящие злу в направлении добра. У людей сегодня огромный потенциал, а куда они его растрачивают… У иных ну такой талантище, если бы умел, завидовал бы аспидной завистью. Только приглядишься повнимательней, а весь талант распыляется на внешнее, суетное, пустое — в этом месте и накатывает жалость. Столько усилий, энергии, денег, наконец — всё впустую, как тут не воздохнуть об угробленной юности, о втоптанном в пыль гении. Это как у наркоманов или алкоголиков — бегство от жгучей реальности в небытие, сначала временное, в конце — вечное.

Уверен, сокровенное сердце каждого человека прекрасно осознает, куда хозяин души несёт её — в царство света или во мрак. Каждый человек создан Богом, как утверждал учитель ранней Церкви Тертуллиан, душа по происхождению христианка. Господь одарил человека великой свободой, и мы всю жизнь от первого вздоха до последнего совершаем выбор между добром и злом, Богом — и врагом человеческим. Зло по мере увеличения и распространения совершенствуется, утончается, становится все более привлекательным, сладким, например, как дорогой коньяк, только если не остановиться на краю бездны, в конце пути поджидает тот, кто вовлекал в эту сладкую страсть, уговаривал, ублажал — и стоит ему заполучить человека в свои лапы, пощады не жди, дальше по сценарию следуют мучения в огне, смраде и ужасе. Всё, соблазнитель получил желаемое, раскрылся и утащил очередную жертву во мрак. И ведь как изящно устроено соблазнение — пока человека одурманивают, пока приучают к приятной страсти — женщины, вино, легкие наркотики, роскошь, власть, слава — ему внушают, что ничего плохого с ним не случится, так живут все нормальные люди, и уж точно именно он после завершения земного пути обязательно попадет в рай — а куда же еще! Вот ведь какой сюрприз ожидает таких безалаберных симпатяг — на посмертном суде вместо блаженства в раю, персональный нечистый дух, который его всю жизнь соблазнял, предъявит свое право собственности на эту душу и под тихий плач ангела-хранителя увлечет в ад. И всё — финита ля комедия, финита ля трагедия, «судьбы свершился приговор».

Поэтому добро — абсолютно, любовь и доверие к Богу — чисто и вдохновенно, общение с Богом в молитве, таинствах Церкви — счастье. Поэтому побоку насмешки за левым плечом, когда отказываешься от греха, как бы красивым и соблазнительным он ни казался — ты прав, ты в истине, ты в добре и свете, а остальное — пустое.

Протираю очки, полирую бархоткой стекло моей персональной лупы, прихваченной из детства, пристально приглядываюсь к себе. Что же там вижу? Руины, бурелом, ямы, заросли крапивы, непролазную грязь под разъезжающимися босыми ногами в ссадинах, мрак снаружи и сумрак внутри, словом, некудышний человечишко, ничего не стоящий, ничего серьёзного из себя не представляющий, так, волдырь на теле человечества — это всё надо исправлять, это срочно нести на ближайшую исповедь в храм. Но вот чудо — вместо уныния и печали, тоски и отчаяния — в душе тихий свет, подобный пламени восковой свечи. А уж когда, «окропиши мя иссопом и очишуся, омыеши и паче снега убелюся» — то есть по выходе из храма, из «бани пакибытия», из сауны вечности — свет разливается из глубины сердца по всему телу, выплескивается наружу, застилает улицы, дома, небо, достигая горизонта, льющийся дальше, дальше…

И тогда благодарность охватывает очищенную душу, как свежая прохлада — обожженную жаром пустыни кожу там, в небесном оазисе, не оставляющем меня ни на миг, поселившимся в душе навечно, зовущим меня после земных невзгод туда, в небесный Дом, к Отцу родному, к Любимому, к возлюбленным.

Свет в ночи

— Ничего, ничего, — проворчал отец Рафаил, — пройдет время, сам убедишься, всё на пользу. Это хорошо, что решился исповедать печаль с унынием. Может быть не сразу, но скоро отпустит и разогнешься. Держи мир в душе, крепко держи.

— Разве это от меня зависит? — удивился.

— И от Господа Бога, и от тебя, конечно. — Батюшка бросил взгляд за мое плечо. — Кстати, вон там человек, имя его Дмитрий. Он хотел с тобой поговорить.

По трассе взора Дмитрия, как по лучу лазера, приблизился к смотрящему.

— Вы хотели со мной поговорить? — спросил я полушепотом.

— Знаю, знаю о предательстве вашей… — он пожевал губами, затрудняясь подобрать приличное слово, — подруги. Нет, не отец Рафаил сообщил мне, это информация из другого источника, неважно какого.

«Информация», «источник», «сообщил», повторил мысленно слова, будто заимствованные из шпионских романов. Судя по выправке, строгой одежде, цепкому взгляду, которым продолжал прожигать меня таинственный собеседник, он скорей всего имел отношение к весьма специальным структурам. Я молчал в ожидании дальнейших событий.

— Верно сказал вам отец Рафаил — такие жизненные коллизии никогда не происходят случайно. Слышали, наверное, что случай — это второе имя Бога. Уверен, это всё совершилось по воле Божией. И нам с вами нужно благодарить за такого рода «случаи».

— Я люблю её с детства, наши отношения вполне чисты, — принялся оправдываться. — И в церковь прийти она меня… заставила. Мы еще в детстве читали Библию и тянулись к вере.

— Напомните, пожалуйста, — иронично спросил меня Дмитрий, — как звучит первая заповедь?

— Возлюби Господа Бога твоего, — пробубнил я, к своему стыду, забыв продолжение.

— … всем сердцем твоим, всею душею твоею, и всем разумением твоим, — продолжил он. — Разве любовь к женщине не отвлекает от всепоглощающей любви к Богу?

— Я думал, только помогает, — предположил я.

— Не в вашем случае, уж точно! — отрезал он. — Хорошо, так и быть, приоткрою карты, покажу козырь, пока только один. У нас на вас имеются кое-какие виды. Как говорится, у вас по жизни имеется миссия, весьма серьезная и очень важная. Не пугайтесь, ничего сверхъестественного от вас не потребуется. Живите как прежде и ничему не удивляйтесь, и за всё благодарите. В нужное время мы встретимся, и вы сами всё поймете. Да!.. Говорить и писать о нашей встрече совсем необязательно. — Дмитрий встал, глянул на часы. — Мне пора. Прощайте.

Вышел я из храма вслед за ним, заметив краем глаза, как он легко и привычно сел в черный сверкающий автомобиль, который с места в карьер стремительно набрал крейсерскую скорость и бесшумно скрылся за поворотом.

Я же огляделся, порадовался солнцу, синему небу, малышу, сбежавшему от мамы. Я подхватил его легкое тельце на руки и вернул молодой женщине. И мать, и сын смеялись беззаботно, их нечаянная радость передалась мне, и я зашагал домой в приподнятом настроении.

Со мной такое случалось иногда — ни с того ни с сего, накатывала радость, всё кругом озарялось рассеянным светом, а жизнь моя представлялась весьма неплохой и даже местами счастливой, полной самых высоких надежд.

Вспомнилась одна южная ночь. Меня провожал до поезда Слава, на ходу получая от меня начальственные указания. Увидев на вокзале книжный ларек, шагнул к нему. Слава меня остановил, достал из сумки книжку и протянул: «Вот, почитай в дороге, тебе понравится». То было исследование какого-то Джоша Макдауэлла «Неоспоримые свидетельства», я поблагодарил и без видимого интереса сунул в карман. Какой-то американец, протестант, да еще с предисловием «Исторические свидетельства, факты, документы христианства». Нечто вроде, поверки гармонии алгеброй? — хмыкнул я про себя. В поезде я в основном ел, смотрел в окно и спал. Покинув пыльный вагон в сочинском поселке Лоо, сразу на платформе разделся до рубашки, как всегда, удивился обуявшей меня жаре, словно не на юг ехал, где осеннее тепло нормально.

Бросив дорожную сумку в номере частной гостиницы, вышел навстречу солнцу, морю, цветам, пальмам. Жадно впитывал южное яркое солнце, соленую воду ласкового моря, пил домашнее вино, жевал шашлык, салат из помидоров и сладкого перца. А ночью, черной звездной ночью со сверчками, шорохом прибрежной волны, открыл окно, прилег на кровать, но сон ко мне не торопился, несмотря на гудящие ноги и физическую усталость.

Взял с тумбочки книгу американца, полистал, прочел фразу «Религия – это попытка людей проложить путь к Богу с помощью добрых дел. Христианство – это когда Бог приходит к людям через Иисуса Христа», потом еще: «Самые убедительные доказательства — это показания враждебно настроенных свидетелей».

Отложил книгу, вспомнив из Булгакова:

«…профессор поманил обоих к себе и, когда они наклонились к нему, прошептал:

— Имейте в виду, что Иисус существовал.

— Видите ли, профессор, — принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз, — мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения.

— А не надо никаких точек зрения! — ответил странный профессор, — просто он существовал, и больше ничего.

— Но требуется же какое-нибудь доказательство... — начал Берлиоз.

— И доказательств никаких не требуется, — ответил профессор и заговорил негромко, причем его акцент почему-то пропал: — Все просто: в белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат.»

Понял, американский протестант: «доказательств никаких не требуется»! — проворчал я, ввязываясь в дискуссию с отсутствующим оппонентом. Однако, поднялся с кровати, высунулся в окно, вдохнул сладкий теплый воздух, послушал спокойный однообразный стрекот сверчков, вернулся на кровать и взял в руки книгу. Несмотря на вялотекущее бурление иронии в районе левого полушария мозга, принялся читать, погрузился в почти детективную историю следствия, исследования, расследования — да и «улетел». Глаза мои, которые должны были устать, на этот раз впитывали слова, словно кожа — солнечную энергию, уши — крещендо сверчков — с жадностью, с голодом. Наконец, я испытал чудесные ощущения — меня окутывала черная южная ночь, а я оказался в облаке света, и свет мой разливался из комнаты наружу, затапливая сиянием мою вселенную, огромную, безбрежную. В голове, не в левом, а в правом полушарии мозга, ласково прозвучало: «Если Иисус призывает человека, то какая разница чем и с помощью чего — главное результат, а это вера!»

С тех пор прошли годы, а свет порой снова посещает меня, причем всегда неожиданно и… радостно. Принимаю это как дитя материнские объятия, как расшалившийся мальчуган — поцелуй мамы в потную взъерошенную макушку. В любом случае, в счастливые светлые мгновения во мне пульсирует надежда, крепнет таинственная сила. Улетает печаль, исчезает тягота — мне легко и весело, и не надо никаких доказательств, а просто: черной южной ночью повсюду разливался белый свет…

Как, наверное, любому новоначальному свежевоцерковляемому профану, мне после первой исповеди батюшка «прописал» Новый Завет, «Лествицу» Иоанна Лествичника, «Невидимую брань» Никодима Святогорца, Авву Дорофея, Исаака Сирина, Силуана Афонского — и все это читал увлеченно, с живым интересом. Только несколько мест в Писаниях меня буквально обжигали. Вот они:

«Я вам сказываю, братия: время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие; и плачущие, как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся; и покупающие, как не приобретающие; и пользующиеся миром сим, как не пользующиеся; ибо проходит образ мира сего.

А я хочу, чтобы вы были без забот. Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене. Есть разность между замужнею и девицею: незамужняя заботится о Господнем, как угодить Господу, чтобы быть святою и телом и духом; а замужняя заботится о мирском, как угодить мужу». (1Кор.7:29-34)

«Берегись, берегись, чтобы за пристрастие к возлюбленным тобою родственникам все у тебя не явилось как бы объятым водами, и чтобы ты не погиб в потопе миролюбия. Не склоняйся на слезы родителей и друзей; в противном случае будешь вечно плакать. Когда родственники окружат тебя, как пчелы, или лучше сказать, как осы, оплакивая тебя: тогда немедленно обрати душевные очи твои на смерть и на дела, чтобы тебе можно было отразить одну скорбь другою. Сии наши, или лучше не наши, лукаво обещаются сделать для нас все, что мы любим; намерение же их то, чтобы воспрепятствовать доброму нашему стремлению, а потом уже привлечь нас к своей цели». (Лествица, 3:16)

И вот со мной случилось то, о чем предупреждал Господь через пророков, и надо мне как-то это пережить. И если бы не тот утешающий свет в душе, который не меркнет, а удерживает от падения, от пошлого запоя или шального загула, неизвестно, как глубоко бы я пал, в какую черную бездонную пропасть.

Конечно, будучи хронически не уверен в себе самом, на всякий случай, обратился к батюшке. В очереди на исповедь молился, чтобы Господь вразумил служителя Своего, чтобы дал глагол верный, подошел и сразу выпалил:

— Иногда меня озаряет свет, он меня радует. Как думаете, это неопасно для меня?

Батюшка замолчал, пошевелил губами, помолившись, долгим проницательным взглядом просверлил меня и наконец произнес:

— Ничего такого я в тебе не вижу. Нет в тебе гордости, нет прелести, во всяком случае, явной. Так что смиряйся, молись, радуйся, как завещал апостол, да и будет с тебя.

Наконец во мне кристаллизовалась цель — научиться любить Бога, не растеряв способности любить ближнего. Что ж, приступим. И я стал писать, да еще размещать в интернете, чтобы может кому-нибудь принесет пользу.

Помоги, Ангел

— Ангел мой, брат мой, прости Христа ради, снова приполз к тебе. Помощь нужна.

— Нужна — получишь. Что у тебя на этот раз? — раздался в душе ответ моим же голосом, моими интонациями.

— Да вот, возложили на меня миссию, так называемую. Ты же знаешь, я сам по себе ничтожество. Мне очень нужен сильный священник. Не подскажешь, кто лучший?

— А чем тебе не подходит игумен Рафаил из вашего Архангельского храма?

— Прости, Ангел мой, но отец Рафаил уж слишком прост.

— Вот и хорошо! На таких простецах вера народная держится. Вера Святой Руси. Понимаешь?

— Понимаю, кажется… Хоть больше принимаю на веру. Верую, помоги моему неверию!

— А я помогу вам: и тебе, и монаху твоему. Благословение Господне на вас. Дерзайте!

Миссию так называемую пока на меня никто не возложил. Я лишь предупрежден о такой возможности. Но страх меня пробил недетский, тот самый, который из разряда страха Божиего, от которого не ступор нападает, а дерзновение.

И вот стою в очереди на исповедь к отцу Рафаилу. Очень даже кстати эта очередь — есть время помолиться и приготовить вопросы.

— Давай не ты, а я, убогий монах, кое-что тебе скажу. Почитал я твои записки…

— Батюшка, дорогой, да разве можно читать личные записи!

— Мне можно. Господь открывает священнику то, что необходимо для спасения пасомого. У человека нет тайн от Бога, мы все как на ладони перед Его всеведением. Ну и нам, священству, Своим помощникам, открываются тайны, сокрытые в душе. Когда ты впервые пришел в храм, весь такой суетливый, взъерошенный, испуганный, я уже знал основные вехи твоего жизненного пути: прошлое, настоящее и будущее. Да и сейчас, пока ты стоял в очереди и молился, Ангел открыл мне твой страх и то, как тебе справиться с возложенной миссией.

— Ой, что-то мой страх от ваших слов только усилился.

— Это хорошо. значит не зря пришел. Будет толк от нашего разговора. Ну, во-первых, тебе необходимо понять простую вещь. И принять её, как бы тяжело не было. Ангел тебе уже объяснил как-то, когда ты разговаривал с ним о тайнах земной жизни… Да и это мне известно. Не удивляйся. Только сейчас прими мои слова спокойно. Господь отнял у тебя возлюбленную и дочку для того, чтобы они не мешали выполнению твоей миссии.

— Они вернутся ко мне?

— От тебя зависит. Помнишь такие слова: «женатый думает о мирском, как угодить жене, а монах — как угодить Богу» (1Кор.7; 32,33). Ты христианин, мужчина, воин, в твоей войне главное победа. Если погибнешь ты, погибнут жена и дочка, а еще много людей. Так что, только вперед, только к победе над врагом. А он у нас один, но и клевретов у него множество. Да и за тысячи лет духовной войны враг человеческий научился использовать людей. Инструменты его древние, а приёмы каждый раз подстраиваются под современность.

— Отец Рафаил, я что-то не понимаю, а где тут я? Ведь я простой мирянин, с полным набором страстей, с кучей грехов. Ну какой из меня воин, с моей-то мордой грешной! Вы меня ни с кем не перепутали?

— Хорошо сказал! Правильно. Только нет у Бога других солдат, только такие, как ты и я. Значит, нам с тобой и воевать. На вот тебе алгоритм, говоря по-современному. Во время служения в храме, священнику Господь открывает, кто в доме молитвы молится, а кто о мирском думает. Ты молишься. Это раз. Второе: нет в душе твоей жадности, зависти, тщеславия — а это главные наши убийцы. И заметь, от их проникновения в душу человека, всегда приходит эдакая сладость. Да, ядовитая, да губительная, но как приятно иметь много денег, власти, женщин, стильную одежду, автомобили, яхты, виллы, славу, наконец. Враг человеческий, будь уверен, грести под себя эти ценности только помогает. И не важно, что через день-другой тебе на суд Божий, и наплевать, что потом — в преисподнюю навечно, главное об этом не думать, главное урвать побольше именно сейчас. И неважно, что за каждую сладость враг опускает человека на ступеньку вниз, в бездну, в огонь гееннский. …Да ты наверняка слышал об этом или читал много раз…

— Это точно, только когда вот так, единым порывом — это похоже на боевое наступление по всему фронту. Это сильно!

— Продолжим. Итак, ты в боевом строю, ты вооружен самым современным оружием. Командир ставит перед тобой задачу. А дальше ты сам действуешь согласно тактической ситуации. В конечном счете, именно твой разум находит врага, твой глаз наводит прицел, твой палец нажимает на спусковой крючок. Приходит в бою такой момент, когда ты один на один с врагом. И тут бей, не робей! Да, верно, христианин никогда не остается один, всегда над ним Бог, справа Ангел, но слева — не забывай — враг человеческий, который не дремлет. Он коварен, нечеловечески умён, могуч и беспощаден. Тогда христианин, видя свою человеческую немощь, взывает к огненным Небесам и все-таки в последний момент получает оттуда спасительную помощь. И пусть ты весь изранен, твоя военная форма выглядит не комильфо, на лице грязь и потоки едкого пота, пусть ты идешь строевым шагом на доклад к командиру, а хромаешь-ковыляешь на костылях — но ты победитель! На твоих устах не похвальба, а неустанные «Слава Богу за всё!» — они так приятны Спасителю!

— Сейчас я чувствую готовность к подвигу! В эту секунду мне очень хочется отдать жизнь за моего Христа Спасителя! Чтобы вот так — атака, грудью на амбразуру, заряд свинца в сердце, последнее «Прими, Господи, дух мой!» — и полёт на крыльях ангела в торжествующие Небеса!

— Ага, размечтался! А чтобы жить до девяноста, испив до дна всю горечь предательств, болезней, одиночества — это как? Это кому-то другому? Нет, дружок, приготовься к длительной осаде вражеской крепости, к ежедневным потерям и к страшной боли, непрестанной боли, изматывающей боли!.. Таков наш путь, и другого не жди. Всё, устал. За третьим пунктом нашей беседы приходи в другой раз.

— А о чем будет беседа?

— О масках. Впрочем, попробуй к этой теме приготовить кое-что самому. Мнится мне, у тебя появится немалый к тому материал. Или у того, кто к тебе приходил…

Разговор о грядущем

— Кто вы, Дмитрий? — спросил я, глядя ему в лицо. В лицо, ничего не выражающее, более всего напоминающее маску. Такую физиономию называют еще «покерное лицо». Подумал, это лучшая защита для человека, которому есть что скрывать.

— Прежде чем ответить на твой вопрос, необходимо объяснить нечто важное.

Разговор наш состоялся в обычном на первый взгляд ресторанчике. Но меня не оставляла уверенность в том, что весь персонал в заведении подчиняется этому человеку напротив. Сюда не проходил сигнал телефона. На стоянке для автомобилей у входа кроме знакомого транспортного средства, доставившего Дмитрия, не наблюдалось ни одной другой машины.

— Ты наверняка уже слышал, что реальная власть всегда тайная, — произнес он спокойным тоном.

— Это что-то из так называемой теории заговора, — предположил я с ироничной улыбкой.

— Не знаю, как это называется у них, — он показал большим пальцем за плечо — но то, о чем я сказал, есть объективная реальность. Из чего следует, что видимая часть власти, что светится на телевидении, в интернете, газетах-журналах — марионетки. Тайные кукловоды дергают за веревочки, и все эти президенты, министры, хозяева медиа-холдингов говорят и делают именно так, как это им нужно. В настоящий отрезок времени и в текущей ситуации. Которые они же и регулируют.

Он указал на поднесенную девушкой-официанткой тарелку.

— Да ты поешь, это разговору не помешает. Тут подают очень вкусный отварной язык. Раньше такое ели только члены правительства. Да и каберне весьма приятно на вкус и полезно для крови.

— А где же здесь, в таком раскладе, мы, обычные люди? — спросил я, отрезая крошечный кусок нежнейшего языка, запивая каберне из высокого бокала.

— Или на стороне мирового зла — или на стороне Бога. Это же ясно.

— То есть, ты можешь бороться со злом, будучи уверенным в своей правоте, при этом умножая зло — и в ад. Можешь трудиться в поте лица, рожать детей, воспитывая их добрыми честными людьми — и туда же. Можешь воевать, проливая кровь, защищая однополчан, — и в преисподнюю. И все, потому что, не зная того, был все время на стороне мирового зла? И все, потому что не знал, как правильно служить Богу?

— Да, примерно так и есть, — кивнул он сокрушенно. — Звучит печально, но — увы — это именно так. Думаешь, почему ад переполнен так называемыми добрыми людьми, военными, трудягами, многодетными родителями? Просто они жили не по воле Божией, а по своей воле. Помнишь, что орал на всю вселенную Денница? «Я воздвигну свой престол выше престола Божиего!» И треть ангелов за собой увлёк. Что это как не парад своеволия! Как не отрицание главенства воли Божией. И если бы архангел Михаил не низринул Денницу с небес в преисподнюю, то уже тогда всему тварному миру и человечеству пришел бы конец.

— Хорошо, ладно! — я выставил ладони, как бы защищаясь от его напора. — Давайте все-таки вернемся к обычным людям, к которым я причисляю и себя.

— Насчет твоей обычности я бы поспорил, но ладно, давай.

— Эй-эй, почему это поспорил…бы? — возмутился я, упиваясь собственной скромностью.

— Хотя бы потому, что твой отец занимался очень важным государственным делом, погиб как герой — и это легло в основу твоей личности, твоего, если хочешь, генотипа.

— И все-таки мой героический отец — это одно, а я совсем другое, — проворчал я.

— Вспомни о предательстве твоей возлюбленной. Думаешь, такая красивая любовь просто так расстроилась? Не прослеживаешь тут высвобождение твоих сил и возможностей для чего-то более высокого и важного, чем создание обычной, хоть и дружной семьи.

— Это несчастье всей моей жизни мне еще предстоит как-то залечить. От такого фортеля судьбы можно и умом повредиться. Или, скажем, впасть в разрушительное отчаяние с запоем.

— Да полноте преувеличивать! Господь разрушил, Он же и воскресит, только именно так, как Ему будет угодно.

Дмитрий положил руку на мой вспотевший кулак, успокаивая меня, не в меру разволновавшегося. От его прикосновения на душе восстановился мир. Я даже пригубил бокал красного вина и бросил в рот кусок отварного языка с помидором.

— Итак тема нашего разговора — как правильно жить простому человеку, чтобы узнать Божию волю и следовать в ее русле. Тут я тебя должен несколько успокоить. На самом деле всё самое важное — просто и ясно. Смотри, существуют два вектора всех событий, которые происходят в жизни человечества: подготовка к воцарению антихриста — и молитвенное ожидание возвращения православного Царя на русский престол. То есть, или ты служишь посланнику врага человеческого — или Его величеству Царю грядущему.

«Дети, последние времена!» — воскликнул апостол Иоанн, и вот уже без малого две тысячи лет, как мы их проживаем, испытывая агрессию с одной стороны и удерживающие усилия сил света — с другой, нашей. Апостол Павел, когда еще возвестил: «Знай же, что в последние дни наступят времена тяжкие. Ибо люди будут самолюбивы, сребролюбивы, горды, надменны, злоречивы, родителям непокорны, неблагодарны, нечестивы, недружелюбны, непримирительны, клеветники, невоздержны, жестоки, не любящие добра, предатели, наглы, напыщенны, более сластолюбивы, нежели боголюбивы, имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся. Таковых удаляйся» (2Тим.3:1-5).

Та еще характеристика! А ведь это про нас и про наше время.

И тут, или ты с Богом, и спасаешься, обретая вечное блаженство, или с Его противником, и погибаешь в адском огне. Выбора-то нет.

Как наяву слышу недоумения современников Иоанна Богослова: когда же, наконец, закончатся наши мучения последних времен! Не зря же вопили они, воздевая руки к пылающим небесам: «Ей гряди, Господи, и гряди скоро!» Сколько боли в словах апостола Павла о братьях своих: «испытали поругания и побои, а также узы и темницу, были побиваемы камнями, перепиливаемы, подвергаемы пытке, умирали от меча, скитались в ми́лотях и козьих кожах, терпя недостатки, скорби, озлобления; те, которых весь мир не был достоин, скитались по пустыням и горам, по пещерам и ущельям земли. И все сии, свидетельствованные в вере, не получили обещанного, потому что Бог предусмотрел о нас нечто лучшее, дабы они не без нас достигли совершенства» (Евр.11:36-40).

В ту же больную тему от Апостола Павла: «времени осталось уже немного, и женатые пусть чувствуют себя как неженатые, скорбящие — как не скорбящие, радующиеся — как не радующиеся, приобретающие — как те, у кого нет ничего. Словом, все живущие в этом мире пусть живут так, будто они и не живут в нем. Ведь мира, каким мы его видим, скоро уже не будет (1Кор. 7:29-31). «Скоро» — это без малого две тысячи лет…

Конечно, по милости и любви Божией к нам, детям Своим, укорачиваются времена и сроки, конечно, даже вовсе ненаблюдательные люди замечают, насколько ускорилось время, и насколько бережно ограждает детей Света от ревущих огненных ураганов зла, уводя самые страшные скорби прочь от нас. Увы, невозможно вовсе отвести стрелы лукавого, какие-то просто обязаны коснуться и нас, ранить, а кому-то даровать освобождение от греха путем смерти, но мы и малой толики не получаем из того, что заслужили, на что сами напрашиваемся. Так что прочь обиды и сомнения, а благодарность пусть возгорится.

Можно годами ползать по картам, сутками на пролет смотреть по телевизору и в интернете новости политики, экономики, военных действий — и ничего не понимать. И уж тем более, никак не воздействовать на события. А можно получать откровения, молиться и молитвой испрашивать от Всемогущего помощи. И не стоит считать, что твой голос не будет услышан, вот что необходимо держать в голове: «Пророк Моисей мыслью молился, и Господь сказал ему: «Моисей, что ты вопиешь ко Мне?», и избавил израильтян от гибели (Исх. 14, 15)» (Писания старца Силуана, гл.14). А вот слова святого нашего современника — схимонах Паисий Афонский: «Сегодня читать пророчества — как читать газету: так все ясно написано».

Схимонах Паисий увидел будущее России как кораблекрушение. В глазах экипажа и пассажиров — безнадёжность и страх. И тут посреди моря возникает всадник. Он спасает фрегат, и тот продолжает движение к цели.

То есть сначала Россию ждут тяжёлые испытания. Старец предсказал попытки ликвидировать не только православную веру, но и государство — подточить его изнутри.

«Однако перед Вторым пришествием вновь установится царская власть: всадник из видения — умный, волевой помазанник. Даже за короткий срок правления он сделает немало. К народу вернётся духовность и гордость за страну».

Итак снова и снова возвращаемся к главным событиям, происходящим в мире, в нашем случае — к необходимости восстановления Престола царя грядущего, о котором молимся, чаем и по мере сил помогаем делами и словами возрождению этого грандиозного дела.

— Ну, это мне понятно, — согласился я. — Только один вопрос, если можно… Согласно пророчествам Святых отцов, мы уже лет двадцать должны жить и процветать в Русском Царстве. Но Царя грядущего не видно и не слышно. Где он?

— Во-первых, пророчествам, привязанным к конкретным датам, доверять не следует. Сказал же Господь, что «о дне том и часе никто не знает, ни ангелы небесные, но только Отец Мой один» (Мф.24:32) и еще: «для Господа один день как тысяча лет, и тысяча как один день» (2Пет.3:8). Так что, сколько угодно Богу, столько и будем терпеливо молиться и ожидать Царя, который наведет истинный порядок в стране, в наших головах и душах. А почему именно так случилось, а не по-другому — узнаем, скорей всего, на Страшном Суде. Впрочем, тогда у нас не будет никаких вопросов по поводу промысла Божиего — всё откроется в предельной истине, будет понятно даже малым детям.

— Это было, во-первых, — напомнил я.

— А, во-вторых, — почесал он переносицу, подбирая слова, — на страшном суде тебе придется держать ответ только за свои дела и слова. А это значит?..

— …Не лезь не в своё дело?

— Где-то так. — Наконец, улыбнулся Дмитрий. — Послушай, друг мой, кому-кому, а тебе не стоит сомневаться в правильности выбранного пути. Ты русский православный муж — и этим всё сказано. Ты стоишь на плечах праведников, мучеников, святых, и — стало быть — тебе с той высоты всё предельно ясно. Ты — слуга государев, как и я, и нам с тобой вместе служить Царю грядущему, плечо-к-плечу. — Он оглянулся и повёл рукой. — Думаешь, я не заметил твоего недоумения по поводу безукоризненного подчинения здешней обслуги, неработающего телефона, пустого зала и автомобильной стоянки? Так вот, не от меня сие было. Так было нужно Тому, Кто это устроил, и нам с тобой, чтобы мы поговорили спокойно, без шума и пыли. Если бы мы с тобой обладали духовным видением, то увидели бы множество ангелов, окружающих нас и это заведение. Это всё для того, чтобы я объявил тебе о весьма важном этапе твоей жизни — ты вступаешь офицером в тайную власть, невидимую, но реальную. И Бог тебе в помощь.

— А вам не кажется, что я несколько не готов к такой серьезной миссии?

— Не кажется, — оборвал он мое малодушное нытье. — Если ты здесь, если ты со мной, значит, нам с тобой вместе нести этот крест, вместе заниматься одним делом. В этом Божия воля, в этом спасение души и спасение России. Надеюсь, необходимость в ответе на твой первый вопрос отпала?

— Я бы так не сказал. — Упрямо боднул я воздух, сгустившийся между нами. — Хотелось бы большей определенности. Кто вы?

— Давай определим мой статус так — генерал-адъютант сам понимаешь какого величества.

— И что, вы с ним реально общаетесь? — подался я к нему всем корпусом.

— А об этом я даже под пытками не скажу. Надеюсь, понимаешь почему?

— Догадываюсь. Враг не дремлет…

Белый дым

Разговор тот со Славкой запомнился надолго. Каждое слово, каждый жест, выражение лица — по кругу, снова и снова, всплывали из сумрака памяти и теребили совесть. Несмотря на внешнюю обыденность происходящего, внутреннее напряжение нарастало, угрожая ударить по голове молотом какого-нибудь инсульта. Мне приходилось наблюдать одновременно за другом, за собой и еще за воздействием таинственных сущностей, происхождение которых было под сомнением. Впрочем, прошелестела успокаивающая мысль: всё, что с нами происходит, или по воле Божией или по попущению Божиему — а значит, всё правильно, всё как надо, даже если это нас не устраивает или не нравится.

Вспомнился библейский сюжет о несчастном Иове Многострадальном. Когда читал о нем, аж подпрыгивал от возмущения, особенно от разговора Бога с лукавым, это когда нечистому было позволено послать на Иова такое горе, такие испытания, от которых у нормального человека просто случился бы или инфаркт или даже суицид — а он все вынес, все пережил, даже проказу и полное обнищание, только повторяя упрямо: Бог дал, Бог взял, да будет Бог благословен во веки. Какая могучая сила смирения, какое нечеловеческое терпение и вера! И вот сейчас, во время того разговора именно горести великого праведника вспоминались снова и снова.

Я видел, как Славка пытался скрыть страх, приметил, как тряслись его руки, как бегали глаза — это усугубляло мои самые неприятные подозрения. Перед глазами по циферблату моих часов ползала секундная стрелка, но так мучительно медленно, словно издеваясь над нами.

— Слава, ты же знаешь, со мной можно говорить прямо, — сказал я. — Ты, давай, начинай, я слушаю.

— Да что тут говорить! — воскликнул он, набираясь решительности. — Короче, мне деньги нужны!

— Всего-то! — выдохнул я облегченно. — Я-то подумал, что-нибудь серьезное…

— Много денег! — выкрикнул он. — Очень много!

— Ну и ладно, что-нибудь придумаем. Не впервой.

— Ты представляешь, сколько стоит приличная квартира в центре? — задиристо вопросил друг. — И самое главное, деньги нужно собрать срочно, потому что квартира продается с большой скидкой, да еще с антикварной мебелью, с видом на пруд с парком. Полная цена такого жилья раза в два дороже.

— А что за срочность, Слава? Я не припомню, чтобы ты хоть раз говорил о жилье. Жениться собрался?

— Какой там жениться, — проворчал он. — Ну, какой из меня жених.

— Нормальный, надежный, как скала. За такого любая психически здоровая девушка пойдет.

— Нет, не потому. Мне от государства дали квартиру, как положено. А эту, элитную, хочу… — замялся он. — А чтобы не упустить такую возможность. Чтобы поняли детдомовские, что и них, как у меня, есть такая перспектива. Да и вообще, хочу пожить среди уважаемых людей. Может и меня кто из них за человека примет.

— М-м-м, — помычал я в раздумье, — если честно, ты меня удивил. Не замечал у тебя этих… элитарно-престижных комплексов. По-моему, тебе всегда ближе была аскетическая простота. А тут такое! Не понимаю.

— Это потому, что ты из мажоров, а не детдомовский! — выпалил Слава, стыдливо опустив глаза. — А нам, сироткам убогим, тоже пожить по-человечески хочется.

Он резко встал и сделал два шага по направлению к двери. Я молча наблюдал за его маневрами, не сомневаясь, что он отсюда не выйдет. Без денег. Мой друг явно закусил удила, я знал, если он за что-то берется, то уже не отступит.

Такое случалось и раньше дважды — от волнения, от ощущения полной беспомощности в разрешении конфликта, моя голова наполнялась отупляющим, опьяняющим белым дымом. При этом внешне это никак не выражалось. Может быть, это было нечто вроде предупреждения о наступающем инсульте-инфаркте, просьба моего организма о пощаде, призыв к спокойствию. В такие минуты я на самом деле от отчаяния плавно переходил к светлой надежде на добрый исход кризиса. Белый туман, светящийся дым потихоньку таял, улетучивался, а я сам обнаруживал себя в области покоя. Вот и сейчас, очнувшись от внутренних туманных пульсаций, я задал другу вполне трезвый вопрос:

— Я сейчас пытаюсь на ходу придумать объяснение для трудового коллектива, по какой причине нашей фирме придется начинать с нуля, имея немалый оборотный капитал.

— Послушай, ты же знаешь, я у трех наших основных партнеров выцыганил трехмесячную отсрочку выплаты задолженности. Это раз. Во-вторых, нашел одну хитрую базу, где валяется дефицит. Они готовы продать нам сотни тонн за сущие копейки, если, конечно, за нал и вперед. Зато эту базу можно использовать для ответственного хранения, тоже за копейки. Видишь, я подготовился. А с нашим народом я и сам могу объясниться. Кто будет против — уволю без выходного пособия.

— Круто, — констатировал я с восхищением. — Видимо, крепко тебя нужда прихватила. Ладно, давай деньги искать.

— Правда?! — вскричал друг, падая в кресло. — Ну, спасибо тебе! Вот это да!

Мы нашли деньги. Правда, для этого пришлось снять деньги с моих счетов, со Славкиных, вытрясти долги со всех кредиторов, впервые с применением угроз. Даже наши сотрудники скинулись, кто сколько мог.

…Но всю сумму за квартиру внесли в срок. Даже отметили новоселье, хоть скромно, зато весело. Вот только меня не покидало чувство подвоха. И не оставляла уверенность в обмане. Да и шальные лукашки по ночам кривлялись и строили рожицы. И не давали покоя воспоминания о трясущихся руках друга и бегающих глазах. Так, срочно на исповедь! Уже пора…

— Так говоришь, обнищал? — Иронично сощурился отец Рафаил. — Так говоришь, обманул тебя лучший друг? Это хорошо! Это даже очень и очень полезно!

— Что хорошего-то? — ворчал я, едва сдерживая вопль возмущения. — И какая польза в ограблении другом?

— А какая польза была в страданиях Иова? Такая же и тебе будет. А пока терпи, сжав зубы, скрепя сердце. Глядишь, все и разъяснится. А пока… — Батюшка поднял на меня усталые глаза и, склонив голову к плечу, продолжил допрос: — Эта твоя школьная подруга, ну которая богатенькая и вся искусственная…

— Оля?

— Ну, да. Она к тебе еще не заходила на предмет соблазнения?

— Звонила пока только. И откуда она всё узнает!

— Этим Клеопатрам такие сущности помогают, что нам с тобой без покрова Божиего с ними не справиться. Будь осторожен! — И после паузы, насыщенной обоюдной молитвой: — Можно попросить тебя об одной услуге?

— Конечно, — кивнул я, — для вас, батюшка, все что угодно.

— Подойди к Распятию и сделай сорок земных поклонов. Я пойду в алтарь и помогу тебе, как могу. А после встретимся, и ты расскажешь об успехах нашей совместной боевой операции. Давай!

Как будто на ногах повисли свинцовые гири, тяжело ступая и задыхаясь как астматик, чуть не дополз я до Распятия. Приложился снизу к небольшому мощевику с частицей того самого Креста, на котором две тысячи лет назад Господь пригвоздил грехи всего человечества. Встал на колени, ощутив острую боль от соприкосновения с каменным полом, облился горячим потом и — радостно от предвкушения того, что сейчас случится нечто крайне полезное, — приступил к поклонам.

Храм опустел от прихожан, наполнился невидимыми сущностями, которые вовсе не пугали, но молча предлагали помощь. Время перестало тикать на ручных часах, боль в коленях превратилась в горячее тепло, спина сама собой повергала меня на каменный пол и поднимала обратно. Глаза в раскачку фиксировали мощевик с частицей Креста, ноги Спасителя, пронзенные ржавыми граненными гвоздями, облитыми алой кровью; взгляд в высшей точке траектории на миг останавливался на ране в груди Христа, оставшейся от копья римского воина, Его спокойном лике, терновом венце на челе, золотом нимбе. У меня изо рта громким шепотом рвалась мольба о прощении и помиловании… Все эти действия превратились в затяжной взрыв. Белый дым, вытекающий из алтаря, стелился по полу, окружал меня, погружая в сияющее облако, в котором мы с моим Господом Иисусом, с Крестом и моей болью в сердце — принимали мучения, распахивая объятия тем, кто нас убивал.

Из алтаря вышел священник, приблизился ко мне, положил пятерню на плечо.

— Что, хорошо стало? — только и спросил он.

— Хорошо! — только и ответил я.

Опытный батюшка знал, что испытывает кающийся грешник, совершая поклоны у церковного Распятия. Уж кто-кто, а он прекрасно осведомлен о результатах такого рода метафизики.

То, что произошло после, в последующие дни, месяцы, вряд ли удалось бы пережить без повреждений психики, если бы не те поклоны, если бы не поддерживающая сугубая молитва священника, если бы не мистический покров, окутавший меня там, у Креста, который я вынес из храма и понес дальше. Это напоминало новокаиновую блокаду во время удаления коренного зуба, только не в области челюсти, а во всем теле, и всей душе. Вот когда начинаешь понимать вроде бы простые слова о благодати, покрове и мучениях, переносимых при созерцании ангелов, снисходящих с Небес за твоей душой, очищенной от мирской грязи и воспаряющей в горние высоты. Конечно, далеко еще было мне до горнего, но именно в такие минуты касания вечности обретаешь веру, в отчих объятиях которой уже ничего не страшно.

Поднимет как человеков

Мир — смирение — умиротворение — замирание… Слова вспыхивали в моей голове, не сообщая ответ на вопросы, которые тоже носились по периметру, не позволяя ухватиться, чтобы рассмотреть, подумать, проанализировать. И только видение из недавнего прошлого — пронзенные ноги, грудь, руки Спасителя на Распятии, и в особенности, крошечный мощевик с частицей Того Самого Креста — поставило акцент, придав моему существованию на том отрезке времени искомый душевный покой… То есть, мир… То есть, смирение…

Пока я шел от метро Пушкинская в толпе, празднующей очередной праздник под странным названием «Наступающий», пока заглядывал в Елисеевский, с трудом проталкиваясь сквозь огнедышащую очередь в самый пьяный торговый отдел — за мной следовал мрачный мужчина в шляпе, надвинутой на самые брови. Наконец, он приблизился ко мне сзади, жестко схватил меня за плечо, потянул в сторону входной двери, прогремев прямо в ухо:

— Не надо! У нас все куплено, накрыто и нолито! Да и никаких шансов прикупить горючее здесь нет. Я Гриша, меня за вами послали. Пойдем!

Именно так: «нолито» и «прикупить»… И я пошел. Мы заглянули на второй этаж поприветствовать «стариков», то есть руководство, лет пятнадцать отсиживающих пенсию в уютных кабинетах. После чего спустились на первый этаж, вышли из здания и проследовали в гостиницу, настолько ведомственную, что ее давно считали местом узаконенного пьянства руководящего звена, от начальника отдела до замначальника ведомства. Прислуживали, как водится, фигуристые комсомолки в школьных передниках в мини-юбках с раскованными улыбками на полудетских лицах.

Заманили меня сюда под обещание «свести с нужными очень серьезными людьми», так что я даже комплект бланков договоров о взаимовыгодном сотрудничестве прихватил. Но, то ли время банкета указали неверно, то ли нужные люди оказались не столь серьезными — вся компания была нетрезвой, и уж точно с такими затеять что-либо серьезное не представлялось возможным. Хотя, пачку визиток и заверений я все-таки собрал, на всякий случай. Тот самый мужчина в шляпе по имени Гриша предложил мне, как самому трезвому и молодому гостю, дойти до магазина с целью пополнения запасов «горючего». Я напомнил ему о непробиваемой очереди в Елисее, на что он хитро улыбнулся и повел меня в магазин, которые местные прозвали «таракановкой». Мимо театра Станиславского и Немировича-Данченко (сокращенно Эс-Эн-Дэ) вышли на простор Пушкинской и мимо пафосного здания Прокуратуры добрались до искомого магазина.

Гриша попросил взаймы до получки матпомощь, вырвав из моих рук половину наличных, нырнул в служебное помещение. Минут через пять вынес сумку со звенящим содержимым, попросил подождать на улице «чтобы не светиться», а сам пошел «на второй круг». Ну вот… стою, значит, на улице, дышу, никому ничего не делаю — вдруг сзади подлетает некто, бьет меня дубиной по затылку, нежно перехватив сумку «с горючим», буквально заносит мое обмякшее тело в служебный автомобиль с решеткой и ударив дубиной для верности еще разок, увозит меня в неизвестном направлении.

Привели меня в чувство веселые блюстители порядка уже в камере. Держа за лоб, пальцами нажали на нижнюю челюсть, влили в рот стакан водки и на всякий случай довольно профессионально отдубасили меня дубиной, да так качественно, что на лице не обнаружилось ни малейшего синяка, зато все тело оказалось покрытым пятнами цвета свежего йода и болело потом с неделю.

А утром, как там у Высоцкого: «Разбудит утром не петух, прокукарекав, — Сержант подымет, как человеков!» И да, в камеру заглянул сначала сержант, следом за ним человек без погон, с явной офицерской выправкой.

— Можно узнать, с какой целью меня взяли, избили и привезли в это благословенное место? — спросил я, с трудом управляя распухшим языком.

— Дерзите! — угрожающе произнес офицер без погон, присаживаясь за стол, принесенный услужливым сержантом.

Не успел служивый договорить фразу до конца, в камеру влетел разъяренный лейтенант полиции и повторил избиение дубинкой, что ему видимо доставляло удовольствие. После кивка офицера в штатском, лейтенант, нежно обняв орудие производства, вышел из помещения.

— И все-таки, хотелось бы услышать ответ на мой вопрос: за что, собственно? — упрямо продолжил я.

— Всё узнаете, гражданин, в свое время, — почти ласково произнес сатрап, рассматривая мой паспорт.

Дальше стало еще скучней. Он долго и нудно заполнял бланки, выписывая данные из паспорта, выспросил всю мою биографию. На просьбу выпить воды, не отреагировал. Заполнив бумаги, вышел, оставив меня одного. Я рассматривал железную кровать напротив, слушал журчание ржавой воды в унитазе, пробовал открыть кран в рукомойнике и хотя бы умыться — не тут-то было, кран фырчал, свистел, но водой, пусть хоть и ржавой, со мной не поделился.

Прочитав по памяти утреннее правило, лег на комковатый матрац и уснул. Разбудил меня другой офицер в штатском и битый час расспрашивал о моих связях, направлениях бизнеса и об отце. Так ничего и не поняв, расстался и с ним. За окном, зарешеченным ржавыми арматурными стержнями, темнело, а попить-поесть мне так и не принесли. Вычитав то, что помнил из правила на сон грядущим, прилег на кровать и проспал до утра.

На следующий день — продолжение допроса, поочередно теми же офицерами в штатском, которых про себя назвал «скучный» и «нудный». Странно, меня в тот день не били, но не поили, и не кормили. Ночью, посадили в полицейский автомобиль с решеткой и повезли неизвестно куда. В новом месте мне позволили принять душ, переодели в больничный халат и наконец-то принесли мятую жестяную миску с картофельным пюре с куском морского окуня, запил трапезу компотом из сухофруктов. После трапезы несколько осоловел и заснул на своей кровати с панцирной сеткой, приличным матрацем и даже с подушкой.

Утром обнаружил в своей новой камере соседа. Худющий мужчина с впалыми щеками и утонувшими в черепе глазами, смотрел на меня из своего угла исподлобья. Ничего хорошего этот взгляд мне не предвещал. Ладно, не хочешь общаться, давай помолчим. И я приступил к молитве.

В камере, которая оказалась больничной палатой психиатрической клиники, и персонал был весьма специфический. Под зеленоватыми халатами у мужчин я обнаружил военную форму. Женщин пока не видел. Моего соседа дважды выводили из… палаты и приводили каким-то сонным, что ли. Меня пока не трогали, только осматривали и кормили. На синяки по всему телу, щедро рассыпанные прежними полицейскими, местные врачи внимания профессионально не обращали. Потом стали показывать черные кляксы на бумаге, я такие видел у моего психиатрического дяди Юры. Вот тут-то до меня и дошло: я тут на психиатрическом освидетельствовании. Только что-то оно у них какое-то несерьезное.

— Ты что же, не узнаешь меня? — спросил, наконец, мой тощий сосед.

— Простите, нет, — признался я со стыдом. — Может, подскажете, кто вы?

— Да Белов я! — проскрипел он. — Ты меня знаешь, как предателя Родины. Узнал?

— Простите еще раз, но я вас видел однажды, много лет назад, да и то мельком. Вы тогда с отцом на каком-то собрании вместе сидели, а я от имени пионерской организации вручал вам цветы.

— Ну да, не легко меня сейчас узнать, — сказал он печально. — Я ведь пока здесь сижу, двадцать килограмм потерял. От переживаний. Мне, видишь ли, высшая мера светит! Расстрел!

— Так вы же, вроде в Италии жили. Что вас сюда принесло?

— Да мой оболтус, Олег, убедил меня, что у вас тут демократия, — проворчал он скрипучим голосом. — Что у вас тут амнистия!.. Вот и вляпался. Как сошел с трапа самолета, сразу и повязали.

В тот миг всё у меня в голове выстроилось в четкую логическую цепочку: я здесь для того, чтобы вызволить бедолагу из психушки. Не потому ли следователи сами называли имена — моего отца Рафаила, намекали на его связи со всемогущим Дмитрием. Я тогда, во время допроса, кстати узнал его звание — генерал, не просто общевойсковой, а спецслужб. Значит и у меня есть шанс выйти отсюда как минимум живым.

— Простите, господа, — непривычно вежливо сказал вошедший врач в мятом халате. — У нас мест не хватает. Придется вас потеснить. Что-то психов сегодня наплыв какой-то авральный. Не знаете, что случилось? Может, опять революция какая… — Улыбнулся и вышел.

На пару с дюжим санитаром вошел опутанный длинными рукавами курносый парнишка с веснушками на лице, явно деревенский. Его усадили на свободную койку, освободили от пут, санитар сжал здоровенный кулак и поднес под курносый нос парнишки, мол не шали. Этот оказался не в пример Белову разговорчивым, не успел присесть, как сразу нас огорошил:

— А я дурак! Чес-причесно! Иван-дурак самый настоящий! — Его, кажется, забавляло собственное приключение. Может быть, готовился рассказать о себе деревенским как-нибудь посмешней, репетировал...

— Дело в следующем, — начал он доклад. — Отодрал от космического корабля на Парке культуры, ну этого, Бурана… Отковырял плитку защитную. Ну, мне еще сказали, что она выдерживает сто тыщ градусов жары. Я и подумал, вот сейчас снесу плитку в американское посольство и продам за мильон. Они же тупые! Это Задорнов так по телеку говорит. — Рассказывая, Иван подпрыгивал от возбуждения, наверное, представляя себе, как деревенские будут ахать и хвалить его за смекалку. — Короче! Понес плитку космическую к посольству вражескому, а сам по дороге думаю, вот получу мильон, это же как заживу-то! Шубу Вальке прикуплю, бусы ей справлю, чтоб как у людей. Себе «Запорожец» возьму — зверь машина! Проходимость как у танка! — Он еще раз подпрыгнул и пуще прежнего заерзал. — У посольства стоят военные, высоченные! Я к ним, говорю тащите мильон, я вам плитку приволок. Короче, гони монету! А они же тупые! Меня не пускают, плитку не берут, доллары не выносят — совсем уже!.. А один сказал мне: вона ящик, ты туда чо нужно сунь и записку накарябай, так, мол, и так... Не, а чо, я же не тупой как они, оторвал от газеты клочок, ручкой шариковой написал: «Продам плитку за мильон!» — и в ящик бросил. Не успел отойти, чтобы на радостях пивка выпить, как меня хвать под ручки белые — и сюда! Да я не против, я за мильон могу тут и поваляться, лишь бы дело выгорело!

— Нет, ну это справедливо! — воскликнул предатель Родины Белов. — Это что же, меня вместе с этим дурачком вместе к одной стенке поставят!

— Эй-ей-ей! — подал голос Ваня. — Мы так не договаривались! Меня-то за что к стенке! Я не хочу!

— А куда ты денешься! — хмыкнул Белов. — Секреты Родины врагу продавал? Продавал! Так что не извольте волноваться — вместе на расстрел пойдем. Под ручку!

— Не хочу, — захныкал Иван. — Мне еще рано, я и не жил совсем.

— Не жил хорошо, и начинать не стоит! — отрезал предатель. — Меня только одно сейчас интересует: нальют мне вина перед казнью, как на западе, или сами, собаки, выпьют?

— Да что вы истерите, как дамы из Амстердама! — не вытерпел я. — Вы же не в камере смертников, а в психушке! Может, вас еще психбольными признают! Одного, потому что очень умный, а другого — по дурости. Да и смертной казни у нас нет! Так что живите и радуйтесь. В конце концов, все мы когда-нибудь помрем.

В палате установилась тишина. Психические зеки улеглись по кроватям и задумались. Может даже, впервые в жизни. Мир — смирение — умиротворение — замирание… Ну, хоть на время.

А утром дверь распахнулась, в палату энергичным шагом ворвался генерал Димитрий. Следом на цыпочках гуськом толкая друг друга в спину, ступал консилиум из семи врачей и трех санитаров. В руках они держали заранее заготовленные документы на выписку.

— Этих двоих забираю с собой, — кивнул он в сторону Белова и меня. — А тракториста выпороть и отравить в военкомат, пусть на танке воюет. Там на войне вся дурь из него выйдет.

Перед больницей стояли два автомобиля, один мне знакомый лимузин, в котором передвигался Дмитрий, другой попроще, в него посадили Белова.

— Ты прости, мои орлы не доглядели, — принялся извиняться генерал передо мной. — А меня самого откомандировали в одну очень горячую точку. Ну ты как, не очень?..

— Благодарю, Дмитрий! — сказал я, невольно улыбаясь. — Думаю, опыт такого рода мне на пользу. Будет о чем написать в своем блоге, будет что рассказать подрастающему поколению трудящих.

— Ты же знаешь, как я отношусь к твоим родичам непутевым, — скривился генерал. — Не до них сейчас, не до эмоций и простраций. У нас такие дела впереди — только держись! Ты нужен Родине! …И еще одному весьма серьезному человека, у которого я и сапоги почистить не достоин.

— А что будет с Беловым? — спросил я неожиданно для самого себя. Меня пронзила жалость к нему, особенно глядя на его нездоровую худобу.

— Да ничего! Он совершенно не опасен. Его на первом же допросе мои ребятки выпотрошат, да и отпустят на все четыре. Захочет, пусть с сыном поработает, а нет — пусть возвращается в Италию. — Он повернулся ко мне всем корпусом, глянул, как лазером прожег, и сказал: — Я тебе уже говорил, у нас на тебя самые серьезные виды. Сейчас отдохни пару дней, домашние вопросы подчисти — и давай, готовься к большим делам.

Несколько минут мы ехали молча. Я переваривал сказанное. Дмитрий говорил по телефону. Водитель молча крутил баранку.

Мир — смирение — умиротворение — замирание… Это мне предстоит познавать всю оставшуюся жизнь.

Номера программы

— Ты видишь эти ботинки? — воскликнул батюшка, показав на свои ноги. Он протягивал напрестольный крест, подталкивая прихожан к выходу. Ему во что бы то ни стало необходимо поделиться новостью. — Я в этих ботинках поднялся на вершину Килиманджаро и установил там наш православный крест. Кстати, снега там уже нет.

Вернувшись домой, принялся просматривать фильм 1952 года с Грегори Пеком. Заодно налил тарелку супа и открыл текст рассказа Хемингуэя. Врезались в память слова из начала рассказа:

«Килиманджаро — покрытый вечными снегами горный массив высотой в 19710 футов, как говорят, высшая точка Африки. …

— Самое удивительное, что мне совсем не больно, — сказал он. — Только так и узнают, когда это начинается.

— Неужели совсем не больно?

— Нисколько. Правда, запах. Но ты уж прости. Тебе, должно быть, очень неприятно,

— Перестань. Пожалуйста, перестань.

— Посмотри на них, — сказал он. — Интересно, что их сюда влечет? Самое зрелище или запах?

Койка, на которой он лежал, стояла под тенистой кроной мимозы, и, глядя дальше, на залитую слепящим солнцем долину, он видел трех громадных птиц, раскорячившихся на земле, а в небе парило еще несколько, отбрасывая вниз быстро скользящие тени.»

Почему вдруг случилось всё это: шумный батюшка с ботинками, фильм и рассказ с кружащимися вокруг умирающего падальщиками? Секрет раскрылся в тот миг, как прозвенел звонок входной двери и в мою пещеру отшельника ворвалась молодая красивая женщина с безукоризненным лицом, телом и ароматом дорогих французских духов — Оля Белова. Я почему-то не удивился, не вытолкал ее из дома, а, будто ожидая чего-то подобного, подхватил ее в клещи своих объятий, покружил, поставил на ноги — и залюбовался. Оля знала о моем тотальном одиночестве, предательстве возлюбленной, да и дочери — чего греха таить — поэтому обрушилась на меня порывом свежего благоуханного ветра. В голове стучало: это именно то, что мне сейчас нужно! В конце концов, так приятно узнать, что я не один, есть еще любящая меня красивая верная женщина, с такой белозубой улыбкой, фонтанирующая любовью, готовая за меня драться с любой соперницей, помочь в любой самой черной беде.

Мы ели вкусные блюда из нашего кафе на вынос, пили французские вина, танцевали танго и вальс под музыку, уносящую нас в молодые бесшабашные годы. Мы были снова молоды, красивы и любимы — и прочь уныние с печалью, и да здравствует та самая любовь мудреца Соломона, что «как смерть крепка, …она пламень весьма сильный»! И мы оба стремглав бросились в это сильное пламя огня — и безумие это было так кстати.

Утром я обнаружил себя в убранной от следов вчерашнего погрома чистой комнате на белоснежной постели. Женщина тактично удалилась, видимо, помня совет опытного дяди психиатра: если хочешь разочароваться в женщине или составить трезвое мнение, посмотри на нее утром, пока она еще спит. Затем на память пришло предупреждение отца Рафаила о том, что следующим номером программы станет обольщение Ольги… Это какой-такой программы, уж не погружения ли меня в бездну? Уж ни для сокрушения ли остатков моей гордыни? Следующим этапом прозрения пришел на ум вчерашний фильм с рассказом, где кружились падальщики над умирающим раненным человеком с гниющей ногой. Что же Оля — вся такая счастливая, красивая, влюбленная, ароматная — тот самый падальщик, а я, соответственно, раненный с гниющим телом умирающий, погибающий?.. Эвона!..

Толкучку помыслов оборвал звонок телефона.

— Прости, если разбудил, — сквозь помехи на линии кричал издалека Славка, — я не мог не сообщить тебе о своем внезапном отъезде. Но у меня есть очень серьезная причина — мой патриотизм и ненависть к бандеровцам. Они всю мою семью убили, а я просто обязан отомстить. Не волнуйся, со мной тот самый спецназовец, с которым я отбивался от японской якудзы. С ним не пропаду. Наша задача положить три сотни нациков — по сотне за каждого моего родича. Ты не обиделся?

— Как можно! — вяло отозвался я. — А дела наши ты совсем забросил?

— Ну, что ты, как можно! — продолжать кричать Слава. — Я всем нашим поставил задачу. Как приеду, спрошу. Ты меня знаешь, у меня не забалуешь. Ладно, давай, у нас тут опять стрельба пошла. Пора!

Не успел положить трубку, посетить туалет с ванной, как раздался следующий звонок. На этот раз из Таллинна.

— Ты меня прости, пожалуйста, — как всегда вежливо сказал Георг. — Но я уехал домой. Взял из кассы только ту сумму, которая мне причитается по моим сделкам. Пока ты был в тюрьме, а Слава сорвался на Донбасс, мы решили, что пора нам взять отпуск и на время разбежаться. Прости, но всем виноваты вы сами. Прощай!

— Пока! — бросил я беглецу на прощанье, понимая, что больше его не увижу.

После утреннего кофе с омлетом, после просмотра военных сводок и политического ток-шоу, раздался третий звонок. В голове прошелестело: «Ну что ж, добивайте, не стесняйтесь!»

— Папа, здравствуй, — раздался звонкий голосок дочки.

— Привет, Любаша, как там ваши дела?

— У нас все очень хорошо!

— Мама что-нибудь вспомнила?

— Да! Представляешь, она вспомнила, что Любовь — это ее имя, а меня она назвала Надеждой. Так что привыкай к моему новому имени. Верней, к старому.

— Это всё, что мама вспомнила?

— Да, пока всё, — прозвенел родной голосок. — А еще должна сказать, что нам здесь всем очень даже хорошо. Живем мы дружно. Папа Алекс…

— Какой еще папа Алекс! — возмутился я.

— Ну, папочка, он просит, чтобы я его так называла. Ну прости, мы же с тобой знаем, кто мой папа — это ты и только ты! Самый лучший, самый добрый и самый родной!

— Что-то я уже в этом сомневаюсь, — проворчал я.

— А ты не сомневайся! Слушай, пап, здесь так здорово! Так красиво! Алекс возит нас с мамой на Бентли — роскошная такая машина, даже лучше твоего Форда. Одели меня как Барби, во всё фирменное. У нас большой такой дом. Есть плавательный бассейн, я плаваю. У меня целых две комнаты, в одной сплю, в другой играю и учусь. Ко мне приходит учитель, аж профессор, учит меня всему. Хвалит за быстрое освоение немецкого и французского. Ну и гуляем по три часа в день, среди цветов, по набережной. В церковь ходим какую-то… там все сидят и орган слушают. Я каждый день молюсь, читаю молитвослов, как ты учил. Так что не волнуйся, всё хорошо.

Этого-то я больше всего и боялся, проворчал я мысленно. Интересно, как быстро из дочки выбьют всё русское православное…

Вышел из дома, решил прогуляться, чтобы успокоиться и утрамбовать в голове происшедшие события. Как будто ожидала меня, оторвалась от качелей и подскочила ко мне Оля.

— А хочешь, я твою Любу с дочкой вытащу из Швейцарии? Ты не сомневайся, я для тебя на всё готова!

— С чего это вдруг ты решила нашу семью восстановить? Тебе вроде бы это не выгодно.

— Ой, да брось ты, — махнула он рукой. — Какая она мне конкурентка! Просто поставь мысленно нас рядом — и кто лучше? Красивая молодая счастливая богатая, любящая тебя, верная до гроба — или эта больная, постаревшая, предавшая тебя, полусумасшедшая тетка!

Молчание был ей ответ…

— То-то же! — резюмировала Оля.

— Ладно, попробуй, — удрученно кивнул я. — Хотя бы дочку, может, вырву из их загребущих лап. Хотя, если честно, и это сомнительно — уж больно ей там понравилось. А сейчас прости, мне нужно побыть одному и подумать.

В те дни, как говорится, из всех утюгов звучала песня про боль. Вот и сейчас, только вышел со двора, завел свою шарманку Вадим Казаченко:

Этой ночью в спящем городе Ветер бьется черной птицей Пусто в доме мне и холодно И до поздних звезд не спится

Упаду в объятья темноты И пойду, пути не зная, Виновата в этом только ты Только ты, только ты

Ну, с этим еще можно было поспорить, на дальше, дальше — как в десятку из винтовки:

Больно мне, больно Не унять эту злую боль Больно мне, больно Умирает любовь

Больно мне, больно Не могу удержать я слез Черный ветер на крыльях разлук Мое счастье унес

Так и шел я с этим свинцом в груди, и боль продолжала гореть и не спешила оставить меня. Вспомнился Чеховский Ванька Жуков, писавший письмо дедушке на деревню. Там был вопль отчаяния мальчика, подходящий к нынешнему состоянию души:

«Христом Богом тебя молю, возьми меня отседа. Пожалей ты меня сироту несчастную, а то меня все колотят и кушать страсть хочется, а скука такая, что и сказать нельзя, всё плачу.»

Ввиду отсутствия дедушки, да и вообще кого-либо из адекватных родичей и близких, придумал я обращаться к Тому, кого святые богоносные отцы называют Любовью и Милосердием, то есть к Богу. Как всегда в таких ситуациях, все канонические молитвы из головы и сердца — вон, так что осталось лишь обратиться к Отцу и Спасителю детскими словами…

…И в тот миг осенила мысль — а не для того ли Бог послал мне испытания, чтобы я научился Его любить… как там… в Первоисточнике: «всем сердцем твоим, и всею душею твоею и всем разумением твоим». И я обратился, воззвал, возрыдал — простыми словами, как тот Ванечка Жуков. Наверное, на какой-то миг я, старый подержанный мужик, превратился в «сироту несчастную», которого «все колотят» а он «всё плачет» и молит Христом Богом дедушку «взять его отседа». Только одно «но», весьма существенное — я просил Христа Бога взять меня не в дедушкину деревню, а в Дом Отца — Царство Небесное. Прохожий с телефоном в руке громко произнес: «Рано!» — и я воспринял это слово как ответ.

Мечты и реальность

Скуки ради, девочка Оля открыла кем-то забытую книгу Константина Паустовского «Золотая роза», внезапно ощутив острое желание читать, проглотила первый рассказ «Драгоценная пыль». Прочла вторично и поняла, здесь можно найти то, чего так не хватает ей самой. История любви старого солдата Шамета к дочке командира Сузи, любви бескорыстной, чистой, как та слеза, что невольно скатилась по щеке Оли — потрясла девочку. Старик не смог найти более достойной работы, чем мусорщиком. От него пахло мышами и гниющими отбросами, он стыдился этого запаха. Лишь на пять дней к нему вернулась его Сюзанна, уже повзрослевшая, влюбленная в молодого актера, сбежавшая от него после ссоры. И эти несколько часов, проведенных рядом со своей златокудрой возлюбленной, привнесли в скудное существование Шамета нечто настолько светлое, что автор описал так:

«Сюзанна прожила у Шамета пять дней. Пять дней над Парижем подымалось необыкновенное солнце. Все здания, даже самые старые, покрытые копотью, все сады и даже логово Шамета сверкали в лучах этого солнца, как драгоценности.

Кто не испытал волнения от едва слышного дыхания спящей молодой женщины, тот не поймет, что такое нежность. Ярче влажных лепестков были ее губы, и от ночных слез блестели ресницы.»

О, как колотилось сердечко девочки Оли! И даже собирание мусорщиком пыли в ювелирной мастерской, извлечение из нее крошечных крупиц золота, изготовление золотой розы и невозможность подарить этот символ счастья возлюбленной — уже не казалось Оле чем-то невероятным. Она крепко поверила в то, что мечта о счастье творит чудеса.

Читала она в той же книге Паустовского и о писателе Александре Грине:

«Если бы Грин умер, оставив нам только одну свою поэму в прозе «Алые паруса», то и этого было бы довольно, чтобы поставить его в ряды замечательных писателей, тревожащих человеческое сердце призывом к совершенству.

Грин писал почти все свои вещи в оправдание мечты. Мы должны быть благодарны ему за это. Мы знаем, что будущее, к которому мы стремимся, родилось из непобедимого человеческого свойства – умения мечтать и любить.»

Конечно же Оля разыскала книгу «Алые паруса» и с такой же голодной жадностью прочитала. Просмотрела фильм «Алые паруса» с красивыми актерами Василием Лановым и Анастасией Вертинской. В череде бессонных ночей родился и окреп образ, в котором срослись воедино девушка Ассоль и капитан Артур Грей. Они оба сияли на фоне алых парусов и казались неразделимыми.

И тут случилась череда снов девочки Оли. В первом она гуляла, держась за руки со одноклассницей Любой, преобразившейся в Ассоль. Там, во сне, они были счастливы и стали лучшими подругами. Во втором сне появился Артур Грей, заслонил крутым плечом от Оли её Ассоль, чем весьма разозлил Олю. В третьем сне и Грей и Ассоль приняли Олю в свою счастливую компанию и обласкали ее, и относились к ней как с ровней. Проснувшись, Оля бросились к зеркалу, принялась рассматривать своё лицо — и оно ей очень не понравилось: эти маленькие глазки, слюнявые губы, толстый прыщавый нос, сальные волосы, лишние килограммы на талии и животе. Но девочка уже поверила в мечту, творящую чудеса, поэтому в своей четвертом сне уже она, красивая и стройная Оля, отодвинула соперницу и стала вполне гармоничной парой своему и только своему Грею.

Как это случается иногда у сумасшедших мечтателей, всё у неё случилось — папа благополучно продал военные секреты Родины буржуазным империалистам, получил большие деньги, подарил сыну Олегу международный концерн, а дочке — трастовый фонд с миллионом на счете в очень приличном банке.

Правда, там, заграницей, ей пришлось пройти собеседование с каким-то жутко занудным, но крайне вежливым дядькой в приличном дорогом костюме. Он подсунул Оле на подпись договор об оказании некоторых информационных услуг, разумеется, секретных, с обязательным подробным отчетом «с кем, где, и о чем говорили». Особенно дядьку интересовал её возлюбленный Грей и его старик-отец, и еще все остальные из их круга знакомств. Оля кивала, со всем соглашалась, во-первых, потому что так папа просил, а во-вторых, чтобы скорей получить деньги, приодеться в брендовые шмотки и поскорей сесть в кресло пластического хирурга, адрес, телефон и визитку которого любезно предоставил Оле, хоть и занудный, но крайне вежливый и полезный дядечка в костюме.

«Мы знаем, что будущее, к которому мы стремимся, родилось из непобедимого человеческого свойства – умения мечтать и любить», — повторяла она заученные слова из «Золотой розы». И она пойдет на пролом навстречу своей мечте, даже если придется, по костям соперников.

Всё это рассказал мне генерал Дмитрий, не обращая внимания на мои возмущения по поводу нарушения тайны личной жизни и прочей «интеллигентской муры».

— Нет, мы не лезем грязными руками в личную жизнь твою и твоих близких, — сказал Димитрий. — Это не слежка и не вмешательство — это наблюдение за реальным течением процесса. Мы по ходу действия убеждаемся в правильности нашего выбора и объективной оценке твоих качеств.

— Кстати, милая девушка Оля предлагала тебе помощь в возвращении твоей Любови домой?

— Конечно, — кивнул я понуро, — да вы и сами, поди, знаете.

— Как думаешь, для чего?

— Чтобы убедить меня в своей верности и любви…

— Как же! — Он положил на стол фотографию Любы, с ножевыми порезами на лице. — Видишь, как её бесит. Фотографию ножом истыкала. Оле будет проще здесь, дома, её уничтожить. Ведь эти милые мечтательницы готовы на любую подлость для достижения своей мечты о счастье. Так что, прости, но пришлось нашу миллионщицу несколько обезжирить. То есть мы, конечно, оставили ей на счете немного деньжат для скромного существования, но отныне соблазнять тебя как раньше миллионами она не сможет.

— А как же теперь Люба с дочкой? Как им вернуться домой?

— Не волнуйся, скоро сами вернутся, добровольно. Слышал, поди, какая там на Западе развёрнута русофобия? Отказываются их в ресторанах обслуживать, угрожают, ненавидят. Так что врач сам откажется в доме содержать «врагов демократии», да еще и билеты обратные им купит, и моральную компенсацию выплатит. Так что, позволь промыслу Божиему совершиться, так сказать, естественным путем. Все будет хорошо.

Генерал сообщил также, что «занудный дядечка в костюме» — профессиональный разведчик из очень засекреченных структур, целью которых является уничтожение нашей страны со всеми ценностями духовного плана. Дмитрий разложил веером фотографии, на которых мы с генералом сидим вместе. Включил диктофон, из динамиков которого раздались наши голоса.

— Как видишь, девочка Оля следит за нами и подслушивает нас, как и обещала «дядечке», но мы передаем ему только то, что сами считаем нужным — то есть качественную дезинформацию. Конечно, в первую очередь, им не дает покоя возрождение монархии. И конечно, в этом вопросе мы особенно осторожны. Разумеется, противостоять им необходимо только с помощью тех же духовных средств, основа которых столь непонятные и чуждые большинству людей, смирение под десницу Божию и следование Его верховной воле.

Генерал отхлебнул кофе, сделал глоток воды. Я повторил его действия.

— А теперь давай подведем некоторые итоги, — сказал спокойный как белый слон генерал. — И так, загибаем пальцы: женщины тебя предали, лучший друг тебя ограбил, бизнес отняли и почти что разорили, в тюрьме и психушке побывал. Что еще нужно сделать, чтобы ты смирился и подчинился воле Божией?

— Может, прикончить меня, чтобы не мучился — промяукал я.

— Тебе отец Рафаил уже говорил, что это малодушное желание уйти от ответственности, дезертировать с поля боя. Нет, «это не наш метод» — процитировал он с улыбкой слова завернутого в рулон обоев Федю, перед ударом розгами, исполненным Шуриком. Это с одной стороны! А с другой — у нас имеется такое оружие, такая защита, что и не снилась нашим супостатам. Какие? Правильно — покров Божий. Наша победа предречена на самом высоком уровне, так что вперед и только вперед — наше дело правое, победа будет за нами.

— А как же наши потери? — пытался я размышлять вслух.

— Это не потери, а приобретения, — произнес Дмитрий. — Что самое важное для Спасителя? Верно — спасение души от огня преисподней. Если человек не способен по своей доброй воле прийти в Церковь и стать её активным членом, то есть воином Христовым, то вот тебе в качестве спасательного круга — страдания, боль, потери имущества, а в конечном счете — «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин 15:13) — то есть те самые боевые потери, которые для Бога есть приобретение души для Царствия Небесного.

— В который раз вы так просто и ясно меня убедили… в моей вопиющей тупости!

— Да полноте юродствовать, друг мой! Сейчас это некстати. Я повторил то, что ты слышал и читал много раз. А сейчас!.. — вскинул очи генерал, положив на стол папку с документами. — Принимай дела в новой фирме. Как понимаешь, мы отобрали нажитые нечестным путем капиталы, недвижимость и штаты сотрудников известных тебе Олега Романова и Евгения Борисовича Фомина, более известного по кличке Фома.

— А они захотят со мной работать? Я так понимаю, их вы тоже обезжирите?

— Да кто же их будет спрашивать? — Развел руками генерал. — Или работаешь на нас, или, как у Маяковского: «…добыча радия. В грамм добыча, в годы труды». Так что захотят жить, придется поработать честно и не покладая рук. Чуть позже добавим еще кое-каких проштрафившихся воришек. Помогать тебе будет наш человек, сам понимаешь, с четким кругом полномочий и почти неограниченными возможностями. Работы будет много, так что всю муть из головы вон, но это будет очень интересная работа.

Стремление заняться новой работой исходило из давнишней привычки гасить личные проблемы вкалывая до седьмого пота. Посему пришел в должность не мешкая и сходу окунулся в бурный водоворот бизнеса по-новому.

Очень быстро я понял, почему волею судеб личные дела были предварительно задвинуты в угол — отвлекаться при таком мозговом штурме не было ни сил, ни времени. «Всё для фронта, всё для победы!»

За мной неотступно следовал тот самый «наш человек с четким кругом полномочий и почти неограниченными возможностями» — майор с редкой фамилией Иванов или просто Майор. Как это принято в их силовой среде, внешне ничем особенным он не отличался: ни тебе особых примет, ни шикарных костюмов, ни стали в голосе — наоборот, ирония, спокойствие в жестах и походке, никаких суперменских замашек. Но в его профессионализме сомневаться не приходилось, в чем представилась возможность убедиться очень скоро.

Хороший человек Кузьмич

Василь Кузьмич — очень хороший человек. Это каждый скажет. Да, вот так все и говорили: Кузьмич — это человек, очень хороший человек. И, прошу заметить — в конце концов я на этом настаиваю — никто и никогда в этом факте ни разу не усомнился.

Хороший человек Василь Кузьмич и работу имел уважаемую, вполне соответствующую — а работал он сторожем на складе продовольственных товаров районного гастронома номер 142, который не раз менял название и хозяев, только сторож оставался прежним, в виду своей вежливой толерантности и старомодной аккуратности. Как было указано выше, он был не только хорошим человеком, но и крайне честным работником. Начальство так и говорило: с тех пор, как наш Кузьмич тридцать лет назад вступил в должность, со склада не пропала ни одна единица охраняемой продукции. При этом, очень хороший человек никогда не был замечен в вымогательстве премий или повышения оклада жалования, что начальство весьма ценило. Впрочем, не все придерживались общепринятого мнения. Однажды под Новый год заместитель кладовщика склада моющих средств после второй порции ординарного вина марки Портвейн-77 набрался наглости и выразил сомнение по поводу безукоризненной честности Кузьмича, мол не бывает в торговле честных людей и всё. От кладовщика в тот вечер все работники брезгливо отшатнулись и общаться с ним молча отказались. А в следующую смену кладовщик не вышел на работу, что все восприняли с облегчением, потому что, как я докладывал выше, Василь Кузьмича любил весь трудовой коллектив, а возмутителя спокойствия нет.

Как и положено, человеку с таким именем и такой характеристикой, внешность он имел соответствующую: круглое лицо с курносым носиком, двойной подбородок, животик и ласковый взгляд смущенных глаз. Одевался он тоже скромно, в аккуратно заштопанную телогрейку, шерстяные брюки от костюма, купленного мамой на выпускной вечер с танцами, ноги укрывали от сквозняков отцовские валенки с резиновыми галошами, и да, голову его уютно увенчивала овчинная шапка-ушанка, подаренная предобрейшим снабженцем из Монголии много лет назад — причем, эту одежду старик Кузьмич носил круглый год, что еще раз доказывало его своеобычную скромность и принципиальное отчуждение порочной мелкобуржуазной моды.

У Кузьмича имелись только 2 (две) слабости: 1. Собака Чувырла смешанной породы и 2. Старушка мама девяноста шести лет — он их любил нежно и беззаветно, заботился о них надежно, душевно, в пределах заработной платы.

Когда мне доводилось бывать в торговом центре, который старожилы по старинке называли «142-й гастроном», я любил безо всяких особых причин заглянуть в сторожку Кузьмича просто потому, что мне там нравилось. Я сравнивал ее с антиквариатом, который, как известно с годами только дорожает, потому что люди под старость волей-неволей превращаются в консерваторов и начинают ценить то, над чем в молодости часто посмеивались. Сама атмосфера, да и сам хозяин подсобного помещения настраивали на благодушное умиротворение, уют и негу — эти ситцевые занавески в цветочек, круглый дубовый стол с двумя полумягкими стульями, самодельные фанерные полки с рядом жестяных баночек с чаем, вареньем и печеньем, электрический алюминиевый чайник, в котором отражалась моя довольная физиономия, фляга с ключевой водицей, которую набирал в лесу хозяин собственноручно. …И конечно сам Кузьмич, смущенно улыбчивый, обстоятельно неторопливый, тихий, уютный старичок. У него в гостях можно было пить чай, делиться своими проблемами, получая в ответ доброе сочувствие, а можно было и просто посидеть в тишине и покое, слушая приятную мелодию, льющуюся из радиолы «Урал». Здесь было очень уютно и спокойно, чего так не хватает в нашей обычной шумной суете.

— Ну что, закончил свою сказку тысячи и одной ночи?

— Почему ночи, когда я общался с Кузьмичом только днем или вечером, — проворчал я, глядя искоса на Майора.

— Да потому что по ночам этот миляга выполнял заказы, — прошипел офицер контрразведки.

— Какие еще заказы! — покрутил я головой, пытаясь отогнать самые противные подозрения. Увы, любому предпринимателю, пережившему девяностые годы двадцатого века, был до тошноты знаком смысл этого обычного выражения. И если это касалось тебя лично, холодный пот прошибал даже крутых бизнесменов, стоило прозвучать этому словечку.

— Да тебя ему заказали! — взорвался собеседник. — Чего непонятно-то! Тебя!..

— Это Кузьмичу-то? — прыснул я. — Этому старичку? Этому чудесному человеку!

— Слушай, ты что сегодня не выспался? — едко улыбнулся он. — Что-то до тебя плохо доходит.

— Ну ты, того, не забывайся! — попытался восстановить начальственный авторитет.

— Ой, простите, босс! — продолжил он ехидничать.

— Слушай, Майор, я ведь могу и квартальной премии лишить за нахальство! — пошел я в атаку. — И тринадцатой зарплаты! И… чего там еще обычно лишают?

— Невинности? — спросил майор с каменным лицом.

— Ну по этому вопросу, думается, мы с тобой несколько опоздали. Короче! Кто заказал? Кто такой этот пресловутый Кузьмич.

— Заказал Олег на пару с сестричкой. Это же элементарно! — Майор достал из портфеля и перелистал папку с уголовным делом. — Вот, изволите видеть! Тут всё про твоего скромнягу, все его милые шалости.

— Ладно, говори, что ты с ним сделал? И можешь ехать домой, к любимому телевизору.

— Странные вопросы изволите задавать, босс! — Он вернул лицу ехидство. — Как говорит один знакомый буддист, перевёл на более высокий уровень бытия. Не волнуйся, все согласовано и завизировано. — Он поднял глаза к потолку. — Там! Мы же люди военные, мы же это самое… гуманисты…

Когда за «гуманистом» закрылась дверь, я хлебнул кофейку для храбрости и решился открыть папку с бланками и фотографиями. Что я там увидел? Всё до безобразия буднично и даже скучно. Вот результаты прослушки телефонов — их у Кузьмича было не менее двух десятков. Менял телефоны, старый лис! Осторожный! Вот протокол наружного наблюдения с видео-приложением на крошечной флешке. А вот и фотографии жертв киллера — у всех одинаковые дырочки во лбу и растекающиеся красным входные отверстия напротив сердца. Кого тут только не было! Бизнесмены, красавицы, бандиты всех мастей, военные, генерал даже. В завершение композиции — сам Кузьмич на стуле в своей сторожке всё с той же дырочкой во лбу — и в черном пластиковом мешке, откуда выглядывает из-под застежки- молнии его округлое лицо со смущенной улыбкой. Дальше — вззззык молния — и вот он протокол о сожжении тела в крематории, захоронение с пронумерованной табличкой — финита ля трагедия.

Таким образом, мой генерал, можно загибать пятый палец — попытка моего устранения. Это конечно не вполне убийство, но факт для меня весьма символический.

Перед тем, как закрыть папку, ощутил укол жалости к этому странному человечку, но потом допил кофе, прошелся по диагонали комнаты и встал на молитву о упокоении новопреставленного Василия, а как же!..

Началось!

На следующий день, рабочий день, Майор сообщил, что Олега с Фомой «согласно указанию свыше» он переместил в новое рабочее место — в гостевой флигель нашего особняка с отдельным выходом и выездом. Это чтобы они не мозолили глаза, не отвлекали от важных дел «босса», то есть меня, ну и… так будет удобней службе безопасности вытрясти из них все связи, контакты и прочую полезную информацию. Нужно еще будет разобраться с их бизнесом, отсортировать криминал, ну и провести воспитательную работу по декриминализации и примирению с суровой действительностью. Впрочем, у меня с трудовым коллективом работы было и без этих двоих выше крыши.

Стоило мне только заикнуться о возвращении Славки, как на следующий день он уже входил в мой кабинет. Друг мой был суровым и молчаливым, мне даже показалось, что он затаил на меня обиду. Мне вроде бы удалось убедить его в том, что за его сомнительную сделку по обретению элитного жилья, он прощен, более того, всё это входило в генеральный план по перезагрузке нашего бизнеса, так что ничего кроме благодарности. Конечно, не сразу и не без внушения генерала с майором, но мой друг понемногу оттаял и погрузился в работу с головой, только о своих боевых приключениях ничего не рассказывал. Майор намекнул, что там было много крови, огня и предательств, так что приставать к нему пока не стоит, придет время сам расскажет, если захочет. Одно мне удалось узнать у майора, что меня порадовало, — несмотря на немалое количество «двухсотых» и «трехсотых» в его боевом подразделении, лично у Славки — ни царапинки, ни озлобления. Из чего я сделал вывод, что даже там на него простирался покров Божий. Значит, он действительно нужен здесь живым и невредимым, на нашем фланге боевых действий.

А дальше, день за днем, месяц за месяцем, год за годом — понеслись с такой скоростью, что не успевали мы ни выспаться по-человечески, ни отдохнуть. Зато каждый миг нашей новой жизни, новой работы, наполнился такой энергией созидания, что только держись. Мы нечасто прибегали к пафосу, но это чувствовал каждый — мы дети любви Божией, и мы любим нашего Иисуса и благодарны Ему с каждым днем всё больше.

Что же мы строили? По сути, уменьшенный макет будущей империи со всеми основными направлениями: армия, промышленность, сельское хозяйство, средства информации, тайная полиция, политические органы, искусство — и всё это, разумеется, под направляющим и окормляющим церковным руководством. Прозвучала такая метафора: наша мини империя проникает во все сферы государственного устройства, через патриотическое крыло руководства, через внедрение революционных технологий, финансовые структуры — наших людей, наконец.

В девяностые годы каждый чего-то стоивший олигарх для защиты бизнеса и себя лично создавал собственную автономную империю, куда входили такие составляющие, как служба безопасности, производственные мощности, банки, новейшие технологии, проверенные кадры с приличной оплатой труда и — да! — духовное окормление (христианские конфессии, буддизм, иудаизм, неолиберализм, а для кого-то, простите, сатанизм в любых проявлениях). Разумеется, для себя олигархи создавали пути отхода, офшоры, международное сотрудничество, коррумпирование силовых и фискальных структур — как показала практика, таким образом они сдавались в руки беспощадных грабителей, что их погубит в ближайшее время, или уже… Так что для нас, по сути, приготовили и даже апробировали схемы выживания, нам только осталось выбирать и приземлять на родную русскую почву.

В перспективе планировалось развертывание макета в полновесную масштабную систему. Работа захватила тысячи лучших людей в сотне регионов. То ли по условиям секретности, то ли по нежеланию нынешних правителей видеть в нашей структуре нечто серьезное и опасное для них дело — работали мы, если можно так сказать, в тени, что нас вполне устраивало. Ведь истинная реальная власть всегда тайная, не правда ли. А мы с каждым рабочим днем становились всё более сильными и властными.

Глава 4

Часть 4

Запоздалое предисловие

В этом месте я должен прервать своё повествование для некоторых назревших объяснений.

Оглядываясь на прожитые годы, на пережитые чувства, дружбы и предательства, мне удалось выявить таинственную взаимосвязь между любовью человеческой и Божией. Вера в Бога, доверие к Его живоносным словам рождалась и вырастала именно в те дни, когда симпатия к человеку (девочке, сверстнику, ребенку, старику, святому, герою) достигала весьма чувствительных значений. Что я любил в человеке? Думается, самое лучшее, что хотел бы видеть в самом себе — духовность, доброта, великодушие, щедрость, смирение, решительность, терпение. В девочках, женщинах, пожалуй, еще слабость, которую нормальному мужчине (а я себя считал таковым с пеленок) хочется защищать, оберегать, слагать им стихи. Конечно, последнее — из области вторичных свойств, вызванных мужским ответом на женственность.

Что это как ни качества Божественного происхождения.

Видимо, дух мой предуготовлялся душевностью, чтобы принять нечто более высокое и малопонятное в обычном смысле. А оно, это высокое, сходило свыше, появляясь на грани, где сходятся желаемое с чудесным. И это была, есть и будет — любовь.

Как там у Вильяма нашего, понимаете, Шекспира: «Джульетта: «Кто указал тебе сюда дорогу?» Ромео: «Любовь! Она к расспросам понудила, Совет дала, а я ей дал глаза».

Как тут не вспомнить мой разговор с Ангелом. Тогда на ум взошли слова из апостола Луки: «В той стране были на поле пастухи, которые содержали ночную стражу у стада своего. Вдруг предстал им Ангел Господень, и слава Господня осияла их; и убоялись страхом великим» (Лук. 2; 9,10) В тот миг я не убоялся, но всецело доверился Вестнику.

Конечно, то не был разговор в обычном смысле с помощью слов и фраз, скорей, обмен мыслеформами: от меня к нему — вопрос, от него — ответ. Самое главное — мы понимали друг друга. А уж я-то получил нечто настолько важное для понимания земной жизни, что вело меня впоследствии путём, прямым настолько, насколько это возможно в моем случае.

Тогда стоял у любимой иконы Ангела, во весь рост, любовался его светлым ликом, крестом в одной руке и мечом, разящем нечисть, в другой. Вдруг послышался вопрос в душе, тихий, кроткий, подобный шепоту ребенка. Сейчас я уже не смогу сформулировать словами, но то оказался выстрел прямо в сердце, разогретое любовью, приготовленное душевной болью. То был ответ на вопрос, не заданный словом, а существовавший в виде живущего в груди подобия голода, душевного вакуума, требующего немедленного заполнения.

— Не суди о Боге по своим человеческим немощам, Господь — всемогущ.

— Там, где нет Бога, нет ничего вообще — ни жизни, ни материи, ни света, ни пространства — ничего.

— Все мы существуем в лоне Отеческой любви. Всё, что происходило в истории человечества, происходит сейчас и будет происходить в будущем — от Бога. Если что-то нам кажется неправильным, жестоким, несправедливым в деяниях Божиих, не значит что это так на самом деле. Даже носители зла существуют по воле Божией, они используются Промыслом в качестве воспитателей. Любовь Божественная — во всем, всюду, в каждом деле и слове, каждой частице естества и света.

— Существует лишь два пути в земной жизни человека: к Богу смиренно в царство небесное и от Бога в гордыне — в ад.

Когда начинал писать эту книгу, тексты размещал в дневнике, потом в своем интернет-блоге, но писал, ведомый возлюбленным Ангелом, с которым делился даже тем, что скрывал от ближайших друзей. И только после твоего рождения пришло понимание, к чему эти труды. Конечно, рождение сына после стольких лет ожиданий, терпения и молитв — это чудо Божие. Очень хочется надеяться, что мои потайные молитвы были услышаны, поэтому Господь даровал мне тебя. Из этого сочинения ты поймешь, почему надежда на передачу по наследству самых главных мыслей, идей и выстраданного опыта я смог осуществить только после твоего появления на свет.

Увы, женщины в моей жизни проявили себя существами ненадежными, не зря же их в Писании называют «сосудом немощи». Это не значит, что они плохие, не означает, что я как-то хочу принизить их достоинства — вовсе нет, видит Бог, я любил и маму твою, и бабушку, и сестренку старшую, просто их немощь, рассеянность и маловерие не позволяли мне вполне доверять им столь важные метафизические дела.

Ты, сынок, не бойся, я не хочу взваливать на тебя «тяготы непосильные», сколько сможешь, столько и поднимешь, только верю, если Господь увидит твое старание, он прибавит тебе сил от Своего всемогущества, и ты справишься с возложенной миссией. Я же, пока живу здесь на земле, и потом, с Небес торжествующих, буду вести тебя за руку, помогать, подставляя свое отеческое плечо, протягивая руку друга. Нас будет соединять Дух Святой, который и здесь и на Небесах один. Только верь, и всё у тебя получится.

Начало путешествия к вечности

Мой духовный наставник отец Рафаил когда-то дал мне задание осветить в моём блоге в интернете тему масок, принимаемых разными существами. Честно говоря, то ли меня тогда не зацепила эта тема, то ли суета отвлекла, только выполнил ту просьбу поверхностно, лишь бы написать хоть что-то. Конечно, написал кратенько, опираясь на слова Апостола: «Нечистые духи могут даже принимать вид ангелов Божиих (2Кор.11:14)». То есть, все эти модные вампиры, зомби, рептилоиды и прочие инопланетяне, по-моему, конечно существуют, но не явно, а в виде духовно искаженных существ, виртуально. Это могут быть галлюцинации, видения, фантазии, мечтания — все что угодно, вплоть до пьяного бреда или дурных снов.

Но, как пишут классики, прошли годы, а меня по-прежнему занимает эта тема, только на более высоком уровне, уже на основании моего жизненного опыта.

Помнится, вызвал меня «на ковёр» отец Рафаил, не сам, через отца диакона, по телефону. Увидев меня отошел от очереди исповедников и давай меня пенять да выговаривать. Не ради досужего развлечения, мол, я тебе предложил разобраться с масками, за которые прячутся лихие человеки, а по настоятельной потребности — зачастили они ко мне, вон один из них сидит на лавочке, ожидает, пока освобожусь. Ты вот что, уведи его отсюда и поговори по душам, видишь какая у меня очередь кающихся. Предложил я указанному батюшкой субъекту выйти на воздух подышать, тихонько так под локоток завёл в ресторанчик с китайской лапшой. Он по дороге представился:

— Иоанн я! — И сходу продолжил, видимо нагорело на душе у человека. — Как тебе известно, Евангелие от Иоанна самое мистическое, вот я и выбрал себе жизненный путь, наиболее соответствующий мистичности имени своего.

— Занятно, — кивнул я понуро. — И как же ты достиг этой искомой мистики?

— Как и положено, по наитию, согласно полученному откровению. — Поднял он глаза в дымчатых очках к потолку. Оттуда, мол, свыше сошло и огорошило. — Сижу как-то в клубе одном центровом. Меня туда знакомая провела, как я понял позже для того, чтобы я оплатил счет, мой и её. Только она сбежала с каким-то своим приятелем, ко мне подлетел официант, за спиной которого стоял вышибала, на случай отказа платить или недостатка денег в кошельке. А я тогда как раз премию получил, так что повезло, можно сказать, почти все деньги отдал. Миновал расправы, а то бы, сам понимаешь…

— Понимаю.

— Сижу в том клубе, коктейль допиваю, а сам по сторонам гляжу. Там, понятное дело, мажоры, торгаши, стоматологи и юристы, да еще наркодилеры, толкающие порошок с таблетками. Сижу, наблюдаю за шикарной жизнью, и вдруг чувствую, по сердцу как ножом полоснуло — зависть меня кольнула. Ну что, думаю, неужели я хуже этих подонков? Жизнь-то одна, и проходит она в скучных делах и тоскливых вечерах у телевизора. Вышел из клуба на свежий воздух — чувствую, всё, дальше так жить нельзя. А что такое придумать, чтобы в люди выбиться? Бизнесом заняться не могу — денег нет. К бандитам прибиться — с моим везеньем меня на первой же разборке пришьют. Жениться на богатой тетке — противно, что я себя на помойке нашел, что ли. Короче, иду такой понурый, ссутулился, склячился… И тут, откуда ни возьмись, человек за мной увязался. Потом вспомнил, я его еще в клубе заприметил. Он вел себя не как все тамошние отморозки — а как-то по-особому, солидно, спокойно, уверенно и трезво. Да и одет был не в рваные джинсы со стразами, ни в расписанные словами футболки, и даже не в кожу — этот был в шикарном костюме, рубашке от Армани и часы на руке тысяч за триста долларов. Ну, брендовые вещи я уж как-то научился отличать от ширпотреба. И вот этот крутой мэн вежливо так обращается ко мне, садись, мол в мой Бентли, вижу я тебе, парень плохо, а мне этим вечером одиноко. Я ему сразу в лоб — мол, я традиционной ориентации, так что не надо мне того-этого предлагать. А он только улыбается — это и так видно, что человек ты нормальный, хоть и невезучий. Да, назвался он Бароном, причем сказал, что документы на титул имеются. Намекнул, что примерно такая же перспектива ожидает и меня. Привез меня в загородный особняк, накормил и в отдельной комнате спать уложил. А утром поблагодарил за компанию, за доверие, уважение, накормил завтраком — и домой отвез. Обменялись телефонами, решили дружить и встречаться, как скучно станет.

— Тебя не насторожило это знакомство? Насколько я понимаю, ты не производил впечатление интересного человека.

— Нет, нисколько. — Крутанул он головой. — Всё было как-то логично, свободно, по-дружески. Ну и всё, стали вместе ездить по клубам, ужинали в ресторанах, снимали элитных девочек, катались на яхте. На выходные летали на курорты, в Париж, в Милан… И вот однажды на Ривьере он спросил меня, как мне понравился наш образ жизни. Я сказал — очень даже! Тогда, сказал он, пришло время ввести тебя в круг особых людей, которые живут так же, как мы. Думаю, ты готов к инициации.

— Слово «инициация» тебя не напрягло? — спросил я. — Это же что-то из ряда масонства, сект, ересей и расколов.

— Нет, нисколько, — спокойно повторил он. — Понимаешь, Барон мне казался абсолютно одиноким человеком, а со мной он свободно говорил, рассказывал разные истории. Да и еще! Он несколько раз произнес фразу о том, что чувствует во мне человека избранного, а нам, избранным, трудно найти друга и собеседника.

— И как происходила инициация?

— Ну, как понимаешь, всё я тебе рассказать не могу. — Уклончиво отвел он глаза. — Но мне очень понравилось. Старинный замок, свечи в сумрачных интерьерах, все присутствующие в золотых масках и черных балахонах. Меня представили, поздравили со вступлением в сообщество, потом поднесли чашу с красным очень вкусным вином, я выпил, мне стало легко и радостно. Дальше не помню. Только наутро обнаружил две крошечные точки на горле, но не обратил внимания. В конце концов, я стал избранным, добился своего, чувствовал опьянение от своего нового статуса — и это было здорово!

— Так ты у нас вампир! — наконец догадался я, автоматически отодвигаясь, прикрыв горло ладонью, во избежание, так сказать. Ну, батюшка, ты мне и задание выдал!

— Да ты знаешь, сколько сейчас нашего брата в Москве, Питере, да и по всей России. Это сейчас круто, это бренд, нам дают большие деньги.Разве не слышал о такой организации «Vampire Community».

— Не приходилось. Да и зачем это мне. — Сказал и пристально всмотрелся в ряд его зубов.

— Да нет, клыки у меня металлокерамические, совсем небольшие, но прокусывают артерию вполне профессионально. Поначалу-то от вкуса крови тошнило, но со временем привык, даже понравилось.

— А те, у которых пьешь кровь, они не отказываются? Все-таки больно и от потери крови можно умереть.

— Во-первых, им же хорошие деньги платят, а потом с медицинской точки зрения у нас все нормально — обезболивание, восстановление как после сдачи крови в клинике, да и наркоз им делают, кто боится или… сопротивляется.

— Если ты всем вполне доволен, зачем в храм пришел?

— Знаешь, почувствовал в себе зависимость, — сознался он. — Что-то вроде ломки, как от наркотиков или никотина. Да и Барон куда-то пропал, а те из сообщества, ко мне перестали обращаться. Я для них вроде как перестал существовать.

— И когда это произошло?

— Да сразу после того, как на Пасху причастился, — вспыхнул он озарением. — Ну и с батюшкой познакомился.

— Жалеешь об этом?

— Прости, но — да! — Сдвинув тарелки, Иоанн наклонился к столешнице. — Послушай, а правда, что принимать из чаши Кровь и Тело Христовы — и пить человеческую кровь — это не одно и то же? Суть-то ведь одна — кровь!

— Ну ты даёшь! — возмутился я. — Сравнил великую жертву Господа с вампирским сатанизмом!

— Это что же, — громким шепотом произнес он, оглядываясь, — в рай мне попасть не светит?

— А что, есть какие-то сомнения? Чтобы в рай попасть, нужно всю сознательную жизнь Господу Богу служить. Слышишь, Богу, а не врагу человеческому!

— Жаль, — протянул он печально. — Я ведь уже побывал там. — Он указал пальцем вниз. — И не раз… Знаешь, как там ужасно! Огонь ревущий, черви огромные, злобные черные существа, вонища серная!.. жуть… — Иоанн снял очки, поднял воспаленные глаза. — Как думаешь, у меня есть шанс вырваться из этого заколдованного круга?

— Есть, конечно, — кивнул я, глядя ему в глаза. — Возьми благословение у отца Рафаила и съезди в монастырь, куда он скажет. Поживи там с месяц, успокойся, исповедуй грехи, помыслы ежедневные. Ты же видишь сам, как причастие на Пасху твою жизнь перевернуло. А что это значит?

— Что?

— Что пришло время меняться, — произнес я, задумавшись и о себе, грешном. — Отрицаться сатаны и сочетаться Богу, как во время крещения. «И не забывай при этом, — сказал я прежде всего самому себе, — что невозможно человеку, всё возможно Богу». А сейчас мы встанем и вернемся в храм. Чувствую, и мне пора хорошенечко исповедаться. Пора!

Огненная стрела

Что движет мною? Что меня, в конечном счете, может оправдать, в случае заблуждения? Конечно, искренняя любовь! Я много раз вспоминал, вслух и мысленно, слова моего любимого святого: «Я стар, и жду смерти, и пишу истину по любви к народу, о котором скорбит душа моя. Быть может, хоть одна душа спасется, и за нее буду благодарить Бога, но сердце мое болит за весь мир, и молюсь, и слезы проливаю за весь мир, чтобы все покаялись и познали Бога, и жили в любви, и наслаждались свободою в Боге (Преподобный Силуан Афонский)».

О, как часто в течение долгой жизни, полной дел и забот, я представлял себе, как освобожусь от мирской суеты и, когда-нибудь на пенсии, засяду за писания о том, что все эти годы рождалось в душе, бродило там, вскисало как тесто на закваске — библейский образ, между прочим — то есть, напишу о преодолении границ времени и пространства. Сейчас я отчетливо представляю себе, что этот метафизический отрыв от мирской суеты приходит не по нашему самохотению, не для потехи тщеславия, а лишь на траектории движения от земли к небесам, на пути отрешения от ветхой сиюминутности — и стремления к торжествующей божественной вечности.

В этом месте, по привычке, приведу тезисы, на которые опираюсь в своих размышлениях, как на прочную основу. Вот они: «Я Господь, Бог всякой плоти; есть ли что невозможное для Меня? (Иер.32:27)» и «Невозможное человеку возможно Богу» (Лк. 18:27)». Этому соответствует название главы 2 замечательной книги «Невидимая брань» преподобного Никодима Святогорца: «Никогда ни в чем не должно верить себе самим и надеяться на самих себя». Как должно быть корёжит гордый человеческий разум от этих простых слов. Но мы постараемся им следовать, если стремимся получить «невозможное человеку» — то, что «возможно Богу», то есть, чудо благодати, благого дара Всевидящего и Всемогущего, совершенного в любви и милости.

Впервые меня пронзила огненная стрела из вечности, когда я вопил в храме «Христос Воскресе! — Воистину воскресе!» Вот что меня удивило — чудо воскресения Сына Божиего произошло без малого две тысячи лет тому назад, а я вместе с миллионом таких как я христиан, именно в этот миг проживаю это вселенское событие, перевернувшее мир! Именно сейчас, сквозь годы и века, в эти секунду, воскрес мой Господь. Он со мной, Он с нами в этот миг и в эти Светлые дни. И мы поём: «Воскресение христово видевше» не две тысячи лет назад, а сейчас, в этот миг видим, присутствуем и свидетельствуем!

Помнится, вышел из храма, из кипящего торжеством Пасхального богослужения, а в сердце бурлит опьяняющее веселие, а в голове рождаются великие радостные открытия — мой Иисус Христос здесь, в сердце моем, и всюду, на небесах и с каждым человеком. И если Господь мой воскрес, значит воскресну и я, и все мы! Смерть побеждена, «Истинно, истинно говорю вам: слушающий слово Моё и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную, и на суд не приходит, но перешёл от смерти в жизнь. (Евангелие от Иоанна 5:24)». В тот миг, в те светлые дни, казалось, только руку протяни — и дотянешься до Небесного царствия, сквозь пыль земли, сквозь плотные слои атмосферы, сквозь звезды и галактики — вот оно, касание вечности!

Конечно, как всё в нашей земной жизни, поугасла эта восторженная пасхальная радость, нахлынули дела, отчеты, инспекции… Куда же без них. Но там, на глубине сердца, продолжал жить и светить благодатный не опаляющий огонь из вечности Воскресения — и это помогало переживать любые невзгоды, временные поражения, одерживая победу на самом высоком духовном уровне жизни.

Итак, из торжествующей вечности сюда, ко мне нынешнему, протянулся луч света невечернего — вот он, и сейчас продолжает вести меня по жизни, изо дня в день, из года в год, поддерживая во время падений, поднимая из ямы отчаяния, крепкой рукой надежды выводя на дорогу света и добра, по пути укрепления веры и обретения любви. Итак, произошло соединение моего вчера-сегодня-завтра с вечным всегда, а как мне по этому лучу света пройти, чтобы остановиться в той точке трассы, где происходили узловые события как моей, так и жизни возлюбленных моих?

Из недоверия человеческим возможностям родилась мысль о том, что человек не способен сам творить что-либо без помощи Божией. Более того, мы не способны что-нибудь сказать, выдумать или создать мысленную конструкцию самостоятельно — но всё от Бога-Творца. Потому что: «Верую во единственного Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого.»

Есть у митрополита Антония Сурожского такая мысль: мы должны стремиться стать как бы хирургической перчаткой на Божьей руке: такая тонкая, такая гибкая и чувствительная, позволяющая руке хирурга делать все, что необходимо, для пользы пациента. Чудесный образ смирения, не так ли!

…И вот в беседе с отцом Рафаилом я говорю о свете. Как положено рассудительному монаху, он «не принимает и не отвергает», но принимается на всякий случай предостерегать.

— У меня случилось это, — шепчу я конфиденциально, чтобы никто не услышал и не причислил бы меня с размаху к прелестникам, то есть впавшим в прелесть — высшую и самую коварную степень лжи, обольщения.

— Что у тебя опять? — склонив седую голову набок, едва заметно улыбнулся тот.

— Свет! — произношу как приговор себе самому. — Просыпаюсь ночью — и вот он, повсюду разливается. Это продолжалось утром, потом еще днем, а потом еще двое суток.

— Это как-то связано с погодой? Может, от солнца или луны? Или фонаря за окном? — Пытается он уточнить диагноз.

— Да в том-то и дело, что не связано, — поясняю как можно спокойней, хоть легкое раздражение подступает к горлу. — Например, недавно это случилось во время урагана. Ну, знаете, пришло сообщение от Гидрометцентра о красной опасности, мол ожидается ураганный ветер, опять автомобили с гаражами в полёт отправятся, деревья с бетонными столбами попадают, кое-какие авто пополам разрубит и так далее.

— И что же ты? — иронично спросил батюшка — Забрался со страху под стол, полез в подвал?

— Нет, как обычно в таких случаях, прочел молитву «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его», перекрестил пространство на все четыре стороны, да и продолжил заниматься делами.

— То есть, уверенность, что всё теперь будет нормально, тебя успокоила, ты положился на волю Божью и всё такое…

— Конечно, — кивнул я, — а разве у вас не так?

— Ну как у меня, это только мой духовник знает, — проворчал отец Рафаил. — Но пока всё у тебя нормально. А что про свет?

— Тогда после успешного укрощения урагана я встал на молитву, и сразу после появился свет. То не был свет явный, яркий как от солнца или луны, а такой, робкий что ли… таинственный. Оно потом держался дня два. Было такое ощущение, что он начинается где-то рядом, потом растекается по окружающему пространству и льется дальше, за горизонт. — Понимая, что сейчас меня или треснут по затылку, или дадут пощечину, чтобы очнулся, я весь подобрался и прошептал: — Простите.

— Так говоришь, «успешно укрощаешь ураганы»? Как там у Остапчика: «Всё учтено могучим ураганом». — Батюшка опять улыбался, подвергая сомнению мои слова. — Так говоришь, это у тебя и раньше случалось?

— Ну да, впервые во время урагана в 1998 году, когда все рекламные щиты попадали, автомобили пополам столбами резало, даже кресты с храмов сносило…

— Только один крест, и ты знаешь, где и над кем, — уточнил он. — И что, молитва всегда в таких случаях помогала?

— Конечно, — снова кивнул я. — Вокруг места, где я находился, была тишь да гладь, а через дорогу, метрах в двухстах — всё как положено: бурелом, летающие гаражи-ракушки, придавленные авто и прочее. — Обстоятельно пояснил я, радуясь, что меня по крайне мере, не ударили по ланитам: не превозносись! — как принято у святых отцов. Да я вроде бы и не превозносился. Наоборот, терпеливо ожидал приговор экзаменатора.

— Ну то, что наш «Бог есть огнь поядающий», как говорится во Второзаконии, — это раз, и это тебе известно, — приступил к нравоучению священник. — Как сказал святитель Иоанн Златоуст: «О Святом Духе в псалме поется: “у Тебе источник живота, во свете Твоем узрим свет”, то есть “в Сыне увидим Духа Святого; (это) свет, которым мы освещены, и до сегодня освещаемся в сердцах наших”. Отец свет, потому что истинный Бог; Сын свет, потому что отблеск Его света; Дух Святой свет, (как) исходящий из Отца: “никто не знает Божия, точию Дух в Нем”. Дух Святой свет истинный, который в истинном свете созерцается и мыслится» (это из «Беседы на псалмы»), — провозгласил он как по писаному. — Ты и это всё знаешь, и тебе тоже известно. — Я кивнул. — В таком случае, выбрось всё это из головы и продолжай заниматься порученным делом.

— Что выбросить из головы? — туповато переспросил я.

— Сомнения свои, — произнес батюшка. — А просто, живи и радуйся, живи и благодари! Понял?

— Можно сказать и так… А как же свет?

— Да пусть светит себе, тебе что жалко! — улыбнулся монах. — Ладно, ступай, вон опят очередь за собой собрал. Людям тоже нужно излить, так сказать, ступай с Богом, чадушко.

Вышел из храма в еще большем недоумении, чем когда заходил. Вышел, оглянулся, поднял очи в небо — а там просто фейерверк! Оранжевые облака с алыми подпалинами, а между ними — да, свет! Да такой яркий, такой родной, что ли! «Радуйся и благодари!» — сказал отец Рафаил, да я радовался. И благодарил, как мог.

Про это

Немало времени потратил на то, чтобы решиться написать эту часть моего опуса. Убедил меня ты, сынок, да именно ты. Чем? Пришло время, и ты стал задавать вопросы Про это. Более того, приставал, требуя побольше примеров из моей собственной, довольно непутевой жизни. Чтобы изложить опыт в приличном виде и при этом максимально честно, я и засел за написание нижеизложенного текста.

Уже читал тебе письмо твоей мамы, но сейчас все-таки приведу отрывок:

«Давай договоримся. Если мы не сможем быть вместе, обещай мне, что ты найдешь себе добрую заботливую девушку и создашь семью. Пусть я останусь для тебя хорошим верным другом, но мне совесть не позволит неволить тебя или обязывать испортить личную жизнь.

Как сказала мама, у мужчин имеются свои физические потребности, ты очень скоро повзрослеешь и почувствуешь, насколько они сильны. Я буду последней эгоисткой, если встану на пути твоего счастья. Пообещай, пожалуйста, когда придет время, ты выполнишь нашу договоренность».

Как видишь, твоя мама сама положила начало тем романтическим опытам, через которые пришлось пройти мне, и которые не минуют и тебя. Не забывай, у нас одни привычки, один генотип, одна судьба.

Помнишь, как мы смотрели фильм «Совершенный мир»? Там мальчик Филипп едет в машине с беглым заключенным Бучем, и тот говорит мальчику: «Слушай, у нас с тобой много общего — мы красивые, мы любим лимонад, у нас проблемы с отцами». Когда прозвучали слова «мы красивые», ты взвизгнул от восторга, а когда насчет отцов, ты насторожился. Я пояснил: мой отец, твой дедушка погиб на работе, а я в последнее время всё чаще чувствую то же, что отец в последние месяцы — слабость, головокружения, усталость. Ты испуганно прижался ко мне и чуть не расплакался: «не хочу, чтобы ты умирал, ты будешь жить долго-долго!». Я сказал, что времена и сроки в ведении Бога, и пусть как Он решит, так и будет. Это вроде успокоило, и тебя и меня.

Когда это у меня началось? Самое главное — между Признанием Любы в первой главе моей летописи и отвержением меня в конце второй главы. Хотя…если честно, внимание к девочкам, тайна, носимая ими в душе и теле, привлекали меня с детского садика, продолжилось в школе и расцвело буйным цветом после выпускного вечера, когда рухнули ржавые цепи тюремных «нельзя», «накажу», «выгоню» — обрушив на наши взлохмаченные головы головокружительную свободу. То, чему мы учились друг от друга со страхом и стыдом, вырвалось наружу. И это опьяняющее вино мы пили взахлеб, жадно, бесстыдно.

Это в общении с Любой я был целомудренным и скромным, даже робким. Я безумно хотел понравиться влюбленной девочке, хотел быть достойным её маленькой большой любви, поэтому менялся неузнаваемо, так диаметрально, что сам себя не узнавал. Никаких воспоминаний о прошлых влюбленностях, прежних романтических сценок — при Любе я превращался в совершенно чистого мальчика. Лишь в редкие мгновения отрезвления от влюбленности, чаще всего во сне, приходили воспоминания о прошлых эротических фантазиях, о нескромных касаниях и поцелуях, но я решительно отгонял их, покрываясь пятнами смущения даже во тьме ночи. Может поэтому, я буквально прикипел душой к Любе — это меня укрепляло в любви к девочке и это мне нравилось невообразимо.

И все-таки, Любу родители увезли прочь от меня, нас разъединили, нас уже сросшихся телом и душой, разрезали по живому. Вдоволь помучившись, поплакав как положено, поплутав по краю отчаяния, по мрачным закоулкам одиночества, подсознательно выбрал себе дежурную подружку и стал шалить, сначала слегка, потом с нарастающим удовольствием. Не зря же говорится «аппетит приходит во время еды». Может быть потому, что у меня случались романтические отношения, встреча с Любой в инвалидной коляске, когда она меня не узнала, отшатнулась от меня как от чужого — я и остался жив, не свихнулся, не покончил с собой, как это часто случается после крушения большой любви. Нет, ну конечно, пострадал несколько, но эта моя глубинная печаль, отразившаяся на лице, как ни странно, вызывали у женщин душевных тонкую жалость, которая в старину считалась самым крепким основанием любви.

Так, неожиданно для себя самого я влюбился в одну весьма привлекательную женщину как говорится «из приличной семьи».

В те непростые времена, как бывает вовсе неслучайно, в руки попалась книга «Зеленые берега» Геннадия Алексеева о роковой любви поэта из 1983 года к знаменитой певице из 1908-го. Конечно, эти перелёты из одной эпохи в другую, путешествия современника по Питеру начала века, разница в одежде, моде, транспорте, интерьерах, нравах — всё это увлекало и завораживало. В первое прочтение я книгу буквально «проглотил». Особенно потряс трагический конец романа, особенно фотографии певицы — она была безумно красивой, не зря из-за неё стрелялись, дрались, её боготворили. Но повторное прочтение для меня, как ни странно, рельефно проявило образ прежней подруги поэта — Насти, стройной, синеглазой, верно любящей молодой красавицы. В то время, пока поэт ухаживал за призраком умершей семьдесят лет назад певицы, Настя продолжала верно любить и страдать, и даже цветы на могилу убитой певицы носила…

Как ты наверняка догадался, та самая «привлекательная женщина из приличной семьи» — как две капли воды была похожа на книжную Настю. Да и звали её также. Сейчас, когда всё позади, я понимаю, что поступил с моей реальной Настей примерно так жестоко, как поэт, оставив её в одиночестве и печали. Прошу тебя, сынок, никогда не поступай так с женщинами, особенно с верными, красивыми, тонко чувствующими. Конечно, я заранее предупредил Настю, что всю жизнь люблю девушку моей мечты, и если случится чудо, и она вернется ко мне — не думая о последствиях, вернусь к ней. Помнится, когда говорил это влюбленной в меня девушке, я как бы со стороны любовался своей честностью, благородством. Только Настя меня не слышала, она уже глубоко погрузилась в омут любовной страсти. Её уже не интересовало ничего, кроме объекта любви — вот он, живой, теплый, красивый, благородный — что ей какая-то мифическая девушка мечты, да и где она, да и будет ли…

…И понеслось! — свидания, подарки, поездки на курорты, конечно, телесная близость, кстати, весьма приятная, полная кроткой нежности, взаимного влечения. Сначала робко, потом всё настойчивей, Настя стала намекать на желание замужества, на то, что родители одобряют её выбор, и я в качестве жениха любимой доченьки их вполне устраиваю. Напоминал о клятве верности моей Любови, со стыдом наблюдал понурые кивки Насти, мол я понимаю, но люблю и хочу за тебя замуж… Чувствовал себя вором, завладевшим чужим добром, эгоистом, подлецом — но бросить эту девушку-совершенство не было сил. Она была идеальной. Да и любить живую девушку казалось мне более естественно, чем далёкую, неверную, почти нереальную, почти фантом.

Обращался за советом к друзьям, они лишь отмахивались, мол, не парься, любишь красивую девушку, так и люби, какие проблемы. Плелся в храм, талдычил священнику о новой влюбленности, о тоске по прежней — но и священник, на всякий случай назначал епитимию за блуд, но и он по-мужски понимал меня и даже сочувствовал. Даже с генералом пытался советоваться, но сей муж достойный лишь отмахивался, мол, не о том думаешь, не о том радеешь, брось ты эти амуры-тужуры и займись настоящим мужским делом. А однажды пришел ко мне в гости отец Насти, человек серьезный, труженик, начальник производства — с таким вилять, врать ему бесполезно. Я ему всё как есть объяснил, и о клятве верности Любе и о том, что его дочку люблю… Мы с ним тогда нашлёпались, он меня обнял и сказал: ну вот что, вижу ты парень серьезный, верный, так что как решишь, так и будет, об одном прошу, не бросай мою дочку сейчас, может она сама успокоится и со временем присмотрит себе кого-то другого. Ох, и обрыдались мы тогда с отцом девушки, в голос, в обнимку!.. Конечно, в нас бурлили градусы и объемы алкоголя, но и боль о несовершенстве и несправедливости нашей жизни. Ведь мы такие добрые, честные, ответственные, любящие — и такие несчастные! Представь, сынок, стоят у входной двери два весьма подержанных мужика, обнимаются, раскачиваются, плачут — смешно, не правда ли… Если бы не было так грустно.

А тут я, сынок, просто обязан предупредить тебя об одной нашей с тобой особенности. Помнишь, о фразе из кино «мы красивые»? Но и это не всё. Еще в детском садике я заметил, что есть во мне нечто такое, что привлекает девочек. Со временем это нечто только усилилось. Что это? Обаяние, глубина души, нарождающаяся вера в Бога, уважительное отношение к людям, начитанность, спортивность, обязательность, романтизм — всё сразу. В сравнении с другими парнями, по большей части разгильдяями, ленивыми, приземленными — я всегда выглядел более выигрышно. Уверен, что и ты унаследовал мои хорошие качества, и тебе придется испытать на себе зависть друзей и многочисленные влюбленности подруг. Будь осторожен — зависть убийственна, агрессивна и подла как удар ножом в спину. Вспомни из Писания, что основным мотивом убийства Иисуса Христа стала именно зависть, даже туповатый солдафон Понтий Пилат заметил это, когда на просьбу сменить надпись на Кресте ответил: «Аз писах — писах!»

Что мы с тобой можем противопоставить зависти? Конечно, скромность, аскетизм и покров Божий. В одном из судьбоносных разговоров с опытным монахом он так объяснил причину моих скорбей… Я тогда, вдоволь намучившись дурными помыслами и свалившимися бедами, приехал в Оптину Пустынь, выстоял несколько часов в очереди на исповедь и вот что услышал:

— Как тебе известно, самая коварная страсть — тщеславие. Ты можешь подвизаться до пота и крови, сурово поститься, творить тысячи поклонов, одеваться в рубище, посыпая главу пеплом, но стоит подвижнику уверить себя в том, что это он такой крутой, праведный и святой — как всё у него отнимается, Бог попускает падение… И всё — ты ограблен лукавым, ты гол как сокол, начинай с начала. Вспомни, как преподобный Серафим напророчил блестящему генералу в орденах, что ему предстоит позорное пьянство, нищета, будет валяться в канаве в обнимку с паршивыми псами — всё это для смирения гордыни, которую узрел преподобный. Ну ладно генерал — а вот тебе примеры похлеще. Так… Моисей убивает египтянина. Царь Давид влюбляется в Вирсавию, направляет её мужа Урию в самое пекло войны, тем самым убивая соперника. Антоний Великий считает себя самым совершенным монахом, ангел ведёт его на городской рынок к Александрийскому сапожнику и тот учит помыслу: все спасутся, один я погибну. Тут же струпья на ногах Андрея Константинопольского, замерзшего в снегу, и обливание помоями Алексия человека Божия, сына богатых родителей…

— Ну, батюшка, — возмутился я тогда, — эти слишком велики для моего примера. Я-то человек обычный.

— Значит, и смирение тебе предстоит обычное — через блуд и пьянство.

— Да вроде бы сие мне не свойственно, — улыбнулся я самонадеянно.

— Именно поэтому и познакомишься, — печально улыбнулся опытный монах.

Скажу со стыдом — прав был монах, пришлось не только познакомиться с этими «несвойственными свойствами», но окунуться в болото по самую макушку!

Вернувшись домой, войдя в пустую квартиру, я погрузился в отцовское кресло и огляделся. Оказывается, вещественные признаки так называемой современной жизни стали вызывать у меня отторжение. Нанял двух рабочих из нашего домоуправления, собрал с ними вместе четыре мешка современного мусора, они, покряхтев для приличия, вынесли барахло из дома. Выглянул в окно, думал увижу, как они, исполнившись пролетарской ненависти к мещанству, швырнут черные мешки в мусорный контейнер — ан нет, аккуратно понесли в свою бытовку. Значит увезут домой, ну и ладно.

Спустившись в сарай, тщательно отобрал отцовское наследство и лично перенес домой. Так в моей гостиной появились старинные фильмы на видеокассетах, виниловые пластинки с песнями 50-60-х годов, джаз, классический рок 70-х, ламповая радиола, видеомагнитофон, стереосистема. Как ни странно, будучи извлеченными из пыльных анналов сарая, все эти артефакты заявили готовность служить новому хозяину. В ближайшие дни и ночи я только тем и занимался, что просматривал старые фильмы, прослушивал забытые песни и джазовые композиции, погружаясь во времена детства, юности… Одна мысль не давала покоя — ничего лучшего в наше время не появилось. С каждым кадром фильма, с каждым музыкальным аккордом, оказывается были связаны мгновения жизни, моей собственной и моей страны.

Поток воспоминаний уносил меня в те дни, когда я был абсолютно счастлив. И то, стародавнее счастье возвращалось ко мне, погружая в колыбель душевного комфорта.

…В момент наивысшего восторга, как водится, запел щегол звонка, вроде бы робко защебетал, но с этим досадным звуком вернулась суета сует. Не выключая композицию Армстронга «On The Sunny Side Of The Street», рывком встал и поплелся в прихожую.

В проеме двери стояла стройная женщина в синем платье. В голове шевельнулась мысль — в такое платье была одета моя Любовь, когда нам дядя Юра устроил свидание на тропическом острове. Я отступил, впуская женщину в прихожую. Она вошла под мягкий свет плафона — и я в который раз впал в предынсультное состояние предчувствия удара… Люба, моя Любовь скованно улыбалась, произнося мелодичным голосом:

— Тебе до сих пор нравится Луи Армстронг? Меня тоже его голос уносит в годы юности.

— Люба? Ты? — едва шевеля языком, изумился я.

— Да, Люба, — кивнула она, рассыпав по плечам волны золотистых волос. — Ты еще не забыл меня? Войти можно, или мы в прихожей стоять будем?

— Конечно… Проходи… Ты как здесь? Откуда?

— «Меня перенесла сюда любовь, Её не останавливают стены. В нужде она решается на всё», — процитировала она реплику из «Ромео и Джульетты». Люба плавно повела красивой загорелой рукой. — А вот это мне нравилось с детства. Помнишь, мы под нее танцевали в кафе. Это же «What A Wonderful World». Как прекрасен мир! Потанцуем? — Она положила руки мне на плечи, и мы плавно закружились в танце, будто поплыли над паркетом, не касаясь ногами пола.

На миг я подумал, наверное, я задремал, это всё происходит во сне, в таком красивом сне, в котором всё возможно. Девушка сменила пластинку, аккуратно поставив диск фирмы Мелодия — Дина Мартина, разумеется, первой оказалась томная танцевальная «Sway».

Вдруг на меня пахнуло ароматом духов «Пуассон» — и я отпрянул от женщины. Ну не могла моя Любовь — моя утонченная Люба! — пользоваться этим тяжелым ароматом. Помнится, вошел как-то раз в троллейбус в час пик, а там ко мне пристроилась женщина, которая распространяла вокруг себя этот поистине ядовитый запах (Poison так и переводится с французского — яд). Одна из моих соседок по салону фыркнула: «ффуу, какой вульгарный запах!», а я не стерпел и вышел на следующей остановке, меня тошнило.

— Ты кто? — резко спросил я.

— Любовь, — спокойно ответила женщина. — Могу и паспорт показать. Чего ты так напрягся?

— Еще раз спрашиваю, — зашипел я, — кто ты?

— Чудо! Воплощенная мечта. Как видишь, живая теплая и красивая, — с едва заметной иронической улыбкой сказала она. — Что тебя, скажи на милость, не устраивает?

— Подмена — вот что! — крикнул я, оттолкнув женщину.

— Какой-то капризный ты сегодня, — сказала она, подходя к стереопроигрывателю, возвращая иглу в начало пластинки. — Давай еще потанцуем.

— Кто тебя прислал ко мне? Не Оля Белова, случайно?

— Тебе какая разница? — остановила она одиночный танец. И вдруг принялась раздеваться, умело и быстро. Не успел я и слова прогундосить, как в полутора метрах от меня стояла полностью обнаженная женщина, похожая как две капли воды на мою Любу из тропического сна имени дяди Юры. — Ну что, разве я тебе не нравлюсь?

— В том-то и дело, что нравишься, — ослепленный красотой этой Любы, сознался я.

— Тогда не теряйся, ковбой. — Она провела рукой вдоль тела. — Это всё твоё.

— И что же, всё уплочено? Из-за границы, поди?

— Экий ты буквоед, право! Лучше налей даме коньяку. Вон там, в баре есть. — Показала она подбородком в сторону стенки. — И, пожалуйста, давай еще чуток потанцуем. Когда еще придется под такую музыку…

— Я только одного не пойму, — автоматически отпивая глоток коньяка, задался я философским вопросом. — Ну с тобой всё понятно, а зачем это Оле нужно?

— Может мстит за поруганную любовь? — предположила Люба номер два, кружась в танце. — Ты её, случайно, не бросал? Не обижал?

— Нет, вроде, — задумчиво сказал я, на всякий случай порывшись в памяти. — Я свою Любу всю жизнь с детства люблю, а Оля прицепом пошла, вместе с братцем своим.

— Если ты хотя бы намекнул ей в подобных выражениях, то ее можно понять. Влюбленные женщины такого не прощают.

— Слушай, оденься наконец, — попросил я.

— Ты и меня пойми, у меня же программа, оплаченный контракт. А что моя нагота тебя раздражает?

— Конечно, я же все-таки живой человек. Да и ты так печально похожа на мою возлюбленную… Давай, давай, поставь галочку в графе «обнажение» своего контракта и надень платье.

— Не понимаю вас, мужчин, — проворчала она, нехотя облачаясь в одежду. — Холостой, свободный, обеспеченный, романтичный, такую шикарную музыку слушаешь, а ведешь себя, как студент-филолог.

— Ну, знаешь, ты тоже не того-этого!.. Если тебе контракт оплатили, это еще не означает!.. Ничего…

— Ладно, прости, я не хотела… Хотя, ежели это мстя, как сейчас говорят, то в гомеопатических дозах вполне допустимо.

— С филологией ты, похоже, знакома не понаслышке?

— Верно срисовал, я на дипломе сейчас. Пока есть время, подрабатываю. А на чем я прокололась?

— Духи! — Я невольно скривился. — Этот Пуассон моя Люба никогда бы даже в руки не взяла. Это же духи брюнеток, да еще с дурным вкусом.

— Да, жалко, что на такой мелочи… Хотя… — Она в три прыжка достигла ванной комнаты, захлопнула дверь, лязгнула защелкой. Раздался шум воды. Чуть позже — звук турбины истребителя — итальянского фена. Минут через двенадцать, она выпорхнула из аквазоны, обдав меня ароматным облаком персикового шампуня.

Странно, в состоянии стресса, дополненного отголосками романтической страсти, меня начинают интересовать какие-то малозначительные мелочи. Будто погружаюсь в опьяняющий омут комфорта. Так бы и стоял бетонным осветительным столбом, если бы какая-то чужая девушка не тряхнула меня за локоть, произнеся певучим голосом:

— Ну ладно, Грей ты наш алопарусный, давай еще один танец на посошок! Мне до двадцати трех в общагу надо успеть, а то на улице ночевать придется.

Эх, зря согласился… Сия филологиня в меня вцепилась мертвой хваткой, я словно оказался в объятиях спрута с сотнями присосок на мощных щупальцах. В пылу страсти она только всё время повторяла: я Люба твоя, Любаша, Любовь и только твоя. Самое удивительное, в моем воспаленном сознании вспыхивали снова и снова те же картинки, что и в тропическом сне, навеянном гипнозом дяди Юры. И что еще более удивительно — мне это очень и очень нравилось. Любе за нумером два кажется тоже. Она даже на радостях осталась у меня до утра, а потом еще на три дня и ночи. Такие дела…

Горький опыт и сладость последствий

И все-таки есть она, эта вожделенная вселенская нежность, повторял я как мантру с упрямством, достойным лучшего применения. И сопутствующая ей верность, потому как если это не тебе только, а всем, в таком случае сия хрупкая структура распыляется, превращая кристалл чистой воды в мелкодисперсную пыль, оседающую на плечи и головы многих, воспринимающих это как помеху, а не как блаженство.

И пусть источник моей нежности сейчас не со мной, летая светлячком во тьме, натыкаясь на жесткие стебли и стволы невидимых в ночи растений, в моей нынешней фонтанирующей энергией созидания жизни, мне достаточно лишь предвкушения. Как утверждает мой психиатрический дядюшка Юра, предвкушение превыше обладания настолько, насколько синие небеса выше пыльной земли.

Конечно сейчас, когда на меня направлены острия меченосных векторов противных сил, ранящих, царапающих, режущих порой безжалостно, не помешал бы мне уютный уголок с заботливой возлюбленной, куда я из окопов духовной войны мог бы вернуться в покой и тишину, чувствуя биение любящего сердца. Но тут уж, как говорится, есть только то, что есть, поэтому терпение, мой друг, и еще раз оно же.

…Когда Генерал положил передо мной папку с разведданными по поводу Швейцарской клиники, я, честно сказать, струхнул не по-детски. У меня даже мысль мелькнула, что Дмитрий задался целью вконец разрушить любовь всей моей жизни.

— На дело выехал твой дядя Юра — между прочим, весьма профессиональный врач, — а в помощь и для охраны мы придали ему ценного сотрудника с позывным Капитан. Пока дядя обследовал Любу, наш Капитан вошел в плотный контакт с интерполом, которому наши ребята неоднократно помогали. Что выяснил дядя Юра? Профессор Алекс Лунц подсадил Любу на депрессанты собственного изобретения, от которых больному становится все равно, что с ним происходит. Сам, будучи не способным к нормальному коитусу, он находил удовольствие в том, что подкладывал её под богатых клиентов. Во-первых, брал за это солидную плату, во-вторых, записывал на камеру и сам получал извращенное удовольствие от просмотра. Самое противное, что Любу он одевал в шикарные платья, нацеплял драгоценности — и ей это очень нравилось. А еще ей нравился, так сказать, сам процесс, она даже иногда доминировала и почти всегда достигала оргазма. Люба поначалу категорически отказывалась сотрудничать с нами и бросить это занятие. Тогда Юра стал колоть депрессант профессору и его заставил удовлетворять своих клиентов, модным у них на Западе способом. Любу заставил все это наблюдать. У нее это вызвало отвращение. Кстати, инъекции Любе прекратили делать, даже провели курс детоксикации, что ее отрезвило.

— Но это же насилие над личностью! — вскричал я.

— Именно это мы и доказывали интерполу, чтобы арестовать и доставить преступника в Россию. Там эти извращения даже за преступления не считаются. А здесь мы его осудим и посадим.

— А что дочка моя? Она это всё наблюдала?

— Надю, как её сейчас зовут, они купили дорогими подарками. Бдительность усыпили. А потом… ты только не кричи… дочка твоя влюбилась в местного богатого парня и укатила с ним в кругосветное путешествие. Ею придется заниматься отдельно. Думаю, это будет сложней, чем в случае с насилием мамы. У них же там, прости, Господи, свобода!.. Но и этим займемся, обязательно. Но всё требует времени, там ставят палки в колеса на каждом шагу. Даже интерполовцы сочувствуют насильникам. Извращенцы. Но у нас есть мощный рычаг — деньги. Уверен, это сработает.

Началось это уже тогда, но не явно. Просто слегка закружилась голова, обмякло тело. Меня увезли домой, заставили выпить коньяку и лечь спать. На утро почувствовал, как ослабла правая рука, которой с трудом подписывал документы. На следующий день рука отнялась, а следом и нога. Я продолжал работать, думал само пройдет. Не прошло. Мне вызвали скорую помощь и увезли в неврологию. Диагноз — инсульт. Или как говорил наш «черный полковник» с военной кафедры: пррррработал.

Как это промыслительно случается, сразу после доставки каретой скорой помощи в палату реанимации неврологического отделения, на прикроватной тумбочке обнаружил оставленную предыдущим пациентом подсказку. В предисловии к книге «Последнее лето Клингзора» нашел слова автора:

«После страданий и лишений войны, после крушения, которое я испытал тогда в моей личной жизни, это первое послевоенное время было для меня плодотворным, так как я мог, спустя несколько лет отчуждения от работы, вновь совершенно свободно жить ради творчества, один, без службы, без семьи». (Герман Гессе)

И вот, что у него получилось, в сухом остатке:

«Наверно, если бы действительно поспать несколько ночей по–настоящему, часов по шести, по восьми, можно было бы отдохнуть, глаза стали бы снова послушны и терпеливы, а сердце спокойнее и прекратилась бы боль в висках. Но тогда прошло бы это лето, прошел бы этот сумасшедший сверкающий летний сон, и с тысячи не увиденных любовных взглядов, погасли бы, неувиденные, тысячи неповторимых картин. Он прижался лбом и болящими глазами к прохладным перилам, от этого на миг стало легче. Через год, может быть, а то и раньше эти глаза ослепнут, и огонь в его сердце потухнет.

Нет, никто долго не вынесет этой пылающей жизней. Никто не может все время днем и ночью гореть всеми своими огнями, всеми своими вулканами, никто не пылать пламенем, каждый день помногу часов в жгучем труде, каждую ночь помногу часов в жгучих мыслях, не–своими чувствами и нервами, оставаясь светлым и бессонным, как замок, за всеми окнами которого день за днем гремит музыка, ночь за ночью сверкают тысячи свечей. Дело идет к концу, растрачено уже много сил, сожжено много света глаз, истекла кровью изрядная доля жизни.

Внезапно он рассмеялся и выпрямился. Его осенило: не раз уже он так чувствовал, так думал, так боялся. Во все с обоих концов, жил то с ликующим, то с надрывным чувством буйного, сжигающего расточительства, с отчаянной жадностью осушить чашу до дна и с глубоким, затаенным страхом перед концом. Не раз уже он так жил, не раз осушал чашу, не раз полыхал ярким пламенем. Иногда конец бывал ласков, как глубокий, без памяти, зимний сон. Иногда он бывал ужасен, бессмысленная опустошенность, нестерпимые боли, врачи, печальное прозябание, торжество слабости. Во всяком случае, с каждым разом конец горения становился все хуже, все печальнее, все разрушительнее. Но и это всегда превозмогалось, и через сколько–то недель или месяцев после мук или тупости наступало воскресение, начинался новый пожар, новый взрыв подземного огня, начинались новые жгучие труды, новая блестящее опьянение жизнью. Так бывало, и периоды муки и прозябания, плачевные промежуточные периоды, забывались и уходили в небытие».

Очень кстати пришлись те слова умирающего художника, они всколыхнули во мне волну надежды. А чуть позже в душе обнаружил покой, светлый такой, прозрачный как весеннее утро.

Дивное Дивеево

Восстанавливался после инсульта в Дивеево.

Поездку в Дивеево благословил отец Рафаил. Он напомнил давнишний разговор наш о том, что именно там надлежит излечить Любу от ее болезней, от ее демонов. Так что поехал я туда на разведку. За руль сел Майор.

Только приехав, мы пошли по Канавке — это стало началом познания Промысла. Я даже не успел определить смысл и правильное именование этого явления, а познание уже началось помимо воли. С первого шага по земле Дивеево «от слова Диво» с моим довольно приземленным сознанием стали происходить невероятные метаморфозы. Видимые границы преобразовались в невидимые, время потекло в таинственном русле, независимом от нас, будто его направляла могучая рука, но при этом добрая и бережная.

После первого прохождения по Канавке с полутора сотнями «Богородице, Дева, радуйся…» понял, что началось то самое познание Промысла, которое до сих пор казалось недостижимым. Мне оно предстало в виде огромной скалы с плоской вершиной вроде огромного плато. Что бы не происходило вокруг, как бы не сотрясало меня самого, скала под ногами оставалась областью абсолютного покоя. Стоять на скальной тверди, идти по ней пешком, ехать ли на машине, лететь над ней на самолете — это было как найти точку опоры и с ее помощью переворачивать мир, в первую очередь свой внутренний. С того мгновения, как я встал на скалу, все остальные суетливые движения души и тела стали удаляться за горизонт и скорей бы уж и вовсе пропали. В тот миг мне открылось, что нет ничего, чтобы поколебало мою веру в Промысел. Слова «смирение под десницу Божию» засияли свежими красками, четыре слова слились в одно — «смирение», принесло мир и покой, стало живым и родным.

Видимо, нужен опыт потерь, титанических трудов, сладость любви и горечь предательства, чтобы понять, что есть смирение и какое счастье оно рождает в душе. Осознав себя стоящим на непоколебимой тверди Промысла, я оглянулся на прожитую жизнь и со стыдом обнаружил огромное количество времени и сил, потраченное на пустую суету, на истерики с пароксизмами, на прыжки с гримасами. «Как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок» — сколько горечи в этих стихах Есенина, и зачем так часто повторяю эти слова. Ведь на самом деле, всё очень просто и ясно: смирись по всемогущую десницу Божию, встань на скалу несокрушимой веры, доверься милостивому Иисусу, и Он поведет тебя по жизни по прямой дороге, как стрела, летящая в Царство небесное, в дом наш вечный, где царит любовь.

Это самое ценное сокровище, которым одарила меня Пресвятая Богородица, пока я вычитывал полторы сотни молитв по четкам, пока малыми шажками ступал по кольцевой дорожке Канавки, глядя под ноги, предчувствуя именно такое чудо, невидимое и таинственное.

Однако, это было далеко не всё чудесное, что произошло в том необычном месте концентрации чудес. После моего стояния в длинной очереди к мощам Серафима Саровского, во время которого я, как и завещал преподобный, молился ему как живому — блеснуло нечто явное, нечто яркое, похожее на молнию, которую видел только я.

Когда я, усталый от людской толчеи и противно ворчливый, с помощью Майора протолкался к выходу, вышел на площадь перед громадой Троицкого собора… Огляделся, ослепленный ярким солнцем, опустил глаза, затем поднял — мне навстречу шла, нет плыла, нет медленно летела, как сказочная лебедь — моя маленькая большая Любовь! Видимо и она пребывала в необычном состоянии, потому что за руку её вёл дядя Юра. Нет, не было воплей радости, обнимашек-целовашек — в таком чудесном месте это неприемлемо. Дядя Юра вместе с Майором учтиво скрылись из нашего поля зрения, с нашего поля, залитого ярким солнцем — и мы с Любой остались одни. Она опустила глаза, она меня стеснялась, мне показалось на миг, будто отшатнулась от меня. Мы молчали, не замечая веселой толпы вокруг, монахинь в черном одеянии, трудниц, копающихся в цветочной земле — никого и ничего. Но в том молчании было столько светлой радости. Это походило на светлый сон наяву.

Нас, как невменяемых, отвели в гостиницу, потом Майор кормил нас удивительно вкусной кашей. Потом оказались на Канавке, где прошли молитвенным ходом с четками в руках, потом… Оказались в соборе, я исповедался первым у неизвестного священника, а потом произошло следующее маленькое чудо. Верней, у Любы.

Обычно она стояла в соборе безучастной, смотрела под ноги, всего стеснялась, часто хватала меня за руку, шепотом извинялась, затихала. Я монотонно, даже с несколько холодным безучастием молился о мире в душе… И вот оно, пришло нежданное чудо: Люба подняла голову, нервно поправила платок на голове и стала протискиваться сквозь густую толчею к священнику, только что появившемуся в храме. К его сутулой фигуре сразу выстроилась очередь. Я продолжил стоять в своей очереди исповедников, издалека наблюдая за Любой, продолжая свою теплохладную молитву. Моя исповедница минуты три постояла у согбенного батюшки, отошла и, увидев мой взмах руки, весело кивнула и протолкалась ко мне.

— Это было нечто потрясающее! — громко прошептала она. — Тот батюшка меня вылечил. Понимаешь, совсем вылечил!

— Вот этот сутулый батька! — удивился я. — Да откуда он вообще взялся? Что-то раньше я его тут не видел.

— Пока я стояла в очереди, от женщины, что за мной, услышала, что он из кавказских отшельников, схимник, монах и священник. — Она по-прежнему сияла. — Я почти ничего не запомнила, о чем он спрашивал и что я отвечала, но!.. Даже не знаю, как сказать… Мне показалось — только, пожалуйста, не смейся — он будто пальцами выдергивал у меня из души каких-то страшных уродцев, похожих на пиявок и пауков… Мерзкие такие, черные… А он так смело выдергивал их и отбрасывал в сторону. Они там словно растворялись как дым. А я отошла от него вся такая легкая, чистая, будто из бани.

— Со стороны это выглядело так, будто он легонько похлопывал тебя ладонью по лбу и шептал молитву.

— Значит, ты все видел! — Вскрикнула она возбужденно, да так громко, что люди вокруг зашикали на нас. Она смущенно прикрыла рот рукой. — Что, вот так просто, ладошкой по лбу? Невероятно! Как это называется? Экзерсис? Ничего себе!

— Почему ты меня к нему не взяла? — проворчал я обиженно.

— Ой, прости, меня будто кто-то взял за руку и повел к нему. Я же его впервые увидела и ничего о нем не знала. Я ничего не видела кроме его сутулой спины и седых волос под монашеской шапочкой. Прости, пожалуйста, я о тебе в ту минуту совсем не подумала. Да и вообще ни о чем не думала, просто пошла и… вот…

— Значит, так надо было, — рассудил я. — Значит, Господь того монаха и тебя свел в одном месте и в одно время для твоего излечения. Поздравляю, с тобой произошло настоящее чудо. — Я глянул туда, где принимал исповедь кавказский священник, но его уже и след простыл. — Да он уже исчез! Наверное, принял исповедь у своих и в алтарь ушел.

— Как хорошо, что я успела! Как хорошо он меня ладошкой по лбу похлопал! Я просто счастлива.

— Это заметно, — кивнул я, скрывая улыбку. — Однако вон уже и причастие начинается. Пойдем. Не забудь ручки крестообразно сложить на груди. Пристраивайся за мной, я пойду вперед как ледокол.

Пока стоял в очереди причастников, пока причащался, запивал теплотой просфору, пока выбирались из толчеи в более-менее спокойное место в храме, сердце радостно выстукивало благодарственную молитву. И в те минуты подлинного счастья благодарение вовсе не казалось теплохладным! Ни мне ни моей маленькой большой Любови. Со ступеней огромного белого собора мы не сходили — плыли над землей как лебединая пара на белых крылах, которая как известно верна друг другу до смерти.

Потом произошло венчание, когда мы с золотыми венцами над головами стояли в столбе солнечного света. Мы снова и снова погружались в состояние необычное, сверхъестественное. Если честно, мало что помню, разве только то, что все время нас водили за руки, то ли люди, то ли священники, то ли ангелы — а может и все разом.

А потом… да, сынок, потом случилось еще одно чудо, перевернувшее мою, нашу жизнь — светлой, звездной ночью любви мы с твоей мамой зачали тебя. О том, что произошло после, я тебе много раз рассказывал. Но это было здорово — у меня появился наследник, крошечный мальчик неправдоподобно красивый, улыбающийся, веселый маленький мужчина. И мы все вернулись домой — мама Люба, я, твой отец, беглая твоя сестрица, присмиревшая, тихая и еще бабушка… У тебя появился воспитатель в звании майора, который зорко следил за тобой во время моих командировок. И после роковых испытаний мы все стали одной дружной семьей.