Моя геройская академия. Цена идеала

Глава 1. Над Гаронной без перемен

«На свете счастья нет, но есть покой и воля. Давно завидная мечтается мне доля – Давно, усталый раб, замыслил я побег…»

— А. С. Пушкин, «Пора, мой друг, пора!..»

***

Январская Тулуза воистину была волшебной. Привычной зимы здесь не было: снег считался явлением редким, почти неприлично праздничным, и потому воспринимался не как погода, а как маленькое, случайно забредшее в город чудо. В этот день чуда не случилось. Город не был белым — он был серым, мокрым и кирпично-розовым. Дождь темнил стены старых домов, над Гаронной висел туман, а холод пробирался не морозом, а влажностью, цепляясь за пальто, шарфы, перчатки и голые ветви платанов.

Утро начиналось с влажного камня, запаха кофе, тёплого хлеба и оранжевых крыш, над которыми лениво ползли низкие облака. Гаронна несла мутную зимнюю воду, уличные трамваи скользили по рельсам почти бесшумно, а на фасадах старых зданий электронные таблички мягко напоминали прохожим о важности сохранения общественного порядка. Эти напоминания давно стали частью городского пейзажа — такой же привычной, как вывески булочных, камеры на перекрёстках и полицейские дроны, зависавшие над оживлёнными улицами с безразличием механических чаек.

Мишель сидел у окна автомобиля и смотрел, как город просыпается. За стеклом проплывали терракотовые фасады, арочные окна, мокрые тротуары, школьники в одинаковых формах и люди, спешившие по своим делам с тем хмурым достоинством, которое появлялось у тулузцев всякий раз, когда небо решало быть особенно низким. У входа в метро женщина с мутационной причудой — тонкими прозрачными плавниками вдоль шеи — спорила с автоматом оплаты, вероятно, тот в очередной раз завис и не признал её проездной. Рядом пожилой мужчина держал за руку мальчика, у которого от волнения над волосами потрескивали крошечные искры.

Обычный город. Обычные люди. Обычное утро.

— Месье де Ревель, мадемуазель де Ревель, мы почти приехали, — сказал водитель.

— Я вижу, месье Бонне, — одновременно ответили два голоса.

Мишель лишь вздохнул и посмотрел налево, где с самодовольной улыбкой сидела девушка, до ужаса похожая на него. Изабелла де Ревель выглядела так, будто весь этот небольшой синхронный фарс был заранее спланирован ею одной, хотя Мишель прекрасно знал: нет, просто они снова сделали это случайно. Одинаковые черты лица, одинаковый взгляд, одинаковая привычка отвечать слишком быстро и слишком уверенно — иногда родство становилось не тёплой семейной деталью, а маленьким бытовым проклятием.

— Не смотри на меня так, — сказала Изабелла, даже не повернув головы. — Это был красивый момент близнецового единства.

— Во-первых, такого слова не существует. Во-вторых, это был повод напомнить, что ты слишком часто говоришь одновременно со мной.

— Или ты со мной, кто знает?

— Разумеется. Как я мог забыть, что мир вращается вокруг тебя.

Изабелла улыбнулась шире, поправляя воротник школьной формы. В отражении стекла она выглядела почти как его копия, только мягче, изящнее и куда довольнее собой. Мишель, напротив, сидел ровно, с тем выражением лица, которое учителя в лицее обычно называли «вежливым вниманием», а одноклассники — «презрением ко всему живому». На самом деле он просто не любил утро, влажный холод и необходимость ехать в школу, когда куда приятнее было бы остаться дома и желательно без ненужных людей.

Автомобиль свернул с широкой улицы на более тихую, где старые дома постепенно уступали место высоким оградам, ухоженным деревьям и строгим фасадам частных учреждений. Здесь город звучал иначе: меньше голосов, меньше трамваев, меньше случайного шума. На углу двое учеников в форме Частного лицея Сен-Аврельен торопливо перебегали через дорогу, прикрываясь одним зонтом; у одного из них из-под рукавов выглядывали тонкие хитиновые пластины, блестевшие от воды.

— Опоздают, — лениво заметила Изабелла.

— На три минуты, — сказал Мишель.

— На четыре. Ты не учёл охрану у ворот.

— Я учёл. Ты не учла, что мадам Дюваль сегодня дежурит у входа. Она снисходительна к тем, кто приходит к ней попить кофе после занятий.

Изабелла на секунду задумалась, затем кивнула с видом человека, вынужденного признать чужую правоту как личное оскорбление. Вскоре за влажной линией деревьев показались ворота лицея. Высокие, тёмные, с гербом учебного заведения и встроенными сканерами, они выглядели скорее как вход в старую резиденцию, чем в школу. За оградой тянулся внутренний двор с аккуратно подстриженными платанами, мокрой гравийной дорожкой и главным корпусом из розового кирпича, чьи окна отражали серое январское небо. Над входом мягко светилась табличка: Lycée privé Saint-Aurélien de Toulouse.

Автомобиль плавно остановился перед воротами. Сканер коротко мигнул, распознав номер, затем охранная система беззвучно пропустила машину внутрь. Мишель ещё раз посмотрел на мокрый город за оградой — на туман, крыши, серое небо и людей, оставшихся по ту сторону школьного порядка, фамильных ожиданий и очередного расписанного по минутам дня. Потом дверь автомобиля открылась, впуская внутрь влажный холод Тулузы, и Изабелла первой подалась вперёд с таким видом, будто не приехала на занятия, а явилась принимать капитуляцию.

— Ну что, месье де Ревель, — сказала она, протягивая ему руку с нарочитой торжественностью, — пойдём украшать собой французское образование?

Мишель посмотрел на её ладонь, затем на фасад лицея и позволил себе едва заметную улыбку.

— Кто-то же должен.

Мишель вышел из автомобиля, показательно не приняв протянутой руки сестры. Изабелла тут же приложила ладонь к груди с таким видом, будто он только что публично предал их многовековой род, фамильную честь и лично её тонкую душевную организацию. Впрочем, страдала она недолго: уже через секунду девушка легко спрыгнула следом и поспешила за ним, стараясь идти рядом, но ровно на полшага впереди — просто чтобы напомнить, что в любом негласном соревновании она всё ещё участвует.

Они вместе поднялись по широкой каменной лестнице к главному входу. Дождь оставлял на ступенях тёмные следы, а над дверями мягко горели латунные буквы с названием лицея. И уже в холле они разделились. Невзирая на фамилию, влияние и очевидную взаимную привязанность, их всё же определили в параллельные классы — вероятно, не без тихого педагогического умысла. Слишком много учителей считало, что де Ревелей полезно хотя бы иногда разводить по разным помещениям. Изабелла быстро заметила своих подруг у лестницы, но перед тем как уйти, театрально замедлила шаг, обернулась и грустно помахала Мишелю, будто их разлучали не до большой перемены, а на несколько трагических лет.

Мишель лишь улыбнулся краем губ и пошёл дальше. В коридоре пахло полированным деревом, бумагой, влажной шерстью пальто и дорогими духами. Ученики расходились по классам, переговаривались, смеялись, проверяли расписание на прозрачных настенных экранах. У кого-то из младших вокруг пальцев дрожали крошечные ледяные кристаллы; мальчик тут же испуганно сжал кулак, когда мимо прошёл преподаватель по праву применения причуд. Тот не сказал ни слова, только посмотрел поверх очков — и этого оказалось достаточно, чтобы кристаллы исчезли.

— Мишель! — прозвучало со стороны и он остановился.

Николь Флёр шла к нему так, будто коридор принадлежал ей, а все остальные просто получили временное разрешение пользоваться полом. Рыжевато-золотые волосы были убраны в высокий хвост, на шарфе красовалась маленькая эмблема феникса, а в глазах горело привычное выражение человека, которому скучно жить без пожара. В прямом и переносном смысле. Николь вообще обладала редким талантом входить в любое помещение с чрезвычайно поднятым и живым настроением, заполняя собой всё пространство.

За ней едва передвигая ногами плёлся вечно сонный Лоренцо Конселли — низкий, тонкий, с вечно сонным лицом и наушниками на шее. Его форма выглядела безупречно только потому, что кто-то явно заставлял её такой быть, вероятно его мать. Сам Лоренцо производил впечатление человека, который даже галстук завязывал с определенными трудностями. Не столько из-за лени, сколько из-за нежелания париться по жизни, если дело не касалось музыки. Он щёлкнул пальцами, и вокруг его голоса возникла лёгкая театральная реверберация:

— Смотрите, смотрите. Наследник явился. Публика встаёт. Камеры включены. Оркестр рыдает.

Мишель посмотрел на него с вежливым, почти ласковым презрением.

— Вообще-то я лишь один из очень многих наследников, — заметил он сухо. — Но, полагаю, вам всем удобнее делать вид, что это уже моё официальное прозвище. И, Лоренцо, если ты когда-нибудь станешь диктором, я лично профинансирую твоё увольнение. Использовать причуду без лицензии запрещено.

— Не сможешь. Я буду слишком популярен. И вообще-то у меня есть общественная лицензия, это ты со своей причудой только через два года ее получишь.

— Популярность не защищает от хорошего юриста. А у моего старика их много в долгу сидит.

— Зато защищает от скуки, — невозмутимо ответил Лоренцо и убрал реверберацию из голоса, будто выключил надоевшую мелодию. И принялся подбирать новую вариацию, чтобы звучало интереснее.

Сбоку к ним подошёл Артур Берк. Он появился тихо, как всегда: без эффектных жестов, без попытки занять пространство, без желания немедленно стать центром внимания. Светлые волосы, спокойные глаза, мягкая улыбка. Из всей троицы он меньше всего подходил к окружению лицея — и именно поэтому Мишель терпел его рядом дольше всех остальных. Артур не пытался казаться значительнее, чем был, он просто был большим и очень добрым здоровяком. И самое лучшее из его качеств — он никогда не лез с ненужными вопросами.

— Доброе утро, — сказал Артур. — Вы опять начали день с взаимных угроз?

— Это не угрозы, — сказала Николь. — Это их форма дружеского общения. Очень французская, очень богатая, очень нездоровая.

— Я бы попросил, — сухо заметил Мишель.

— Попросил бы что? — оживилась она. — Не называть тебя богатым?

— Не называть это дружеским общением.

Лоренцо тихо присвистнул.

— Жестоко. Артур, запиши: Мишель де Ревель публично отрекается от друзей. Утро вторника, свидетелей достаточно.

— Сегодня среда, — сказал Артур.

— Тем более трагично. В среду никто не готов к предательству.

Мишель хотел ответить, но в этот момент настенный экран рядом с ними мягко мигнул, обновляя расписание. Первая пара: история геройских институтов Европы. Кабинет 304. Николь скривилась так, будто ей сообщили о приговоре, Лоренцо подавил зевок, а Артур спокойно поправил ремень сумки. Мишель же задержал взгляд на строчке чуть дольше обычного. Эту дисциплину вела мадам Элоиза Рош. Женщина, честно сказать, мало заинтересованная в самой дисциплине и больше зацикленная на пространных рассуждениях.

— Ну что, наследник, — Николь хлопнула его по плечу, не слишком сильно, но достаточно уверенно, чтобы это заметили окружающие. — Пойдём слушать, как взрослые люди объясняют нам, почему система идеальна?

Мишель посмотрел на неё, затем на уходящий вдаль коридор, полный учеников, экранов, камер и чужих ожиданий.

— Разумеется, — сказал он.

И они пошли к лестнице вместе. Спустя несколько минут унылого подъёма по лестнице Николь внезапно оживилась. До этого она шла, лениво перебирая ступени, но теперь её шаг стал быстрее, а взгляд — острым и внимательным. Вид у неё стал такой, будто она только что вспомнила нечто жизненно важное.

— О, давайте сразу! — сказала она, догоняя Мишеля на следующей ступени, почти подпрыгнув, чтобы сократить расстояние. — Мне надо знать, сколько драмы планировать. Ты правда уезжаешь в Японию?

Мишель продолжил идти, не ускоряясь и не замедляясь, словно вопрос не имел к нему никакого отношения или был частью фонового шума, вроде скрипа перил или глухого эха шагов. Николь, Лоренцо и Артур двинулись рядом с ним, образовав вокруг него нечто среднее между сопровождением, конвоем и группой людей, которым явно было слишком интересно, чтобы притворяться равнодушными. Лоренцо слегка наклонился вперёд, будто боялся пропустить хоть слово, Артур держался чуть позади, но его взгляд был прикован к Мишелю, а Николь, наоборот, почти нависала сбоку, не скрывая своего нетерпения и готовности вытянуть ответ любой ценой.

— Завтра, — сказал Мишель, — я получу официальное уведомление об участии в международной программе обмена. Фактически — да. Мать рассказала мне об этом ещё ночью.

Лоренцо присвистнул.

— Тебя отправляют в Юэй? — спросила Николь.

— Да. Всё-таки самопровозглашённая лучшая геройская школа мира.

— Самопровозглашённая? — Николь фыркнула. — О них в международных образовательных комитетах спорят чаще, чем наши депутаты фигурируют в коррупционных расследованиях. А это, между прочим, очень высокая планка.

— Но реже, чем наши герои появляются на рекламных обложках, — заметил Лоренцо.

Николь тут же ткнула его локтем.

— Не помогай ему быть невыносимым.

— Я не помогаю, — невозмутимо ответил Лоренцо. — Я создаю акустическое сопровождение его врождённой невыносимости.

Мишель промолчал. Они прошли по галерее третьего этажа. За стеклянной стеной виднелся внутренний двор: ровные дорожки, подстриженные платаны, мокрые скамейки и тренировочная зона с разметкой под высоким куполом подавления выбросов. На площадке младшие ученики отрабатывали базовые упражнения под надзором преподавателя: один создавал слабый поток воздуха, едва способный сдвинуть пластиковую ленту; другая превращала кожу на предплечьях в грубую кору дерева; третий пытался удержать металлический шар в воздухе и отчаянно краснел от напряжения. Купол над ними время от времени мягко мерцал, сглаживая лишние всплески силы.

— Ты сам-то хочешь? — спросил Артур.

Вопрос прозвучал негромко, буднично, но Лоренцо и Николь сразу притихли. Вот за это Мишель иногда ненавидел Артура. Не по-настоящему. Скорее эстетически. Артур умел класть палец прямо на рану и делать вид, что всего лишь спросил о погоде. Без давления, без любопытного блеска в глазах, без желания немедленно вытащить наружу чужие сомнения. Именно поэтому его вопросы было особенно трудно игнорировать.

— Хотеть — не совсем точное слово, — ответил Мишель.

— А точное?

— Это просто полезно.

Николь закатила глаза.

— Ненавижу, когда ты так говоришь.

— Потому что это скучно? — уточнил Лоренцо.

— Потому что это звучит так, будто его вырастили не люди, а комитет по стратегическому развитию.

Мишель посмотрел на неё.

— Очень лестно. Комитет был бы польщён.

Лоренцо поднял палец, и его голос вдруг стал торжественным, глубоким и почти дикторским:

— «Дом де Ревель с гордостью сообщает, что юный Мишель де Ревель, наследник великой традиции европейского героизма, отправляется в Японию, чтобы нести свет дисциплины, благородства и слегка пугающего семейного контроля».

Николь прыснула, прикрыв рот ладонью, но смех всё равно прорвался наружу — звонкий, заразительный. Даже Артур, обычно сдержанный до каменной неподвижности, позволил себе короткую, почти незаметную улыбку, уголки его губ едва дрогнули, словно он сам удивился этому. Мишель остановился у двери аудитории, на мгновение задержавшись, и посмотрел на Лоренцо сверху вниз. Благо разница в росте позволяла: Лоренцо был среди них самым низким, ниже даже не самой высокой Николь, и всякий раз пытался компенсировать это то голосом — громким, с напускной уверенностью, — то театральными жестами, будто он выступал перед невидимой публикой, то почти преступной самоуверенностью, граничащей с дерзостью.

— «Слегка»?

— Я берегу твою репутацию.

— Не стоит. Она пережила худшее.

— Ты про тот случай, когда…

— Нет, — сказал Мишель.

— Но я ещё не уточнил.

— Именно. Мы не говорим об этом.

Николь первой разрушила короткое молчание, хлопнув ладонью по ремню своей сумки.

— Ладно. Сегодня после уроков идём в кафе. И ты рассказываешь всё, что можно рассказать без участия адвоката.

— Не знаю. Посмотрим.

— У тебя всегда «посмотрим».

— Сегодня просто не хочется никуда идти.

Николь прищурилась:

— О. Тогда точно что-то происходит.

Артур тихо добавил:

— Или он просто устал быть нормальным.

Мишель открыл дверь аудитории.

— Вы драматизируете. Всё в порядке.

Лоренцо вошёл следом и прошептал голосом трагического рассказчика:

— Так говорил каждый персонаж за пять минут до начала сюжета.

***

Аудитория 304 встретила их запахом мела, старой бумаги и тихим гулом настенных экранов. В отличие от коридоров, здесь всё выглядело почти нарочито старомодно: длинные деревянные парты, высокие окна, потемневшие книжные шкафы вдоль стен и большая доска, над которой висел прозрачный учебный дисплей. Лицей Сен-Аврельен вообще любил подобные контрасты. С одной стороны — сканеры, защитные контуры, купола подавления выбросов и электронные расписания. С другой — портреты выпускников в тяжёлых рамах, лакированное дерево и ощущение, будто любое нарушение дисциплины будет рассматриваться не как проступок, а как оскорбление цивилизации.

Мишель сел у окна, как обычно. Не потому, что любил смотреть наружу, а потому что оттуда было удобнее видеть весь класс, входную дверь и кусок внутреннего двора за стеклом. Николь рухнула на соседнее место с видом человека, которого посадили на скучную конференцию под угрозой лишения десерта. Лоренцо устроился впереди, сразу же положив наушники рядом с тетрадью, будто это был учебный инструмент. Артур сел позади Мишеля, спокойно, без лишнего шума, и достал планшет ещё до того, как прозвенел сигнал начала урока.

Класс постепенно наполнялся. Кто-то спорил о домашнем задании, кто-то пытался дописать конспект прямо перед началом пары, кто-то обсуждал новости геройских рейтингов. На местах дальнего ряда две девушки с одинаковыми заколками тихо переговаривались о конкурсе стажировок при Марсельском агентстве быстрого реагирования. На первой парте парень с мутационной причудой — тёмными роговыми пластинами на висках — осторожно полировал их салфеткой, пока его сосед листал записи по истории европейских лицензий. Всё было ровно таким, каким и должно было быть в престижном частном лицее: дорого, дисциплинированно и слегка лицемерно.

Сигнал прозвучал мягко, почти музыкально. Разговоры тут же стихли, хотя Николь, разумеется, успела договорить фразу до конца. Дверь открылась, и в аудиторию вошла мадам Элоиза Рош — преподаватель истории геройских институтов Европы, женщина лет пятидесяти с идеально уложенными седыми волосами, строгим костюмом и взглядом, который мог заставить ученика пожалеть о существовании ещё до того, как тот успевал провиниться. Её причуда, насколько знал Мишель, позволяла фиксировать ложь по микроколебаниям голоса, но в школе она почти никогда ею не пользовалась. Не было нужды.

— Доброе утро, — сказала мадам Рош.

— Доброе утро, мадам, — ответил класс почти хором.

Лоренцо произнёс это чуть ниже общей тональности, добавив фразе едва заметную траурную глубину. Николь прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Мишель не повернул головы, но отметил это движение краем зрения. Мадам Рош тоже, кажется, отметила, однако никак не отреагировала. Она прошла к кафедре, положила на неё тонкую папку и коснулась дисплея. Над доской вспыхнула тема занятия: «Геройская школа как институт государства: европейская, японская и американская модели».

Николь медленно повернулась к Мишелю. Не полностью — только глазами, но этого хватило, чтобы он понял: она едва сдерживает желание пнуть его под партой.

— Мадемуазель Флёр, — не глядя на неё, сказала мадам Рош. — Если у вас уже есть комментарий к теме, я с удовольствием выслушаю его после вводной части.

— Нет, мадам, — мгновенно ответила Николь. — Я пока только духовно готовлюсь.

— Тогда готовьтесь молча.

Лоренцо тихо выдохнул носом. Артур опустил взгляд в планшет, но уголки его губ дрогнули. Мадам Рош повернулась к классу. На дисплее появились три колонки: Европа, Япония, США. Под каждой — краткие пункты, пока ещё закрытые полупрозрачными блоками. Мишель сразу понял, к чему всё идёт. Сравнительная модель подготовки героев была одной из любимых тем мадам Рош: достаточно нейтральная, чтобы не выглядеть политической, и достаточно острая, чтобы половина класса всё равно начинала спорить.

— Система подготовки про-героев, — начала она, — никогда не существует отдельно от общества, которое её создаёт. Школа героев — это не просто место, где подростков учат красиво пользоваться причудами. Это фильтр, инструмент контроля, механизм воспроизводства элит и, в идеале, способ не допустить, чтобы талантливый ребёнок с разрушительной способностью превратился в стихийное бедствие с ученическим билетом.

На последней фразе несколько человек усмехнулись. Мишель сохранил равнодушное выражение лица. Николь, напротив, заметно оживилась.

— Европейская модель, — мадам Рош коснулась первой колонки, и под ней раскрылись пункты, — строится на лицензировании, многоступенчатом отборе и строгом разделении уровней допуска. Образовательные учреждения не просто тренируют будущих героев. Они готовят их к встраиванию в правовую, административную и профессиональную систему. И да, прежде чем кто-нибудь сделает скучающее лицо, это важнее, чем умение красиво пробить стену.

— Обидно, — прошептала Николь. — Я как раз ради стен старалась.

— Стены тоже имеют права, — так же тихо ответил Лоренцо.

— Особенно исторические, — добавил Артур.

Мишель не выдержал и едва заметно усмехнулся.

— Месье де Ревель, — сказала мадам Рош.

Он поднял взгляд.

— Раз вам весело, начнём с вас. Почему Европа не пошла по пути полной коммерциализации геройского образования, как значительная часть американской системы?

— Потому что европейская модель изначально строилась не вокруг рынка, а вокруг допуска к опасной профессиональной деятельности, — сказал Мишель ровно. — Коммерческий успех героя здесь считается следствием статуса, а не его основанием. Теоретически. Школа должна доказать, что выпускник способен действовать в рамках закона, подчиняться ограничениям, понимать пределы применения причуды и не превращать каждое столкновение в публичное шоу.

— Теоретически? — уточнила мадам Рош.

— Практика всегда грязнее учебника.

Николь довольно улыбнулась. Лоренцо беззвучно изобразил аплодисменты пальцами над партой. Мадам Рош задержала на Мишеле взгляд чуть дольше обычного, затем кивнула.

— Приемлемо. Хотя цинизм я бы рекомендовала дозировать. Он плохо сочетается с экзаменационными формулировками.

— Учту, мадам.

— Неправда, но спасибо за вежливость.

По классу прошёл тихий смешок. Мишель снова опустил взгляд к дисплею, однако теперь уже чувствовал, что разговор свернул именно туда, куда должен был свернуть. Юэй висела в воздухе ещё до того, как её название появилось на доске.

Мадам Рош раскрыла вторую колонку. Япония. Крупнее остальных пунктов стояло: «ранняя практическая специализация», «сильная школьная автономия», «высокая роль публичного символа», «героизм как национальный бренд». У нескольких учеников лица стали заметно внимательнее. Японская система казалась многим почти экзотической: строгой, яркой, опасной и удивительно свободной по европейским меркам. Там школьники, по слухам, получали куда больше пространства для практики. Там академии вроде Юэй имели почти легендарный статус. Там сама идея героя всё ещё звучала чуть романтичнее и куда менее бюрократично.

— Японская модель, — продолжила мадам Рош, — делает ставку на раннее формирование профессиональной идентичности. Школы вроде Юэй работают не только как учебные заведения, но и как символические центры. Они создают образ героя ещё до того, как ученик получает полноценную лицензию. Это даёт сильную мотивацию, высокую публичную узнаваемость и мощную внутреннюю конкуренцию. Но создаёт и риски.

— Например, риск того, что подростки начнут считать себя легендами раньше, чем научатся заполнять отчёты? — спросила Николь.

— Именно, мадемуазель Флёр. Хотя я сформулировала бы это менее приятно для подростков.

— Я старалась быть деликатной.

— Не переусердствуйте, это может вызвать подозрения.

На этот раз рассмеялись уже громче. Даже мадам Рош позволила себе слабую улыбку, прежде чем снова коснулась дисплея. На доске появились фотографии нескольких известных геройских школ: Европейская академия в Женеве, Манчестерская академия сверхсил, Неапольский институт подготовки героев, а затем — здание Юэй с характерной массивной конструкцией фасада.

Лоренцо медленно повернулся к Мишелю.

— Красивое, — прошептал он. — Выглядит как место, где тебя заставят бегать по утрам.

— Варварство, — так же тихо ответил Мишель, — месье Алькасар уже выжимает последний пот, представляю какого будет там.

— А ты же справишься?

— Я из Европы. Мы умеем страдать красиво.

Артур тихо кашлянул, скрывая улыбку.

— Месье Конселли, месье де Ревель, — сказала мадам Рош, даже не оборачиваясь. — Разговоры на заднем фоне станут куда интереснее, если вы будете вести их достаточно громко для всего класса.

— Мы обсуждали архитектуру, мадам, — сказал Лоренцо.

— Тогда обсудите её письменно. В сравнительном эссе к следующей неделе.

Лоренцо застыл. Николь закрыла лицо ладонью, но было видно, что ей прекрасно. А вернее очень хочется рассмеяться.

— Могу ли я выбрать тему сам? — осторожно спросил Лоренцо.

— Можете. «Архитектурная угроза как педагогический метод: сравнительный анализ Юэй и европейских академий».

Мишель едва заметно приподнял бровь и опустил взгляд в тетрадь, пряча усмешку. Он уже мысленно прикидывал, сколько страниц займёт «угроза» и как Лоренцо будет выкручиваться. Вероятно, в бой пойдет тяжелая артиллерия в виде парочки нейросетей. А в классе снова рассмеялись. Лоренцо приложил руку к сердцу с достоинством человека, которому только что вручили смертный приговор прямо в руки. Во внутреннем дворе младшие ученики всё ещё тренировались под куполом. Металлический шар наконец поднялся у мальчика над ладонью, продержался две секунды и с глухим стуком упал на мягкое покрытие. Преподаватель что-то сказал ему, вероятно ободряющее. Мишель не слышал слов, но видел, как мальчик кивнул и попробовал снова.

— Теперь вопрос ко всем, — сказала мадам Рош. — Что опаснее для системы подготовки героев: избыток свободы или избыток контроля?

Несколько рук поднялись почти сразу. Николь — первой, разумеется.

— Избыток контроля, — сказала она, когда мадам Рош позволила ей говорить. — Если ученик всё время действует только по инструкции, он не становится героем. Он становится сотрудником, который ждёт разрешения на вдох. В реальной ситуации нельзя каждый раз сверяться с регламентом.

— Хорошо. Контраргумент?

Руку подняла девушка с дальнего ряда, Камилла Дюпон, обладательница мутационной причуды, из-за которой её кожа имела лёгкий фарфоровый блеск и почти кукольную гладкость, всегда безупречная, всегда собранная и всегда готовая говорить так, будто уже сидит на заседании комиссии.

— Избыток свободы опаснее. Особенно при сильных причудах. Подростки переоценивают себя, а общество потом платит за их ошибки. Контроль нужен не для подавления, а для предотвращения катастроф.

— Месье Берк? — спросила мадам Рош.

Артур поднял глаза от планшета. Он не тянул руку, но преподаватели часто спрашивали. У него практически никогда не было своего веского мнения, но он очень умело подытоживал итоги дискуссии. За это его особенно любила мадам Рош, у которой единственной он получал «отлично» всегда.

— Опасны оба варианта, — сказал он спокойно. — Свобода без контроля превращает героя в угрозу. Контроль без свободы делает его бесполезным там, где решение нужно принять быстрее, чем придёт разрешение. Вопрос не в том, чего должно быть больше. Вопрос в том, кто и когда решает, что важнее.

В аудитории на мгновение стало тихо. Это была одна из тех фраз Артура, после которых казалось, что он не сказал ничего особенно резкого, но почему-то всем стало немного неудобно.

— Точно, — сказала мадам Рош с оттенком гордости, присущим убеждённому европейскому патриоту. — И именно поэтому школы героев являются политическими институтами, даже если делают вид, что просто обучают детей первой помощи, истории права и эффектным посадкам после прыжка с высоты. И, разумеется, европейские школы героев — лучшие в мире, несравненные по уровню подготовки и духу.

Мишелю на секунду показалось, что мадам Рош была готова отдать честь флагу Федеративного Европейского Союза, висевшего сразу под потолком. Но этого к счастью или сожалению не произошло.

Николь подняла руку снова.

— Мадам, а можно официально записать, что эффектная посадка всё-таки входит в программу?

— Можно. В раздел «бесполезное тщеславие, повышающее риск травм колена».

— Жестоко.

— Зато доказательно.

Урок продолжился. Мадам Рош говорила о том, как разные страны определяют границу между учеником, стажёром и почти-героем; почему европейские школы так долго держат студентов в теории; почему японские академии позволяют себе больше публичной практики; почему американская система одновременно восхищает и пугает европейских регуляторов. На доске сменялись схемы, даты, портреты министров, фотографии выпускных экзаменов и диаграммы допуска к применению причуд. Николь честно пыталась слушать минут десять, потом начала рисовать на полях тетради маленького феникса. Лоренцо делал вид, что конспектирует, хотя на деле записывал мелодии. Артур писал аккуратно и много. Мишель запоминал без особого усилия, но почти не записывал — не из-за лени или тщеславия, а просто потому, что из-за своей причуды привык не напрягаться больше необходимого.

В какой-то момент мадам Рош остановилась у доски и снова посмотрела на класс.

— Международные программы обмена существуют не для украшения школьных отчётов, — сказала она. — Их задача — столкнуть ученика с иной системой до того, как он решит, будто его собственная является естественным законом мироздания. Для одних это шанс увидеть свободу. Для других — дисциплину. Для третьих — понять, что престиж семьи, школы или страны не заменяет личной пригодности.

Эта фраза была обращена ко всем. Но мадам Рош со знающим взглядом посмотрела на Мишеля. Конечно она знает о программе обмена, пока ученики не понимают странной паузы. Мишель повел плечами и наклонил голову в бок.

— Вы хотите, чтобы я прокомментировал, мадам?

— Только если вам есть что сказать.

— Международный обмен не делает ученика пригодным. Он лишь помещает его в среду, где прежние преимущества хуже работают. Если после этого от человека что-то остаётся, вероятно, это и можно считать личной пригодностью.

Мадам Рош некоторое время молчала. Затем кивнула.

— Хорошая формулировка. Запишите её.

Сигнал окончания урока прозвучал неожиданно мягко, как будто сама школа стыдилась прерывать мадам Рош. Дисплей погас, оставив на доске только отражение серого света из окон. Ученики начали собирать вещи, задвигать стулья, переговариваться уже свободнее. Николь первой вскочила с места, Лоренцо медленно поднялся так, будто его заставляли покидать смертное ложе, Артур аккуратно закрыл планшет.

— Домашнее задание, — сказала мадам Рош, и класс тут же издал общий приглушённый стон. — Тихо! Краткое сравнительное эссе: «Какая модель подготовки героев лучше отвечает кризисам современного общества?». Две страницы. Без героических лозунгов, без романтических фантазий о свободе и без фраз вроде «всё зависит от человека». Всё всегда зависит от человека. Именно поэтому нам и нужны институты. И если я увижу у кого-то неуважение к нашей модели, я буду очень придирчива с вопросами.

Николь наклонилась к Мишелю.

— Я напишу, что лучшая модель — та, где меньше домашки.

— Это будет последнее эссе в твоей академической биографии. Причем навсегда.

— Зато честно.

— Ужас какой.

Мишель убрал свои вещи в сумку, но не сразу поднялся. Его смартфон коротко мигнул. На экране появилось уведомление без звука: «После занятий — домой к пяти. Не задерживайся. Передай это сестре. Мама». Ни приветствия, ни пояснений, ни лишних слов. В этом тоже была вся его мать: если разговор был важным, она не тратила символы на мягкость. Хотя вероятнее она вспомнила про сообщение посреди своей геройской работы.

Николь заметила его взгляд.

— Семейные дела? — спросила она уже тише.

Мишель погасил экран.

— Семейные дела.

Лоренцо сложил руки на груди.

— Звучит как название главы, в которой никому не весело.

— Идём, — сказал Мишель, поднимаясь. — Следующий урок сам себя не переживёт.

— Вот, — Николь указала на него пальцем. — Именно за это я и говорю: тебя нельзя отпускать в Японию без надзора. Ты там начнёшь заражать людей европейской тоской.

— Я постараюсь быть осторожным.

— Нет, — сказал Лоренцо голосом диктора чрезвычайных новостей. — Он уже начал.

И на этот раз даже Мишель улыбнулся чуть заметнее, прежде чем выйти из аудитории вслед за остальными.

***

После занятий дождь наконец перестал идти. Тулуза блестела мокрой плиткой, стеклом витрин и лужами у трамвайных путей. Воздух был прохладным, но не злым. В такой погоде город казался старше, чем был на самом деле: будто все эти дроны, экраны и героические рекламные баннеры были временными украшениями на теле чего-то древнего и равнодушного.

Николь всё-таки утащила их в кафе недалеко от площади Капитолия. Перед этим Мишель успел выхватить сестру из компании её подружек и передать сообщение матери. Изабелла, как прилежная сестра-близнец, тут же попыталась навязаться с ними — исключительно из чувства семейного долга, разумеется, а вовсе не потому, что ей было любопытно, о чём именно они будут говорить без неё. Однако подруги оперативно утащили её за собой, и последнее, что Мишель увидел, — это её возмущённое лицо за чужими плечами и выразительный жест, обещавший ему очень долгую вечернюю претензию.

Кафе оказалось небольшим, тёплым и слишком популярным для места, куда Николь якобы зашла «просто на минутку». За окнами мокро сияла площадь, внутри пахло кофе, корицей, горячим шоколадом и свежей выпечкой. На стенах висели старые фотографии Капитолия, перемежавшиеся с тонкими прозрачными панелями меню. В углу негромко играла музыка, а у стойки мужчина с мутационной причудой — четырьмя длинными пальцами на каждой руке — ловко раскладывал пирожные по витрине с такой скоростью, будто занимался этим всю жизнь и ещё немного в прошлой.

— У тебя семейные дела в пять, — сказала Николь, ставя перед Мишелем чашку кофе. — Сейчас только три. Два часа свободы. Часик на друзей потратить сможешь, часик на себя. И вот, ты почти человек.

— Благодарю за щедрость.

— Не благодари. Я ещё не решила, брать ли с тебя плату.

— Возьми моральное удовлетворение, — предложил Лоренцо, устраиваясь на стуле рядом с окном. — Оно ничего не стоит, зато звучит прилично.

— Моральное удовлетворение плохо сочетается с круассанами. Как известно, круассаны придумал люди без души.

— Тогда бери круассаны, — сказал Артур и без лишних слов подвинул к ней тарелку.

Николь посмотрела на него с подозрением.

— Ты сейчас был добрым или пытаешься меня обезоружить?

— Я купил четыре. Если ты съешь один, останется три. По одному на каждого. Если нет, то мне же на один больше.

— Чудовищная математика, — сказала она, но круассан взяла.

Мишель обхватил чашку ладонями. Кофе был горячим, крепким и достаточно горьким, чтобы примирить его с реальностью на ближайшие десять минут. Не то, чтобы он не любил сладкое, просто по его мнению именно кофе не имел права быть сладким. Он сел спиной к стене, лицом к окну и двери одновременно — привычка, которую Николь называла паранойей, а Артур, куда мягче, наблюдательностью. Лоренцо тем временем лениво водил пальцем по краю стакана с водой, заставляя звук тонко вибрировать. Почти неслышно. Почти не раздражающе.

Снаружи по площади прошла группа иностранных туристов. Они двигались плотной кучкой, останавливаясь перед каждым фасадом, будто боялись пропустить хоть один мокрый кирпич. За ними следовал полицейский дрон: не навязчиво, но достаточно близко, чтобы все помнили о его присутствии. На большом экране над зданием муниципального центра крутили социальный ролик о безопасном использовании причуд. Мальчик лет десяти в кадре случайно разбивал вазу крошечной ударной волной, после чего улыбчивая женщина объясняла, как важно вовремя обратиться в школьную службу контроля за помощью специалистов.

— Обожаю эти ролики, — сказала Николь, глядя в окно. — Всегда так мило. «Ваш ребёнок случайно разрушил имущество? Не паникуйте. Просто заполните форму, обратитесь к специалисту и постарайтесь, чтобы он не вырос угрозой общественному порядку».

— Очень полезный совет, — заметил Мишель. — Многим родителям стоило бы начать с него.

— Тебя в здании Министерства внутренних дел родили? Ты сейчас говоришь как брошюра министерства.

— Брошюры министерства редко бывают неправы. Они просто невыносимо написаны.

Лоренцо щёлкнул пальцами, и его голос на секунду стал мягким, рекламным, почти материнским:

— «Дорогие родители, помните: неконтролируемый выброс причуды сегодня — административный штраф завтра, а стабилизационный центр послезавтра».

— Прекрати, — Николь закашлялась от смеха. — Я почти подавилась.

— Юридически это будет твоя вина, — сказал Мишель.

— Юридически ты ужасен.

— Социально тоже, — добавил Лоренцо. — Но мы терпим.

— Говори за себя, — сказала Николь. — Я собираю материал для мемуаров под рабочим названием: «Как я почти всё поняла, но не вовремя передумала».

— Передумала насчет чего? — не понял шутки Мишель и вопросительно поднял бровь.

— Насчет дружбы с тобой, — Николь показала язык.

Артур улыбнулся и отпил чай, задержав чашку у губ чуть дольше, чем нужно, словно смакуя не столько вкус, сколько сам момент передышки. Из всех четверых он единственный выглядел так, будто действительно пришёл в кафе отдохнуть, а не продолжить спор в более удобной обстановке. Он сидел чуть боком к окну, не развалившись, но и не напряжённо — в позе человека, который привык держать себя под контролем, даже когда расслабляется. Время от времени он поглядывал на площадь.

— Так, — Николь поставила локти на стол и наклонилась к Мишелю. — Вернёмся к главному. Япония. Что ты о ней знаешь, кроме того, что там Юэй, гора Фудзи и эта их одержимость школьной формой, будто без неё жизнь просто не складывается?

— Достаточно, чтобы не выглядеть полным идиотом.

— То есть недостаточно.

— Я сказал именно то, что хотел сказать.

Лоренцо поднял палец.

— Вопрос важнее: ты язык знаешь?

— Нет.

Николь замерла.

— Как это — нет?

— Вот так. Не знаю.

— И тебя отправляют в Японию?

— Мне выдадут автоматический переводчик, — сказал Мишель. — И ещё будет ускоренный курс японского.

— То есть ты будешь просто обязан учить ещё один язык? — уточнила Николь.

— Да. Хотя это не первый, — спокойно ответил он.

Лоренцо усмехнулся:

— Он уже говорит на нескольких. Французский, английский…

— И немецкий, — добавил Мишель.

Николь некоторое время смотрела на него, затем покачала головой.

— Иногда я понимаю, почему людям не нравятся аристократы.

— Сказала та, у которой брат входит в топ героев Европы.

— Агх… как же я тебя ненавижу.

За окном трамвай мягко прошёл вдоль площади, разрезав отражения в лужах жёлтыми полосами света. У остановки пожилая женщина в тёмном пальто поправляла капюшон девочке, а та пыталась поймать пальцами капли, скатывавшиеся с края навеса. Чуть дальше у витрины книжного магазина двое студентов спорили, размахивая стаканчиками кофе, что-то про философскую жизнь. Один из них от волнения менял цвет волос — от каштанового к ярко-синему и обратно. Полицейский дрон медленно повернул корпус, просканировал поток людей и снова двинулся вдоль фасадов.

— А если серьёзно, — сказала Николь уже тише. — Ты уезжаешь на год?

— Так предполагается.

— И тебя это устраивает?

Мишель посмотрел на кофе. На поверхности дрожало отражение окна, площади и тонкой полосы серого неба.

— Это возможность.

— Я не спрашивала, что написали бы в рекламном буклете.

— Николь.

— Что? — Она пожала плечами. — Ты весь день отвечаешь так, будто тебя слушает комиссия по оценке пригодности. Здесь только мы. Лоренцо, который превратит любую твою фразу в трагический монолог, Артур, который всё равно поймёт больше, чем ты скажешь, и я, которая буду драматизировать в любом случае. Можешь хотя бы один раз ответить нормально.

Лоренцо прижал ладонь к груди.

— Я тронут точностью характеристики.

— Я не знаю, — наконец сказал Мишель.

Николь моргнула. Лоренцо перестал водить пальцем по стакану. Даже шум кафе будто на секунду стал чуть тише.

— Вот, — сказала Николь почти удовлетворённо. — Можешь же.

— Не привыкай.

— Поздно. Я уже записала это как исторический момент.

— Я не знаю, — повторил Мишель, раздражённо, словно сама фраза была ему неприятна. — Это полезно. Это престижно. Это… логично. Европейская академия никуда не исчезнет. Женева подождёт. А Юэй — хороший способ проверить, что останется от человека, если убрать привычное окружение, фамилию, связи, заранее понятные правила и людей, которые знают, как на него смотреть.

— Ты сейчас про себя или про лабораторную мышь? — спросил Лоренцо.

— Разница в том, что лабораторную мышь хотя бы жалеют. А мне от жалость хочется блевать.

Николь хмыкнула, но на этот раз не стала немедленно шутить. Она отломила кусок круассана, задумчиво покрутила его в пальцах и только потом сказала:

— Я бы испугалась.

— Ты бы устроила пожарную тревогу, произнесла речь, поссорилась с тремя преподавателями и через неделю стала бы любимицей всего класса, как и всегда.

— Ну, во-первых, не через неделю, а через три дня.

— Разумеется.

— А во-вторых… да. Но всё равно испугалась бы. Вы ведь помните что было когда мы только встретились.

Мишель посмотрел на неё внимательнее. Николь редко признавала страх прямо. Обычно она переодевала его в азарт, раздражение или желание немедленно что-нибудь поджечь. В этом они, пожалуй, были похожи: оба предпочитали не давать чувствам их настоящие имена.

— Учту, — сказал он.

— Что именно?

— Что если мне станет страшно, я могу представить, как ты устраиваешь пожарную тревогу в Юэй.

Лоренцо кивнул.

— Терапевтически полезный образ.

— Международно опасный, — добавил Артур.

— Зато запоминающийся, — Николь довольно улыбнулась и наконец съела кусок круассана.

По площади прокатился влажный порыв ветра. Люди у остановки плотнее запахнули пальто. На экране закончился ролик о школьной службе контроля, и вместо него появилось объявление муниципалитета: «Безопасное и честное использование причуд — общее дело города». Под надписью сменялись лица улыбающихся горожан, героев местного патруля и чиновников, слишком хорошо освещённых, чтобы выглядеть живыми. Мишель поймал себя на том, что смотрит не на экран, а на мокрую плитку под ним. На тонкие швы между каменными плитами. На то, как вода собирается в углублениях и дрожит от каждого проходящего трамвая.

— Кстати, — сказал Лоренцо, наклоняясь к столу. — Если ты уезжаешь, нам нужно составить список вещей, которые ты обязан сделать перед отъездом.

— Нет.

— Он даже не услышал список! — возмутилась Николь.

— Я услышал слово «обязан».

— Пункт первый, — Лоренцо загнул палец. — Написать нам драматичное прощальное письмо.

— Откажусь. Драмы в моей жизни хватает.

— Пункт второй: оставить Николь что-нибудь ценное в память.

— Она сама украдёт.

— Не украду, а сохраню без твоего согласия, — поправила Николь.

— Пункт третий, — продолжил Лоренцо, не сбиваясь. — Научить Артура смотреть на людей с таким видом, будто они неправильно существуют и тем самым спровоцировать их поменяться… Николь, это ты придумала?

Артур поднял брови.

— Мне кажется, это не мой стиль.

— Именно поэтому обучение будет сложным.

— Пункт четвёртый, — вмешалась Николь. — Один нормальный вечер без семейных дел, расписаний, подготовки и будущего величия.

Мишель хотел ответить привычной колкостью, но не успел. Его смартфон коротко мигнул. Он взглянул на экран. Сообщение от Изабеллы развернулось длинной строкой: «Мама уже вернулась, но пока еще в геройском костюме. Ходит по гостиной, делает вид, что ищет что-то важное, хотя на самом деле просто собирается с мыслями. Вероятность лекции: высокая. Я бы сказала, что это её любимый жанр». Следом пришло второе сообщение, чуть короче, но с заметной паузой перед отправкой: «Я сказала, что ты с друзьями. Она кивнула и сказала: „Пусть не опаздывает“. Это почти благословение. Или, по крайней мере, его максимально допустимая версия. Возможно она сейчас пойдет на патруль».

Мишель погасил экран.

— Что там? — спросила Николь.

— Сестра подтверждает, что я живу в драме.

— Мы это и без неё знали.

Снаружи площадь продолжала жить своим обычным послеучебным, послерабочим, послездождевым ритмом. Люди выходили из магазинов, раскрывали и закрывали зонты уже без особой необходимости, фотографировали мокрый фасад Капитолия, ждали трамвай, ругались с навигационными киосками и обходили лужи так, будто это была личная дуэль с городом. Уличный музыкант под навесом пробовал настроить старую скрипку; звук получался тонкий, жалобный и всё время срывался из-за влажности струн. Полицейский дрон завис над краем площади, затем медленно поплыл дальше.

— Знаешь, что самое раздражающее? — сказала Николь, глядя на Мишеля поверх чашки. — Ты ведь правда будешь там хорошо смотреться.

— В Японии?

— В чужой школе. Среди людей, которые ещё не знают, как именно на тебя реагировать. Ты будешь ходить со своим лицом «я вежлив, но вы все временное неудобство», и они решат, что это загадочность.

— Это не загадочность.

— Вот именно. Мы знаем что ты просто сноб, но наш сноб. Они — нет.

Лоренцо задумчиво кивнул.

— А потом через неделю кто-нибудь поймёт, что это не образ, и будет уже поздно.

— Для кого? — спросил Мишель.

— Для всех.

Артур посмотрел в окно. Там у края трамвайных путей остановился мужчина в сером пальто. Он стоял неподвижно среди общего движения, опустив голову, будто пытался рассмотреть что-то у себя под ногами. Мимо прошла женщина с пакетом из кондитерской, за ней пробежал мальчик, таща за собой школьный рюкзак на колёсиках. Мужчина не двинулся.

— Артур? — тихо спросил Мишель.

Тот моргнул и снова посмотрел на стол.

— Ничего. Показалось.

Николь тут же повернулась к окну.

— Что показалось?

— Ничего, — повторил Артур. — Просто человек странно стоял.

— В Тулузе после дождя все стоят странно. Город еще красивее и все останавливаются поглазеть.

Мишель всё же бросил взгляд на площадь. Мужчина в сером пальто уже исчез за группой прохожих. Возможно, ушёл. Возможно, просто смешался с людьми. Ничего особенного не происходило. Дрон продолжал патруль. Экран продолжал улыбаться муниципальными лицами. Трамвай звякнул на повороте. Скрипач под навесом наконец взял чистую ноту и тут же испортил следующую.

Разговор вернулся сам собой. Николь начала строить нелепые предположения о японских одноклассниках Мишеля, Лоренцо озвучивал их разными голосами, Артур иногда вставлял короткие комментарии, от которых вся чушь внезапно становилась почти правдоподобной. Мишель отвечал меньше, чем остальные, но слушал. Иногда усмехался. Иногда позволял себе слишком честно думать, что, возможно, будет скучать по этому шуму больше, чем собирался признавать.

На площади тем временем туристы остановились возле большого экрана и начали фотографироваться на фоне социальной рекламы. Один из них поскользнулся у края лужи, но удержался, рассмеялся и поклонился спутникам, будто это было частью представления. У остановки трамвая женщина с коляской спорила с электронным расписанием, требуя объяснить, почему ближайший рейс задержан на семь минут. Дрон опустился ниже, просканировал скопление людей и снова поднялся. Всё было обыденно. Почти скучно. Так обычно и выглядели минуты до того, как город переставал быть обычным.

Артур вдруг повернул голову к окну. Его лицо изменилось первым. Потом изменился звук площади. Сначала исчезла обычная городская смесь голосов, шагов, транспорта и далёких сигналов. Затем раздался резкий треск — сухой, каменный, неприятный. Будто кто-то огромный сжал в кулаке старую стену. Люди снаружи остановились. Второй треск был громче. Плитка у края площади вспучилась, пошла сетью белых линий и вдруг осыпалась внутрь самой себя. Не провалилась, не взорвалась — именно рассыпалась, превращаясь в серую каменную крошку. Женщина вскрикнула, поскользнулась на гравии, мужчина рядом попытался её удержать, но бордюр под его ногой тоже распался в пыль.

— Что за… — начал Лоренцо.

Третий треск ударил по фасаду соседнего здания. Штукатурка осыпалась широким пластом, словно старая кожа, не выдержавшая напряжения. Сначала треснула тонкая линия, почти незаметная, но через мгновение она разошлась, и кусок стены с глухим хрустом отвалился, обнажив потемневшие кирпичи. За ним посыпались осколки — мелкие, острые, они сыпались вниз, звеня и отскакивая от асфальта, поднимая облачко пыли. Воздух наполнился сухим запахом извести и сырости.

Кто-то закричал — резко, испуганно, будто этот звук вырвался сам по себе, раньше, чем человек успел осознать происходящее. Люди отшатнулись, кто-то прикрыл голову руками, кто-то замер, не в силах сдвинуться с места. Полицейский дрон резко снизился, его корпус дернулся, стабилизаторы зажужжали громче, пытаясь удержать равновесие в поднявшейся пыли. Он мигнул красным — коротко, тревожно — и выдал металлическим, лишённым эмоций голосом:

— Граждане, сохраняйте спокойствие. Покиньте площадь по обозначенным маршрутам. Не применяйте причуды без необходимости.

На площади, в центре растущего облака пыли, стоял мужчина в серой рабочей куртке. Ткань на плечах была потёрта, на рукавах виднелись следы цемента и старой краски, словно он только что вышел со стройки или из мастерской. Лицо закрывал строительный респиратор, но даже сквозь него было видно, как тяжело он дышит — грудь под курткой поднималась и опускалась рывками. Глаза были красные — то ли от пыли, которая щипала и сушила слизистую, то ли от злости. Вокруг него люди уже начали отступать, кто-то прикрывал лицо руками, кто-то снимал происходящее на телефон, не до конца понимая, что именно происходит. Воздух дрожал от напряжения, будто перед грозой.

Он медленно поднял руку и прижал ладонь к каменной тумбе у входа в муниципальное здание — старой, потемневшей от времени, с выбитыми на ней буквами. На мгновение всё замерло. Затем по поверхности камня побежали тонкие трещины, сначала едва заметные, как паутина, но с каждой секундой они становились глубже и шире. Тумба задрожала, словно внутри неё что-то проснулось и пыталось вырваться наружу. Раздался глухой треск. Камень не выдержал — он раскололся, а затем распался на острые осколки, которые с грохотом осыпались на плитку площади, поднимая новую волну пыли.

— Грануляция, — тихо сказал Мишель.

Николь уже вскочила.

— Ты его знаешь?

— Нет. Причуду вижу.

Мужчина схватил металлический кейс, который до этого лежал у ног охранника муниципального центра, и бросился к улице. Его пальцы сжались на холодной ручке так резко, будто он боялся, что кейс исчезнет, если отпустит хоть на секунду. Охранник попытался подняться, но плитка под ним превратилась в скользящий слой гравия — мелкие камешки перекатывались под ладонями, не давая опоры. Он выругался, пытаясь зацепиться за край ступени, но только сильнее съехал вниз.

Люди побежали. Кто-то закричал, кто-то просто молча рванул прочь, толкая других плечами. Воздух наполнился гулом паники — быстрые шаги, звон разбитого стекла, обрывки голосов. И в этот момент часть фасада над входом не выдержала. Сначала раздался сухой треск, будто ломалась старая доска, затем каменная облицовка сорвалась вниз. Пыль взметнулась вверх, закрывая обзор. Прямо на женщину с ребёнком.

Она даже не успела закричать — только прижала малыша к груди, инстинктивно закрывая его собой.

Мишель даже не подумал. Синий свет вспыхнул вокруг его глаз — резкий, холодный, почти болезненный. В висках ударило, как от внезапного перепада давления. Стекло кафе дрогнуло, по нему пробежала тонкая сеть вибраций. Воздух словно сгустился, стал плотнее, тяжелее. Обломки остановились в воздухе в полутора метрах над головами людей. Камни зависли, как будто наткнулись на невидимую стену. Несколько кусков дёрнулись, пытаясь сорваться дальше по инерции, но синий ореол сжал их крепче, удерживая на месте с тихим, почти неслышным напряжением. Пыль зависла вместе с ними, образуя мутное облако, сквозь которое пробивался холодный свет.

Женщина с ребёнком замерла под нависшей каменной массой, не сразу поняв, почему ещё жива. Её дыхание сбилось, руки дрожали, но она не двигалась — будто любое движение могло разрушить это хрупкое равновесие. Ребёнок тихо всхлипнул, уткнувшись ей в плечо.

— Николь, левый сектор. Вытаскивай тех, кто упал. Лоренцо, глуши панику и дай направление к выходу. Артур, с пострадавшими. Быстро.

Николь бросила на него взгляд.

— Мы тебе не стажёры.

— Сейчас хуже. Вы свидетели.

— Невыносимый, — сказала она, и её зрачки вспыхнули золотом.

За её спиной с шипением жара раскрылись огненные перья — сначала едва заметные, как дрожащие языки пламени, пробегающие по коже, затем всё ярче и плотнее, пока не оформились в чёткие, почти материальные крылья. Это была не полная трансформация: огонь охватил только руки, плечи и часть спины, оставляя остальное тело в человеческом облике, но даже этого хватало, чтобы воздух вокруг задрожал от жара. Пламя не просто горело — оно дышало, пульсировало в такт её сердцу, отбрасывая на камни площади живые, беспокойные тени.

Она вылетела на площадь низким рывком, почти касаясь земли, словно хищная птица, сорвавшаяся с уступа. Под её движением воздух разошёлся волной, и за ней потянулся горячий след, будто сама ночь на мгновение расплавилась и не успела остыть. Холодный воздух зашипел, сталкиваясь с жаром, и на мгновение всё вокруг наполнилось запахом раскалённого камня и дыма.

И только сейчас, на секунду вынырнув из потока расчётов и команд, Мишель с неприятной ясностью вспомнил: у Николь, как и у него самого, нет ни лицензии на общественное использование причуды, ни разрешения на полёт

Лоренцо выругался себе под нос, коротко и зло, как человек, который уже понял, что всё пошло не по плану. Он снял наушники медленным, почти нарочито спокойным движением, будто отрезая себя от внешнего шума, и на секунду задержал их в руке. Затем хлопнул ладонями.

— К выходу на улицу Лафайет! — его голос разошёлся чисто, объёмно, перекрыв крики, дронов и треск камня. — Не бегите через центр! Левый проход свободен! Держитесь стены!

— Стена рассыпается! — крикнул кто-то.

— Тогда не держитесь стены! — рявкнул Лоренцо уже своим голосом. — Просто идите туда, куда я сказал!

Артур выбежал следом. Он опустился рядом с мальчиком, который сидел на пыльной плитке и захлёбывался плачем, коснулся его плеча и что-то тихо сказал. Мальчик перестал кричать почти сразу. Не потому, что стало не страшно.

Мишель вышел последним. На улице пахло мокрым камнем, пылью и горячим воздухом от крыльев Николь. Синий свет вокруг удерживаемых обломков стал ярче, когда Мишель поднял руку и медленно отвёл каменную облицовку в сторону. Он не бросил её — слишком много людей, слишком много стекла, слишком много непредсказуемых углов. Обломки тяжело поплыли над площадью и легли на свободный участок мостовой с глухим, сдержанным ударом.

Преступник оглянулся. Его взгляд скользнул по дрону, по бегущим людям, по Николь, которая вытаскивала из гравия упавшую женщину, и наконец остановился на Мишеле.

— Не подходи! — крикнул мужчина и ударил ладонью по стене муниципального здания.

Кирпич под его пальцами пошёл трещинами. Не весь фасад сразу — причуда работала от касания, жадно, но не мгновенно. Материал сначала терял связность, потом осыпался слоями, будто старел за одну секунду. По стене побежала серая полоса распада. Каменная кладка крошилась, превращаясь в песок, гравий и острые обломки.

Мишель сжал пальцы. Синий свет сорвал с фасада несколько крупных кусков раньше, чем те успели упасть на прохожих. Он удержал их, развёл в стороны, одновременно толкнув металлический уличный столб так, чтобы тот лёг поперёк пути людей и отсёк толпу от осыпающейся зоны. Голова тут же отозвалась неприятной тяжестью. Слишком много объектов. Крупные ещё терпимо. Мелочь — хуже. Мелкие камни дрожали в поле зрения, как рой серых насекомых.

— Николь! — крикнул он. — Женщина с ребёнком!

— Вижу!

Она проскользнула под зависшим облаком пыли, закрыла ребёнка собственным плечом и резко потянула женщину за руку. Та едва держалась на ногах. Под подошвами всё ещё был гравий, скользкий, подвижный, предательский. Николь выругалась, крылья за её спиной вспыхнули ярче, и горячий поток воздуха подсушил участок мостовой ровно настолько, чтобы они не упали снова.

— Мадам, бегите туда! — приказала она, указывая к голосу Лоренцо. — Не спорьте, я очень неприятная, когда меня не слушают!

Женщина не спорила.

Преступник снова бросился к боковой улице. Кейс бился о его бедро. Он бежал неровно, но быстро, каждый раз касаясь рукой ближайшей стены или тумбы, оставляя за собой полосу разрушения. Не взрыв, не ударная волна — хуже. Город под его ладонями терял форму. Бордюры превращались в щебень, плитка в пыль, углы зданий в осыпающиеся раны.

— Он режет себе путь, — сказал Артур, поднимая на руки мальчика и передавая его подбежавшему мужчине. — И отсекает преследование.

— Вижу, — ответил Мишель.

Он потянулся к кейсу. Металл дёрнулся в руке преступника. Тот споткнулся, обернулся и вцепился крепче. Мишель не стал тянуть сильнее. Если рванёт — может вывихнуть ему плечо или отправить кейс в толпу. Вместо этого Мишель коротко развернул кейс психокинетическим рывком, заставляя преступника изменить хват. Мужчина споткнулся, но ручку не выпустил. Замки остались закрыты.

— Лоренцо! — бросил Мишель. — Слева от него. Ударь звуком по стеклу витрины.

— Чтобы разбить?

— Чтобы он посмотрел.

— Обожаю конкретные планы, — сказал Лоренцо, и его голос стал тонким, резким, почти невидимой струной.

Витрина магазина слева от преступника не разбилась. Только вздрогнула, издав высокий, болезненный звон. Мужчина рефлекторно повернул голову. Этого хватило. Мишель толкнул кейс вниз, прижал его к мостовой и одновременно поднял из-под ног преступника не камень — металлическую решётку водостока. Та ударила его по голени плоско, без перелома, но достаточно, чтобы сбить шаг.

Мужчина рухнул на одно колено. Ладонь коснулась плитки. Плитка под ним взорвалась не вверх, а в стороны — рассыпалась веером осколков и серой крошки. Мишель резко поднял руку, и перед ближайшими людьми возникла стена из гравия. Камни ударились о камни. Один острый обломок всё же прошёл по касательной, царапнув Мишеля по щеке. Боль была мелкой, горячей, почти оскорбительной.

— Мишель! — крикнул Артур.

— Не отвлекай.

— Ты кровишь.

— Я заметил.

Преступник вскочил, но теперь на площади уже включилась городская система реагирования. Дроны стало два. Потом три. Над фасадами вспыхнули направляющие полосы эвакуации. Где-то вдали завыла сирена — не полицейская, геройская. Слишком далеко, чтобы рассчитывать на неё прямо сейчас. Слишком близко, чтобы преступник не услышал. Он понял это тоже.

— Назад! — прорычал он и обеими ладонями ударил по основанию арки у прохода между зданиями.

Мишель выругался сквозь зубы, чувствуя, как раздражение и злость вспыхивают внутри него, словно искры в сухой траве. Он резко выбросил руку вперёд, направляя поток психокинетической энергии — воздух вокруг задрожал, словно от невидимого удара, и пространство на мгновение исказилось. Удар был точным и мощным, но преступник оказался быстрее: тот уже успел коснуться цели, и Мишелю пришлось отвлечься, стиснув зубы от досады.

Арка была старая, декоративная, тяжёлая — из потемневшего от времени камня, с выщербленными краями и едва различимыми узорами, когда‑то, вероятно, изящными. Под ней как раз пытались пройти люди, которых Лоренцо направлял к выходу, торопливо подталкивая вперёд. Камень пошёл белыми трещинами — сначала тонкими, почти незаметными, словно паутина, расползающаяся по поверхности. Потом они углубились, расширились, прорезая блоки насквозь. Послышался сухой, тревожный хруст. Нижний блок осыпался, крошась и с глухим стуком падая вниз, за ним дрогнул второй, будто не выдержав веса. Конструкция просела на несколько сантиметров, тяжело и неотвратимо, словно собираясь рухнуть окончательно.

— Все назад! — голос Лоренцо ударил по площади так резко, что люди остановились почти синхронно. — От арки! Назад! Правая сторона, через аптеку!

— Николь, держи проход! — крикнул Мишель.

— Чем, своей харизмой?!

— Если поможет.

Николь рванула к арке и встала перед людьми, расправив неполные огненные крылья. Жар пошёл волной, не обжигая, но заставляя толпу отступить. Она не могла удержать камень. Зато могла удержать людей от глупого движения вперёд.

Мишель поднял обе руки. Синий свет вспыхнул вокруг арки сразу в нескольких местах: на треснувших блоках, на осыпающейся кромке, на крупных осколках, которые уже начали падать. Он не просто вспыхнул — он разлился тонкими нитями, оплёл камень, подчеркнул каждую трещину, каждую линию напряжения, словно сама структура арки стала видимой изнутри. Пыль зависла в воздухе, подсвеченная холодным сиянием, и казалось, что время на мгновение замедлилось, растянулось, позволяя увидеть всё сразу.

Мир сузился до формы, массы, расстояния и движения. Левый блок — удержать. Верхнюю плиту — приподнять на три градуса. Крошку — отвести в сторону. Людей — не задеть. Преступника — не потерять. Кейс — удерживать. Дроны — не сбить. Каждая мысль вспыхивала чётко и резко, как команда, как импульс, не оставляя места сомнениям или страху.

Камень скрипел, трещины ползли дальше, и каждый звук отдавался в висках глухим ударом. Воздух дрожал от напряжения, будто сама реальность сопротивлялась вмешательству. Голова пронзительно заболела, будто кто-то изнутри провёл по черепу раскалённой проволокой, и боль разлилась волной, пульсируя в такт сердцу, но он не мог позволить себе остановиться ни на мгновение.

— Артур, — выдавил он. — Там мужчина у колонны. У него паника, он сейчас побежит под арку.

Артур не стал спрашивать, как Мишель это понял. Просто побежал. Успел за секунду до того, как мужчина сорвался с места. Артур схватил его за плечо, развернул к себе и сказал что-то тихое, почти неслышное. Мужчина дёрнулся, потом застыл, хватая воздух ртом, и позволил увести себя назад.

Преступник тем временем снова потянулся к кейсу. Мишель посмотрел на него. На этот раз он не стал тянуть металл. Он поднял вокруг преступника то, что тот сам создал: гравий, щебень, каменную крошку. Не точный контроль — слишком мелко, слишком много. Просто грубая масса. Серое облако взметнулось с мостовой и ударило мужчину в грудь, плечи, руки. Не острыми краями, а давлением, как мешок с песком. Преступник закашлялся, закрывая лицо.

— Руки от земли! — приказал Мишель.

Тот, разумеется, не послушал и уже потянулся к ближайшей поверхности. Тогда Николь врезалась в него сбоку. Не полным ударом — она успела погасить скорость в последний момент, резко сместив центр тяжести и развернув корпус, но инерция всё равно оказалась слишком сильной: столкновение вышло глухим и тяжёлым. Его ноги подкосились, и они вместе рухнули на мокрую плитку, скользкую от дождя и грязи. Николь прокатилась вместе с ним, чувствуя, как холодная вода мгновенно пропитывает одежду и липнет к коже. Огненные перья за её спиной зашипели, когда коснулись лужи, выпуская тонкие струйки пара и едва заметные искры, которые тут же гасли в сырости.

Мужчина, ошеломлённый ударом, всё же попытался среагировать — его пальцы судорожно потянулись к её рукаву, цепляясь за ткань, словно за последнюю опору. Николь резко отдёрнула руку, не давая ему закрепиться, и, не теряя ни секунды, ударила локтем по его запястью. Хрустнуло — не кость, но достаточно, чтобы выбить хватку. Она тут же сместилась вперёд, навалилась всем весом, прижимая его плечом к земле, чувствуя под собой напряжение его мышц и беспорядочные попытки вырваться.

— Не лапай школьную форму, — процедила она. — Она дорогая, почти тысячу евро стоит!

— Николь, ладони! — крикнул Мишель.

Она поняла сразу. Перехватила его руки за запястья и резко подняла над мостовой, не давая коснуться камня. Мужчина забился, пытаясь вывернуться, но Мишель уже действовал: гравий под ногами дрогнул, намокший от недавнего дождя песок слипся и, повинуясь его воле, обвился вокруг запястий злодея, сковывая их в плотный, тяжёлый ком. Мужчина дёрнулся ещё раз — безуспешно. В этот момент подоспел первый герой муниципального патруля — высокий человек в тёмно-синем защитном костюме, с жёсткими сегментами на предплечьях. Он скользнул по площади почти беззвучно, оставляя за собой короткие вспышки света от стабилизаторов на ботинках.

— Отойти! — приказал герой.

— С удовольствием, — сказала Николь и откатилась в сторону ровно в тот момент, когда герой зафиксировал руки преступника полимерными стяжками.

Мужчина рванулся ещё раз, отчаянно выгибаясь всем телом, будто надеялся выскользнуть из невидимых пут, но его ладони уже не доставали до камня — пальцы лишь беспомощно скребли по воздуху. Второй герой, не теряя ни секунды, накрыл участок вокруг него серой пеной-фиксатором. Пена вырвалась из сопла густым шипящим потоком, мгновенно расползаясь по мостовой, обволакивая ноги, руки, торс. Она быстро затвердела, превращаясь в плотную, матовую оболочку, изолируя его от камня и лишая всякой возможности двигаться. В воздухе повис резкий химический запах, смешанный с пылью и гарью.

Полицейские дроны опустились ниже, их тихое гудение стало громче и навязчивее. Холодные линзы камер скользили по площади, фиксируя каждую деталь: трещины в мостовой, обломки, испуганные лица. Один из них завис прямо перед Мишелем, почти на уровне глаз, его объектив слегка подрагивал, фокусируясь. Другой занял позицию над аркой, словно оценивая её устойчивость, третий — над зоной пострадавших, где уже начинали собираться медики.

Арка всё ещё держалась только потому, что Мишель не отпускал. Камень под его ладонями был холодным и шероховатым, вибрация едва заметно проходила через пальцы, словно конструкция дышала, балансируя на грани обрушения. Напряжение тянуло мышцы, отдаваясь в плечах и спине, но он не позволял себе даже подумать о том, чтобы ослабить хватку.

— Месье де Ревель? — раздался рядом голос.

Мишель повернул голову, стараясь не сместить центр тяжести. Перед ним стоял герой муниципального патруля — тот самый, что первым зафиксировал преступника.

— Экстренное вмешательство, — сказал Мишель. — Угроза обрушения арки, гражданские в зоне поражения, преступник активен.

Герой моргнул.

— Я ещё ничего не спросил.

— Зато спросите.

За спиной послышался голос:

— Он прав.

Мишель не обернулся сразу. Сначала он медленно опустил обломки на свободный участок площади. Каменные глыбы, ещё недавно зависшие в воздухе, тяжело легли на землю, поднимая облака пыли. Потом отпустил мелкий гравий — тот посыпался вниз, словно дождь, тихо шурша по асфальту и разбитым витринам. Потом позволил синему свету погаснуть. Он исчез не сразу, а будто втянулся обратно в него, оставив после себя лишь слабое послевкусие холода в воздухе.

Мир тут же стал слишком громким. Сирены резали слух, перекрывая друг друга. Где-то рядом кашляли, задыхаясь от пыли. Плакал ребёнок. Полицейские кричали команды, пытаясь навести порядок. Рации трещали, перебивая друг друга обрывками фраз. Голос Лоренцо звучал уверенно и чётко, направляя людей к безопасным зонам. Николь, возмущённая и упрямая, спорила со спасателем, доказывая, что с ней всё в порядке. Артур, напротив, говорил спокойно и ровно, объясняя женщине с ребёнком, куда идти и где их уже ждут медики.

Город возвращался к жизни — нервной, шумной, раненой.

И только после этого Мишель посмотрел на женщину. Шарлотта де Ревель стояла у края площади в геройском костюме Фурии. Вокруг неё пространство словно само собой освобождалось. Полицейские чуть отступали, спасатели невольно снижали голос. Даже другие герои, мельком взглянув в её сторону, становились внимательнее. Для большинства здесь она была просто Фурией — одной из тех, чьё имя звучит в новостях и отчётах, чьё появление означает, что ситуация серьёзнее, чем кажется. Топ-2 герой Франции и топ-8 герой Европы.

И только для Мишеля — матерью.

Высокая, безупречно собранная, Шарлотта стояла у края площади в тёмном, почти чёрном геройском костюме, больше напоминавшем парадное облачение старой аристократки, чем защитную форму. Длинный приталенный плащ-пальто подчёркивал фигуру и расходился ниже колен тяжёлыми складками, поверх плеч лежала короткая накидка с высоким воротником, а широкополая шляпа отбрасывала тень на бирюзовые глаза. Высокие сапоги блестели от дождя, тонкие серебряные линии отделки вдоль корсажа, рукавов и перчаток мерцали фиолетовым, проводя психокинетическую энергию к горлу. Асимметрично уложенные светлые волосы выбивались из-под шляпы ровно.

Она посмотрела на площадь. На злодея. На пострадавших. На Николь, которая пыталась делать вид, что её огненные крылья не прожгли рукав школьного пальто. На Лоренцо, бледного, но довольного собой. На Артура, всё ещё держащего за плечо успокоенного мальчика. И наконец — на Мишеля.

Её взгляд задержался на царапине на его щеке. Лицо не изменилось. Но воздух рядом с ней едва заметно дрогнул.

— Сколько объектов? — спросила она.

Мишель выпрямился.

— Крупных — девятнадцать. Мелких — слишком много для точного подсчёта.

— Боль?

— Терпимая.

— Зрение?

— Не плывёт.

— Носовое кровотечение?

— Нет.

— Дрожь?

— Минимальная.

Шарлотта подошла ближе. Очень спокойно. Слишком спокойно. Потом, совершенно не заботясь о полиции, героях, дронах и десятках камер, она взяла его лицо ладонью и повернула к свету, осматривая царапину.

— Глупый мальчик, — сказала она тихо.

***

К пяти часам город уже начал чинить сам себя.

Муниципальные дроны пылесосили площадь, втягивая пыль, гравий и мелкую каменную крошку с такой деловитой невозмутимостью, будто речь шла не о нападении, а о слишком шумной уборке после городского праздника. Роботы-ремонтники укладывали временные панели поверх разрушенной плитки, выставляли предупреждающие барьеры и проецировали на воздух жёлтые стрелки обхода. Каменные фасады закрывали защитными сетками. На месте осыпавшейся арки уже работали инженеры муниципальной службы, а над площадью всё ещё висели два полицейских дрона, лениво сканируя прохожих, которые пытались не смотреть слишком явно.

Новости осторожно называли произошедшее «инцидентом с несанкционированным применением причуды». Никто пока не говорил «нападение». Никто не говорил «террор». Никто не говорил «провал безопасности». Ведущие сохраняли спокойные лица, эксперты говорили о необходимости дождаться выводов комиссии, а представитель мэрии уверял, что ситуация находится под контролем и угрозы для граждан больше нет.

В семейной резиденции де Ревелей было тихо. Слишком тихо после площади.

Впрочем, тишина здесь не означала пустоту. Тулузская резиденция никогда не была главным домом рода. Она была домом Шарлотты — городским, удобным, достаточно представительным для приёмов и достаточно закрытым, чтобы близнецы могли учиться без ежедневного паломничества родственников, советников, кураторов, журналистов и тех людей, которые называли себя «старыми друзьями семьи» только потому, что однажды сидели за одним столом с кем-то из де Ревелей.

Главные архивы находились в другом месте. Старшие родственники жили каждый в своей орбите: кто-то в Женеве, кто-то в Париже, кто-то между Брюсселем и семейными фондами, кто-то в резиденциях, где решались вопросы бизнеса, политики и геройского наследия. У каждого был ключ, право приехать без приглашения и портрет в одном из коридоров. У некоторых — больше одного портрета, что Мишель считал признаком не величия, а тревожной неспособности семьи вовремя остановиться.

Но постоянно здесь жили только трое. Шарлотта. Мишель. Изабелла.

Именно поэтому этот дом иногда казался Мишелю почти настоящим. Не родовым гнездом, не музеем фамилии, не местом, где стены помнили больше, чем люди решались произносить вслух. Просто домом. Слишком большим, слишком дорогим, слишком охраняемым — но всё же домом. Здесь были знакомые шаги матери по лестнице, голос Изабеллы из соседней комнаты, запах кофе по утрам, следы книг на столах, забытые перчатки в холле и те мелкие беспорядки, которые прислуга тактично устраняла не сразу, будто признавая за близнецами право оставлять после себя хоть какие-то следы жизни.

Портреты в коридорах, правда, старались испортить это впечатление. Особенно портрет Жозефа де Ревеля. Он висел над лестницей второго этажа: высокий мужчина в строгом костюме старого покроя, с прямой осанкой, тяжёлым взглядом и тем выражением лица, которое заставляло даже взрослых людей вспоминать, что они когда-то были детьми и, вероятно, в чём-то провинились. Художник явно пытался передать величие. Вместо этого, по мнению Мишеля, слишком хорошо передал привычку Жозефа входить в чужие мысли так же спокойно, как другие входят в гостиную.

В детстве Мишель иногда думал, что портрет смотрит на него. Позже понял, что это была не детская фантазия. Дедушка — а он называл его именно так, несмотря на все нелепые ветви родословной и фактическое количество поколений между ними, ведь на деле Жозеф был прапрадедушкой, — и правда мог видеть очень многое.

Дом стоял в старом квартале за высокой стеной и казался частью города только формально. С улицы его почти не было видно: кованые ворота, мокрая после дождя кладка, верхушки деревьев за оградой и несколько камер наблюдения, вписанных в фасад так аккуратно, будто они были не техникой, а элементом декора. За воротами начиналась другая реальность — белый камень, тёмное дерево, высокие окна, длинные коридоры, портреты родственников.

Мишель переоделся перед ужином. Школьная форма отправилась в руки прислуги, пальто — на просушку, испачканная пылью обувь исчезла почти мгновенно. Теперь на нём были тёмные брюки, мягкий домашний жакет и рубашка без галстука — ровно настолько неофициально, чтобы это считалось отдыхом, и ровно настолько аккуратно, чтобы Шарлотта не сочла нужным сделать замечание.

Царапину на щеке обработали ещё до того, как он успел возразить. Медицинский браслет на запястье всё ещё отслеживал пульс, давление и остаточные нейросигналы после перегрузки. Он дважды попытался снять его, и оба раза браслет немедленно отправил уведомление Шарлотте. На третий раз Мишель посмотрел на тонкую светящуюся полоску индикатора, представил выражение лица матери, если она получит третье уведомление подряд, и решил, что гордость не стоит семейного скандала.

В малой гостиной его уже ждала Изабелла. Она сидела на подоконнике, поджав одну ногу, и листала что-то на прозрачном планшете. За её спиной в высоком окне отражались сад, мокрые ветви и тусклое январское небо, уже начинавшее темнеть. В комнате горели не все лампы, а только боковые: тёплый свет ложился на стены, на книжные шкафы, на низкий столик с вазой белых цветов и на лицо Изабеллы, делая её сходство с Мишелем почти неприлично очевидным. Когда он вошёл, она не сразу подняла глаза. Это было намеренно.

— Ты опоздал, — сказала она.

— На площади был инцидент.

— Я видела.

Она повернула планшет. На экране был кадр из новостной трансляции: Мишель на фоне пыли, синий свет вокруг поднятых обломков, люди бегут за его спиной. Изображение было снято издалека, немного дрожало и всё равно выглядело слишком эффектно. Заголовок под видео гласил: «Юный де Ревель вмешался в нападение на площади Капитолия».

Мишель поморщился.

— Уже?

— Конечно. Ты красиво светишься в пыли. Журналисты любят такие подарки. Тётушка Патрисия была бы в восторге.

— Ты хотела сказать бабуля.

— Она бы прибила тебя за такое.

Изабелла наконец спрыгнула с подоконника и подошла ближе. Сначала она смотрела ему в глаза, будто пыталась определить, насколько он собирается врать о своём состоянии. Потом её взгляд скользнул ниже и сразу нашёл царапину. Лицо Изабеллы изменилось не сильно: чуть дрогнули губы, чуть сузились глаза, исчезла насмешливая ленца в позе. Для постороннего — ничего. Для Мишеля — почти крик. Она улыбнулась. Красивая, мягкая, почти невинная улыбка.

— Ты всегда был самонадеянным.

— А ты всегда была собственницей.

— Разумеется. Ты мой брат.

— Это не аргумент.

— В нашей семье — лучший.

Мишель невольно усмехнулся. Изабелла подошла ещё на полшага ближе и коснулась его щеки рядом с царапиной. Легко, почти нежно, кончиками пальцев.

— Ты опять оказался в центре катастрофы без меня, — сказала она.

— Я постараюсь заранее бронировать чрезвычайные ситуации в твоём расписании.

— Будь добр.

Она убрала руку, но осталась слишком близко. В этом была вся Изабелла: она могла шутить, строить обиженное лицо, говорить колкости, но в конечном счёте всё равно вставала рядом так, будто между Мишелем и остальным миром по умолчанию должно оставаться место для неё.

— Они были там? — спросила она.

— Кто именно?

— Твои трое.

Мишель чуть приподнял бровь.

— Мои трое?

— Не притворяйся глупее, чем ты есть. Николь, Лоренцо и Артур.

— Были.

— Полезли за тобой?

— Формально я отдал им распоряжения.

— Как мило. Ты командовал собственными друзьями посреди нападения.

— Это были не распоряжения друзьям. Это была координация действий очевидцев в зоне угрозы.

Изабелла посмотрела на него с тем самым выражением, с каким обычно смотрела на плохо сформулированную ложь.

— Ты сам себя слышишь?

— К сожалению, да.

— И как?

— Убедительно.

— Ужасно, — сказала она. — Просто ужасно. Тебя нельзя отпускать в Японию. Ты там за неделю начнёшь строить всех, а потом удивляться, почему люди считают тебя невыносимым.

— Люди и здесь считают меня невыносимым.

— Здесь у них хотя бы есть подготовка.

Мишель скрестил руки на груди.

— Я рад, что моё возможное изгнание в Японию вызывает у тебя столько сочувствия.

— Это не изгнание. Это эксперимент.

— Обнадёживает.

— Очень дорогой, международный, с красивой печатью и маминым одобрением, — уточнила Изабелла. — Но всё равно эксперимент. Тебя вытащат из дома, школы, привычного круга и отправят к людям, которые не будут знать, что с тобой делать. А ты будешь делать вид, что именно этого и хотел.

Мишель хотел ответить сразу, но не ответил. За дверью где-то в глубине дома прошли шаги. Мягко щёлкнул замок, приглушённо прозвучал голос кого-то из прислуги. В гостиной снова стало тихо. Изабелла смотрела на него без улыбки, и в этом взгляде не было ни обычной театральности, ни привычного желания победить в разговоре. Только настороженность, которую она прятала гораздо хуже, чем думала.

— Ты злишься, — сказал Мишель.

— Разумеется.

— На меня?

— Частично.

— На мать?

— Опасная формулировка.

— На программу обмена?

— На всех понемногу. Так справедливее.

Он усмехнулся краем губ.

— Очень зрелый подход.

— Я стараюсь. Но больше всего меня раздражает, что ты не возмущаешься.

— А должен?

— Да, — сказала Изабелла слишком быстро. Потом помолчала и добавила уже тише: — Хотя бы немного.

Мишель посмотрел в окно. Сад за стеклом темнел, мокрые ветви едва двигались от ветра, на дорожках отражался свет из дома. Всё здесь было знакомым до мелочей: кресла, книги, подоконник, на котором Изабелла сидела с детства, запах полированного дерева, тяжёлые шторы, даже тонкая трещина на мраморной столешнице, которую однажды оставила их совместная ссора и которую по какой-то причине так и не заменили.

— Я возмущаюсь, — сказал он наконец.

Изабелла посмотрела на него внимательнее.

— Правда?

Мишель открыл рот. И не ответил сразу. Это было ошибкой. Изабелла улыбнулась уже шире — не торжествующе, нет, гораздо хуже. Так улыбаются люди, которые только что получили доказательство своей правоты и теперь великодушно позволяют жертве самой осознать масштаб поражения.

— Вот видишь.

— Ты невыносима.

— Нас двое.

Дверь гостиной открылась. Вошла Шарлотта. Уже без геройского костюма, в тёмном платье, с убранными волосами. За ней следовал старший секретарь дома, месье Лоран, с тонкой папкой в руках. Мужчина двигался бесшумно, с безупречной выучкой.

— Садитесь.

Они сели. Секретарь положил папку на стол, поклонился и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Звук получился слишком окончательным, словно вместе с дверью отрезали все обычные варианты разговора: шутки Изабеллы, колкости Мишеля, материнское «как ты себя чувствуешь?» и даже возможность сделать вид, что речь пойдёт только о сегодняшнем нападении.

Шарлотта не сразу открыла папку. Сначала она посмотрела на сына.

— Медицинский отчёт пришёл.

— И?

— Лёгкая перегрузка. Ничего критического. Завтра утром повторная проверка.

— Я же сказал.

— Ты много что говоришь, Мишель. Не всё из этого стоит принимать на веру.

Изабелла тихо фыркнула. Мишель бросил на неё взгляд. Она ответила невинным выражением лица, которое у неё никогда не получалось по-настоящему невинным из-за слишком довольных глаз. Шарлотта открыла папку.

— Теперь к главному.

В комнате стало тише. Даже старые часы на каминной полке будто начали тикать аккуратнее. За окнами темнел сад; мокрые ветви царапали стекло мягкими, почти неслышными движениями. На столе лежала папка, тонкая, строгая, с несколькими гербовыми отметками и цифровой печатью на обложке. Бумаги было немного. Это почему-то делало происходящее серьёзнее. По-настоящему важные решения редко нуждались в толстых томах — только в подписях нужных людей.

— Сегодня Европейский координационный совет образовательных программ подтвердил твоё участие в обмене с Японией, — сказала Шарлотта. — Принимающая сторона — академия Юэй. Геройское отделение.

Изабелла не шелохнулась. Мишель тоже. Видимо, семейная выучка всё-таки иногда приносила пользу.

— Срок? — спросил он.

— Начальный учебный цикл с возможностью продления. Формально — обмен. Фактически — индивидуальная траектория подготовки.

— Женевская академия?

— Остаётся вариантом после завершения программы.

— То есть нет.

Шарлотта закрыла папку.

— То есть не сейчас.

Мишель посмотрел на документы. Логотипы. Подписи. Печати. Переведённые положения. Медицинские приложения. Международное страхование. Временный образовательный статус. Контроль применения причуды. Сопровождение адаптации. Языковая поддержка. Разрешение на ускоренный курс японского после теоретического этапа. Согласование с принимающей академией. Отдельная строка о режиме наблюдения за психокинетической нагрузкой. Отдельная — о недопустимости неконтролируемого применения причуды вне учебных и экстренных ситуаций.

— Почему? — спросил он.

Шарлотта не ответила сразу.

— Потому что Европа знает тебя слишком хорошо, — сказала она наконец.

— Это причина?

— Да.

— Поясни.

— Здесь ты всегда будешь де Ревелем прежде, чем станешь собой. В Женеве — тоже. В любой европейской академии преподаватели, студенты, спонсоры, чиновники и журналисты будут видеть не ученика, а фамилию. Они будут ждать от тебя либо идеала, либо провала. И оба варианта одинаково бесполезны.

Мишель чуть прищурился.

— Это твой вывод?

Шарлотта выдержала его взгляд.

— Нет.

Изабелла, до этого молчавшая, резко повернула голову.

— Мама.

Шарлотта подняла ладонь, не глядя на дочь.

— Не сейчас.

В этих двух словах не было раздражения. Только приказ. Изабелла замолчала, но её лицо изменилось. Исчезла насмешка, исчезла обида, исчезло даже притворное спокойствие. Осталась злость — холодная, фамильная, почти взрослая. Мишель видел такую у неё редко. Обычно Изабелла предпочитала гневу спектакль. Но сейчас ей было не до игры.

Мишель медленно откинулся на спинку кресла.

— Тогда чей?

В гостиной стало совсем тихо. Шарлотта коснулась панели на столе. На полированной поверхности вспыхнула тонкая линия света, затем над ней возник герб де Ревелей — бледный, почти прозрачный. Система несколько секунд проверяла доступ: сканировала голос, лицо, биометрические показатели, тепловой рисунок ладони Шарлотты, затем запросила подтверждение через семейный контур связи. Воздух над столом дрогнул, как от невидимого напряжения.

На экране появилась одна строка: «Закрытый семейный канал. Инициатор: Жозеф де Ревель».

Изабелла побледнела от злости. Мишель же удивлённо поднял брови и расширил глаза. Голограмма появилась не сразу. Сначала в воздухе возник силуэт кресла, затем контуры медицинского оборудования, тонкие вертикали мониторов, мерцающие показатели жизнедеятельности. Звук подключился позже изображения: мягкий ритм аппаратов, почти неслышное дыхание системы, сухой электронный шум дальней защищённой линии. И только потом — Жозеф де Ревель.

Старый настолько, что само его присутствие казалось нарушением естественного порядка вещей. Кожа была тонкой, почти восковой, руки лежали неподвижно, тело поддерживали аппараты, трубки и каркас медицинского кресла, созданного явно не для комфорта, а для продолжения жизни вопреки здравому смыслу. Но взгляд оставался пугающе ясным. Тяжёлым. Собранным. Тем самым взглядом с портрета над лестницей — только теперь живым, внимательным и потому куда более неприятным.

Голограмма слегка мерцала по краям. Голос прозвучал через систему мягко, сухо, с едва заметной задержкой:

— Добрый вечер, Мишель. Добрый вечер, Изабелла.

Мишель поднялся.

— Дедушка.

Изабелла тоже встала, но не поклонилась так глубоко. Это было почти незаметно. Доля секунды, несколько градусов наклона, чуть более прямая спина, взгляд, задержавшийся на голограмме слишком прямо. Но в доме де Ревелей такие вещи замечали лучше, чем крики. Особенно Жозеф. Он смотрел на неё из своего медицинского кресла через дрожащий слой света, старый, неподвижный, почти призрачный, и всё равно казалось, что именно он в комнате самый живой.

— Моя дорогая, — произнёс Жозеф, переведя взгляд на неё. — Ты сердишься.

— Я считаю это ошибкой.

— Конечно. Ты любишь брата. Любовь часто принимает форму плохой стратегии.

Изабелла сжала губы. Для неё это было почти признанием удара. Она могла спорить с Мишелем, издеваться над ним, перехватывать его фразы и превращать каждую серьёзную мысль в семейную дуэль, но при посторонних — даже при Жозефе, особенно при Жозефе — её любовь к брату становилась не слабостью, а позицией. Она не любила, когда эту позицию называли стратегией. Ещё меньше она любила, когда её стратегию называли плохой.

Мишель посмотрел на мать.

— Значит, решение о Юэй предложил он.

— Посоветовал, — поправила Шарлотта.

— В нашей семье советы редко бывают необязательными.

— А приказы редко называют приказами, — мягко добавил Жозеф.

Шарлотта бросила на голограмму короткий взгляд. Не осуждающий. Скорее усталый. Мишель вдруг понял, что этот разговор уже происходил — без него, без Изабеллы, возможно, не один раз. Там, где сейчас звучали отточенные формулировки, раньше наверняка были возражения, паузы, слишком резкие слова и холодное молчание. Шарлотта не выглядела человеком, которого убедили легко. Она выглядела человеком, который долго сопротивлялся, проиграл доводам и теперь ненавидел, что доводы оказались разумными.

Жозеф слабо улыбнулся.

— Твоя мать сопротивлялась дольше, чем ты думаешь. Она предпочла бы Женеву. Там всё понятно. Там всё измеримо. Там у каждого преподавателя есть биография, у каждого куратора — политическая позиция, у каждого риска — заранее подготовленный отчёт. Женевская академия умеет превращать опасность в таблицу. Это очень европейское качество.

— Звучит разумно, — сказал Мишель.

— Разумно, — согласился Жозеф. — И бесполезно.

Мишель молчал. Голограмма чуть дрогнула. Один из медицинских мониторов за спиной Жозефа издал короткий сигнал, но старик даже не повернул головы. Где-то рядом с ним, вне поля передачи, наверняка стояли врачи, ассистенты, аппаратура и люди, чьей задачей было не давать легенде семьи окончательно стать историей. Но сам Жозеф говорил так, будто всё это не имело значения. Будто тело могло быть старым, а воля — нет.

— Европа станет для тебя зеркалом, — продолжил он. — Куда бы ты ни пошёл, ты будешь видеть отражение дома де Ревель. Наши победы. Наши ошибки. Наших врагов. Наших поклонников. Наших должников. Наших мертвецов. Ты будешь думать, что идёшь вперёд, а на самом деле будешь ходить по коридору по кругу.

— А Япония?

— Япония будет ошибаться в тебе.

Мишель впервые нахмурился по-настоящему.

— Это преимущество?

— Огромное, — сказал Жозеф. — Там твою фамилию произнесут неправильно. Твою историю будут знать поверхностно. Твою мать будут уважать как иностранную героиню, но не бояться так, как боятся здесь. Твою сестру не поставят рядом с тобой, чтобы сравнить, кто из близнецов удачнее продолжает линию. Тебя будут раздражать. Недооценивать. Переоценивать. Спорить с тобой не по правилам, к которым ты привык. И, возможно, впервые ты встретишь людей, которых не сможешь сразу расставить по местам.

Лоренцо, Николь и Артур почему-то всплыли в памяти Мишеля. Николь — с золотым огнём в глазах и невозможной привычкой превращать заботу в нападение. Лоренцо — бледный после площади, но всё равно довольный собой, потому что его голос сумел удержать толпу лучше любого дрона. Артур — тихий, внимательный, способный одним вопросом разрушить тщательно выстроенную оборону. Мишель тут же отогнал их образы. Поздно.

Жозеф слегка прищурился. Будто заметил.

— Ты сегодня на площади командовал друзьями, — сказал он.

Мишель замер.

— Вы смотрели трансляцию.

— Я стар, Мишель, не мёртв.

— Я действовал в условиях угрозы.

— Несомненно. И действовал хорошо. Не идеально, но хорошо, а это гораздо полезнее. Ты оценил обстановку, определил опасные зоны, распределил задачи, удержал конструкцию, не потерял преступника из поля внимания и не позволил толпе раздавить саму себя. Многие лицензированные герои на твоём месте сделали бы хуже.

Шарлотта чуть подняла подбородок. Изабелла заметно выдохнула, будто только что услышала то, что сама хотела сказать, но не имела права.

Жозеф продолжил уже суше:

— Но ты снова сделал то, чему тебя научила семья: увидел людей, оценил их возможности, распределил роли и взял на себя центр поля.

— Это плохо?

— Это естественно. Поэтому опасно.

Шарлотта опустила взгляд. Изабелла тихо сказала:

— Он спас людей.

— Да, — ответил Жозеф. — И однажды, если ничего не изменить, он попытается спасти всех. Один.

Мишель почувствовал раздражение. Холодное, чистое, почти приятное.

— Вы говорите так, будто знаете моё будущее.

— Нет, — сказал Жозеф. — Я говорю так, потому что слишком хорошо помню своё прошлое.

Затем Жозеф заговорил мягче:

— Твоя мать права в одном: ты силён, умён и обучен. Но этого недостаточно. Сила, воспитанная только внутри семьи, начинает служить семье раньше, чем человеку. Мы называем это долгом, традицией, ответственностью, преемственностью. Очень красивые слова. Удобные. Опасные. А мне нужно, чтобы ты понял, кем являешься без нас.

— Нужно вам? — спросил Мишель.

Жозеф улыбнулся.

— Разумеется. Не будем притворяться, будто старые люди становятся бескорыстными только потому, что плохо ходят и много молчат.

— Жозеф, — тихо сказала Шарлотта.

— Что? Я всего лишь честен. Это пугает детей меньше, чем семейная дипломатия.

Изабелла холодно произнесла:

— Меня не пугает.

— Тебя пугает другое, моя дорогая, — сказал Жозеф и посмотрел на неё уже без улыбки. — Что он уедет и обнаружит: мир за пределами дома не обязан вращаться вокруг вашей связи.

Изабелла резко поднялась. В воздухе вокруг её пальцев вспыхнули тонкие прозрачные линии — острые, почти невидимые, собранные в геометрически правильную сеть. На мгновение они напомнили маленькую клетку, только теперь не игрушечную и не случайную. Это была форма для удержания. Для защиты. Или для наказания.

Мишель негромко сказал:

— Изабелла.

Линии исчезли. Но взгляд её остался острым. Жозеф смотрел на них обоих с почти печальной нежностью.

— Вот именно, — сказал он. — Поэтому Япония. Обучение — самая простая часть. Юэй даст тебе практику, соперников, хаос, чужие правила и людей, которые не обязаны восхищаться тобой за происхождение. Там будут преподаватели, которым важнее результат, чем герб. Ученики, которым всё равно, что значило твоё имя в Европе. Ситуации, где безупречная формулировка не заменит действия. Но главное — расстояние.

— От семьи?

— От формы, в которую семья тебя уже начала отливать.

Шарлотта закрыла глаза на одну короткую секунду. Потом открыла.

— Я согласилась не сразу, — сказала она. — Но он прав.

Мишель усмехнулся.

— Семейное собрание без меня решило, что мне полезно пожить без семейных собраний.

Жозеф рассмеялся. Тихо и сухо, почти без воздуха.

— У тебя всё-таки есть чувство юмора. Прекрасно. В Японии оно тебе понадобится.

Старик замолчал. На несколько секунд в комнате остались только тиканье часов, едва слышный шум медицинских мониторов из голограммы и дыхание троих живых людей в гостиной. Мишель не смотрел на мать. Не смотрел на Изабеллу. Он смотрел на Жозефа и пытался понять, что именно чувствует: раздражение, благодарность, злость, любопытство или то неприятное пустое место внутри, которое появляется, когда человек понимает, что его жизнь только что сдвинули с привычной линии, а он ещё не решил, сопротивляться или идти самому.

— Я не прошу тебя стать японским героем, — сказал Жозеф наконец. — И не прошу доказать, что де Ревели сильнее чужих школ, чужих учеников и чужих систем. Это было бы слишком просто и слишком глупо. Я прошу тебя сделать куда более трудную вещь.

— Какую?

— Ошибаться.

Изабелла резко посмотрела на него. Шарлотта осталась неподвижна, но пальцы на подлокотнике кресла сжались. Мишель понял, что эта фраза предназначалась не только ему.

Жозеф продолжил:

— Споткнуться в чём-то малом и не делать вид, что этого не было. Не понять человека — и вернуться к разговору. Не просчитать ситуацию — и пересобрать её заново. Попросить помощи не потому, что это эффективно, а потому что она нужна. Признать ошибку и исправить её, даже если это задевает гордость. Позволить кому-то стоять рядом не как инструменту, не как свидетелю, не как части построения, а как человеку. Если сумеешь — вернёшься сильнее. Если нет… значит, мы переоценили не твою причуду, а твою свободу.

Мишель медленно выдохнул.

— Вы умеете вдохновлять, дедушка.

— Нет. Я умею предупреждать. Вдохновляют пусть те, у кого здоровее сердце и хватает воздуха в легких.

Один из мониторов за спиной Жозефа издал новый сигнал. На этот раз длиннее. Голограмма дрогнула сильнее, по краю изображения прошла тонкая помеха. Жозеф чуть прикрыл глаза, и впервые за разговор возраст догнал его лицо. Не победил — просто напомнил о себе. Шарлотта едва заметно подалась вперёд.

— Достаточно, — сказала она.

— Ещё минута.

— Жозеф.

— Шарлотта, я умирал уже столько раз, что одна дополнительная минута вряд ли испортит статистику.

— Это не смешно.

— Потому что ты считаешь статистику серьёзной наукой.

Изабелла тихо, почти зло сказала:

— Вы невозможны.

— Семейная черта.

Жозеф снова посмотрел на Мишеля. Взгляд его стал мягче, но от этого не легче. Мишель внезапно вспомнил детство: огромный кабинет, запах старой бумаги, тонкие руки на подлокотниках кресла, голос, который мог быть ласковым и страшным одновременно. Вспомнил, как называл его дедушкой, не понимая, сколько поколений, решений и тайн стоят между ними. Вспомнил, как ему казалось, что Жозеф знает ответы на все вопросы. Теперь он впервые подумал, что старик, возможно, просто лучше всех умел жить с вопросами, на которые ответа уже не будет.

— В Юэй тебе дадут переводчик, документы, программу адаптации и куратора, — сказал Жозеф. — Всё это полезно. Но запомни: самое важное тебе не выдадут. Не ищи в Японии Европу. Не ищи там нашу тень. Не пытайся сразу построить вокруг себя порядок. Сначала посмотри, как выглядит мир, когда он не спешит подчиняться.

Мишель склонил голову.

— Я понял.

— Нет, — сказал Жозеф. — Но ты умён. Когда-нибудь поймёшь.

На этот раз Мишель почти улыбнулся.

— Это должно было прозвучать обнадёживающе?

— Это прозвучало честно. В твоём возрасте честность уже роскошь.

Голограмма снова дрогнула. За спиной Жозефа мелькнула тень — кто-то из врачей, вероятно, подошёл ближе. Сам старик чуть повернул голову, раздражённый не слабостью, а тем, что её кто-то заметил.

— Связь пора заканчивать, — сказала Шарлотта.

Жозеф посмотрел на неё. Долго. В этом взгляде было что-то, что Мишель не смог прочитать: сожаление, приказ, просьба или старое родительское упрямство, пережившее слишком много лет.

— Береги их, — сказал Жозеф.

Шарлотта ответила не сразу.

— Всегда.

Жозеф перевёл взгляд на Изабеллу.

— А ты, моя дорогая, не превращай любовь в клетку. Даже очень красивую.

Изабелла стояла прямо, бледная, злая, слишком похожая на Мишеля и совсем не похожая на него.

— Я подумаю, — сказала она.

— Неправда. Ты сначала разозлишься, потом сделаешь вид, что не думала, и только потом подумаешь.

— Вы меня плохо знаете.

— Я знаю тебя достаточно, чтобы любить.

Эта фраза ударила неожиданно. Изабелла отвернулась первой. Жозеф наконец посмотрел на Мишеля. Мишель поднялся снова. На этот раз уже без безупречной правильности — просто потому, что иначе не мог.

— До свидания, дедушка.

Жозеф улыбнулся едва заметно.

— До связи, мой мальчик. И постарайся не спасать мир до ужина. Это дурная привычка. Я пробовал.

Голограмма погасла не сразу. Сначала исчезли медицинские мониторы, затем контуры кресла, затем руки Жозефа, неподвижно лежавшие на подлокотниках. Последним пропал взгляд. Ещё мгновение над столом дрожал бледный герб де Ревелей, а потом исчез и он. В гостиной стало тихо. По-настоящему тихо. Шарлотта медленно подняла папку, что так и осталась закрытой. Изабелла стояла у окна, не глядя ни на кого. Мишель смотрел на пустое место над столом и думал, что расстояние, о котором говорил Жозеф, началось не в Японии. Оно началось сейчас.

***

Поздно вечером Мишель вышел на балкон.

Дождь снова начался — мелкий, почти невидимый, такой, который не стучал по камню, а просто постепенно покрывал всё влажным блеском. Тулуза внизу светилась мокрыми улицами, окнами, рекламой и синими огнями ремонтных дронов, которые всё ещё работали на площади. Их движение было почти успокаивающим: маленькие холодные точки скользили над крышами, опускались к мостовой, поднимались снова, собирая остатки чужого страха в муниципальные контейнеры. Где-то далеко выла сирена. Потом стихла. Город возвращал себе обычный голос — не сразу, осторожно, будто проверял, можно ли снова притворяться спокойным.

На телефоне было семнадцать сообщений.

Николь: «Ты жив? Отвечай, а то я приду и проверю»

Лоренцо: «Я уже сочиняю тебе трагическую японскую тему».

Николь снова: «И да, мы устраиваем прощальную вечеринку. Не спорь».

Артур: «Ты правда в порядке?».

Мишель набрал: «Да».

Посмотрел на слово. Стер.

Набрал:«Не знаю».

Посмотрел. Стер.

В итоге просто убрал телефон в карман. Напишет позже, когда он соберется с мыслями и решит, что ему стоит написать дражайшим друзьям.

— Трус, — сказала Изабелла за спиной.

Мишель не обернулся.

— Подслушивать неприлично.

— Я не подслушивала. Я наблюдала за твоим мучительным поражением перед перепиской.

Она подошла и встала рядом. Без пледа, без пальто, в домашнем платье, слишком лёгком для влажного январского воздуха. Но Изабелла, разумеется, предпочла бы замёрзнуть насмерть, чем признать, что вышла на балкон не вовремя или недостаточно драматично. Некоторое время они молчали. Внизу город казался спокойным. Почти таким же, как утром. Только Мишель теперь знал, сколько нужно одному человеку и одной ладони, чтобы спокойствие рассыпалось в гравий.

— Ты вернёшься, — сказала Изабелла.

— Разумеется.

— Нет. Не так.

Он посмотрел на неё. Изабелла не отрывала взгляда от города. В отблесках улиц её лицо казалось мягче, чем обычно, но голос оставался твёрдым. Даже слишком. Так она говорила, когда пыталась приказать не миру, а собственному страху.

— Ты вернёшься тем же.

Мишель усмехнулся.

— Люди обычно считают, что обучение должно менять.

— Люди обычно глупы.

— Спорный, но сильный тезис.

— Мишель.

Он замолчал. Изабелла повернулась к нему.

— Ты вернёшься, — повторила она. — Не геройским символом. Не международным проектом. Не очередной красивой историей для дома де Ревель. Ты. Вернёшься.

Мишель долго смотрел на неё. Потом спросил:

— А если нет?

Изабелла улыбнулась. Очень мягко. От этого улыбка стала почти страшной.

— Тогда я приеду и заберу то, что от тебя останется.

Мишель тихо рассмеялся.

— Как заботливо.

— Я лучшая сестра на свете.

— Скромность тоже семейная черта?

— Нет. Это лично моё достижение.

Они снова замолчали. В кармане снова завибрировал телефон. Мишель достал его. Новое сообщение было не от друзей.

«Международная программа обмена: предварительный пакет документов доступен. Принимающая сторона: U.A. High School. Геройское отделение.».

Он посмотрел на город. Утром Тулуза казалась ему слишком тесной. Вечером — почти родной. Странно, как быстро место меняется, когда понимаешь, что скоро уедешь. Те же мокрые крыши. Те же улицы. Те же трамвайные линии, терракотовые фасады, дроны, огни и низкое январское небо. Но теперь всё это выглядело не привычной декорацией, а чем-то, что придётся оставить позади. Не навсегда. Разумеется, не навсегда. Он вернётся. Он только ещё не знал, сколько именно от него самого вернётся вместе с ним.

Япония всё ещё была далёкой страной, чужой системой и чужими людьми, которые будут ошибаться в нём. И в этом, как сказала мать, был смысл. И в этом, как сказал Жозеф, была опасность.

Мишель убрал телефон.

— Знаешь, — сказал он, — возможно, это будет интересно.

Изабелла фыркнула.

— Вот теперь я точно волнуюсь.

Он улыбнулся. Слабое синее свечение на миг отразилось в мокрых перилах балкона. Не всплеск силы, не угроза, не подготовка к действию. Просто короткий отблеск того, что всегда было с ним — фамильное, опасное, красивое и слишком рано ставшее частью его самого. Изабелла заметила, но ничего не сказала.

В тот вечер Япония ещё казалась ему расстоянием. Но уже невероятно близким.

***

К полуночи металлический кейс вернули в муниципальный центр. Его внесли не через главный вход, где ещё дежурили журналисты, а через подземный служебный шлюз. Двое полицейских сопровождали криминалиста до защищённого помещения на нижнем этаже — небольшой комнаты без окон, с белыми стенами, тяжёлой дверью и камерой в каждом углу. Рядом со столом уже ждали трое муниципальных служащих: представитель управления безопасности, специалист по защищённым данным и пожилой чиновник из отдела контроля причуд, которого подняли с семейного ужина и который с тех пор ни разу не перестал выглядеть оскорблённым лично всем произошедшим.

Кейс поставили под сканирующую рамку. На корпусе остались следы мокрой пыли, царапины от плитки и едва заметная полоса там, где его удерживала психокинетическая энергия Мишеля. Один из полицейских снял пломбу с пакета вещественных доказательств, второй продиктовал время передачи. Муниципальный специалист приложил ладонь к панели, подтвердил полномочия и дождался, пока система проверит замки, внутреннее давление и отсутствие посторонних химических веществ.

— Повреждений корпуса нет, — сообщил он. — Замки… повреждены, но вскрытия не зафиксировано.

— Тогда оформляем возврат и заканчиваем, — устало сказал чиновник из отдела контроля причуд. — Преступник не успел даже покинуть площадь.

Крышка открылась. Внутри всё лежало на своих местах: два изолированных информационных модуля, бумажная документация в герметичном конверте и небольшой матовый контейнер с аппаратным ключом. Специалист извлёк предметы по одному, сверил серийные номера и проверил защитные метки. Зелёные строки одна за другой появились на настенном экране.

«Целостность подтверждена». «Несанкционированное вскрытие отсутствует». «Содержимое соответствует транспортной описи»

Полицейский у двери заметно расслабился.

— Много шума из-за коробки с документами.

Никто из муниципальных служащих ему не ответил. Специалист вставил аппаратный ключ в изолированный терминал только для проверки журнала безопасности. На экране пробежали обычные записи: упаковка, регистрация, передача курьеру, блокировка после нападения. Он уже собирался завершить процедуру, когда одна строка заставила его остановиться.

— Подождите.

Чиновник раздражённо поднял глаза.

— Что ещё?

Специалист увеличил фрагмент журнала. Временная метка совпадала с моментом, когда он вставил аппаратный ключ. Сертификат диагностического модуля кейса открыл параллельную служебную сессию и в течение одиннадцати секунд обращался к временному кэшу терминала. Затем защита обнаружила лишний запрос и изолировала сканирующую рамку.

— Это невозможно, — тихо сказал представитель управления безопасности. — Ключ не покидал контейнер.

— Согласно датчикам — нет.

— Значит, сбой.

Специалист ничего не ответил. Он провёл повторную проверку, затем ещё одну. Строка оставалась на месте. Одиннадцать секунд. Один из полицейских подошёл ближе.

— Этого хватило бы, чтобы что-то скопировать?

Специалист посмотрел на закрытый кейс.

— Чтобы скопировать сам реестр — нет.

Он сделал паузу.

— Чтобы перехватить часть открытого индекса и сеансового сертификата — возможно.

В комнате стало тихо. За стеной гудела вентиляция, наверху ремонтные дроны продолжали восстанавливать площадь, а городские новости всё ещё называли случившееся «инцидентом с несанкционированным применением причуды».

Представитель управления безопасности медленно снял очки.

— Кейс не возвращать в архив. Перевести комплекс в режим изоляции. Все журналы доступа за последние семьдесят два часа — мне. Список сотрудников, имевших отношение к перевозке, — полиции. Все отчёты о произошедшем мне лично на стол.

— А прессе? — спросил чиновник.

Тот посмотрел на одиннадцатисекундную запись.

— Прессе скажем, что содержимое кейса не пострадало.

Глава 2. Прощай, Франция!

«Он становится отзвуком чужой песни, исполнителем роли, написанной не для него.» — Оскар Уайльд, «Портрет Дориана Грея»

***

На экране вспыхнул тёмный контур Европы, снятой будто с высоты орбиты. Огни городов соединялись золотыми линиями, линии сходились к десяти точкам, и над каждой на мгновение возникал силуэт героя — крылатый, исполинский, звериный, окружённый огнём или снегом. Затем точки оторвались от карты, сложились в корону из десяти звёзд, а сквозь неё проступила надпись на языках Федерации: «СОЗВЕЗДИЕ ЕВРОПЫ. ИТОГИ 2171 ГОДА». Оркестровый удар перешёл в рёв многотысячного зала.

Свет раскрыл круглую сцену, окружённую парящими экранами. Первым к центру вышел высокий смуглый мужчина в чёрном фраке. Вдоль его шеи под кожей тянулись три ряда серебристых пластин; когда он заговорил, они раскрылись, как жабры, и его голос одновременно прозвучал на французском, немецком и английском, не теряя ни интонации, ни улыбки. Рядом остановилась женщина в платье цвета ночного неба, с короткими белыми волосами и красными как кровь глазами.

— Мы рады приветствовать всех зрителей нашей ежегодной церемонии «Созвездие Европы»! — мужчина широко развёл руки, принимая новую волну аплодисментов.

— Наши герои без малейших сомнений выкладывались на полную весь год, совершали подвиги, одолевали злодеев и спасали людей, — женщина выдержала короткую паузу. За её спиной промелькнули кадры пожаров, наводнений, эвакуаций и разрушенных улиц. — От Лиссабона до Хельсинки. От Средиземноморья до арктических станций.

— Однако лучшими могут быть лишь десять.

— И именно этих десятерых определила система общеевропейского голосования. Мы кратко напомним, как она работает, хотя вы наверняка и так всё знаете.

Над сценой возникли три кольца. Золотое обозначало голоса жителей Федерации и участвовавших в соглашении государств: сорок процентов итоговой оценки, подтверждавших главное — доверяют ли люди герою собственную жизнь. Серебряное принадлежало экспертам: спасателям, врачам, инженерам, криминалистам и профессиональным героям, не участвующим в рейтинге. Они оценивали сложность операций, тактические решения и личный вклад. Последнее, синее кольцо представляло федеральную и национальные комиссии. В их тридцать процентов входили подтверждённые спасения, задержания, скорость реагирования, масштаб предотвращённого ущерба, дисциплинарные нарушения и соблюдение геройского права.

— Ни популярность сама по себе, ни число побед, ни разрушительная сила не гарантируют места, — пояснил мужчина. — Каждый результат проходит перекрёстную проверку, а ни один из трёх блоков не способен единолично определить победителя.

Кольца сомкнулись, превратившись в золотую единицу.

— И первое место, вот уже третий год кряду, занимает Лайонхарт! — объявила женщина. — У него сердце настоящего льва и настоящего героя!

Створки в глубине сцены разошлись. Лайонхарт вышел под грохот, похожий на стадионный. Он был выше большинства людей в зале и действительно походил на льва: золотисто-песочная шерсть покрывала лицо и тело, тяжёлая грива спадала на широкие плечи, янтарные глаза светились из-под мощных надбровных дуг. Тёмно-красный костюм оставлял свободными когтистые кисти и ступни, а золотые накладки защищали грудь и суставы, не стесняя движений. Причуда «Царь зверей» сделала его сильнейшим героем Европы в прямом физическом столкновении — способным остановить бронемашину, удержать рушащуюся опору и вступить в борьбу с противником, рядом с которым техника казалась хрупкой. Лайонхарт не позировал. Он поднял кулак, коротко склонил голову перед залом и встал у золотой отметки «I».

— Второе место — Атлас! — продолжил мужчина. — Когда миру не хватает опоры, он предоставляет собственные плечи.

На сцену шагнул почти двухметровый мужчина с квадратной челюстью, короткими русыми волосами и телом, казавшимся сложенным из несущих балок. Сине-серый костюм пересекали широкие белые ленты, напоминавшие стропы, а на плечах лежали массивные стабилизаторы. Атлас мог перераспределять массу, плотность и объём собственного тела, вырастая до размеров многоэтажного здания. На экранах он удерживал обрушившийся мост, пока под ним шла эвакуация. Даже рядом с Лайонхартом он выглядел монументально; тот встретил его крепким рукопожатием, и режиссёр предусмотрительно сменил крупный план до того, как зрители начали гадать, выдержит ли сцена этих силачей.

— Третье место занимает Сол Инвикта! — золотой свет залил проход. — Солнце, которое восходит там, где другие уже не видят рассвета.

Она появилась в бело-золотом костюме с римскими линиями, плащом из расходящихся световых полотнищ и тонким венцом над лбом. Медно-золотые волосы словно горели изнутри; по золотисто-оливковой коже пробегали тонкие светлые линии, а янтарные глаза сияли без помощи прожекторов. Мутация «Солнечное ядро» превратила её организм в живой источник света и жара. Накопленная внутри энергия питала ослепляющие вспышки, направленные лучи, тепловые рывки и раскалённый ореол, позволявший прорываться сквозь укрепления и выжигать пространство вокруг себя. Сол Инвикта улыбнулась публике легко и безупречно. На боковом экране на долю секунды показали ожидавшую за кулисами Фурию. Та не улыбалась вовсе.

— Четвёртое место — Вулкан! Вся Испания знает: если гора решила прийти сама, лучше освободить ей дорогу.

Смуглый широкоплечий мужчина с короткими чёрными волосами вышел в броне, будто вытесанной из базальта. Между тёмными пластинами мерцали красно-оранжевые линии, но это было не пламя: причуда превращала поверхностные ткани его тела в сверхплотную вулканическую породу. Вулкан мог наращивать броню, утяжелять удары, врезаться в укрепления и закрывать собой людей от взрывов и обвалов. На сцене он позволил каменным пластинам отступить с лица, подмигнул камере и встал рядом с Сол Инвиктой.

— Пятое место — Полярис! — женщина указала вверх, где возникла серебряная стрелка компаса. — Человек, способный вернуть порядок даже металлу обезумевшего города.

Высокий швед в чёрно-серебряном костюме двигался с холодной точностью; светлые волосы были коротко подстрижены, а левую бровь пересекал тонкий шрам. Светящиеся линии костюма сходились на груди в четырёхконечную звезду. Полярис создавал управляемые электромагнитные импульсы, наводя ток в проводящих материалах: гасил скорость сорванных вагонов встречной индукцией, вырывал металлическое оружие из рук, разводил стальные обломки и удерживал каркасы повреждённых зданий от обрушения. Он ограничился сдержанным поклоном, зато зависшие над залом камеры дружно повернулись следом за едва заметным движением его пальцев — наведённый ток послушно оживил их сервоприводы.

— Шестое место — Санта Мария! Герой, для которой смертельная рана означает не конец, а ещё одного пациента, которого нужно успеть спасти.

Женщина в жемчужно-белом костюме и глубоком синем плаще вышла без доспехов и оружия. Её образ почти не напоминал о крови, хотя именно в ней заключалась сила. Мутация «Святая кровь» наделяла её организм чудовищной регенерацией — вплоть до восстановления органов и утраченных конечностей, — а содержащиеся в крови регенеративные клетки позволяли стабилизировать раненых, для которых обычная медицина уже исчерпала возможности. Санта Мария сложила ладони перед грудью и первым делом поклонилась не публике, а группе медиков у края сцены.

— Седьмое место — Серафина! Шесть крыльев, тысячи спасённых и ни одной высоты, которую она согласилась бы считать недостижимой.

Француженка не вошла, а спустилась из-под купола. Три пары огромных светлых крыльев раскрылись за её спиной веером; нижняя пара погасила падение, средняя удержала её над сценой, верхняя ударила воздухом и рассыпала по залу золотые ленты. «Шестикрылье» давало ей скорость, мощные воздушные потоки и ударные волны; крылья служили щитами, таранами и носилками, позволяя выносить из зоны бедствия сразу нескольких людей. Она приземлилась настолько мягко, что подол бело-золотого костюма едва качнулся.

— Восьмое место занимает Фурия! — объявила женщина, и аплодисменты смешались с ожидающим гулом. — Голос, перед которым отступают армии.

Фурия вышла в тёмном приталенном костюме, высоких сапогах, широкополой шляпе и длинной полупелерине. Светлые волосы лежали на плечах без единой выбившейся пряди, бирюзовый взгляд прошёл по залу, а у горла и вдоль швов костюма загорелся фиолетовый отблеск. Её голос превращался в направленное психокинетическое давление: ударные волны дробили укрепления, опрокидывали противников, расчищали завалы и могли накрыть площадь подавляющей тяжестью. Сол Инвикта хлопала размеренно и без улыбки. Проходя к своей отметке, Фурия остановилась напротив неё ровно на один вдох. Они обменялись безукоризненно вежливыми кивками, отчего зал загудел громче, чем после любого показательного удара.

— Девятое место — Борей! — голос мужчины стал ниже. — Если огонь не отступает, на помощь приходит суровый север.

Из прохода выполз морозный туман. В нём показался широкоплечий мужчина в серо-синем защитном костюме с высоким дыхательным воротником. Иней серебрил его ресницы и тёмную бороду. Железы в груди и дыхательной системе Борея производили сверххолодный аэрозоль: направленным выдохом он замораживал воду и поверхности, гасил пожары, сковывал противников и закрывал целые улицы буранной завесой. Он выпустил над ладонью облако ледяной пыли; Серафина одним движением крыльев превратила его в сверкающую спираль.

— И замыкает десятку новое имя — Таласса! — над сценой поднялась стена воды. — Хранительница европейских морей и человек, которая заставляет сам океан подчиниться своей воле!

Из воды вышла гречанка с синевато-серой кожей, жаберными линиями на шее и длинными тёмными волосами, словно всё ещё плывшими в невидимом течении. Её бирюзовый костюм состоял из гибких чешуйчатых пластин и серебряных обручей-стабилизаторов. Причуда «Абиссальное давление» позволяла управлять давлением и движением воды: поднимать защитные стены, создавать режущие струи, гасить взрывы, буксировать суда и вытаскивать людей из глубины. Таласса взмахнула рукой, и водяная стена рассыпалась над сценой дождём, не уронив на героев ни капли.

Все десять отметок горели. За героями снова возникла карта Европы, но теперь золотые линии расходились от сцены к тысячам городов.

— Сила Европы никогда не заключалась в одном человеке, одной стране или одной причуде, — произнесла женщина. — Она рождается там, где тот, кто способен помочь, делает шаг вперёд.

— И пока эти десять стоят на страже, каждый ребёнок может смотреть в будущее и знать, что однажды он тоже…

Экран погас.

Мишель положил пульт на стол прежде, чем ведущий успел договорить. На чёрном стекле осталось только его отражение.

***

Запись с площади ещё несколько дней показывали в новостях. Комментаторы спорили о законности его действий, семья отвечала на запросы комиссии, а незнакомые люди успели поочерёдно назвать Мишеля героем, нарушителем и избалованным наследником Фурии. Затем появились новые происшествия, выпуски сменили тему, а вчерашняя сенсация превратилась в несколько дополнительных приложений к личному делу.

Вопрос о Японии оказался долговечнее. Открытие процедуры потребовало одиннадцати академических виз, заключения геройской секции, медицинского допуска, беседы с психологом и согласований трёх учебных заведений. На сбор предметных подписей Мишелю выделили три рабочих дня. Он закончил в первый, после чего ещё долго объяснял разным специалистам, что скорость сама по себе не является признаком перегрузки.

Медицинская проверка не обнаружила противопоказаний к переводу, но зафиксировала последствия недавнего применения причуды, недосып и ухудшение тонкого контроля. В допуске появились временные ограничения нагрузки. Психолог признала его мотивацию устойчивой и рекомендовала сопровождение на время адаптации. Языковая диагностика официально подтвердила то, что Мишель и без неё считал очевидным: японского языка он не знал.

Полученные подписи только открывали процедуру. Каждое разрешение теперь требовалось подтвердить результатом.

В расписании досрочной аттестации почти не осталось свободных строк. Консультации, письменные работы, устные собеседования и практические зачёты шли один за другим; промежутков между ними хватало только на дорогу до следующей аудитории. Последняя неделя января ушла на подготовку. С началом февраля Мишель перестал воспринимать лицей как обычное место учёбы: классы сменялись экзаменационными кабинетами, уроки — проверками, а преподаватели задавали дополнительные вопросы даже там, где программа этого не требовала.

Французскую литературу и риторику Мишель закрыл сопоставительным анализом двух текстов, хотя защита работы едва не превратилась в очередной спор об авторской позиции и средствах воздействия на читателя с преподавателем. Математика и статистика потребовали отдельной письменной работы и обработки базы данных, а на физике и прикладной механике ему пришлось вручную собрать опорный модуль и исправить допущенную ошибку без помощи психокинеза. Химия и материаловедение завершились разбором повреждённого контейнера с неизвестным содержимым, биология и физиология причуд — вопросами о факторе способности, пределах нагрузки и совместимости с организмом.

На международной геройской политике и истории геройских институтов Мишель сравнивал европейскую и японскую системы подготовки, тогда как этика геройской деятельности и право применения причуд потребовали разделить его действия во время недавнего происшествия на отдельные решения и обосновать каждое из них. Английский, немецкий и информатику он закрыл без существенных затруднений, если не считать замечаний о чрезмерно длинных ответах и принципиальной бессмысленности бумажной ведомости в эпоху межконтинентальных цифровых архивов от занудного преподавателя информатики.

Хуже всего продвигалась физическая подготовка. Эстебан Алькасар, руководитель геройской секции, заставил его повторить нормативы без привычных компенсаций психокинезом и в конце концов признал результат достаточным для допуска. Ну и предварительно несколько раз назвал его бездарем, а рядом с отметкой он оставил собственную рекомендацию продолжать работу над выносливостью, будто опасался, что без письменного напоминания Мишель немедленно объявит вопрос закрытым и более никогда о нем не вспомнит.

К пятнице третьей недели февраля все оценки были внесены в ведомость. В личном деле находились медицинские заключения, рекомендации, результаты экзаменов, подтверждение досрочного завершения программы и согласия трёх учебных заведений. Сен-Аврельен официально закрыл его внутреннюю программу, Европейская академия утвердила участие в обмене, а из Японии пришло окончательное подтверждение допуска к программе обмена и вступительным процедурам.

Несколько недель между предложением и решением уместились в одну папку с пометкой «Юэй». Мишель мог назвать дату получения каждого документа, перечислить все пройденные проверки и восстановить маршрут согласования по часам. Сам момент, когда предполагаемый перевод стал действительным, он заметил только потому, что в расписании впервые не осталось следующего обязательного пункта.

Ожидаемого облегчения не было. После недель подготовки Мишель чувствовал только усталость.

Во внутреннем дворе лицея шёл мелкий дождь. На дорожках блестела вода, вдоль старых корпусов темнели голые платаны. На другом конце двора кто-то громко рассмеялся. Прозвенел звонок, ученики разошлись по классам, двери закрылись, и Сен-Аврельен продолжил жить по обычному расписанию. Мишеля не провожали торжественно и не объявляли о его отъезде. Он просто закончил здесь учиться, получил папку с пометкой «Япония» и понял, что в следующий раз войдёт в эти коридоры уже как гость.

***

К вечеру того же дня прежнего порядка в комнате не осталось. На кровати лежали два раскрытых чемодана; один уже заняли стопки рубашек, свитеров и брюк, во втором устроился Монтень. Кот Мишеля лежал поверх сложенной одежды с таким невозмутимым видом, словно место предназначалось именно для него, а под кроватью рядом с переноской ждали ветеринарный паспорт и разрешение на ввоз животного. Письменный стол заняли остальные документы, зарядные устройства, адаптеры, футляр с переводчиком, несколько книг и папка с гербом Юэй. Мишель сидел перед списком вещей, а Изабелла уже несколько минут молча изучала результаты его сборов. Наконец она подняла чёрный свитер, придирчиво фыркнула и отложила его обратно.

— Нет, — заявила она безаппеляционно.

— Что именно? — Мишель не оторвался от списка.

— Всё. — Изабелла перевела взгляд со свитера на одинаково тёмные стопки. — Ты собираешься провести год в трёх цветах?

— Чёрный, серый и белый вполне неплохо сочетаются между собой. Иногда я ношу синий, — добавил он после короткой паузы. — В особо радикальных случаях бордовый.

Свитер полетел в него. Монтень приподнял голову, однако синее свечение перехватило ткань у самого плеча и аккуратно вернуло на кровать.

— Не используй причуду для того, чтобы быть невыносимым, — потребовала Изабелла.

— Это не использование причуды, — Мишель поставил отметку напротив очередного пункта. — Ведь это просто привычка.

— Именно поэтому я и проверяю всё сама и своими руками.

Когда Изабелла нервничала, она занимала руки. Сейчас она заново складывала вещи, открывала уже закрытые отделения и меняла предметы местами. Иногда возле её пальцев появлялись тонкие грани из психической энергии; они поддерживали одежду, пока она освобождала место, и сразу исчезали. Монтень следил за ними, медленно поворачивая голову, а когда одна грань приблизилась к его чемодану, положил на неё лапу и прижал к ткани. Изабелла без спора направила конструкцию в другую сторону.

— Даже кот понимает, что ты всё усложняешь, — заметил Мишель.

— Кот защищает занятое место. У вас разные мотивы, — она добралась до шкафа и достала лёгкий плащ. — Ты почти не взял теплых вещей, чем ты думал?

— В Токио скоро весна. Япония в целом весьма теплая страна, особенно там, куда еду я.

— Сначала будет март. Ты простынешь в первую же неделю и назовёшь это особенностями климата.

— Это клевета и поклеп.

— Это статистика. Ты стабильно болеешь каждый март, — Изабелла сложила плащ. — К тому же он тебе идёт. Для тебя второй довод должен быть решающим.

— Низко. Очень низко.

— Зато подействовало.

Она едва заметно улыбнулась. Сходство между ними особенно бросалось в глаза, когда Изабелла была довольна собой: тот же прищур, та же линия подбородка, то же сдержанное выражение. У неё, однако, оно быстрее смягчалось.

— Ты ведёшь себя так, словно я уезжаю навсегда, — сказал Мишель.

— На год, — произнесла Изабелла, не поднимая глаз. — В Японию, на другой конец света. Очень близко, братец.

— Связь между Европой и Японией работает круглосуточно.

— Как и разница во времени.

— Сможешь писать мне о неправильном питании, когда тебе будет удобно.

За окном шёл мягкий февральский дождь. Вода стекала по стеклу, садовые фонари тускло отражались в мокрых дорожках. Обычно в комнате Мишеля всё имело своё место, но теперь пространство распадалось на то, что поедет с ним, и то, что останется. Со стены уже сняли афишу тулузского концерта CÉLESTE-9, плакат группы Les Fils de Minervе и небольшой портрет Клода Дебюсси с фрагментом нот Clair de lune; они лежали возле чемоданов. Над родненьким фортепиано осталась только афиша шопеновского вечера, которую Мишель решил снять в последний день, и несколько кинопостеров, которые он еще не решил стоит ли брать с собой. Книжные полки тоже поредели. «Опыты» Монтеня, «Граф Монте-Кристо» и «Сильмариллион» уже отправились в чемоданы, остальные ждали очереди, хотя Изабелла уже дважды напомнила, что всё это есть в цифровом виде.

— Экран не превращает твою комнату в чужую, — сказала она, укладывая книги между одеждой.

— Зато не имеет души, — ответил с важным видом Мишель и одновременно с тем, подтверждая мысль хозяина, Монтень покинул чемодан, подошёл к краю кровати и положил лапу на «Опыты». — Вот видишь, он считает книгу необходимой.

— Его назвали в честь автора. Это конфликт интересов.

Кот перевёл взгляд на Мишеля и лапу не убрал. Изабелла сочла спор завершённым и положила книгу в чемодан. Следом с верхней полке она нашла небольшую коробку. Внутри лежал старый серебряный значок лицея — прежнего образца, с тяжёлым гербом и потёртой застёжкой. Жозеф подарил его Мишелю перед поступлением в младшие классы, первые годы он его носил исправно, однако спустя время стал постепенно забывать его надеть, в результате чего по решению домашней прислуги он отправился в коробку и оказался забыт на верхней полке. Его доставали ровно два раза в год: на первый учебный день и на последний учебный день.

— Это берёшь?

— Практической пользы от него нет.

— Теперь есть. — Изабелла закрыла коробку и уложила её поверх рубашек. — Поедет с тобой. Будешь помнить старика.

— Ты совершенно невыносима.

— Это наследственное. Бабушка говорила что и мама была такой же.

Телефон на столе завибрировал, прерывая типичную для близнецов перепалку, а вернее перекидывание уколами.

Николь: «Не забудь. Сегодня в девять. И не вздумай «случайно» заболеть, потерять документы, улететь раньше или умереть от тоски.»

— Николь? — спросила Изабелла, заметив выражение его лица.

— К моему величайшему сожалению. Сама посмотри.

Она прочитала сообщение через его плечо и прикрыла рот ладонью.

— Она хорошо тебя знает.

— Она плохо на меня влияет.

— Она одна из немногих, кто действительно заставляет тебя общаться с людьми. Это называется социальной адаптацией.

— Это называется давлением со стороны радикально настроенной птицы.

Следом пришло ещё одно сообщение.

Николь: «Лоренцо выбрал музыку. Артур сказал, что, если ты не придёшь, он будет выглядеть грустно весь вечер. Я сказала, что это запрещённый приём, но он всё равно готов.»

Мишель мог сослаться на сборы, документы, ранний выезд или занятия японским. Все причины звучали убедительно, и именно поэтому ему не понравились. Он погасил экран, но Изабелла продолжала ждать.

— Ты пойдёшь, — сказала она не терпящим отказов голосом.

— Я ещё ничего не ответил.

— Они собираются ради тебя.

— Это всего лишь вечеринка.

— Прощальная.

— Тем более.

— Мишель. — Она произнесла его имя спокойно и больше ничего не добавила.

Он вздохнул и набрал ответ: «Я помню. Буду в девять.»

Николь ответила сразу. «Вот и молодец, ваше высочество. Надень что-нибудь не похоронное.»

— Даже не смей, — предупредил Мишель. Изабелла уже держала тёмно-синий пиджак.

— Мы не сговаривались. Просто у нас обеих есть вкус.

— У Николь вкус заканчивается на школьной форме. Я уверен, что все остальное она стащила у брата

— И всё же она права. — Изабелла задержала ладонь на ткани. — Попрощайся с ними нормально.

Мишель посмотрел на раскрытые чемоданы, папку Юэй, серебряный значок, свёрнутые плакаты и Монтеня, который теперь обнюхивал переноску с выражением глубокого недоверия.

— Нормально, — повторил он тише.

— Да. Не как де Ревель, не как будущий ученик Юэй и не как сын Шарлотты. Просто как Мишель.

— Звучит сомнительно.

— Иногда это полезно. — Изабелла снова взялась за список. — Документы и переводчик положи в ручную кладь, зарядки отдельно. Подарки уже выбрал?

— Какие подарки?

Она медленно подняла голову.

— Ты едешь по обмену в другую страну и собирался явиться в Юэй только с документами?

— Ещё у меня есть лицо человека, которого все должны быть рады видеть.

— Вот поэтому подарки особенно необходимы.

— Иногда мне кажется, что ты готовилась к моему отъезду дольше, чем я.

— Кто-то же должен был, — ответила Изабелла и отвернулась к шкафу. — Но ладно, обойдемся без подарков, дабы не вызвать дипломатический скандал, учитывая твой скверный характер.

Спокойствие её голоса заставило его замолчать. Последние недели Мишель видел перед собой только последовательность действий: закончить программу, получить документы, подтвердить перевод, подготовиться к экзамену, добраться до Юэй. Изабелла думала о свободном месте за столом, об опустевшей комнате и о первом годе их жизни, который они проведут в разных странах. Окружающие с детства воспринимали близнецов вместе; теперь между ними должно было оказаться несколько часовых поясов.

Мишель подошёл и коснулся её запястья.

— Я вернусь.

— Я знаю, не ребёнок. — Изабелла не обернулась.

— Посмотри на меня.

Она повернула голову. Глаза у неё блестели, но голос оставался ровным.

— Я знаю, Мишель.

Монтень легко запрыгнул на кровать и сел между ними, обернув хвост вокруг лап. Несколько секунд он смотрел сначала на Изабеллу, затем на Мишеля, словно проверял, поняли ли они наконец очевидное.

— По крайней мере, его я забираю с собой, — сказал Мишель.

— И будешь сообщать мне, когда он ест.

Мишель убрал руку. До девяти оставалось чуть больше часа. Мишель взял с кровати синий пиджак и кивнул на шкаф.

— Ладно. Подбери мне что-нибудь «не похоронное».

— С удовольствием. — Изабелла сразу подскочила и открыла шкаф.

— Я уже жалею.

— Поздно.

Через десять минут на кровати лежали три комплекта. Мишель выбрал самый строгий; Изабелла назвала это прогрессом и вернула на место синий шёлковый платок, который он попытался убрать. Телефон снова завибрировал.

Николь: «Я серьёзно. Девять. Не десять. Не «меня задержала судьба». Девять.»

Мишель: «Если судьба попытается меня задержать, я передам ей твои претензии.»

Николь: «Передай, что я её сожгу. И тебя за компанию тоже»

Мишель убрал телефон и направился к двери.

— Иди, — сказала Изабелла, закрывая внутреннюю секцию чемодана. — Я закончу здесь.

— Уверена?

— Если продолжишь помогать, мы ничего не соберём до утра.

У двери он обернулся. Изабелла стояла у чемодана со списком в руке, а Монтень сидел рядом с переноской и наблюдал за ними обоими. Пока всё выглядело привычно, но скоро кот уедет вместе с ним, плакаты окажутся на чужих стенах, а книги — на чужой полке.

— Изабелла, — позвал Мишель. Когда она подняла глаза, он поправил пиджак на руке. — Спасибо.

— Вернёшься и скажешь ещё раз, — ответила она после короткой паузы. — Но уже на японском.

— Жестоко.

— Педагогично.

Мишель вышел в коридор. За спиной щёлкнул замок чемодана, Монтень коротко мяукнул, и Изабелла что-то тихо ответила ему. До прощальной вечеринки оставалось меньше часа, и на этот раз Мишель собирался приехать ровно к девяти.

***

Дом Николь стоял в тихом жилом районе, среди невысоких двухэтажных домов с черепичными крышами и небольшими садами за оградами. Светлая штукатурка потемнела от дождя, зелёные ставни на первом этаже оставались распахнутыми, а тёплый свет из окон ложился на мокрую дорожку. За низкой кирпичной стеной росла плотная живая изгородь; под навесом у бокового входа стояли два велосипеда и сохли прислонённые к стене зонты. К девяти улицы почти опустели. За оградами горел свет, по блестевшему асфальту изредка проезжали машины. Мишель поднялся по дорожке и позвонил ровно в назначенное время.

Николь открыла ему босая, в свободном свитере и домашних брюках, с небрежно собранными волосами. За её спиной виднелась узкая прихожая с терракотовой плиткой, множеством обуви у стены, пальто на переполненной вешалке и семейными фотографиями в разномастных рамках. Дом не готовили к приёму гостя и не пытались придать ему показную безупречность — он выглядел просто обжитым. Из гостиной доносился спор Лоренцо и Артура о том, может ли музыка считаться прощальной, если в ней нет ни одного трагического струнного инструмента. В тёплом воздухе смешивались запахи расплавленного сыра, свежей выпечки и острого соуса.

— Ровно девять. — Николь демонстративно сверилась с часами. — Удивительно. Даже немного пугает.

— Я решил не давать тебе повода поджечь судьбу, — ответил Мишель, снимая пальто.

Она заметила синий шёлковый платок, одобрительно прищурилась и крикнула в гостиную:

— Он пришёл! И не выглядит надгробной статуей!

— Значит, чудеса существуют, — отозвался Лоренцо усиленным причудой голосом из гостиной.

Вечеринка оказалась небольшой: четверо друзей, негромкая музыка и стол, рассчитанный как минимум на десяток гостей. Родители Николь уехали на два дня в Брюссель: её отец представлял южнофранцузские спасательные службы на заседании Комитета гражданской защиты ФЕС, а мать сопровождала юридическую группу, готовившую новый протокол трансграничных операций. А Жюль, её старший брат, должен был лишь ненадолго заехать после смены. Мишель устроился с краю дивана и принял из рук хозяйки стакан. Артур рассказывал, как один из преподавателей после досрочной аттестации ещё полдня обсуждал ответы Мишеля в учительской. Лоренцо вместо обещанных саундтреков к японским драмам поставил спокойную электронную композицию. Николь перебивала обоих, уточняла детали и без спроса наполняла тарелку Мишеля.

Вскоре Лоренцо предложил составить для него «словарь выживания».

— Первая фраза: «Я не высокомерный, это лицо такое». Вторая: «Я не смотрю на вас свысока, я просто французский аристократ». Третья: «Повторите медленнее, чтобы я успел осудить вашу грамматику».

Артур попытался добавить полезные вопросы о кабинетах и расписании, но их отвергли как недостаточно отражающие характер путешественника. На четвёртой фразе Мишель начал исправлять формулировки, на пятой предложил собственную, а вскоре уже смеялся вместе со всеми, не делая вид, что лишь поддерживает разговор из вежливости. К десерту безопасные темы закончились. Николь устроилась на подлокотнике кресла и крутила в пальцах ложку. Лоренцо перестал менять музыку. Артур то сцеплял, то расцеплял пальцы.

— Год быстро пройдёт, — сказал Лоренцо. — Особенно если ты начнёшь присылать отчёты о страданиях среди японских героев.

— Я не пишу отчёты о страданиях. Но ради искусства могу прислать расписание занятий.

— Этого хватит для концептуального альбома.У кого есть идеи насчет названия? — Лоренцо повертел головой по сторонам. — У меня есть, но было бы просто вежливо услышать сперва кого-нибудь.

— «Академическая боль», — предложила Николь.

— «Синий наследник в стране дисциплины» звучит куда более по-высокоискусственному, — возразил Лоренцо.

— Оба названия ужасны, — заключил Мишель и отхлебнул из стакана.

— Второе утверждено, — заключил Лоренцо не терпящим возражений голосом и тут же получил по голове от Николь, после чего издал обиженное: «ай!»

Артур среди них был единственным, кто не улыбнулся.

— Ты правда будешь писать? Просто нам, иногда.

— Буду. — Мишель посмотрел на каждого из них. — Иногда, как ты и сказал.

Николь подняла глаза от ложки.

— В переводе с де Ревельского это означает: «Да, но я никогда не признаю, что для меня это тоже важно»?

— Это означает «иногда» и не более того.

— Значит, я перевела правильно.

В прихожей сработал электронный замок. Через несколько секунд появился Жюль Флёр. Геройский костюм он уже снял и тот находился в чемоданчике в левой руке, но на запястьях остались красные следы от креплений, а возле воротника тёмной куртки ещё мерцал слабый голубой свет. Высокий, широкоплечий, с почти полностью белыми прядями в тёмно-русых волосах, Жюль выглядел уставшим, но держался по-прежнему собранно.

— Вся компания здесь. Добрый вечер каждому. Как вечерочек?

— Он всё-таки пришёл, — сообщила Николь, указав ложкой на Мишеля.

— Вижу. Значит, соболезнования Японии можно пока отложить.

— Рад убедиться, что европейские про-герои сохраняют высокий уровень дипломатии, месье Флёр, — угрюмо ответил Мишель и подал руку для рукопожатия.

— Только лучшие из нас. — Жюль пожал ему руку. — Поздравляю с переводом. Юэй — серьёзная школа, но ты справишься.

Он произнёс это без наставительного тона и без скрытой проверки — просто как нечто, в чём не сомневался. Поэтому Мишель не стал прикрываться своим излюбленным орудием, а именно иронией.

— Спасибо.

— Я переоденусь и снова уеду. — Жюль взял, а точнее наглейшим образом украл, с тарелки кусок выпечки и потрепал сестру по плечу. — Не разнесите дом.

— Это было только один раз и ты это знаешь!

Когда Жюль ушёл наверх, Николь объявила «ритуал позорных пожеланий» и раздала всем по карточке. Писать следовало быстро, без пафоса и «формулировок, достойных семейного архива». Мишель заметил, что правила звучат как угроза; Николь сочла это подтверждением их ясности. Перед уходом ему отдали карточки с прощальными посланиями. Лоренцо написал: «Не дай им решить, что французская надменность — миф. Но иногда улыбайся, чтобы не создавать международную напряжённость». Николь пожелала: «Не геройствуй тупо. Геройствуй красиво!». На карточке Артура стояло: «Помни, что тебя ждут дома. Ну и без тебя будет скучно».

Последнюю запись Мишель перечитал дважды. Затем сложил все три карточки и убрал во внутренний карман пиджака. Николь это заметила, но промолчала; Лоренцо не стал шутить, а Артур опустил глаза.

— Ужасные пожелания, — сказал Мишель, застёгивая карман. — Совершенно непрофессиональные.

— Мы старались, — ответила Николь.

— Придётся сохранить как пример того, как не следует оформлять прощальные напутствия. Потом покажу в Японии.

— Сохрани, — тихо попросил Артур. — Неважно зачем.

Когда Мишель надел пальто, типичный тулузский февральский дождь почти закончился. Ребята отправились в гостиную убираться и лишь Николь осталась с Мишелем в прихожей.

— В Японии не делай вид, что тебе никто не нужен.

— Это будет сложно. У меня большой опыт.

— Значит, тренируйся больше.

— Ты говоришь как Алькасар. Тревожный признак. Советую тебе меньше с ним говорить.

— Оскорбление принято, но не прощено.

Николь шагнула к нему и крепко обняла. Мишель замер лишь на мгновение, затем осторожно обнял её в ответ.

— Пиши, — сказала она.

— Я же уже говорил, что буду иногда это делать.

— А ты делай это часто.

— Посмотрим по обстоятельствам.

Николь отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо и настойчиво процедила сквозь зубы:

— Мишель.

— Хорошо. Часто.

— Теперь можешь уходить. Пока я не решила, что ты прощаешься недостаточно драматично.

— Благодарю за милость.

— Не привыкай.

На улице было прохладно, фонари дробились в лужах. У калитки Мишель нащупал через ткань пиджака три карточки и оглянулся на освещённые окна. До этого вечера Япония оставалась пунктом в расписании — экзаменами, документами, обязательствами. Только теперь Токио перестал быть следующим пунктом и оказался по-настоящему далеко. В доме за его спиной оставались друзья, которым он пообещал писать.

***

День отлёта выдался ясным. Февральское солнце отражалось в стеклянном фасаде аэропорта Бланьяк, дороги ещё оставались влажными. У стойки международной регистрации Мишель ждал, пока сотрудник наклеит бирки на оба чемодана. Рядом на тележке стояла переноска; Монтень наблюдал за исчезающим багажом с таким видом, словно заранее считал авиакомпанию виновной во всех возможных неудобствах. Документы лежали в ручной клади. Шарлотта уже в третий раз проверяла посадочный талон, паспорт, разрешения на перевозку медицинских датчиков, ветеринарный паспорт и разрешение на ввоз животного. Изабелла поправила воротник пальто Мишеля, сняла с плеча пылинку и переложила упаковку лекарств в соседнее отделение сумки.

— Я видел, куда ты положила её в первый раз.

— В первый раз она лежала неудобно, — ответила Изабелла, застёгивая молнию.

— Ты невозможна.

— Я знаю.

Провожать Мишеля приехали также дядя и тётя Шарлотты — Паскаль и Патрисия де Ревель. Паскаль, некогда известный как про-герой Громовержец, теперь возглавлял семейный холдинг; Патрисия оставила журналистику ради руководства Fondation de Revel, семейной благотворительной организации. Они прибыли порознь и до регистрации почти не разговаривали. Когда последний чемодан поставили на ленту, Паскаль ненавязчиво спросил у племянницы, где находится представитель службы безопасности. Патрисия отвернулась к табло ещё до ответа. Их спор явно начался задолго до аэропорта.

— Здесь не будет человека с табличкой и охраны у стойки, — сказала Шарлотта, возвращая документы сыну. — Сопровождение работает незаметно. Маршрут согласован с Академией и японской стороной. В Ханэде его встретит Селестен, он уже все подготовил на месте.

— Я читал согласование, — понизил голос Паскаль. — В нём нет закрытого борта, постоянной группы рядом с ним и резервной схемы на случай изменения маршрута.

— Закрытый борт привлёк бы больше внимания, — вмешалась Патрисия. — Мишель едет по обмену, а не покидает страну под угрозой военного переворота.

— Его фамилия известна. Шарлотта входит в первую десятку европейских героев, а запросы прошли через несколько национальных и федеральных ведомств. Никто не гарантирует, что сведения о рейсе остались внутри протокола.

— Как и не гарантируют безопасность шесть вооружённых людей рядом с ним. Зато они сразу покажут, кого считать важной целью. Это всё равно что повесить мишень прямо на цель.

— Я предпочту заметную защиту удобной беспечности, Патриси.

— Оценку рисков проводили специалисты, Паски. Не наш семейный совет.

— Специалисты не будут отвечать перед нами, если ошибутся.

— Ты снова называешь ответственностью право решать за всех. Мишель согласился на эти меры, Шарлотта их утвердила. Тебе этого мало, потому что ты доверяешь системе, только когда управляешь ею сам.

— А ты называешь любой контроль нарушением свободы и оставляешь последствия другим. Я уже видел, чем заканчивается семейное «не станем вмешиваться», и ты прекрасно знаешь о чем я говорю. Второй раз этого не будет.

В переноске один раз глухо ударил хвост. Монтень явно разделял мнение Мишеля о своевременности разговора. Удивительно, как кот и его хозяин порой сходились во мнениях

— Достаточно. — Шарлотта закрыла папку. — Мой сын летит сегодня. Маршрут защищён настолько, насколько возможно без публичной демонстрации. Решение приняли Академия, японская сторона, Мишель и я. Обсуждать его следовало ещё месяц назад, а не у стойки регистрации.

— И желательно не так, словно меня здесь нет, — добавил Мишель. — Я согласился на этот порядок и не нуждаюсь в споре о собственной безопасности в третьем лице.

— Ты прав. Прости, — первой после короткой паузы сказала Патрисия.

Паскаль убрал телефон во внутренний карман.

— Я всё ещё считаю меры недостаточными. Но начинать этот разговор здесь почти наверняка не следовало.

Для него это было почти извинением. Патрисия отошла к окну, а Паскаль проследил, как чемодан исчез на ленте. Ни один не изменил мнения. Их разногласие касалось не только рейса: Паскаль был готов ограничивать младших ради безопасности, Патрисия боялась, что под постоянной опекой у них не останется права на собственные решения.

У автоматических дверей ждали друзья. Николь предупредила, что при попытке уйти без нормального прощания устроит в терминале чрезвычайную ситуацию — без пострадавших, но с обязательным чувством стыда у виновного. Лоренцо принёс плоский футляр с записью «трагической японской темы», законченной им поздно ночью, что было видно по невыспавшемуся выражению лица. Артур держался немного позади.

Последним приехал статный и громоздкий Алькасар. В строгом пальто и с привычно усталым выражением лица он остановился перед Мишелем и осмотрел провожающих, ручную кладь и переноску.

— Де Ревель.

— Месье Алькасар. Пришли убедиться, что я действительно покидаю страну?

— В том числе. — Преподаватель протянул ему тонкую папку. — Копии итоговых протоколов и письмо от лицея. Оригиналы уже отправлены, но бумага иногда переживает электронные системы. Не потеряй.

— Я не теряю документы.

— Все так говорят перед первым международным перелётом без семьи.

— Я лечу один, а не становлюсь сиротой.

— Вот и докажи.

Алькасар выпустил папку только после того, как Мишель взял её обеими руками. Документы можно было передать через Шарлотту; он приехал не ради них, и Мишель это понял.

— Спасибо.

— Не позорь лицей. А то я отзову своё трогательное признание того, что ты все же не безнадежен

— Я ожидал чего-нибудь более трогательного.

— Это и было трогательное, compinche.

Паскаль одобрительно хмыкнул. Николь засмеялась, а Лоренцо отвернулся, пытаясь сохранить серьёзное лицо.

Когда объявили начало посадки, Шарлотта подошла к сыну. Мимо шли пассажиры, катились чемоданы, объявления повторялись на французском, английском и японском. Все последние недели Мишель занимался экзаменами, документами и сборами; теперь откладывать прощание было уже некуда. Шарлотта поправила край его шарфа и задержала руку у воротника.

— Ты знаешь, чего от тебя ждут.

— Знаю.

— И знаешь, что я в тебе не сомневаюсь.

— Это тоже знаю.

Её строгое выражение смягчилось.

— Тогда запомни ещё одно. Если станет трудно, сначала пиши домой. Я обязательно прочитаю и отвечу, ты же знаешь. Я… Te vòli bèn, mon filh (пер. с лангедокского окситанского — «Я тебя люблю, мой сын»).

Паскаль с порядком обращений явно не согласился, но промолчал. Шарлотта первой обняла сына, а после отпустила. После неё уже Патрисия поцеловала его в щёку и шепнула:

— Смотри на людей, а не только на их титулы.

Паскаль пожал Мишелю руку, но в последний момент притянул к себе и неловко хлопнул по плечу.

— Если что-то пойдёт не так, звони домой, так уж и быть. Но сразу после мне. И не пытайся решить всё один только потому, что находишься далеко. У меня если что много людей, могу прислать кого-нибудь

— Я запомню.

Лоренцо вручил футляр с музыкой обеими руками и потребовал беречь его как произведение международного значения. Николь сохраняла насмешливый вид, пока Мишель снова не пообещал писать, после чего обняла его и несколько секунд не отпускала.

— Часто, — напомнила она.

— Часто.

— И без сообщений из трёх слов.

— Иногда трёх слов достаточно.

Николь отстранилась и ткнула его пальцем в грудь.

— Мишель.

— Хорошо. Из четырёх.

— Вернёшься — проверю.

Артур подошёл последним и пожал ему руку. Даже без активного применения причуды в касании ощущалось слабое тепло. Никакого заготовленного напутствия он не произнёс, и Мишель был ему за это благодарен. Изабелла ждала в стороне. Сначала она присела перед переноской и просунула пальцы сквозь сетку. Монтень позволил почесать себя под подбородком.

— Следи за ним, — велела она коту.

— Наконец выяснилось, кому ты доверяешь, ma cara sorretа (пер. с лангедокского окситанского — «Моя дорогая сестрица»).

— Ему есть за что. И пожалуйста не переходи на окситанский при японцах, они тебя на поймут, пускай у тебя и есть переводчик.

Поднявшись, Изабелла поправила серебряный значок лицея, приколотый с внутренней стороны пальто Мишеля.

— И не потеряй вот это. Старик Жозеф не переживет такого, ему всё-таки 120 лет уже.

— Ты сама его положила.

— Поэтому и не потеряй.

Она обняла брата. Всю жизнь они жили в одном доме, учились в одном лицее и почти каждый день виделись за общим столом. Теперь даже короткий разговор придётся заранее подстраивать под разницу во времени.

— Вернёшься, — произнесла Изабелла ему в плечо.

— Вернусь.

— Напишешь, когда приземлишься. Потом, когда доберёшься до квартиры. И когда поешь тоже обязательно.

— Я не ребёнок, Изабелла.

— Докажи это сообщениями, mon car frairet (пер. с лангедокского окситанского — «Мой дорогой братец»).

Они коротко рассмеялись. Мишель взял ручную кладь и переноску и направился к контролю. У стеклянных ворот он обернулся. Шарлотта стояла в центре, по разные стороны от неё — Паскаль и Патрисия, так и не помирившиеся после спора и смотревшие на него с разных сторон. Николь подняла обе руки, Лоренцо изобразил дирижёрский жест, Артур просто кивнул. Алькасар держался чуть в стороне с поднятым высоко увеличенной при помощи причуды рукой кулаком. Изабелла шевельнула губами, и хотя слов Мишель не услышал, смысл был понятен: «Пиши».

За стеклянными дверями сотрудник проверил его документы и разрешение на перевозку Монтеня. Сканер мигнул, турникет открылся. На табло горела строка:

Tokyo — Boarding.

Мишель убрал посадочный талон во внутренний карман рядом с карточками друзей, перехватил ручную кладь и переноску и пошёл к самолёту.

В салоне он добрался до места у иллюминатора и закрепил переноску в предназначенной для неё нише у кресла. Перед тем как сесть, Мишель вынул из ручной клади VoxMundi «Hermès-12» — тонкую графитовую дугу автоматического переводчика. Он завёл её за уши, дождался голубого сигнала подключения, а затем достал французско-японский словарь и раскрыл его на заложенной странице. Переводчик позволял ему понимать чужую речь; словарь был нужен, чтобы однажды перестать от него зависеть.

Из динамиков прозвучало приветствие на японском. «Hermès-12» почти без задержки повторил его по-французски. Мишель открыл словарь на закладке и принялся читать, медленно ведя пальцем по строчкам. Монтень недовольно заворочался в переноске, за иллюминатором отдалялся рукав терминала. До взлёта Мишель успел перевернуть две страницы и не запомнил ни одного слова.

***

Самолёт оторвался от полосы мягче, чем Мишель ожидал. Монтень перестал царапать переноску, а улицы Тулузы за иллюминатором вскоре скрылись под облаками. Когда разрешили пользоваться электроникой, Мишель отложил французско-японский словарь и открыл на планшете материалы Юэй: правила кампуса, карту корпусов, список преподавателей и файл «Ускоренная языковая адаптация». «Hermès-12» исправно переводил объявления, но на третьей странице напечатанные иероглифы начали сливаться, и Мишель выключил экран.

Из внутреннего кармана он достал карточки друзей. Николь грозилась пожарной проверкой, Лоренцо требовал поддерживать международный уровень надменности, Артур напоминал, что его ждут дома. Мишель перечитал последнюю строчку и спрятал карточки обратно.

Изабелле он написал: «Вылетел». Та сразу ответила: «Пиши, когда поешь». Шарлотта прислала: «Горжусь тобой. Будь внимателен», Патрисия — «Смотри по сторонам». Паскаль потребовал сообщать о любых проблемах, а затем добавил: «Шарлотте тоже можешь».

Мишель усмехнулся и посмотрел в иллюминатор. Впереди были Япония, экзамены, незнакомый язык и школа, где его фамилия значила гораздо меньше, чем во Франции. Последнее неожиданно успокаивало.

***

В это же время иностранного кандидата обсуждали в кабинете директора Юэй. Незу сидел за столом с чашкой чая и просматривал личное дело Мишеля. Напротив расположились Аизава, Влад Кинг и Сущий Мик. Ямада выглядел заинтересованным, Аизава — невыспавшимся, а Влад внимательно следил за директором: по довольному виду Незу было ясно, что возможные решения тот подготовил заранее.

— Итак, — начал директор, закрывая папку, — по линии Европейской академии к нам прибудет кандидат на геройский курс. Первый подобный случай за много лет. Юэй открыт миру, но мир обычно предпочитает восхищаться нами на расстоянии.

— Почему именно он? — спросил Аизава.

— Международное сотрудничество, репутация, дипломатия. — Незу загибал коготь за каждым пунктом. — Кроме того, один весьма влиятельный родственник прислал убедительное письмо. По юридическому воздействию оно напоминало осадную башню.

— Это должно нас успокоить? — нахмурился Влад.

— Нет. Но случай интересный.

— Иностранный ученик в Юэй! — Сущий Мик подался вперёд и развёл руки в стороны, после чего возвел указательные пальцы вверх. — Франция, акцент, культурный обмен, языковые ошибки. Из этого получится настоящий special program!

— Ты слишком радуешься, — заметил Аизава.

— Я преподаватель английского. Межкультурная коммуникация — моя территория, Аизава!

— Поэтому ускоренный курс японского я поручаю вам, Ямада-кун, — сообщил Незу.

Мик непонимающе моргнул и лишь после этого медленно повернулся к директору.

— Моего японского?

— Того варианта, который позволит понимать преподавателей, читать задания и не оскорблять персонал неверным обращением.

— Challenge accepted, director! Базовая грамматика, школьная лексика, геройская терминология, команды в бою. И отдельный блок о том, как не говорить фразами из старого учебника.

— Добавь занятие о том, как не оглохнуть рядом с преподавателем, — сказал недовольно поморщившийся от громкости Аизава.

— Это будет факультатив, — уточнил Незу.

Аизава перевёл взгляд на папку.

— Сразу предупреждаю: не в А. Не возьму не под каким предлогом.

— Быстро ты решил, — сказал Влад.

— Рационально. У меня и без де Ревеля будут двое рекомендованных, включая сына Старателя. Добавить наследника европейской геройской семьи — и вместо класса получим пресс-конференцию для влиятельных про героев.

— В Б тоже двое рекомендованных, — напомнил Влад.

— Они не столь заметные и громки медийно, как мои.

— Уточню, — вмешался Незу. — Де Ревель не занимает обычное рекомендованное место и не станет двадцать первым учеником. Если он проходит отдельную аттестацию, его учитывают в общей квоте класса.

— Это не делает его менее заметным, — сказал Аизава.

— Зато делает ваш отказ несколько менее убедительным.

— Нет.

— Категорично?

— Абсолютно.

— Как скучно, — вздохнул рассчитывающий на шоу Незу.

Сущий Мик усмехнулся и отвернулся, когда Аизава посмотрел на него. Влад придвинул папку. На обложке стояли герб Европейской академии, несколько печатей, отметка о досрочной аттестации и красный ярлык с требованием адаптационного сопровождения.

— Что за причуда? — спросил он. — И какие ограничения?

— Психокинез. Высокий потенциал, значительная нагрузка на нервную систему, необходим постоянный контроль. — Незу повернул к нему медицинское заключение. — Эмоциональная устойчивость приемлемая, но ученик склонен скрывать переутомление.

— Причуда дальнего действия с риском перегрузки, иностранный статус, известная фамилия и скверный характер, — перечислил Аизава. — Тем более нет.

— Ты уже отказался, — напомнил Влад.

— Это просто для ясности.

Незу отпил чай.

— Кан-сенсей?

— Вы сейчас притворяетесь, что с самого начала не собирались предложить его мне?

— Я наблюдаю, как один преподаватель отказывается от способного ученика, а другой оценивает, чем тот может усилить его будущий класс.

— Манипуляция. Очень тонкая манипуляция, директор.

— Педагогическая стратегия. Самая культурная разновидность. Так что?

Влад фыркнул, затем прочитал медицинское заключение и несколько тренировочных отчётов. Его выражение стало серьёзным.

— Если де Ревель подтвердит теорию и наравне с остальными пройдёт практическую часть общего вступительного экзамена, я возьму его в Б. Не потому, что Аизава не хочет лишнего внимания, а потому, что сильный ученик классу пригодится. Но мне нужен полный доступ к медицинским данным и записям тренировок. До начала занятий я сам посмотрю, как он контролирует причуду.

— По соглашению с Европейской академией практический экзамен ему не требуется, — уточнил Незу. — Для зачисления достаточно подтверждённых результатов, медицинского допуска и собеседования.

— Для зачисления да, — сказал Влад. — Но не для моего класса. Прежде чем отвечать за него, я хочу увидеть, как он работает в поле, а не в чужих отчётах.

— Тогда предложим ему пройти практическую часть общего экзамена, — решил Нэдзу.

— Именно предложим? — уточнил Айдзава.

— Разумеется. По условиям программы практическое испытание ему не требуется, поэтому окончательное решение должен принять он сам.

— То есть вы дадите ему выбор и рассчитываете, что гордость не позволит отказаться?

— Я лишь достаточно внимательно изучил его профиль.

— Его семья об этом знает? — спросил Влад.

— Пока нет. Вы всё-таки предложили дополнительную проверку только что, Кан-сенсей. Если мы решим её провести, сначала запросим согласие Фурии и Европейской академии, а затем предложим её самому де Ревелю, — Незу отпил чай. — Впрочем, возможность продемонстрировать европейское превосходство должна показаться им достаточно соблазнительной.

— Если он согласится и подтвердит свой уровень на полигоне, я возьму его в 1-Б, — сказал Влад. — Но сначала хочу увидеть, как он работает в поле.

— В таком случае предоставим ему такую возможность.

— Расписание уже готово? — Аизава открыл оба глаза.

— Предварительно. Японский у Ямада-куна, медицинский осмотр, первая адаптационная встреча и теперь дополнительно оценка боевого потенциала на практическом экзамене.

Аизава поднялся и потащил за собой на выход свой спальный мешок.

— Разбудите меня в учительской, когда международная дипломатия перестанет вмешиваться в расписание.

— Боюсь, это случится нескоро.

— Тогда не будите. — У двери Аизава остановился. — И ещё. Если в первые недели он скажет, что нагрузка нормальная, проверяйте показатели, а не его слова. Такие ученики признают перегрузку только после того, как теряют контроль.

Незу перестал улыбаться.

— Учту, Аизава-кун.

Когда дверь закрылась, Сущий Мик развёл руками.

— Итак: французский психокинетик, ускоренный японский, Б-класс и директор, который обыграл в шахматы три министерства.

— Пока только два, — поправил Незу и отхлебнул чай из кружки.

— Я уже начинаю жалеть, — сказал Влад.

— Значит, вы воспринимаете задачу ответственно.

За окном в ясном февральском свете пустовали тренировочные площадки. До общего вступительного экзамена оставалось совсем немного. Юэй готовилась к новому учебному году, а Мишель де Ревель летел через полмира и ещё не знал, что ему назначили преподавателя японского и будущего классного руководителя. Незу положил лапу на его папку.

— Добро пожаловать в Юэй, — тихо произнёс он.

***

Примечание:

Созвездие Европы — общееввропейское ежегодное мероприятие, посвященное героям. На нем происходит обновление всего общеевропейского геройского рейтинга и объявление топ-10 героев по итогам прошедшего года. Национальные рейтинги объявляются на более локальных мероприятиях. Место топ-1 героя никто не занимает надолго. Текущий топ-1, Лайонхарт, занимает его уже 3 года что ставит его на второе место после Атласа, который занимал это место 5 лет.

CÉLESTE-9 — вымышленная любимая исполнительница Мишеля. CÉLESTE-9 является сценическим именем французской певицы и композитора Селесты Неве, чья причуда позволяет ей одновременно вести девять независимых голосовых партий. Она соединяет электронную музыку с камерными инструментами и многоголосием

Les Fils de Minervе — вымышленная лионская рок-группа, известная быстрыми гитарными партиями, язвительными текстами и привычкой выступать в одежде, стилизованной под римские тоги и современную уличную моду одновременно

Глава 3. Встречай, Япония!

«Если идти всё прямо да прямо, далеко не уйдёшь…» — Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц»

***

Под крылом долго не было ничего, кроме воды. Затем в серо-голубой поверхности Токийского залива появились прямые линии волнорезов, грузовые суда и искусственные острова, слишком ровные, чтобы их можно было принять за часть естественного берега. Дальше начинался сам город. Он занимал всё пространство до мутной полосы горизонта: кварталы теснились между автострадами, железнодорожные пути расходились десятками нитей, мосты соединяли берега, а редкие высотные здания поднимались над крышами подобно отметкам на гигантской карте. С высоты Токио казался упорядоченным и почти понятным. Впрочем, любой город выглядел разумно, пока на него смотрели из иллюминатора.

Мишель прижался виском к прохладному стеклу. За время полёта ночь успела смениться утром, утро — снова днём, а организм окончательно отказался понимать, который сейчас час. Он несколько раз засыпал, но каждый сон обрывался объявлением, движением стюардов или недовольным шорохом одного кота из переноски. Теперь за глазами тяжело пульсировало, шея затекла, а всё тело требовало хотя бы несколько часов не видеть людей.

Колёса коснулись полосы с коротким ударом. Монтень глухо мяукнул из переноски, выразив мнение и о посадке, и о международной авиации в целом.

Самолёт прибыл в Ханэду на сорок семь минут раньше расчётного времени. Обычно Мишель счёл бы это признаком достойной организации. После долгого перелёта раннее прибытие означало только, что ему придётся раньше встретиться с Селестеном Моро.

Дело было не в том, что Мишель вообще не выносил своего ассистента. Селестен был исполнительным, предусмотрительным и умел решать проблемы прежде, чем они успевали возникнуть. Беда заключалась в том, что о каждом решённом вопросе, предстоящем деле или хотя бы мелькнувшей мысли он считал необходимым немедленно сообщить. Селестен думал вслух, перескакивал между темами, не понимал намёков и воспринимал любую паузу как приглашение продолжать. Это было следствием его причуды «Многопоточность», позволяющей ему подобно Юлию Цезарю удерживать до шести мыслительных потоков и поручать каждому отдельную задачу.

Обычно Мишель ещё мог его оборвать, проигнорировать или даже временами оценить подобный энтузиазм. Сейчас, после многочасового гула двигателей, обрывочного сна и сухого воздуха салона, одна мысль о потоке вопросов, докладов и внезапных идей казалась почти физической угрозой.

Путь от самолёта до зала прилёта оказался длиннее самой посадки. Мишель прошёл паспортный контроль, предъявил разрешение на пребывание, затем почти двадцать минут наблюдал, как сотрудница ветеринарной службы проверяет документы Монтеня. Предварительное разрешение на ввоз уже значилось в системе, поэтому ей оставалось только сверить номер чипа, данные о вакцинации и электронную пломбу на переноске. Кот перенёс осмотр с молчаливым оскорблённым достоинством и отвернулся от женщины сразу после того, как переноску вернули хозяину.

«Hermès-12» переводил объявления, звучавшие под высоким потолком терминала. Вокруг Мишеля двигались люди, тележки и служебные машины; над проходами сменялись надписи на японском и английском, автоматические указатели перераспределяли потоки пассажиров в зависимости от строения тела и особенностей причуд. После спокойного Бланьяка Ханэда казалась отдельным городом, построенным исключительно для того, чтобы никто не мог остановиться посреди коридора.

Селестена Мишель увидел ещё за стеклянной перегородкой.

Личный ассистент стоял у выхода из зоны контроля в безукоризненно выглаженном тёмном пальто и выглядел настолько свежим, словно последние несколько часов провёл не в аэропорту, а в собственной постели. Заметив Мишеля, он просиял и приветливо замахал рукой. Это совершенно безобидное движение почему-то сделало всё происходящее ещё хуже.

— Месье де Ревель! Вы всё-таки добрались и притом раньше, чем ожидалось. Неужели самолёт вылетел раньше? Или вы попали в удачный воздушный поток? Или диспетчеры изменили коридор? Хотя тогда…

— Прошу, Селестен, помолчи. У меня и без того раскалывается голова после перелёта, а ты за десять секунд успел высказать сразу несколько разных мыслей.

Селестен закрыл рот.

— Четыре, — всё же осторожно уточнил он. — Последнюю всё-таки вы прервали.

Мишель посмотрел на него с немым раздражением и дергающимся глазом, грозящим ассистенту проблемами не только с работой, но и со здоровьем.

— Теперь молчу, — пообещал Селестен.

Обещания хватило приблизительно на полминуты. За это время он забрал у Мишеля папку с документами, сверил номера багажных бирок и наклонился к переноске.

— А как перенёс дорогу господин Монтень?

— В настоящий момент он составляет официальную жалобу.

Кот смотрел на Селестена сквозь решётку с непроницаемым выражением.

— Надеюсь, не на меня.

— Он ещё не решил. Не давай ему повода.

У выхода их уже ждали двое сотрудников службы сопровождения. Один принял тележку с чемоданами, второй проверил электронные пломбы и приложил к каждой бирке служебный терминал. Селестен расписался на экране, после чего чемоданы повезли не к пассажирской парковке, а к боковому коридору, обозначенному как зона служебной погрузки.

Мишель проводил их взглядом.

— А мои вещи-то куда грузят?

— В багажный фургон. Он поедет отдельно и доставит всё прямо в квартиру.

— Прямо в квартиру, понятно, — Мишель остановился. — А мы же собирались ехать в Юэй, да?

— Собирались, — согласился Селестен. — Я изменил план.

Мишель медленно повернул к нему голову. Селестен выдержал взгляд, хотя улыбаться стал заметно осторожнее.

— Ваш самолёт сел на сорок семь минут раньше. Паспортный и ветеринарный контроль тоже заняли меньше времени, чем мы закладывали. Если отправиться в Юэй сейчас, мы прибудем почти за два часа до встречи с директором. Поэтому сначала поедем в Мусутафу. Вы увидите квартиру, оставите Монтеня, примете душ и немного отдохнёте. Затем отправимся в Юэй к назначенному времени.

— Ты решил это без меня.

— Я решил это, увидев вас.

— И что же именно ты увидел?

Селестен задумался, словно подбирал формулировку для официального отчёта.

— Человека, который едва не начал спорить с автоматическим паспортным терминалом.

— Он неправильно произнёс мою фамилию.

— Он её не произносил, месье. Он показал её на экране.

— Тем более. Ошибиться при наличии образца ещё менее простительно.

— Вот поэтому сначала квартира.

Мишель хотел возразить, но боль за глазами усилилась, стоило ему нахмуриться. Селестен, к его раздражению, это заметил.

— Встреча с Незу-саном остаётся в расписании, — продолжил он уже серьёзнее. — Я связался с секретарём директора. Нас ожидают в шестнадцать тридцать. Это будет предварительный визит: знакомство, документы, порядок адаптации и следующие этапы поступления. Никаких испытаний сегодня не предусмотрено.

— Я способен разговаривать с директором школы после перелёта.

— Не сомневаюсь. Но нет необходимости доказывать это в первый же день.

— Если бы я хотел избежать необходимости что-либо доказывать, то остался бы во Франции.

— А если вы появитесь в Юэй отдохнувшим и без желания казнить первого человека, который задаст лишний вопрос, это, вероятно, произведёт более сильное впечатление.

Мишель посмотрел на переноску. Монтень сидел внутри, отвернувшись от обоих, но при слове «квартира» шевельнул ухом.

— Для него всё подготовлено?

— Корм, вода, закрытый лоток, лежанка, когтеточка и комплекс у окна. Всё, что было в списке вашей сестры. Даже трава, сорт которой она уточняла тремя отдельными сообщениями.

— Изабелла ничего не уточняет тремя сообщениями.

— Первое содержало требование. Второе — пояснение, почему оно обязательно. Третье — предупреждение о последствиях.

— Тогда действительно она.

Они продолжили путь к выходу. Селестен открыл на планшете расписание и, понизив голос, перечислил план дня:

— До квартиры около сорока минут, если движение останется нормальным. Там у вас будет примерно час двадцать. В Юэй выезжаем в пятнадцать сорок. После встречи с директором осмотрим административный корпус и согласуем даты медицинской проверки, языковой оценки и вступительных процедур. Вечером возвращаемся домой. Никаких дополнительных встреч, приёмов или знакомств я не назначал.

— Домом пока рано это называть.

— Хорошо. Возвращаемся в недвижимость, подготовленную вашей семьёй с таким тщанием, словно речь идёт о небольшом дипломатическом представительстве.

— Там хотя бы есть тишина?

— По результатам проверки — да.

— Тогда твой план временно одобрен.

— Я непременно внесу это в отчёт.

Автоматические двери раскрылись, впуская холодный февральский воздух. Мишель невольно плотнее запахнул пальто. Изабелла оказалась права насчёт погоды, но признавать это даже мысленно он не собирался. На парковке их ждал чёрный автомобиль без гербов и иных заметных обозначений. Рядом с открытым багажником стоял водитель в тёмном костюме и сером пальто. Он держал перчатки в левой руке, чуть опустив правое плечо, и смотрел на приближавшихся пассажиров с привычным невозмутимым терпением.

Мишель остановился. У мужчины были те же аккуратно подстриженные седые виски, те же тяжёлые веки, прямой нос и короткие усы. Даже пробор проходил с той же стороны. Мишель видел это лицо почти каждое утро: оно появлялось у дверей тулузского дома, открывало перед близнецами автомобиль и доставляло их в лицей с точностью, которой могли бы позавидовать железные дороги.

— Месье де Ревель, — водитель слегка поклонился. — Добро пожаловать в Японию.

Голос тоже оказался тем же, абсолютно тем же.

— Месье Бонне? — произнёс Мишель.

— Да, месье.

Мишель перевёл взгляд на Селестена, затем снова посмотрел на водителя и покачал головой, отказываясь признавать сложившуюся перед ним реальность.

— Нет, это уже слишком.

— Что именно «нет»? — спросил Селестен, уже с трудом скрывая улыбку.

— Я только что провёл половину суток в самолёте. Поэтому дам вам обоим возможность объяснить, каким образом человек, возивший нас с Изабеллой в лицей, оказался в Токио раньше моего рейса.

— Никаким образом, месье, — ответил водитель. — В Тулузе работает мой брат.

— Ваш брат?

— Близнец, месье.

Мишель ещё несколько секунд рассматривал его лицо, пытаясь обнаружить хотя бы одно отличие. Не обнаружил.

— Он никогда не говорил, что у него есть брат-близнец.

— Вы никогда и не спрашивали.

Японский месье Бонне принял у Мишеля переноску с той же осторожностью, с какой его тулузский брат обращался с музыкальными инструментами Изабеллы. Монтень обнюхал протянутую руку и не проявил ни малейшего удивления. Вероятно, решил, что люди окончательно утратили способность придумывать новые лица.

— Мой брат рекомендовал меня мадам де Ревель, — пояснил водитель. — Я живу в Иокогаме уже восемнадцать лет, хорошо знаю Токио и регулярно работаю с иностранными клиентами. Он счёл, что вам будет спокойнее с человеком, которому доверяет семья.

Объяснение было разумным. От этого, однако, происходящее не стало менее странным.

— У Бонне это вообще семейное, — добавил Селестен. — Насколько я понял, сходство по мужской линии не ограничивается близнецами. Всё дело в...

— Селестен. Ещё одно слово…

— Молчу.

Водитель открыл заднюю дверь. Мишель устроил переноску рядом с собой и только после этого сел. Селестен занял переднее пассажирское кресло, всё ещё подозрительно довольный собой.Когда автомобиль выехал с парковки, Мишель достал телефон. Сообщение Изабелле он составил кратко:

«Приземлился. Сначала едем в квартиру, затем в Юэй. Со мной Монтень, Селестен и ещё один месье Бонне».

Ответ пришёл почти сразу:

«Ещё один?»

«Брат-близнец».

Мишель выключил экран. За окном тянулись эстакады, дорожные развязки и незнакомые надписи, а впереди постепенно поднимался бесконечный город. Япония начиналась совершенно не так, как он представлял.

***

Селестен благоразумно решил, что допытывать юного де Ревеля разговорами пока не стоит, и перенёс всё внимание на водителя. В течение первых десяти минут месье Бонне успел ответить, сколько лет живёт в Японии, чем местное движение отличается от французского, часто ли перекрывают дороги из-за геройских операций и действительно ли его брат настолько же молчалив. На последний вопрос он после недолгого раздумья ответил: «Ещё молчаливее». Селестена это не остановило, и тот продолжил узнавать различные детали биографии молчаливого водителя. Мишель откинулся на спинку сиденья и с благодарностью человека, которого временно оставили в покое, отвернулся к окну.

За стеклом аэропортовые эстакады сменились плотной городской застройкой. Мишелю доводилось бывать во многих европейских столицах, видеть американские мегаполисы и новые города Федерации, однако Япония выглядела не просто современной, а современной совершенно иначе. Многоуровневые дороги проходили между узкими кварталами, скоростные поезда бесшумно скользили над крышами, по фасадам двигались световые вывески, а небольшие служебные дроны исчезали в специальных окнах высотных зданий.

При этом между башнями из стекла и металла сохранялись дома с тёмной черепицей, крошечные сады, каменные фонари и алые ворота святилищ; бумажные вывески висели под голографическими экранами, торговые автоматы стояли возле деревянных оград, а по соседству с полностью автоматизированной станцией могла тянуться улица настолько узкая, что на ней с трудом расходились два автомобиля. Восточный дух здесь не был музейным остатком, зажатым среди технологий: он каким-то образом существовал с ними одновременно, будто город никогда не выбирал между прошлым и будущим.

Жилой комплекс «Хосидзора» в Мусутафу встретил их тихим светлым вестибюлем, сдержанной отделкой и охраной, уже знавшей Мишеля в лицо, поскольку сотрудников заранее предупредили о новом жильце. Лифт поднял их на восемнадцатый этаж, где Селестен указал сначала на дверь угловых апартаментов, а затем на расположенную через коридор собственную квартиру.

Переступив порог, Мишель остановился перед отделанной светлым камнем площадкой, расположенной немного ниже остального пола. Он уже собирался пройти дальше, когда Селестен указал на обувницу.

— Здесь нужно разуться.

Мишель посмотрел сначала на него, затем на едва заметный перепад высоты.

— Зачем прихожей понадобилось два разных уровня?

— Это гэнкан. Нижняя часть считается продолжением внешнего пространства и отделяет уличную грязь от жилой зоны. В Японии принято оставлять здесь обувь, после чего…

— Всё, всё, лекций не надо, я понял, — перебил Мишель.

Он разулся, аккуратно поставил туфли у обувницы и поднялся на деревянный пол, хотя практический смысл подобного архитектурного разделения всё ещё оставался для него не вполне очевидным.

Селестен провёл короткую экскурсию. За гэнканом начиналась прихожая с зеркалом и закрытой гардеробной. Коридор выводил в угловую гостиную с панорамными окнами, серо-бежевым диваном, двумя тёмно-синими креслами, большим настенным экраном и акустическим пианино. Рядом располагались обеденная зона и полуоткрытая кухня с новой техникой. В другой части квартиры находились кабинет с тренировочным участком, спальня с широкой кроватью и тёмно-синим изголовьем, ванная и технические помещения.

Квартира была дорогой и тщательно подготовленной, но пока почти необжитой. Полки оставались пустыми, стены — голыми, а на свободных поверхностях не лежало ни книг, ни пластинок, ни других личных вещей. Даже техника выглядела так, словно её установили только вчера и с тех пор ни разу не включали. Багажный фургон ещё находился в пути, поэтому единственным существом, чьё присутствие здесь уже ощущалось, оказался Монтень: для него заранее поставили кормушку, фонтанчик, закрытый лоток и многоуровневый комплекс на застеклённой лоджии.

Переноску открыли в гостиной. Монтень выбрался наружу, обстоятельно обнюхал мебель, проверил кухню, прошёлся и вскоре обнаружил владения, приготовленные специально для него. Через минуту кот уже сидел на высокой лежанке возле окна и смотрел на железнодорожные линии далеко внизу. Его новое законное место было занято.

— Я живу напротив, — напомнил Селестен, остановившись у двери. — Встречаемся у лифта через час двадцать.

— Если ты придёшь раньше, я не открою

— Я всё равно сначала позвоню.

— Тогда я ещё и не отвечу и сделаю вид, что тебя не существует.

— Значит, вы прекрасно освоились.

Когда дверь за ним закрылась, квартира впервые стала совершенно тихой. Перед тем как позволить себе отдых, Мишель достал телефон и написал Шарлотте:

«Мы благополучно добрались до квартиры. Сейчас немного отдохнём, а затем поедем в Юэй. Всё в порядке».

То же сообщение он поочерёдно переслал Николь, Лоренцо, Артуру и, последним, Паскалю, не изменив ни единого слова. Первые ответы начали приходить ещё до того, как он закончил, поэтому Мишель перевёл телефон в беззвучный режим и при помощи причуды отправил его в далёкий полёт на диван. Затем он снял переводчик, дошёл до спальни и расслабленно упал спиной на широкую кровать. Несколько минут Мишель просто лежал, глядя в потолок и наслаждаясь отсутствием голосов, объявлений и вопросов.

Спустя небольшой промежуток время, он наконец заставил себя подняться и направился в душ. Горячая вода стала первым, что встретило его в Японии и не требовало никакой адаптации.

***

Ровно через час двадцать Селестен позвонил в дверь. Мишель, уже успевший принять душ и переодеться, не стал проверять, действительно ли способен проигнорировать ассистента, и вышел прежде, чем тот позвонил во второй раз. В Юэй они отправились для предварительного знакомства с директором, подписания последних документов и уточнения времени вступительных испытаний.

Дорога от квартиры заняла меньше получаса. За высокими воротами Юэй открылся целый комплекс учебных корпусов, тренировочных площадок и технических сооружений, оказавшийся значительно больше, чем выглядел на присланных Мишелю схемах. На пропускном пункте проверили их документы, выдали разовые гостевые карточки для текущего визита и объяснили дорогу до административного крыла.

Было воскресенье, двадцать третье февраля. До общего вступительного экзамена оставалось три дня, и доступ учеников в основную часть кампуса временно ограничили, пока преподаватели и технические сотрудники готовили аудитории и тренировочные полигоны. Поэтому школа по большей части пустовала. За стеклянными дверями не слышалось ни разговоров, ни шагов сотен учеников; лишь изредка вдалеке показывался кто-нибудь из учителей с папками или оборудованием.

Первые два поворота они прошли очень уверенно. После третьего выяснилось, что часть переходов временно перекрыли на время подготовки к экзамену, а расставленные указатели уводили в обход маршрута, отмеченного на присланной карте. Соединённые переходами корпуса оказались настолько похожи друг на друга, что даже перевод «Hermès-12» не особенно помогал. Селестен предлагал вернуться к посту охраны, Мишель утверждал, что административное крыло должно находиться за следующим переходом. Через несколько минут они остановились перед развилкой из трёх одинаковых коридоров и молча уставились на схему эвакуации.

— Если перевернуть карту, она становится понятнее? — спросил Селестен.

— Нет.

— Ты уже пробовал? Мне кажется, что это может нам помочь.

— Она закреплена на стене. Как ты собираешь её переворачивать?

— Это не ответ на мой вопрос, месье де Ревель.

Позади послышался женский голос:

— Заблудились? Или так увлеклись школьной архитектурой?

Они обернулись. К ним приближалась высокая женщина с длинными тёмно-фиолетовыми волосами и папкой под мышкой. Небольшая красная маска охватывала глаза, на запястьях поблёскивали металлические наручники, однако внимание Мишеля привлекли вовсе не они.

Белый геройский комбинезон закрывал женщину от шеи до пят, но был настолько тонким и плотно облегающим, что скорее подчёркивал тело, чем скрывал его. Поверх него располагалось чёрное кожаное боди-корсет без чашек: оно охватывало талию и бёдра, а сверху обрамляло грудь, оставляя её прикрытой одной лишь белой тканью. От высокого воротника к животу спускался ряд красных камней. Бордовый пояс с золотыми заклёпками удерживал подвязки светло-фиолетовых чулок, заканчивавшихся высоко на бёдрах, а чёрные сапоги на тонких каблуках делали и без того длинные ноги ещё заметнее.

Формально костюм не открывал почти ничего. Каким-то образом это совершенно не помогало.

Мишель успел увидеть всю композицию прежде, чем воспитание вмешалось и потребовало немедленно смотреть женщине исключительно в глаза. Особенно предательской оказалась короткая пауза на чёрном обрамлении белого комбинезона — ровно там, где задерживаться определённо не следовало. Взгляд де Ревеля взметнулся к лицу незнакомки с такой поспешностью, будто этим можно было отменить предыдущую секунду.

Полночь, очевидно, не испытывала по поводу собственного вида ни малейшего смущения. А вот юный де Ревель испытывал его сразу за двоих. Он выпрямился, придал лицу выражение безукоризненной вежливой невозмутимости и попытался вспомнить подготовленное приветствие. Окончательно восстановить достоинство ему помешали только стремительно покрасневшие уши и Селестен, уже заметивший всё, что требовалось для будущих издевательств.

Героиня перевела взгляд с одного гостя на другого.

— Ах, вы, должно быть, иностранцы по программе обмена?

Селестен уже открыл рот. Представив, сколько лишних подробностей тот способен сообщить за одно приветствие, Мишель поспешил взять разговор на себя. Переводчик почти без задержки передал его слова по-японски:

— Совершенно верно. Мишель де Ревель, международный кандидат на геройский курс. У меня назначена предварительная встреча с директором Незу перед вступительными испытаниями. Это мой ассистент, Селестен Моро.

— Немури Каяма. Полночь, — представилась женщина. — Я преподаю здесь геройское искусство и, как сегодня выяснилось, иногда спасаю иностранных гостей от наших коридоров.

— В таком случае вы появились весьма своевременно. Так, где всё-таки находится кабинет директора, не подскажите, мадемуазель?

— Какой галантный к нам поступает, ах… Кабинет директора находится в противоположном крыле. Вы же, в свою очередь, почти дошли до факультета поддержки.

Селестен посмотрел на Мишеля.

— Следующий переход, говоришь?

— Сейчас не время, Селестен.

Полночь улыбнулась, словно прекрасно поняла их обмен репликами и ни на секунду не сочла его странным, скорее даже очаровательным.

— Так уж и быть, помогу. Идите за мной. Отсюда недалеко, если знать дорогу.

Она развернулась и пошла впереди. Выждав, пока героиня отдалится на несколько шагов, Селестен приблизился к Мишелю, легонько ткнул его локтем в бок и заговорил по-французски, понизив голос.

— Ну что, японская педагогика оказалась привлекательнее, чем ты ожидал?

— Даже не начинай, — процедил сквозь Мишель, не поворачивая головы.

— Я и не начинал. Всего лишь отметил, с каким исключительным вниманием ты изучал устройство местного геройского костюма. Особенно его верхнюю часть.

— Я смотрел ей в лицо и не более того.

— Разумеется. Просто твоему взгляду потребовался довольно живописный маршрут, чтобы туда добраться.

Плечи Мишеля едва заметно напряглись. Селестен воспринял это как приглашение продолжить.

— А затем ты так поспешно вернулся к её лицу, словно испугался, что тебя поймают. И уши покраснели. Очень трогательно.

— Селестен.

— Что? Я лишь пытаюсь лучше узнать своего подопечного. Может быть, тебе нравятся дамы постарше? Уверенные, строгие, преподавательницы? М-м? Если хочешь, я выясню, какой предмет она ведёт. Вдруг тебе понадобятся дополнительные занятия.

Мишель с силой толкнул его локтем в бок. Селестен схватился за пострадавшее место и слегка согнулся, но даже это не заставило его замолчать.

— Полагаю, строгость тоже входит в число твоих предпочтений, — выдохнул он сквозь притворный стон.

Мишель ускорил шаг, искусно игнорируя мучения ассистента.

— Ты омерзителен. Однажды я тебя всё-таки уволю, — донеслось до Селестена уже с расстояния недовольное бурчание подопечного. — Разврат, да и только.

Мишель последовал за Полночью. Вскоре с ним поравнялся Селестен, решивший больше не испытывать терпение юного де Ревеля. Он всё ещё время от времени потирал ушибленный бок, однако делал это молча и с оскорблённым достоинством.

С сопровождением добраться до кабинета директора действительно оказалось гораздо проще. Полночь провела их обратно через переход, которым они уже пользовались, спустилась вместе с ними на один этаж и свернула в неприметный коридор за двойными стеклянными дверями. Без неё Мишель и Селестен наверняка прошли бы мимо административного крыла во второй раз и, возможно, оказались бы в очередной незнакомой части здания.

— Сегодня прилетели? — спросила героиня, немного замедлив шаг.

— Да, около трёх с половиной часов назад, — ответил Мишель и не обратил внимания на выражение лица Полночи. Это было слишком точно для слова «около».

— И уже отправились в школу, похвально, — Полночь, однако, понимающе кивнула и непонятно чему для Мишеля улыбнулась. — Директор Незу не любит терять время зазря.

— В этом наши предпочтения совпадают, я полагаю.

— Посмотрим, сохранится ли это мнение после личного знакомства.

Мишель вопросительно посмотрел на неё, но Полночь лишь подмигнула и продолжила идти. Селестен благоразумно удержался от комментария.

Административное крыло отличалось от остальных коридоров только большей тишиной и табличками на дверях. Переводчик последовательно называл кабинеты преподавателей, конференц-залы и отделы школьного управления, пока наконец не произнёс: «Кабинет директора».

Полночь остановилась перед дверью и дважды постучала.

— Незу-сан, ваши гости прибыли.

Из кабинета почти сразу донёсся высокий приветливый голос:

— Прошу, входите.

Селестен со знающей ухмылкой кивнул в сторону двери, предлагая Мишелю войти первым. Сам де Ревель вопросительно изогнул бровь, однако ассистент лишь повторил жест и с подчёркнутой любезностью отступил в сторону.

Мишель взялся за ручку и решительно шагнул вперёд.

Кабинет директора оказался совсем не таким, каким он его представлял. Вместо одного лишь массивного письменного стола и строгих рядов шкафов у широкого окна, здесь располагалась небольшая гостиная с диваном, креслами и низким чайным столиком. На диване с кружкой горячего чая в лапах сидело неизвестное существо.

Мишель успел прочитать, что директор Юэй не является человеком. Однако сухая строчка в справочных материалах совершенно не подготовила его к увиденному. Существо было маленьким, покрытым светлой шерстью и напоминало одновременно мышь, собаку и медведя. Аккуратный жилет и галстук только усиливали сходство с дорогой плюшевой игрушкой, заботливо усаженной посреди кабинета.

В его лицее преподавали гетероморфы — чего стоили доктор Клэр Валетт, женщина-аксолотль, и массивный муфлоноподобный Адриен Вассер. Однако Незу не походил ни на одного знакомого Мишелю носителя мутационной причуды. Скорее всё выглядело так, будто причудой обладало само животное. Мышь? Собака? Карликовый медведь?

Затем игрушка повернула голову и посмотрела на Мишеля небольшими чёрными глазами, в которых обнаружилось слишком осмысленное внимание.

— О, месье де Ревель! Я как раз вас ждал.

Директор заговорил на чистейшем французском. «Hermès-12» промолчал, не обнаружив ничего, что требовало бы перевода. Незу приветливо помахал лапой, а затем указал на два кресла перед собой. Возле них уже стояли две чашки, над которыми поднимался лёгкий пар.

Мишель застыл на пороге. За последние несколько часов он успел пересечь половину мира, встретить второго месье Бонне, заблудиться в школе и познакомиться с героиней, чей костюм нарушал сразу несколько его представлений о приличиях. Но говорящая плюшевая химера, ожидавшая его с французским приветствием и заранее разлитым чаем, всё-таки оказалась сильнее подготовленной невозмутимости.

— Ну, а я тогда вас оставлю, — весело произнесла Полночь. Проходя мимо, она потрепала всё ещё стоявшего неподвижно Мишеля по голове и скрылась в коридоре прежде, чем тот успел возмутиться или даже отреагировать.

Позади едва слышно фыркнул Селестен. Мишель медленно обернулся. Ассистент стоял, плотно сжав губы, но выражение его лица не оставляло сомнений: он прекрасно знал, как выглядит директор, и с самого начала ждал именно этой реакции. Вокруг сжатого кулака Мишеля вспыхнуло синее свечение психической энергии.

— Ни слова.

Селестен поднял обе руки, демонстрируя полную капитуляцию.

Мишель поправил потревоженные Полночью волосы, шагнул в кабинет и вернул лицу подобающую случаю вежливую сдержанность.

— Благодарю, что согласились нас принять, месье директор.

Мишель и Селестен прошли в кабинет и заняли предложенные им кресла. Де Ревель осторожно взял свою чашку, а Моро положил на колени планшет и сразу выпрямился. На этот раз нить разговора перехватил именно он: все административные подробности Селестен держал в памяти с той тщательностью, которую в обычной беседе направлял на производство лишних слов.

— Прежде всего благодарю, что нашли для нас время, месье директор. Насколько я понимаю, сегодня нам необходимо подписать окончательное дополнение к соглашению об обмене, японскую форму согласия на хранение и обработку уже переданных медицинских и учебных данных, а также получить утверждённое расписание вступительных испытаний. Желательно с точным временем прибытия, номером входа и корпусом, поскольку территория вашей школы, как мы уже успели убедиться, несколько обширнее присланной схемы. Кроме того, необходимо уточнить порядок использования «Hermès-12» на теоретической части: устройство обеспечивает перевод, но не должно быть расценено как источник внешней информации. Ещё мне хотелось бы убедиться, что школьная медицинская служба получила полный файл по нагрузкам, связанным с причудой Мишеля, включая протокол действий при мигрени и нарушении координации.

Селестен на мгновение перевёл дыхание. Мишель ошибочно решил, что перечисление подошло к концу.

— Отдельно остаётся вопрос моего временного пропуска, доступа в административный корпус и включения в список экстренных контактов. Я не собираюсь присутствовать на самом экзамене, разумеется, но хотел бы понимать, где мне разрешено ожидать и кто уведомит меня в случае медицинского отвода. Также нам не сообщили, когда начнётся ускоренный курс японского и зависит ли его расписание от результатов поступления. И раз уж речь зашла об адаптации, желательно заранее определить порядок доступа к тренировочным площадкам до начала учебного года, правила регистрации вспомогательного оборудования и сотрудника, отвечающего за связь с Европейской академией. Ах да, ещё школьная столовая: сможет ли Мишель пользоваться ею до официального зачисления или питание в этот период придётся организовывать отдельно?

Где-то между временным пропуском и школьной столовой Мишель глубоко пожалел, что вообще позволил Селестену заговорить. Он несколько раз пытался обнаружить в речи естественную паузу, в которую можно было бы вмешаться, но Моро всякий раз связывал очередную тему с предыдущей и продолжал.

Незу, напротив, слушал с безупречным вниманием. Он не перебивал, не пытался сократить перечень и не заглядывал в лежавшие рядом бумаги. На каждый новый пункт директор коротко кивал и время от времени отпивал чай, словно перед ним выступал не чрезмерно разговорчивый ассистент, а докладчик с исключительно хорошо подготовленным отчётом.

Когда Селестен наконец умолк, Незу поставил чашку на блюдце.

— Обязательно, месье Моро. Окончательное дополнение к соглашению, согласия на передачу данных и регистрационные формы находятся в синей папке на столе. Подписать их можно после нашей беседы. Теоретическая часть назначена на двадцать шестое февраля и начнётся в девять часов утра. Прибыть необходимо к половине девятого. «Hermès-12» разрешён на теоретической части в закрытом режиме перевода; перед экзаменом устройство проверит наш специалист. Медицинское досье получено полностью, а школьный лазарет предупреждён о признаках перегрузки и необходимых действиях.

Глаза Селестена начали заметно разгораться.

— Ваш пропуск уже активен, однако в экзаменационную зону вы пройти не сможете. В случае медицинского отвода уведомят одновременно вас и указанный семейный контакт. Курс японского начнётся независимо от результата экзамена: точное расписание вам передадут вместе с остальными документами. До официального зачисления тренировочные площадки будут доступны только по предварительному согласованию с преподавателем. Вопросы оборудования ведёт отдел поддержки, связь с Европейской академией — международный координатор Юэй. Контакты обоих сотрудников находятся в серой папке. Столовой месье де Ревель сможет пользоваться по временному пропуску со следующего рабочего дня.

Селестен смотрел на директора почти с восхищением. Впервые за весь день кто-то не только позволил ему договорить, но и запомнил каждый заданный вопрос, включая тот, который сам Моро едва не забыл к концу собственной речи.

— Исчерпывающе, месье директор, — произнёс он с искренней признательностью.

— Я рад, что мы ничего не упустили. Но прежде чем перейти к формальным процедурам, я хотел бы обсудить один вопрос непосредственно с вашим подопечным.

Незу повернулся к Мишелю.

— Месье де Ревель?

— Да, директор?

— Вы, вероятно, знаете, что согласно условиям международной программы для подтверждения права на обучение вам формально достаточно пройти теоретическую часть вступительного экзамена. Представленные Европейской академией результаты подготовки позволяют освободить вас от практического испытания.

Мишель едва заметно кивнул.

— Однако мои коллеги и я считаем, что подобное освобождение лишило бы нас возможности оценить вас самостоятельно, а вас — возможности подтвердить собственные способности на тех же условиях, что и остальные кандидаты.

Незу говорил так, словно предлагал дополнительную привилегию. Он очень обстоятельно опустил тот факт, что Влад Кинг ещё на совещании настоял: распределение Мишеля в 1-Б можно будет подтвердить только после личной оценки его причуды в полевых условиях.

— Поэтому мы хотели бы предложить вам пройти и практическую часть общего экзамена. Наравне с остальными поступающими, без поправок на программу обмена, рекомендации Европейской академии или вашу фамилию. Это позволит нам увидеть ваши возможности непосредственно и даст вам возможность доказать, что вы заслуживаете место на геройском курсе благодаря собственному результату. Как вы смотрите на такое предложение, месье де Ревель?

Несколько секунд Мишель ничего не отвечал.

Первой реакций стало возмущение. В Юэй получили его оценки, медицинские заключения, отчёты преподавателей и результаты многолетних тренировок. Каждый документ был заверен лицеем Сен-Аврельен и Европейской геройской академией — одним из лучших учебных заведений мира. За сухими таблицами стояли годы работы, сотни часов контроля причуды и всё, чего он успел достичь. Теперь японские преподаватели предлагали проверить, можно ли доверять этим сведениям. По крайней мере, именно так задетая гордость Мишеля истолковала предложение. Разумом он понимал разницу между недоверием к документам и желанием увидеть ученика в поле, однако признавать её сейчас не хотелось.

Мишелю не понравилась сама мысль, что слов европейских специалистов оказалось недостаточно. Однако вслед за раздражением появилось другое чувство, неожиданное и гораздо более сильное.

Практический экзамен означал, что на полигоне не будет иметь значения, кто написал рекомендательные письма, сколько ведомств согласовывало его приезд и какую фамилию он носит. Машины не уступят дорогу наследнику де Ревелей. Баллы не прибавятся из уважения к Шарлотте или Европейской академии. Там останутся только он, его причуда и результат.

Вся подготовка к переезду проходила в стерильных, заранее выверенных условиях. За него составляли расписание, подписывали соглашения, выбирали квартиру и договаривались с руководством Юэй. Даже право приехать сюда было обеспечено решениями взрослых задолго до того, как Мишель ступил на японскую землю или вообще мог о таком подумать. А теперь ему впервые предлагали не воспользоваться уже открытой дверью, а самому доказать, что он способен её открыть для себя. Он не знал, как назвать охватившее его чувство. Удовлетворение? Предвкушение? Облегчение оттого, что хотя бы один важный результат нельзя будет объяснить влиянием семьи? Ответ, впрочем, был очевиден с того самого мгновения, когда Незу произнёс слова «наравне с остальными».

Уголки губ Мишеля медленно поднялись. Обычная сдержанная улыбка превратилась в крайне довольную, почти вызывающую ухмылку. Он откинулся в кресле и посмотрел директору прямо в глаза.

— Вы полагаете, что меня переоценили, месье директор? Смелое предположение. И весьма неразумное. Я согласен. Я пройду практическую часть наравне со всеми — и после этого вам больше не придётся принимать мои возможности на веру.

Незу ответил ему зеркальной улыбкой. Только на маленькой звериной морде она выглядела не самоуверенной, а неожиданно хищной, словно директор только что увидел, как тщательно расставленная ловушка захлопнулась именно в нужный момент.

— Я в вас и не сомневался, месье де Ревель.

Оставшаяся часть встречи прошла куда прозаичнее. Селестен и Незу сверили расписание, Мишель подписал последние документы и получил многоразовый временный пропуск на период вступительных процедур. В его экзаменационной карточке рядом с теоретической частью появилась отметка о допуске к практическому испытанию на общих основаниях.

Когда они покидали кабинет, Мишель думал уже только о предстоящем экзамене и о том, как именно собирается доказать директору ошибочность любых сомнений на свой счёт. Он не знал, что почти в те же минуты его имя появилось ещё на одном экране — за тысячи километров от Японии и без всякого официального разрешения.

***

В Европе только начиналось утро, но Сибилла сидела перед главным терминалом ещё с прошлой ночи. Одетая в неприметную мешковатую одежду, она следила за последними строками кода.

По вспомогательному экрану рядом с окнами служебных процессов сновало небольшое рогатое существо, похожее на беса из старой компьютерной игры. Оно было не больше человеческой ладони, обладало жилистым телом, когтистыми лапами и короткими перепончатыми крыльями. Его тёмная кожа казалась собранной из крупных полигонов, а в глубоко посаженных глазах горел красный свет.

Бес перепрыгивал из одного окна в другое, цеплял когтями очередной вариант восстановленного ключа и утаскивал его в процесс проверки. Отбракованные последовательности он раздражённо отшвыривал прочь. При каждом движении края его тела рассыпались на геометрические фрагменты, между которыми на мгновение проступали алые строки символов и чёрный статический шум. Иногда существо замирало и вопросительно оглядывалось на Сибиллу, ожидая следующей команды. Та отвечала короткими движениями пальцев, не отрывая взгляда от основного терминала.

Полоса обработки медленно дошла до конца. Несколько окон погасли, и вместо бессмысленного набора символов на экране возникло частично восстановленное дерево каталогов. Бес подцепил когтем последний подтверждённый фрагмент, опустил его в нужную ветвь и довольно оскалился. Затем его силуэт распался на алые знаки и втянулся в край экрана.

Сибилла поморщилась, потёрла висок и откинулась на спинку стула.

— Готово, — произнесла она. — Последний доступный слой снят. Точнее, последний из тех, для которых нам хватило обломков ключа.

Стоявший за её спиной мужчина в тёмной рубашке с закатанными рукавами приблизился к экрану.

— Что удалось восстановить, Сибилла?

— Четыре целых семь десятых процента индексного раздела! Часть временного кэша и несколько фрагментов служебных записей. Сам перехват длился одиннадцать секунд. Потом защита транспортного терминала обнаружила посторонний запрос, изолировала кейс и оборвала соединение.

— Полные файлы?

— Ни одного.

— И на расшифровку этих обрывков ушло всё время с момента перехвата?

Сибилла недовольно посмотрела на него.

— Европейцы сейчас навешивают шифрование практически на всё. Транспорт шёл через TLS 1.3 с взаимной аутентификацией, сам кэш лежал в AES-256-GCM, а отдельные записи были закрыты собственными ключами данных. Один сеансовый секрет пришлось собирать по фрагментам оперативной памяти и заново восстанавливать расписание ключей через HKDF. Для второго слоя мы извлекли остаток ключевого материала из кэша, а по подписанным служебным метаданным определили нужную версию и отбросили ложные реконструкции. Поэтому прочитать данные удалось только сейчас.

Она открыла журнал перехвата.

— Закладка не взломала защиту самого кейса. Она воспользовалась похищенной служебной связкой: клиентским сертификатом, приватным ключом и короткоживущим токеном терминала. Когда полиция вернула кейс в муниципальный центр, сотрудники подключили его к тому же терминалу, с которым он работал перед отправкой, и запустили полную проверку целостности. Система на несколько секунд открыла внутренний индекс и создала временный кэш. Закладка успела скопировать часть содержимого вместе с остатками ключей, прежде чем её заметили.

— Что с исполнителем? — спросил мужчина.

— Задержан. После применения причуды и столкновения на площади его поместили в полицейский госпиталь. Утверждает, что действовал один и хотел получить доступ к муниципальным сведениям о стабилизационных программах.

— Значит, придерживается подготовленной версии.

— У него нет другой.

Сибилла открыла отдельную справку.

— Его дочь находится в региональном стабилизационном центре для несовершеннолетних носителей опасных причуд. Семья несколько раз пыталась добиться независимого обследования и перевода в лечебное отделение с более мягким режимом, но каждый запрос отклоняли. Посредник пообещал оплатить новую экспертизу и обеспечить пересмотр решения, если он заберёт кейс.

— Он знал имя посредника?

— Поддельное. Лица не видел, голос был изменён. После нападения связь оборвалась. Насколько ему известно, он провалил задание.

Сибилла помолчала, закрыла справку и повернулась на стуле.

— Если хотите исключить риск, его можно убрать. В госпитале это нетрудно устроить, особенно после такой перегрузки причуды.

— Нет, — мужчина даже не посмотрел на неё. — Этот человек ничего о нас не знает. Он получил маршрут, фотографию кейса и обещание помочь дочери. Если он внезапно умрёт под охраной, полиция начнёт выяснять, кому понадобилось его молчание. Заодно ещё раз проверит кейс, сотрудников центра и всех, кто участвовал в перевозке.

— Тогда оставляем всё как есть?

— Доведите пересмотр дела его дочери до конца. Через фонд, которым пользовался посредник.

— Даже после провала?

— Он не провалил задание, — мужчина перевёл взгляд на журнал перехвата. — Кейс вернулся именно туда, куда должен был. От исполнителя требовалось только это, хотя сам он об этом не знал.

Сибилла ничего не ответила и открыла первый крупный фрагмент восстановленного индекса. На экране появилась официальная фотография Мишеля: прямой взгляд, убранные назад светлые волосы и сдержанное выражение лица. Рядом сохранились имя, возраст, гражданство и краткая классификация причуды.

«Психокинез. Тип: излучение».

Медицинская часть восстановилась не полностью. Несколько строк сообщали о необходимости визуального восприятия цели, падении точности при многозадачности и риске неврологической перегрузки. Уцелели пометки о нейромониторинге, рекомендуемых стабилизаторах и признаках, при появлении которых использование причуды следовало немедленно прекратить. Ни результатов обследований, ни подробной истории тренировок в кэше не оказалось.

Ниже находилась запись о предстоящем переводе:

«Международная образовательная программа».

«Принимающая организация: U.A. High School, Япония».

«Предварительный профиль: геройское отделение».

«Статус: кандидат».

«Распределение: не назначено».

Сибилла вывела на соседний экран запись с площади Капитолия. Камера находилась далеко, изображение несколько раз перекрывали пыль и падавшие обломки, но синее свечение вокруг удерживаемых объектов было различимо. Мишель остановил часть обрушения, отвёл камень от людей и вернул кейс охране. В какой-то момент в поле психокинеза одновременно находились несколько крупных фрагментов, однако по записи нельзя было определить ни их точную массу, ни распределение нагрузки.

— Его файл попал в транспортный кэш после происшествия на площади, — объяснила Сибилла. — Для оформления несанкционированного применения причуды и последующего международного допуска тот же муниципальный узел запросил сокращённый профиль из европейского реестра носителей причуд повышенного риска. Ответ остался во временном кэше. Полного досье там не было — только индекс и сокращённая медицинская сводка.

— Получается, он вернул кейс, благодаря чему мы получили сведения о нём самом.

— Мы получили несколько строк, — поправил мужчина. — Не стоит приписывать удаче больше, чем она сделала.

Он приблизил медицинские пометки и ещё раз просмотрел запись с площади. В сводке подчёркивалось резкое снижение точности при одновременном воздействии на несколько целей. На видео Мишель распределял внимание между обрушением, людьми и кейсом, не прекращая контролировать ни один из объектов до прибытия героев.

— Сводка уже не соответствует его фактическому уровню контроля, — произнёс мужчина.

— По одной записи нельзя определить предел.

— Предел — нет. Но видно, что на площади он уже работал с несколькими независимыми целями лучше, чем предполагает медицинский прогноз.

Сибилла остановила видео на моменте, когда Мишель стоял среди обломков с кровью на щеке.

— Установить наблюдение?

— Оно уже установлено. Семьёй, врачами, государством и теперь школой. Пока достаточно смотреть вместе с ними.

Сибилла собиралась закрыть файл, но заметила ещё одну сохранившуюся связь в служебном индексе.

— Люсьен, здесь есть кое-что ещё.

Люсьен Рошфор подошёл ближе к столу. Сибилла открыла перечень сервисных сертификатов, использованных транспортным терминалом за последние месяцы. Один из подрядчиков одновременно обслуживал муниципальные стабилизационные центры и системы подавления причуд на закрытых государственных объектах. Временный кэш сохранил часть последнего наряда на технические работы. Большинство строк было повреждено, но название объекта и несколько служебных полей удалось восстановить.

«Объект: Эреб-Фаял».

«Сектор: особое содержание».

«Идентификатор заключённого: закрыт».

«Основание содержания: закрыто».

«Калибровка: регулярная; причина — нестабильность фактора»

«Биологический статус подтверждён».

«Следующее техническое обслуживание: согласно отдельному графику».

Тюремный комплекс Эреб-Фаял находился на Азорских островах и использовался для содержания людей, сведения о которых европейские власти не включали в обычные тюремные реестры. Полной схемы комплекса в полученных данных не было. Отдельные сектора, вероятно, хранились в изолированных контурах и никогда не сводились в один файл. Не сохранились ни расположение сектора, ни уровень подавления, ни расписание охраны. В кэше остался только перечень людей, получавших временный доступ к обновлению оборудования: врач, инженер, уполномоченный Комитета безопасности Федеральной комиссии и два сотрудника подрядных организаций, предоставляющих оборудование.

— Имя заключённого? — спросил Люсьен.

— Закрыто отдельным уровнем допуска.

— Причуда?

— Тоже. Известно только то, что она нестабильна.

— Когда в последний раз подтверждалось состояние?

Сибилла нашла дату в поврежденной строке.

— За шесть дней до создания кэша. На тот момент он был жив. Более свежих отметок нет.

Люсьен несколько секунд изучал список сотрудников.

— Данных недостаточно для подготовки операции, — предупредила Сибилла. — Мы даже не знаем, кого содержит этот сектор.

— Для операции недостаточно, — согласился он и указал на перечень допущенных лиц. — Для начала хватит. Проверить всех пятерых. Люди, обслуживающие тюрьмы, обычно знают о них больше, чем чиновники, подписывающие приказы о содержании.

— А Мишель?

На одном экране оставалась фотография подростка, на другом — закрытая запись Эреб-Фаяла.

— Не вмешиваться. К этому часу он уже должен быть в Японии и временно находится вне нашей досягаемости. Пусть пройдёт вступительные и окажется среди людей, для которых его фамилия ничего не решает.

— Он де Ревель.

— Именно поэтому торопиться нельзя. Сначала нужно понять, что останется от него без семьи, привычного окружения и европейских правил.

— А потом?

Люсьен посмотрел на краткую медицинскую сводку.

— Потом выясним, где заканчиваются расчёты врачей и начинается он сам.

Сибилла перенесла восстановленные данные во внутренний архив. На экране появилось название раздела: «Прометеев авангард».

Европейские службы уже много лет ставили рядом с этим названием слово «разгромлен». Единого руководства, прежних штабов и открытой структуры действительно больше не существовало. Остались разрозненные ячейки, старые связи, подставные фонды и люди, которые не считали борьбу завершённой. Группа Люсьена Рошфора была одной из таких ячеек и по-прежнему пользовалась прежним названием. Файл Мишеля поместили в раздел наблюдения. Сведения об Эреб-Фаяле получили высший внутренний приоритет. Данные задержанного с «Грануляцией» сохранили отдельно, без видимой связи с остальными материалами.

— Имя узника всё ещё закрыто, — сказала Сибилла, готовясь завершить работу.

— И не пытайся его угадать. Сначала выясни, кто имеет право открыть эту строку, — Люсьен отступил от стола и снял перчатки. — А я отправляюсь в Японию. Не ради самого де Ревеля, если мы об этом. Пока нет. Там нужно подёргать несколько других ниточек.

Сибилла поочерёдно выключила терминалы. Последней исчезла запись из Эреб-Фаяла.

«Идентификатор заключённого: закрыт».

«Биологический статус подтверждён».

Глава 4. Карты, деньги, две ручки

«Мы народ простой, тихий, нам приключения ни к чему. От них одни неприятности! Того гляди, опоздаешь к обеду!» — Дж. Р. Р. Толкин, «Хоббит, или Туда и обратно»

***

Мишель и Селестен покидали Юэй в совершенно разном настроении.

Селестен практически светился от радости. Незу не только позволил ему без единого возражения перечислить все накопившиеся вопросы, но и ответил на каждый из них, не забыв даже о временном пропуске, школьной столовой и порядке медицинского отвода. За одну встречу директор Юэй успел заслужить такое восхищение Моро, какого Мишель не наблюдал у него ни по отношению к одному административному работнику. Сам де Ревель выглядел так, словно за время визита успел пройти через огонь, воду и особенно медные трубы. Последние, судя по ощущениям, всё ещё звучали у него в голове.

Стеклянные двери административного корпуса закрылись за их спинами. Пустующий воскресный кампус встретил их почти идеальной тишиной: только холодный ветер шевелил ветви деревьев, да где-то между зданиями гудела служебная машина. После кабинета директора эта тишина казалась Мишелю высшим достижением японской цивилизации. Он сделал несколько шагов, прижал пальцы к виску и ненадолго прикрыл глаза. Звон в голове не исчезал. Напротив, каждый удар каблуков о дорожку будто отдавался внутри черепа отдельным эхом.

— Прошу тебя, Селестен, ближайшие несколько минут ничего не говори, — протянул Мишель. В его голосе было столько выстраданной просьбы, что она почти перестала звучать приказом.

Селестен прекрасно понимал причину его состояния. В момент её возникновения он стоял рядом, прикрывал рот ладонью и проявлял отвратительную способность смеяться совершенно беззвучно. Теперь, однако, его лицо выражало одно лишь невинное участие.

— Неужели новый преподаватель не произвёл на тебя благоприятного впечатления?

Мишель остановился и медленно повернул к нему голову.

— Он произвёл впечатление на всех в радиусе нескольких корпусов! А возможно и всего города!

***

Всего несколькими минутами ранее Мишель был уверен, что встреча уже закончилась. Документы лежали подписанными в синей папке, временные пропуска были выданы, а расписание вступительных испытаний Селестен успел проверить дважды. Мишель поднялся из кресла, всё ещё прокручивая в голове предстоящую практическую часть экзамена, когда Незу мягко кашлянул, привлекая его внимание.

— Прежде чем вы уйдёте, месье де Ревель, остался ещё один небольшой вопрос, связанный с вашей языковой подготовкой.

— Насколько я понимаю, расписание курса уже утверждено, — Мишель снова сел.

— Совершенно верно. Однако преподаватель попросил познакомиться с вами лично до первого занятия. Поскольку он сегодня находится в школе, я не увидел причин ему отказывать.

Незу коснулся панели на краю стола. На экране появилось короткое уведомление об отправленном вызове.

— Господин Ямада обладает большим опытом преподавания иностранных языков, превосходным слухом и весьма эффективной методикой. Занятия будут индивидуальными. Основные объяснения он сможет давать вам на английском, а использование «Hermès-12» постепенно сократится по мере того, как вы начнёте понимать японскую речь самостоятельно.

Звучало вполне разумно. Мишель владел несколькими языками, хорошо представлял, сколько времени требуют грамматика, произношение и расширение словарного запаса, поэтому не ожидал от предстоящего курса ничего принципиально нового. Ему предстояла ещё одна учебная дисциплина — сложная, интенсивная, но совершенно обычная.

Затем дверь распахнулась.

— WELCOME TO U.A., MICHEL DE REVEL!

Голос ударил в Мишеля раньше, чем он успел увидеть его обладателя. Чай в чашках едва заметно дрогнул, Селестен от неожиданности выпрямился, а «Hermès-12» остался безмолвен: английская фраза не нуждалась в переводе.

В кабинет широким шагом вошёл высокий худощавый мужчина. Светлые волосы поднимались над головой высоким гребнем, глаза скрывали узкие затемнённые очки, а шею охватывал массивный воротник с направленными динамиками. Весь его облик гораздо больше соответствовал ведущему музыкальной передачи или диктору на огромном стадионе, чем преподавателю, которому предстояло проводить индивидуальные уроки японского языка.

По крайней мере, фамилию он произнёс правильно. При иных обстоятельствах Мишель непременно это оценил бы.

— Хизаши Ямада, — представил его Незу, не проявив ни малейшей реакции на громкость приветствия. — Преподаватель английского языка, профессиональный герой Сущий Мик и ваш будущий наставник по японскому.

— МОЖНО ПРОСТО СУЩИЙ МИК! — немедленно уточнил Ямада и протянул Мишелю руку. — Я уже посмотрел результаты твоего языкового теста. Французский, английский, немецкий, окситанский — солидный плейлист! Посмотрим, как быстро добавим туда японский!

Мишель несколько секунд смотрел на протянутую ладонь, затем всё-таки пожал её.

— Рад знакомству, месье Ямада.

Он ответил по-английски. Сущий Мик мгновенно вскинул большой палец.

— ЧИСТОЕ ПРОИЗНОШЕНИЕ! ХОРОШИЙ СЛУХ! И НИКАКОЙ ЗАМЕТНОЙ ПАУЗЫ ПЕРЕД ОТВЕТОМ! Уже неплохо. Теперь проведём короткий саундчек. Скажи: «Охаё годзаимасу».

Мишель повторил фразу, постаравшись в точности воспроизвести услышанные звуки. Ямада склонил голову, прислушиваясь. За всей театральностью неожиданно обнаружилось настоящее профессиональное внимание: он мгновенно уловил неверную долготу гласной, ещё раз медленно произнёс приветствие и жестом попросил повторить. Со второй попытки получилось лучше.

— ВОТ ТАК! — одобрил Сущий Мик. — С долгими гласными придётся поработать, зато ритм ты ловишь быстро. Начнём с произношения и базовых конструкций, затем перейдём к повседневной речи, школьной лексике и пониманию на слух. Никаких бесконечных списков слов без контекста. Будем слушать, говорить и сразу использовать всё на практике!

С методической точки зрения план казался вполне здравым. Мишель был вынужден это признать. Громкость, с которой план объявили, здравому смыслу, впрочем, не подчинялась.

— Первое занятие состоится завтра согласно выданному вам расписанию, — добавил Незу. — Господин Ямада сначала определит ваш фактический уровень, после чего скорректирует программу.

Сущий Мик положил поверх подписанных документов тонкую папку с эмблемой Юэй.

— А ЭТО ТВОЙ STARTER PACK! Предварительная программа и список того, что понадобится уже на первом занятии!

В папке лежал план индивидуального курса, разбитый на несколько первых недель, и отдельный перечень материалов. Мишелю предлагалось приобрести тетради определённого формата, карточки для слов, бумагу с направляющей сеткой для прописей, механические карандаши и несколько учебных пособий. Рядом с японскими названиями стояли латинская транскрипция и каталожные номера товаров.

— Всё это понадобится вам уже завтра, — дополнительно пояснил Незу, хот надобности в этом не было. — Содержание программы может измениться после диагностики, но основные материалы останутся прежними.

— УСТРОИМ ПОЛНЫЙ САУНДЧЕК! — подтвердил преподаватель. — РАЗБЕРЁМСЯ, ЧТО ТЫ УЖЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО СЛЫШИШЬ И С КАКОЙ СКОРОСТЬЮ МОЖЕШЬ РАБОТАТЬ!

Мишель едва заметно поморщился. Сущий Мик это заметил и с пониманием кивнул.

— А, громковато? Не беспокойся, на уроках я умею говорить тише, — последнюю фразу он действительно произнёс тише. Разница существовала, однако обнаружить её можно было лишь при наличии измерительного оборудования.

— Это связано с его причудой? — Мишель перевёл взгляд на Незу.

— Не беспокойтесь, месье де Ревель, — с прежней невозмутимостью ответил директор. — Господин Ямада прекрасно её контролирует.

— ЕЩЁ БЫ! — с гордостью подтвердил Сущий Мик. — Я ЕЁ СЕЙЧАС ВООБЩЕ НЕ ИСПОЛЬЗУЮ! ЭТО МОЙ НАТУРАЛЬНЫЙ ГОЛОС!

Именно тогда у Мишеля впервые зазвенело в голове.

***

— Так ведь у вашей матери, мадам де Ревель, схожая причуда?

— Maman хотя бы не кричит каждую свою фразу мне прямо в ухо…

Мишель наконец отнял пальцы от висков: звон в голове понемногу стихал.

Сходство между причудами Шарлотты и Ямады было поверхностным. Причуда Сущего Мика усиливала сам звук, тогда как «Психо-крик» матери насыщал его психической энергией и превращал в направленное давление. Шарлотта активировала причуду только сознательно и в повседневной жизни говорила спокойно; более того, чем сильнее она сердилась, тем тише обычно становился её голос. Поэтому Мишель считал сравнение несправедливым. Его мать могла заставить дрогнуть стену, но никогда не делала этого случайно. Ямада сумел заставить звенеть у него в голове, вообще не воспользовавшись причудой.

— Господин Ямада производит незабываемое впечатление, — признал Мишель спустя еще несколько минут. — В этом и заключается проблема.

Селестен благоразумно не стал развивать тему дальше, прекрасно понимая насколько его подопечный опасен для здоровья окружающих когда раздражен. Они прошли через пропускной пункт и уже направлялись к ожидавшему их на парковке автомобилю, когда телефон Селестена подал короткий сигнал. Моро взглянул на экран и сразу остановился.

— Багажный фургон прибыл в «Хосидзору».

Сообщение отправил консьерж жилого комплекса. Фургон уже въехал в служебную зону и занял разгрузочную площадку. Оставить его там могли лишь ненадолго: представитель владельца должен был проверить пломбы, осмотреть контейнеры на предмет повреждений и подписать документы до начала разгрузки.

Селестен быстро подтвердил получение сообщения, попросил не вскрывать контейнеры до его приезда и уведомил координатора рабочих, что прибудет в пределах согласованного времени.

— Значит, возвращаемся в квартиру? — спросил Мишель с тихой надеждой.

— Я возвращаюсь. Вам необязательно присутствовать при приёмке, хотя тут как вы решите.

— Почему?

— Потому что ближайшие несколько часов квартира будет не самым приятным местом для отдыха.

Мишель посмотрел на него с подозрением.

— Ты говорил, что она подготовлена.

— Она подготовлена, — спокойно подтвердил Селестен. — Мебель установлена, техника на месте, основные системы проверены. Но ваши личные вещи до сих пор находились в контейнерах. Остальные работы были назначены после доставки, поскольку выполнить их в обратной последовательности невозможно.

Он открыл на планшете расписание и провёл пальцем по цепочке назначенных работ.

— Сначала мы примем контейнеры, проверим пломбы и распакуем личные вещи. Затем специалисты подключат терминалы, медиасистему и домашнюю сеть. После этого технику привяжут к вашим европейским аккаунтам и системе безопасности. Только потом можно будет вынести коробки, кабели и прочую упаковку, удалить монтажную пыль и провести финальную уборку. В самом конце доставят продукты, заполнят холодильник и подготовят всё необходимое для первого ужина и завтрашнего завтрака.

— Звучит так, словно там собираются заново построить квартиру.

— Нет. Просто в ней одновременно будут находиться грузчики, технические специалисты и клининг. Появятся раскрытые коробки, кабели, немного пыли от упаковки, а затем запах чистящих средств. Это не беспорядок, а нормальная последовательность работ.

Мишель остановился возле автомобиля.

— В таком случае до их завершения я в квартиру не войду.

— Я примерно этого и ожидал, — без всякого удивления ответил Селестен. — Вы можете подождать в кафе неподалёку. Или в холле «Хосидзоры»: там есть гостевая зона, и рабочие вас не побеспокоят.

— Два часа сидеть в холле?

— Можно взять книгу.

— Мои книги находятся в одном из тех контейнеров, которые ты собираешься распаковывать.

— Тогда кафе.

— Я лучше осмотрю город.

Селестен отвлёкся от планшета и внимательно посмотрел на него.

— Самостоятельно?

— Именно это обычно подразумевается под словами «осмотрю город».

Предложение возникло у Мишеля не только из любопытства. С момента прибытия его непрерывно перевозили, сопровождали и кому-то представляли. В аэропорту им занимался Селестен, в машине его ждал месье Бонне, по школе их провела Полночь, а все дальнейшие действия уже были внесены в чужие расписания. Даже квартира встретила его не как личное пространство, а как тщательно подготовленный семейный проект. Мишель понимал, что никто не считал его беспомощным. Селестен выполнял свою работу, а семья старалась облегчить переезд. От этого постоянная опека раздражала не меньше. Ему хотелось хотя бы ненадолго перестать быть иностранным подростком, которого необходимо доставить из одной безопасной точки в другую, и доказать самому себе, что он способен купить несколько тетрадей без участия личного ассистента.

— Мне всё равно нужно приобрести материалы к завтрашнему занятию, — добавил он. — Да и в целом канцелярия для учёбы. Заодно немного разберусь в городе. Мне тут предстоит провести целый год.

— Вы находитесь в Японии всего несколько часов, почти не знаете языка и совершенно не ориентируетесь в Мусутафу.

— У меня есть переводчик и карта на телефоне.

— В Юэй у вас тоже была карта.

— Твоё присутствие не помогло нам не заблудиться.

Селестен открыл рот, но возражения не нашёл. Вместо этого он посмотрел на маршрут до «Хосидзоры», увеличил карту центрального района и несколько секунд что-то рассчитывал.

— Хорошо. По дороге к дому мы проезжаем крупный торговый центр. Месье Бонне высадит вас у главного входа, а я отправлюсь принимать багаж. Но только при нескольких условиях.

Мишель скрестил руки на груди.

— Я слушаю.

— «Hermès-12», телефон и геолокация остаются включёнными всё время. За пределы центрального коммерческого района вы не выходите. Через два часа мы встречаемся у того же главного входа. Если закончите раньше, сообщите мне и ждите там.

— Приемлемо.

— И последнее: при малейшей проблеме вы звоните мне, а не пытаетесь самостоятельно разрешить ситуацию.

Мишель посмотрел на него с искренним недоумением.

— Я собираюсь купить материалы по списку Юэй, Селестен. Тетради, карточки и карандаши. Я совершенно не представляю, какая проблема вообще может возникнуть при покупке канцелярии.

***

Месье Бонне высадил Мишеля возле главного входа в торговый центр. Селестен успел ещё раз напомнить о включённой геолокации и встрече через два часа, после чего автомобиль уехал в сторону «Хосидзоры». Оставшись один, Мишель несколько секунд постоял перед входом. Вокруг двигались люди, над магазинами сменялись незнакомые вывески, а из открывавшихся дверей доносились музыка и объявления. Впервые с момента прилёта рядом не оказалось никого, кто знал дорогу лучше него или уже подготовил следующий пункт расписания.

Это было приятно.

У самого входа между информационной стойкой и рядом торговых автоматов стоял мультивалютный терминал. «Hermès-12» перевёл надпись на экране: устройство позволяло напрямую списать средства с иностранного счёта, автоматически обменять их и получить наличные в местной валюте. Почти везде он мог расплачиваться европейской картой или телефоном. Однако международную операцию могли задержать для проверки, связь могла пропасть, а незнакомая платёжная система — внезапно отказаться принимать иностранный счёт. Оказаться без денег в чужой стране только потому, что он полностью положился на технику, было бы непредусмотрительно.

Мишель приложил телефон к считывателю, подтвердил доступ к счёту в евро и выбрал выдачу йен.

Сложность заключалась в сумме. Стоимость евро Мишель представлял прекрасно. С йенами дело обстояло хуже. Даже после перевода надписей числа на экране выглядели непривычно большими и ничего не говорили о том, сколько здесь стоили обед, поездка через город или набор приличных тетрадей.

Терминал предлагал курс в сто восемьдесят две иены за евро с учётом комиссии. Мишель рассудил привычным образом: определил, какой запас в евро счёл бы достаточным на первые несколько дней, прибавил немного на непредвиденные расходы и ввёл полторы тысячи. В его окружении подобную сумму называли мелким резервом — деньгами на случай затруднений, не заслуживавших отдельного согласования и вообще раздумий дольше пяти минут.

На экране появилось подтверждение:

«Сумма списания: 1 500 евро.»

«К выдаче: 273 000 иен».

Мишель одобрил операцию.

Терминал несколько секунд пересчитывал банкноты, после чего из приёмного лотка появилась аккуратная пачка. Мишель пролистал её большим пальцем. Двести семьдесят три тысячи звучали внушительно, однако сама пачка выглядела неубедительно. Всего несколько десятков купюр — явно недостаточно солидный запас для чужой страны.

Он повторил операцию. После второй выдачи у него оказалось пятьсот сорок шесть тысяч иен. Это выглядело разумнее, но всё ещё не учитывало возможное такси через весь город, хороший ресторан, срочную покупку одежды или какое-нибудь иное обстоятельство, о котором Селестен забыл предупредить.

Мишель запросил ещё полторы тысячи евро. Теперь общая сумма достигла восьмисот девятнадцати тысяч иен. Соединённые вместе пачки наконец приобрели обнадёживающую толщину. На всякий случай он начал четвёртую операцию.

Счётный механизм запустился, почти сразу остановился, и экран мигнул:

«Выдача выбранной суммы невозможна. Недостаточно наличных. Воспользуйтесь другим терминалом».

Мишель нахмурился. Устройство находилось у входа в один из крупнейших торговых центров района. Следовало ожидать, что его будут пополнять с учётом количества посетителей, особенно в выходной день. Подобная нехватка наличности говорила либо об ошибке планирования, либо о недостаточно внимательном обслуживании.

Он оглянулся в поисках другого терминала и только тогда заметил очередь. За его спиной стояли уже семь человек. Пожилой мужчина с хозяйственной сумкой смотрел на погасшее окно выдачи. Молодая женщина перевела взгляд с сообщения на экране на деньги в руках Мишеля. Двое подростков в конце очереди что-то негромко обсуждали, не особенно успешно скрывая удивление.

Мишель снова посмотрел на восемьсот девятнадцать тысяч иен. Теперь пачка действительно выглядела достаточно солидно. Более того, для обычного бумажника она оказалась откровенно велика.

Не позволив неловкости отразиться на лице, он сложил банкноты, поместил их во внутренний карман пальто и расправил лацкан. Карман заметно оттопырился, однако сделать с этим сейчас было уже ничего нельзя. Ещё раз взглянув на сообщение о нехватке наличности, Мишель пришёл к выводу, что терминал действительно следовало пополнять чаще, и направился внутрь под молчаливыми взглядами очереди.

***

Магазин канцелярских товаров обнаружился на одном из верхних этажей торгового центра. Мишель ожидал увидеть несколько рядов с тетрадями, ручками и папками, поэтому сначала решил, что переводчик неверно истолковал надпись над входом. Поскольку магазин занимал почти весь этаж.

Сразу за входом располагалась схема отделов, по сложности не уступавшая плану небольшого учебного корпуса. Школьная канцелярия соседствовала с художественными материалами, принадлежностями для каллиграфии, чертёжными инструментами и товарами для профессионального проектирования. В отдельной зоне демонстрировались графические планшеты, электронные органайзеры и компактные рабочие терминалы. Самые дорогие устройства крепились к стендам защитными фиксаторами и выдавались только сотрудниками.

За стеклянными витринами вдоль дальней стены лежали коллекционные ручки: с корпусами из редких пород дерева, лакированного металла, керамики и материалов, названия которых даже «Hermès-12» переводил не вполне уверенно. Некоторые продавались в футлярах вместе с сертификатами, а суммы на ценниках могли соперничать со стоимостью хорошей персональной техники.

Мишель взял у входа корзину, открыл сохранённый в телефоне список Юэй и направился к указателю «Школьные принадлежности», рассчитывая закончить покупку минут за пятнадцать Уже первый ряд заставил его остановиться. Тетради занимали целую стену. Даже точный формат, указанный в списке Юэй, оставлял десятки вариантов: разные переплёты, плотность бумаги, разметка и совместимость с электронными перьями. Одни тетради полностью раскрывались на плоскости, другие позволяли извлекать отдельные листы, третьи автоматически распознавались учебными терминалами.

По его мнению, тетрадь должна была обладать тремя качествами: приличной бумагой, надёжным переплётом и отсутствием нелепых изображений на обложке. Японские производители, очевидно, решили, что перед покупкой человеку необходимо точно определить не только предмет, но и весь дальнейший порядок собственной жизни.

На соседней полке стояли школьные принадлежности с лицами популярных героев, эмблемами агентств и улыбающимися талисманами. Всемогущий поднимал большой палец с обложек тетрадей, Старатель смотрел с пеналов, а несколько незнакомых Мишелю героев рекламировали линейки маркеров и сменных ластиков. Отдельная коллекция была посвящена зверям в школьной форме, выражавшим восторг по поводу учёбы. Мишель сразу решил, что не купит ничего, способного улыбаться ему с письменного стола.

Он выбрал первую подходящую тетрадь в однотонной тёмно-синей обложке, раскрыл её и провёл пальцами по листу. Бумага оказалась неожиданно хорошей. Мишель поднёс страницу ближе к свету, оценил равномерность волокон, затем нашёл рядом демонстрационный образец и провёл по нему тестовой ручкой. Чернила легли ровно, не расплылись и почти не проступили с обратной стороны. Вторая тетрадь отличалась немного большей плотностью, третья лучше раскрывалась, а у четвёртой оказался особенно надёжный корешок.

Через несколько минут в корзине лежали четыре разных образца в количестве двух штук, хотя изначально Мишель собирался купить одинаковые тетради для всех предметов.

Он перешёл к механическим карандашам. Здесь разнообразие выглядело ещё менее оправданным. Механизмы различались способом подачи грифеля, защитой от поломки, распределением веса, толщиной линии и подвижностью наконечника. Одни автоматически поворачивали грифель во время письма, другие компенсировали давление, третьи убирали наконечник при падении. На тестовом стенде разрешалось разобрать демонстрационные модели и посмотреть внутреннее устройство.

Мишель попробовал один карандаш, затем второй. Высокомерное недоумение постепенно уступило совершенно искреннему интересу. Внутри тонкого корпуса умещалась система из крошечных направляющих, пружин и регуляторов, работавшая с почти часовой точностью. Подача грифеля происходила ровно на заданную длину, баланс не смещался даже после нескольких минут письма, а подвижный наконечник действительно не позволял грифелю ломаться при избыточном нажиме.

Мишель проверил ещё три модели, сравнил их вес и только после этого положил одну в корзину. Через несколько секунд он добавил вторую — исключительно для того, чтобы позже определить, какой механизм окажется удобнее при длительной работе.

Отдел ластиков окончательно убедил Мишеля, что японская канцелярская промышленность развивалась по собственным законам. На упаковках указывались состав, твёрдость и назначение — от мягкого графита до точных чертёжных линий. Мишель выбрал три вида, а затем добавил четвёртый из-за особенно удобного футляра.

К папкам он подошёл уже без прежнего скептицизма. Теперь Мишель проверял фурнитуру, крепления и плотность обложек с видом человека, выбирающего дипломатические подарки для особенно требовательной делегации.

Именно тогда он впервые заметил девушку с необычно высоким хвостом. Она находилась через несколько рядов, возле полки со сменными блоками.

Сначала внимание Мишеля привлекли её волосы: густые, почти угольно-чёрные, они были собраны высоко на затылке и расходились тяжёлым веером, тогда как две свободные пряди обрамляли лицо. Подобная причёска неизбежно выглядела бы вызывающей на ком-либо другом, но ей удивительным образом подходила.

Девушка была высокой даже по европейским меркам — стройной, длинноногой. Впрочем, её наряд оставался сдержанным: явно дорогие вещи были превосходно подогнаны, следовали линиям тела, но нигде не пытались привлечь к ним лишнее внимание. Тёмные и светлые элементы сочетались настолько аккуратно, что весь облик казался продуманным до мелочей и при этом совершенно не демонстративным. У девушки было светлое лицо с тонкими, правильными чертами, большими тёмными глазами и спокойно очерченными губами. Её сосредоточенное выражение могло показаться строгим, однако не делало лицо менее привлекательным.

Мишель позволил своему взгляду задержаться на ней немного дольше, чем требовало простое любопытство. Она, безусловно, была красивой. Мишель отметил это без притворного безразличия, но и не стал придавать наблюдению особого значения. Красивые лица, дорогая одежда и безупречные манеры не являлись редкостью в той среде, где он вырос.

Гораздо примечательнее для него было то, что девушка словно совершенно не задумывалась о производимом впечатлении. Она не оглядывалась, проверяя, заметил ли её кто-нибудь, и не пыталась занять больше пространства, чем ей требовалось. Всё её внимание было обращено на упаковки сменных блоков, которые она сравнивала с такой серьёзностью, будто от выбора зависело нечто существенно более важное, чем устройство будущих конспектов.

В одной руке девушка держала небольшую корзину, в другой — телефон с открытым списком. Она последовательно находила нужный отдел, сверяла маркировку, выбирала заранее определённую модель и отмечала выполненный пункт. Не блуждала между полками, не складывала в корзину случайные вещи и не пыталась выяснить, зачем одному человеку могут понадобиться семь видов декоративной клейкой ленты.

На этом его интерес к незнакомке должен был закончиться. Он ещё раз взглянул на высокий хвост, отметил правильную осанку и вернулся к сравнению двух папок, одна из которых превосходила другую качеством креплений, но уступала ей плотностью обложки.

Когда Мишель в очередной раз поднял голову, их взгляды ненадолго встретились. Незнакомка задержала на нём взгляд чуть дольше, чем требовала случайность, затем посмотрела на раскрытую тетрадь и две папки в его руках, словно пыталась понять, что потребовало столь серьёзного изучения. После этого она вернулась к своему списку и направилась в следующий отдел.

Мишель также продолжил покупки, решив, что девушка просто обратила внимание на иностранца. Через несколько минут они разошлись по разным частям магазина, не обменявшись ни словом. Для него она осталась высокой, хорошо одетой незнакомкой с необычным хвостом и разумно составленным списком.

***

К тому времени, когда Мишель добрался до касс, его корзина уже мало напоминала результат быстрой покупки нескольких необходимых вещей. В ней лежало всё необходимое для занятий: тетради нужного формата, карточки, бумага для прописей, механические карандаши и учебные пособия. Кроме них, Мишель выбрал две системы сменных блоков, набор папок, запас грифелей, ручки, маркеры и ластики различного назначения. Почти для каждого лишнего предмета он успел сформулировать убедительное практическое обоснование.

Кассир последовательно провела товары через сканер, упаковала наиболее хрупкие принадлежности отдельно и назвала итоговую сумму. «Hermès-12» перевёл её слова, а цифры появились на дисплее перед Мишелем. Он достал из внутреннего кармана толстую пачку недавно полученных банкнот.

Кассир перестала складывать тетради. Мишель пока плохо различал японские номиналы, поэтому отсчитывал деньги медленно и внимательно, каждый раз сверяясь с изображением на дисплее. Несколько купюр он отложил, одну вернул обратно в пачку, затем добавил другую. Кассир наблюдала за этим с возрастающим удивлением, особенно когда обнаружилось, что деньги занимают почти весь внутренний карман его пальто.

Наконец необходимая сумма легла на прилавок. Кассовый терминал пересчитал банкноты, подтвердил оплату и напечатал чек. Кассир вернулась к работе и поставила рядом с Мишелем два аккуратно упакованных фирменных бумажных пакета. Это вызвало уважение в глазах европейца де Ревеля.

Именно в этот момент у входа раздался резкий удар. Сначала Мишель решил, что кто-то уронил тяжёлую стойку, у входа как раз стояло несколько таких. Затем по потолку прошла широкая струя воды, последовательно накрывшая объективы ближайших камер. Изображение на контрольных экранах за кассами задрожало и исчезло.

В магазин вошли трое мужчин.

Первый был широкоплечим и держал в руке короткую электрошоковую дубинку. Синие разряды пробегали между контактами с сухим треском. Когда мужчина сжал свободную руку в кулак, мышцы предплечья и плеч заметно напряглись, а швы на рукавах растянулись. Причуда выглядела простой: усиление тела, вероятно ограниченное силой и кратковременной выносливостью.

Второй шёл немного позади. Из раскрытых ладоней непрерывно били струи воды. Давления не хватило бы, чтобы серьёзно травмировать человека, однако воды было много. Мужчина заливал камеры, датчики над входом и пол перед кассами. Гладкое покрытие мгновенно стало скользким. Несколько посетителей отступили, женщина возле рекламной стойки потеряла равновесие и едва удержалась на ногах.

Третий нёс две сложенные сумки из плотной синтетической ткани и небольшой набор инструментов. Пока первые двое отвлекали внимание, он подошёл к панели возле входа, вскрыл защитную крышку и подключил к ней компактное устройство.

Внутренняя решётка начала опускаться.

Посетители, находившиеся ближе всего к выходу, бросились вперёд, но водный злодей направил струю им под ноги. Люди остановились, опасаясь упасть, и решётка с металлическим грохотом достигла пола, отделив магазин от торговой галереи.

— Всем оставаться на местах! — приказал предводитель. «Hermès-12» передал перевод почти без задержки. — Телефоны убрать! Сотрудникам открыть кассы и витрины! Никто не пострадает, если не станет изображать героя!

Дубинка снова затрещала в его руке.

Крики быстро стихли. Посетители опускались на пол или прятались за ближайшими стойками. Несколько человек всё же успели достать телефоны, но, увидев оружие, поспешно убрали их. Сотрудники за кассовым узлом подняли руки.

Третий грабитель раздал сообщникам сумки. Одну бросили возле касс, вторую понесли к защищённым витринам с профессиональными планшетами и электронными органайзерами. Сам он направился к служебной двери в дальней части магазина. Несколько движений инструментом — и замок поддался. За дверью находился технический коридор, ведущий к грузовым лифтам и служебным выходам торгового центра.

Маршрут они изучили заранее.

Мишель медленно убрал оставшиеся деньги обратно во внутренний карман. Его покупки уже были оплачены и стояли на прилавке рядом, однако забирать их сейчас было бы неразумно. Он отступил на полшага от кассы, сохраняя руки на виду, и оглядел магазин.

Он мог вмешаться.

Предводитель находился достаточно близко, чтобы вырвать дубинку одним психокинетическим рывком. Водные струи не представляли серьёзной опасности и прекратились бы сразу после потери концентрации. Третий грабитель стоял дальше остальных, но был занят служебной дверью и почти не следил за посетителями.

Однако возможность не означала право.

У Мишеля не было ни японской геройской лицензии, ни международного разрешения на применение причуды. Формально он пока являлся только иностранным кандидатом, которому ещё предстояло подтвердить поступление в Юэй. Если он начнёт бой из-за похищаемого имущества, происшествие быстро перестанет быть обычным ограблением магазина.

«Иностранный наследник европейской геройской династии применил боевую причуду в Японии через несколько часов после прибытия».

Мишель почти видел будущий заголовок.

За ним последовали бы вопросы полиции, Федеральной комиссии, Европейской академии и руководства Юэй. При худшем развитии событий практический экзамен закончился бы ещё до начала. И всё это при том, что грабители пока не нападали на людей и, судя по выбранному маршруту, собирались как можно быстрее забрать дорогие товары и скрыться.

В центральном торговом районе профессиональные герои должны были появиться достаточно быстро.

Не меняя выражения лица, Мишель просунул руку под полу пальто и нажал скрытую тревожную комбинацию на телефоне. Устройство один раз коротко завибрировало. Телефон коротко завибрировал, подтверждая отправку сигнала в единую службу безопасности. Вместе с геолокацией и записью окружающего звука система передала данные Селестена как указанного экстренного представителя.

Теперь оставалось не провоцировать грабителей и дождаться помощи. Мишель снова осмотрел помещение, на этот раз отмечая не товары, а людей и возможные линии движения. Основной выход перекрывала решётка. Служебный коридор оставался открыт, но возле него находился третий преступник. Между кассами и профессиональным отделом скопилось большинство посетителей. Вода продолжала растекаться по полу, затрудняя резкие движения и создавая риск падения. Предводитель держался возле кассового узла, контролируя сотрудников, а его сообщник переходил между витринами и заливал объективы уцелевших камер.

Ни один из них не следил за дальним рядом со сменными блоками. Там Мишель снова увидел высокую девушку с необычным хвостом. В отличие от большинства посетителей она не застыла и не пыталась бессмысленно приблизиться к закрытому выходу. Рядом с ней плакал мальчик лет семи, потерявший из виду родителей. Девушка опустилась перед ним, что-то тихо сказала и, взяв за плечо, отвела к массивному демонстрационному прилавку.

По пути она заметила пожилую женщину, которая едва удерживалась на мокром полу. Девушка подхватила её под руку и помогла добраться до того же укрытия. Двигалась она осторожно, используя высокие стеллажи, чтобы не привлекать внимания грабителей. За прилавком она усадила ребёнка, убедилась, что женщина не пострадала, и только затем снова выглянула в сторону касс.

Её взгляд последовательно переходил от предводителя к водному злодею, затем к служебному коридору и закрытой решётке. Девушка оценивала расстояния, положение посетителей и моменты, когда преступники отворачивались друг от друга. Почти так же, как это делал сам Мишель.

На несколько секунд их взгляды встретились. В её лице не было ни паники, ни просьбы о помощи. Только сосредоточенность человека, который тоже понимал происходящее и сознательно ждал подходящего момента.

Мишель окончательно отбросил первое впечатление. Перед ним находилась не просто обеспеченная и хорошо воспитанная девушка, пришедшая в магазин с аккуратно составленным списком. Подобной выдержке не учились на уроках этикета. Она либо проходила подготовку, либо росла среди людей, для которых опасная ситуация не являлась чем-то отвлечённым, либо просто была крайне ответственной.

Предводитель приказал открыть центральный кассовый узел. Один из сотрудников шагнул к панели доступа. Его коллега, молодой мужчина в форменной жилетке, остался возле соседней кассы и медленно опустил руку под прилавок.

Мишель заметил движение. Грабитель тоже.

— Эй!

Сотрудник успел нажать скрытую кнопку, но предводитель оказался рядом раньше, чем тот выпрямился. Усиливающая причуда на мгновение напрягла всё его тело. Он схватил мужчину за воротник, дёрнул из-за кассы и поднял электрошоковую дубинку.

Разряды вспыхнули возле лица сотрудника. До этого речь шла о деньгах и товарах. Имущество не стоило незаконного применения причуды, международного скандала и риска для посетителей. Но теперь вооружённый человек собирался ударить того, кто уже не мог защититься.

Граница стала совершенно ясной.

Мишель выпрямился.

В глубине его глаз вспыхнуло синее свечение.

Ждать профессиональных героев он больше не собирался. Синее свечение вокруг глаз и ладоней всё равно заметили бы находившиеся рядом люди, а полное отсутствие записей после залитых камер выглядело бы едва ли не подозрительнее. Вместо этого он сосредоточился на другом: каждое воздействие должно было оставаться минимальным, оправданным и безопасным.

Дубинка начала опускаться.

Психокинетическое поле охватило предплечье предводителя и резко отвело руку в сторону. Электрические контакты прошли в нескольких сантиметрах от лица сотрудника. Грабитель попытался вернуть руку, напряг мышцы и на мгновение даже остановил движение, однако Мишель уже перенёс основное усилие на само оружие. Дубинку вырвало из пальцев. Она взмыла над кассами, повернулась в воздухе и опустилась за прилавком, достаточно далеко и от преступников, и от воды на полу. Всё произошло прежде, чем предводитель успел понять, почему его усиленная рука внезапно оказалась пустой.

Сотрудник отшатнулся. Грабитель развернулся к Мишелю.

— Ты…

Короткий импульс ударил по ногам чуть ниже колен. Мишель не пытался перебороть усиленное тело целиком: он лишь лишил его опоры в момент переноса веса. Предводитель пошатнулся, взмахнул руками и начал падать назад. Второе поле мягко изменило направление падения.

Вместо твёрдого пола мужчина врезался спиной в стойку со школьными сумками. Ряды мягких рюкзаков приняли удар, крепления жалобно заскрипели, но сама стойка устояла. Предводитель провалился между несколькими сумками и на пару секунд окончательно потерял ориентацию.

Водный грабитель вскинул обе ладони. Синее свечение уже охватило края его куртки, рукава и штанины. Мишель потянул ткань вниз, прижав одежду к полу сразу в нескольких точках. Мужчина рухнул на колени, затем на живот. Его тело оставалось почти свободным, однако куртка и брюки держали не хуже нескольких ремней. Попытка подняться только натянула ткань на плечах и бёдрах.

Воздействовать непосредственно на сопротивляющегося человека было сложнее и опаснее. Одежда представляла собой обычный неживой объект с понятными границами. Её можно было удерживать с достаточной силой, не сдавливая грудную клетку и не рискуя повредить суставы.

Девушка с высоким хвостом поняла это без объяснений. Она вышла из-за прилавка, на ходу сдвинула рукав выше локтя и обнажила предплечье. На поверхности кожи проступила светлая полоса материала. Она быстро вытянулась, разделилась на несколько частей и превратилась в прочные полимерные стяжки с замками. Мишель на мгновение задержал на них взгляд. Девушка уже опустилась рядом с предводителем. Она завела его руки за спину и стянула запястья двумя отдельными петлями, после чего закрепила ещё одну вокруг лодыжек. Усиливающая причуда заставила мышцы мужчины снова напрячься, но широкий полимер только слегка растянулся и сохранил форму.

— Не подходите к выходу! — громко произнесла девушка, повернувшись к посетителям. — Пол залит водой. Оставайтесь за прилавками и не бегите!

«Hermès-12» исправно перевёл распоряжение для Мишеля, пускай необходимости в этом и не было.

Несколько посетителей, уже собиравшихся приблизиться к решётке, остановились. Девушка указала им на сухой участок за массивными стеллажами, затем перешла ко второму преступнику и приготовила оставшиеся стяжки. Третий грабитель понял, что план рушится, раньше своих сообщников. Он бросил одну из сумок и рванул к служебному проходу.

Мишель перевёл взгляд на дверь. Она захлопнулась перед лицом беглеца, не задев его, и по краям металлического полотна пробежало синее свечение. Грабитель схватился за ручку, дёрнул один раз, затем второй. Дверь не сдвинулась. Психокинетическое поле удерживало и ручку, и полотно в раме. Мужчина медленно обернулся. От первого движения Мишеля до закрытия двери прошло всего несколько секунд. Ни один прилавок не был разбит, никто из посетителей не попал под удар, а единственным ущербом оставались намокший пол и несколько смятых школьных рюкзаков.

Девушка с высоким хвостом успела связать предводителя и уже затягивала первую стяжку на запястьях его сообщника. Тот внезапно рванул плечом, выдернул одну руку из удерживаемого рукава и развернул раскрытую ладонь к Мишелю.

Струя воды ударила ему в лицо. Мишель успел сформировать перед собой небольшой наклонный щит. Поле встретило поток и отвело основную массу в сторону. Вода широкой дугой ударила по боковой стенке кассы и растеклась по полу. Однако, полностью остановить её не получилось. Твёрдый предмет можно было охватить единым контуром и направить целиком. Струя непрерывно распадалась на потоки, капли и брызги, каждая из которых двигалась по собственной траектории. Часть воды обогнула края локального поля. Холодные брызги попали Мишелю на лицо. Волосы прилипли ко лбу, воротник пальто мгновенно потемнел, а вода с волос стекла прямо на закреплённый внешний микрофонный модуль «Hermès-12».

Переводчик затрещал.

— Опас… оставай… направ… ближайший объект представляет… — сообщил он несколькими разными голосами.

Затем устройство издало короткий электронный сигнал и замолчало. На боковом индикаторе загорелось предупреждение о влаге в акустических каналах. Микрофоны автоматически закрылись внутренними мембранами, а система перешла в защитный режим до полной просушки и диагностики. «Hermès-12» не был уничтожен. В ближайшее время пользоваться им всё равно было невозможно. Мишель медленно провёл пальцами по мокрому воротнику, затем тронул переводчик. После этого он поднял взгляд на водного грабителя.

Нападение на магазин раздражало. Угроза беззащитному сотруднику вызвала необходимость вмешаться. Но испорченная причёска, мокрое пальто и временно выведенное из строя устройство, без которого он не понимал японскую речь, перевели происходящее в область глубоко личного оскорбления. Выражение лица Мишеля стало совершенно спокойным.

— Благодарю, месье, — произнёс он по-французски с безупречной вежливостью. — Это было совершенно необходимо.

Водный грабитель не понял ни слова, однако интонацию оценил правильно. Мишель вновь прижал его свободную ладонь к полу. Девушка немедленно затянула стяжку на обоих запястьях и развернула их так, чтобы ладони оказались направлены вниз.

Мишель посмотрел на последнего оставшегося противника. Тот стоял у закрытой служебной двери, сжимая в руке металлический инструмент. После случившегося желание нападать у него заметно уменьшилось. Он переводил взгляд сj связанных сообщников на мокрого иностранца, вокруг глаз которого всё ещё горел холодный синий свет.

— Будьте добры, не усложняйте ситуацию, — попросил Мишель.

Переводчик молчал. Грабитель не понял и этой фразы. Синее свечение охватило его куртку, пояс и штанины, равномерно распределившись по ткани. Мужчину приподняло всего на несколько сантиметров над полом. Инструмент выпал из его руки и остался висеть в воздухе отдельно. Мишель медленно развернул противника, перенёс к сообщникам и аккуратно уложил лицом вниз. Ни удара, ни болезненного падения не последовало. Только неумолимое, оскорбительно бережное перемещение.

Девушка с высоким хвостом закрепила последние полимерные стяжки на его запястьях и лодыжках.

Все трое грабителей лежали рядом. Посетители оставались за прилавками, решётка по-прежнему закрывала главный выход, а по магазину разносился лишь звук стекающей с витрин воды. Мишель отпустил психокинетические захваты и ещё раз посмотрел на погасший индикатор перевода. Из всего происшествия именно это он собирался простить в последнюю очередь.

***

Охрана появилась менее чем через две минуты.

Сначала за опущенной решёткой возникли двое сотрудников торгового центра. Увидев лежащих на полу грабителей, связанные руки, электрошоковую дубинку возле стойки и залитый водой магазин, они остановились и почти одновременно заговорили по внутренней связи. Через несколько секунд к ним присоединился третий охранник, уже с аварийным ключом от решётки. Механизм загудел. Металлическое полотно медленно поднялось до половины, и сотрудники один за другим пригнулись под ним.

После этого все начали говорить одновременно. Кассир пыталась объяснить, откуда вошли грабители. Молодой сотрудник, которому совсем недавно угрожали дубинкой, показывал на скрытую кнопку под прилавком. Посетители спрашивали, можно ли наконец выйти. Охранники требовали оставаться на местах, уточняли число нападавших и вызывали медиков. Откуда-то из-за стеллажей доносился плач ребёнка, уже нашедшего мать.

Мишель понимал лишь отдельные слова, заученные благодаря злосчастному словарю, который он читал в самолете. «Опасность». «Причуда». «Полиция». Возможно, «пострадавшие». Всё остальное сливалось в стремительный поток неизвестных ему слогов. Он машинально коснулся внешнего модуля «Hermès-12». На боковом индикаторе всё ещё горел предупреждающий оранжевый огонёк. Влага оставалась в акустических каналах, и устройство продолжало хранить оскорбительное молчание.

Один из охранников приблизился к Мишелю и задал вопрос, указав сначала на него, а затем на связанных преступников.

— Прошу прощения. Я недостаточно хорошо говорю по-японски, — тщательно произнёс Мишель заученную фразу. И был совершенно уверен, что его должны понять, невзирая на кривое произношение.

Она прозвучала, вероятно, излишне официально для мокрого подростка посреди разгромленного магазина. Однако охранник хотя бы понял суть. Он повторил вопрос медленнее и громче. Это не помогло ситуации от слова совсем. Мишель различил знакомое слово «причуда», но не понял, спрашивали ли его о собственной способности, о способностях грабителей или о том, кто именно залил водой половину торгового зала.

— Я иностранец, — добавил он второй доступной фразой.

Охранник посмотрел на его светлые волосы, европейские черты лица и промокшее пальто. Пояснение явно оказалось лишним.

— Простите.

Последнее слово прозвучало по-английски. Мишель повернул голову. Высокая девушка с необычным хвостом стояла в нескольких шагах от него. Созданные ею стяжки по-прежнему надёжно удерживали руки грабителей. На ней самой не было заметно ни воды, ни следов борьбы, хотя рукав оставался немного сдвинутым.

— Вы ранены? — спросила она на правильном, тщательно выстроенном английском. Она произносила слова чуть медленнее носителя языка и не сокращала конструкции. Речь звучала как образцовый ответ на устном экзамене, однако была совершенно понятна. Это уже являлось огромным улучшением положения дел.

— Физически я не пострадал, — ответил Мишель. Он отвёл от лица мокрую прядь. — Хотя моя одежда и вера в электронику понесли некоторый ущерб.

Взгляд девушки переместился на оранжевый индикатор «Hermès-12». На мгновение уголок её рта едва заметно дрогнул.

— В таком случае я рада, что серьёзных повреждений нет, — с полной невозмутимостью сказала она. — Если вы не возражаете, я могу перевести основные вопросы охраны.

— Буду вам чрезвычайно признателен.

— Меня зовут Момо Яойорозу, — она коротко поклонилась в приветствии.

— Мишель де Ревель, — он только кивнул.

Девушка уже собиралась обратиться к охраннику, но остановилась.

— Де Ревель?

Она не повысила голос и не изменилась в лице, однако теперь посмотрела на него внимательнее.

— Да.

— Простите за прямой вопрос. Профессиональная героиня Фурия — Шарлотта де Ревель — ваша родственница?

Мишель слегка приподнял брови.

— Совершенно верно. Она моя мать.

— Тогда я не ошиблась.

В её голосе не появилось ни восторга, ни желания немедленно расспросить его о знаменитой героине. Момо лишь сопоставила фамилию с уже известным ей фактом.

— Я встречала её имя в европейских геройских рейтингах, — объяснила она. — В аналитических материалах также упоминалась психическая линия семьи де Ревель. Ваше применение причуды действительно похоже на её описания: дистанционное силовое воздействие, отсутствие физического контакта и заметное синее свечение. Хотя ваши приёмы, насколько я могла видеть, несколько отличаются.

Мишель посмотрел на неё с новым интересом. Фурию знали и за пределами Европы. Однако большая часть публики запоминала место в рейтинге, фотографии с официальных мероприятий и наиболее зрелищные операции. До примечаний о наследственной психической линии добирались немногие. Тем более среди японских школьниц.

— Вы необычайно хорошо осведомлены о европейском геройском сообществе.

— Я изучала зарубежные геройские системы во время подготовки к поступлению, — ответила Момо так, словно это было самым естественным занятием для подростка. — Сосредоточиваться только на японских профессионалах было бы недальновидно.

Этот ответ понравился Мишелю ещё больше, чем простое узнавание фамилии, звучало профессионально.

Охранник снова что-то спросил, на этот раз с заметным нетерпением. Момо повернулась к нему и заговорила по-японски. В родном языке её речь стала быстрее, но сохранила ту же чёткость. Она указала на дубинку, мокрый участок пола и троих связанных мужчин, коротко изложив произошедшее.

Затем вновь перешла на английский, обращаясь к Мишелю:

— Он хочет знать, применяли ли вы причуду и в какой момент начали действовать.

— Да, применял. До этого я отправил тревожный сигнал и собирался дождаться лицензированных героев. Я вмешался только после того, как предводитель поднял электрошоковую дубинку на сотрудника.

Момо перевела ответ без попытки смягчить формулировку. Охранник задал следующий вопрос.

— Он спрашивает, наносили ли вы кому-либо удары.

— Нет. Я вырвал дубинку, нарушил равновесие первого нападавшего и направил его падение в стойку с сумками. Второго удерживал за одежду. Третьего также обездвижил, воздействуя только на его экипировку.

Момо снова перевела, после чего по собственной инициативе добавила несколько предложений. Охранник посмотрел на неё, затем на полимерные стяжки.

— Что вы ему сказали? — спросил Мишель.

— Что я тоже применила причуду, — спокойно ответила она. — Я создала средства фиксации и помогла отвести посетителей от опасного участка. Было бы неправильно создавать впечатление, будто вы действовали один.

— Вы могли ограничиться ролью свидетеля.

— Но это не соответствовало бы произошедшему.

Она произнесла это без вызова, как простой факт, не допускающий иной трактовки.

В дальнейших ответах Момо точно восстановила последовательность событий: сначала грабители перекрыли выход и потребовали открыть кассы, затем Мишель отправил тревожный сигнал и вмешался лишь после появления непосредственной угрозы сотруднику. Она отдельно отметила, что противников удерживали преимущественно за одежду и ни один из них не получил травм. Молодой сотрудник подтвердил её слова.

Когда пожилая женщина пожаловалась на слабость, Момо попросила принести стул на сухой участок и вызвать медика. Затем убедилась, что мальчик, которого она прятала за прилавком, снова находится рядом с матерью. Мишель наблюдал за ней с возрастающим уважением. Во время нападения она без промедления перешла от оценки обстановки к действиям, а после обезвреживания противников так же естественно занялась людьми. Она не пыталась руководить всеми вокруг — просто замечала оставшиеся задачи и последовательно их устраняла.

К этому времени решётку подняли полностью. В магазин вошли прибывшие по тревоге патрульные герои, медики и полицейские. Герои приняли обездвиженных грабителей у охраны, а полиция начала опрашивать сотрудников и свидетелей. Один из полицейских открыл на планшете форму предварительного объяснения. Уточнив имена и возраст подростков, он задал длинный вопрос, из которого Мишель понял лишь слово «школа».

— Он спрашивает, где вы проходили подготовку, — перевела Момо, — и имеете ли вы разрешение на публичное применение причуды.

— Действующей на территории Японии лицензии у меня нет. Я учился в Сент-Аврельен и посещал там геройскую секцию. Сейчас являюсь международным кандидатом Юэй по рекомендации. Сегодня меня представляли директору Незу, но вступительные экзамены мне ещё только предстоят.

Момо начала переводить, однако после слов о Юэй остановилась и посмотрела на него. Впервые за всё время на её лице появилось совершенно открытое удивление.

— Вы поступаете в Юэй?

— Пытаюсь поступить, — уточнил Мишель. — Теоретическая и практическая части назначены через несколько дней.

— Я также поступила по рекомендации.

Теперь уже Мишель посмотрел на неё внимательнее.

— Уже поступили?

— Да. Меня уже зачислили в геройский класс 1-А.

— Понимаю.

В действительности он понял несколько больше, чем выразил вслух. Её подготовка, внимательность к действиям противника и отсутствие паники получили простое объяснение. Как и способность без колебаний создать подходящие средства фиксации, а затем немедленно заняться безопасностью посетителей.

— Значит, мы можем оказаться однокурсниками, — сказал Мишель.

— Если вы сдадите экзамены, — с безукоризненной прямотой уточнила Момо.

— Я не рассматривал иной исход, мадемуазель, — с гордостью в голосе и непревзойденной уверенностью ответил Мишель, слегка поправив мокрые волосы.

Несколько секунд она изучала его лицо, словно пыталась определить, является ли эта фраза хвастовством, пустым бахвальством или чем-то сходим. Вероятно, пришла к выводу, что нет.

— Судя по тому, что я видела сегодня, практическая часть не должна стать для вас непреодолимым препятствием, де Ревель-сан.

— Теоретическая часть в настоящий момент вызывает больше опасений, — Мишель коснулся неработающего переводчика. — Хотя бы по техническим причинам, пускай он вероятно и вернется в строй в ближайшее время.

На этот раз Момо всё-таки слегка улыбнулась. Осознание того, что вскоре они могут оказаться в одной школе, сделало разговор немного менее официальным.

Пока полицейский заполнял форму, Момо посмотрела на связанных грабителей.

— Вы намеренно воздействовали на одежду, а не на тело, — заметила она. — И направили первого нападавшего к стойке с сумками.

— Этому меня учил Эстебан Алькасар, бывший герой, руководивший геройский секцией в лицее, где я учился, Сент-Аврельене. По его мнению, любое усилие сверх необходимого превращало задержание в показуху.

— Разумный принцип.

— В его изложении он обычно сопровождался свистком, испанскими восклицаниями и сообщением, что все присутствующие являются бездарями.

— Тем не менее вы его усвоили, — уголок губ Момо едва заметно дрогнул.

— После достаточного количества повторений у меня не осталось выбора. — Мишель посмотрел на полимерные стяжки. — Вы, насколько я понимаю, пришли к сходным выводам самостоятельно.

— Обездвижить нападавших было недостаточно. Посетители могли попытаться добраться до выхода и упасть на мокром полу.

— Именно поэтому вы отвели их за прилавки.

— Это был очевидный следующий шаг.

— Как выяснилось, только для вас.

Момо приняла оценку без притворной скромности. Они обсуждали происшествие почти как учебное упражнение, оценивая не зрелищность действий, а точность решений друг друга. Дружбой это ещё не было, но взаимное уважение уже возникло.

Полицейский закончил записывать предварительные объяснения и попросил их подтвердить контактные данные. Дополнительные вопросы им могли задать позднее в присутствии взрослых представителей, однако записи с камер и свидетельства сотрудников уже подтверждали основную последовательность событий. Кассир подошла к Мишелю с двумя фирменными бумажными пакетами. Она что-то сказала, указала на прикреплённый чек и передала покупки ему. Мишель не понял слов, но смысл был очевиден.

— Аригато годзаимасу, — произнёс он одну из немногих фраз, в правильности которой был совершенно уверен.

Кассир поклонилась. Предусмотрительно завершённая оплата неожиданно оказалась одним из наиболее удачных его решений за весь день. Момо проводила его до поднятой решётки. Торговая галерея снаружи была частично перекрыта охраной, но посетителям уже разрешали расходиться через соседний проход.

— Вы сказали, что прибыли в Японию сегодня? — спросила она.

— Несколько часов назад.

Момо посмотрела на неработающий модуль у его воротника.

— Тогда до восстановления переводчика у вас могут возникнуть затруднения. С транспортом, документами или обычными покупками. Если понадобится помощь можете обратиться ко мне.

Мишель уже приготовился вежливо отказаться. Ему не требовалась опека. У него был Селестен, сотрудники дома, водитель, карты города и несколько систем связи. Более того, его переводчик достаточно было почистить от воды и немного покопаться во внутренностях. Он вышел один именно для того, чтобы доказать способность справиться с простейшими делами без постоянного сопровождения. Затем толстая пачка банкнот во внутреннем кармане неприятно напомнила о своём существовании.

Ведь были проблемы помимо языкового контекста. Он сразу же вспомнил мультивалютный терминал, оставленный им без запаса йен. Вспомнил выражение лица кассира, когда достал деньги. И его мысли вновь устремились к переводчику. Результаты самостоятельной прогулки делали немедленный отказ несколько менее убедительным.

— Ваше предложение представляется разумным, — признал он. — Я буду благодарен за возможность обратиться к вам, если возникнет необходимость.

Момо не стала подчёркивать, насколько заметным была эта уступка.

— Тогда обменяемся контактами.

Основная часть телефона Мишеля не пострадала. Они поднесли устройства друг к другу, подтвердили передачу данных, и на экране появилась новая запись: «Яойорозу Момо», продублированная латиницей.

Мишель отправил короткое сообщение на английском, чтобы она получила и его номер.

— Готово, — сказала Момо. — Если вам понадобится помощь, это не будет беспокойством.

— Я постараюсь не злоупотреблять вашим великодушием.

— Я и не предполагала, что вы станете.

Ответ прозвучал настолько серьёзно, что Мишель не сразу понял, заметила ли она иронию в его голосе. Момо попрощалась с ним коротким поклоном.

— Желаю удачи на вступительных экзаменах, де Ревель-сан.

— Благодарю. И ещё раз спасибо за перевод, Яойорозу-сан, — впервые за всё время в Японии Мишель попытался освоить концепцию японских суффиксов, что вызвало улыбку у его собеседницы.

Они разошлись у выхода из магазина: Момо направилась в торговую галерею, а Мишель вернулся к кассовому узлу ждать Селестена — с двумя бумажными пакетами и первым японским контактом, полученным без содействия семьи или Юэй. Для прогулки, целью которой являлась самостоятельная покупка тетрадей, произошло непозволительно много лишнего. Но, строго говоря, первоначальную задачу он выполнил.

***

Сообщение от службы безопасности пришло Селестену вскоре после того, как он принял последний опломбированный контейнер и передал дальнейшую распаковку старшему бригады. Как указанному экстренному контакту ему сообщили, что с Мишелем произошёл «инцидент с применением причуд», и попросили прибыть в торговый центр.

К тому времени, когда Селестен добрался до магазина, посетителей уже отпустили, а грабителей, всё ещё стянутых белыми полимерными лентами, передали прибывшим героям. Момо закончила давать показания и ушла. Возле поднятой решётки работали полицейские, сотрудники расставляли предупреждающие ограждения вокруг луж, а частично промокший Мишель стоял с прилипшими ко лбу волосами, неработающим «Hermès-12» и двумя совершенно невредимыми пакетами покупок.

Селестен остановился у входа. Несколько секунд он молча переводил взгляд с повреждённой решётки на полицейских, затем на задержанных и наконец на Мишеля. Убедившись, что тот действительно не ранен, он посмотрел на пакеты в его руках.

— Я оставил вас на два часа купить канцелярию, а вы решили не делать себе жизнь проще?

— Я её купил, — невозмутимо ответил Мишель и приподнял пакеты.

(в прошлые главы были добавлены иллюстрации оригинальных персонажей, советую глянуть)

Глава 5. Мишель против машин

«Я о милосердии говорю… Иногда совершенно неожиданно и коварно оно проникает в самые узенькие щелки» — Михаил Булгаков, «Мастер и Маргарита», глава 24 «Извлечение мастера»

***

Мишель никогда не позволял себе отлынивать или подходить к чему-либо безответственно. По его сугубо личному мнению, это был тот минимум, который он обязан был выполнять, располагая своими талантами, навыками и — по его совершенно непредвзятой оценке — выдающимися качествами.

Поэтому к подготовке он подошёл со всей ответственностью. Следующие три дня Мишель распределил между изучением правил, языком и тренировками. Он повторил японские нормы применения причуд, проверил документы и «Hermès-12».

Не зная формата практики, он отрабатывал универсальные приёмы: короткие импульсы, быстрое возведение щита, точный захват и удержание нескольких целей. Теоретическую часть, для которой Юэй подготовила англоязычные задания, Мишель сдал ещё на второй день. Закончив раньше срока, он дважды проверил ответы и вечером получил допуск к практике. Иного результата он и не ожидал.

Единственной оставшейся загадкой была практическая часть. Юэй принципиально не публиковала формат испытаний заранее, оставляя кандидатов без полезных пояснений. Неизвестность не пугала Мишеля, но раздражала отсутствием переменных для расчёта.

Подобная секретность казалась ему излишней: даже со всей возможной информацией часть поступающих всё равно не прошла бы из-за своих откровенно невыдающихся способностей, а другие трезво оценили бы перспективы и занялись чем-нибудь более подходящим. Школа в обоих случаях только сэкономила бы время. Впрочем, понять мотивацию такого директора, как Незу, Мишель уже не надеялся.

Занятия японским проходили ежедневно и по насыщенности вполне могли считаться ещё одной частью экзамена. Сущий Мик действительно умел говорить тише — приблизительно так же, как оркестр умел играть пианиссимо, не переставая быть оркестром. После уроков у Мишеля болела голова, но дело было не только в громкости. Ямада заставлял его постоянно слушать, отвечать и исправлять каждую ошибку. Харизмы и настоящего учительского огонька у него было не отнять. Мишель лишь предпочёл бы, чтобы этот огонёк горел немного тише.

С Момо он периодически переписывался, спрашивая о японском быте, этикете и обо всём, с чем не справлялся «Hermès-12». Особенно плохо переводчику давались идиомы. Так Момо объяснила выражение «исогаба маварэ» — «если спешишь, иди в обход»: надёжный путь порой приводит к цели быстрее опасного сокращения. Мишель ответил, что это не народная мудрость, а элементарный принцип грамотного планирования, но выражение запомнил. Момо оказалась приятной собеседницей. С ней можно было упомянуть частных преподавателей, семейные обязанности или домашний персонал и не опасаться, что это примут за хвастовство. Мишель решил, что встретил родственную душу: два богатых отпрыска наконец могли спокойно обсуждать собственную жизнь, не притворяясь более обыкновенными людьми.

Изабелла звонила чаще остальных, требовала подробностей о подготовке и уточняла, не произошло ли с ним очередного происшествия. Порой появлялись Николь, Лоренцо и Артур: первые двое интересовались преимущественно ограблением, тогда как Артур задавал разумные вопросы об экзамене. Шарлотта сама звонила редко. Она предпочитала дождаться разговора с Изабеллой, потребовать передать ей телефон и появиться уже с готовыми вопросами о самочувствии, тренировках и режиме.

Селестен тоже успел освоиться, окончательно организовать квартиру и плотно присесть на уши Незу. Он писал директору о занятиях, медицинском наблюдении и ещё десятке вопросов, существование которых Мишель предпочёл бы не замечать. Незу, судя по ответам, совершенно не возражал. Два человека с опасной любовью к регламентам наконец нашли друг друга, а единственным предметом их совместной работы по несчастью оказался Мишель.

***

Вечером накануне экзамена Мишель только успел выйти из душа, когда оставленный на столе телефон завибрировал. Придерживая одной рукой полотенце на плечах, он убрал с лица мокрую прядь и взглянул на экран. Звонила Момо Яойорозу. Это оказалось достаточно неожиданно, чтобы он ответил сразу, не заставляя её ждать положенные для сохранения достоинства несколько секунд.

— Добрый вечер, де Ревель-сан, — произнесла Момо по-английски. Её голос звучал тише обычного. — Надеюсь, я не помешала?

Мишель посмотрел на полотенце, влажные волосы и оставленную на кровати пижаму.

— Только сушке волос, Яойорозу-сан. До вашего звонка она проходила без моего непосредственного участия.

На другом конце послышался короткий смешок.

— Тогда я постараюсь вас надолго не отвлекать. Я уже собиралась ложиться и вспомнила, что экзамен завтра. Хотела пожелать вам удачи.

Мишель на мгновение замолчал. Сообщение с тем же содержанием выглядело бы совершенно обыденно. Звонок же означал, что Момо решила сказать это лично, пусть даже через несколько километров и телефонную связь.

— Благодарю, Яойорозу-сан. Хотя полагаю, удача нужнее моим соперникам.

— Вам необязательно добавлять «-сан» при каждом обращении, — осторожно заметила она.

— Но вы добавляете его к моей фамилии.

— Это немного другое.

— Мне уже третий день объясняют, что всё в японском языке «немного другое», однако никто не способен установить точную границу этой разницы.

Момо вновь рассмеялась.

— Хорошо, де Ревель-сан. Тогда я не стану вас поправлять.

— Разумное решение, Яойорозу-сан.

— В таком случае пожелаю удачи вашим соперникам, — подыграла она. — А вам — получить достаточно сложное испытание, чтобы вы не успели заскучать.

Уголок его губ едва заметно приподнялся.

— Значительно лучше.

— Вы волнуетесь?

— Разумеется, нет.

Ответ прозвучал настолько быстро, что Момо не смогла скрыть ещё одного смешка.

— Я не сомневаюсь в ваших способностях, де Ревель-сан. Просто Юэй умеет удивлять. На моём экзамене по рекомендации тоже были моменты, к которым невозможно было подготовиться заранее.

— Значит, непрозрачность испытаний является осознанной частью образовательной философии, — сухо заключил он. — Я подозревал.

— Скорее они хотят увидеть, как человек действует, когда у него нет готового плана.

— У меня всегда есть план.

— Даже когда вы впервые оказались в японском торговом центре и случайно остановили ограбление?

— Особенно тогда.

Момо не стала напоминать, что в тот день он не знал ни расположения выходов, ни местных правил, а его переводчик перестал работать в самый неподходящий момент. Судя по ненадолго затянувшемуся молчанию, она лишь из вежливости оставила эти доводы при себе.

— В любом случае, — продолжила она, — постарайтесь завтра смотреть не только на то, что находится прямо перед вами. Юэй иногда оценивает больше, чем объявляет участникам.

Мишель нахмурился.

— Это знание с вашего экзамена?

— Нет, ничего конкретного я не знаю, — сразу уточнила Момо. — И формат общей практической части мне не сообщали. Просто такое впечатление сложилось у меня о школе.

— Скрытые критерии оценивания, — пробормотал он. — Прекрасно.

— Я хотела вас поддержать, де Ревель-сан.

— И у вас почти получилось, Яойорозу-сан. А вы после своего экзамена сразу успокоились, Яойорозу-сан? — спросил Мишель, усаживаясь на край кровати.

— Не совсем. По дороге домой придумала два решения получше. Потом ещё одно.

— И на следующий день они тоже казались лучше?

— Одно — уже нет, — с тихим смешком призналась она. — Вы тоже так делаете?

— Разумеется. Успешный результат ещё не означает, что всё сделано безупречно.

— Рада, что вы понимаете, де Ревель-сан.

Из трубки донёсся приглушённый зевок, который Момо попыталась скрыть за поспешным вдохом.

— Вам следует ложиться, — заметил Мишель.

— Вообще-то я позвонила, чтобы сказать это вам.

— Я только что вышел из душа и собираюсь спать. Следовательно, в данном вопросе я проявляю больше благоразумия.

— Тогда не стану мешать, — сдалась она. — Спокойной ночи, де Ревель-сан. И всё-таки удачи завтра.

На этот раз он не стал спорить.

— Спокойной ночи, Яойорозу-сан. И… спасибо, что позвонили.

После звонка Мишель отложил телефон и вновь принялся вытирать волосы. Приятно было поговорить с человеком, которому не требовалось объяснять разницу между «получилось» и «можно было лучше». Он вспомнил, как Момо призналась, что одно из придуманных задним числом решений уже наутро перестало казаться удачным, и невольно усмехнулся. С ним такое тоже случалось. Просто обычно он не считал нужным об этом рассказывать.

Завтра следовало написать ей, как всё прошло. Ограничиваться коротким «всё в порядке» после её звонка было бы невежливо, да и Яойорозу-сан наверняка заинтересуют сами задания. С ней, пожалуй, можно будет обсудить даже собственные ошибки — если экзамен вообще предоставит возможность их совершить. Удовлетворённый этой оговоркой, Мишель поставил телефон на зарядку и наконец принялся готовиться ко сну.

***

На следующее утро Мишель поднялся заранее, проверил время и документы, после чего привёл себя в минимально приемлемый для официального появления вид. Тёмно-синий костюм и бордовый жилет сидели безупречно, белая рубашка не образовывала лишних складок, волосы были зачёсаны, а в портфеле лежали документы и сменная одежда.

Официальный костюм надет, пальто запахнуто, портфель в руке — можно было отправляться покорять подиум.

По дороге к главному входу Мишель продолжал перебирать возможные варианты испытания. Если Юэй собиралась проверять грубую силу, кандидатам могли предоставить неподвижные или движущиеся цели. Для оценки скорости и владения причудой больше подошла бы полоса препятствий. Если же Незу интересовало поведение в непредвиденной ситуации, следовало ожидать симуляции аварии или нападения. Существовала также неприятная вероятность, что школа совместила всё сразу.

От дальнейших размышлений его отвлёк шаркающий звук. Шедший впереди зеленоволосый юноша зацепился ногой за совершенно ровную плитку и начал падать лицом вперёд. Мишель уже дёрнул свободной рукой, собираясь остановить его психокинезом, но стоявшая рядом девушка оказалась быстрее. Она коснулась спины юноши кончиками пальцев, и тот внезапно лишился веса, застыв над землёй. Девушка помогла ему выпрямиться, соединила пальцы и вернула на плитку.

— Простите, что применила причуду без разрешения, — перевёл «Hermès-12». — Но упасть прямо перед экзаменом было бы плохой приметой, правда?

Она спросила, волнуется ли он, пожелала удачи им обоим и поспешила к зданию. Зеленоволосый юноша остался на месте с пунцовым лицом и таким потрясённым выражением, словно краткий разговор с девушкой уже оказался сложнее предстоящего экзамена.

Мишель посмотрел сначала на него, затем на идеально ровную дорожку. Реакция девушки заслуживала одобрения. Координация спасённого ею кандидата — значительно меньше. До этой минуты Мишель оценивал вероятность своего поступления почти в сто процентов. Теперь, вопреки всем законам математики, она стала несколько выше.

Он поправил портфель и со спокойной душой прошёл через ворота Юэй.

***

Однако, когда на сцену вышел ведущий, Мишель пожалел, что вообще пришёл сюда. Им оказался Сущий Мик.

Голова отозвалась болью ещё до того, как преподаватель успел открыть рот. Затем по аудитории прокатилось оглушительное приветствие, Ямада потребовал от поступающих ответного крика и в награду получил почти полную тишину. Мишель счёл это редким проявлением коллективного благоразумия. Сущий Мик, ничуть не смутившись, объявил собравшихся превосходной публикой и перешёл к объяснению. «Hermès-12» исправно переводил его слова, однако совершенно не мог защитить владельца от оригинальной громкости.

Практическая часть оказалась почти оскорбительно простой. Поступающих распределили между несколькими испытательными полигонами, воспроизводившими городскую застройку. За десять минут им предстояло при помощи причуд обезвредить как можно больше механических противников. На экране появились три разновидности роботов, оценённые в один, два и три балла в зависимости от сложности. Нападение на других кандидатов запрещалось и вело к немедленной дисквалификации.

Мишель внимательно осмотрел проекции машин. Металлические противники. Замкнутое пространство. Никаких ограничений на способ обезвреживания, кроме запрета мешать остальным. Составители экзамена словно специально подобрали условия, в которых психокинез получал почти неприличное преимущество.

И всё же система выглядела слишком прямолинейной. Если Юэй действительно оценивала кандидатов лишь по числу разбитых машин, геройская школа отбирала не будущих спасателей, а одарённых специалистов по сносу зданий. Следовательно, либо Незу упустил очевидный недостаток, либо поступающим сообщили не все критерии. Первую возможность Мишель счёл крайне маловероятной.

В этот момент с одного из центральных рядов поднялась рука. Высокий юноша в прямоугольных очках встал с такой прямой спиной, будто его вызвали для доклада перед военной комиссией. Он указал на раздаточные материалы и сообщил, что в них обозначены четыре типа противников, тогда как ведущий назвал только три. Если это ошибка со стороны лучшей геройской школы Японии, добавил он, подобная небрежность недопустима.

Мишель тоже заметил четвёртый силуэт, но предпочёл дождаться окончания объяснения. Наблюдательность юноши заслуживала одобрения. Решение обвинить принимающую сторону в позорной ошибке прежде, чем предоставить ей возможность ответить, — значительно меньше.

Не удовлетворившись вопросом, обладатель очков развернулся и указал на кого-то в соседнем ряду.

— А вы, с растрёпанными волосами! Вы всё это время бормочете и мешаете окружающим. Если пришли сюда ради развлечения, покиньте аудиторию!

Мишель проследил за направлением его руки и узнал зеленоволосого кандидата, едва не познакомившегося у ворот с тротуаром. Тот действительно что-то непрерывно шептал, поглядывая то на экран, то на собственные записи. После замечания юноша судорожно зажал рот ладонями и сжался на сиденье.

За неполный час он успел споткнуться на ровном месте, не суметь ответить заговорившей с ним девушке и получить публичный выговор. Последовательность начинала приобретать тревожную устойчивость.

В сущности, юноша в очках был прав: бормотание отвлекало. Однако справедливое замечание он выразил с деликатностью кавалерийской атаки. Мишель мысленно отнёс его к категории людей серьёзных, внимательных и совершенно не способных оставить чужой недостаток без официального уведомления.

Сущий Мик поблагодарил кандидата за вопрос и наконец объяснил назначение четвёртой машины. Нулевой робот не приносил баллов и служил подвижным препятствием. Уничтожить его было возможно, но бессмысленно, поэтому поступающим рекомендовали уклоняться от встречи.

Такое дополнение понравилось Мишелю значительно больше. Нулевая цель проверяла не силу, а способность отличить средство достижения результата от бесполезной демонстрации. Кто-нибудь непременно бросится на огромную машину лишь затем, чтобы доказать возможность её победить, растратит время и проиграет экзамен.

Главное было не оказаться этим человеком.

Завершая инструктаж, Сущий Мик неожиданно вспомнил Наполеона и приписал ему изречение о герое, преодолевающем жизненные невзгоды. Мишель мысленно отметил, что источник цитаты следовало бы проверить, однако преподаватель уже выкрикнул школьный девиз:

— ПЛЮС УЛЬТРА!

Аудитория содрогнулась вместе с креслами.

Мишель закрыл памятку и поднялся. Формат экзамена благоприятствовал его причуде, правила были понятны, а из двух замеченных кандидатов один оказался чрезмерно педантичным, второй — чрезмерно нервным. Беспокойство окончательно уступило место спокойному профессиональному интересу.

Оставалось лишь переодеться и продемонстрировать Юэй, насколько удачно она составила испытание лично для него.

***

Переоделся Мишель исключительно из практических соображений. Если Юэй собиралась заставить его десять минут носиться между роботами, делать это в хорошем костюме и дорогом пальто было бы непростительным расточительством. Поэтому к боевому полигону D он вышел в тёмном спортивном костюме, лёгких кроссовках и с убранными назад волосами.

За высокими металлическими воротами начинался искусственный городской квартал: несколько улиц, перекрёстки, многоэтажные здания и узкие переулки. Масштаб сооружений впечатлял значительно больше собравшейся перед входом толпы вчерашних школьников.

Из общей массы Мишель выделил лишь троих.

Сереброволосый юноша с острыми зубами размахивал руками, приседал и с такой громкостью подбадривал самого себя, будто собирался не сдавать экзамен, а в одиночку штурмовать укреплённую позицию. Неподалёку высокая девушка с собранными в хвост каштановыми волосами переходила от одного нервничающего кандидата к другому, успокаивала их и советовала не бросаться вперёд бездумно. Намерение выглядело благородным, но совершенно излишним. По мнению Мишеля, человек, нуждавшийся в моральной поддержке ещё до начала испытания, выбрал для себя не самое подходящее направление обучения.

Третья девушка стояла немного в стороне. Вместо волос её голову покрывали длинные зелёные лозы, а сложенные перед грудью ладони и тихий шёпот не оставляли сомнений в том, что она молилась. Подобная серьёзность вызвала у Мишеля уважение: вера, по крайней мере, давала ей более надёжную опору, чем бессмысленные прыжки и ободряющие речи. Впрочем, христианка с живыми лозами вместо волос всё равно оставалась весьма необычным зрелищем.

Остальные кандидаты переминались с ноги на ногу, растягивали мышцы или напряжённо всматривались в закрытые ворота. Кто-то пытался разглядеть роботов между створками, кто-то в последний раз проверял экипировку. Большинство явно ожидало сигнала или обратного отсчёта.

Юноша, которого успокаивала каштановолосая девушка, наконец перестал теребить рукав и выпрямился.

— Вы намерены опекать здесь каждого? — осведомился Мишель.

Она дождалась перевода «Hermès-12» и повернулась к нему.

— Кому понадобится. Мы ведь всё равно ждём.

— Им предстоит стать героями. Умение справляться с собой желательно приобрести до поступления.

— Он волнуется перед экзаменом. Может, с роботами у него получится лучше, — ответила девушка, кивнув на юношу.

— Если перед каждым ему не потребуется ободряющая речь.

Девушка посмотрела на Мишеля чуть внимательнее.

— Тогда пусть сначала попробует. Я же не собираюсь сдавать за него экзамен.

Она отступила, освобождая проход, и принялась разминать пальцы. Продолжать спор ей, очевидно, не хотелось. Мишель тоже повернулся к воротам. Сама девушка держалась собранно и рассуждала вполне здраво. Тем удивительнее была её готовность заниматься чужим волнением.

Из динамиков раздался голос Сущего Мика:

— ЛАДНО, НАЧАЛИ!

Несколько мгновений никто не двигался.

— ЧЕГО ВСТАЛИ?! В НАСТОЯЩЕМ БОЮ НИКТО НЕ ВЕДЁТ ОБРАТНЫЙ ОТСЧЁТ! БЕГОМ, СЛУШАТЕЛИ! ЖРЕБИЙ УЖЕ БРОШЕН!

Створки ворот начали расходиться. Толпа качнулась вперёд, но Мишель уже действовал. Под его подошвами вспыхнуло синее свечение, уплотнившееся в две психокинетические опоры. Он оттолкнулся от земли и поднялся над головами остальных кандидатов, одним плавным ускорением пролетев над передними рядами.

Снизу послышались удивлённые возгласы. Кто-то остановился, провожая его взглядом, кто-то выругался и попытался ускориться. Мишель не обращал на них внимания. Пока остальные только набирали скорость, он уже пересёк ворота и оказался над первой улицей полигона.

Одноочковый робот выехал из-за угла ближайшего здания. Низкая машина повернула корпус, навела на него манипуляторы и издала механическое предупреждение.

Бесполезнейший мусор. Впрочем, широкая броневая пластина на одной из его рук могла пригодиться.

Мишель развёл ладони. Синее свечение проникло в сочленения корпуса, охватило внутреннюю раму и рывком разошлось в противоположные стороны. Робота разорвало изнутри: крепления лопнули, манипуляторы отлетели, а корпус с металлическим грохотом рассыпался по асфальту. Нужную пластину Мишель остановил в воздухе, развернул горизонтально и опустил перед собой. Перешагнув на неё с психокинетической опоры, он направил импровизированную платформу дальше по улице.

— ВОТ ЭТО ПО-МУЖСКИ! — восхищённо проревел кто-то позади.

Мишель не обернулся. Подхваченная голубым свечением пластина набирала скорость, унося его вглубь полигона.

Последующее превратилось в настоящую симфонию разрушения, в которой Мишель являлся главным дирижёром. Два двухочковых робота выехали на перекрёсток с противоположных сторон. Мишель охватил их корпуса психокинетическими оболочками, резко ускорил навстречу друг другу и столкнул лоб в лоб. Металл смялся, колёса оторвались от осей, а сигнальные огни погасли почти одновременно.

Пять очков с учётом первой машины.

Следом показалась пара трёхочковых противников. Один успел поднять тяжёлый манипулятор, прежде чем Мишель развернул его корпус поперёк улицы и использовал как таран против второго. Обе машины врезались в стену, сцепившись искорёженными рамами.

Одиннадцать.

На узком участке впереди скопились ещё пять роботов: два одноочковых, два двухочковых и один трёхочковый. Разбирать их по отдельности Мишель не собирался. Он вытянул руку, дождался, когда все машины окажутся в одном секторе, и выпустил широкую направленную волну. Синее поле прокатилось вдоль улицы, подхватило всю группу и впечатало её в глухой фасад. Первым разрушился трёхочковый, следом под общей массой смялись остальные.

Двадцать очков.

В следующих кварталах Мишель уничтожил ещё одноочковую и двухочковую машины, а затем сорвал с земли трёхочкового робота и направил его в двух собратьев. Управляемый снаряд последовательно проломил первый корпус, опрокинул второй и окончательно развалился сам. Ещё двенадцать.

Тридцать два боевых очка.

Мишель не просто уничтожал всё, что попадало в поле зрения. Перед каждым ударом он проверял пространство за целью, менял направление столкновения, если поблизости оказывались другие кандидаты, и удерживал образовавшиеся обломки одной общей оболочкой, пока не мог сбросить их к стенам. Роботов он никогда не направлял через толпу, а перекрывая улицу искорёженными корпусами, неизменно оставлял свободным хотя бы один проход.

Намеренно вредить окружающим было не только недостойно, но и запрещено правилами. Однако помогать им без прямой необходимости Мишель тоже не собирался. Рядом находились кандидаты на геройский курс Юэй. Если они не могли самостоятельно справиться с несколькими учебными машинами, вмешательство лишь мешало школе установить этот прискорбный факт.

«Я не мешал им проходить собственный экзамен. Это уже больше, чем можно сказать о большинстве присутствующих», — сформулировал Мишель и остался вполне доволен этим выводом.

Остальные заметные кандидаты также не теряли времени. Сереброволосый юноша полностью покрылся металлом и принялся пробивать роботов собственным телом. Он не уклонялся от ударов, врезался в машины плечом и с восторгом встречал каждую возможность проверить прочность металлического лба о металлический корпус.

Девушка, успокаивавшая участников перед стартом, увеличивала кисти до невероятных размеров. Одним ударом она могла смять одноочкового робота, а захватив корпус пальцами — швырнуть его в сторону. Однако значительную часть времени она тратила на окружающих: вытаскивала замешкавшихся кандидатов из-под обломков, предупреждала об атаках и огромной ладонью заслоняла тех, кто не успевал отойти.

Лозы молившейся девушки разошлись по улице зелёной сетью. Они обвивали колёса и суставы машин, проникали между броневыми пластинами и одновременно оттаскивали людей с опасных участков. Сама она почти не двигалась с места, лишь складывала и разводила ладони, тихо прося прощения за причиняемое роботам насилие.

Почти незаметно между ними перемещался ещё один светловолосый кандидат. В начале испытания он мимоходом коснулся плеча сереброволосого юноши, а через несколько секунд его собственная рука покрылась знакомым металлическим блеском. Разбив ближайшего робота, он снова затерялся среди участников, внимательно присматриваясь уже к другим причудам.

***

В комнате наблюдения царил полумрак. Стены занимали десятки экранов, показывавших улицы всех испытательных полигонов с камер, установленных на зданиях и роботах. Боевые баллы начислялись автоматически после отключения машины, тогда как поступки кандидатов оценивали преподаватели. Возле каждого номера располагалась отдельная строка для очков спасения.

На одном из центральных мониторов Мишель летел над улицей на вырванной бронепластине. В углу изображения обновились показатели:

БОЕВЫЕ ОЧКИ: 32

ОЧКИ СПАСЕНИЯ: 0

— Тридцать два менее чем за десять минут, — заметил Незу. — И пока ни одного прямого попадания по нему.

Влад Кинг стоял перед экраном, скрестив руки на груди. В выражении его лица смешивались профессиональная сосредоточенность и плохо скрываемое удовлетворение.

— Он ещё даже не начал уставать. Посмотрите, как использует корпуса. Каждый уничтоженный робот становится оружием или платформой для следующей атаки.

— Ноль очков спасения, — напомнил Незу.

Уголки губ Влада слегка опустились.

— Я вижу.

На соседнем экране девушка с увеличенными кистями вытащила кандидата из-под рухнувшей вывески. Один из преподавателей отметил эпизод, и возле её номера появились новые баллы. Ещё дальше лозы подхватили падавшего с лестницы юношу прежде, чем он ударился о землю.

Мишель тем временем изменил траекторию очередного робота, чтобы тот не пересёк путь другим участникам, после чего отправил его в пустую витрину.

— Он следит за окружающими, — сказал Влад Кинг. — Ни одного человека не задел, не перекрыл безопасные проходы и трижды удерживал собственные обломки.

— За то, что кандидат не создаёт опасности своими действиями, спасательные баллы не начисляются, — спокойно ответил Незу. — Это ожидаемый уровень контроля, а не героический поступок.

Влад недовольно выдохнул через нос. На одном из экранов Мишель пролетел над кандидатом, безуспешно пытавшимся перевернуться после падения. Де Ревель посмотрел вниз, убедился, что непосредственной угрозы нет, и продолжил движение.

— Он мог помочь, не потеряв и нескольких секунд, — признал Влад.

— Мог, — согласился Незу. — Но решил, что это не его задача.

Несколько мгновений они молча наблюдали, как счётчик боевых очков Мишеля готовится обновиться после очередного столкновения.

— Этому можно научить, — наконец произнёс Влад Кинг. — А подобной мощности, пространственному контролю и хладнокровию научить значительно труднее. Моему классу достаётся исключительный ученик.

Гордость окончательно взяла верх над огорчением.

Незу перевёл взгляд с Влада на экран.

— Если он пройдёт испытание до конца.

— В его результате вы ещё сомневаетесь?

— В боевом результате — нисколько. Меня интересует другое: что месье де Ревель сделает, когда продолжение экзамена впервые потребует от него выбрать между новыми очками и чужой безопасностью.

На экране Мишель направил бронепластину к следующему перекрёстку.

— Это, — добавил Незу, — мы скоро узнаем.

***

На следующем перекрёстке трёхочковый робот показался из облака кирпичной пыли. Мишель наметил глухую стену за ним и поднял ладонь. Именно в этот момент из переулка выскочил другой кандидат, оказавшись на предполагаемой траектории обломков. Разумеется. Из всей улицы он выбрал именно это место. Широкий импульс пришлось отменить. Сквозь пыль проступали очертания корпуса, но расположение суставов угадывалось плохо. Искать крепления наугад Мишель не собирался. Вместо этого он увёл пластину вдоль фасада, набрал высоту и зашёл сбоку.

«Исогаба маварэ».

Момо наверняка одобрила бы этот обход. Сам Мишель предпочитал называть его выбором позиции.

Робот развернулся следом, с запозданием поднимая манипуляторы. Отсюда плечевой шарнир был виден полностью, а за машиной оставалась пустая полоса асфальта. Синее свечение сомкнулось вокруг крепления. Мишель повернул кисть, выломал манипулятор и вдавил его в раскрывшийся корпус. Металл смялся с коротким хрустом, индикатор погас. Оторвавшуюся броневую панель он отвёл к стене.

Тридцать пять.

Ещё три трёхочковых, четыре двухочковых и шесть одноочковых машин довели счёт до пятидесяти восьми. Лёгкая тяжесть в висках пока даже не заслуживала определения «усталость».

Всё изменилось, когда по полигону разошёлся грохот.

Сначала задрожала бронепластина под ногами Мишеля. Затем между зданиями поднялось облако пыли, и над крышами показалась огромная механическая голова. Нулевой робот шагнул на улицу, заслонив собой значительную часть неба. Его ступни занимали почти всю проезжую часть, плечи возвышались над домами, а каждый шаг отдавался в стенах и асфальте.

Пожалуй, де Ревель несколько недооценил размеры пустышки.

Однако её величина ничего не меняла. Ноль очков оставался нулём вне зависимости от того, насколько внушительно выглядел их источник. Тратить силы на уничтожение машины, не приносившей никакой выгоды, было бы исключительно дорогой формой самолюбования. Зато заслуживали внимания роботы, которых остальные кандидаты бросали ради спасения.

Появление гиганта мгновенно разрушило остатки порядка. Участники хлынули к удалённым улицам, сталкиваясь на перекрёстках и мешая друг другу. Кто-то перепрыгивал через оставленные машины, кто-то пытался прорваться по тротуарам, а наиболее медленные прижимались к стенам, пропуская толпу. Обычные роботы продолжали действовать: разворачивались вслед за убегавшими кандидатами, перекрывали переулки и выбирались из-под обломков.

Мишель направил бронепластину поперёк общего потока. Первого брошенного одноочкового робота он сдавил сверху, сложив корпус почти пополам.

Пятьдесят девять.

Две двухочковые машины застряли в узком переулке, пытаясь одновременно развернуться. Мишель столкнул их боковыми панелями, а затем единым импульсом впечатал в стену.

Шестьдесят три.

Чуть дальше два трёхочковых робота выехали на безлюдный перекрёсток. Их сенсоры ещё искали цели, когда Мишель охватил корпуса общей оболочкой, поднял обе машины над дорогой и швырнул друг в друга. Убедившись, что сигнальные огни погасли, он сбросил обломки на пустую обочину.

Шестьдесят девять.

Третьего робота того же класса Мишель опрокинул встречным импульсом и вырвал один из приводов. Машина рухнула на спину, дёрнула уцелевшим манипулятором и замерла. Баллы не прибавились, но робот выглядел неспособным самостоятельно подняться. Поблизости оставались более доступные цели, поэтому Мишель счёл его обездвиженным и полетел дальше.

Светловолосый кандидат, до этого державшийся на краю основных столкновений, воспользовался суматохой иначе. Вместо того чтобы бежать вместе со всеми, он свернул к повреждённой машине. Непогасший индикатор обещал три очка за один удачный удар. Юноша обошёл неподвижный манипулятор и нагнулся за тяжёлым обломком у бордюра, оставив робота за спиной.

Уцелевший привод дёрнулся. Машина упёрлась одной рукой в асфальт, приподняла корпус и выбросила вторую в сторону кандидата. Мишель заметил движение краем глаза и резко развернул кисть. Синее поле остановило манипулятор на подлёте. Одновременно захват сомкнулся на куртке юноши и выдернул его из-под удара. Обломок выпал из рук спасённого. Взлетев к бронепластине, тот судорожно ухватился за протянутое запястье Мишеля. Платформа качнулась под добавившимся весом и тут же выровнялась. Пальцы незнакомца коснулись кожи там, где задрался рукав.

Через секунду оставленный на дороге обломок окутало голубое свечение. Мишель замер. Он этого не делал. На краткий миг возникло неприятное подозрение, что при рывке он зацепил полем лишнюю цель. Но собственные захваты оставались послушны: пластина держала обоих, металлическая рука не могла сдвинуться. Обломок же поднимался совершенно независимо от его воли. Слишком резко.

Металл взлетел выше нужного, перевалился через ребро и начал вращаться. Незнакомец стиснул зубы, опустил свободную ладонь и неловким движением вернул его на линию удара. Голубая оболочка дрожала, неравномерно охватывая края. На простейшее перемещение уходило нелепо много усилий. Мишель уже видел, где следовало ослабить нажим и как довернуть обломок. Вместо этого юноша коротко взмахнул рукой, и металл сорвался к роботу, наискось войдя в раскрытый корпус. Что-то хрустнуло, брызнули искры. Индикатор погас. Три очка достались нанесшему последний удар.

Мишель перевёл взгляд с уничтоженной машины на пальцы, всё ещё обхватывавшие его запястье. Прикосновение. Знакомое свечение. Воздействие, которым управлял другой человек. Копирование. Спасённый разжал пальцы и осторожно выпрямился на краю пластины. Осторожность оказалась недолгой: убедившись, что робот больше не двигается, он улыбнулся с откровенным удовлетворением.

Мишель машинально одёрнул рукав. Свой первый неуправляемый рывок он помнил слишком хорошо. Как и упражнения, в которых следовало удерживать предмет ровно, останавливать точно у метки и не цеплять соседние цели. За нынешней лёгкостью стояли годы повторений. Психокинез был семейным наследием; умение обращаться с ним Мишель считал уже собственной заслугой. Незнакомцу хватило одного прикосновения.

Разумеется, ничего подобного его мастерству тот не приобрёл. Захват был груб, направление приходилось исправлять, а обломок до самого столкновения продолжал вращаться. На целой машине подобная небрежность вполне могла бы обернуться неудачей. Но корпус уже вскрыл Мишель. Именно он оставил сопернику задачу, для которой хватило столь примитивного обращения с его причудой.

— Благодарю за своевременную помощь, — произнёс юноша с довольной улыбкой. — И за предоставленное средство завершить начатое.

— Я ничего вам не предоставлял.

— Тем ценнее ваша щедрость.

Мишель посмотрел на него холоднее. Он мог бы перечислить каждую ошибку в этом жалком подобии психокинетического удара. Только трёх очков ему бы это не вернуло.

Копирование.

***

В комнате наблюдения запись произошедшего уже повторялась на отдельном экране. Один монитор показывал остановленный манипулятор, второй — рывок, которым Мишель вытащил кандидата из-под удара, третий — момент прикосновения к его запястью.

— Он отреагировал раньше, чем успел подумать, — заметил Незу.

— Именно так и должен реагировать герой, — ответил Влад Кинг, не скрывая удовлетворения.

Один из преподавателей коснулся панели оценки. Возле номера Мишеля появилась первая отметка в прежде пустовавшей строке.

БОЕВЫЕ ОЧКИ: 69

ОЧКИ СПАСЕНИЯ: 5

Влад посмотрел на соседний показатель, где светловолосому кандидату только что начислили три боевых очка.

— И первым человеком, которого он спас, оказался тот, кто немедленно присвоил себе результат его атаки.

— Спасаемые редко обязаны быть удобными, — невозмутимо заметил Незу.

***

Мишель скорчил недовольное лицо, но не успел никак ответить, когда над полигоном прогремел усиленный динамиками голос Сущего Мика:

— ВРЕМЯ ВЫШЛО! ЭКЗАМЕН ОКОНЧЕН! ПРЕКРАЩАЕМ БОЙ, БУДУЩИЕ СУПЕРЗВЁЗДЫ!

Уцелевшие роботы замерли посреди движения. Трёхочковый, которого только что добил светловолосый кандидат, с протяжным скрежетом завалился набок, а в отдалении застыл занесший ногу гигант. Несколько долгих секунд полигон ещё гудел от оседающих обломков, сигналов повреждённых машин и взволнованных голосов поступающих, после чего напряжение наконец начало спадать.

Мишель плавно опустил удерживаемую пластину на асфальт и посмотрел на своего невольного спасённого так, словно всерьёз проверял, возможно ли испепелить человека одним взглядом. Тот нисколько не смутился. Напротив, одёрнул помятую одежду, бросил взгляд на поверженного робота и с самодовольной улыбкой направился к выходу. Проходя мимо Мишеля, он даже слегка склонил голову — то ли в знак благодарности, то ли поздравляя самого себя с удачно провернутой уловкой.

Мишель проводил его взглядом. Он ещё не знал имени этого человека, но уже подозревал, что оно будет раздражать его одним своим звучанием.

Вскоре на полигон вышел персонал Юэй. Медицинские работники принялись осматривать участников, уводить пострадавших и проверять, не осталось ли кого-нибудь под обломками. Девушка с большими ладонями немедленно присоединилась к ним, помогая поднять бетонную плиту и одновременно расспрашивая окружающих о травмах. Мишель отметил это без особого удивления: похоже, она просто не умела видеть растерянных людей и не вмешиваться.

Остальные поступающие постепенно потянулись к выходу, на ходу сравнивая результаты.

— Сорок девять! — громогласно объявил сереброволосый парень, совершенно не заботясь о том, спрашивал ли кто-нибудь. — А если бы времени хватило, я бы ещё и здоровяка попробовал свалить! Вот это была бы настоящая битва!

— За него не давали очков, — напомнила девушка с большими ладонями.

— В том и смысл! Сделать это просто потому, что можешь!

— Гордыня ослепляет человека перед лицом опасности, — строго произнесла девушка с лозами вместо волос. Сложив ладони, она добавила: — Возблагодарим же Небеса за то, что подобная возможность тебе не представилась.

— Эй, это сейчас было наставление или оскорбление?

Мишель прошёл мимо них, не вмешиваясь. Кто-то жаловался на внезапное появление гиганта, кто-то пытался восстановить по памяти собственный счёт, а несколько участников вполголоса обсуждали «летающего иностранца», который превратил половину поля в свалку металлического лома. Один особенно возмущённый кандидат утверждал, что у него буквально вырвали робота из-под носа. Мишель счёл благоразумным не уточнять, что таких кандидатов было не меньше семи.

Сам он насчитал шестьдесят девять очков. Более чем достаточно.

***

В комнате наблюдения преподаватели просматривали последние записи и подтверждали выставленные оценки. На одних экранах медицинские команды уже оказывали помощь, на других судьи отмечали случаи, когда поступающие прикрывали товарищей, расчищали пути отхода или вытаскивали людей из-под обломков.

Полночь остановилась возле монитора полигона D как раз в тот момент, когда запись вновь показала, как Мишель перехватывает руку робота и выдёргивает светловолосого кандидата из-под удара.

— А наш юный француз всё-таки оказался настоящим джентльменом, — с довольной улыбкой заметила она. — Спас соперника, а затем ещё и позволил ему воспользоваться своей причудой.

— Он ничего ему не позволял, — отрезал Влад Кинг, качая головой с ухмылкой. — Посмотри на его лицо, он его прибить был готов.

Запись сменилась кадром, на котором Мишель провожал спасённого испепеляющим взглядом.

— Галантность не обязана сопровождаться хорошим настроением.

— Он вытащил его за воротник.

— Зато быстро и надёжно.

Влад тяжело вздохнул.

— Это был рефлекс. Полезный, правильный, но всё ещё рефлекс. До осознанной работы с людьми ему далеко.

— Потому он и поступает в школу, Влад, — напомнил Незу, просматривая итоговую строку. — Если бы все прибывали сюда законченными героями, нам пришлось бы искать другую работу.

На экране рядом с именем Мишеля де Ревеля окончательно закрепились цифры:

Боевые очки: 69. Очки спасения: 5.

— С силой и контролем у него полный порядок, — всё же не без гордости произнёс Влад. — Остальному научим.

— Несомненно, — согласился Незу. — Вопрос лишь в том, насколько ему понравится сам процесс.

***

Через некоторое время Мишель вновь облачился в костюм, запахнул пальто и забрал портфель. У главного выхода он ещё раз увидел впереди светловолосого кандидата. Тот словно почувствовал его взгляд, обернулся и на прощание лениво поднял ладонь, сохраняя ту же невыносимо довольную улыбку.

Мишель прищурился, но отвечать не стал.

Он ещё успеет выяснить, как зовут человека, который украл у него робота, прикоснулся без разрешения и имел наглость выставить всё это дружеским сотрудничеством.

Знакомый автомобиль ожидал за воротами академии. Рядом с ним стояли Селестен и месье Бонне. Первый приветственно махнул рукой, второй, как всегда, сохранял безукоризненно ровную осанку и невозмутимое выражение лица. В их облике не было бы ничего необычного, если бы Селестен не прятал что-то за спиной, а из нагрудного кармана водителя не торчал кончик яркой бумажной дудки.

Мишель замедлил шаг.

— Даже не думайте.

Хлопушки сработали одновременно.

С двух сторон раздались резкие хлопки, и в воздух взметнулось облако разноцветного конфетти. Следом Селестен поднёс ко рту карнавальную дудку: свёрнутая бумажная трубочка с пронзительным гудением распрямилась в сторону Мишеля и тут же свернулась обратно. Месье Бонне проделал то же самое без малейшего изменения в лице, словно подача звукового сигнала входила в его служебные обязанности.

Конфетти остановилось в нескольких сантиметрах от дорогого пальто, окружённое слабым голубым свечением. Ни одна бумажка его не коснулась.

Мишель медленно оглядел встречающих.

— Я дал вам возможность одуматься.

— А мы дали тебе торжественную встречу, — объявил Селестен, выпуская дудку изо рта. — Все выполнили свои обязанности.

Мишель тяжко вздохнул и коротко повёл пальцами. Зависшее вокруг него конфетти собралось в плотный разноцветный комок и опустилось точно в раскрытые ладони ассистента.

— Вы это уберёте.

— Оно того стоило, — убеждённо заявил Селестен. — Ну и как всё прошло?

— Шестьдесят девять очков.

— Из скольких?

— Из достаточного количества.

— Значит, выражение лица связано не с экзаменом?

Мишель бросил взгляд назад, но светловолосый кандидат уже скрылся за воротами.

— Я встретил вора.

— Ещё одного? — оживился Селестен. — Япония удивительно богата на знакомства.

— Этот оказался значительно хитрее предыдущих.

— Вы обменялись контактами?

— Я спас его от робота, после чего он без разрешения скопировал мою причуду и присвоил себе три очка.

Селестен задумчиво кивнул.

— Для начала дружбы несколько необычно, но я не стану осуждать местные традиции.

— Мы не подружились.

— Конечно-конечно.

Месье Бонне своевременно открыл заднюю дверь автомобиля, прервав разговор прежде, чем Мишель успел объяснить ассистенту всю глубину его заблуждения. Де Ревель забрался в салон, поставил портфель рядом и демонстративно отвернулся к окну. Селестен сел с другой стороны, всё ещё держа в руках спрессованный комок конфетти и выглядя при этом совершенно довольным.

— Голова? — уже тише спросил Селестен, присмотревшись к Мишелю, и протянул приготовленную бутылку воды.

— Экзамен пережила. Ваши хлопушки — с трудом.

Мишель отмахнулся, но бутылку взял и сделал несколько глотков. Месье Бонне встретил его взгляд в зеркале.

— Обратная дорога пройдёт без музыкального сопровождения, месье.

Автомобиль плавно тронулся от ворот Юэй.

Мишель пришёл в академию, чтобы доказать своё право учиться на геройском факультете, и покидал её уверенным, что сделал это шестьюдесятью девятью очками. Он пока не подозревал, что преподаватели сочли самым важным совсем другой результат — пять баллов, которые Мишель не планировал получать и заработал раньше, чем успел решить, стоит ли спасать человека.

Глава 6. Гордость и гостеприимство

«Вот, например, если ты будешь приходить в четыре часа, я уже с трех часов почувствую себя счастливым» — Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц»

***

Неделя после вступительных экзаменов прошла… ну, сравнительно незапоминающе. После перелёта на другой конец света, знакомства с будущими преподавателями, ограбления магазина и уничтожения нескольких десятков роботов подобное затишье следовало считать благом. Мишель добросовестно пытался. Он занимался, тренировался, понемногу осваивал город и ожидал официальных результатов, которые Юэй почему-то требовалось готовить целую неделю. Сам он вполне справился с подсчётом ещё на полигоне.

Занятия японским продолжались ежедневно. Сущий Мик по-прежнему требовал отвечать полными предложениями, исправлял произношение и с таким воодушевлением встречал каждую правильно употреблённую конструкцию, что Мишель иногда жалел о собственных успехах.

Вечерами Мишель созванивался с домом. Изабелла требовала подробностей, перебивала уточняющими вопросами. Шарлотта интересовалась занятиями и тренировками, выслушивала уверения, что всё идёт прекрасно, после чего задавала ещё несколько вопросов. Николь, Лоренцо и Артур появлялись то по отдельности, то всей компанией. Во втором случае разговор быстро переставал подчиняться какой-либо последовательности, и Мишель обнаруживал, что за полчаса толком ничего не рассказал, зато успел поспорить с каждым.

С Момо всё складывалось иначе. Они периодически переписывались и несколько раз созванивались, причём первоначальный вопрос далеко не всегда оставался главной темой разговора. Уточнение о японском выражении могло привести к обсуждению учителей, затем — домашних занятий, а после Момо вдруг вспоминала какую-нибудь историю, которую Мишель уже дослушивал, устроившись поудобнее. Она умела внимательно слушать, не принимала каждое уверенное суждение за попытку произвести впечатление и иногда совершенно спокойно возражала там, где он меньше всего ожидал встретить сопротивление.

Последнее не всегда было приятно, но скучать с ней не приходилось.

И всё же назвать их отношения в полной мере дружескими он пока не мог. Слишком мало они знали друг друга за пределами нескольких разговоров. Он порой смягчал уже готовую колкость, поскольку не был уверен, услышит ли она в ней шутку; она иногда предваряла совершенно безобидное возражение таким осторожным извинением, что ему хотелось попросить её сразу переходить к сути. В их общении уже было достаточно тепла, но ещё оставалось слишком много старательности. Они оба старались быть хорошими собеседниками, вовремя задавать вопросы и не злоупотреблять чужим временем.

Когда одним утром Мишель открыл дверь квартиры и увидел не в меру довольную рожу Селестена, всё стало ясно без лишних слов. Ассистент стоял на пороге с плотным конвертом в руке и улыбался так широко, словно лично организовал успешное завершение экзамена. На бумаге виднелся знакомый знак Юэй.

Селестен успел только набрать воздух. Мишель протянул руку. Конверт окутало слабое синее свечение, он выскользнул из пальцев ассистента и перелетел к адресату. В следующую секунду дверь закрылась, а замок сухо щёлкнул.

— И тебе доброе утро! — донеслось снаружи.

Мишель оставил пожелание без ответа. Во-первых, не в меру довольная рожа Селестена рано утром портила ему настроение. Во-вторых, он не собирался предоставлять ассистенту возможность разглядывать собственное лицо в момент получения результатов. После хлопушек у школьных ворот следовало особенно тщательно ограничивать доступ этого человека к любым поводам для торжества.

Он прошёл в гостиную, устроился на диване и положил конверт перед собой. Несколько секунд рассматривал своё имя, напечатанное под знаком академии, затем подцепил край клапана. Бумага поддалась не сразу. Мишель нахмурился, осторожно разъединил склеенные края и вытащил сложенные листы. Следом из конверта выпал небольшой металлический диск. До столешницы тот не долетел: синее свечение подхватило его в нескольких сантиметрах от поверхности. Мишель повернул устройство, заметил углубление с тёмной линзой и опустил его перед собой. Раздался короткий сигнал. Над столиком вспыхнул свет, развернувшийся в прямоугольное изображение, и посреди гостиной появился директор Юэй.

Незу стоял перед камерой, аккуратно сложив лапы. В нижней части кадра виднелся край высокой подставки, на которую его, по всей видимости, поместили ради большей внушительности. Благодаря ей директор действительно возвышался над стоявшим рядом столом. Мишель счёл это весьма добросовестной попыткой.

— Здравствуйте, месье де Ревель, — произнёс Незу по-французски. — Благодарю за терпение. Проверка результатов завершена, и теперь я могу официально поздравить вас с успешным прохождением вступительных испытаний. Вы приняты на геройский факультет Юэй.

Мишель чуть выпрямился. Он ожидал именно этих слов, заранее знал, что услышит их, и всё же на несколько мгновений перестал обращать внимание на подставку. Пальцы разгладили край конверта, хотя тот совершенно не нуждался в подобной заботе.

— Теоретическая часть была успешно сдана вами ранее, — продолжал директор. — Что касается практического испытания, за уничтожение роботов вам начислено шестьдесят девять боевых баллов. Вы продемонстрировали высокий уровень владения причудой, хорошее пространственное мышление и способность сохранять контроль при изменении обстановки.

Рядом с Незу появились имя Мишеля и соответствующая строка. Он удовлетворённо кивнул. Проверка, занявшая у преподавателей неделю, наконец подтвердила точность его собственной арифметики.

— Кроме того, решением экзаменационного жюри вам присуждено пять спасательных баллов.

Под первой строкой возникла вторая. Мишель нахмурился.

— Каких ещё спасательных?

Запись продолжалась, не обнаруживая ни малейшего интереса к его вопросу.

— Во время инструктажа участникам сообщили стоимость условных противников. Однако уничтожение роботов являлось лишь одним из критериев оценки. Преподаватели также наблюдали за тем, как кандидаты замечают опасность для окружающих и оказывают помощь. Такие действия оценивались отдельно, членами жюри.

Мишель медленно откинулся на спинку дивана. Скрытые критерии. Разумеется. Момо предупреждала, что Юэй может оценивать больше, чем объявляет, однако между общим впечатлением о школе и дополнительной строкой в итоговом результате всё-таки существовала некоторая разница. Весь экзамен он рассчитывал время и силы, опираясь на неполный набор условий.

— Мы намеренно не рассказывали о спасательных баллах заранее, — пояснил Незу. — Нам важно увидеть, заметит ли кандидат человека, нуждающегося в помощи, когда его собственная задача требует внимания и времени. Возможность получить награду способна заметно повлиять на подобный выбор. А в работе героя заранее обещать её, к сожалению, некому.

Директор слегка развёл лапы. Мишель посмотрел на него с неодобрением, в котором постепенно появлялось неприятное предчувствие. За весь экзамен он помог одному человеку. Одному вполне определённому человеку.

Изображение рядом с Незу сменилось записью с полигона. Повреждённый робот приподнялся над асфальтом, выбросил манипулятор, и синее поле остановило удар. Светловолосый кандидат рывком взлетел к бронепластине. Даже с выбранного камерой расстояния было прекрасно видно, как он ухватился за запястье Мишеля.

— Пять баллов начислены вам за своевременное вмешательство и предотвращение травмы другого участника, — сообщил директор.

Мишель скривился. Ну конечно. Из всех поступков, которые преподаватели могли отдельно отметить, им приглянулся именно этот.

Он и без видеозаписи прекрасно помнил чужие пальцы на своей коже, внезапно поднявшийся обломок и неумелое, раздражающе знакомое свечение вокруг металла. За неделю неприятное впечатление ничуть не потускнело. Незнакомец воспользовался его помощью, скопировал его причуду, добил уже повреждённого им робота и получил три очка, после чего имел наглость улыбаться так, словно всё произошедшее являлось образцом удачного сотрудничества.

До сегодняшнего утра Мишель хотя бы мог считать эту версию событий исключительно чужой наглостью. Теперь выяснялось, что встреча действительно принесла пользу обоим.

— Следовало сразу поставить тебя на землю, — сообщил Мишель застывшему на записи кандидату.

На этом варианте он остановился с удовлетворением. Человек был бы спасён, запястье осталось бы неприкосновенным, а три очка не пришлось бы обсуждать вообще. Запись с полигона исчезла, уступив место итоговым показателям.

— Таким образом, ваш результат составляет семьдесят четыре балла, — продолжил Незу. — Боевой части достаточно, чтобы высоко оценить вашу подготовку. Спасательные баллы показывают нам ещё одну способность, которую мы рассчитываем развивать во время обучения: вовремя обратить внимание на человека, даже когда первоначальный план этого не предусматривал. Вы зачислены в класс 1-B. Вашим классным руководителем станет Влад Кинг. Убеждён, вам предстоит многому научиться друг у друга.

Это прозвучало несколько двусмысленно. Мишель ещё не решил, понравилась ли ему такая перспектива, когда Незу вновь улыбнулся.

— Поздравляю вас, месье де Ревель. Подготовка к поступлению завершена. Теперь мы будем рады помочь вам сделать следующий шаг. До встречи в Юэй.

Директор слегка поклонился, и изображение погасло. На столике остался небольшой диск, рядом лежали документы и аккуратно вскрытый конверт. Мишель ещё некоторое время сидел неподвижно. Затем взял письмо, нашёл подтверждение зачисления и перечитал его, уже без чужого голоса и сопровождающих пояснений. Он поступил. Можно было наконец позволить себе улыбнуться, не ограничиваясь едва заметным движением губ. Мишель так и сделал, откинувшись на спинку дивана с письмом в руке. Даже пять баллов, полученных при столь раздражающих обстоятельствах, не могли всерьёз испортить результат.

А Селестен совершенно правильно остался за дверью.

***

Первым делом следовало сообщить матери и сестре. Мишель позвонил Изабелле, однако решить оба вопроса удалось практически одновременно: едва на экране появилось её лицо, как рядом совершенно случайно оказалась Шарлотта. Судя по тому, насколько быстро она придвинула себе стул, случайность была тщательно подготовлена.

— Пришло? — спросила Изабелла, даже не поздоровавшись.

Мишель поднял письмо перед камерой.

— Геройский факультет. Класс 1-B. Семьдесят четыре балла.

Сестра расплылась в улыбке и тут же повернулась к матери, хотя та прекрасно всё слышала.

— Я же говорила! — Она вновь посмотрела в камеру. — Поздравляю, Мишель. Я, конечно, ни капли не сомневалась, но всё равно ужасно рада.

Она говорила без привычной насмешки, и от этого ответить оказалось несколько труднее. Мишель ограничился благодарным кивком, совершенно недостаточным для того, чтобы скрыть удовольствие. Шарлотта тем временем попросила поднести письмо поближе, внимательно прочитала подтверждение и наконец откинулась на спинку стула.

— Прекрасно, mon dròlle (с окситанского — мальчик мой). Хотя я до сих пор не понимаю, зачем тебе вообще предложили проходить общие вступительные испытания. У них уже были все необходимые документы и результаты подготовки.

— Я согласился сам, мама.

— Знаю, — в её голосе ещё оставалось раздражение, но смотрела она на него с нескрываемой нежностью. — И ты отлично справился. Я очень тобой горжусь.

Мишель опустил письмо и зачем-то поправил его край. Пока он подбирал ответ, Изабелла объявила, что такую новость нельзя сообщать каждому по отдельности, и принялась нажимать что-то на экране. Возразить он не успел: к разговору уже подключился Жозеф, расположившийся в своём медицинском кресле, следом появился Паскаль, а ещё через несколько секунд — тёмный прямоугольник с именем прадедушки Анри. Камера и звук у того были выключены, однако из разговора он не выходил.

Скорее всего семейный канцлер был чем-то чрезвычайно занят.

— Все слышали? — деловито уточнила Изабелла. — Мишеля приняли.

Пришлось ещё раз назвать факультет, класс и количество баллов. Паскаль одобрительно кивнул, ненадолго отложив лежавшие перед ним бумаги.

— Достойный результат. Поздравляю.

Жозеф некоторое время разглядывал Мишеля, затем чуть заметно улыбнулся чему-то своему.

— Хорошо, Мишель. Очень хорошо.

От него даже этих нескольких слов оказалось достаточно, чтобы захотелось сесть прямее. Анри продолжал присутствовать тёмным прямоугольником. Изабелла попыталась выяснить, слышит ли он остальных, подождала ответа и решила, что молчание можно считать согласием. Мишель собирался лишь коротко сообщить результаты, но теперь на экране одновременно говорили мать и сестра, Паскаль задавал вопрос о начале занятий, а Жозеф слушал с непривычно довольным выражением лица. Прерывать их почему-то совершенно не хотелось.

— Только посмотрите, — с нежностью заметила Шарлотта. — Улыбается наконец.

— Я и раньше улыбался.

— Конечно, — согласилась Изабелла. — Просто теперь мы тоже видим.

***

После обстоятельного семейного разговора, охватившего сразу несколько поколений, предстояло сообщить новость ещё кое-кому. Первой нормальной знакомой в этой стране, если выражаться без излишней дипломатии. Мишель нашёл в списке вызовов Момо Яойорозу и позвонил, пока очередной родственник не решил самостоятельно уточнить подробности поступления. К сожалению, их у него было слишком много.

— Доброе утро, де Ревель-сан!

— Доброе утро. Полагаю, теперь я могу официально сообщить, что осваиваю японский язык не напрасно. Меня приняли.

— Поздравляю! — Момо обрадовалась так непосредственно, что он невольно улыбнулся. — Вам сегодня пришли результаты?

— Только что. Семьдесят четыре балла. Шестьдесят девять боевых и ещё пять спасательных, о существовании которых мне сообщили уже после экзамена.

— Значит, они всё-таки оценивали помощь другим участникам.

— Ваше предположение подтвердилось. Хотя я предпочёл бы заранее располагать полным перечнем критериев.

— Думаю, об этом мы ещё успеем поспорить, — с улыбкой в голосе ответила Момо. — Кстати, я хотела предложить: может быть, встретимся за кофе? Мне хотелось бы поздравить вас лично. Мы ведь после того случая в магазине так больше и не виделись.

Мишель удобнее перехватил телефон. Приглашение прозвучало просто, без осторожных оговорок, и отвечать на него оказалось столь же легко.

— С удовольствием, Яойорозу-сан.

— Я знаю хорошее место. Там вкусный кофе и достаточно тихо, чтобы спокойно поговорить. Мне нравятся наши разговоры, но по телефону я всё время ловлю себя на мысли, что, возможно, отвлекаю вас от занятий.

— Если бы вы отвлекали меня от занятий, я бы вам сообщил.

— Тогда тем более стоит встретиться. Вам удобно сегодня?

Они довольно быстро выяснили, что после трёх оба свободны, и остановились на четырёх часах. Затем Момо уточнила, предпочитает ли он столик у окна или в глубине зала. Мишель поинтересовался, насколько людно там бывает в это время, и предложил всё-таки забронировать место. Момо согласилась: обычно необходимости в этом не возникало, но лучше было предусмотреть заранее.

— Я пришлю вам адрес и название, — продолжила она. — Вход со стороны небольшой улицы, его можно не сразу заметить. Отмечу на карте.

— Благодарю. Месье Бонне это пригодится.

— И меню, если хотите. У них хороший выбор десертов.

— Буду признателен.

— Тогда до четырёх, де Ревель-сан.

— До встречи, Яойорозу-сан.

Вскоре она прислала адрес, отметку входа и ссылку на меню. Последним пришло короткое сообщение: «Столик забронировала». Мишель подтвердил, что всё получил, и ещё раз посмотрел на время. Оставалось решить, что надеть. Этот вопрос он благоразумно оставил за пределами переговоров.

***

Мишель прибыл в половине четвёртого. Джентльмен не должен заставлять даму ждать, а потому время на дорогу он рассчитал с запасом, учитывавшим пробки, поиски нужного входа и ещё несколько затруднений, ни одно из которых не пожелало возникнуть. Месье Бонне безошибочно нашёл заведение, остановился неподалёку и сообщил о прибытии с той же невозмутимостью, с какой обычно объявлял любую другую очевидную вещь.

Выяснилось, что предусмотрительность обеспечила Мишелю полчаса совершенно свободного времени.

Выходить и стоять перед дверями всё это время он не собирался. Поэтому остался в машине, положил телефон рядом и принял вид человека, которому вполне приятно никуда не спешить. Месье Бонне негромко включил музыку. Из динамиков полился французский шансон, причём, судя по тому, как водитель узнавал мелодии с первых нот и иногда едва заметно шевелил губами, выбор не был случайной любезностью в адрес пассажира.

Японский месье Бонне, по всей видимости, оказался ценителем.

Мишель не возражал. Музыка была хорошей, салон — удобным, а часы продвигались вперёд с совершенно неприемлемой медлительностью. Однако, спустя двадцать минут от дальнейшего знакомства с музыкальными предпочтениями водителя его избавила сама Яойорозу-сан.

Без десяти четыре неподалёку остановился другой автомобиль. Мишель рассеянно проследил за ним взглядом, но, когда открылась задняя дверь, выпрямился. Момо тоже приехала заранее, хотя ограничилась вполне разумными десятью минутами. Она что-то сказала оставшемуся в машине водителю, слегка склонила голову и отступила от двери на тротуар.

У Мишеля перехватило дыхание. На этот раз пришлось честно признать: выражение, которое в книгах порой казалось ему несколько преувеличенным, весьма точно описывало происходящее.

На Момо было светлое шерстяное пальто, сквозь расстёгнутые полы которого виднелась молочно-белая блузка с аккуратным отложным воротником и небольшими перламутровыми пуговицами. Заправленная в тёмно-синюю юбку до колен, она мягко собиралась у манжет; широкие складки юбки чуть покачивались при движении. Тёмные сапоги на невысоком каблуке и небольшая сумочка дополняли наряд без единой случайной детали. Чёрные волосы Момо собрала в привычный высокий хвост, перевязанный узкой лентой, а у лица оставила свободную прядь. Когда она повернулась к вывеске, та скользнула вдоль щеки, и девушка привычным движением убрала её назад. Мишель заметил и это движение, и спокойный взгляд тёмных глаз, и то, как естественно она держалась прямо. Он наверняка сумел бы обстоятельно похвалить её вкус, однако сейчас все подходящие определения сводились к одному, удивительно простому: красивая.

Несколько секунд он просто смотрел на неё, затем спохватился и провёл ладонями по пальто, расправляя совершенно ровную ткань. Поправил манжету, забрал телефон и открыл дверь. Выбрался осторожно, следя, чтобы полы пальто не коснулись порога, после чего выпрямился и направился к ней навстречу.

Момо заметила его, вежливо улыбнулась и помахала свободной рукой.

— Привет, де Ревель-сан! Надеюсь, вы недолго ждали?

— Нет, всего лишь минут двадцать. И прежде чем вы что-нибудь скажете: приезжать заранее — часть кодекса джентльмена. — Мишель перевёл взгляд на дверь кафе. — Как думаете, на нас не рассердятся, если мы зайдём за десять минут до назначенного времени?

Момо хмыкнула, сохраняя прежнюю улыбку.

— Я очень надеюсь, что нет.

Мишель придержал перед ней дверь и вошёл следом. Внутри пахло кофе и свежей выпечкой; негромкая музыка почти терялась за разговорами посетителей. Момо обратилась к встретившей их сотруднице, назвала фамилию и время бронирования. Та проверила запись и с улыбкой указала в сторону зала. Судя по всему, их преждевременное появление не нанесло заведению существенного ущерба.

Прежде чем пройти дальше, они остановились у вешалки. Мишель помог Момо снять пальто, аккуратно устроил его на плечиках, затем снял собственное. Она поблагодарила его, поправила манжету блузки и подхватила сумочку. Сотрудница подождала, пока они закончат, после чего проводила их между столиками к окну.

Здесь было достаточно светло и чуть тише, чем у входа. Мишель отодвинул для Момо стул, дождался, когда она сядет, и занял место напротив.

Меню пригодились им главным образом для проверки того, что за несколько часов ассортимент не изменился. Мишель выбрал двойной эспрессо и миндальный тарт, Момо — чай и клубничное пирожное. Заказ он попытался сделать сам, по-японски. Официантка понимающе кивнула, затем задала вопрос, на который подготовленная фраза уже не распространялась.

— Она спрашивает, принести кофе вместе с десертом или после, — подсказала Момо.

— Вместе, пожалуйста.

Последнее он произнёс с такой осторожностью, словно от ответа зависело нечто большее, чем порядок подачи. Когда официантка отошла, Момо одобрительно кивнула:

— Произношение стало заметно лучше.

— Ямада-сэнсэй будет счастлив. Хотя ему для этого обычно достаточно любого повода.

Она рассмеялась и отложила меню.

— А теперь расскажите про экзамен. По телефону вы упомянули, что результат вас устраивает, но обстоятельства получения некоторых баллов — не вполне.

Мишель охотно объяснил обстоятельства. Роботу и самому спасению досталось несколько предложений; чужой улыбке, прикосновению к запястью и бесцеремонному использованию психокинеза — значительно больше. Момо слушала внимательно, лишь однажды уточнив, каким образом на платформе разместились двое. Закончил он словами о трёх присвоенных очках.

— Подождите. Индикатор на роботе ещё горел?

— Да, но машина была обездвижена.

— А потом всё-таки атаковала. Значит, вы поспешили считать её безопасной.

Мишель замолчал. Момо произнесла это без торжества, с той же деловитостью, с какой уточняла время встречи.

— Я рассказываю о человеке, который воспользовался моей причудой без разрешения.

— Это было невежливо, — сразу согласилась она. — Я бы тоже рассердилась. Но робот оставался действующей целью. По объявленным правилам последний удар действительно принадлежал ему.

— Прекрасно. Вы уже нашли ему оправдание.

— Только трём баллам. Благодарить вас он мог бы и иначе.

Мишель посмотрел на неё внимательнее. Удобнее было бы спорить с человеком, который либо полностью его поддерживал, либо целиком вставал на сторону наглеца. Яойорозу-сан аккуратно разделила два вопроса и, судя по спокойному выражению лица, не видела причин смешивать их ради его удовольствия.

— В следующий раз я проверю индикатор, — наконец признал он. — И сохранность собственных рукавов.

— С первым я согласна.

Принесённый заказ избавил его от необходимости немедленно защищать второй пункт. Момо поблагодарила официантку, придвинула чашку и с явным удовольствием оглядела пирожное. Мишель попробовал кофе. Выбор заведения оказался удачным, что он и сообщил.

— Рада, что вам нравится. Мы иногда заезжаем сюда с мамой. Только обычно она торопится, и я почти всегда беру десерт с собой.

— Сегодня вы тоже ограничены во времени?

— Нет. Я специально освободила остаток дня.

Она ответила так просто, что заготовленное «не хотелось бы вас задерживать» осталось непроизнесённым. Мишель взял вилку и на несколько секунд сосредоточился на тарте.

— А чего вы больше всего ждёте от Юэй? — спросил он затем. — Кроме возможности оценивать чужие тактические ошибки.

Момо улыбнулась, но ответила вполне серьёзно:

— Совместных тренировок. Дома мне обычно заранее известно, что именно мы будем отрабатывать. В школе придётся действовать с людьми, чьих способностей я ещё не знаю. Мне интересно попробовать составить план для такой группы.

— Вы уже намерены ею руководить?

— Если у меня будет подходящий план — почему нет?

Мишель невольно усмехнулся. В этом ответе ему понравилось решительно всё.

— Надеюсь, остальные окажутся достаточно сообразительны, чтобы его выслушать.

— План ещё нужно понятно объяснить. Иначе как они смогут его выполнить? — Момо подхватила вилкой кусочек пирожного. — А вы чего ждёте?

— Возможности наконец заняться тем, ради чего приехал. Последнюю неделю мои самые трудные испытания заключались в попытках правильно построить вопрос.

— Тогда вы уже знаете, зачем нужны понятные объяснения.

Он поднял на неё взгляд. Момо спокойно отпила чай, но уголки её губ дрогнули.

— Вы весьма последовательно ведёте беседу, Яойорозу-сан.

— Благодарю.

Она приняла замечание за комплимент, и Мишель решил оставить всё как есть.

Постепенно разговор ушёл от школы. Момо расспросила его о Тулузе, удивилась, что он ещё почти не успел посмотреть город здесь, и начала перечислять места, которые стоило посетить. На упоминании небольшого концертного зала Мишель оживился.

— Там бывают фортепианные вечера?

— Да. Вы любите фортепиано?

— Играю. Когда получается найти время.

— Я тоже! — Момо чуть подалась вперёд. — Начала ещё в детстве. Это входило в программу домашних занятий, а потом я сама увлеклась. Что вы обычно играете?

— Шопена. Иногда Дебюсси. И многое из того, что выбирал преподаватель с совершенно необъяснимым упорством.

Оказалось, необъяснимое упорство преподавателей было знакомо им обоим. Момо вспомнила пьесу, которую повторяла столько раз, что однажды услышала её из кухни: кто-то из домашнего персонала насвистывал мелодию. Мишель рассказал, как Изабелла научилась определять его настроение по первым тактам и порой закрывала дверь ещё до того, как он доходил до особенно громкого места.

— Значит, здесь у вас благодарнее публика?

— Наоборот. Самого требовательного слушателя я привёз с собой.

— Ваш преподаватель переехал с вами?

— Мой кот.

Момо рассмеялась раньше, чем он успел объяснить, и прикрыла рот ладонью.

— Простите. Просто вы сказали это так серьёзно!

— Вы не знакомы с Монтенем. Он способен лечь на клавиши во время исполнения.

— Вы привезли его из Франции? Покажете фотографию?

Мишель достал телефон. Найти подходящий снимок оказалось сложнее, чем предполагалось: на первом Монтень спал, на втором тоже, а на третьем занимал раскрытый чемодан с видом его законного владельца. Момо попросила задержаться именно на нём и, разглядывая кота, спросила, как тот перенёс дорогу. Пока Мишель рассказывал, она отложила вилку и придвинулась ближе к экрану.

Следующую фотографию он показал уже без просьбы.

К тому времени, когда Мишель убрал телефон, от десертов остались только крошки. Момо взглянула в окно, где прохожие неспешно двигались вдоль витрин, и предложила:

— Может быть, немного пройдёмся? Здесь недалеко есть сквер.

— С удовольствием.

На улице было прохладнее, чем показалось сквозь стекло. Мишель поправил воротник пальто и написал месье Бонне, что пока не нуждается в машине. Момо тоже ненадолго достала телефон, после чего убрала его в сумочку и указала на поворот. Они свернули с оживлённой улицы туда, где тротуар становился шире, а кафе сменялись небольшими магазинами. По пути Момо объясняла, как отсюда добраться до концертного зала, о котором они говорили в кафе.

До сквера они дошли не сразу. Возле книжного магазина Момо внезапно замедлила шаг, всмотрелась в витрину и остановилась окончательно.

— О, его уже привезли!

Мишель проследил за её взглядом. Среди книг на подставке стояло раскрытое иллюстрированное издание «Алисы в Стране чудес». На развороте тянулся длинный стол, заставленный чашками; над головами участников чаепития переплетались ветви деревьев.

— Зайдём? Я только посмотрю.

Она уже придерживала дверь, обернувшись к нему, и Мишель охотно принял приглашение. Внутри Момо направилась к столу с новинками, нашла нужную книгу и раскрыла её с такой бережной поспешностью, словно опасалась одновременно повредить переплёт и потерять ещё несколько секунд.

— Я видела несколько рисунков, когда объявили переиздание, — объяснила она. — Но не знала, что его уже можно купить. Посмотрите на Шляпника!

Мишель наклонился к развороту. На полях возле основного рисунка художник изобразил шляпу отдельно: из-под ленты торчали ложечка, сахарные щипцы и надломленный сухарь.

— Подготовленный человек, — признал он.

— А здесь Соня! — Момо придвинула книгу ближе, показывая крошечный хвост, свисавший из чайника. — На фотографии этого совершенно не было видно.

Она перелистнула страницу, затем вернулась назад, заметив ещё какую-то подробность. Заговорила чуть быстрее, чем обычно, и, объясняя, зачем ей новое издание уже знакомой книги, почти сразу отвлеклась на следующую иллюстрацию. Мишель обнаружил, что улыбается, хотя на рисунке, который она сейчас разглядывала, ничего особенно смешного не было.

— У меня дома есть старое издание, — продолжила Момо. — Там у всех такие строгие лица, что чаепитие напоминает приём у родственников.

— Значит, художник пользовался хорошими образцами.

Она коротко рассмеялась и наконец закрыла книгу.

— Я её возьму.

На кассе Момо попросила ещё и закладку с тем же Шляпником. Выбирала между двумя рисунками, приложила один к обложке и, удовлетворённая сочетанием, решительно отложила второй. Мишель дождался её возле выхода. Когда она подошла с бумажным пакетом, он заметил:

— Вы ведь собирались только посмотреть.

— Я посмотрела. Картинки оказались замечательными.

С этим доводом спорить было трудно.

У сквера они остановились возле низкой каменной ограды. Момо вновь вспомнила о фотографии Монтеня на клавишах, и Мишель принялся искать нужный снимок. Подходящий кадр обнаружился быстро: кот растянулся поперёк клавиатуры, оставив хозяину несколько крайних клавиш. Момо рассмеялась, а когда он провёл пальцем по экрану, попросила подождать.

На следующем снимке в широком кресле сидела Изабелла. Поджав под себя ноги, она держала кота на коленях и смотрела в камеру с откровенно самодовольной улыбкой. За её плечом виднелись книжные шкафы и край высокого окна.

— Ваша сестра?

— Да. Обычно именно с таким выражением она сообщает, что ничего не делала.

— Вы очень похожи. Только волосы уложены в другую сторону.

— Полагаю, кто-то из нас обязан был внести разнообразие.

Момо взяла протянутый телефон и приблизила изображение, чтобы лучше рассмотреть Изабеллу.

— А почему она здесь так улыбается?

Мишель взглянул на снимок и невольно усмехнулся.

— Я полчаса звал Монтеня. Нужно было ехать к ветеринару. Изабелла утверждала, что тоже его ищет.

— Он всё это время был у неё?

— Спал под пледом. Она сочла недопустимым его будить.

— И вы в итоге опоздали?

— Разумеется, нет. Но мне пришлось выслушать её соображения о том, что кота следует предупреждать о предстоящих мероприятиях.

Момо рассматривала фотографию с улыбкой.

— Мне кажется, я бы с ней поладила.

— Не сомневаюсь. Поводы для бесед у вас уже есть.

Следующий снимок оказался общим. Николь стояла, небрежно облокотившись на плечо Лоренцо, который делал вид, будто её вес ему совершенно не мешает. Артур держал в руках тарелку с неровно нарезанным пирогом. Сам Мишель сидел за садовым столом и смотрел на фотографа с тем выражением, с каким обычно ожидал объяснений. На скатерти лежали яблочные очистки, мука белела даже на рукаве Лоренцо.

— Николь, Лоренцо и Артур, — представил он. — О них я рассказывал.

— Вы вместе готовили?

— Лоренцо решил, что способен испечь яблочный пирог.

— А остальные помогали?

— Николь давала советы. Артур пытался выяснить, почему тесто ведёт себя не так, как написано в рецепте.

Момо перевела взгляд с фотографии на него.

— А вы?

— Обеспечивал разумное руководство.

— Поэтому у вас одного чистые руки?

— Я нарезал яблоки.

— С помощью причуды?

— Разумеется.

Она засмеялась, и Мишель задержался на снимке, разглядывая знакомые лица. Он вспомнил, как Лоренцо запрещал открывать духовку, хотя сам заглядывал в неё каждые полминуты, а Николь предлагала спрятать результат до возвращения взрослых. Артур настоял, что сначала пирог следует попробовать. После первого кусочка все согласились, что с начинкой, по крайней мере, ничего непоправимого не произошло.

— Он хотя бы получился вкусным? — спросила Момо.

— Мы съели весь.

— Тогда, наверное, получился.

— Мы были голодны, Яойорозу-сан. Не следует недооценивать это обстоятельство.

Она ещё раз посмотрела на тарелку в руках Артура, затем вернула ему телефон. Мишель убрал его в карман, и они двинулись дальше вдоль ограды. Момо спросила, часто ли друзья собирались у него дома. Он рассказал про вечера после занятий, привычку Лоренцо занимать самое удобное кресло и Николь, которая могла явиться с собственным планом на день, полностью несовместимым с его расписанием.

Пока он говорил, улица постепенно становилась знакомой. Сначала Мишель узнал магазин на углу, затем небольшой перекрёсток, через который месье Бонне обычно сворачивал к резиденции. Он замедлил шаг и посмотрел вперёд. Над деревьями уже виднелась верхняя часть «Хосидзоры».

— Надо же. Мы почти дошли до моего дома.

Момо проследила за его взглядом.

— Вы здесь живёте?

— Да. Вон то здание.

От места, где они остановились, до входа оставалось всего несколько минут пешком.

— Может быть, зайдёте? — предложил Мишель. — Выпьем чаю. Заодно познакомитесь с Монтенем лично.

Слова прозвучали раньше, чем он успел как следует представить Момо у себя в гостиной. До сих пор в квартиру приходили люди, которые что-нибудь доставляли, проверяли, устраивали или объясняли ему. Пригласить гостью просто потому, что не хотелось заканчивать разговор, оказалось несколько иным делом.

Момо посмотрела на него и чуть крепче перехватила ручки пакета.

— С удовольствием. Но я точно не помешаю? Вы ведь не собирались сегодня принимать гостей.

— Нисколько. У меня больше нет занятий, дома всё в порядке, а для чая имеется всё необходимое. Кроме того, мы уже почти пришли, поэтому никаких дополнительных неудобств…

Он остановился. Момо слушала с вежливой серьёзностью, за которой уже угадывалась улыбка.

— Тогда спасибо за приглашение, де Ревель-сан.

— Буду рад вас принять, Яойорозу-сан.

Обменявшись формулировками, вполне подходящими для заранее согласованного визита, они направились к дому. В лифте Мишель попытался вспомнить, в каком состоянии оставил гостиную. Вроде бы ничего предосудительного: письмо из Юэй убрано, чашка после завтрака тоже, одежда находится там, где ей положено. На столе могли остаться учебные материалы. Это, по крайней мере, свидетельствовало в его пользу.

Момо тем временем убрала телефон, на котором кому-то коротко написала, и спросила, давно ли он здесь живёт. Разговор снова пошёл легче. К тому времени, когда они добрались до квартиры, Мишель успел объяснить, что жильё подготовили ещё до его приезда, а Селестен с тех пор продолжал находить в нём возможности для усовершенствования.

— Иногда даже раньше, чем я успеваю привыкнуть к предыдущим, — добавил он, открывая дверь.

Монтень появился почти сразу. Серо-белый кот вышел из гостиной, остановился посреди прихожей и несколько секунд рассматривал прибывших. Затем поднял длинный хвост и направился к Момо.

— Здравствуй, — тихо произнесла она, присев и протянув руку.

Кот обнюхал пальцы, потёрся о них щекой и без дальнейших церемоний прошёлся боком вдоль её ладони.

— По фотографиям вы казались строже, месье Монтень.

— Не делайте преждевременных выводов, — посоветовал Мишель.

Он поставил для неё гостевые тапочки, помог снять пальто и повесил его рядом со своим. Момо переобулась, подхватила сумочку с пакетом и прошла в гостиную. Монтень последовал за ней, лишь однажды оглянувшись на хозяина.

Мишель заметил этот взгляд, но пока оставил его без комментария.

В гостиной Момо прежде всего остановилась возле книжного шкафа. На полках стояли французские книги, несколько английских изданий, толстые справочники; между ними нашлось место для фотографий. На одной она узнала Изабеллу, на другой — друзей, которых только что рассматривала на телефоне. У окна был устроен рабочий уголок: лампа, подставка для учебников, ручки в аккуратном стакане и стопка тетрадей. Верхняя лежала раскрытой.

— Проходите, пожалуйста, — сказал Мишель, убирая с дивана небольшую подушку. — Вам Эрл Грей? Или предпочитаете чай без добавок?

— Эрл Грей с удовольствием.

— Тогда подам к нему лимонное печенье. Здесь есть вполне приличное.

Момо поставила пакет с книгой возле дивана, но сесть пока не успела: её внимание привлекла раскрытая тетрадь. Мишель отправился на кухню, отделённую от гостиной широким проёмом, включил чайник и безошибочно достал нужную жестяную банку. Это было обнадёживающее начало.

— У этой смеси довольно мягкий бергамот, — пояснил он, открывая ближайший шкаф. — Аромат не перебивает сам чай, что, к сожалению, встречается далеко не всегда.

В шкафу стояли бокалы. Мишель закрыл дверцу.

— Я тоже не люблю, когда остаётся один запах, — отозвалась Момо. — Можно посмотреть вашу тетрадь?

— Разумеется.

Следующая дверца подчинилась короткому движению пальцев. За ней обнаружились ровные стопки тарелок. Мишель посмотрел на них, словно ожидал, что при достаточно внимательном рассмотрении содержимое шкафа изменится.

— Чашки для него лучше взять небольшие, — продолжил он. — Есть один сервиз, который…

Он открыл третий шкаф.

Контейнеры.

Потребность немедленно пересмотреть принципы организации кухни стала почти непреодолимой.

Момо подняла голову от тетради.

— Вы что-то ищете?

— Заварочный чайник.

— А он не может быть там? — Она указала на буфет у стены гостиной. За стеклом виднелись чашки с тонким синим ободком и знакомая белая ручка.

Мишель медленно перевёл взгляд.

Чайник находился именно там. Более того, стоял посередине полки, окружённый всеми остальными предметами сервиза, словно его расположение представляло собой нечто совершенно очевидное.

— Кухню устраивал Селестен, — сообщил Мишель.

— У нас чайный сервиз тоже хранится в столовой.

— В таком случае я начинаю подозревать существование общего замысла.

Момо улыбнулась и вернулась к тетради. Мишель извлёк чайник, две чашки и блюдца. Найти поднос удалось уже без постороннего вмешательства; печенье, к счастью, тоже не участвовало в перемещениях между комнатами.

— Де Ревель-сан, а это ваша пометка?

Он обернулся. Момо держала тетрадь раскрытой на странице, которую, будь у него чуть больше времени перед её приходом, он непременно перевернул бы.

Японские предложения занимали ровные строки. Некоторые были переписаны по нескольку раз, отдельные знаки обведены, а один ответ перечёркнут с такой решительностью, что лист заметно продавился. На полях по-английски стояло: «Почему нельзя было объяснить это раньше?»

— Моя, — признал Мишель. — Вполне обоснованная.

— И стрелка на следующую страницу тоже?

— Там приводилось объяснение.

Момо перелистнула страницу, увидела короткий абзац в рамке и не удержалась от смешка.

— Вы спорите с порядком изложения материала?

— Он заслуживает возражений. Сначала мне предлагают выполнить упражнение, а затем сообщают обстоятельства, при которых его вообще можно выполнить правильно.

— Зато теперь вы наверняка запомнили правило.

— Я запомнил даже номер страницы.

Она рассмеялась, на этот раз не пытаясь сразу сдержаться. Мишель посмотрел на неё поверх чайника и почувствовал, что собственное негодование воспроизводится уже без прежней убедительности.

— Из-за некоторых английских слов я тоже сердилась, — сказала Момо, положив тетрадь обратно. — Особенно когда выяснялось, что произношение, которое я сама придумала при чтении, существует только у меня.

— Надеюсь, преподаватель сообщал вам об этом до того, как вы успевали привыкнуть.

— Не всегда.

Она ещё раз взглянула на продавленную строку, но ничего не добавила. Мишель поставил завариваться чай и подошёл убрать тетрадь. Момо уже сама прикрыла её и аккуратно положила на стопку, оставив закладку на прежнем месте.

— Спасибо. Прошу прощения за беспорядок.

Момо оглядела стол, на котором даже ручки были повёрнуты в одну сторону.

— За тетрадь?

Мишель проследил за её взглядом.

— Пожалуй, замечание было излишним.

К этому времени Монтень решил, что осмотр квартиры затянулся. Он подошёл к дивану, запрыгнул на сиденье и посмотрел на Момо. Та села рядом, положив сумочку с другой стороны, и кот немедленно придвинулся к ней. Подставил голову под ладонь, прикрыл глаза, а затем устроился вплотную к её бедру с такой уверенностью, будто именно для этого её и пригласили.

Когда Мишель вернулся с подносом, знакомство уже можно было считать состоявшимся.

— Обычно он значительно разборчивее, — заметил он, расставляя чашки.

— Возможно, ему нравится, что я пока не собираюсь везти его к ветеринару.

— Вы располагаете неполной информацией о наших отношениях.

— Зато он, кажется, располагает всей необходимой.

Монтень замурлыкал. Момо погладила его между ушами и подняла взгляд на хозяина квартиры с настолько невинным выражением, что спорить стало решительно неудобно.

Мишель подвинул к ней блюдце с печеньем, налил чай и устроился в кресле. Кот вытянул передние лапы, окончательно занимая свободное место рядом с гостьей. За всё время Момо ни разу не попыталась его согнать или отодвинуть сумочку поближе, хотя теперь та стояла почти на краю дивана.

Мишель коротко повёл пальцами. Сумочка, окутанная слабым синим свечением, плавно переместилась на соседний стул.

— Благодарю, — сказала Момо и попробовала чай. — Вы были правы. Очень приятный вкус.

— По крайней мере, содержимое банки осталось там, где я его ожидал.

Она улыбнулась ему поверх чашки. Мишель взял свою и позволил себе наконец откинуться на спинку кресла.

***

Когда Момо взглянула на время, за окнами уже стемнело. Она поставила чашку на блюдце и с некоторым сожалением убрала ладонь со спины Монтеня.

— Боюсь, мне уже пора. Я обещала вернуться к ужину.

— Разумеется. Я вас провожу.

Пока за Момо ехала машина, они допили чай. Монтень сопровождал гостью до прихожей и получил ещё несколько поглаживаний, после чего позволил ей наконец обуться. Мишель помог ей надеть пальто и взял пакет с книгой, оставив свободную руку для сумочки. У лифта разговор возобновился: Момо вспомнила ещё одну забавную иллюстрацию, и остаток пути они обсуждали, насколько удачно художник передал выражение лица Чеширского Кота.

Пакет Мишель отдал ей только возле автомобиля.

— Спасибо за сегодняшний день, де Ревель-сан, — сказала Момо, принимая книгу. — Я очень рада, что мы встретились.

— Я тоже.

Ответ получился короче, чем он собирался, зато она улыбнулась ему так, что дополнять его уже не хотелось. Мишель открыл дверцу и придержал её, пока Момо устраивалась на сиденье.

— Напишите, когда доберётесь.

— Обязательно. До свидания.

Перед тем как машина тронулась, она ещё раз помахала ему через стекло.

Вернувшись в квартиру, Мишель снял пальто и прошёл в гостиную. На столике оставались две чашки и несколько лимонных печений. Монтень уже устроился на том месте, где сидела Момо, и при его появлении лишь шевельнул ухом. Мишель опустился в кресло, вытянул ноги и наконец позволил себе улыбнуться, не заботясь о том, как это выглядит со стороны.

Сообщение пришло немного позже.

«Я уже дома. Спасибо за чай и прекрасную компанию. В следующий раз обязательно принесу что-нибудь для Монтеня».

Мишель перечитал слова «в следующий раз». Момо написала их так просто, словно новая встреча уже подразумевалась сама собой. Он ответил, что будет рад видеть её снова, и отправил сообщение, прежде чем успел решить, не стоит ли выразиться иначе.

Вскоре раздался звонок в дверь.

На пороге стоял Селестен. Уже одного его выражения лица хватило, чтобы Мишель пожалел, что открыл.

— Я буквально на минуту, — заверил ассистент, проходя следом за ним в гостиную.

Он задержал взгляд на двух чашках, посмотрел на Мишеля и расплылся в совершенно невыносимой улыбке.

— Ну как? — Селестен чуть подался вперёд. — М-м? Как свидание?

Мишель повернул к нему голову.

Подушка с другого конца дивана окуталась голубым свечением и с глухим хлопком прилетела Селестену прямо в лицо.

Кошачьи истории Монтеня: Незваная гостья

(иногда будут выходить небольшие дополнительные истории, вроде этой. К ознакомлению необязательны)

***

Вся жизнь казалась коту породы шартрез, названному в честь великого Мишеля де Монтеня, трагикомедией, в которой он оставался единственным разумным существом в каждой комнате. Людишки суетились, разговаривали, уходили куда-то по утрам и возвращались с таким видом, будто за пределами квартиры происходило нечто заслуживающее внимания.

Иногда они приносили пакеты. В этом случае их отсутствие ещё можно было оправдать: в пакетах встречалась еда, а сами пакеты при должной вместительности представляли самостоятельную ценность. В остальном Монтень придерживался простого взгляда на устройство мира. Люди существовали для его удобства и время от времени нуждались в напоминании об этом.

Его собственный человек в целом справлялся удовлетворительно. У Мишеля были хорошие руки, подходящие колени и привычка оставлять рядом с собой достаточно места, даже если для этого приходилось неудобно подворачивать ногу.

Правда, он слишком много разговаривал. Особенно когда Монтень располагался на раскрытой книге или на клавишах: вместо того чтобы воспользоваться очевидной возможностью погладить кота, начинал объяснять, зачем ему понадобился именно этот предмет. Монтень терпеливо выслушивал. Иногда зевал. Обычно после этого человек всё-таки переходил к делу, хотя непременно продолжал ворчать.

Были у него и более серьёзные недостатки. Он умел открывать банку с лакомствами, но почему-то делал это значительно реже, чем позволяли его способности. Мог несколько минут рассматривать кота, лежащего в совершенно удобной позе, а затем принести маленький прямоугольник и начать смотреть уже в него. Порой исчезал за закрытой дверью. Впрочем, если Монтень приходил ночью и устраивался у него в ногах, Мишель неизменно просыпался ровно настолько, чтобы освободить место. Этого кот за ним никогда не забывал. Разумеется, речь шла исключительно о полезной привычке.

В тот день человек вернулся не один. Монтень услышал его ещё до того, как открылась дверь, и поднял голову с обивки кресла. Мишель что-то объяснял; ему отвечал незнакомый женский голос, негромкий и приятный. Кот спрыгнул на пол, потянулся, поочерёдно вытянув задние лапы, и отправился посмотреть, кого привели в его квартиру без предварительного согласования. В прихожей обнаружилась девушка с длинными тёмными волосами. Она заметила его почти сразу, перестала смотреть на Мишеля и присела.

— Здравствуй, — тихо произнесла она, протягивая руку.

Начало было многообещающим. Монтень остановился перед её пальцами и обстоятельно обнюхал их. От девушки пахло улицей, тканью пальто и чем-то незнакомым, слабо различимым. Рука оставалась на месте, позволяя ему самому определить расстояние. Кот коснулся её щекой, затем прошёл вдоль ладони всем боком, приподняв хвост. Девушка поняла намёк с первого раза. Пальцы скользнули по шерсти с правильным нажимом, и Монтень задержался возле неё немного дольше, чем первоначально собирался.

— По фотографиям вы казались строже, месье Монтень.

— Не делайте преждевременных выводов, — посоветовал Мишель.

Монтень оглянулся на него. Человек ставил на пол тапочки и явно собирался продолжать разговор. Это было вполне в его духе: привести кого-то, способного сразу разобраться в очевидных вещах, и немедленно начать мешать советами. Кот дождался, пока девушка снимет пальто, после чего проводил её в гостиную. По дороге он ещё раз посмотрел на Мишеля, проверяя, идёт ли тот следом. К счастью, присутствующие правильно поняли направление движения.

Дальнейшее, однако, развивалось медленно. Девушка остановилась возле книжного шкафа, затем заинтересовалась столом. Мишель отправился на кухню и начал открывать дверцы. Монтень некоторое время наблюдал за ним из широкого проёма. Звука банки с лакомствами не последовало. Вместо этого человек заглянул в один шкаф, потом в другой, потом замер перед третьим с выражением, которое кот уже видел, когда оставлял шерсть на тёмной одежде. Девушка указала на буфет. Мишель посмотрел туда, и по его лицу стало ясно, что нужная вещь всё это время находилась на видном месте.

Монтень сел и обернул хвостом передние лапы. Оставалось надеяться, что новую знакомую подобное не отпугнёт. Его человек обладал рядом достоинств, но демонстрировать их обычно предпочитал после продолжительного вступления.

Затем оба занялись тетрадью. Девушка переворачивала страницы, Мишель объяснял ей что-то с кухни, она смеялась. Кот переводил взгляд с одного на другую и постепенно терял терпение. Руки у неё были свободны уже довольно давно. Более того, она успела потрогать ими стол, бумагу и собственную сумочку, хотя в нескольких шагах находилось существо с густой шерстью и совершенно определёнными ожиданиями. Когда тетрадь наконец вернулась на место, Монтень поднялся, подошёл к дивану и запрыгнул на сиденье. Уселся, посмотрел на девушку. Для надёжности медленно моргнул.

На этот раз его поняли.

Момо села рядом, положив сумочку с другой стороны, и Монтень немедленно придвинулся к ней. Сначала подставил голову под ладонь, затем надавил чуть сильнее, показывая, что поверхностного знакомства уже достаточно. Она погладила его между ушами. Кот прикрыл глаза, переступил передними лапами по обивке и устроился вплотную к её бедру. Через ткань юбки чувствовалось тепло. Положение оказалось удачным: можно было вытянуться, опереться боком на человека и при необходимости поправить направление его руки движением головы.

Мишель тем временем вернулся на кухню за подносом. Оттуда донёсся негромкий стук посуды. Монтень приоткрыл один глаз: человек стоял боком к проёму, занятый чашками. Девушка провела пальцами вдоль кошачьей щеки, осторожно добралась до основания уха и начала почесывать там короткими, неторопливыми движениями. Кот непроизвольно наклонил голову. Она задержалась именно в этом месте, и он решил пока не менять положения.

— Какой же ты милый. Можно я буду звать тебя Мон-тян? — прошептала Момо, склонившись к нему и продолжая чесать за ухом.

Монтень слегка шевельнул кончиком хвоста. Ещё совсем недавно эта женщина обращалась к нему с подобающим уважением. «Месье Монтень» было хорошим началом: достаточно вежливо, без ненужной фамильярности. Теперь же, после нескольких поглаживаний, она сочла себя вправе распорядиться его именем. Кот открыл глаза и посмотрел на неё снизу вверх. Момо улыбнулась, а её пальцы сместились чуть ниже, туда, где он сам обычно чесал задней лапой.

Возражение пришлось отложить.

Он мог отстраниться. Мог убрать голову, отвернуться или хотя бы неодобрительно повести ухом. Возможностей выразить своё отношение у него хватало, и прежде недостатка решительности он за собой не замечал. Однако сейчас любое из этих действий грозило прервать весьма полезное занятие. Монтень ещё несколько секунд смотрел на девушку, после чего медленно прикрыл глаза и сильнее прижался щекой к её пальцам. Пусть побудет полезной ещё немного. Вопрос имени вполне мог подождать.

На кухне чашка тихо звякнула о блюдце. Мишель поправил что-то на подносе и повернулся к гостиной уже после того, как Момо выпрямилась. К этому времени Монтень лежал с самым обычным видом, положив передние лапы рядом. Девушка гладила его по голове. Если человек и заметил её улыбку, то никаких затруднений с объяснением у него возникнуть не должно было: в конце концов, ей позволили гладить хорошего кота.

— Обычно он значительно разборчивее, — заметил Мишель, расставляя чашки.

— Возможно, ему нравится, что я пока не собираюсь везти его к ветеринару.

При знакомом слове Монтень повернул одно ухо. Его человек стоял перед столиком с подносом; переноски поблизости не наблюдалось. Девушка продолжала гладить. Непосредственной опасности, следовательно, не было, хотя саму тему кот находил совершенно лишней.

— Вы располагаете неполной информацией о наших отношениях.

— Зато он, кажется, располагает всей необходимой.

Монтень замурлыкал. Это получилось как нельзя более кстати, но объяснять что-либо Мишелю он не собирался. Девушка вновь провела ладонью между его ушами, а кот вытянул передние лапы и занял оставшееся место на сиденье. Его человек принялся наливать чай. Потом переместил мешавшую сумочку на соседний стул, и Монтень с удовлетворением отметил, что хотя бы здесь справился без дополнительных указаний.

Вечер постепенно наладился. Люди разговаривали, пили горячую воду с запахом, ели печенье. Рука Момо лежала у него на спине и время от времени принималась двигаться. Иногда она отвлекалась на чашку, и тогда Монтень приподнимал голову, дожидался её взгляда и возвращался в прежнее положение. Этого обычно хватало. Девушка оказалась понятливой, тёплой и достаточно усидчивой. К концу визита кот был готов признать, что Мишель вполне удачно распорядился своим отсутствием дома.

Когда она собралась уходить, Монтень проводил её до прихожей. Пришлось немного задержать возле тапочек, поскольку прощальные поглаживания получились неоправданно короткими. Затем дверь закрылась, и кот вернулся в гостиную. На диване ещё сохранялось тепло. Он тщательно выбрал место, потоптался и лёг там, где сидела Момо, подогнув одну переднюю лапу под грудь.

Вернувшийся Мишель застал его уже устроившимся. Прошёл к креслу, вытянул ноги и улыбнулся чему-то своему. Монтень шевельнул ухом, но открывать глаза не стал. Можно было дать человеку немного посидеть спокойно. Сегодня он привёл хорошую гостью.

С именем она, конечно, позволила себе лишнее. В следующий раз следовало разобраться с этим сразу, до того, как она примется чесать за ухом.

Глава 7. О дивный новый класс

«О дивный новый мир, где есть такие люди!» — Уильям Шекспир, «Буря»

***

Оставшиеся до начала занятий недели Мишель провёл с пользой.

Тренировки чередовались с японским, причём порой было трудно сказать, что утомляло сильнее.

Управление несколькими движущимися предметами по крайней мере подчинялось понятным закономерностям.

Японский регулярно предлагал новые причины, по которым уже выученное следовало произносить или использовать совершенно иначе.

Впрочем, занятия с Миком давали результат: теперь Мишель мог поддержать простой разговор и всё реже нуждался в помощи переводчика. Говорить медленно и подолгу подбирать слова ему не нравилось, поэтому вечерами он нередко возвращался к пройденному, добиваясь хотя бы от заранее известных фраз необходимой лёгкости.

Первого учебного дня он ждал с нетерпением. Экзамен позволил оценить некоторых будущих одноклассников, и пока Мишель не видел причин сомневаться в собственных перспективах. Выглядеть достойно он собирался в любом случае, хотя подобная формулировка казалась ему излишне скромной.

Гораздо больше его устраивала мысль о том, что очень скоро преподаватели смогут лично убедиться, насколько удачного ученика приобрела академия. Оставалось подтвердить это результатами, к чему он был совершенно готов.

Сейчас, однако, требовалось разобраться с формой.

Последние десять минут Мишель стоял перед зеркалом в прихожей, поочерёдно поправляя галстук, воротник и манжеты. Светло-серый пиджак сидел хорошо, но сочетание зелёной отделки, золотистых пуговиц и красного галстука всё ещё вызывало у него вопросы. Особенно полосы на лацканах. Он несколько раз осмотрел их под разными углами, словно от этого могло измениться первоначальное решение школьного портного, затем оставил бесплодное занятие и вытянул из-под рукава край белой манжеты. С брюками всё было значительно проще: тёмно-зелёная ткань лежала ровно, длину подогнали как следует. Обувь, к счастью, разрешили выбрать самостоятельно. Приготовленные возле порога бордовые лоферы хотя бы отчасти примиряли его с остальным комплектом.

Мишель убрал за ухо короткие светлые пряди и чуть повернул голову, рассматривая отражение. Более длинная прядь свободно легла вдоль щеки. Он расправил плечи, придирчиво оглядел себя ещё раз и наконец остался доволен. При всех недостатках формы выглядел он превосходно.

Портфель ждал возле кресла, собранный ещё с вечера. Мишель взял его, спустился в гэнкан и обулся. До выхода оставалось только открыть дверь, однако Селестен, до этого возившийся с чем-то в гостиной, внезапно обнаружил ещё одно необходимое дело.

— Снимочек? Ваша мать попросила, — объявил он, появляясь в прихожей с камерой. — Лучше в полный рост, чтобы было видно форму. Хотя можно ещё портрет, здесь хороший свет, а если отойти немного к…

— Селестен, — Мишель остановил его поднятой ладонью. — Одну фотографию. И я ухожу.

— Конечно. Встань чуть левее.

Мишель вздохнул, но переместился. Мать наверняка ждала снимок, а объяснять ей впоследствии, почему он не нашёл на это минуты, совершенно не хотелось. Он выпрямился, удобнее перехватил портфель и посмотрел в объектив.

Селестен нажал на кнопку.

— Готово? — спросил Мишель, опуская плечи.

Камера щёлкнула снова.

— Селестен. Стоп.

Последовал ещё один щелчок. Ассистент опустил аппарат и с самым удовлетворённым видом принялся рассматривать экран.

— Вот теперь хорошо получилось.

Мишель подошёл к нему и протянул руку.

— Покажи.

Селестен охотно развернул камеру. На первом снимке всё выглядело вполне достойно: аккуратная форма, ровная осанка, спокойное выражение лица. На следующем Мишель уже смотрел в сторону ассистента. Ещё на одном — хмурился, явно собираясь высказать своё мнение о происходящем. Он молча пролистал фотографии до конца.

Их оказалось семь.

— Ты считать разучился?

— Там серийная съёмка, — с готовностью объяснил Селестен. — Полезная вещь: можно выбрать выражение лица, положение головы, потом сравнить…

— Я знаю, что такое серийная съёмка.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Мишель повернул к нему голову. Селестен выдержал взгляд с той безмятежностью, которую обычно проявлял, когда прекрасно понимал, что делает.

— Маме понравится, — добавил он уже мягче. — Особенно вот эта.

Он вернул на экран кадр, сделанный сразу после первого щелчка. Мишель ещё не успел нахмуриться, только немного расслабился и отвёл взгляд от объектива. Получилось действительно неплохо, хотя признавать это после недавнего разговора было досадно.

— Эту и отправишь, — согласился он наконец. — Остальные никуда не пересылай.

Селестен негромко рассмеялся и потянулся за крышкой объектива. Мишель проследил, чтобы камера наконец была закрыта, после чего ещё раз поправил манжету.

***

До Юэй Мишель добрался в самом благоприятном расположении духа. В салоне негромко звучал французский шансон, месье Бонне уверенно вёл машину по утренним улицам, а сам Мишель удобно устроился на заднем сиденье, положив портфель рядом. За окном проплывали уже знакомые перекрёстки и магазины. Он лениво следил за дорогой, иногда узнавая отдельные слова на вывесках, и чувствовал себя вполне готовым к предстоящему дню.

У ворот академии Бонне остановился, пожелал ему хорошего дня и помог выйти. Мишель поблагодарил водителя, после чего отошёл немного в сторону от потока учеников. Они с Момо договорились встретиться здесь заранее, и теперь оставалось дождаться её. Минут через пять к тротуару подъехал другой автомобиль. Мишель убрал телефон, на котором до этого проверял расписание, и направился навстречу показавшейся из машины девушке.

Момо тоже была в школьной форме. Серый пиджак с зелёной отделкой, белая рубашка, аккуратно завязанный красный галстук и зеленая юбка в складку выглядели на ней удивительно уместно. Чёрные волосы были собраны в привычный высокий хвост. Заметив его, она улыбнулась и приветливо склонила голову.

— Доброе утро, де Ревель-сан.

— Доброе утро, Яойорозу-сан. Должен признать, вы выглядите совершенно очаровательно.

— Спасибо, — Момо чуть смутилась, но взгляда не отвела. — Вам тоже очень идёт форма. Вы сегодня особенно хорошо выглядите.

Мишель на мгновение замолчал. Комплимент он произнёс с подготовленной лёгкостью, однако ответ почему-то застал его врасплох. Он невольно выпрямился и едва не потянулся поправить галстук, прежде чем вспомнил, сколько времени уже посвятил ему этим утром.

— Благодарю, — ответил он с небольшим опозданием и предложил жестом направиться к воротам.

Момо пошла рядом, придерживая ручку портфеля обеими руками. Вокруг двигались ученики: кто-то оживлённо переговаривался, кто-то сверялся с телефоном, а несколько человек остановились перед воротами, чтобы сфотографироваться. Мишель проводил их коротким взглядом, вспомнив утреннюю предприимчивость Селестена.

— Интересно, какие у нас будут одноклассники, — заговорила Момо. — Я всё пыталась представить, как пройдёт знакомство. Наверняка многие приехали из других городов.

— Меня больше занимает, насколько хорошо они подготовлены, — признался Мишель. — На экзамене встречались довольно способные кандидаты. Хотелось бы посмотреть, что они умеют в более подходящих условиях.

— Вы уже думаете о совместных тренировках?

— Разумеется. По вступительному испытанию трудно составить полное впечатление. Роботы всё-таки не слишком изобретательные противники.

Момо улыбнулась.

— А мне хочется узнать, почему остальные выбрали геройский факультет. Кто-то наверняка мечтал об этом с детства, а кто-то мог решить совсем недавно. И причуды у всех будут разные… Представляете, сколько всего можно узнать друг у друга?

— Надеюсь, учиться действительно будет у кого, — сказал Мишель с такой спокойной уверенностью, что она посмотрела на него и негромко рассмеялась.

— Полагаю, преподаватели об этом позаботились.

— На это я и рассчитываю.

Внутри академии оказалось значительно оживлённее, чем во время его прежних посещений. По просторному холлу разносились голоса, у лестницы кто-то окликал знакомого, мимо проходили старшекурсники, совершенно привычные к этому утреннему движению. Момо ненадолго остановилась возле указателя и повернулась к Мишелю.

— Тогда увидимся после занятий? Мне будет интересно узнать, как прошёл ваш день.

— С удовольствием. Напишите, когда освободитесь.

— Обязательно. Удачного первого дня, де Ревель-сан.

— И вам, Яойорозу-сан.

Он проводил её взглядом, затем поправил портфель в руке и направился к своему классу. Повторять первое путешествие по школьным коридорам Мишель не собирался: за время занятий японским он успел запомнить основные переходы, лестницы и расположение нескольких нужных кабинетов.

Теперь даже непрерывное движение учеников не мешало ориентироваться. Проверив обозначение ближайшего крыла, он уверенно свернул и вскоре остановился перед нужной дверью.

Размерами она вполне могла поспорить с воротами небольшого гаража. Мишель немного отступил, чтобы оглядеть её целиком, затем перевёл взгляд на крупную надпись.

1 B.

***

Мишель отодвинул дверь и остановился на пороге, осматривая класс. Первое впечатление оказалось вполне благоприятным. Через большие окна проникал утренний свет, между рядами парт оставались достаточно широкие проходы, а сами рабочие места выглядели удобными даже для учеников значительно крупнее него.

Мебель была добротной, помещение — просторным и хорошо оборудованным. После французского лицея Мишель привык замечать подобные вещи почти автоматически и теперь с некоторым удовлетворением отметил, что провести здесь ближайший год будет вполне возможно.

Он успел сделать всего несколько шагов.

— О! Ты же тот крутой чел с экзамена!

Голос прозвучал настолько близко и громко, что Мишель невольно повернул голову раньше, чем успел толком разобрать обращение. От ближайшего ряда парт к нему стремительно приближался крепко сложенный парень с растрёпанными серебристыми волосами. Его Мишель тоже узнал: на экзаменационном полигоне тот отличался весьма заметным энтузиазмом. Судя по всему, за прошедшие недели запасы этого энтузиазма совершенно не истощились.

Парень остановился прямо перед ним и с широкой улыбкой протянул руку.

— Я Тецутецу Тецутецу! Рад знакомству, мужик!

Мишель на мгновение посмотрел на предложенную ладонь. Знакомство развивалось с такой скоростью, что приготовленное спокойное приветствие пришлось срочно сократить. Он переложил портфель в левую руку и ответил на рукопожатие.

— Приятно познакомиться. Мишель де Ревель.

Ладонь Тецутецу оказалась крепкой и тёплой. Он энергично встряхнул руку Мишеля, словно они только что договорились о чём-то исключительно важном, и продолжал улыбаться с совершенно обезоруживающей искренностью.

Мишель, привыкший к значительно более сдержанным представлениям, не сразу понял, когда именно полагается закончить это рукопожатие.

— Я тебя сразу узнал! Ты тогда здорово разбирался с роботами!

— Благодарю. Я старался действовать эффективно.

— Ага, заметно было!

Тецутецу наконец отпустил его руку, однако отходить явно не собирался. Он чуть склонил голову, с любопытством рассматривая нового одноклассника.

— Так ты иностранец?

— Да. Из Франции.

— Крутяк! У нас ещё девушка-иностранка есть. Хей, Пони!

Последние слова он произнёс, повернувшись в сторону парт, но громкость подобрал с таким расчётом, будто девушка находилась в соседнем корпусе. Несколько учеников оглянулись. Мишель слегка отвёл голову и воспользовался короткой паузой, чтобы удобнее перехватить портфель. Отказать Тецутецу в дружелюбии было невозможно. Оставалось привыкнуть к тому, насколько деятельно тот его проявлял.

На оклик обернулась невысокая девушка с длинными светлыми волосами и двумя рогами, заметно выступавшими над головой. Она вопросительно посмотрела на Тецутецу, затем перевела взгляд на Мишеля и подошла к ним, обходя угол ближайшей парты.

— Смотри, он тоже из-за границы! — с явным удовольствием сообщил Тецутецу. — Из Франции. Мишель…

Он ненадолго замялся, пытаясь восстановить остальную часть имени.

— Де Ревель, — подсказал Мишель.

— Точно!

Девушка приветливо улыбнулась.

— Здравствуй. Я Пони.

Японские слова она произносила старательно, немного разделяя их паузами. Собираясь добавить что-то ещё, Пони на секунду задумалась, после чего осторожно спросила уже по-английски:

— Ты говоришь по-английски?

— Да, разумеется, — ответил Мишель на том же языке. — Мишель де Ревель. Рад знакомству.

Лицо Пони заметно оживилось.

— Здорово! Я из Америки. Пока ещё не очень хорошо говорю по-японски, особенно когда все начинают разговаривать одновременно. Это так путает!

— Понимаю, — Мишель невольно посмотрел на стоявшего рядом Тецутецу. — Я тоже продолжаю учиться.

— Правда? А мне показалось, ты хорошо говоришь.

— Представляться я уже научился достаточно уверенно.

Пони негромко рассмеялась. На английском он говорил свободнее, и необходимость тщательно выстраивать каждую фразу наконец перестала отвлекать от самого разговора. Она протянула ему руку, и Мишель ответил на этот раз совершенно обычным, коротким рукопожатием.

— Ну вот! — довольно заявил Тецутецу, дождавшись паузы. — Я же говорил, надо вас познакомить!

Пони улыбнулась ему, а Мишель чуть склонил голову.

— Благодарю за содействие. И ещё одна просьба, — добавил Мишель. — В следующий раз говори немного тише. Мы все находимся в одном помещении.

— А? Да, конечно! — с прежней громкостью согласился Тецутецу, затем сам заметил это и рассмеялся.

Мишель посмотрел на него без улыбки. Похоже, просьба потребует неоднократного повторения.

— Эм… ребята, можете немного отойти?

Мишель обернулся. Позади них стояла рыжеволосая девушка с собранными в высокий хвост волосами и портфелем в руке. Её он тоже узнал: на вступительном экзамене она успокаивала разгорячённых участников, причём делала это достаточно уверенно, чтобы её действительно слушали.

Сейчас девушка смотрела на троицу с терпеливой улыбкой, слегка приподняв свободную ладонь, чтобы привлечь внимание.

Мишель оглянулся на проход и обнаружил, что замечание совершенно справедливо. Увлёкшись знакомством, они остановились именно там, где от двери начинался путь между рядами парт. Тецутецу занимал его середину, Пони стояла сбоку, а сам Мишель довершал препятствие портфелем. Просторный класс они каким-то образом сумели перегородить втроём.

— Прошу прощения, — произнёс он, немедленно отступая в сторону и убирая портфель за ногу.

Тецутецу тоже поспешно посторонился, с несколько виноватым видом проведя ладонью по затылку. Пони сделала шаг ближе к ближайшей парте. Девушка прошла между ними, но направляться дальше сразу не стала.

— Благодарю. Кстати, меня зовут Ицука Кендо. Буду рада с вами учиться.

Она приветливо улыбнулась всем троим, а на Мишеле задержала взгляд чуть дольше. В уголках её рта появилась лёгкая усмешка. Судя по всему, она тоже вспомнила его по экзамену. Мишель ответил небольшим наклоном головы, предпочтя считать, что узнавание связано с продемонстрированными способностями. Оснований для другого предположения он пока не видел.

Он назвал себя, на этот раз успев произнести приветствие спокойно и без сопровождающего его энергичного рукопожатия. Тецутецу представился следом, с прежней готовностью и несколько меньшей громкостью. Пони тоже повторила своё имя, внимательно выговорив японское приветствие.

Кендо выслушала каждого, переводя взгляд с одного лица на другое и явно стараясь запомнить имена.

Большая часть парт пока пустовала. На нескольких уже лежали сумки и приготовленные тетради, но многие стулья оставались аккуратно задвинутыми под столешницы.

Пришедшие ученики ещё присматривались друг к другу: кто-то сидел с телефоном, время от времени поглядывая на дверь, кто-то осматривал кабинет. Уверенности, с которой Тецутецу подошёл к почти незнакомому человеку, остальные пока не проявляли.

Закончив представляться, они наконец переместились подальше от входа. Кендо поставила портфель возле свободной парты, Пони остановилась рядом, а Мишель воспользовался паузой, чтобы осмотреть оставшиеся места. Теперь, когда первое знакомство состоялось, можно было спокойно решить, где расположиться, и привести себя в порядок после столь деятельного приветствия.

Дверь снова отодвинулась. В класс вошёл тот самый светловолосый парень, которого Мишель прекрасно запомнил ещё на экзамене.

Лицо Мишеля скривилось прежде, чем он успел придать ему более подходящее выражение. Перед ним стоял тот самый человек, который на экзамене без разрешения скопировал его причуду, присвоил себе три очка и после всего ещё имел наглость улыбаться.

Судя по тому, как оживился взгляд вошедшего, короткая гримаса не осталась незамеченной. Мишель немедленно отвернулся и направился к свободным партам, рассчитывая хотя бы отложить это знакомство.

Он выбрал третью парту в ряду у окон. Отсюда хорошо просматривалась доска, дневного света было достаточно, а до входа оставалось некоторое расстояние. Кендо устроилась прямо перед ним; Тецутецу занял место справа от неё, в соседнем ряду. Пони, оглядев ещё свободные столы, поставила портфель на парту позади Мишеля. Получалось вполне удобное расположение: новые знакомые оставались поблизости, и при необходимости можно было обратиться к кому-нибудь, не переговариваясь через весь кабинет.

Мишель поставил портфель возле своего стула, аккуратно отвёл полы пиджака и сел. Он уже собирался достать тетрадь, когда справа раздался короткий скрежет ножек по полу.

Светловолосый парень отодвинул соседний стул и с непринуждённым видом устроился за партой через проход. Теперь он сидел прямо за Тецутецу, на одном уровне с Мишелем. Свободных мест в кабинете оставалось предостаточно, однако выбор, по всей видимости, был сделан без малейших колебаний.

Мишель медленно повернул голову.

Сосед улыбнулся ещё шире.

— О, мистер иностранец! Вижу, вы меня узнали. Зовут Нейто Монома, буду рад учиться с вами.

Он развернулся вполоборота и протянул руку через проход. В голосе звучала безукоризненная вежливость, но довольный взгляд совершенно не соответствовал невинности представления. Монома явно помнил их предыдущую встречу и, похоже, находил нынешнее положение весьма удачным.

Мишель посмотрел на протянутую ладонь. Именно с чужого прикосновения на экзамене и началось всё то, что впоследствии этот человек, вероятно, счёл бы успешным сотрудничеством. Снова пожимать ему руку не хотелось. Тем не менее демонстративно игнорировать предложенное приветствие в первый же учебный день означало бы самому нарушить приличия, а давать Мономе ещё и такой повод для удовольствия Мишель не собирался.

Он коротко пожал его руку, не вложив в этот жест ни малейшего тепла.

— Мишель де Ревель. Не скажу, что взаимно.

Монома принял ответ с лёгким наклоном головы. Улыбка с его лица не исчезла; скорее, он выглядел так, будто услышал именно то, на что рассчитывал. Отпустив руку Мишеля, он спокойно повернулся к своей парте и начал доставать принадлежности. Кендо, успевшая оглянуться на знакомство за спиной, задержала на них любопытный взгляд, но вмешиваться не стала.

Мишель выложил перед собой тетрадь и ручку, после чего решительно повернулся к доске. По крайней мере, теперь у неприятного знакомства появилось имя. Оставалось надеяться, что привычка Мономы присваивать чужие результаты ограничивалась вступительными испытаниями. Вокруг постепенно занимали места новые ученики, шуршали сумки, двигались стулья; Мишель расправил плечи и принял самый невозмутимый вид, на какой был способен, отчётливо ощущая справа присутствие человека, которому его утреннее настроение доставляло слишком много удовольствия.

Дверь снова отодвинулась, и в класс вошёл Влад Кинг. Он остановился перед классом, и последние разговоры постепенно стихли.

Высокий, почти двухметровый, с широкими плечами и тяжёлой мускулатурой, он выглядел внушительно даже на фоне учеников, чьи причуды заметно изменили телосложение. Светлый геройский костюм с красными вставками плотно облегал корпус; массивное снаряжение на руках ещё больше подчёркивало размеры предплечий. Короткие седые волосы были подняты надо лбом, а крупные черты лица и выступающая нижняя челюсть придавали ему несколько суровый вид. Впрочем, впечатление заметно изменилось, когда герой улыбнулся. Даже показавшиеся при этом острые клыки не мешали этой улыбке выглядеть добродушной.

Он положил принесённую папку на преподавательский стол и оглядел сидящих перед ним учеников. Несколько человек поспешно убрали телефоны. Тецутецу развернулся к доске всем корпусом, наконец оставив в покое спинку собственного стула.

— Приветствую, ученики! Меня зовут Кан Секиджиро. Я профессиональный герой Влад Кинг, ваш классный руководитель, и буду заниматься вашей практической подготовкой. Сегодня начинается ваш первый год геройского обучения!

Говорил он громко, отчётливо и с таким воодушевлением, словно сам давно дожидался этого утра. Его взгляд последовательно задерживался на разных партах, позволяя каждому почувствовать, что обращаются в том числе и к нему. Кендо выпрямилась и внимательно посмотрела на преподавателя. Пони за спиной Мишеля подалась немного вперёд, сосредоточившись на его речи. Даже Монома на время оставил соседа без внимания и повернулся к доске.

— Я видел, как каждый из вас проявил себя на вступительных испытаниях, — продолжил Влад. — Видел ваши способности, ваши решения и то, как вы действовали, когда всё шло не по плану. Вы заслужили право находиться здесь. Теперь моя задача — помочь вам развить то, с чем вы пришли в Юэй.

Он опёрся ладонями о край стола и чуть наклонился к классу.

— Надеюсь, за этот год мы сумеем построить крепкую команду. Вам предстоит узнать возможности друг друга, научиться работать вместе и доверять тем, кто окажется рядом. Каждый из вас способен на многое. Все вы выдающиеся, а вместе мы будем непобедимы!

Тецутецу широко улыбнулся и сжал кулак над партой, явно одобряя предложенные перспективы.

— Да!

Его возглас прозвучал немного громче, чем требовалось в уже затихшем кабинете. Несколько учеников обернулись, кто-то коротко рассмеялся, а сам Тецутецу ничуть не смутился. Влад встретил его энтузиазм довольным кивком.

Напряжение первых минут заметно ослабло. Крупный парень с густой шерстью на лице поправил очки и с серьёзным видом кивнул преподавателю. Девушка, чьи зелёные волосы напоминали переплетённые лозы, перестала теребить край рукава и положила руки перед собой. Чуть дальше двое учеников обменялись короткими улыбками, пока ещё осторожными: им тоже только предстояло узнать имена друг друга.

Кендо слушала с явным одобрением. При упоминании совместной работы она мельком посмотрела на Тецутецу, затем перевела взгляд на остальные парты, словно впервые прикидывая, с кем ей предстоит провести ближайшие годы. Монома сидел почти неподвижно, но выражение его лица стало заметно внимательнее. Слова преподавателя, по всей видимости, пришлись ему по вкусу.

Мишель находил вступление многообещающим, хотя определение «выдающиеся», распространённое сразу на весь класс, показалось ему педагогической щедростью. Поступление в одну академию ещё не делало подготовку всех присутствующих равноценной. За ним стояли поколения героев, частный лицей и годы индивидуальных занятий; некоторым из новых товарищей ещё предстояло доказать, что они способны соответствовать такому уровню. Разумеется, собственное преимущество тоже следовало подтвердить результатами. Именно это Мишель и собирался сделать.

На словах о доверии к тем, кто находится рядом, Мишель всё же покосился вправо. Монома заметил движение и ответил ему короткой, совершенно невинной улыбкой.

С этим пунктом программы, очевидно, предстояло поработать.

Мишель вернул внимание преподавателю. Влад говорил о будущем класса с такой уверенностью, что за его словами хотелось увидеть конкретные занятия и требования. Именно ради серьёзной подготовки Мишель сюда и приехал. Если наставник намеревался собрать сильную команду, со своей стороны он был вполне готов обеспечить ей достойный результат.

— Теперь к делу, — Влад раскрыл папку. — Результаты экзамена у меня есть. Сегодня спокойно проверим, насколько точно вы управляете причудами и умеете рассчитывать силы. Сначала индивидуальные замеры, затем работа в группах. Мне нужно понять, какая подготовка требуется каждому и как ваши способности сочетаются. Переодевайтесь, встречаемся на площадке!

***

Вскоре ученики уже выходили из корпуса в спортивной форме. Монома шёл вместе с остальными, а Тецутецу поравнялся с Кендо и кивнул на двигавшегося впереди Мишеля.

— Видела его на экзамене? Мой братан! — сообщил он с такой гордостью, словно они дружили много лет.

Мишель, занятый расписанием в телефоне, ничего не услышал. Лишь выйдя на площадку, он убрал телефон и внимательно оглядел беговые дорожки и размеченные сектора для упражнений.

Влад разрешил пользоваться причудами и первым делом отправил учеников к беговым дорожкам. По сигналу Мишель толкнул себя вперёд коротким психокинетическим импульсом, подхватил движение ногами и пересёк пятидесятиметровую отметку. За финишем он плавно погасил скорость, избежав нескольких лишних шагов. Четыре целых тридцать восемь сотых секунды. Вполне достойно. В следующем забеге покрытый бурой шерстью парень заметно увеличился в размерах и рванул с такой силой, что Мишель проводил его заинтересованным взглядом.

На броске мяча он задержался лишь для того, чтобы проверить вес и удобнее поставить ноги. Рука пошла вперёд, психокинетический импульс добавил ускорения, и мяч стремительно ушёл вверх. Мишель отпустил захват ещё в ближней зоне: дальше снаряд летел самостоятельно, постепенно превращаясь в точку.

— Девятьсот двенадцать метров, — объявил Влад, взглянув на прибор.

Тецутецу одобрительно присвистнул. Несколько попыток спустя бледная девушка с короткими светлыми волосами подняла мяч, не коснувшись его рукой, и отправила в поле. Мишель проследил за попыткой внимательнее, чем за большинством предыдущих. Внешне способность напоминала его психокинез, однако судить о её возможностях по одному броску было рано. Следовало выяснить допустимую массу, дальность и точность управления. Сравнение обещало быть любопытным, хотя собственная причуда пока представлялась ему значительно более универсальной.

Остальные измерения сменяли друг друга быстро. Для проверки силы хвата ученикам раздали кистевые динамометры. Тецутецу перешёл в стальную форму, обхватил рукоять одной рукой и сжал её с таким выражением, будто прибор был ему что-то должен. Посмотрев на показание, он широко улыбнулся и повернул дисплей к соседям. Кендо тем временем увеличила правую кисть и осторожно устроила в ней свой динамометр, подбирая удобный захват. После её попытки Тецутецу немедленно придвинулся, чтобы рассмотреть результат. Влад записывал показатели и время от времени просил показать, как именно ученики использовали причуды.

Последними оказались прыжки в длину с места. Тецутецу несколько раз качнулся на носках, резко взмахнул руками и оттолкнулся обеими ногами. Приземлившись, он немедленно оглянулся на оставленный след, словно собирался потребовать у песка ещё несколько сантиметров. Мишель отметил, что усердия за громкими заявлениями действительно хватало.

Сам он подошёл к линии, поставил ступни параллельно и немного согнул колени. В момент толчка психокинез подхватил тело, добавив движению высоты и скорости. На несколько мгновений площадка оказалась далеко внизу. Мишель вытянул ноги вперёд, ближе к земле смягчил снижение и приземлился на обе ступни, коротким усилием удержав равновесие. Песок брызнул из-под подошв, но падать назад ему не пришлось.

— Двенадцать метров сорок сантиметров.

Мишель удовлетворённо кивнул и отошёл от сектора.

Девушка с волосами-лозами использовала их как гибкие опоры: упёрла несколько переплетённых прядей в покрытие позади стартовой линии и с их помощью вытолкнула себя вперёд. Уже в воздухе она собрала лозы ближе к телу и аккуратно приземлилась. Пони решила задачу ещё прямолинейнее — выпустила два рога, подставила их под ступни и перенесла себя над песчаным сектором. Наблюдавший за ней Тецутецу рассмеялся и поднял большой палец.

Когда Влад сохранил последние результаты, Мишель остался доволен. По нескольким показателям он находился среди лучших, как и рассчитывал. У отдельных одноклассников тоже обнаружились впечатляющие возможности, и это требовало внимания: позволять кому-либо слишком удобно устроиться на первом месте он не собирался. Особенно теперь, когда сравнивать предстояло уже не вступительные баллы, а работу перед одними и теми же преподавателями.

Влад сверился с ведомостью и начал распределять учеников по небольшим группам по два-три человека. К Мишелю он направил Тецутецу и девушку с волосами-лозами. Выбор выглядел разумным: психокинез позволял двигать тяжести на расстоянии, стальная форма пригодилась бы для работы вплотную к препятствиям, а лозы обеспечивали гибкие захваты.

— Вот это я понимаю! Братан, мы вместе! — Тецутецу довольно стукнул кулаком в раскрытую ладонь.

— Прости, когда именно мы успели породниться? — Мишель приподнял бровь.

— Так ещё на экзамене встретились, сегодня познакомились! — Тецутецу пожал плечами, совершенно удовлетворённый объяснением. — Пойдём задание смотреть?

Мишель задержал на нём взгляд, но развивать вопрос не стал. Вместо этого он подозвал обоих напарников к стенду со схемой. Обсуждать, кто будет руководить, Мишелю даже не пришло в голову. Он уже представлял порядок действий и собирался взять на себя самый ответственный участок; следовательно, распределять остальную работу тоже было естественно ему. Тецутецу сразу наклонился над ней, потеснился, оставляя девушке место, и приготовился слушать. По крайней мере, уговаривать новообретённого родственника заняться делом не требовалось. Монома, попавший в соседнюю тройку, коротко взглянул в их сторону и повернулся к своим товарищам.

— Ибара Шиозаки, — представилась девушка, слегка поклонившись.

— Мишель де Ревель. Мы были на одном полигоне, верно?

Она кивнула. Теперь он вспомнил её перед началом экзамена: сосредоточенное лицо, сложенные в молитве руки. Ибара посмотрела на схему, затем на него, ожидая объяснений.

— Я могу поднимать и удерживать предметы, создавать под ними опору, распределять давление, — начал Мишель. С техническими словами ещё помогал «Hermès-12». — С тяжестями затруднений не будет.

Ибара на секунду задержала на нём взгляд.

— А сколько предметов вы можете удерживать, продолжая точно двигать основной?

Мишель на секунду задержал ответ. Он только что сообщил, что с тяжестями затруднений не будет, а Шиозаки уже уточняла пределы его возможностей. Впрочем, спрашивала она по существу: одновременно поднять несколько грузов и точно провести один из них между препятствиями действительно были разными задачами. Пришлось признать, что напарница представляла себе предстоящую работу лучше, чем он успел предположить.

— Зависит от массы и движений. Несколько неподвижных грузов удерживать проще, чем одновременно поворачивать их в разные стороны. Отдельные крепления я бы поручил вам.

— Я могу обхватить предмет с нескольких сторон, закрепиться за опору, работать несколькими лозами сразу, — ответила она. — Только сначала нужно посмотреть, куда провести захваты.

Она явно не собиралась ничего обещать без осмотра. Мишель кивнул, всё ещё приглядываясь к её строгому лицу.

— А разбирать и таскать — это ко мне! — Тецутецу наклонился к схеме. — Ты приподнимешь, я подлезу. В стальной форме об острые края не поцарапаюсь!

Он тут же принялся расспрашивать обоих, какие детали они смогут удерживать, пока он освобождает крепления. Разговор пошёл свободнее. Заодно согласовали короткие команды на японском; Мишель повторил их вслух, проверяя произношение. Ибара внимательно выслушала, подтвердила кивком и снова посмотрела на схему.

— Господи, помоги нам справиться, — негромко произнесла она.

— Аминь, — привычно отозвался Мишель.

Ибара удивлённо подняла на него глаза. Он ответил лёгким кивком.

Стенд стоял у входа в учебный сектор за спортивной площадкой. Здесь в ряд тянулись одинаковые конструкции: крытый отсек, проход с поворотом и короткая открытая дорожка до жёлтой финишной разметки. В каждом отсеке подвижная секция нависала над лежащим манекеном, частично перекрывая доступ к нему. Вокруг валялись лёгкие обломки; рядом приготовили распорки, стандартные носилки и контейнер оборудования. Невысокая крыша и боковые стенки мешали рассмотреть завал целиком, а продолжение прохода скрывалось за углом.

Под крышей каждого отсека стояли камеры, ещё по одной следили за поворотами и финишными зонами. Изображение и звук поступали на планшет Влада.

— На ознакомление две минуты, старт общий, — объявил Влад. — За шесть минут нужно освободить пострадавшего, закрепить на носилках и доставить к финишу вместе с контейнером. Попытка заканчивается, когда все участники группы находятся внутри жёлтой зоны, а носилки и контейнер полностью установлены на землю. Причуды используйте свободно: поднимайте, закрепляйте, разбирайте доступные элементы. По времени сравниваем только чистые прохождения троек. Камакири, Кайбара, вы работаете вдвоём, поэтому ваше время запишу отдельно, без места в общем рейтинге. Требования к обращению с пострадавшим те же. Если на манекене сработает индикатор недопустимого удара или рывка, чистой попытка считаться не будет.

Мишель проследил пальцем маршрут на схеме и задержался у обозначения подвижной секции. Порядок действий уже складывался.

— Секцию подниму я. Тецутецу, уберёшь обломки и поставишь распорки, затем заберёшь контейнер. Шиозаки, придержите опоры лозами, чтобы не смещались вбок. Когда освободим манекен, закрепите его на носилках штатными ремнями. Основной вес при переноске возьму на себя; вы подстрахуете положение носилок.

Тецутецу придвинулся к стенду и указал на боковой щит.

— А эту штуку можно снять целиком? За ней к распорке удобнее подлезть.

Мишель сверился с обозначениями съёмных деталей.

— Можно. Уберёшь её вместе с обломками.

— Лозы лучше провести снизу через рукояти, — добавила Ибара, рассматривая изображение носилок. — Тогда крепления не будут мешать ремням, и я смогу придерживать оба края.

— Хорошо. Тогда проведите здесь и здесь, — Мишель указал два места на схеме.

— Точки крепления я выберу после осмотра, — спокойно ответила Ибара. — Мне нужно видеть, как ложатся лозы.

Он посмотрел на неё, затем убрал руку. Шиозаки не спорила с общей последовательностью и не пыталась перехватить руководство. Она всего лишь намеревалась сама разобраться со своей частью работы. Оснований возражать не нашлось.

— Главное, чтобы рукояти оставались свободны.

Они ещё раз сверили последовательность. Перед перемещением груза Мишель будет предупреждать остальных; Ибара — сообщать о смене креплений, Тецутецу — сразу подавать сигнал, если что-нибудь мешает. Закончив, тот с готовностью посмотрел в сторону своего участка. Мишель проверил время: на подготовку ещё оставалось несколько секунд.

По свистку они пересекли стартовую черту и подошли к отсеку. Вблизи расположение деталей оказалось понятнее: Мишель осмотрел края подвижной секции и места под распорки, Тецутецу заглянул за боковой щит. Ибара присела возле носилок, проверяя рукояти и крепления ремней. К тридцать пятой секунде они сверили увиденное со схемой и заняли места.

— Поднимаю, — предупредил Мишель.

Массивная секция плавно пошла вверх. Он остановил её на нужной высоте и удержал неподвижно, оставив достаточно пространства для работы. Усилие было привычным; пока деталь висела перед ним, Мишель успел проверить, удобно ли напарнику подобраться сбоку.

Кожа Тецутецу приобрела металлический блеск. Он отщёлкнул фиксаторы съёмного щита, отставил его и убрал свободные обломки. За следующим потянулся, но, заметив уходящий под стенку крепёж, оставил на месте. Затем принёс первую распорку. Жёсткий край секции скользнул по стальному плечу, когда он присел, выбирая положение, из которого хорошо видел опорную площадку. Тецутецу установил стойку, проверил фиксатор и только после этого взял вторую.

Ибара провела лозы через предусмотренные петли, придерживая установленные опоры от смещения. Другие пряди скользнули снизу в рукояти носилок. Она отвела их к краям, освобождая место для ремней, и подвинула носилки ближе к манекену.

— Можно укладывать.

Продолжая удерживать секцию, Мишель подхватил манекен целиком и плавно перенёс на подготовленное ложе. Ибара застегнула штатные ремни, проверила их натяжение и поправила одну лозу у рукояти.

На табло было 1:20, когда Тецутецу убрал руки от второй распорки.

— Стоят!

— Передаю вес.

Мишель постепенно опустил секцию на опоры. Следя за их положением, ослабил психокинетическое удержание и окончательно отпустил груз. Стойки приняли нагрузку; лозы удерживали их от бокового смещения. Он ещё раз оглядел конструкцию и перевёл внимание на носилки.

Ибара убрала лозы с распорок и подобрала слабину у рукоятей. Мишель предупредил о подъёме, приподнял носилки и начал выводить их из-под секции. Между опорой и оставшейся боковой панелью приходилось проходить наискось. Ближний край он видел хорошо; дальнее крепление скрывалось за панелью.

— Стоп! — немедленно окликнул Тецутецу.

Мишель остановил движение. Носилки остались висеть в нескольких сантиметрах от стойки, сохраняя горизонтальное положение. С другой стороны Тецутецу присел и снял с выступа зацепившуюся петлю ремня. Сам ремень ещё не успел натянуться.

— Теперь свободно.

Мишель дождался, пока он уберёт руку, и немного развернул носилки.

— Дальний захват лучше перенести ближе к изголовью, — сказала Ибара. — Так удобнее будет удерживать край на повороте.

Тецутецу подал ей короткую стропу из контейнера, затем отодвинул мешавший у выхода обломок. Ибара закрепила стропу на рукояти и провела лозу через получившуюся петлю.

— Сейчас поведу ближний край к выходу, — предупредил Мишель. — Чуть левее.

— С моей стороны? — уточнила она.

— К синей отметке на стене.

Лоза сместилась. Мишель плавно подал носилки вперёд, одновременно меняя угол; Ибара придерживала дальний край, следя за промежутком у панели. На середине движения он сделал короткую остановку, позволяя ей проверить крепление. Манекен лежал ровно, пряжки ремней оставались на месте. Сам вес требовал привычного, небольшого усилия; внимание занимали выступы и положение носилок между ними.

Когда последний край миновал панель, на табло было 2:10.

Мишель шагнул следом за грузом и встал сбоку, достаточно близко, чтобы видеть крепления. Тецутецу закрыл контейнер, взялся за рукояти и пошёл впереди. У поворота он заглянул за стенку и указал, с какой стороны больше места. Мишель продвинулся до угла, осмотрел продолжение прохода и начал разворачивать носилки.

— Меняю захват, — предупредила Ибара.

— Держу.

Лоза освободила рукоять. Мишель остановил носилки и удержал их от разворота, пока Ибара обходила угол и заново проводила крепление. Без её поддержки приходилось внимательнее следить за положением дальнего края. Лишь дождавшись короткого «готово», он продолжил движение.

У небольшого порога Тецутецу замедлился.

— Здесь щит мешает. С контейнером не пройду.

Мишель посмотрел на выступавшую деталь и коротким воздействием сдвинул её вдоль стены. Носилки остались на прежней высоте. Тецутецу переступил порог, благодарно кивнул и освободил место остальным.

К 3:20 все трое вышли на открытый участок. Увидев финишную разметку, Тецутецу удлинил шаг, но оглянулся на носилки и сразу подстроился под их движение. Мишель оценил свободную дорожку.

— Прибавляю.

— Держу, — отозвалась Ибара.

Лозы сохранили лёгкое натяжение, и носилки плавно набрали скорость.

Носилки плавно опустились внутри жёлтой разметки. Тецутецу поставил рядом контейнер, Мишель сделал последний шаг за черту, и таймер остановился.

— Три минуты сорок две секунды. Чисто! — объявил Влад.

— Вот это мы сработали! — Тецутецу радостно обернулся к обоим напарникам.

Ибара сначала проверила индикаторы на манекене, затем освободила рукояти от лоз и расстегнула ремни. Только закончив, она выпрямилась и позволила себе улыбнуться. Мишель взглянул на табло соседних участков: там ещё продолжали считать время.

Когда последняя группа закончила упражнение, Влад собрал учеников возле стенда и вывел результаты на экран. Объявляя места, он включал короткие фрагменты записей, чтобы показать удачные решения и ошибки. Мишель сразу нашёл свою фамилию в верхней строке, затем посмотрел на остальные. Рядом со временем были перечислены участники каждой команды. Он принялся читать имена, переводя взгляд на одноклассников: с некоторыми уже успел поговорить, других узнавал по внешности или по тому, как они выступили на занятии, но фамилии пока помнил далеко не у всех.

— Первое место: де Ревель, Тецутецу, Шиозаки. Три минуты сорок две секунды, чистое прохождение, — объявил Влад. — Де Ревель, хороший запас силы и точное удержание. На повороте спокойно принял дополнительную нагрузку, у порога убрал препятствие, продолжая нести пострадавшего. Тецутецу, правильно установил распорки и вовремя заметил зацепившийся ремень. Шиозаки, надёжная фиксация и полезное изменение захвата. Хорошо распределили обязанности и следили за работой друг друга.

Тецутецу широко улыбнулся и оглянулся на обоих напарников. Ибара ответила сдержанной улыбкой. Мишель ещё раз посмотрел на ближайший результат: четыре минуты шесть секунд. Двадцать четыре секунды преимущества вполне его устраивали.

— Замечание по командам, де Ревель, — продолжил преподаватель. — У панели пришлось уточнять, что означает «левее». Сразу называй предмет и ориентир. Ты уже представляешь движение, а товарищам ещё нужно понять, чего ты от них ждёшь.

— Учту, — кивнул Мишель.

Мишелю не понравилось, что после лучшего результата перед всем классом отдельно разбирают его формулировки. Напарники ведь поняли, носилки прошли чисто, преимущество составило двадцать четыре секунды. Он уже мысленно перечислил всё это, прежде чем признал очевидное: поняли они после дополнительного вопроса. Влад говорил о конкретной задержке и был прав. Назвать ориентир сразу действительно было проще. Мишель запомнил замечание с твёрдым намерением больше не давать повода его повторять.

— Второе место: Кендо, Цунотори, Шода. Четыре минуты шесть секунд, чисто. Цунотори взяла контейнер, остальные сосредоточились на носилках. Хорошо выдержали общий темп. При извлечении несколько раз меняли положение рук — удобный захват стоит выбирать до подъёма.

Кендо коротко кивнула, а Пони что-то негромко сказала стоявшему рядом невысокому плотному парню. Мишель нашёл его полное имя в соответствующей строке: Ниренгеки Шода. Именно он держал второй конец носилок, пока Кендо поддерживала передний увеличенной ладонью. Мишель мысленно повторил фамилию, связывая её с лицом и тем движением у финиша, которое успел заметить.

— Третье место: Хоненуки, Авасе, Комори. Четыре минуты восемнадцать секунд. Хоненуки быстро освободил доступ к пострадавшему, Авасе закрепил опоры. Комори внимательно проверила ремни и положение манекена. Подготовка хорошая, но при переноске несколько раз останавливались, чтобы согласовать шаг.

Светловолосый парень с открытым рядом зубов спокойно выслушал замечание и повернулся к товарищам. Джузо Хоненуки. Йосецу Авасе стоял рядом с ним и, судя по короткому движению руки, уже объяснял, где именно им следовало иначе взяться за носилки. Девушка с округлой стрижкой — Киноко Комори — согласно кивнула. Доступ к манекену они действительно подготовили быстро; следовало при случае посмотреть поближе, как работает причуда Хоненуки.

— Четвёртое место: Монома, Янаги, Бондо. Четыре минуты тридцать одна секунда. Янаги обеспечила перенос оборудования, Бондо — фиксацию конструкции. Монома, правильно остановился перед порогом и дождался готовности напарника. Основная потеря времени — перехваты носилок. Обсуждайте порядок действий заранее.

Монома коротко кивнул, после чего его взгляд скользнул к первой строке. Мишель заметил это с некоторым удовлетворением, но затем посмотрел на двух других участников группы. Рейко Янаги — бледная девушка с короткими светлыми волосами, выводившая контейнер из прохода без помощи рук. Коджиро Бондо — крупный парень рядом с ней. Девушку Мишель запомнил ещё во время упражнения: её способность заслуживала отдельного разговора. Теперь он хотя бы знал, как к ней обратиться.

— Пятое место: Токаге, Кодай, Рин. Четыре минуты сорок семь секунд. Хорошо подготовили маршрут. Токаге заранее осмотрела поворот, Кодай убрала мешавшие детали. На переноске несколько раз разошлись в темпе. Рин вовремя предупреждал об остановках, но возобновлять движение тоже нужно по общей команде.

Девушка с острыми зубами поморщилась, взглянув на результат, затем повернулась к напарникам и показала рукой, как они обходили угол. Сецуна Токаге, прочитал Мишель. Стоявшая рядом молчаливая темноволосая девушка оказалась Юи Кодай; последним в строке значился Хирю Рин, который сейчас отвечал Токаге и указывал в сторону прохода.

— Шестое место: Шишида, Цубураба, Куроиро. Пять минут двенадцать секунд. Силовая работа выполнена уверенно, опоры надёжные, пострадавшего закрепили аккуратно. Но слишком многое делали последовательно. Пока Куроиро занимался ремнями, контейнер уже можно было готовить к переноске. Вам нужно лучше распределять работу.

Покрытый бурой шерстью парень серьёзно кивнул. Джурота Шишида — его Мишель хорошо помнил по беговой дорожке. Теперь оставалось запомнить фамилию. С двумя его напарниками помог сам Влад: обращаясь к каждому, он поворачивал голову, и Мишель сопоставил Косея Цубурабу и Шихая Куроиро с именами на экране. По одному времени эту группу оценивать явно не стоило. Если на следующем занятии они перестанут ждать, пока товарищ закончит своё действие, результат может оказаться значительно лучше.

Влад указал на последнюю строку.

— Камакири и Кайбара. Четыре минуты тридцать восемь секунд, вне зачёта скорости. Пострадавшего освободили, оборудование доставили. При опускании носилок один край коснулся земли раньше другого, сработал индикатор удара.

Камакири досадливо выдохнул. Кайбара посмотрел на оставленные у финиша носилки и слегка покачал головой. Тогару Камакири и Сен Кайбара, прочитал Мишель. Эти двое проходили задание парой; у выхода он видел, как они вместе поднимали груз над порогом. Там согласовать движение удалось, а на последнем метре они поторопились.

— Поднимаете и опускаете по общей команде, — продолжил Влад. — Пока носилки не стоят устойчиво, работа продолжается. Это движение и отработаете.

Он сохранил ведомость и опустил планшет.

— Для первого занятия результаты хорошие. На следующих тренировках составы будут меняться. Запоминайте, что умеют ваши одноклассники, и учитесь учитывать это при распределении задач.

Мишель ещё раз пробежал глазами список, поочерёдно находя участников каждой группы среди стоявших рядом учеников. Большинство фамилий уже удавалось связать с лицами без подсказки; несколько непривычных имён он повторил про себя, стараясь сохранить услышанное произношение. Вечером стоило проверить их ещё раз. Ему предстояло учиться с этими людьми, и постоянно определять товарищей как «того, с зубами» или «девушку, которая несла контейнер», было бы довольно нелепо. Затем он вернулся взглядом к первой строке и удовлетворённо поправил рукав. Познакомиться с возможностями класса, запомнить большую часть одноклассников и сразу показать лучший результат — первое практическое занятие прошло весьма удачно.

***

Ученики забрали оставленные на скамьях вещи и потянулись к корпусу. Мишель сделал несколько глотков воды и закинул полотенце на плечо. В мышцах чувствовалась обычная усталость после занятия; голова оставалась ясной.

— А у порога здорово получилось! — Тецутецу поравнялся с ним. — Ты этот щит вообще не глядя убрал!

— Я на него посмотрел. Мне нужно видеть цель, — поправил Мишель. — А вот ремень ты заметил вовремя. Признаюсь, при знакомстве я не ожидал такой наблюдательности.

— Думал, я только орать умею? — Тецутецу ухмыльнулся.

— Пока что именно это было наиболее убедительно продемонстрировано.

— Тогда запоминай остальное!

Мишель невольно усмехнулся. Возражение было справедливым, хотя признавать это вслух он не стал.

— В данном случае ты действительно помог. С моей стороны ремень закрывала панель. — Он повернулся к Ибаре. — И вам спасибо за перенос захвата. На повороте стало удобнее.

— С вами тоже было удобно работать, — ответила она. — Вы удерживали носилки именно так, как обещали.

— Значит, на следующей тренировке ещё лучше сработаемся! — уверенно заключил Тецутецу. — А я-то думал, сегодня только знакомиться будем.

— Мы и познакомились, — заметил Мишель.

Ибара улыбнулась, а Тецутецу довольно рассмеялся. Он уже рассказывал, как в следующий раз быстрее поставит распорки, и Мишель поймал себя на том, что всерьёз обдумывает предложенный порядок.

— Отлично получилось, братан!

Мишель покосился на него. Утреннее возражение, очевидно, не произвело никакого действия. Повторять его после каждой удачной совместной работы было бы утомительно, а Тецутецу уже заговорил о другом:

— Пойдём вместе обедать? Шиозаки, ты с нами?

— С удовольствием.

— Я тоже собирался в столовую, — сказал Мишель.

У входа он придержал дверь, пропуская обоих, затем поравнялся с ними. Тецутецу гадал, чем здесь кормят, и вскоре Мишель включился в разговор: после утренних испытаний этот вопрос заслуживал самого пристального внимания.

В столовой оказалось шумно и пахло так, что Тецутецу заметно ускорился ещё у входа. Они заняли стол у окна; Мишель поставил перед собой поднос с рисом, курицей в соусе и небольшой миской супа. Содержимое тарелок он осмотрел без особенного воодушевления.

За время пребывания в Японии местная кухня так и не сумела завоевать его расположение. Рис появлялся перед ним с утомительным постоянством, сладковатые соусы вызывали вопросы, а восторги окружающих по поводу всего этого оставались совершенно необъяснимыми.

Сейчас ему хотелось тулузского кассуле: мягкой белой фасоли, пропитанной мясным соком, утки конфи, которую можно было без труда разобрать вилкой, и хорошей колбасы под румяной корочкой. Он вспомнил, как от горячего блюда пахло чесноком и травами, как приятно было подбирать соус свежим хлебом, и с тихим сожалением снова посмотрел на свой рис. До чего же далеко осталась Тулуза.

Впрочем, после первого кусочка курицы Мишель задержал взгляд на тарелке, затем попробовал ещё раз. Мясо оказалось сочным, овощи сохранили приятную плотность, а соус, вопреки ожиданиям, не заставлял жалеть, что его вообще добавили. Он попробовал суп и нехотя признал: повар знал своё дело. Добиться вполне приемлемого вкуса при столь невыдающемся выборе блюд — для этого требовалось настоящее мастерство. Мишель даже немного оживился при мысли о том, что такой человек мог бы приготовить, получив в распоряжение хорошую утку.

— Ну как? — спросил Тецутецу, уже успевший отправить в рот несколько внушительных порций. — Здорово кормят, да?

— Как зовут здешнего повара? — Мишель отложил ложку и посмотрел в сторону раздачи.

— Быстроланч!

— Ему следует передать мои комплименты. Японская кухня обычно оставляет меня равнодушным, но здесь её приготовили весьма достойно.

Тецутецу довольно кивнул, вполне удовлетворённый таким признанием, и вернулся к обеду. Мишель тоже взялся за еду. Разумеется, до кассуле ей было далеко, однако перспектива ежедневно обедать в Юэй теперь выглядела вполне терпимой.

За едой Тецутецу расспрашивал его о лицее во Франции, Ибара — о переезде и занятиях японским. Мишель отвечал, временами обращаясь к переводчику, и сам поинтересовался, кто занимался подготовкой его новых товарищей. Услышав, что Тецутецу многое отрабатывал самостоятельно, он переспросил, имея в виду именно индивидуального наставника. Отсутствие такого человека требовало некоторого осмысления. В его собственном расписании всегда находился специалист, способный объяснить ошибку, подобрать упражнения и проследить за результатом.

— Для самостоятельной подготовки весьма недурно, — заключил он.

Тецутецу перестал жевать и посмотрел на него.

— Ты всем так оценки ставишь?

— Только когда есть что оценивать.

— Отлично! После следующего занятия я тебе тоже поставлю.

Ибара опустила взгляд к своей тарелке, скрывая улыбку. Мишель хотел уточнить, что вообще-то сделал комплимент, но Тецутецу уже расспрашивал его о тренировках в лицее и слушал с прежним интересом. Пришлось продолжить рассказ. Закончив обед, Мишель отставил пустую миску и остался за столом: теперь ему самому хотелось выяснить, какие упражнения этот самоуверенный любитель оценок придумал без помощи преподавателя.

Остаток дня прошёл за объяснениями, записями и знакомством со школьными порядками. Перед уходом Кендо предложила создать общий чат, и возле доски сразу образовалась небольшая толпа с телефонами. В переписке появилась фотография расписания, следом — уточнение насчёт формы на завтра. Тецутецу почти немедленно предложил собираться для дополнительных тренировок. Пока Мишель добавлял контакты, к нему подошла Янаги и негромко спросила, может ли он удерживать человека так же, как предмет. Они успели обменяться несколькими фразами о возможностях своих способностей, прежде чем разговор прервал очередной вопрос о расписании.

— Вы сегодня втроём обедали? — спросила Кендо, убирая телефон. — Можно завтра к вам присоединиться?

— С удовольствием.

Тецутецу тут же начал выяснять, когда Мишель будет свободен после занятий. Тот открыл расписание, проверил время дополнительного японского и принялся объяснять, в какие дни им удобнее тренироваться вместе.

— Сначала спроси, когда могут остальные, — заметила Кендо.

Мишель поднял на неё глаза.

— Я называю свободное время.

— Ты уже распределяешь, чем мы в него займёмся.

Тецутецу рассмеялся и предложил каждому написать в чат, когда он сможет остаться. Мишель согласился с несколько сдержанным видом. Его вариант был вполне разумным; оставалось выяснить, насколько разумно устроено расписание у остальных.

Момо стояла в коридоре возле окна, прижимая к груди папку. Заметив его, она улыбнулась и шагнула навстречу.

— Де Ревель-сан. Как прошёл первый день?

— Очень удачно, — ответил Мишель, останавливаясь рядом. — Влад Кинг провёл замеры и совместное спасательное упражнение. Наша тройка показала лучшее время. В классе есть несколько весьма способных людей. И один человек с совершенно своеобразным представлением о сотрудничестве.

Момо чуть склонила голову, ожидая продолжения.

— Он, по-видимому, считает, что чужая причуда становится общим достоянием сразу после прикосновения. А сегодня ещё и сел рядом, хотя свободных мест было предостаточно.

— Тот, который добил вашего робота? — уточнила она.

Мишель замолчал.

— Я ещё даже не назвал фамилию.

— Вы довольно подробно рассказывали о нём за кофе, — напомнила Момо, сдерживая улыбку.

— Монома. Теперь я хотя бы знаю, как его зовут. Оказалось, мы будем учиться вместе.

— Значит, у вас будет возможность лучше познакомиться.

Он посмотрел на неё с некоторым сомнением, и Момо всё-таки улыбнулась шире.

— А у вас? — спросил Мишель. — Первое занятие тоже было практическим?

— Тест на применение причуд. Айзава-сенсей сразу предупредил, что занявшего последнее место отчислят.

— Сразу?

— Да. В итоге никого не отчислили, но некоторые очень переживали. — Она поправила папку под рукой. — Способности у всех разные. И сами люди тоже. Иида-сан очень серьёзно относится к порядку, Ашидо-сан уже успела познакомиться почти со всеми… Думаю, нам будет интересно учиться вместе.

Мишель отметил, что собственными результатами она, судя по всему, осталась довольна. Момо говорила спокойно, однако охотно рассказывала о заданиях и несколько раз возвращалась к удачным решениям одноклассников.

— А с кем вы проходили совместное упражнение? — спросила она, когда они двинулись к лестнице.

— С Тецутецу и Шиозаки. Оба хорошо справились. Тецутецу оказался внимательнее, чем можно предположить по громкости его голоса. Вовремя заметил зацепившийся ремень. А Шиозаки предложила удачно изменить крепление носилок.

— Вы хорошо сработались?

— Вполне. Они понимали задачу и хорошо выполняли свою часть плана.

— Вашего плана? — уточнила Момо.

— Преимущественно.

— С поправками Шиозаки-сан?

Мишель посмотрел на неё. Момо продолжала идти рядом с самым внимательным видом.

— С полезными поправками, — признал он. — Я ведь именно это и сказал.

— Тогда, наверное, они тоже остались довольны.

— Тецутецу сообщил об этом несколько раз. Достаточно громко, чтобы сомнений не возникло. — Он помолчал и добавил: — Обедали мы тоже вместе.

— Тогда первый день действительно прошёл хорошо.

С этим он согласился без оговорок. До выхода они дошли рядом, обсуждая расписание и занятия на завтра. Прощаясь, Момо ещё раз улыбнулась ему, и короткое «до завтра» прозвучало так естественно, будто они уже давно встречались здесь после уроков.

***

Дома Мишель первым делом разобрал сумку и приготовил всё необходимое на следующий день. Учебники легли в нужном порядке, рядом остались пенал и блокнот; форму он аккуратно повесил на плечики. Монтень устроился на свободном краю стола и следил за движениями ручки, пока хозяин сверял записи с фотографией расписания. Телефон несколько раз завибрировал, и Мишель наконец открыл чат класса.

Сообщений уже накопилось немало. Он пролистал их, затем открыл список учеников и принялся сопоставлять имена с лицами. Рейко Янаги — девушка с похожей причудой. Ицука Кендо. Пони Цунотори. Некоторые имена он повторил вполголоса, проверяя, правильно ли запомнил звучание. Было бы досадно завтра обратиться к человеку и выяснить, что перепутал фамилию.

Матери он написал, что первый день прошёл хорошо, в совместном задании его группа показала лучшее время, а среди одноклассников есть люди с достойной подготовкой. Затем добавил несколько слов о Тецутецу и Шиозаки: первый оказался наблюдательным и работоспособным, вторая — аккуратной и достаточно самостоятельной, чтобы предлагать полезные решения. Перечитав сообщение, Мишель остался доволен формулировками. Они вполне объясняли, почему он намерен и дальше держаться этой компании. В чате Тецутецу уже спрашивал, во сколько они собираются прийти утром.

Он ответил, что будет у входа за десять минут до начала занятий, и поставил телефон на зарядку. Вещи были собраны, расписание проверено, на завтра уже имелось несколько вполне определённых планов. Мишель погладил потянувшегося к его руке кота и ещё раз взглянул на школьную форму.

Пожалуй, все оказалось не так плохо, как он думал.

Глава 8. Альянс сомнительных джентльменов

«Ад опустел, все черти сюда сошлись оттуда.» — Уильям Шекспир, «Буря»

***

Токио был огромным городом, и, как в любом огромном городе, в нём хватало мест, куда здравомыслящий человек предпочёл бы не заходить. От ярко освещённой улицы с круглосуточными магазинами и улыбающимися лицами героев на рекламных экранах до такого места порой было всего несколько поворотов. Вывески оставались за спиной, тротуар сужался, и вскоре над головой вместо открытого неба тянулись спутанные провода, пожарные лестницы и ржавые крепления кондиционеров. Здесь пахло сточной водой, прогорклым маслом из ресторанных вытяжек и мусором, который вывозили заметно реже, чем на соседней улице. Прохожие старались не задерживаться, а владельцы лавок опускали металлические ставни задолго до наступления темноты.

Герои основательно прижали преступную жизнь. Облавы, аресты и разгромы очередных группировок давно сделались привычной частью вечерних новостей, и тем, кто сумел уцелеть, приходилось приспосабливаться.

Якудза, ещё цеплявшиеся за прежние порядки, собирали жалкую дань с нескольких заведений и ревниво оберегали остатки влияния. Уличная шпана промышляла мелким грабежом, сбывала краденое и дралась за право торговать на чужом углу. По соседству с ними ютились беспризорники, беглые должники и люди с мутационными причудами, чья внешность закрывала перед ними слишком многие двери. Под одной из лестниц устроился человек с тяжёлым панцирем на спине; он спал сидя, подложив под щёку свёрнутую куртку. Чуть дальше двое подростков в одежде явно не по размеру разбирали внутренности украденного торгового терминала. На шаги они подняли головы одновременно.

Двое мужчин прошли мимо, не замедляясь.

Первому на вид было около тридцати пяти. Высокий, сухощавый, с прямой спиной и отчётливо очерченными скулами, он носил графитовый пиджак поверх чёрной рубашки с расстёгнутой верхней пуговицей. Хорошая ткань и безупречная посадка здесь сразу бросались в глаза, хотя в его одежде не было ничего нарочито броского. Тёмно-каштановые волосы были коротко подстрижены по бокам и зачёсаны назад; у висков уже проступала ранняя седина. Он шёл ровным, неторопливым шагом, изредка переводя серо-зелёные глаза с дверей на окна нижних этажей. Когда под подошвой хрустнуло стекло, мужчина лишь опустил взгляд, выбрал участок посуше и продолжил путь. На его руках были тонкие чёрные перчатки.

Спутник держался рядом, иногда отставая на полшага там, где проход становился особенно узким. Он был моложе и значительно шире в плечах; тёмная куртка свободного покроя всё равно натягивалась на верхней части спины. Коротко остриженные волосы, тяжёлая челюсть, плотно сжатые губы придавали ему несколько угрюмый вид, но в движениях не чувствовалось раздражения. Обойдя выставленные посреди прохода мусорные баки, он спокойно поправил манжету и посмотрел вперёд. Мальчишка у разобранного терминала уже открыл рот, собираясь что-то сказать вслед хорошо одетым чужакам, однако под этим взглядом передумал и снова склонился над добычей.

Нужная дверь обнаружилась в глубине переулка, под коротким жестяным козырьком. Обычная стальная дверь, некогда выкрашенная в тёмно-зелёный цвет, с потёками ржавчины возле петель и затёртым до металла участком вокруг ручки. Над ней тускло горела лампа в проволочной сетке. Ни вывески, ни номера, ни даже оставленной мелом пометки, по которой можно было бы понять, что находится внутри.

Зато стоявший возле неё человек вполне мог служить ориентиром.

Здоровенный мужчина с толстой шеей и выбритыми висками подпирал плечом стену, держа между пальцами почти догоревшую сигарету. Расстёгнутая куртка открывала растянутую майку; над её воротом виднелись края выцветшей татуировки. Пока посетители приближались, он лениво наблюдал за ними из-под тяжёлых век. Затем оттолкнулся от стены, бросил окурок в лужу и встал перед дверью, перекрыв проход.

— Стоять.

Он поднял руку ладонью вперёд. На костяшках проступили прозрачные бугры, быстро вытянулись и с сухим потрескиванием разошлись острыми стеклянными пластинами. Одна легла вдоль наружной стороны предплечья, ещё несколько выступили над пальцами. В мутном свете лампы их края казались желтоватыми; на самом длинном острие дрожала яркая точка отражения.

— Куда идёте, модники?

Высокий мужчина остановился в двух шагах от выставленной руки. Его взгляд ненадолго задержался на стеклянных наростах, затем поднялся к лицу вышибалы. Ни отступать, ни обходить преграду он не попытался.

— Нам назначили здесь встречу. Гиран. Знаешь такого?

Голос у него оказался низким и негромким. Он говорил по-японски свободно, хотя в произношении слышался иностранный акцент.

Вышибала промолчал. Перевёл взгляд на широкоплечего спутника, который стоял чуть сбоку, спокойно опустив руки, затем снова посмотрел на говорившего. Несколько секунд в переулке слышались только гудение вытяжки и далёкий стук посуды за приоткрытым кухонным окном. Наконец мужчина опустил руку, отступил и большим пальцем нажал на тугую дверную защёлку.

Изнутри пахнуло застоявшимся табачным дымом.

Они вошли в узкий коридор с потемневшими обоями и липким линолеумом. Под потолком тянулись открытые трубы, обёрнутые местами пожелтевшей изоляцией; одна медленно капала в пластиковое ведро. Из помещения впереди доносились негромкая музыка, обрывки разговоров и короткий хриплый смех. Сквозь открытый проём виднелись край стойки, несколько бутылок на подсвеченной полке и диван с продавленным сиденьем, на котором широкая полоса чёрной ленты скрепляла разошедшуюся обивку.

Мужчина в графитовом пиджаке остановился, осмотрел коридор и слегка поморщился, когда подошва с неприятным звуком отлипла от пола.

— Какая же это дыра. Неужели Гиран не мог назначить встречу в более презентабельном месте?

Его спутник лишь коротко хмыкнул и переступил через тёмный потёк, тянувшийся от ведра к стене. Пройдя коридор, они оказались в небольшом зале, значительную часть которого занимали пустующий танцпол и низкая сцена с шестом. Под потолком висели выключенные прожекторы, за стойкой негромко работал телевизор, а музыку воспроизводила одна-единственная колонка с надтреснутым корпусом. До ночи оставалось ещё несколько часов, поэтому посетителей было немного. Впрочем, здешней публике и этого времени хватило, чтобы основательно испортить воздух.

У стойки сидели трое мужчин, лениво перебрасывавшихся колкостями с барменом. Женщина в коротком блестящем платье, накинутой поверх него толстовке и стоптанных домашних тапочках считала купюры, раскладывая их на сухом участке столешницы. Возле сцены спал человек с лицом, уткнувшимся в сгиб локтя. Ещё один лежал на боку между диваном и столом, едва не касаясь щекой лужи собственной рвоты. Его сосед бережно переставил ботинок подальше от растекающейся жидкости и продолжил пить, не проявляя к происходящему никакого интереса.

Высокий мужчина проводил это движение взглядом и с едва заметным отвращением сжал губы.

Гиран обнаружился в одном из углублений вдоль дальней стены. Его диван выглядел единственным предметом мебели, обивка которого ещё сохраняла первоначальный цвет и обходилась без заплат. На низком столике стояли стакан, тяжёлая стеклянная пепельница и небольшая тарелка с нетронутыми орешками. Увидев гостей, посредник оживился и поднял руку, поманив их к себе двумя пальцами.

— Ох, пришли, пришли! А я уже начал думать, что вы заблудились. Садитесь, чего стоять.

Гости расположились напротив. Широкоплечий мужчина сел с краю, оставив себе достаточно места для ног; его спутник прежде окинул диван коротким взглядом и только после этого опустился на сиденье.

Гиран достал сигаретную пачку, вытряхнул одну сигарету и зажал её губами. Когда он улыбнулся, в щербатом рту обозначились тёмные промежутки между зубами. Щёлкнула зажигалка. Посредник с удовольствием затянулся, выпустил дым в сторону и откинулся на спинку.

— Ну что, к делу?

— К делу. Что ты узнал об исследователе? Мне не хочется задерживаться в этой клоаке.

— Ну же, Люсьен, полегче! — Гиран усмехнулся, придерживая сигарету возле лица. — Здесь, между прочим, со мной ещё ни разу не случалось неприятностей.

— Меня радует твоя удача.

— А меня — твоё постоянство. Ладно, к делу так к делу.

Он расстегнул пиджак, достал из внутреннего кармана плотный конверт и положил его на стол, оставив сверху два пальца.

— Возьми, Бастьен, — негромко сказал Люсьен.

Его спутник протянул руку, но Гиран тут же подтянул конверт обратно.

— А-а-а. Погоди. Мы ведь кое-что пропустили.

Широкоплечий мужчина остановил руку, посмотрел на посредника и спокойно убрал её со стола.

— Как же плата? — осведомился Гиран.

— Что тебе надо?

— Да так, по мелочи. Одному пареньку нужны бойцы для его организации. Причём хорошие бойцы, с опытом, умеющие работать вместе. У них намечается серьёзное дело, и я сразу подумал о вас.

Люсьен некоторое время смотрел на него молча.

— Ты решил предложить мне работу?

— Я решил помочь хорошим людям найти друг друга. Группа называется «Лига злодеев». Согласитесь присоединиться — считай, расплатились.

— Кто руководит?

— Томура Шигараки. Молодой, деятельный. С большими планами.

— Какими?

Гиран стряхнул пепел в пепельницу.

— Герои ему сильно поперёк горла. Хочет основательно встряхнуть здешние порядки. Сейчас собирает людей, готовит выступление. Подробности лучше услышать от него самого.

— Сколько человек ему требуется? — впервые заговорил спутник Люсьена.

— Это зависит от того, что вы умеете и сколько готовы предложить. Ему нужны люди, которым не придётся объяснять каждую мелочь. С организацией у них пока…

Гиран повёл рукой, подбирая слово, и ухмыльнулся.

— Есть куда расти.

— Понятно, — произнёс Люсьен. — А чего этот Шигараки собирается добиться?

— Я же сказал: ударить по героям.

— Я спрашиваю о результате. Допустим, его выступление удалось. Что он намерен получить через год? Власть? Территорию? Изменение законов? У него есть хотя бы представление о том, как он собирается распорядиться успехом?

Посредник убрал сигарету от губ и посмотрел на тлеющий кончик.

— Больше всего он хочет убить Всемогущего.

Люсьен чуть приподнял брови. Впервые с начала разговора в его лице появилось что-то помимо брезгливого терпения.

— Вот как.

— Размах ты, я думаю, оценил.

— А после?

Гиран пожал плечами.

— Полагаю, возьмётся за остальных. Ненависти там хватит надолго.

Несколько секунд Люсьен смотрел на него поверх стола. Затем медленно выдохнул через нос и откинулся назад.

— Дилетанты.

— Ты ещё даже не познакомился с ними.

— Ты предлагаешь мне людей с громким названием, молодым предводителем и единственной внятной целью — добраться до человека, которого он ненавидит. Всё, что должно последовать за этим, ты заменяешь пожиманием плеч.

— Я передаю тебе то, что знаю.

— И пока описываешь деток, играющих в песочнице. Только вместо лопаток у них причуды.

Гиран усмехнулся, однако на этот раз без прежней весёлости.

— Для детских игр он выбрал опасного противника.

— Именно поэтому я и задаю вопросы. — Люсьен немного подался вперёд, положив предплечья на колени. — Его смерть будет иметь последствия для всей страны. Человек, который берётся за такое, должен понимать, что станет делать на следующий день. Иначе он потратит чужие жизни на собственное удовольствие.

— Возможно, вы как раз и поможете ему повзрослеть.

— Я не нанимался в воспитатели.

За их спинами раздался короткий взрыв смеха. Один из посетителей у стойки слишком громко поставил стакан, бармен что-то раздражённо бросил ему в ответ. Люсьен дождался, пока они утихнут, и продолжил уже тише:

— У нас есть мечта Прометея, Гиран. Мы ищем способ дать человеку распоряжаться собственной силой в полной мере. Добиться, чтобы тот, кто способен на большее, мог это большее взять. Я приехал сюда за исследованиями, которые могут приблизить нас к этому. За работами человека, сумевшего повысить устойчивость тела к собственной причуде. Пока же ты предлагаешь мне отвлечь людей на чужую ненависть.

Посредник слушал, слегка склонив голову. Сигарета тлела между его пальцами, оставляя над пепельницей тонкую неровную струйку дыма.

— И насколько ты приблизился к этому человеку за всё время поисков?

Люсьен замолчал.

Гиран выдержал паузу, затем затушил сигарету.

— Вот поэтому мы и сидим здесь.

Он произнёс это без насмешки. Даже улыбка исчезла с его лица, уступив место спокойному деловому выражению.

— Люди, которые стоят за Лигой, связаны с твоим исследователем.

Спутник Люсьена перевёл на него взгляд. Сам Люсьен остался неподвижен.

— Каким образом?

— Достаточно тесно, чтобы через них можно было передать предложение. И получить ответ. Эту связь я проверил.

— Они финансируют его?

— Возможно.

— Пользуются результатами?

— Люсьен, — посредник развёл руками, — я знаю, к кому обратиться. В их бухгалтерию меня не пускают.

Люсьен опустил глаза на конверт, затем вновь посмотрел на Гирана.

— Значит, ты знал об этом с самого начала.

— Когда позвал тебя сюда — уже знал.

— И решил сначала продать мне место в организации своего молодого клиента.

— Решил выяснить, насколько тебе нужен этот учёный.

Люсьен провёл большим пальцем по шву перчатки. Взгляд его стал внимательнее; раздражение, с которым он вошёл в клуб, постепенно отступало.

— Ты мог сказать прямо.

— Мог. — Гиран снова улыбнулся. — Тогда ты потребовал бы контакт, предложил деньги и решил, что на этом моя работа закончена. А я прекрасно понимаю, что произойдёт дальше. Ты придёшь со своими предложениями, тебя попросят доказать, что с тобой стоит иметь дело. Угадаешь, что тебе предложат для начала?

— Помочь Шигараки.

— Умный человек. Сразу приятно разговаривать.

Широкоплечий спутник Люсьена чуть повернулся к нему, но промолчал. Тот ответил едва заметным движением головы и вновь сосредоточился на посреднике.

— Ты можешь устроить встречу с исследователем?

— Я могу устроить встречу с Шигараки, представить вас и поручиться, что вы заслуживаете внимания. Твой запрос дойдёт до людей, которые способны его рассмотреть. Дальше всё зависит от того, какое впечатление вы произведёте и сумеете ли договориться.

— То есть самого учёного ты мне не обещаешь.

— Я обещаю то, что могу сделать. Если бы я мог просто посадить его напротив тебя, мы сейчас обсуждали бы совсем другую цену.

Гиран взял стакан и сделал небольшой глоток. Он больше не придерживал конверт. Тот лежал возле пепельницы, в пределах вытянутой руки, но теперь никто из гостей не пытался его забрать.

— И сразу предупрежу, — продолжил посредник, поставив стакан, — одного знакомства будет мало. Такие люди не показывают свои лучшие приобретения каждому, кто приходит с деньгами. Придётся заинтересовать их. Поработать вместе. Дать им повод ответить на твои вопросы.

— Очень удобная сделка.

— Для всех нас, надеюсь.

Люсьен посмотрел на него ещё несколько секунд, после чего уголок его рта дрогнул.

— Ты закрываешь чужой запрос на опытных бойцов, получаешь своё вознаграждение и обзаводишься клиентом, которому ещё долго будут нужны твои услуги в Японии.

— Я люблю, когда люди понимают, за что платят.

— Причём оба запроса с самого начала вели к одним и тем же людям.

— Это заметно облегчает работу.

Люсьен негромко рассмеялся. Бастьен покосился на него, и только теперь в его лице мелькнуло лёгкое удивление.

— Ловко, — признал Люсьен. — Действительно ловко. Ты оказался сообразительнее многих людей, с которыми мне приходилось иметь дело.

— Постараюсь не загордиться.

— Подумай о том, чтобы работать с нами постоянно. Людям с твоими способностями я умею находить применение.

Гиран опустил взгляд на свои пальцы, потёр большой об указательный и покачал головой.

— Лестное предложение. Только такому мусору, как я, не пристало находиться рядом с таким огнём, как ты.

— Боишься обжечься?

— Люблю знать, что доживу до того дня, когда смогу потратить заработанное.

Он произнёс это с прежней щербатой улыбкой, но глаза за стёклами очков оставались внимательными. Люсьен принял ответ коротким кивком.

— Тогда вернёмся к твоему предложению. Речь может идти о группе на одну операцию. Состав определю я, после того как услышу задачу и условия. Сначала ты знакомишь нас с Шигараки и передаёшь наш запрос его покровителям.

— И ты всерьёз рассматриваешь участие в их деле.

— Если увижу, что оно имеет смысл. Поручаться за наши способности ты можешь. Обещать за меня согласие — нет.

Гиран на мгновение задумался, затем кивнул.

— Справедливо. Познакомиться вы согласились. Если договоритесь о работе, своё вознаграждение я получу от заказчика.

— Сколько времени у нас будет на решение? — спросил Бастьен.

— Это обсудим на встрече. Я попрошу, чтобы вам сразу дали достаточно сведений.

— Попроси, — сказал Люсьен. — Мне не хотелось бы ещё раз ехать через полгорода ради разговора о том, как сильно кто-то ненавидит героев.

— С местом тоже постараюсь угодить.

— Начни с пола.

Гиран хрипло рассмеялся и наконец передвинул конверт через стол.

— Здесь всё, что удалось собрать о работах твоего исследователя. Остальные вопросы придётся задать людям, к которым мы идём

Люсьен кивнул Бастьену. На этот раз посредник не стал отдёргивать руку.

— Мы можем отправляться на встречу с этим вашим Шигараки. Транспорт снаружи, — произнёс Люсьен, поднимаясь с дивана.

Бастьен убрал конверт во внутренний карман и встал следом. Гиран допил остатки из стакана, проверил что-то в телефоне и набрал короткое сообщение. Предложение немедленно продолжить знакомство его, по-видимому, вполне устраивало.

— Тогда чего тянуть? — Он сунул телефон в карман и одёрнул пиджак. — Только предупреждаю: там тоже без особой роскоши.

Люсьен бросил взгляд в сторону человека, лежавшего возле дивана.

— Надеюсь, хотя бы с соблюдением простейших санитарных норм.

Посредник хмыкнул и первым направился к выходу. Проходя мимо стойки, он лениво поднял руку, прощаясь с барменом; тот ответил коротким кивком. Бастьен придержал дверь в коридор, пропуская Люсьена, и за их спинами почти сразу стихли музыка и гул голосов. В ведро под трубой по-прежнему мерно капала вода. Гиран переступил через потёк с привычной ловкостью человека, знавшего об этом препятствии задолго до сегодняшнего дня.

Вышибала снаружи уже успел закурить новую сигарету. При виде посредника он выпрямился, однако Гиран лишь махнул ему рукой и повернул за угол. Люсьен задержался на полшага, поправляя манжету, затем последовал за ним.

В нескольких метрах от входа, в коротком тупике между стеной клуба и задней частью соседнего здания, их ждал мужчина. Здесь стояли два пустых ящика, к трубе был пристёгнут велосипед без переднего колеса, а над низкой служебной дверью гудел вентиляционный короб. Мужчина держался подальше от стены и, услышав шаги, прежде всего посмотрел на часы.

Ему было за пятьдесят. Крепкий, широкогрудый, с аккуратно подстриженными седыми волосами и крупными, спокойными чертами лица, он носил тёмно-синюю куртку строгого кроя, безукоризненно сидевшую в плечах. Из-под воротника виднелись светлая рубашка и узел однотонного галстука. Прямые брюки сохраняли чёткую складку, а кожаные полуботинки были тщательно начищены. На воротнике поблёскивал небольшой бронзовый значок с надписью «Обол», на запястье сидели неброские часы с хорошо читаемым циферблатом. Глубокие складки возле глаз придавали ему несколько усталый вид. В его одежде и сдержанной манере держаться чувствовалась привычка работать с людьми.

При появлении клиентов мужчина убрал часы под рукав. Выражение его лица не изменилось.

— Двенадцать минут сверх оговорённого, Люсьен.

— Переговоры затянулись, Харон.

— Я вижу. Ожидание включу в счёт.

В его голосе слышалось сдержанное недовольство. Он произнёс это достаточно отчётливо, чтобы позднее никто не мог сослаться на недоразумение, затем перевёл взгляд на Гирана.

— Четверо?

— Четверо, считая тебя, — подтвердил Люсьен. — Доплату учти. Мы готовы.

Харон коротко кивнул. Этого ему было достаточно.

Гиран оглядел тесный тупик, задержал взгляд на бронзовом значке и усмехнулся.

— Так вот какой у вас транспорт.

— Координаты, — сказал Харон, доставая из кармана небольшой прибор с защищённым экраном.

Посредник снова взялся за телефон. Несколько движений пальцем — и на дисплее появилась сохранённая отметка. Харон поднёс свой прибор ближе, сверил цифры, затем увеличил изображение.

— Точка внутри здания?

— Перед задним входом. Там небольшая площадка.

— Высота?

Гиран открыл сведения об отметке и повернул экран к нему.

Харон прочёл данные, ещё раз посмотрел на план, после чего убрал прибор в нагрудный карман.

— Площадка свободна?

— Когда я уходил, была свободна.

— Давно?

— Чуть больше часа.

Харон недовольно поджал губы, однако ограничился кивком. Он отошёл от служебной двери и жестом указал остальным встать ближе. Бастьен занял место без дополнительных объяснений; Люсьен расположился рядом, оставив между ними достаточно пространства. Гиран погасил экран телефона и спрятал его.

— До завершения перехода оставайтесь на местах, — предупредил Харон. — Выходим, когда скажу.

Подготовка заняла почти минуту. За это время он лишь однажды поправил положение Гирана, попросив его сделать полшага в сторону. Затем медленно развёл руки и замер, глядя куда-то перед собой.

Воздух вокруг них начал мутнеть. Сначала Люсьен заметил искажение на краю вентиляционного короба: его прямой угол поплыл, раздвоился и скрылся за сероватой рябью. Следом поблекли стены. Над головами загнулась полупрозрачная поверхность, замыкаясь в широкий свод, и шум вытяжки сделался глухим, словно доносился через несколько закрытых дверей. Ещё мгновение — и тупик исчез окончательно.

Они стояли внутри тускло освещённого кокона. Под ногами сохранялась твёрдая опора, но привычная шероховатость асфальта больше не чувствовалась. Сквозь стенки проступали смутные вытянутые очертания, слишком расплывчатые, чтобы принять их за здания или предметы. Гиран повернул голову, следя за одним из тёмных пятен, и чуть раздвинул ноги, когда поверхность под подошвами едва ощутимо качнулась.

Харон не шевелился. Его руки оставались разведёнными, плечи напряглись, а на виске обозначилась выпуклая жилка.

Несколько секунд внутри слышалось только дыхание. Люсьен спокойно ждал, глядя на неподвижную спину перевозчика. Затем справа проступила светлая вертикальная полоса. За ней обозначились кирпичная кладка, край водосточного желоба и тёмная дверь. Звуки вернулись одновременно: далёкий автомобильный гудок, дребезжание плохо закреплённой решётки, шаги где-то по другую сторону здания.

Свод над ними расправился и исчез. Под ботинками оказался шершавый бетон.

— Можно, — сказал Харон, опуская руки.

Гиран посмотрел на дверь, затем на него.

— Удобно.

Харон достал прибор и проверил показания.

— Для этого и заказывают.

Он произнёс это без улыбки. Убедившись, что все оказались на площадке, перевозчик убрал прибор и застегнул карман. Люсьен заметил, как тот один раз медленно сжал и разжал пальцы, прежде чем вновь спрятать руку в рукав.

Гиран уже поднимался к двери. Постучав костяшками два раза, он нажал на ручку и заглянул внутрь.

— Это я. Привёл гостей.

Из помещения ответил низкий, ровный голос:

— Проходите, Гиран.

Посредник отступил, пропуская Люсьена и Бастьена. Харон вошёл последним и прикрыл за собой дверь, оставшись возле неё.

В баре было тихо. Несколько ламп освещали стойку, высокие табуреты и бутылки на полках. У дальней стены стоял включённый телевизор с выключенным звуком. На экране сменялись кадры какого-то репортажа, но никто из присутствующих за ними не следил. Воздух пах деревом, спиртным и слабым моющим средством; после оставленного клуба этого уже хватало, чтобы помещение показалось почти приличным.

За стойкой находился бармен.

Первое, что привлекало взгляд, — аккуратный тёмный жилет и белые манжеты. Выше жёсткого воротника клубилась густая чёрно-фиолетовая дымка, в которой неподвижно светились два жёлтых глаза. Её края непрерывно меняли форму, вытягивались и сворачивались, однако фигура за стойкой оставалась совершенно спокойной. Бармен положил сложенное полотенце возле стакана и слегка склонил голову в знак приветствия.

— Добро пожаловать. Меня зовут Курогири.

Люсьен ответил сдержанным кивком и перевёл взгляд на второго хозяина.

Шигараки сидел боком к стойке, сутулясь и упираясь локтем в её край. Спутанные светлые волосы падали на лицо, значительную часть которого закрывала чужая ладонь. Пальцы лежали поперёк лба и щеки, оставляя узкие промежутки, сквозь которые виднелись глаз и край рта. Другие руки были закреплены у него на плечах, возле шеи, на предплечьях; их неподвижность особенно бросалась в глаза рядом с беспокойными движениями самого молодого человека.

Он скрёб ногтями кожу под челюстью. На шее тянулись красные полосы расчёсов, местами покрытые мелкими корочками. Услышав шаги, Шигараки повернул голову ровно настолько, чтобы увидеть Гирана, затем вновь опустил взгляд. Его нога раздражённо качнулась возле перекладины табурета. Встречать посетителей или хотя бы менять позу он явно не собирался.

Люсьен задержался у входа в зал. В клубе он допускал, что посредник просто не сумел толком описать собственного клиента. Теперь перед ним сидел молодой человек, который успел выразить недовольство ещё до знакомства и, похоже, считал сам факт ожидания достаточным основанием для дурного настроения.

Гиран прошёл вперёд, привычно улыбаясь.

— Вот те самые люди, о которых я говорил. Люсьен Рошфор и Бастьен Керн. Добрались быстрее, чем я рассчитывал.

Он чуть повернул голову к двери.

— А это Харон. Обеспечивает перевозку.

Курогири перевёл взгляд на оставшегося у порога мужчину и снова вежливо склонил голову. Затем возле двух чистых стаканов на дальнем конце стойки сгустилась тёмная дымка. Стекло скрылось в ней, и почти одновременно такие же клубы распустились ближе к гостям. Стаканы мягко звякнули о дерево уже там.

Харон поднял глаза. Рука, которой он собирался расстегнуть куртку, остановилась возле молнии. Он посмотрел на освободившееся место, потом на стаканы и, наконец, на Курогири. За несколько мгновений дымка успела рассеяться; перевозчик ещё немного задержал взгляд на стойке, после чего медленно опустил руку. Вопросов он не задал.

Люсьен заметил его внимание и сам вновь присмотрелся к фигуре за стойкой. Курогири держался с непринуждённостью человека, для которого происходящее оставалось обычным приёмом посетителей. Его движения были точными, голос — спокойным; раздражение Шигараки, всё ещё терзавшего собственную шею, не заставляло его ни торопиться, ни суетиться. Он поприветствовал гостей и теперь спокойно ждал, когда разговор перейдёт к делу.

Люсьен чуть приподнял подбородок. Составить мнение о молодом руководителе оказалось легко. Понять, как здесь принимаются решения и какое место в этом занимает его невозмутимый спутник, ещё только предстояло.

Шигараки наконец отнял пальцы от шеи. Его взгляд скользнул по Бастьену, на мгновение остановился на Люсьене и вернулся к посреднику.

— Гиран, — произнёс он, почти не скрывая раздражения, — эти люди смогут помочь мне убить Всемогущего?

Глава 9. Двое из ларца

Кто мы, команда? Нет, нет, нет. Мы — химическая смесь, порождающая хаос. Мы… мы — бомба замедленного действия. — Брюс Бэннер, «Мстители» (2012)

***

Утро выдалось на редкость ясным и тихим. Солнце уже поднялось над соседними домами, но ещё не успело прогреть стёкла, и от приоткрытого окна тянуло приятной прохладой. Внизу поблёскивала вымытая за ночь улица; редкие машины проходили по ней с мягким шелестом, почти не слышным на верхних этажах. Свет ложился на подоконник, на край письменного стола, на фарфоровую чашку, над которой ещё поднимался пар. Даже в коридоре сегодня никто не разговаривал и не хлопал дверями. Можно было спокойно выпить кофе, поработать и хотя бы полчаса не выяснять, почему очередная совершенно необходимая вещь оказалась совсем не там, где ей, по мнению Мишеля, надлежало находиться.

Селестен Моро намеревался воспользоваться этой возможностью в полной мере. Устроившись за столом в своей небольшой квартире, он разбирал присланные из Revel-Luminaris NeuroSystems (далее RLNS) результаты испытаний нового блока нейромониторинга.

Японская командировка не освобождала его от основной работы, однако теперь времени на неё стало заметно больше. Быт подопечного был устроен, расписание согласовано, необходимые службы знали, куда приезжать и кому звонить. Дважды в неделю, пока Мишель находился в академии, квартиру убирали сотрудники клининговой компании. Семейный офис организовал доставку продуктов и готовых блюд; бытовые средства Селестен периодически заказывал сам, пополняя запас прежде, чем их отсутствие успевало приобрести характер чрезвычайного происшествия.

Мишель звал его редко, и Селестен предпочитал считать это свидетельством удачно воспитанной самостоятельности. Правда, существовало и другое объяснение: подопечный не мог терпеть его бесконечные разговоры. Селестен подозревал, что именно это обстоятельство сделало мальчика столь деятельным. Но результат всё равно следовало признать педагогическим успехом.

Он отпил кофе и вернулся к графикам. На короткий стук в дверь отозвался рассеянным «открыто», после чего успел дописать ещё полторы строки, прежде чем почувствовал у себя на плече ладонь.

— Селестен… — произнёс Мишель с той подчёркнутой выдержкой, которая редко предвещала простой разговор. — Можешь мне объяснить, где мой геройский костюм? Он должен был быть уже готов и прибыть.

Моро повернул голову. Подопечный стоял рядом со столом, полностью одетый к выходу: безукоризненно завязанный галстук, ровные манжеты, светлые волосы убраны за ухо с короткой стороны. Портфель он оставил возле двери. Судя по выражению лица, отсутствие костюма уже успело испортить ему удовольствие от собственного отражения.

Вопрос, впрочем, был вполне закономерным. Обычно Юэй брала изготовление ученического снаряжения на себя: пожелания, особенности причуды и необходимые меры защиты учитывались в общем порядке, после чего готовые комплекты выдавали в академии. Ну или ученики могли прийти со своими.

С Мишелем всё вышло несколько сложнее. Формально он учился по программе обмена, и именно это обстоятельство позволило после переписки, уточнений и нескольких дополнительных согласований добиться исключения. Селестен занимался большей частью этих согласований лично и потому достаточно хорошо помнил, с какой сдержанной радостью японская сторона приняла предложение доверить изготовление костюма иностранной компании.

В европейских геройских академиях подобная самостоятельность никого бы не удивила. Бесплатные костюмы ученикам там не предоставляли: снаряжение заказывали у специализированных производителей, выбирая их по возможностям, цене и требованиям собственной причуды. Были как бюджетные варианты, так и навороченные дорогие комплекты.

Мишелю выбирать производителя не пришлось. RLNS изготавливала снаряжение для всех действующих героев семьи де Ревель. Основные доходы RLNS приносили нейроинтерфейсы, диагностические системы и оборудование для контроля причуд, однако семейные заказы там вели с особой тщательностью. Специалисты знали особенности наследственных способностей, имели доступ к результатам многолетних наблюдений и могли подогнать технику под конкретного владельца.

Селестен расслабленно улыбнулся.

— О, это как раз просто. Несмотря на то что нам разрешили изготовить костюм самостоятельно, отправить его всё равно пришлось в Юэй. Регламент, приёмка, проверка документации… всё такое.

Ладонь исчезла с его плеча.

— То есть он уже там?

— Со вчерашнего дня.

Мишель посмотрел на него внимательнее.

— И ты не счёл нужным мне сообщить?

— Я собирался рассказать вчера вечером. Ты сказал, что, если вопрос решён, подробности можешь не слушать.

— Подробности изготовления, Селестен. Не местонахождение моей собственности.

— Хорошо, в следующий раз начну с местонахождения. Хотя там ещё был довольно занятный вопрос с переводом технического паспорта. Они сначала решили, что ограничитель выброса относится к…

— Меня сейчас интересует костюм.

— А я о нём и говорю.

Селестен развернулся в кресле и снял очки. Мишель остался стоять, явно не собираясь устраиваться для продолжительного разговора. Это было разумно: до приезда Бонне оставалось несколько минут, а Моро при желании вполне мог заполнить их содержательным изложением переписки с технической службой академии. Подопечный, видимо, прекрасно сознавал такую опасность.

— Почему его нельзя было сначала доставить мне? — спросил он. — Я бы хотя бы проверил посадку.

— Потому что перед выдачей академия должна принять комплект. Проверить состав оборудования, защиту, связь, документы на встроенные системы. Преподавателям нужно знать, в чём именно ты выйдешь на занятие и какие предупреждения может показать твой визор.

— Всё это уже проверили в RLNS.

— Конечно.

— Тогда я не вполне понимаю, что они рассчитывают обнаружить.

Моро ненадолго задержал на нём взгляд, затем положил очки рядом с клавиатурой.

— Для начала — соответствие содержимого кейса тому, что написано в документах. Представь себе, у них такой порядок для всех поставщиков.

Мишель чуть поднял подбородок.

— RLNS вряд ли следует ставить в один ряд с неизвестными мастерскими.

— Поэтому у нас оказался замечательный, полный комплект документов, и приёмка прошла без затруднений.

Возразить на это было сложнее. Мишель перевёл взгляд на открытый экран, где за графиками виднелась длинная цепочка рабочих писем, и убрал руки за спину. Селестен знал эту позу: подопечный ещё не был готов признать разговор законченным, но первоначальное обвинение уже приходилось пересматривать.

— Замечания были? — спросил он наконец.

— По костюму — нет. Всё приняли. Получишь его вместе с остальными перед занятием.

— Надеюсь, без чьих-либо усовершенствований.

— Твой мундир никто не перешивал.

— Я спрашивал не только о мундире.

— Визор тоже на месте. Датчики, перчатки, сапоги, крепления — всё согласно описи. — Селестен загнул несколько пальцев и с готовностью продолжил: — Могу перечислить серийные номера, если тебе так будет спокойнее. У меня есть и фотографии после распаковки. Правда, освещение у них отвратительное, тёмно-синий на снимке почти чёрный, я даже сначала…

— Нет необходимости, — Мишель отрезал холодно и направился на выход, желая сбежать от назревающего разговора.

Телефон Мишеля завибрировал, но прежде, чем он успел открыть сообщение, на экране появилось имя водителя. Он ответил сразу, уже на выхода из квартиры Селестена.

— Доброе утро, месье Бонне.

— Доброе утро, месье де Ревель. Я подъехал, жду вас у входа.

— Благодарю. Сейчас спущусь.

Он поднял портфель и вышел, закрыв дверь чуть решительнее, чем требовалось.

Селестен ещё несколько секунд смотрел ему вслед, затем довольно улыбнулся и вернулся к остывающему кофе. Утро по-прежнему складывалось превосходно.

***

Учебный день в Юэй постепенно слился в череду уроков, перемен, раскрытых тетрадей и коротких разговоров, большую часть которых Мишель не считал нужным удостаивать особого внимания. Он слушал преподавателей, делал необходимые записи и аккуратно отмечал то, к чему следовало вернуться вечером, однако происходящее пока не требовало от него сколько-нибудь значительных усилий.

Гораздо чаще приходилось разбираться с японской формулировкой, чем с содержанием вопроса. Выяснив, что за непривычным сочетанием слов скрывается давно знакомая вещь, Мишель записывал перевод на полях и вновь принимался следить за объяснением с вежливым, несколько отстранённым выражением лица.

Одноклассники тем временем успевали обсуждать задания, пересаживаться на переменах, смеяться и выяснять подробности вчерашних испытаний. Мишель поначалу открывал учебник к следующему уроку, вполне недвусмысленно обозначая, чем намерен заняться. Помогало это далеко не всегда. Тецутецу, например, совершенно не воспринимал раскрытую книгу как препятствие для разговора и мог обратиться к нему с вопросом, даже не дождавшись, пока он дочитает предложение.

Каким образом вокруг него успела образоваться небольшая компания, Мишель до конца не понимал.

С Тецутецу и Ибарой всё ещё можно было объяснить вчерашним упражнением: они хорошо сработались, вместе пообедали и теперь естественным образом продолжали общаться. Ибара слушала внимательно, не перебивала и говорила по существу, что Мишель весьма ценил. Тецутецу подобных достоинств проявлял меньше, зато с неизменным интересом возвращался к тренировкам и причудам. На некоторые его вопросы действительно хотелось ответить — хотя желательно было бы сначала получить возможность закончить предыдущую мысль.

Пони присоединилась к ним как-то совсем незаметно. Парты находились рядом, поэтому ей достаточно было повернуться или немного придвинуть стул, чтобы включиться в разговор. С ней Мишель мог говорить по-английски, не замедляя речь и не заменяя точное слово более простым только потому, что нужного японского ещё не знал. После нескольких часов занятий это доставляло почти физическое удовольствие. Пони, судя по тому, как охотно она к нему обращалась, испытывала нечто похожее. Они обменивались замечаниями о школьных порядках, а иногда вместе пытались понять услышанную фразу, прежде чем всё-таки обратиться за пояснением к Ибаре.

В результате учебник на переменах всё чаще оставался раскрытым на одной и той же странице. Мишель отвечал Тецутецу, уточнял что-нибудь у Ибары, поворачивался к Пони и лишь перед следующим звонком обнаруживал, что прочитать намеченное так и не успел. Это несколько нарушало его планы, хотя прекращать разговор первым он почему-то не торопился.

Пару раз в коридорах ему встретилась Момо. Они обменялись приветствиями, несколькими словами об уроках и впечатлениями от преподавателей. Разговоры получались короткими: рядом проходили другие ученики, времени до звонка оставалось немного, да и кабинеты находились в разных сторонах. Тем не менее ради этих встреч Мишель без всякого неудовольствия останавливался посреди пути и убирал телефон, на котором только что проверял расписание.

К обеду он успел привыкнуть и к смене кабинетов, и к разговорам за соседними партами, и даже к тому, что Тецутецу регулярно обращался к нему раньше, чем сам окончательно формулировал вопрос. После столовой все вернулись в класс. Под основы геройского дела в расписании отвели всю оставшуюся часть учебного дня. Мишель устроился на своём месте, положил портфель рядом и потянулся открыть тетрадь.

— Я ЗДЕСЬ! — громогласно обозначил себя Всемогущий, входя в их класс. — ВХОЖУ ЧЕРЕЗ ДВЕРЬ!

По классу сразу прокатился возбуждённый гул. Несколько человек привстали, разглядывая вошедшего героя поверх чужих голов; кто-то негромко охнул, а Тецутецу так резко выпрямился, что ножки его стула скрипнули по полу.

Всемогущий остановился перед рядами парт, широко улыбаясь. Вблизи он казался ещё внушительнее, чем на экране: огромные плечи, могучая шея, руки, рядом с которыми даже учительский стол выглядел несколько несоразмерным. За спиной ещё колыхался плащ, и сам герой, судя по всему, прекрасно понимал, какое впечатление производит его появление.

— Он и правда будет у нас преподавать! — Тецутецу повернулся к Мишелю, даже не пытаясь скрыть восторг. — Сам Всемогущий!

— Я знала, что он теперь работает в Юэй, — Пони чуть подалась вперёд, продолжая смотреть на учителя. — Но всё равно…

— Одно дело знать, другое — увидеть, — согласилась Ибара, убирая со стола оставшуюся после прошлого урока тетрадь.

Мишель закрыл свою и отложил ручку. Подобного воодушевления он, разумеется, не разделял, однако появлением Всемогущего остался весьма доволен. Возможность учиться у лучшего героя Японии была одним из тех достоинств Юэй, которые не нуждались в пространных объяснениях.

Европейским героям он по-прежнему отдавал предпочтение и заранее присуждать Всемогущему победу в сравнении с сильнейшими из них совершенно не намеревался. Но здесь, в Японии, перед ним стоял бесспорный номер один. Уже одно то, что человек такого положения будет лично заниматься их подготовкой, заметно повышало ценность предстоящих уроков в глазах Мишеля.

Кроме того, ему было интересно, как Всемогущий преподаёт. Одно дело — смотреть записи чужих операций, совсем другое — получить объяснение от самого участника, задать вопрос, услышать оценку собственного решения. Мишель выпрямился и внимательнее посмотрел на учителя. От этих занятий он вправе был ожидать многого.

Всемогущий дал классу несколько секунд, затем поднял руку, привлекая внимание.

— Я буду вести у вас основы геройского дела! На этих занятиях с помощью разнообразных испытаний мы заложим фундамент вашей будущей работы!

Он говорил звучно, уверенно и сопровождал объяснение такими широкими жестами, что задевавшийся ими край плаща то и дело приходил в движение.

— И начнём мы сразу с этого!

Всемогущий поднял карточку с крупной надписью «БИТВА», развернув её к классу.

— Испытание битвой!

По рядам вновь прошёл оживлённый шёпот. Тецутецу довольно стиснул кулак; кто-то за спиной Мишеля переспросил соседа, словно надеялся получить дополнительные подробности раньше, чем их сообщит преподаватель. Сам Мишель чуть приподнял брови. Это уже звучало многообещающе. Вчерашнее упражнение позволило оценить, как некоторые одноклассники справляются с совместной задачей, но представляло лишь небольшую часть их возможностей. Посмотреть, на что они способны в бою, ему хотелось значительно больше, чем ещё раз сравнивать результаты отдельных замеров.

Всемогущий опустил карточку и с прежней широкой улыбкой указал в сторону стены.

— А для вашей первой битвы…

За его спиной послышался негромкий механический гул. Стенные панели разошлись, открывая нишу, из которой выдвинулись высокие секции с аккуратно уложенными кейсами. На каждом стоял крупный номер. Мишель сразу отыскал взглядом свой и невольно подался вперёд.

— Мы подготовили ваши костюмы! — объявил Всемогущий. — С учётом пожеланий, которые вы указали, и особенностей ваших причуд!

— Наши геройские костюмы! — выдохнул Тецутецу, уже разглядывая открывшиеся ряды.

Теперь даже самые спокойные ученики оживились. Пони вытянула шею, пытаясь рассмотреть номера; Ибара проводила взглядом остановившуюся секцию и слегка улыбнулась. По классу заговорили сразу в нескольких местах, и на этот раз Мишеля шум почти не раздражал. Его собственное внимание было занято кейсом, в котором наконец находился долгожданный комплект RLNS.

— То, в чём вы выходите на поле боя, очень важно, мальчики и девочки! — продолжил Всемогущий. — Получайте костюмы, переодевайтесь и собирайтесь на полигоне «Бета»!

Он обвёл класс взглядом, выдержал короткую паузу и улыбнулся ещё шире.

— И не забывайте! Отныне вы все… герои!

В классе заскрипели отодвигаемые стулья. Мишель поднялся вместе с остальными и направился к секции со своим номером. Подхватив кейс за ручку, он поставил его на край ближайшей свободной парты и на мгновение задержал пальцы на защёлке. Открывать здесь было неудобно; для примерки следовало добраться до раздевалки. Мишель убрал руку, ещё раз осмотрел кейс и поймал себя на том, что улыбается.

***

Вскоре класс уже собрался на полигоне «Бета». Между учебными зданиями было просторно, и ученики, предоставленные на несколько минут самим себе, с увлечением рассматривали костюмы друг друга. После одинаковой школьной формы перемена оказалась разительной. Теперь каждый выглядел так, как, по всей видимости, давно представлял себя в будущей профессии, и почти у каждого находилась деталь, которую хотелось показать остальным или проверить прямо сейчас. Кто-то поправлял непривычные крепления, кто-то разминал плечи, выясняя, насколько свободно сидит одежда, а Тецутецу уже успел обойти нескольких одноклассников и высказать каждому своё мнение.

Возле Мономы он задержался чуть дольше, с интересом разглядывая его костюм.

— Ты будто на приём собрался, — заметил он.

— Хорошо выглядеть во время работы тоже полезно, — Монома разгладил борт пиджака и окинул его ответным взглядом.

— А драться удобно?

Монома поднял руки, несколько раз согнул их в локтях и развёл в стороны.

— Вполне. Я предусмотрел, что придётся двигаться.

Неподалёку Пони расспрашивала Кендо о её платье. Девушка повернулась, показывая разрезы по бокам, затем сделала широкий шаг и без затруднений подняла колено.

— Вот поэтому они здесь и нужны. Иначе пришлось бы всё время следить за подолом.

Пони понимающе кивнула, ещё раз осмотрев костюм. Кендо поправила ткань на бедре и, пока собеседница отвлеклась на подошедшую Ибару, вновь обвела взглядом площадку. Одноклассники постоянно перемещались, заслоняли друг друга, собирались по двое и по трое, однако после повторного подсчёта результат не изменился: девятнадцать. Не хватало Мишеля. Его высокую светлую голову она наверняка заметила бы, да и рядом с привычной компанией он до сих пор не появился.

Кендо подошла к Тецутецу. За прошедший день тот успел достаточно часто оказываться рядом с французом, чтобы она уже считала его первым человеком, к которому следовало обращаться с подобными вопросами.

— Тецутецу, не знаешь, почему Мишеля нет?

— А, так это просто! — Парень широко улыбнулся и согнул руку в локте, зачем-то подкрепляя объяснение демонстрацией бицепса. — У него костюм, по его словам, такой классный, что его надо долго надевать!

Кендо посмотрела на него, затем в сторону выхода из здания. Почему-то она была совершенно уверена, что Мишель выразился иначе. Вероятно, значительно длиннее, с упоминанием сложности конструкции и преимуществ, которые Тецутецу свёл к одному вполне достаточному для себя определению. Однако поправлять его пересказ, тем более не слышав оригинала, она не стала.

— Я не люблю, когда меня обсуждают за моей спиной, — донеслось со стороны прохода.

Кендо обернулась. Мишель приближался к ним, плавно скользя над асфальтом; носки его сапог не касались земли, а длинные полы мундира слегка расходились при движении.

На нём был приталенный тёмно-синий мундир с чёткой линией плеч и высоким воротом, подчёркивавшим привычку держать голову прямо. Плотно посаженный по корпусу, ниже талии он переходил в длинные разрезные полы; вдоль бортов шла тонкая серебристая отделка, продолжавшая линии видневшегося под ними винно-бордового жилета. В тени жилет казался почти чёрным, но на солнце ткань приобретала глубокий красноватый оттенок, отчётливо выделявшийся рядом с холодным жемчужно-серым воротом рубашки. Аккуратные серебристые застёжки лежали ровно, нигде не топорщась и не нарушая посадки.

С левого плеча спускалась длинная полупелерина того же тёмно-синего цвета, прикрывавшая руку и мягко отстававшая от тела при движении. Её край колыхался навстречу длинным светлым прядям с правой стороны лица; вокруг глаз Мишеля держалось слабое синее свечение. Узкие графитовые брюки с тонкими серебристыми линиями были заправлены в высокие почти чёрные сапоги, отделка которых перекликалась с мундиром. Перчатки плотно облегали кисти; в одной руке он держал пока не надетый визор. Даже сейчас, при левитации, ворот, плечи и жилет сохраняли безукоризненную посадку, тогда как свободные полы и ткань на левом плече делали каждое небольшое движение заметнее.

Несколько разговоров поблизости оборвались. Мишель скользнул взглядом по повернувшимся к нему одноклассникам и замедлился, остановившись рядом с Кендо.

— Вот! — Тецутецу довольно указал на него. — Я же говорил, классный!

— Я сказал, что его надевание требует несколько больше времени, — уточнил Мишель. — Это не совсем одно и то же.

— Но костюм-то классный.

Мишель на мгновение задержал на нём взгляд.

— С этим я не спорю.

Пони подошла ближе, с нескрываемым интересом рассматривая полупелерину и серебристую отделку.

— Ты похож на принца, — заметила она по-английски, подняв глаза к его лицу.

Комплимент явно пришёлся Мишелю по вкусу. Он чуть заметно улыбнулся и свободной рукой поправил край манжеты, хотя в этом не было никакой необходимости.

— Благодарю. Именно такого впечатления вполне можно было ожидать от хорошего портного.

— И всё-таки ты последний, — напомнила Кендо, ещё раз посмотрев на его сапоги. — Можешь уже приземляться, все тебя увидели.

Мишель повернул к ней голову, словно собирался уточнить, какое отношение одно обстоятельство имеет к другому, но затем плавно опустился на асфальт. Полы мундира улеглись вдоль ног, а полупелерина закрыла левую руку. Тецутецу обошёл его на полшага, разглядывая костюм сбоку, и Мишель, заметив это, немного повернулся, предоставляя ему лучший обзор.

— Итак, юные герои! Все готовы?

Всемогущий шагнул вперёд, привлекая внимание класса. Последние разговоры стихли; Тецутецу перестал рассматривать мундир Мишеля и повернулся к преподавателю. Тот широко улыбнулся, обвёл взглядом собравшихся и указал на ближайшее здание.

— Испытание пройдёт внутри! Вы привыкли видеть по телевизору сражения на улицах, однако большая часть преступлений совершается вдали от посторонних глаз. Захват заложников, забаррикадировавшиеся преступники, тайные убежища… Герой должен уметь действовать и в закрытом помещении!

Мишель посмотрел на окна учебного здания. За некоторыми виднелись пустые комнаты, другие с его места казались совершенно тёмными. Возможность спокойно рассмотреть противника здесь, очевидно, предоставлялась далеко не всегда. Он перевёл взгляд обратно на Всемогущего, ожидая продолжения.

— Сегодня вы разделитесь на команды героев и злодеев, чтобы провести учебный бой два на два!

— А как определяется победитель? — спросила Кендо.

— И как будем выбирать напарников? — почти одновременно с ней поинтересовался Авасэ.

— Обязательно победить обоих противников? — добавил Камакири.

Всемогущий поднял ладони, останавливая новые вопросы.

— По одному, по одному! Сейчас всё объясню!

Он достал сложенный листок, развернул его и ненадолго опустил глаза. Мишель проводил бумагу несколько удивлённым взглядом, но Всемогущий уже продолжал с прежней уверенностью:

— По условиям задания злодеи укрыли в здании ядерное оружие и намереваются им воспользоваться! Разумеется, вместо настоящего оружия там будет макет. Героям предстоит проникнуть внутрь и остановить их, пока не стало слишком поздно!

Он поднял один палец.

— Герои побеждают, если за отведённое время захватят обоих злодеев или доберутся до боеголовки!

Следом поднялся второй.

— Злодеи побеждают, если захватят обоих героев или сумеют защитить боеголовку до истечения времени. Следите за задачей! Победа в отдельной схватке ещё не означает победы в испытании!

Кендо понимающе кивнула. Рядом Тецутецу задумчиво потёр подбородок, а Мишель ещё раз взглянул на здание. Следовательно, в зависимости от стороны придётся либо искать путь к цели, либо заставлять противника тратить время на приближение к ней. Пока условия выглядели вполне разумными. Оставалось узнать, с кем ему предстоит работать.

Всемогущий убрал листок и поднял небольшую коробку с отверстием в крышке.

— А напарников определим с помощью жребия!

— Случайным образом? — уточнил Мишель, чуть приподняв брови.

— Именно!

— Без учёта совместимости причуд?

— В настоящей работе у тебя далеко не всегда будет возможность заранее выбрать союзника, юный де Ревель! — Всемогущий направил на него указательный палец. — Героям приходится сотрудничать прямо на месте происшествия. Умение быстро договориться и использовать возможности друг друга тоже необходимо тренировать!

С этим было трудно спорить. Мишель коротко кивнул, хотя предпочёл бы сначала разобраться в способностях возможных напарников. Из уже знакомых ему людей Тецутецу и Шиозаки представлялись вполне подходящими кандидатами: вчера они успели доказать, что способны слушать объяснения и действовать согласованно.

— Здесь двадцать жребиев, по два с каждой буквой! — пояснил Всемогущий, встряхнув коробку. — Одинаковые буквы означают одну команду. Подходите по очереди!

Ученики потянулись к преподавателю. Кто-то сразу разворачивал бумажку и принимался искать напарника, кто-то сначала показывал её соседу. Пони подняла над головой свою букву, и Янаги, стоявшая немного в стороне, молча предъявила такую же. Тецутецу сунул руку в коробку, основательно пошуршал оставшимися жребиями и только после этого выбрал один.

Мишель вытянул сложенную бумажку ближе к концу очереди. Внутри оказалась буква B. Он показал её Всемогущему, занёсшему фамилию в список, затем отошёл, оглядывая одноклассников. Тецутецу уже стоял рядом с Кодай. Ибара что-то негромко обсуждала с Токаге. Обе наиболее желательные возможности, таким образом, отпали.

Когда коробка опустела, Всемогущий ещё раз проверил записи.

— Отлично! Сверим состав команд. Команда A — Цунотори и Янаги. Команда B — де Ревель и Монома!

Мишель замер с бумажкой в руке.

С другой стороны от него послышался короткий смешок. Монома поднял свой жребий двумя пальцами и слегка наклонил голову, встретившись с ним взглядом. Судя по выражению лица, результат жеребьёвки его вполне устраивал.

— Команда C — Камакири и Авасэ. Команда D — Бондо и Шода. Команда E — Рин и Куроиро. Команда F — Шишида и Кайбара!

Одноклассники перемещались, собираясь рядом с напарниками. Авасэ хлопнул Камакири по плечу; Шишида обстоятельно кивнул Кайбаре и отошёл вместе с ним, освобождая место перед преподавателем.

— Команда G — Тецутецу и Кодай. Команда H — Кендо и Хоненуки. Команда I — Цубураба и Комори. И наконец, команда J — Шиозаки и Токаге!

Монома подошёл к Мишелю и остановился рядом, убирая бумажку.

— Похоже, сегодня нам придётся поладить.

— Для начала достаточно не мешать друг другу, — ответил Мишель.

— Какое скромное пожелание. Я рассчитывал на победу.

Мишель повернул к нему голову. Монома стоял с протянутой рукой и улыбался с самым любезным видом, и именно это раздражало особенно сильно: возразить по существу было нечего, а согласиться означало поддержать явно доставлявший ему удовольствие разговор. Руку он демонстративно не тронул.

— Победа предполагается, — сухо произнёс Мишель и снова посмотрел на Всемогущего.

Монома негромко хмыкнул, но на этот раз промолчал.

Всемогущий поставил перед собой ещё две небольшие коробки и поочерёдно извлёк из них жребии.

— Первыми выступают команды B и H! Команда B защищает оружие. Команда H действует на стороне героев!

Мишель посмотрел на Кендо, затем на стоявшего рядом с ней Хоненуки. Тот спокойно выслушал объявление и сразу наклонился к напарнице, что-то негромко поясняя. Кендо кивнула, задала короткий вопрос и указала на здание. В отличие от защитников, обсуждение они начали без предварительного выяснения того, кто кого собирается терпеть.

Рядом с Мишелем Монома перестал улыбаться.

— Замечательная жеребьёвка, — произнёс он.

— Исключительно продуманная.

Они одновременно посмотрели друг на друга и почти сразу отвернулись. Согласиться с Мономой оказалось неприятно, однако подбор противников действительно вызывал вопросы. Кендо обладала достаточной силой, чтобы разбирать препятствия руками, а Хоненуки мог избавить её даже от этой необходимости.

— Защитники получают пять минут на подготовку! — продолжил Всемогущий. — Затем герои входят в здание. На выполнение задачи — пятнадцать минут.

Он показал катушку белой ленты и растянул небольшой отрезок между пальцами.

— Для захвата нужно обмотать ленту вокруг руки или ноги противника. После этого участник считается выбывшим и прекращает действовать. Героям для захвата оружия достаточно коснуться макета рукой. Остальные наблюдают за испытанием вместе со мной!

Мишель принял свою катушку, проверил, насколько легко разматывается лента, и закрепил её на поясе. Монома поступил так же. Проигрывать на глазах у всего класса не хотелось обоим, причём это нежелание оказалось значительно сильнее неприязни друг к другу.

Макет находился на третьем этаже, в просторной комнате с двумя окнами в дальней стене. На выданной схеме здания Мишель успел отметить необычную толщину перекрытий: между этажами здесь лежало больше метра армированного бетона. Учебный корпус рассчитывали на применение боевых причуд, и несущие конструкции заметно превосходили по прочности внутренние перегородки.

Единственная дверь выходила в короткий коридор, за поворотом которого начиналась лестница. Справа к комнате примыкало ещё одно помещение, отделённое сравнительно тонкой перегородкой. Вдоль стен стояли несколько деревянных ящиков, старый металлический шкаф и длинный стол с потёртой столешницей. Само «оружие» представляло собой громоздкий корпус на подставке, достаточно убедительный издали и совершенно бутафорский вблизи.

Мишель вошёл первым, осмотрел помещение и подошёл к окнам. Посмотрел вниз, проверил расстояние до соседнего здания, затем вернулся к двери.

— Я занимаю вход. Ты остаёшься у макета и следишь за окнами и этой стеной, — он указал направо. — Если они появятся с другой стороны, сразу сообщаешь.

Монома остановился посреди комнаты.

— А почему они должны появиться именно в дверях?

— Потому что это ближайший путь от лестницы.

— Для Кендо. Хоненуки может пройти через стену.

— Поэтому ты и будешь за ней следить.

Монома посмотрел на перегородку, затем перевёл взгляд на пол.

— Он может появиться и отсюда. Ты видел толщину перекрытия? Ему хватит места, чтобы проплыть прямо под нами.

— Монома, я знаю, как действует его причуда.

— Тогда почему ты распределяешь позиции так, будто он собирается пользоваться дверными ручками?

Мишель медленно повернулся к нему. Монома встретил взгляд без тени смущения и даже не попытался придать вопросу более любезную форму.

— Потому что вход всё равно необходимо контролировать. Если ты предлагаешь оставить его открытым, я готов выслушать обоснование.

— Я предлагаю встать ближе друг к другу и держать макет между нами. Тогда хотя бы сможем прикрыть напарника.

— И добровольно впустить Кендо в комнату?

— Или не позволить Хоненуки остаться у тебя за спиной.

На несколько секунд они замолчали. Из наушника донёсся голос Всемогущего, сообщившего, сколько времени осталось на подготовку. Мишель посмотрел на дверь, затем снова на макет.

Оставлять оружие возле стены действительно не следовало.

Синее свечение легло вдоль корпуса и подставки. Макет плавно приподнялся, переместился ближе к середине дальней половины комнаты и опустился на пол. Следом Мишель отодвинул ящики, освобождая пространство вокруг него.

— Так лучше? — спросил он.

— Лучше, — согласился Монома. — А если пол под ним размягчится?

— Подниму.

— И будешь держать его, Кендо и Хоненуки одновременно?

— Если увижу обоих, это вполне возможно.

— Вот именно.

Мишель сдержал ответ. Монома говорил неприятным тоном, однако сам вопрос был разумным. Он обошёл макет, оценивая обзор с разных точек, затем остановился немного сбоку от двери. Отсюда просматривались вход, большая часть комнаты и участок правой стены. Напарник занял место дальше, возле оружия.

Они согласовали несколько коротких команд. «Слева», «справа», «пол», «назад» Мишель понимал без помощи переводчика; длинные пояснения во время схватки могли оказаться бесполезными. После этого он сдвинул стол к двери, поставив его поперёк прохода.

— Это задержит Кендо, — пояснил он.

— Пока Хоненуки не размягчит ножки.

— Даже тогда мне достаточно удерживать столешницу.

— Хорошо. Только не увлекайся.

Мишель поднял на него глаза.

— Мне не требуется напоминать, что мы защищаем.

— Прекрасно. Значит, у нас уже есть хотя бы одна общая мысль.

Монома отошёл к своему месту. Мишель надел визор и проверил изображение. По краю поля зрения появились отметки расстояния и несколько небольших показателей состояния. Комната оставалась такой же пустой и пыльной, как секунду назад; непрозрачные стены не стали прозрачнее.

— Подготовка закончена! — объявил Всемогущий. — Герои, начинайте!

Первые полминуты ничего не происходило.

Мишель стоял неподвижно, следя за видимой частью коридора. С лестницы доносились шаги, затем короткий скрип подошвы. Он поднял руку, предупреждая Моному, и немного отступил от дверного проёма.

Кендо показалась не сразу. Сначала за поворотом мелькнул край её костюма, потом из-за стены осторожно выступила увеличенная ладонь. Пальцы легли на дверной косяк.

Мишель не стал тратить силу на попытку ухватить её вслепую.

— Вход, — негромко произнёс он.

Кендо выглянула, оценила положение стола и тут же скрылась обратно.

Следующее движение оказалось значительно резче. Её ладонь ударила в край столешницы, и тяжёлый стол дёрнулся внутрь комнаты. Мишель перехватил его до того, как ножки успели проехать по полу, и толкнул обратно. Дерево глухо стукнуло о косяк. Кендо убрала руку.

— А ты неплохо устроился, — донеслось из коридора.

— Благодарю.

Сразу после ответа одна из ножек стола начала погружаться в пол.

Мишель заметил это раньше, чем стол успел накрениться. Поднял его целиком, удерживая поперёк прохода, и направил широкий толчок в дверной проём. Кендо отступила за угол. По коридору прокатились пыль и мелкий мусор.

— Справа, — сказал Монома.

Мишель повернул голову.

На перегородке, примерно в метре над полом, появилась вмятина. Поверхность медленно выпятилась внутрь комнаты, будто с другой стороны на неё навалились плечом. Затем показалась рука Хоненуки.

Мишель развернулся к нему, сохраняя стол в воздухе. Синяя полоса прошла поперёк комнаты, но Хоненуки уже убрал руку. Удар пришёлся в размягчённую стену, продавил её и выбросил в соседнее помещение несколько рыхлых комьев.

За спиной с треском сломалась столешница.

Кендо ударила по ней обеими руками, пока Мишель смотрел в другую сторону. Половина стола повисла на искривлённом креплении; вторая, вырвавшись из ослабевшего захвата, ударилась о пол.

Мишель резко повернулся обратно. Кендо уже переступала через обломки, подняв перед собой увеличенную ладонь.

Он встретил её широким полем давления.

Девушка затормозила, поставила ногу дальше и упёрлась второй рукой в косяк. На лице появилось напряжение. Под подошвой коротко скрипнула пыль.

Мишель увеличил усилие, направляя его немного вверх. Пятки Кендо оторвались от пола. Она немедленно согнула руки, подтягивая себя к дверной раме, и попыталась уйти в сторону, однако он уже видел её целиком.

Синяя оболочка сомкнулась вокруг корпуса.

— Теперь можешь подавать ленту, — произнёс Мишель.

— Сначала обернись.

Возле макета из пола поднимался Хоненуки.

Монома не стал ждать. Он упёрся плечом в корпус оружия и сдвинул подставку в сторону. Металл противно проскрежетал по бетону. Вытянутая рука Хоненуки прошла там, где секунду назад находился край макета.

Мишель оглянулся и потянул оружие дальше от него.

Кендо воспользовалась движением мгновенно. Подтянулась на оставшейся опоре, развернула корпус и ушла за край стены. Удерживающий контур дрогнул: Мишель больше не видел ни положения её рук, ни того, как она меняет упор. Он попытался довести начатое движение, но Кендо уже оказалась за косяком.

Пришлось отпустить.

Макет опустился на новое место. Хоненуки исчез в полу прежде, чем Мишель успел вернуться к нему взглядом.

— Я почти захватил её, — сказал он.

— Он почти коснулся оружия.

— Я заметил.

— После того как я сказал.

Мишель сжал челюсти и повернулся к двери.

Следующая атака пришла через перегородку.

Кендо ударила в размягчённый участок, раздвигая его увеличенными ладонями. Стена подалась с тяжёлым влажным звуком. В образовавшемся проёме показались её плечи, затем голова.

Мишель поднял уцелевшую половину стола и направил поперёк пролома. Кендо успела упереться в неё руками. Несколько секунд они давили друг на друга через деревянную преграду, пока край столешницы не начал сворачиваться под её пальцами.

За её плечом мелькнула рука Хоненуки.

Мишель немедленно отпустил испорченный стол и ударил открытым полем. Кендо отшатнулась обратно в соседнюю комнату. Размягчённая столешница тяжело сползла на пол.

— Он не обязан выходить первым, — заметил Монома. — Ему достаточно дать ей проход.

Мишель это уже понял.

Он отступил ещё на шаг, стараясь одновременно видеть дверь и пролом. Обе точки теперь находились перед ним, однако для этого пришлось отойти ближе к оружию. Монома переместился с другой стороны макета.

Из соседней комнаты донёсся короткий обмен репликами. Слов разобрать не удалось. Кендо и Хоненуки явно не тратили время на обсуждение того, кто из них вправе давать указания.

Пол под правой ногой Мишеля прогнулся.

Он резко перенёс вес на другую ногу, но и та начала погружаться. Пришлось подхватить себя полем опоры и коротким движением уйти в сторону. Носок сапога прочертил борозду в размягчённой поверхности.

В этот момент Кендо вошла через дверь.

Она двигалась быстро, держась по краю оставшегося твёрдым участка. Мишель встретил первую ладонь наклонным щитом, отвёл удар к стене и опустился на пол. Сохранять собственную опору и одновременно бороться с её нажимом было неудобно; даже краткая левитация мешала точно оценивать расстояние.

Кендо не стала повторять прямой удар. Уменьшила правую руку, шагнула ближе и резко увеличила левую, перекрывая ему обзор.

Мишель успел отступить. Край ладони задел полупелерину и сдёрнул ткань с плеча назад. Он почувствовал рывок крепления, перехватил движение полем и развернул Кендо боком.

— Монома, лента!

Ответа не последовало.

Мишель оглянулся.

Монома стоял на одном колене. Его правая ступня погрузилась в пол почти до щиколотки, а Хоненуки, появившийся рядом, уже тянулся к ней с размотанной лентой.

Мишель подхватил напарника за корпус и выдернул вверх. Монома успел выставить руки, чтобы не удариться о макет, затем оказался на твёрдом участке рядом с ним. Хоненуки ушёл обратно в пол.

Кендо, которой хватило этого короткого отвлечения, скрылась за остатком перегородки.

Мишель повернулся вслед слишком поздно.

Несколько секунд они с Мономой стояли рядом, прислушиваясь к движению противников. На краю визора оставалось двенадцать минут и шесть секунд.

Сил у Мишеля было достаточно. Он чувствовал лишь привычное тепло под воротом и лёгкое напряжение за глазами. Проблема заключалась в том, что противники всё время оказывались там, куда он в данный момент не смотрел. Одной грубой волной можно было отбросить всё вокруг, однако рядом находились напарник, макет и стены, за которыми скрывались люди.

— Они заставляют тебя поворачиваться, — негромко сказал Монома, стряхивая с брюк пыль. — Кендо даже не пытается пройти до конца. Ей достаточно, чтобы ты занялся ею.

— Я вижу.

— А Хоненуки ты как раз не видишь.

Мишель посмотрел на него.

Монома стоял уже без улыбки. Его взгляд переходил от двери к пролому, затем к полу возле оружия. Он следил именно за теми местами, которые оставались вне внимания Мишеля, и до сих пор каждый раз предупреждал вовремя. Проблема была в том, что после предупреждения ему самому почти нечем было остановить противника.

Мишель опустил глаза на собственную правую перчатку.

Воспоминание об экзамене оказалось совершенно неуместным и оттого особенно раздражающим: протянутая без спроса рука, чужая улыбка, робот, за которого он так и не получил очки.

Из соседней комнаты донёсся скрежет.

Мишель стянул перчатку.

— Скопируй мою причуду.

Монома быстро посмотрел на его руку, потом в лицо.

— Пять минут с момента прикосновения.

— Достаточно. Берёшь второе направление. По всему помещению сразу не работай.

Монома коснулся его ладони.

Ни усмешки, ни замечания о том, что этого можно было добиться раньше, не последовало. Он только запустил отсчёт на часах и повернулся к лежавшему неподалёку обломку дерева.

Тот дрогнул, приподнялся одним краем, затем неровно повис в воздухе.

— Целиком, — негромко сказал Мишель. — Не тяни за середину.

Монома изменил положение кисти. Обломок выровнялся, хотя ещё немного покачивался.

— На экзамене было проще.

— Робот не пытался уйти под пол.

Деревяшка отлетела к стене и упала. Монома коротко разжал пальцы, привыкая к ощущению, затем занял место с другой стороны макета.

— Твою спину беру я, — сказал он. — Ты следишь за моей.

На этот раз Мишель не стал исправлять формулировку.

Кендо появилась в проломе почти сразу.

Она ударила низко, намереваясь сдвинуть обломки стены под ноги защитникам. Мишель перехватил основную массу, отвёл её к свободному углу и встретил следующий удар ладони.

Одновременно возле двери поднялся Хоненуки.

Монома выставил руку.

Синий импульс прошёл через дверной проём и ударил в стену коридора. Хоненуки успел пригнуться; его плечо скользнуло обратно в размягчённый пол. Пыль поднялась облаком.

— Не торопись, — бросил Мишель.

— Я заметил.

Кендо тоже заметила.

Её взгляд на мгновение задержался на руке Мономы, после чего она отступила в соседнюю комнату.

— Он скопировал! — услышали они.

— Значит, теперь будут осторожнее, — сказал Монома.

— Значит, ты перестанешь бить туда, откуда он уже ушёл.

— А ты перестанешь давать советы, когда на тебя замахиваются.

Мишель повернулся вовремя, чтобы встретить ладонь Кендо, появившуюся из-за края пролома. На этот раз он не стал удерживать её на месте. Направил усилие вдоль движения, заставляя руку уйти дальше, чем она рассчитывала, и одновременно потянул девушку за корпус.

Кендо ухватилась второй ладонью за остаток стены. Кирпичи затрещали.

Мишель отпустил раньше, чем кладка начала рушиться.

— Она цепляется за края, — заметил Монома.

— Вижу.

— Тогда убери края.

Мишель посмотрел на уже повреждённую перегородку.

Верхняя её часть ещё держалась, но вокруг пролома кладка была разорвана и размята. Он охватил ближайший выступ, потянул внутрь комнаты и отвёл в сторону. Несколько крупных кусков легли у стены. Затем тем же движением убрал обломки снизу.

Проём стал шире. Кендо отступила, лишившись удобного укрытия для рук и корпуса.

Теперь из соседнего помещения ей предстояло выходить на открытое место.

— Лучше, — произнёс Монома.

— Я способен оценить результат.

— Тогда оцени ещё пол.

Поверхность возле макета снова начала проседать.

Мишель приподнял оружие вместе с подставкой. Внизу показались пальцы Хоненуки, но на этот раз Монома уже смотрел туда.

Он не стал пытаться удержать невидимое тело. Вместо этого направил короткий широкий толчок вдоль пола. Хоненуки убрал руку и отступил под поверхность. Импульс прошёл над ним, сдвинув пыль и мелкие обломки.

Монома удержал взгляд на этом месте.

— Рано, — произнёс он сам, прежде чем Мишель успел что-либо сказать.

Мишель поднял макет вместе с подставкой ещё выше. Теперь между полом и нижним краем конструкции оставалось больше метра. Держать неподвижный предмет было нетрудно, а Хоненуки уже не мог дотянуться до него, высунув из пола одну руку.

Кендо выглянула из соседней комнаты. Увидела положение оружия, посмотрела на Моному и снова скрылась.

На несколько секунд наступила тишина.

Мишель чувствовал, как пот собирается под волосами у висков. Визор оставался чистым; показатели нагрузки не выходили за пределы допустимого. Рядом Монома несколько раз медленно сжал и разжал кисть. Слабое синее свечение появлялось вокруг его пальцев и гасло.

У него получалось грубо. Сила приходила не совсем равномерно, а после каждого резкого движения требовалось заново искать удобное ощущение. Однако для поставленной задачи этого уже хватало.

— Хоненуки не выходит целиком, пока может достать рукой, — негромко сказал Монома. — И каждый раз выбирает место, когда Кендо начинает давить.

— Теперь ему придётся подняться выше.

— Поэтому она попробует занять меня.

Мишель посмотрел на его позицию, затем на широкий пролом.

— Не отходи к стене.

— Знаю.

— И не пытайся удержать её ладони. Если пойдёт на тебя, оставь её мне.

Монома коротко кивнул.

Кендо атаковала из соседней комнаты.

Она прошла через пролом с поднятыми руками, затем резко сместилась в сторону Мономы. Увеличенная ладонь закрыла его почти целиком. Монома сделал шаг назад, но руку поднимать не стал.

Мишель перехватил удар сбоку.

Кисть Кендо ушла вверх. Девушка немедленно развернула корпус, пытаясь продолжить движение другой рукой, но теперь между ней и укрытием было несколько шагов открытого пространства.

Мишель видел её целиком.

Синяя оболочка охватила корпус и бёдра. Он потянул вверх и в сторону от стен. Кендо попыталась зацепиться за пол увеличенными пальцами, однако подошвы уже потеряли опору. Она успела провести ладонью по бетону, оставив на пыли широкие полосы, и оказалась в воздухе.

В тот же момент за правым плечом Мишеля из пола появилась рука Хоненуки. Пальцы потянулись вверх, но до нижнего края подставки всё ещё оставался промежуток.

Хоненуки поднялся выше. Над размягчённой поверхностью показались голова, плечи и часть груди; он вытянул руку до предела, почти доставая до основания макета.

Монома дождался этого движения.

Его ладонь пошла снизу вверх.

Широкий импульс подхватил Хоненуки, выталкивая из размягчённого участка. Тот успел согнуть ноги и попытался развернуться обратно, но на мгновение оказался целиком на виду.

Монома стиснул пальцы.

Хоненуки повис над полом.

Захват получился неровным: одна нога опустилась ниже другой, корпус качнулся, и Монома невольно подался вперёд, словно удерживал тяжесть руками. Синее свечение сгустилось вокруг его кистей.

— От пола! — коротко сказал Мишель.

— Держу!

Хоненуки потянулся вниз. Монома поднял его ещё немного и отступил от стены, сохраняя противника перед собой. Теперь ни до пола, ни до ближайших обломков тот дотянуться не мог.

Кендо попыталась воспользоваться тем, что Мишель заговорил с напарником. Её левая ладонь снова увеличилась, пальцы раскрылись в сторону Мономы.

Мишель развернул её боком и отвёл дальше.

— Не выйдет, — произнёс он.

Она посмотрела на него, затем на Хоненуки.

Оба защитника стояли на своих местах. Оружие по-прежнему находилось за ними. Впервые с начала боя ни одному не требовалось бросать собственную задачу, чтобы исправить положение другого.

Кендо перестала тянуться к напарнику и попыталась изменить положение тела, однако Мишель удерживал её достаточно далеко от любой опоры. Огромные ладони могли увеличить расстояние, до которого она дотягивалась, но ухватиться здесь было не за что.

— Лента, — напомнил он.

Монома достал катушку свободной рукой. Подтянул Хоненуки ближе, удерживая его над полом, и несколько неловко перехватил конец ленты пальцами. Тот попытался убрать руку, но корпус оставался неподвижным, а отвести локоть достаточно далеко не удалось.

Белая полоса сомкнулась вокруг запястья.

— Хоненуки захвачен! — немедленно объявил Всемогущий.

Монома выдохнул, но опускать противника сразу не стал: под ним всё ещё находился размягчённый участок.

Мишель тем временем приблизил Кендо. Её руки вернулись к обычному размеру. Она ещё попробовала отдёрнуть ногу, однако он удержал её за корпус и обернул ленту вокруг щиколотки.

Прозвучал сигнал.

— Кендо захвачена! Победа команды злодеев!

На краю визора замерли цифры: десять минут двенадцать секунд.

Мишель опустил Кендо на твёрдый участок пола, затем осторожно поставил рядом макет. Синее свечение погасло. Неподвижный воздух комнаты показался неожиданно жарким.

Монома перевёл Хоненуки в сторону и тоже опустил. Движение вышло несколько резче, чем следовало; тот приземлился на полусогнутые ноги и сразу выпрямился.

— Извини, — коротко сказал Монома, разжимая руку.

— Нормально.

Хоненуки посмотрел на следы боя, затем присел возле размягчённого участка. Кендо сняла с ноги ленту и провела ладонью по волосам, убирая выбившиеся пряди.

— Хорошо придумали со второй причудой, — сказала она. — Сразу стало гораздо сложнее.

— Это было необходимое изменение плана, — ответил Мишель, снимая визор.

— Моего предложения встать ближе друг к другу оказалось недостаточно, — добавил Монома. — Пришлось ещё дождаться, пока он разрешит мне участвовать.

Мишель повернул к нему голову.

— Ты участвовал с самого начала.

— В основном сообщал, с какой стороны тебя сейчас обойдут.

— И делал это достаточно громко.

— Рад, что ты заметил.

Кендо посмотрела на одного, затем на другого.

— Вы сейчас снова начнёте?

— Мы уточняем вклад каждого, — объяснил Мишель.

Хоненуки негромко рассмеялся, не поднимая головы.

Монома убрал катушку на пояс.

— Перегородку, между прочим, я предложил убрать.

— А убрал её я.

— И про пол предупредил я.

— Я вытащил тебя из этого пола.

— После чего мы наконец получили второго человека, способного что-нибудь сделать.

Мишель аккуратно сложил визор в ладони. Ответов у него находилось достаточно, однако все они почему-то возвращали разговор к моменту, когда пришлось самому протянуть Мономе руку.

Это раздражало.

Не меньше раздражало то, что после копирования задача действительно стала проще. Он больше не пытался следить за всем помещением сразу. Мог удерживать Кендо, не поворачивая голову при каждом движении за спиной. Монома подал нужный сигнал, дождался подходящего момента и не полез перехватывать чужого противника.

На роботе тот вёл себя совершенно иначе.

— В последней атаке ты правильно дождался выхода Хоненуки, — произнёс Мишель.

Монома посмотрел на него с явным интересом.

— Это похвала?

— Наблюдение. Первый импульс ты потратил впустую.

— Теперь узнаю.

Он усмехнулся, но спорить с замечанием не стал. Собственные пальцы ещё немного дрожали. Удержание одного человека потребовало значительно больше внимания, чем можно было предположить, наблюдая за Мишелем со стороны. Одновременно поднимать оружие, ловить Кендо и выбирать момент для собственного перемещения оказалось бы совсем другой задачей.

Монома ещё раз взглянул на макет, затем на своего напарника.

— И всё-таки мы победили.

— Это предполагалось с самого начала, — ответил Мишель.

— Теперь я понимаю, зачем тебе понадобился такой костюм. В нём особенно удобно говорить подобные вещи.

Мишель медленно надел правую перчатку и расправил манжету.

— А тебе, как я вижу, никакого специального снаряжения для болтовни не требуется.

Монома рассмеялся.

До примирения было ещё далеко, однако к выходу они направились вместе. Мишель больше не пытался идти на несколько шагов впереди.

***

В комнате наблюдения их встретили значительно оживлённее, чем Мишель ожидал. Тецутецу немедленно захотел выяснить, каково это — одновременно удерживать человека и макет, Пони призналась, что в какой-то момент потеряла Хоненуки сразу на всех экранах, а Янаги несколько секунд рассматривала руку Мономы, словно скопированная причуда должна была оставить на ней видимые следы.

Всемогущий дождался, пока участники боя займут места перед мониторами, и вернул запись к началу испытания.

— Хорошая работа! Обе команды сумели создать противнику серьёзные затруднения. Но теперь посмотрим, какие из этих затруднений вы создали себе сами!

Мишель убрал визор на стол. Монома, стоявший рядом, перестал переговариваться с Авасэ.

На экране замер кадр: Кендо у двери, Мишель перед ней и Монома возле оружия.

— Юный де Ревель! Ты хорошо контролировал силу, вовремя защищал макет и не оставил напарника, когда тот оказался в ловушке. Однако первоначальный план слишком сильно зависел от того, успеешь ли ты лично остановить каждого противника. Монома предупредил об обходе ещё во время подготовки. Следовало заранее договориться, когда и для чего вы используете копию!

Мишель немного выпрямился.

— Я рассчитывал удержать их на подходе.

— И почти справился с Кендо! Но в этот момент Хоненуки уже оказался возле оружия, — Всемогущий переключил изображение. — Хорошо, что ты изменил решение до того, как это стоило вам победы.

Монома едва заметно улыбнулся, но преподаватель уже повернулся к нему.

— Ты правильно заметил слабые места обороны, следил за противниками и выиграл время, передвинув макет. После копирования сумел прикрыть напарника. А вот здесь поторопился!

На экране синий импульс прошёл над пригнувшимся Хоненуки и ударил в стену коридора.

— Противник уже уходил в укрытие, когда ты начал действовать. В последней атаке ты дождался подходящего момента — и результат получился совсем другим.

Монома коротко кивнул. Мишель посмотрел на него с тем же выражением, с каким тот только что слушал замечания в его адрес.

— Теперь герои! Кендо, ты хорошо использовала укрытия и заставляла де Ревеля следить за твоими руками. Хоненуки, новые проходы и атаки через пол постоянно нарушали оборону. Вы согласованно действовали и несколько раз были близки к цели!

Кендо сложила руки перед собой, внимательно глядя на экран.

— Но после того, как Монома скопировал психокинез, прежнего преимущества у вас уже не было, — продолжил Всемогущий.

Хоненуки задумчиво почесал щёку.

— Стоило сначала выманить одного из них подальше от макета.

— Это один из вариантов! — Всемогущий повернулся к остальным. — А что заметили вы? Что, по-вашему, решило исход боя?

Тецутецу сразу поднял руку.

— Два психокинеза! Они просто поймали обоих!

— Силы у Мишеля и до этого хватало, — негромко возразила Ибара. — Но ему приходилось всё время оборачиваться. В конце он продолжил удерживать Кендо, потому что за Хоненуки уже следил Монома.

— И Монома не отвлёкся на Кендо, хотя она шла прямо на него, — добавила Токаге. — Оставил её напарнику.

Всемогущий довольно кивнул.

— Именно! Вы заранее договорились, кто за кем следит, и выполнили договорённость. В следующий раз постарайтесь прийти к этому ещё до начала боя!

Монома чуть повернул голову к Мишелю.

— Слышал? До начала.

— Слышал, — ответил тот, не отрывая взгляда от монитора. — Замечание о поспешности тоже было весьма содержательным.

Кендо только вздохнула, услышав их обмен замечаниями. Всемогущий завершил разбор и вызвал следующих участников. Пока новые команды направлялись к выходу, Мишель устроился перед мониторами рядом с Кендо и приготовился наблюдать за следующим боем.

Следующими атаковали Ибара и Токаге; оружие защищали Камакири и Авасэ. Последний использовал время подготовки, чтобы собрать вокруг макета подобие клетки из металлических секций стеллажей, соединив их причудой. Камакири занял место перед ней и пресекал попытки подобраться ближе, пока Авасэ следил за фрагментами тела Токаге. Ибара постепенно заполняла комнату лозами, вынуждая защитников смещаться, однако до самого оружия ей было ещё далеко. Токаге несколько раз направила к клетке отделённую кисть; Авасэ всякий раз успевал встать на пути или закрыть ближайший проём куском металла.

— Придётся сначала разбирать решётку, — заключил Мишель. — Пока Авасэ остаётся рядом, он будет закрывать проходы быстрее, чем они сумеют ими воспользоваться.

Кендо наклонила голову, следя за верхним экраном.

— Она опять пробует.

Отделённая кисть Токаге поднялась над клеткой. Авасэ потянулся следом, прижимая металлическую пластину к верхней секции. В этот момент с противоположной стороны между прутьями проскользнул крошечный фрагмент.

Мишель подался ближе.

Кончики двух пальцев коснулись корпуса макета.

Прозвучал сигнал победы.

Несколько человек заговорили одновременно. Всемогущий довольно рассмеялся, а Мишель ещё некоторое время смотрел на экран, где Авасэ опустил пластину и теперь разглядывал промежуток между прутьями.

— Она отделила пальцы раньше, — произнёс он. — Остальную кисть использовала, чтобы заставить его смотреть вверх.

— Похоже на то, — согласилась Кендо.

— Можно вернуть запись на несколько секунд?

Всемогущий охотно включил повтор. Мишель проследил за движением кисти ещё раз, затем попросил показать изображение с другой камеры. Теперь стало видно, как маленький фрагмент обошёл клетку снизу, пока Ибара очередным движением лоз вынуждала Камакири повернуться к двери.

Когда победительницы вернулись, Мишель обратился к Токаге прежде, чем Тецутецу успел закончить поздравление.

— Ты заранее решила отделить пальцы или уже после того, как увидела клетку?

Токаге посмотрела на него и улыбнулась.

— После. Сначала думала просунуть кисть, но он слишком хорошо за ней следил.

— А два предыдущих захода?

— Хотела, чтобы он привык хвататься за свою железку, когда увидит руку. На третий раз уже знала, куда он посмотрит.

Мишель задумчиво кивнул.

— Весьма грамотное использование возможностей причуды. Особенно то, что ты не стала тратить силы на разрушение препятствия. Для первого занятия достойный результат.

Комплимент прозвучал совершенно искренне. Токаге приподняла брови, затем с преувеличенной серьёзностью склонила голову.

— Благодарю за высокую оценку.

— Ты ей ещё зачёт поставь, — негромко предложила Кендо.

Мишель повернулся к ней.

— Я отметил удачное решение.

— Мы заметили.

Токаге рассмеялась и прислонилась к краю стола. Мишель выдержал небольшую паузу, после чего всё-таки задал следующий вопрос:

— А насколько мелкие части ты можешь перемещать отдельно?

На этот раз она ответила уже без шутки, и вскоре они вдвоём смотрели повтор, обсуждая, в какой момент Авасэ ещё мог заметить обход. Ибара, вставшая рядом, показала на экране движение лозы, которым отвлекла Камакири. Мишель попросил вернуть запись ещё немного назад.

Тецутецу и Кодай получили роль героев против Бондо и Шоды. Уже на первом этаже Тецутецу обнаружил, что стальная форма совершенно не помогает освободить сапог из клея. Пока он с возмущением тянул ногу, Кодай уменьшила мешавший у стены щит, перенесла его ближе и, вернув прежний размер, уложила поперёк липкого участка. Тецутецу поставил свободную ногу на щит, нагнулся и расстегнул застрявший сапог. Пришлось повозиться, прежде чем удалось высвободить ступню. Оставив обувь в клею, он перенёс босую стальную ногу на щит и недовольно оглянулся на потерю.

Дальше они продвигались осторожнее. Особенно неприятным оказался приём Шоды: первый удар Тецутецу выдержал почти без движения и уже шагнул вперёд, когда второй, значительно более сильный толчок заставил его отступить. Мишель перестал следить за его руками и начал смотреть на Кодай. Та воспользовалась тем, что оба защитника заняты её шумным напарником, и пробралась к оружию сбоку.

В следующем испытании Рин и Куроиро атаковали Пони и Янаги. Первые попытки приблизиться выглядели неудачными: рога Пони перекрывали проход, а Янаги переставляла мебель, всякий раз закрывая новый просвет. Рин продолжал обстреливать укрытия чешуйками, вынуждая её менять их положение. Развязка наступила, когда Янаги подтянула к себе тёмную панель, ранее лежавшую возле входа. Из неё появился Куроиро. До макета ему оставалось всего несколько шагов, а обе девушки смотрели в сторону Рина. Пони успела обернуться, но вернуть рога вовремя уже не смогла. У мониторов Токаге негромко присвистнула; Кендо заметила, что самое неприятное здесь — собственными руками перенести противника через всю оборону. Мишель с этим согласился без оговорок.

Последними выступали Шишида и Кайбара против Цубурабы и Комори. Очень скоро на экранах стало трудно различать мелкие детали: грибы покрывали стены, пол, дверные косяки и одежду наступавших. Цубураба перекрывал удобные проходы прозрачными преградами, вынуждая героев задерживаться и искать обход. Шишида несколько раз останавливался, принюхиваясь, затем уверенно указывал напарнику направление. У ближайшей к оружию комнаты они разделились: он продолжил шумно пробиваться через преграду, а Кайбара вернулся к соседнему проходу. Мишель уже открыл рот, собираясь прокомментировать манёвр, но заметил, как Комори повернула голову на звук, и дождался продолжения.

Кайбаре пришлось вступить в схватку раньше, чем он рассчитывал. Комори окликнула напарника, и Цубураба повернулся к соседнему проходу, собираясь помочь ей. В этот момент под очередным ударом Шишиды воздушная преграда у основного входа треснула и рассыпалась. Цубураба не успел создать новую: Шишида уже пересёк дверной проём. Пока Кайбара не давал Комори вернуться к оружию, его напарник добрался до макета и коснулся корпуса ладонью. Всемогущий объявил победу героев.

Когда начался разбор последнего испытания, Мишель попросил вернуть запись к моменту, в котором Цубураба отвлёкся от основного входа.

— Ты тоже заметил? — спросила Кендо.

— Комори первой поняла, куда направился Кайбара. Но Цубураба начал поворачиваться ещё до того, как она закончила говорить.

— Хотел помочь.

— И не успел поставить следующую преграду. Шишиде хватило этого промежутка.

Кендо посмотрела на него, затем на Моному, стоявшего с другой стороны стола.

Мишель заметил этот взгляд.

— Да, — произнёс он чуть суше. — Именно поэтому я и хочу посмотреть ещё раз.

***

После заключительных замечаний Всемогущего ученики вернулись в раздевалки. Мишель переоделся в школьную форму, аккуратно уложил костюм в кейс и задержался перед зеркалом, поправляя воротник и сбившиеся волосы. Когда он вернулся в класс, одноклассники уже собирались домой, продолжая обсуждать испытания. Он убрал кейс в свою ячейку, забрал портфель и вышел в коридор.

Момо догнала его у лестницы, когда Мишель уже успел мысленно распределить остаток дня между ужином, проверкой записей и письмом в RLNS. После первого испытания костюма следовало изложить несколько замечаний, пока впечатления оставались свежими.

— Де Ревель-сан! Как прошло занятие?

Он обернулся. Момо остановилась рядом, поправляя ремень сумки; выбившаяся из причёски прядь щекотала ей щёку, и она убрала её за ухо.

— Мы победили, — сообщил Мишель с нескрываемым удовольствием. — Хотя состав команды заставлял сомневаться в разумности жеребьёвки.

— Вам достался неудобный напарник?

— Монома.

Момо на мгновение замерла, а затем всё-таки улыбнулась.

— Понимаю.

— Не уверен, что понимаете в полной мере.

Рассказывать, однако, он принялся охотно. Пока они спускались по лестнице, Мишель успел объяснить условия защиты, расположение комнаты и неприятное преимущество, которое давало противникам размягчение стен. На площадке он остановился, чтобы жестом показать, с какой стороны появилась Кендо, пока Хоненуки приближался к макету.

Момо слушала внимательно и задавала вопросы именно там, где требовалось уточнение. Это нравилось ему почти так же сильно, как возможность рассказать о победе.

— Значит, удерживать их по очереди не получалось? — спросила она.

— Удерживать получалось. Продолжать удержание, когда второй противник вынуждал меня отвернуться, — уже значительно хуже. Поэтому я предложил Мономе скопировать психокинез.

— Вы сами предложили?

Мишель посмотрел на неё.

— Это было обоснованное решение.

— Я не сомневаюсь. Просто помню ваш рассказ о вступительном экзамене.

— Сегодня он хотя бы действовал с моего разрешения.

— И справился?

— В конце — вполне достойно, — после короткой паузы признал Мишель. — Не стал отвлекаться на Кендо и дождался, пока Хоненуки выйдет достаточно далеко. Правда, прежде успел потратить усилие совершенно впустую.

Момо чуть склонила голову, пряча улыбку.

— Но вы всё-таки хорошо сработались.

— Мы выиграли, — предпочёл уточнить он.

О её занятии Мишель расспрашивал уже сам. Момо рассказала о быстром наступлении Тодороки, после которого ей почти не пришлось вмешиваться, зато при обсуждении чужих поединков нашлось немало поводов высказаться. На одном из замечаний Мишель остановил её, уточнил положение команд и некоторое время обдумывал ответ.

— Да, в таком случае вы совершенно правы. Они слишком увлеклись противостоянием.

Момо улыбнулась чуть заметнее.

— Приятно, что вы согласны.

— Это удачное наблюдение. Почему бы мне не согласиться?

Они продолжили спускаться.

Разговор о боях постепенно перешёл на костюмы. Момо уже присматривалась к креплению своего справочника: стоя доставать его было удобно, но при некоторых движениях книга ощутимо мешала. Мишель уточнил, можно ли изменить положение крепления, и, получив обстоятельный ответ, с явным одобрением кивнул.

О собственной экипировке он мог бы говорить значительно дольше. Нашёл в телефоне сохранённое изображение, увеличил его и начал объяснять, какие части мундира отвечали за защиту и почему визор был особенно полезен при перемещении нескольких целей.

Момо придвинулась ближе, чтобы рассмотреть экран. Её плечо почти касалось его рукава.

— Очень красиво, — сказала она. — Особенно этот синий.

— Оттенок подбирали отдельно. На ярком освещении ткань выглядит несколько иначе.

— Думаю, вам очень идёт.

Мишель довольно улыбнулся.

— Посадке уделили немало внимания. При таком покрое легко ограничить движение плеч, если изготовитель недостаточно компетентен.

Момо посмотрела на него, затем снова на изображение.

— Хотелось бы увидеть вас в нём.

— На совместном занятии наверняка представится возможность. Впрочем, могу прислать эскизы. Там лучше видны детали.

— Пришлите, пожалуйста.

У выхода они остановились, пропуская шумную группу учеников. Момо придержала сумку обеими руками и чуть повернулась к нему.

— Мы ведь завтра сможем продолжить? Например, за обедом.

— Разумеется. Я как раз хотел подробнее расспросить вас о создании сложных механизмов.

— Тогда до завтра, де Ревель-сан.

Сказала она это так тепло, что он невольно ответил улыбкой.

— До завтра.

Мишель проводил её взглядом и только после этого убрал телефон. Общение с Яойорозу становилось одной из наиболее приятных частей школьного дня. Она умела слушать, задавала содержательные вопросы и, что особенно радовало, совершенно искренне интересовалась его объяснениями. Его нисколько не раздутое чувство собственной важности это ублажало.

Глава 10. Я люблю демократию

«Блажен, кто верует, тепло ему на свете!» — Александр Грибоедов, «Горе от ума»

***

Утро у Мишеля выдалось на редкость приятным. Сквозь неплотно задёрнутые шторы в спальню проникало солнце, за приоткрытым окном было свежо, а времени до выезда оставалось достаточно, чтобы никуда не спешить. Кофе получился превосходным: крепким, душистым, с приятной горечью, которую не требовалось прятать под сахаром. Мишель пил его маленькими глотками, сидя в кресле, и свободной рукой почёсывал Монтеня за ухом. Серо-белый кот устроился у него на коленях, зажмурился и постепенно запрокидывал голову, подставляя под пальцы подбородок. Когда Мишель ненадолго убрал руку, чтобы взять чашку удобнее, Монтень приоткрыл один глаз и мягко упёрся лбом ему в запястье. Пришлось продолжить.

Дополнительную прелесть этому утру придавало отсутствие Селестена. За всё время сборов Мишель ни разу его не увидел и потому был избавлен от необходимости выслушивать подробный рассказ о делах, которые прекрасно могли совершаться без его осведомлённости. Выяснять, чем занят месье Моро, он благоразумно не стал. Даже дорога до Юэй оказалась неожиданно свободной: машина плавно проходила перекрёстки, на привычно загруженных участках никто не пытался втиснуться перед капотом, а месье Бонне почти не приходилось тормозить. Мишель откинулся на спинку сиденья и смотрел на залитые солнцем улицы, с удовольствием отмечая, что сегодня приедет с запасом времени.

Но всё прекрасное не могло длиться вечно.

На подъезде к академии машина остановилась за телевизионным фургоном. Дальше стоял ещё один, с открытой боковой дверью; между припаркованными автомобилями сновали люди с камерами и сумками, а у ворот теснилась толпа, оставившая ученикам лишь узкий проход вдоль ограды.

— Que diànsis! — Мишель выпрямился, разглядывая происходящее через лобовое стекло. — Я не помню, чтобы в Юэй планировали что-либо масштабное в ближайшее время.

(Que diànsis! — лангедокское восклицание, близкое к «Какого чёрта!» или «Чёрт возьми!»)

— Я разделяю ваше недоумение, месье де Ревель, но проехать мы дальше не сможем.

Мишель посмотрел на человека, который стоял посреди проезда и, совершенно не смущаясь, поправлял что-то на камере.

— Дальше я пройдусь сам. Спасибо, месье Бонне.

Снаружи было значительно шумнее. Журналисты окликали учеников, тянули к ним микрофоны и торопливо перестраивались, когда очередной школьник ухитрялся проскользнуть мимо. Вопросы, один за другим звучавшие в переводе, быстро объяснили причину сборища: Всемогущий. Проводил ли он уже занятия? Как держался перед классом? Правда ли, что теперь его можно увидеть в академии каждый день? Мишель обошёл торчащую в проход ножку штатива, уклонился от предложенного микрофона и направился к воротам, стараясь не задеть плечом чужую аппаратуру. До входа оставалось совсем немного, когда сбоку раздалось:

— Простите… Мишель де Ревель? Сын Фурии?

Собственную фамилию он разобрал раньше, чем включился перевод. Узнали всё-таки. Мишель едва заметно приподнял подбородок; было бы странно, если бы среди стольких людей, зарабатывающих на геройских новостях, не нашлось хотя бы одного осведомлённого. Однако удовольствие немедленно испортил микрофон, оказавшийся слишком близко к его лицу. К первому журналисту присоединились ещё двое, и проход к воротам снова закрылся.

— Вы приехали в Юэй на год по программе обмена, верно? Почему выбрали именно Японию?

— Как ваша мать отнеслась к поступлению? Шарлотта де Ревель собирается приехать в Японию?

— Вы уже занимались у Всемогущего? Что можете сказать о нём как о преподавателе?

Мишель остановился. Особенно хотелось ответить женщине, которая спрашивала о матери с такой непринуждённостью, словно обсуждала планы общей знакомой. Он скользнул взглядом по её бейджу, затем посмотрел ей в лицо и выдержал короткую паузу, дожидаясь, пока в наушнике закончится перевод. Плечи расправились, раздражение исчезло с лица; осталось выражение вежливого внимания, отработанное задолго до поступления в Юэй.

— Все запросы на интервью прошу направлять Фабьену де Ревелю, пресс-атташе нашей семьи. Позвольте мне пройти на занятия.

Он произнёс это спокойно, с безукоризненной дикцией, и посмотрел на журналиста, загораживавшего дорогу. Тот замешкался, но всё же отступил на полшага. Мишелю этого хватило, и он двинулся дальше. Эти бедняги ещё не знали, что их ожидает, стоит им только связаться с Фабьеном.

— Всего один вопрос! Ваш выбор как-то связан со Всемогущим?

Мишель прошёл через ворота, не оборачиваясь. Если бы ему вздумалось дать интервью, он предпочёл бы хотя бы заранее на него согласиться.

***

Мишель успел поставить сумку возле парты и достать тетради, когда рядом остановился Тецутецу. Судя по выражению его лица, утренняя толчея у ворот произвела на него совсем другое впечатление. Следом подошла Пони; она ещё не сняла сумку с плеча и теперь придерживала сползавший ремень.

— Братан, я правильно услышал? У вас есть семейный пресс-секретарь?

— Пресс-атташе, — уточнил Мишель, выравнивая тетради по краю стола. — Фабьен. Я назвал его достаточно отчётливо.

— Да я не про имя! — Тецутецу подался вперёд, опершись ладонями о парту. — У вас есть человек, который разговаривает с журналистами за всю семью?

Мишель поднял на него глаза. Сам вопрос был понятен, но причину такого изумления он уловил не сразу.

— Разумеется. Кто-то должен согласовывать интервью и отвечать на запросы редакций. Ты же не думаешь, что мать сама разбирает всю эту почту?

— Я вообще никогда не думал, что её может быть столько, чтобы для этого понадобился отдельный человек.

— Тогда тебе повезло.

Тецутецу хмыкнул, всё ещё переваривая услышанное. За соседней партой перестали разговаривать; кто-то повернулся к ним вполоборота. Мишель заметил это краем глаза и неторопливо убрал сумку поглубже под стол. После утренней встречи внимание одноклассников было значительно приятнее: здесь хотя бы никто не совал ему в лицо микрофон и не требовал объяснить решения матери.

— Тебе часто приходится с ними разговаривать? — спросила Пони. — С журналистами.

— Во Франции — довольно часто. На приёмах, после выступлений матери… Иногда им достаточно увидеть нас вместе. — Он помедлил, вспоминая женщину у ворот. — Здесь я рассчитывал хотя бы спокойно добираться до школы.

— Ты так спокойно им ответил. Я бы растерялась, если бы меня сразу окружили.

— Я знал, что отвечу, ещё когда вышел из машины.

— А если бы они спросили что-нибудь другое?

— Пони, я не собирался давать интервью. Ответ остался бы тем же.

Она негромко рассмеялась. Тецутецу выпрямился и потёр затылок, оглянувшись на дверь, словно журналисты могли добраться и сюда.

— А я одному уже успел рассказать про вчерашний урок. Он спросил, крутой ли Всемогущий учитель. Ну я и сказал, что крутой.

— Надеюсь, без подробного пересказа упражнения.

— Да какие подробности? Я к воротам шёл, он рядом бежал.

Мишель чуть приподнял бровь. Такая настойчивость вполне соответствовала его представлениям об этой профессии. Он собирался уточнить, долго ли продолжалась беседа на ходу, когда с соседнего ряда донёсся голос Мономы:

— Всё-таки удобное начало геройской карьеры. Первая учебная неделя ещё не закончилась, а пресса уже знает, как тебя зовут.

Монома сидел вполоборота, положив руку на спинку стула. Улыбка у него была лёгкая, почти дружелюбная, и от этого намёк прозвучал ещё отчётливее. Мишель задержал на нём взгляд. По этому тону выходило, будто он специально задержался у ворот, рассчитывая получить несколько минут перед камерой, а теперь принимал заслуженные поздравления.

— Как ты, возможно, заметил, я как раз отказался от возможности этим воспользоваться, — сухо ответил он.

— Заметил. — Монома слегка развёл руками и повернулся обратно.

Мишелю очень не понравилось, что последнее слово осталось за ним, причём формально возразить было не на что. Он закрыл лежавшую перед ним тетрадь и провёл большим пальцем по её корешку. Объяснять Мономе, чему его учили с детства и почему он сумел пройти через толпу, не наговорив лишнего, было бы унизительно. Остальные, во всяком случае, увидели всё сами.

Дверь открылась, и в класс вошёл Влад Кинг. Тецутецу сразу убрал руки с чужой парты; Пони поспешила к своему месту. Несколько стульев разом заскрипели по полу. Влад положил журнал на стол и обвёл взглядом учеников, дожидаясь, пока закончатся последние разговоры.

— Прежде чем начнём, нужно решить один организационный вопрос. Сегодня вы выберете старосту класса и его заместителя.

Мишель выпрямился. Представлять класс перед преподавателями, спокойно говорить от имени остальных, не теряться, когда на тебя смотрят и ждут ответа, — с этим он был знаком куда лучше большинства присутствующих. Утро лишь наглядно это подтвердило. Он скользнул взглядом по соседним рядам, задержался на Тецутецу и Пони и положил ладони на стол. Разумеется, следовало дать Владу закончить, прежде чем предлагать свою кандидатуру.

— У вас есть время до конца классного часа, чтобы выбрать старосту и заместителя. Как будете выбирать — решайте сами. Здесь я предоставляю вам полную свободу. — Влад посмотрел на поднявшиеся руки и чуть усмехнулся. — И чтобы вы не оглядывались на меня после каждого предложения, вернусь к концу урока.

Он оставил журнал на столе и за несколько широких шагов пересёк класс. Дверь ещё не успела закрыться, когда Тецутецу поднялся со стула.

— Я буду старостой!

— Почему именно ты? — немедленно спросил Кайбара.

— А почему нет? Я ответственный! И за своих всегда…

— Я тоже хочу! — Токаге подняла руку, не дожидаясь, пока он закончит. — Обещаю внимательно выслушивать жалобы на старосту.

— На себя? — уточнил Хоненуки.

— Особенно на себя. Надо же знать, кто недоволен.

С нескольких сторон засмеялись. Куроиро, до этого сидевший со скрещёнными на груди руками, негромко предложил доверить власть тому, кто привык действовать в тени. Его услышала только половина ближайшего ряда; Комори прикрыла рот ладонью и прыснула, а кто-то попросил повторить громче. Куроиро нахмурился. Тем временем Авасе пытался выяснить, что староста вообще должен делать, Тецутецу объяснял Кайбаре, почему на него можно положиться, а Бондо, поднявший руку ещё вслед за Токаге, всё никак не мог вставить слово.

Мишель выждал несколько секунд, рассчитывая на естественную паузу. Паузы не возникло. Он уже отодвинул стул, когда Кендо с отчётливым стуком опустила ладонь на парту.

— Народ! Хватит! Мы так до звонка друг друга перекрикивать будем.

Тецутецу замолчал на полуслове. Из дальнего ряда донеслось запоздалое «я просто спросил», после чего стало достаточно тихо, чтобы услышать, как Кендо выдвинула свой стул.

— Давайте спокойно проголосуем. Кто хочет стать старостой — скажет, остальные выберут.

— При условии, что за заместителя мы будем голосовать отдельно, — произнёс Мишель, поднимаясь. — У него тоже должно быть доверие класса, а не просто второе место по числу голосов.

— А какая разница? — спросил Авасе.

— Ты можешь считать одного человека подходящим старостой, а другого — хорошим помощником. Это не обязательно тот, кому ты только что предпочёл первого.

— Ладно, разумно. — Кендо кивнула. — Два голосования.

— Свобода, равенство, братство, — с лёгким удовлетворением добавил Мишель.

Токаге посмотрела на него с новым интересом.

— Вы во Франции всегда так выбираете старост?

— Я не уполномочен говорить от имени всех французских школ.

— А жаль. Начало было хорошее.

Он пропустил замечание мимо ушей и вышел в проход между партами. Оставаться у своего места, обращаясь к затылкам половины класса, было бы нелепо; Мишель остановился возле доски, повернулся к остальным и поправил манжету. После недавнего шума несколько секунд внимания дались ему без труда. Даже Тецутецу сел, хотя по-прежнему выглядел человеком, не отказавшимся от своих намерений.

— Я предлагаю свою кандидатуру на должность старосты. У меня есть опыт публичных выступлений, я умею вести официальную переписку и привык отвечать за взятые на себя обязательства. Полагаю, для человека, который будет представлять наш класс перед преподавателями, это несколько полезнее одной лишь готовности занять должность.

Кайбара скосил глаза на Тецутецу. Тот заметил, нахмурился, но промолчал.

— Мы поступили на геройский курс одной из лучших академий мира, — продолжил Мишель. — Было бы естественно с самого начала соответствовать этому уровню и в повседневных вещах. Я намерен установить единый порядок подготовки к занятиям: задания, сроки и необходимое снаряжение должны быть собраны в одном месте, чтобы никому не приходилось выяснять вечером, что требуется принести утром. Учебные материалы также следует упорядочить. Отдельно — конспекты, отдельно — дополнительные сведения, отдельно — вопросы, которые нужно передать преподавателю.

По мере того как он говорил, первоначально отвлечённая должность приобретала вполне ясное содержание. В общем чате уже вчера успели перемешаться сообщения об уроках, фотографии и разговор, смысл которого терялся без нескольких десятков предыдущих реплик. Привести всё это в приличный вид можно было за один вечер. Мишель мысленно добавил к списку закреплённое расписание и продолжил увереннее:

— Для тех, кому требуется помощь по общеобразовательным предметам, мы организуем совместную подготовку. Разумеется, с распределением по уровню знаний, иначе значительная часть времени будет потрачена впустую. Вопросы к преподавателям предлагаю сначала собирать у меня: я смогу сформулировать их должным образом и…

— А самим спрашивать можно будет? — подал голос Хоненуки.

— Разумеется. Я говорю об организационных вопросах, касающихся всего класса.

— Тогда понятно.

Хоненуки кивнул без малейшей насмешки. Мишель, уже приготовившийся разъяснять очевидное, на мгновение сбился.

— В любом случае я готов взять эту работу на себя. При надлежащей организации она не должна представлять особой сложности.

Он закончил лёгким наклоном головы. Пони захлопала первой, Тецутецу поддержал её несколькими громкими хлопками; остальные присоединились не сразу, но речь явно произвела впечатление. Мишель вернулся к парте, стараясь не показывать удовлетворения.

— Кендо, а ты? — спросил Авасе.

— Что я?

— Будешь выдвигаться?

— Да пусть Кендо тоже, — поддержал Кайбара. — Она хотя бы сумела нас угомонить.

— Это потому, что вы по-хорошему не понимаете, — сказала она, но без раздражения.

— Согласен! — Тецутецу снова поднял руку.

— Ты же сам хотел быть старостой.

— Так ещё не голосуем!

Кендо потёрла ладонью затылок и оглядела класс.

— Ну… если вы хотите, я попробую.

Мишель ждал продолжения. Кендо тоже помолчала, словно проверяя, не собирается ли кто-нибудь возражать, и лишь затем добавила:

— Я не знаю пока всего, что придётся делать. Но поручения передавать вовремя смогу, с учителями разговаривать тоже. Если у кого-то возникнет проблема — подходите. Разберёмся.

— А с конспектами? — спросила Пони. — Мне иногда трудно успевать записывать. Особенно когда на доске уже стирают.

— Можно попросить не стирать сразу. Тебе по каким предметам сложнее?

— По истории. И ещё…

— Давай после урока посмотрим. Если у меня всё записано, дам сфотографировать.

Мишель слегка сдвинул брови. Именно для подобных случаев он только что предлагал общий порядок обмена материалами. Незачем было каждый раз договариваться заново, если вопрос можно решить один раз для всех.

— А совместная подготовка обязательная? — спросил Авасе, переводя взгляд с Кендо на него.

— Если ты не нуждаешься в помощи, твоё присутствие едва ли необходимо, — ответил Мишель.

— Я иногда нуждаюсь. Но после уроков не всегда могу остаться.

— Тогда заранее определим дни.

— Или просто будем договариваться, когда кому удобно, — предложила Кендо. — У всех же разные дела.

— Именно поэтому расписание предпочтительнее.

— Можно сделать расписание, — легко согласилась она. — Только сначала спросим, кто вообще собирается заниматься.

С нескольких мест отозвались одобрительными возгласами. Мишель сцепил пальцы на столе. Разумеется, он тоже намеревался всё уточнить. Ему не пришло в голову, что настолько очевидную часть подготовки требуется отдельно включать в выступление.

— Прежде чем вы окончательно поделите между собой наши учебные часы, — произнёс Монома, — я бы тоже хотел выдвинуть свою кандидатуру.

Он поднялся, придерживая спинку стула, и улыбнулся сразу всему классу.

— Полагаю, староста должен замечать способности одноклассников и понимать, кому в чём можно довериться. После вчерашнего занятия кое-какое представление об этом у меня уже есть. Кроме того, я достаточно внимателен, чтобы ничего не упускать.

— И достаточно скромен, чтобы об этом сообщить, — заметила Токаге.

— Было бы нечестно скрывать от избирателей свои достоинства.

На этот раз рассмеялся даже Хоненуки. Мишель посмотрел на Моному с холодным вниманием, но тот уже обращался к Авасе, отвечая на вопрос о поручениях преподавателей. Говорил он складно, держался свободно и, к некоторому раздражению Мишеля, вполне обходился без торжественности.

Кендо тем временем взяла мел и записала на доске имена желающих. Тецутецу после короткого раздумья попросил себя вычеркнуть: передавать задания и собирать вопросы ему явно нравилось меньше, чем первоначальная возможность «отвечать за своих». Токаге сняла кандидатуру следом, объявив, что намерена сосредоточиться на жалобах.

Вопросы из класса продолжались. О том, где хранить материалы, спрашивали Мишеля; о том, что делать, если пропустил урок или не понял поручение, — почему-то Кендо. Она отвечала, стоя у доски с испачканными мелом пальцами, иногда переспрашивала, иногда пожимала плечами и предлагала уточнить у Влада. Мишель каждый раз знал, что ответил бы определённее. Тем удивительнее было, с какой охотой остальные продолжали обращаться именно к ней.

Для голосования пожертвовали несколькими листами из тетради Авасе. Пока их делили на небольшие прямоугольники и передавали по рядам, Мишель записал основные пункты своих предложений. Получился короткий, вполне осуществимый список; возле обмена учебными материалами он отдельно отметил помощь тем, кому трудно воспринимать японскую речь на слух. Об этом стоило сказать раньше. Пони наверняка оценила бы, впрочем, она и так внимательно слушала его выступление.

На выданном клочке бумаги он без колебаний написал собственную фамилию. Голосовать за кого-либо другого, только что объяснив классу, почему именно он лучше подготовлен к этой работе, было бы странным притворством.

Считать вызвались Хоненуки и Кайбара. Первый разворачивал сложенные листки и зачитывал имена, второй ставил отметки на доске. Мишель сидел прямо, положив руки на парту, и старался смотреть на обоих с одинаково спокойным вниманием.

Первые несколько голосов распределились почти поровну. Затем Кендо вырвалась вперёд; два следующих листка сократили разницу, и Мишель поймал себя на том, что уже высчитывает, сколько осталось в небольшой стопке перед Хоненуки. Когда возле его фамилии появилась шестая черта, у Кендо было семь.

— Монома, — прочитал Хоненуки.

Мишель перевёл взгляд на последний листок.

— Кендо.

Кайбара добавил отметку, отступил от доски и ещё раз пересчитал черты.

— Кендо — восемь. Де Ревель — шесть. Монома — четыре. Куроиро и Бондо — по одному. Все двадцать.

Всего два голоса.

Мишель посмотрел на собственную фамилию, потом на соседнюю. Один человек, сделавший другой выбор, обеспечил бы ничью. Двое — его победу. Он не ошибся в оценке своих возможностей: значительная часть класса сочла его подходящим кандидатом. Тем неприятнее было смотреть на восемь коротких меловых штрихов, из-за которых всё сказанное им теперь превращалось в предложения проигравшего.

Тецутецу зааплодировал первым.

— Поздравляю, Кендо!

Остальные подхватили; Мишель тоже несколько раз свёл ладони. Кендо немного смущённо улыбнулась и поблагодарила класс, после чего сразу попросила не расходовать оставшиеся листки: заместителя ещё предстояло выбрать. Это будничное возвращение к делу почему-то задело его сильнее, чем аплодисменты.

— Братан, я за тебя голосовал, — сообщил Тецутецу, повернувшись к нему. — Ты всё так расписал, что я даже сам захотел по этим записям заниматься.

Мишель заставил себя оторваться от доски.

— Благодарю.

— Серьёзно. Я вечно потом ищу, где что задавали. А у тебя бы всё лежало где надо.

— Я тоже за тебя, — негромко сказала Пони. Она чуть наклонилась через проход, чтобы не говорить на весь класс. — С общими конспектами было бы легче. Ты ведь понимаешь, как это: все уже смеются или что-то записывают, а ты ещё разбираешь, что сказали.

Он посмотрел на неё внимательнее. Пони улыбнулась, и Мишель почувствовал некоторое облегчение. По крайней мере, его услышали. Не все, очевидно, но те, кто сам сталкивался с подобными трудностями, сумели оценить предложение.

— Это по-прежнему можно устроить, — ответил он. — Должность для этого не требуется.

— Вот и отлично! — обрадовался Тецутецу. — Меня тоже запишите.

Ибара сидела неподалёку и слушала их разговор с обычным спокойным вниманием. Мишель встретился с ней взглядом, ожидая хотя бы короткого подтверждения. После совместного испытания, их бесед и вчерашнего урока её голос представлялся ему одним из тех, в которых можно было не сомневаться.

— А ты, Шиозаки?

Она ответила без заминки:

— Я голосовала за Кендо.

— Понятно.

Пони перестала улыбаться. Мишель заметил это и чуть свободнее положил руки на стол. Он поднялся и подошёл к Кендо, которая как раз уточняла у Хоненуки, остались ли чистые листки.

— Поздравляю с избранием. Желаю тебе успешно справляться с возложенными обязанностями.

Кендо повернулась к нему.

— Спасибо. Слушай, насчёт твоего предложения…

— Полагаю, организационные вопросы удобнее будет обсудить после избрания заместителя.

— Да, пожалуй.

Мишель вернулся на место. Листок с программой по-прежнему лежал перед ним; внизу осталась короткая пометка о языковой помощи. Он сложил его пополам, тщательно совместил уголки и провёл ногтем по сгибу. Затем сложил ещё раз. Один край выступал чуть дальше другого. Мишель развернул бумагу и поправил.

Восемь голосов. Кендо почти ничего не предложила, зато охотно отвечала каждому, шутила и соглашалась уточнить то, чего не знала. Для большинства этого оказалось достаточно. Личные симпатии, несомненно, сыграли решающую роль; при таком подходе едва ли стоило ожидать беспристрастной оценки подготовки кандидатов. Сам он по крайней мере изложил, что собирается делать.

— На заместителя кто хочет? — спросила Кендо.

— Де Ревель? — Кайбара оглянулся на него. — Ты будешь?

Мишель убрал сложенный листок под обложку тетради.

— Нет. Я намерен сосредоточиться на учёбе. Мне ещё предстоит немало работы над японским, и было бы неразумно распылять усилия.

Тецутецу приоткрыл рот, но Пони что-то тихо сказала ему, и он промолчал.

Шоду предложил Хоненуки. Тот сперва уточнил, что именно потребуется от заместителя, выслушал Кендо и согласился. Второе голосование прошло заметно быстрее первого. Мишель написал фамилию Шоды: тот, по крайней мере, не пытался обратить обсуждение в представление и производил впечатление человека, способного аккуратно выполнить поручение.

К возвращению Влада на доске уже стояли два имени.

Учитель выслушал Кендо, кивнул Шоде и забрал со стола журнал. Никаких дополнительных объяснений ему не потребовалось. Вскоре прозвенел звонок, вокруг задвигали стульями и заговорили о следующем уроке.

Мишель достал нужный учебник и открыл его по закладке. Под обложкой тетради мешался сложенный листок; он чувствовал его под ладонью и всё же оставил на месте. Когда Тецутецу спросил, пойдёт ли он с ними обедать, Мишель ответил, что пойдёт, — несколько холоднее, чем собирался, — и принялся перечитывать уже знакомый абзац.

***

К обеду Мишель успел несколько раз убедить себя, что утреннее голосование не заслуживает дальнейшего внимания. На занятиях он отвечал, когда спрашивали, записывал необходимое и даже помог Пони разобрать формулировку задания. Всё шло обычным порядком. Только когда Кендо передала классу просьбу преподавателя, он невольно отметил, что для этого совершенно необязательно было избирать человека восемью голосами.

В столовой они устроились вчетвером за свободным краем длинного стола. Тецутецу поставил поднос напротив Мишеля и сразу потянулся за приправой; Пони села рядом с Ибарой, осторожно придерживая миску с супом. Несколько минут разговор был занят едой и утренними уроками. Мишель успел попробовать рыбу, признать, что приготовлена она превосходно, и отделить следующий кусочек, когда Тецутецу вспомнил:

— Кстати, про общие конспекты. Мы это всё-таки сделаем? Я серьёзно спрашивал.

— Сделаем, — ответил Мишель. — Когда определим, кому они нужны и кто готов предоставлять свои записи.

— Мои можно брать. Только у меня почерк не очень.

— Я заметил.

Тецутецу усмехнулся и отправил в рот порядочную порцию риса. Мишель немного подождал, но никакого продолжения не последовало. По-видимому, собеседник действительно хотел узнать только про конспекты.

— Вообще, — добавил Мишель, аккуратно положив палочки на подставку, — утро оказалось довольно любопытным с точки зрения того, как люди принимают коллективные решения.

Пони подняла глаза от тарелки.

— В каком смысле?

— В том, насколько мало окончательный выбор может зависеть от предложений кандидата. Казалось бы, прежде всего следует оценивать подготовку человека и то, что именно он намерен делать. На практике достаточно оказаться приятным собеседником.

Тецутецу прожевал.

— Братан, ты просто злишься.

— Я рассуждаю.

— Ага. Злишься и рассуждаешь.

Мишель посмотрел на него поверх стакана. Тецутецу выдержал взгляд совершенно спокойно, после чего придвинул к нему оставленную посреди стола приправу, будто оказал услугу.

В семье Мишеля политикой занимались достаточно долго, чтобы не питать излишнего почтения к самому факту голосования. Прапрадед, два срока подряд пробывший президентом Франции, отзывался о коллективном принятии решений с пренебрежением, которое прежде казалось Мишелю чрезмерным. Сегодня он был склонен признать в нём обоснованность. У Жозефа, во всяком случае, имелось достаточно опыта, чтобы отличать компетентность от способности нравиться избирателям.

— Меня удивляет несоответствие между критериями выбора и обязанностями, которые предстоит исполнять, — пояснил он.

— А меня бы удивило, если бы тебе было всё равно. Ты же хотел победить.

— Хотеть занять должность и быть недовольным любым другим результатом — разные вещи.

— Ну так Кендо тоже хорошая.

Мишель поставил стакан.

— Ты голосовал за меня.

— Да. Я и сейчас бы за тебя проголосовал. Ты толковый, у тебя всё по порядку, и на тренировках ты здорово соображаешь. — Тецутецу пожал плечами. — Но Кендо-то от этого хуже не становится.

Эта лёгкость была почти оскорбительна. Утром класс вполне определённо решил, кому следует доверить руководство, а кому — нет. Тецутецу же рассуждал так, словно речь шла о двух одинаково удачных блюдах, одно из которых просто закончилось раньше. Его поддержка была искренней; Мишель это понимал и потому не мог даже толком на неё рассердиться.

— Я не утверждал, что она плохая, — произнёс он наконец.

— Тогда чего ты с утра такой?

— Какой?

Тецутецу выпрямился, свёл плечи и с неожиданно старательной учтивостью наклонил голову:

— «Благодарю. Полагаю. Организационные вопросы».

Пони торопливо прикрыла рот ладонью. Ибара опустила взгляд к своему подносу, но Мишель успел заметить улыбку.

— Очень содержательное наблюдение.

— Вот! — Тецутецу указал на него палочками. — Обычно ты хотя бы говоришь, что я неправильно держу чашку.

— Потому что ты держишь её за самый край. И не направляй на меня приборы.

Тецутецу послушно опустил руку, всё ещё улыбаясь. Мишель вернулся к рыбе. Она успела немного остыть, пока он объяснял вещи, которые, казалось бы, не нуждались в объяснении.

— Мне понравилось твоё предложение о записях, — сказала Ибара. — И я думаю, ты действительно сумеешь всё устроить.

— Но старостой предпочла Кендо.

Он произнёс это ровно, без вопросительной интонации. Ибара тем не менее ответила:

— Да. Она сначала выслушивает человека до конца, а потом…

— Чтобы установить, что ему требуется, не всегда необходимо дожидаться подробного рассказа. Иногда проблема очевидна с первых слов.

За столом ненадолго стало тихо. Ибара смотрела на него без обиды и, что было гораздо неприятнее, без удивления.

Мишель почувствовал, как напряглись пальцы.

— Продолжай. Я тебя слушаю.

— Я почти закончила, — мягко ответила она.

Тецутецу вдруг чрезвычайно заинтересовался своим обедом. Пони потянулась за стаканом. Мишель отрезал палочками небольшой кусочек рыбы и съел его, тщательно выбирая, куда смотреть. Возразить по существу ему по-прежнему было что, но после этой паузы любое пояснение прозвучало бы оправданием.

— А как вы думаете, — спросила Пони, — на следующем занятии по геройской подготовке опять будут команды по двое?

Тецутецу немедленно оживился.

— Я бы хотел без здания. На открытом полигоне! Чтобы не искать друг друга по этажам, а сразу…

— Побежать вперёд? — уточнил Мишель.

— Вступить в бой.

— Разница, несомненно, существенная.

— Ну а что? Мне надо сблизиться.

— Тебе надо сблизиться с противником, который предпочёл бы этого не допустить. Бег по прямой очень облегчает ему задачу.

Тецутецу отложил палочки.

— Ладно. И что бы ты предложил?

Мишель уже собирался ответить, что выбор зависит от причуды противника, но заметил выражение его лица. Ни насмешки, ни попытки утешить. Тецутецу в самом деле ждал совета, как ждал бы его вчера или позавчера.

— Для начала — не сообщать заранее, откуда ты собираешься подойти. Даже на открытой площадке можно использовать укрытия. И работать с напарником.

— Вот с тобой было бы удобно. Ты мне поднимаешь что-нибудь вроде щита, я подхожу…

— А потом ты загораживаешь мне обзор, и я перестаю видеть то, чем управляю.

— Значит, сбоку поднимешь.

— Значит, мы заранее договоримся, где именно ты будешь двигаться.

Пони спросила, нельзя ли вместо щита отвлекать противника с другой стороны. Ибара заметила, что многое будет зависеть от условий упражнения. Разговор постепенно увлёк Тецутецу настолько, что он начал обозначать расположение команды стаканом и свёрнутой салфеткой. Когда он потянулся за солонкой, Мишель придержал её пальцем.

— Это останется здесь. Считай, что противник уже занял выгодную позицию.

— Да ты ему всё лучшее отдаёшь!

— Я стараюсь сделать пример хоть сколько-нибудь полезным.

Он чуть подвинул стакан, показывая, откуда следовало бы заходить. Раздражение ещё оставалось, но теперь приходилось отвлекаться от него, объяснять и следить, чтобы Тецутецу не передвинул условного противника туда, где его было удобнее ударить.

— Если Пони заставит его отступить вот сюда, у тебя появится возможность…

Резкий вой тревоги перекрыл его голос. Мишель замолчал, оставив руку возле стакана. За соседними столами оборвались разговоры; несколько человек одновременно подняли головы к громкоговорителям.

В промежутке между двумя завываниями сирены из громкоговорителей донёсся ровный голос. Перевод последовал с небольшой задержкой:

— Нарушение системы безопасности третьего уровня. Всем учащимся необходимо покинуть здание. Повторяю…

Несколько секунд столовая оставалась почти неподвижной. Мишель убрал руку от стакана и посмотрел на ближайший выход. За соседним столом кто-то спросил, не учебная ли это тревога; ответа он не услышал. Стулья заскрипели сразу в нескольких концах зала, заглушая объявление. Высокий старшекурсник, торопливо протискивавшийся между столами, бросил через плечо, что на территорию проникли посторонние, и после этого поднялись даже те, кто до сих пор сидел.

— Выходим, — сказал Мишель. — Пони, не отставай.

Тецутецу уже стоял в проходе. Ибара подождала, пока Пони выберется из-за стола, и они направились следом. Первые несколько шагов удалось пройти свободно, но возле дверей люди сбились плотнее: к выходу одновременно сходились несколько проходов между столами. Сзади кто-то заторопил стоявших впереди, у раздачи с грохотом упал поднос. Мишель обернулся на звук, и в ту же секунду чужое плечо ударило его в спину.

Он выставил ногу, удержался и резко повернул голову. Толкнувший его ученик даже не посмотрел в его сторону — сам пытался устоять под напором тех, кто шёл следом.

— Не толкайтесь! — крикнули впереди.

Поток на мгновение замедлился, затем снова подался к дверям. Девушка в двух шагах от Мишеля зацепилась носком за ножку отодвинутого стула. Он увидел, как она взмахнула руками, как соскользнула с края стола ладонь, и успел подхватить её прежде, чем колени коснулись пола. Вдоль пиджака вспыхнула тонкая синяя кайма. Падение замедлилось; девушка повисла в неудобном наклоне, судорожно пытаясь нащупать ногами опору.

— Тецутецу, помоги ей встать!

Тот обернулся, сразу понял и взял её под руку. Мишель поддерживал девушку, пока она не выпрямилась и не поставила обе ступни на пол. Только тогда свечение погасло. Освободившийся стул скользнул под стол, перестав торчать в проход.

— Можешь идти? — спросил Тецутецу.

Она часто закивала. Ответ утонул в шуме; стоявшая рядом подруга обхватила её за локоть и повела дальше.

В коридоре оказалось теснее. Из столовой всё ещё выходили люди, а впереди движение почти остановилось. Мишелю пришлось прижать локти к бокам, чтобы чужим плечом не вывернуло руку. Между головами мелькнула зелёная табличка выхода. Он попытался понять, что задерживает поток, но увидел только затылки, поднятые ладони и чьё-то перекошенное от раздражения лицо.

Пони оставалась рядом с Ибарой. Тецутецу шёл чуть впереди, то и дело оглядываясь. По крайней мере, они пока были вместе.

— Пони! Шиозаки!

Мишель повернулся на знакомый голос. У края потока стояла Кендо; рядом с ней он различил Шоду и Токаге. Кендо подняла руку, чтобы её было видно, и указала Пони на место возле себя.

— Проходите сюда, здесь посвободнее. Шода, Янаги за вами была?

— Да, сейчас…

— Вижу! Янаги, мы здесь!

Она говорила громко, обращаясь каждый раз к конкретному человеку. Мишель проследил за её взглядом и заметил, как из-за чужого плеча показалось бледное лицо Рейко. Та протиснулась ближе к своим. Ещё несколько человек впереди сумели сделать шаг, и давление на спину немного ослабло.

— Мишель, слева за тобой! Помоги ему!

Он развернулся, насколько позволяла теснота.

Парня с взъерошенными фиолетовыми волосами толкнули сбоку как раз в тот момент, когда он переносил вес на другую ногу. Тот попытался ухватиться за плечо соседа, промахнулся и начал оседать между людьми. Мишель видел его лицо, поднятую руку и край пиджака; ещё мгновение — и чужие спины закрыли бы его полностью.

Синее свечение охватило плечи и туловище падающего. Мишель придержал его, не давая сползти ниже, и шагнул в сторону вместе с потоком, сохраняя обзор. Парень резко вскинул голову. Под глазами у него залегали тёмные круги, но взгляд был совершенно ясным.

— Поставь ногу. Я держу.

Тот перестал тянуться за чужую одежду и посмотрел вниз. Мишель немного ослабил поддержку, позволяя ему выпрямиться самому.

— Тецутецу, под локоть.

Тецутецу потянулся мимо него и помог парню восстановить равновесие. Несколько секунд они двигались втроём, плечом к плечу, пока тот не сумел шагнуть без посторонней помощи.

— Всё, стою, — выдохнул он. — Спасибо.

Мишель кивнул и отпустил захват. Парень коротко посмотрел на исчезающее свечение, затем снова перевёл взгляд ему в лицо.

— Шинсо! — окликнули неподалёку.

— Здесь!

Он поднял руку, обозначая себя, и остался рядом: пробираться сейчас поперёк движения было некуда.

Сзади опять надавили. Мишель упёрся ладонью в плечо Тецутецу, сохраняя равновесие, и почувствовал, как неприятно прижало к рёбрам собственный локоть. Отсюда не было видно ни причины остановки, ни того, что происходило за окнами. Кто-то требовал пропустить его, кто-то звал товарища. Одно и то же «не толкайтесь» повторялось с разных сторон и почти ни на что не влияло.

Мишель поднял голову, выискивая место, откуда можно было бы увидеть больше. Он собрал под ступнями поле опоры, намереваясь подняться над чужими головами. Подошвы едва оторвались от пола, когда движение застопорилось: плечи были плотно зажаты между соседями, прижатая к боку рука зацепилась локтем за чьё-то предплечье. Он осторожно усилил подъём. Пиджак натянулся под мышками, а стоявшего вплотную парня потянуло следом; тот качнулся, наступил кому-то на ногу и выругался. Мишель немедленно ослабил поле и снова опустился на пол. Чтобы выбраться, пришлось бы силой раздвинуть людей, которым и без того некуда было отступать.

Он стиснул зубы и попробовал хотя бы высвободить руку, но очередной толчок сзади снова прижал её к рёбрам. Совсем немного свободного места — только чтобы выпрямиться и выйти из тесноты. Однако на его короткую просьбу дать пройти никто даже не обернулся. Мишель поднял подбородок, раздражённо глядя на пустое пространство над толпой, до которого сейчас не мог добраться.

Над толпой показался высокий ученик в очках.

В первое мгновение Мишель решил, что его подбросили. Парень поднимался слишком легко, с неловко подогнутыми ногами; затем коротко взревели двигатели, и он переместился к стене над выходом. Несколько человек проследили за ним, задрав головы.

— Иида?!

Тот устроился возле зелёной таблички и резко поднял руку.

— Всем внимание!

Ближайшие голоса стихли. С дальнего конца коридора всё ещё кричали, но теперь люди хотя бы смотрели в одну сторону.

— На территорию вошли журналисты! Я видел их из окна, с ними уже разбираются преподаватели. Не давите на тех, кто стоит впереди!

Кто-то рядом с Мишелем недоверчиво переспросил:

— Журналисты?

— Да! Сохраняйте спокойствие!

По коридору прошёл неровный гул. Несколько человек потянулись посмотреть в окна, другие начали передавать услышанное назад. Напор ослаб не сразу: Мишеля ещё раз толкнули, Тецутецу сердито потребовал дать ему поставить ногу. Но впереди уже перестали пытаться протиснуться между чужими плечами. Появилось немного места, и Мишель наконец смог убрать руку с товарища.

Он снова посмотрел вверх.

Выбрать место, где тебя увидят. Сообщить то, чего остальные не знают. Говорить достаточно громко и коротко, чтобы тебя услышали даже здесь. Решение было удачным; досадно простым, когда уже видел его исполненным.

— Сообразил, — сказал Тецутецу, тоже глядя на Ииду.

— Да, — ответил Мишель. — Очень своевременно.

Теперь он смог разглядеть часть двора. Между учениками у окна мелькнули камера на плече, поднятый микрофон, знакомый по утру телевизионный фургон. Журналисты всё-таки добрались внутрь. Мишель сжал губы.

Кендо тем временем пересчитывала оказавшихся рядом одноклассников. Пони поправляла съехавший воротник; Ибара что-то спрашивала у Янаги. Шода отошёл на несколько шагов, проверяя, не остался ли кто-нибудь из их компании дальше по коридору. На Ииду они поглядывали уже мельком — он добился внимания толпы, а у них оставались свои дела.

— Все целы? — спросила Кендо. — Никого не прижало?

Тецутецу мотнул головой. Пони ответила, что ей только наступили на ногу.

— Идти можешь?

— Да.

— Тогда двигаемся дальше. Здесь не останавливаемся.

Мишель оглянулся на Шинсо. Тот уже стоял рядом с окликнувшим его учеником и, заметив взгляд, коротко кивнул. Держался уверенно; больше поддержка ему не требовалась.

Впереди освободился проход. Кендо пошла первой, следя, чтобы Пони с Ибарой успели за ней. Мишель пропустил Янаги и присоединился к остальным. Иида всё ещё оставался над выходом и повторял объяснение для тех, кто не расслышал с первого раза.

— Мишель, идёшь? — позвала Кендо.

— Да. Тецутецу тоже здесь.

Она кивнула и повернулась вперёд. Мишель последовал за ней, машинально поправляя смятый рукав. На манжете отпечатались чужие пальцы; когда именно его успели схватить, он даже не заметил.

***

После отбоя тревоги ученикам разрешили вернуться в кабинеты. Тецутецу рассказывал Авасе, как Иида забрался над выходом, а Мишель рассматривал залом на рукаве. Придётся попросить Селестена привести пиджак в порядок. Кендо тем временем прошла между рядами, спрашивая, никто ли не ушибся; Шода у двери отмечал возвращавшихся.

— Все двадцать, — сообщил он вошедшему Владу.

— Пони всё ещё больно наступать на ногу, — добавила Кендо. — Остальные говорят, что в порядке.

Пони открыла рот, но под взглядом учителя ограничилась кивком. Влад отправил её в медпункт вместе с Ибарой и велел остальным сообщить, если боль появится позже. Кендо дождалась, пока девушки выйдут, затем направилась к своему месту и остановилась возле Мишеля.

— Спасибо за помощь там. С тем парнем.

— Ты вовремя обратила моё внимание. Ещё немного — и он оказался бы на полу.

— Он потом нормально пошёл?

— Да. Ушёл со своим одноклассником.

— Хорошо.

Кендо кивнула и отошла к Шоде, который показывал ей записи. Мишель проводил её взглядом. Когда с заднего ряда её окликнули «староста», он опустил глаза к учебнику чуть резче, чем собирался.

***

С Момо они встретились на следующей перемене. Она выходила из своего класса с несколькими листами в руках и, заметив Мишеля, остановилась у стены, пропуская остальных.

— Ты не пострадал? В столовой была ужасная давка.

— Нет. Пиджаку досталось больше, чем мне. А ты?

— Всё хорошо. Нас довольно быстро вынесло вперёд, только потом пришлось ждать у выхода.

Он невольно осмотрел её — от аккуратно собранных волос до рукавов формы — и немного успокоился. Момо заметила взгляд, но ничего не сказала.

— Ваш одноклассник удачно выбрал место, откуда говорить, — произнёс Мишель. — Иида, кажется?

— Да. Мы как раз обсуждали это в классе. Теперь он будет старостой.

— Вы ещё утром не выбрали?

— Выбрали Мидорию. Но после обеда он предложил передать обязанности Ииде.

Мишель посмотрел на неё, ожидая уточнения.

— Его попросили отказаться?

— Нет. Он сам встал и сказал, что Иида лучше справится. Остальные поддержали.

Из соседнего класса вышли двое учеников, оживлённо споривших о чём-то; Мишель немного отступил, давая им пройти. Момо переложила листы из одной руки в другую.

— Но Мидорию уже избрали, — сказал он.

— Да.

— И он просто уступил должность?

Она чуть наклонила голову.

— Похоже, после случившегося он решил, что так будет правильнее.

Мишель помолчал. Способности Ииды он успел оценить сам. Тот понял причину паники, нашёл способ привлечь внимание и добился результата. Всё это было вполне убедительно. Однако между признанием чужого удачного решения и добровольным отказом от уже полученной должности оставалось расстояние, которое Мидория, судя по всему, преодолел без малейших затруднений.

Мишель попробовал представить себя у доски, объявляющим классу, что вместо него руководить должен другой человек. Представить удалось только лица слушателей. Дальше воображение работать отказывалось.

— А ты? — спросил он. — Тоже участвовала в новых выборах?

— Я остаюсь заместителем. — Момо посмотрела на листы. — У нас ещё часть поручений не распределена.

— Поздравляю.

— Спасибо. А кого выбрали у вас?

— Кендо. Заместителем — Шоду.

Он ответил достаточно спокойно, но Момо всё же задержала на нём взгляд.

— Ты тоже выдвигался?

— Да. Шесть голосов против восьми.

— Совсем небольшая разница.

— Тем не менее достаточная.

Вышло суше, чем он хотел. Момо аккуратно выровняла листы, постучав их краем по ладони, и не стала расспрашивать дальше. Мишель был ей за это благодарен.

За её спиной показался Иида. Он окликнул Яойорозу, затем заметил, что она разговаривает, извинился и подождал у двери.

Вблизи он выглядел совершенно обыкновенно: очки, строгая осанка, чуть растрепавшиеся после давки волосы. Мишель коротко кивнул ему.

— Хорошо придумано с выходом.

Иида сразу выпрямился ещё сильнее.

— Благодарю. Главное, что удалось прекратить панику.

Момо попрощалась и вернулась к нему. Мишель пошёл к своему классу, всё ещё обдумывая услышанное.

***

У главного входа ещё работала полиция. Репортёров отвели за ограждение, но некоторые продолжали снимать, вытягивая руки с телефонами поверх чужих плеч. С территории медленно выезжал телевизионный фургон. Его водитель опустил стекло и пытался что-то объяснить полицейскому; тот указал на дорогу и дождался, пока машина двинется дальше.

Айзава стоял возле разрушенной части входа. Под подошвами хрустело серое крошево. Он посмотрел на уцелевший край конструкции, затем перевёл взгляд на Незу.

Директор подошёл ближе, остановившись перед рассыпанными обломками.

— Кто-нибудь из репортёров видел, как это произошло?

— Пока все рассказывают о том, как вошли, — ответил Айзава. — Полиция продолжает опрос.

— Вошли уже после разрушения?

— По их словам.

Незу некоторое время молча рассматривал пролом. Через него легко прошли бы несколько человек одновременно. Уцелевшие элементы защиты по обе стороны оставались на своих местах; между ними лежало то, что ещё утром преграждало дорогу всем, у кого не было допуска.

— Нужно сохранить записи с камер, начиная с утра, — сказал он. — И проверить остальные входы.

— Уже занимаются.

Из школьного корпуса донёсся звонок. За окнами ещё мелькали ученики, возвращавшиеся в классы. Через несколько секунд коридоры начали пустеть.

Айзава посмотрел в сторону репортёров.

— Их вывели. Теперь выясним, кто ещё мог пройти вместе с ними.

Незу поднял голову.

— Да. И кто обеспечил им проход.

Полицейский у ограждения попросил журналистов отойти дальше. Один из операторов опустил камеру, поправил ремень на плече и начал спорить. Айзава отвернулся от него к разрушенному входу. Теперь, когда люди перестали заслонять пролом, повреждения были видны целиком.

***

Перед окончанием занятий Влад напомнил о расписании на следующий день. Мишель уже убрал учебники в сумку и теперь задержал руку на застёжке, услышав, что практическую часть они будут проходить вместе с первым «А».

— Спасательная подготовка в USJ, — уточнил Влад. — Это учебный комплекс с зонами, в которых воспроизводятся разные чрезвычайные ситуации. Сначала общий инструктаж, затем работа по группам. Классы будут распределены по разным участкам и сменят их по ходу занятия. Подробности получите на месте.

— А Всемогущий будет? — спросил Тецутецу.

— Должен присоединиться к нам там. Первый «А» сопровождает Айзава, я еду с вами и остаюсь на занятии. Инструктаж проведёт специалист по спасательным работам.

С задних рядов спросили, нужно ли надевать геройские костюмы.

— Да, в геройских костюмах. Проверьте снаряжение заранее. Если после предыдущего занятия что-то требует ремонта, сообщите сегодня.

Кендо записала время сбора. Шода наклонился к ней, уточнил место и тоже сделал пометку.

— Автобуса будет два, — продолжил Влад. — Каждый класс садится в свой. Кендо, Шода, помогаете с посадкой и проверяете присутствующих.

— Поняли, — ответила Кендо.

Мишель достал телефон и открыл расписание. Совместное занятие уже стояло в нём отдельным блоком; рядом было обозначено время на переодевание и дорогу. Он перечитал название комплекса, затем убрал телефон. После двух упражнений, в которых всё сводилось к противостоянию друг с другом, предстояло наконец попробовать причуду в работе, для которой она подходила особенно хорошо.

На следующий день у площадки стояли два школьных автобуса. Возле первого Иида пытался собрать свой класс; у второго Кендо пропускала одноклассников внутрь, пока Шода сверял фамилии со списком. Мишель занял место у окна, подобрав полупелерину. Рядом сел Тецутецу, через проход — Ибара и Пони. Та уже не прихрамывала.

Когда Шода доложил, что все двадцать на месте, Влад сам оглядел салон и устроился впереди. Автобус тронулся следом за автобусом первого «А». За стеклом потянулись учебные корпуса и ограждения полигонов; вскоре между деревьями показалась широкая крыша комплекса. Тецутецу подался к окну, и Мишель невольно последовал его примеру.

После остановки Влад первым вышел наружу и велел классу собраться возле него.

У входа их встречала Тринадцатая. В объёмном белом скафандре, с округлым тёмным шлемом и большими перчатками она выглядела так, словно собиралась сопровождать учеников значительно дальше школьного полигона. Заметив подошедшие классы, героиня приветливо подняла руку.

— Добро пожаловать! Все добрались? Тогда прошу за мной.

В первом «А» послышались оживлённые голоса. Невысокая девушка с каштановыми волосами что-то восторженно говорила стоявшему рядом Мидории; тот кивал, не отрывая взгляда от героини. Мишель тоже знал, кто перед ними. О спасательных операциях Тринадцатой писали достаточно часто, чтобы даже за пределами Японии её имя было знакомо тем, кто интересовался профессией.

Он пропустил вперёд Пони и вошёл вслед за ней.

За дверями пространство раскрылось так далеко, что Мишель невольно замедлил шаг. Они стояли на возвышенной площадке, от которой вниз уходила широкая лестница. Внизу лежала центральная площадь с фонтаном; от неё расходились дороги к отдельным участкам комплекса. Над всем этим поднимался огромный купол, и взгляд приходилось вести всё выше, прежде чем удавалось найти его вершину. Сорок учеников свободно разместились у входа, оставив вокруг себя столько места, что вчерашняя теснота школьного коридора на мгновение показалась нелепой.

В одном из секторов блестела вода. Над ней возвышался корабль, размеры которого Мишель оценил не сразу: сперва принял надстройку за небольшой павильон и только потом различил палубу и борт. Дальше виднелись искусственные склоны, навалы камней и здания с обрушенными стенами. В другой стороне целые улицы уходили между тёмными фасадами. Разделявшие зоны полосы свободного пространства с этой высоты казались узкими, но по ширине дорог и размерам лестниц было понятно, сколько времени займёт переход от одного участка к другому.

Мишель подошёл ближе к краю площадки. Окна дальних зданий отсюда выглядели маленькими прямоугольниками. Работать с ними, оставаясь у входа, было бы невозможно; даже до ближайших удобных точек пришлось бы сначала добраться.

— Ничего себе, — негромко сказал Тецутецу.

На этот раз Мишель не нашёл причин уточнять формулировку.

— Здесь мы можем воспроизводить условия кораблекрушения, обвала, пожара, сильного ливня и других бедствий, — объяснила Тринадцатая, обводя пространство рукой. — Я разрабатывала комплекс так, чтобы спасатели могли готовиться к самым разным обстоятельствам. Его название — USJ.

Пони потянулась посмотреть на воду поверх плеча Ибары. Кто-то позади пытался разглядеть, что находится за искусственным склоном. Ученики ещё переговаривались, когда Айзава подошёл к Тринадцатой; Влад остановился рядом с ними.

— Всемогущий ещё не приехал?

— Он связался со мной. Задержится, — ответила героиня и, понизив голос, добавила что-то ещё.

Дальнейших слов Мишель не разобрал. Айзава слегка нахмурился, посмотрел на часы и коротко ответил. Влад выслушал обоих, после чего повернулся к первому «Б».

— Пока остаёмся здесь. Вниз без команды не спускаться.

Тецутецу оглянулся на вход, будто Всемогущий мог появиться именно в эту секунду, но двери оставались пустыми. Мишель тоже ожидал увидеть его у комплекса. Впрочем, присутствие Тринадцатой обещало достаточно содержательное занятие и без главного героя Японии.

Пока преподаватели переговаривались, Мишель отыскал взглядом Момо среди учеников первого «А». Она как раз повернулась в его сторону и, встретившись с ним глазами, улыбнулась и коротко помахала рукой. Он помахал в ответ, сам не заметив, как смягчилось выражение лица. Костюм на ней показался ему излишне открытым для работы среди обломков и разрушенных зданий. Впрочем, вероятно, такой крой позволял удобнее пользоваться её причудой; следовало как-нибудь спросить об этом у неё самой.

Их приветствие заметила стоявшая рядом с Момо розовокожая девушка с пышными волосами и небольшими рогами. Её взгляд быстро переместился с Момо на Мишеля и обратно, после чего она буквально просияла. Улыбка становилась всё шире; девушка тронула подругу за локоть и наклонилась к ней, явно собираясь немедленно что-то выяснить. Момо выслушала первые слова, покосилась на Мишеля и негромко ответила. Это, судя по лицу собеседницы, только усилило её интерес.

Мишель слегка приподнял бровь. Они всего лишь поздоровались. Розовокожая девушка, однако, смотрела на него с таким довольным видом, словно ей удалось узнать значительно больше.

Тринадцатая закончила разговор с преподавателями и повернулась к ученикам.

— Прежде чем мы начнём, мне нужно поговорить с вами о применении причуд. Вы уже проверили свои возможности на испытаниях и попробовали использовать их против соперника. Сегодня предстоит работать с человеком, которому нужна помощь.

Мишель выпрямился, переводя взгляд с полигона на героиню.

— Моя причуда называется «Чёрная дыра». Она позволяет притягивать и разрушать материю. С её помощью я могу расчищать завалы и освобождать людей, — продолжила Тринадцатая. — Но человек, оказавшийся под её воздействием, тоже может погибнуть. Моё желание спасти его ничего в этом не изменит.

После этих слов стало заметно тише. Тецутецу перестал разглядывать корабль.

— Поэтому мы будем обращать внимание на точность, выбор момента и последствия каждого действия. Поднять препятствие недостаточно. Нужно понимать, что произойдёт с тем, что на него опирается, куда вы его переместите и кто окажется рядом. Если вы чего-то не видите или не знаете, это следует выяснить прежде, чем применять силу.

Мишель слегка согнул пальцы в перчатке. Подобные требования были ему понятны: удержать массу, распределить усилие, не позволить предмету уйти в сторону. Именно этим он занимался на тренировках задолго до Юэй. Гораздо внимательнее он прислушался к следующему замечанию.

— И учитывайте самого пострадавшего. Он может испугаться вашей причуды, не услышать указаний, вцепиться в то, от чего вы пытаетесь его оторвать. Возможно, ему больно, а вы ещё не понимаете где. Вам придётся объяснять свои действия и следить за его состоянием всё время, пока вы помогаете.

Вспомнилась девушка, которую он подхватил возле столов. Она продолжала искать опору ногами, хотя уже не падала, и успокоилась только тогда, когда Тецутецу взял её под руку. Вчера Мишель следил прежде всего за тем, чтобы её не сбили остальные. Теперь он представил, каково было бы переносить её на высоте, если бы она так же судорожно искала, за что ухватиться.

— На упражнениях у вас будет возможность остановиться, задать вопрос и повторить действие, — сказала Тринадцатая. — Пользуйтесь этим. Мне гораздо важнее понять, почему вы выбрали определённый способ спасения, чем увидеть, насколько быстро вы способны закончить задание.

Ибара чуть кивнула. Пони слушала, сложив руки перед собой; Мишель заметил, как она ненадолго посмотрела на свои рога, и снова перевёл внимание на преподавателя.

— Ваша сила может оказаться единственным, что поможет человеку выбраться. Сегодня мы начнём учиться распоряжаться ею так, чтобы он действительно добрался до безопасного места. Благодарю за внимание.

Тринадцатая поклонилась. Раздались аплодисменты; Мишель тоже несколько раз свёл ладони. Ему хотелось скорее перейти к практике и посмотреть, какие именно задачи здесь подготовили.

Айзава шагнул вперёд.

— Перед распределением по группам…

Мишель заметил движение внизу почти одновременно с тем, как преподаватель оборвал фразу.

Возле фонтана потемнел воздух. Сначала это выглядело как небольшое пятно, заслонившее часть светлой плитки, но оно быстро вытянулось вверх и начало расширяться. По краям клубилась густая чёрно-фиолетовая дымка. Сквозь неё ещё просвечивали отдельные участки площади; затем исчезли и они.

— Это уже задание? — спросили в первом «А».

— Нам же ещё группы не назвали, — отозвался Авасе.

Тецутецу подался вперёд, стараясь рассмотреть происходящее. Мишель тоже задержал взгляд на тёмном провале. Имитация аварии? Появление условных пострадавших? Тринадцатая не упоминала пространственных эффектов, но комплекс явно позволял гораздо больше, чем он успел увидеть.

Он повернулся к ней, ожидая объяснения.

Героиня уже смотрела вниз.

Из темноты на плитку ступил человек. За ним показался второй, затем ещё один; дальше, внутри клубящейся завесы, двигались другие силуэты. Влад резко шагнул перед первым «Б», закрывая собой ближайших учеников. Его вытянутая рука перегородила путь к лестнице.

— Всем держаться вместе! — рявкнул Айзава. — Не двигаться!

Глава 11. Ты (не) один

«Помни: самоуверенность — медленный и коварный убийца». — Предок, «Darkest Dungeon»

***

Злодеи один за другим выходили из тёмной дымки, расползавшейся возле фонтана. Мишель сосредоточил на них взгляд. Визор выделял движущиеся силуэты, однако сейчас вся польза от этого сводилась к подсчёту: ни причуд, ни подготовки, ни намерений незнакомцев по одному изображению определить было нельзя. Зато число продолжало расти. Из-за широких плеч очередного мутанта появлялись ещё двое, следом протискивался человек с металлической трубой, затем — женщина, чьи предплечья заканчивались чем-то подозрительно похожим на лезвия. И это было… впечатляюще.

Большинство выглядело как сброд, собранный у самых неблагополучных питейных заведений: растянутые майки, дешёвая кожа, татуировки, оружие, которое ещё утром вполне могло быть частью водопровода. Мишель невольно скривился, но почти сразу заставил себя внимательнее посмотреть на тех, кто держался позади. Эти не размахивали руками и не толкались, выбираясь из портала. Они осматривали лестницу, выходы, преподавателей. Впрочем, даже если бы все до единого оказались обычными уличными головорезами, легче от этого не становилось. Крыс собралось достаточно, чтобы загрызть льва.

— Это тоже часть занятия? — Киришима подался вперёд, пытаясь разглядеть происходящее внизу. — Что-то вроде внезапного нападения?

Айзава поднял руку, преграждая ученикам путь.

— Назад. Это настоящие злодеи.

После этих слов разговоры оборвались не сразу. Кто-то ещё успел переспросить, кто-то коротко рассмеялся, ожидая объяснения шутки; затем затихли и они. Тецутецу шагнул ближе к Мишелю. Кожа на его стиснутых кулаках начала покрываться металлическим блеском, а обычная открытая улыбка исчезла. Кендо вытянула руку перед Пони, которая уже привстала на носки, стараясь посмотреть поверх чужих плеч, и осторожно оттеснила её назад. У Ибары дрогнули губы. Мишель не расслышал слов, но заметил, как она на мгновение прижала пальцы к груди, прежде чем несколько лоз отделились от общей массы волос и опустились вдоль спины. Монома, ещё недавно не упускавший случая прокомментировать происходящее, молчал. Он смотрел прежде всего на преподавателей.

Среди учеников соседнего класса низкорослый парень с фиолетовыми шарами вместо волос вцепился в локоть светловолосого одноклассника с чёрной прядью. Тот раздражённо дёрнул рукой, но не смог отвести взгляда от площади. Момо стояла очень прямо, напряжённо сведя брови. Другой светловолосый юноша, со взъерошенными волосами, чуть согнул ноги и развернул ладони вперёд. Иида уже пытался оттеснить одноклассников от края лестницы. Его широкие, рубящие жесты на этот раз не вызывали ни улыбок, ни возражений.

Мишель пересчитал взрослых. Айзава впереди, Тринадцатая возле первого ряда, Влад справа, между двумя классами. До выхода оставалось совсем немного. При условии, что все перестанут вытягивать шеи и начнут двигаться, вывести сорок человек было вполне возможно.

— Почему не сработала сигнализация? — спросила Яойорозу.

Тринадцатая повернула шлем к площади.

— Должна была.

— Значит, они подготовились, — произнёс двухцветный парень, частично покрытый льдом. Он говорил спокойно, но смотрел на тёмный проход у фонтана с такой сосредоточенностью, что Мишель невольно проследил за его взглядом. — Здесь могли заглушить и связь. Напасть на школу, зная, что встретишь профессиональных героев… Они пришли с определённой целью.

Мишель коснулся управления коммуникатором. Ответа не было. Он повторил попытку, уже понимая, что делает это скорее из раздражения, чем в надежде на иной результат. Визор продолжал работать; на вызов никто не отвечал.

У фонтана стоял худой молодой человек с чужой ладонью на лице. Он медленно поворачивал голову, рассматривая верхнюю площадку, а затем склонился к тёмной фигуре рядом. Позади них возвышалось существо с обнажённым мозгом. Оно не оглядывалось и не переговаривалось с остальными. Просто стояло, опустив непропорционально длинные руки, и именно эта неподвижность почему-то беспокоила сильнее выкриков толпы.

Айзава натянул очки.

— Тринадцатая, выводи учеников. Каминари, пытайся связаться со школой.

— Я замыкаю, — немедленно отозвался Влад. — Оба класса, к выходу. Без давки. Никто не остаётся смотреть.

— Но, господин Айзава… — Мидория обернулся к преподавателю. — Против такого количества… Ваша причуда больше подходит для…

— Герой обязан уметь больше одного приёма.

Айзава уже шагнул к лестнице. Захватная лента скользнула с его плеч, и через мгновение он спрыгнул вниз, навстречу первым поднявшимся злодеям.

Мишель успел увидеть, как у одного из нападавших погасло свечение между ладонями. Мужчина растерянно уставился на собственные пальцы и тут же получил удар. Второго Айзава дёрнул за шею лентой, столкнув с третьим, затем ушёл под размашистый замах и ударил локтем в лицо тому, кто попытался зайти сбоку. Всё происходило быстро, без красивых стоек и заметных пауз. Люди мешали друг другу, падали, закрывали своим товарищам обзор; Айзава двигался среди них так, будто заранее знал, где через секунду освободится место.

— Де Ревель! — окликнул Влад.

Мишель резко повернулся.

— Я иду.

— Тогда иди.

Он стиснул зубы и присоединился к отступавшим ученикам. Замечание было заслуженным, что нисколько не делало его приятнее. Рядом тяжело ступал Тецутецу, то и дело оглядывавшийся через плечо.

— Он их просто…

— Смотри вперёд, — отрезал Мишель. — Если ты сейчас собьёшь кого-нибудь с ног, это будет весьма своеобразная помощь преподавателю.

Тецутецу повернул голову, собираясь ответить, но не успел.

Тёмная дымка появилась между учениками и выходом. Она развернулась поперёк прохода почти беззвучно. Ещё мгновение назад впереди виднелись двери, теперь их закрывала клубящаяся масса, внутри которой проступили два жёлтых глаза. Первые ряды остановились; шедшие сзади налетели на них, и по толпе прокатилось испуганное движение.

— Назад! — Тринадцатая шагнула вперёд, заслоняя детей. — Не приближайтесь!

— Боюсь, позволить вам уйти я не могу.

Голос оказался ровным и удивительно учтивым. Мишель смотрел на туман, пытаясь найти внутри человеческую фигуру. Временами среди чёрных завитков мелькало что-то твёрдое, похожее на высокий металлический воротник, но дымка тут же смыкалась.

— Мы — Альянс злодеев. Сегодня нам хотелось бы встретиться со Всемогущим. Насколько нам известно, он должен был присутствовать на этом занятии.

При имени Всемогущего Мидория резко поднял голову. А злодей продолжил говорить:

— Где он?

— Для чего он вам? — спросила Тринадцатая.

— Чтобы убить его.

Мишель ощутил, как под воротником неприятно похолодела кожа. За спиной кто-то выругался. Тецутецу перестал оглядываться на лестницу.

Всемогущий мог раздражать своей показной простотой, нелепыми объявлениями и привычкой превращать любое появление в представление. Но говорить о его убийстве таким тоном — словно речь шла о назначенной деловой встрече — мог либо безумец, либо человек, знавший нечто, чего не знали они.

— Живо за мной! — Влад начал отводить ближайших учеников в сторону, освобождая Тринадцатой пространство. — Кендо, следи за задними!

Вперёд рванули двое.

Мишель увидел красные волосы одного, раскрытую ладонь второго — и вспышка заставила его прищуриться. Взрыв гулко ударил под куполом. Рыжеволосый влетел следом, занося покрытый острыми гранями кулак, но оба удара прошли сквозь тёмные клубы. На короткий миг фигура распалась, открыв за собой двери, затем сомкнулась снова.

— Вы что, совсем… — начала Кендо.

— Назад, оба! — рявкнул Влад.

Из перчатки преподавателя вырвалась алая струя. Он бросил её к одному из злодеев, успевшему подняться по боковой лестнице, стянул тому руки и рывком впечатал в перила. Другой нападавший остановился за его спиной, не решаясь приблизиться.

Дымчатая фигура расплылась шире

Тринадцатая подняла руку, но перед ней всё ещё находились оба ученика

— Уйдите с линии!

Мишель уже отступал, одной рукой подталкивая Пони вслед за Кендо. Внизу продолжался бой, впереди туман закрывал выход, справа Влад удерживал проход. Он видел каждого из них. До Ибары было два шага, до Тецутецу — меньше вытянутой руки. Нужно было только сохранить расстояние, не дать толпе сжаться…

Чёрная полоса скользнула между его сапогами.

Он посмотрел вниз.

Дымка поднималась прямо из-под ног.

— Не расходитесь! — крикнул Влад.

Мишель потянулся к Тецутецу. Тот тоже выбросил руку, но между их пальцами уже ничего не было видно. Синее свечение вспыхнуло вокруг ладони; Мишель попытался удержать перед собой хотя бы силуэт товарища, однако тот исчез раньше, чем удалось закончить захват. Слева вскрикнула Пони. Чья-то лоза хлестнула по воздуху. На мгновение над туманом показалось лицо Ибары — широко раскрытые глаза, приоткрытый рот.

Затем исчезло и оно.

Мишель не почувствовал ни удара, ни толчка. Пол просто перестал быть там, где должен был находиться.

Он тяжело приземлился на одно колено.

Ладонь ударилась об асфальт. В лицо дохнуло жаром, под воротник потянуло горячий воздух. Мишель вскинул голову и сразу повернулся назад, туда, где только что стоял Влад. За спиной оказалась стена. Закопчённая, с пустым оконным проёмом, совершенно незнакомая. Он повернулся в другую сторону, слишком резко, и едва не потерял равновесие.

Ни лестницы, ни выхода, ни преподавателей.

Он уже набрал воздух, чтобы позвать, но не сразу понял кого.

Этот короткий миг оказался хуже самого падения. Где Тецутецу? Где Пони? Куда делась Момо? Почему он не удержал их, если они стояли совсем рядом? В голове теснились вопросы, ни на один из которых нельзя было ответить немедленным действием. Мишель с такой силой сжал пальцы, что перчатка скрипнула на ладони, и заставил себя медленно выдохнуть.

Сначала посмотреть.

Между домами поднимался огонь. Из переулка донёсся кашель, затем послышались торопливые шаги. Мишель поднялся, не отрывая взгляда от ближайшего угла. Колено ныло. Он почти с облегчением сосредоточился на этой понятной, незначительной боли.

— Если здесь кто-нибудь есть, назовитесь, — произнёс он.

Голос прозвучал твёрдо. Со второй попытки вдохнуть тоже удалось нормально.

***

В зоне кораблекрушения Мидория вынырнул рядом с бортом учебного судна, захлёбываясь водой. Показавшийся за его спиной зубастый мутант не успел сомкнуть челюсти: Асуи ударила его ногой, вытянула язык и перебросила Мидорию на палубу. Следом там оказался Минета, который немедленно вцепился в ограждение. Вода вокруг судна была полна движения; выныривавшие лица не оставляли сомнений, что ждать помощи отсюда бессмысленно.

По другую сторону борта, за обломком плавучего причала, Кайбара помогал Тецутецу выбраться на покосившийся настил. Тот успел отказаться от стальной формы, но всё равно наглотался воды и теперь кашлял, стоя на четвереньках. Пони держалась над ними на своих рогах и лихорадочно искала взглядом берег. Большой корпус судна закрывал две группы друг от друга; каждая пока видела только ближайших товарищей и злодеев, постепенно отрезавших путь к суше.

Среди бетонных развалин первым раздался взрыв. Бакуго отшвырнул бросившегося к нему мужчину в пролом стены, а Киришима принял на затвердевшее предплечье удар металлическим прутом и ответил коротким ударом в живот.

На другой стороне завала Монома пригнулся, когда над его головой пролетел обломок кирпича. Рядом Камакири выставил перед собой лезвие, вынуждая двоих противников держаться подальше, а Кодай, прижавшись к уцелевшему простенку, подбирала из пыли небольшие куски бетона. Монома коснулся свободного предплечья Камакири и быстро оглядел перекрывавшие улицу обломки. Взрывы за ними подсказывали, что поблизости есть ещё ученики, однако пробираться навстречу вслепую, под ударами с обеих сторон, было бы превосходным способом попасть между своими и чужими.

На участке, изображавшем последствия оползня, Тодороки поставил правую ногу на склон, и навстречу спускавшимся злодеям пошёл лёд. Он охватывал щебень, взбирался по обломкам и смыкался вокруг чужих ног прежде, чем нападавшие успевали отскочить. Хагакуре, оказавшаяся сбоку от него, торопливо забралась за выступавшую плиту, пропуская мимо себя белеющую кромку; Тодороки её не заметил.

Выше по склону Хоненуки вытащил Комори из осыпавшегося грунта и отвёл к уцелевшей подпорной стенке. Она обеими руками поправила съехавшую шляпу и посмотрела вниз. За считаные мгновения пространство перед ними изменилось настолько, что Хоненуки пришлось заново искать безопасный спуск. Он задержал ладонь на плече Комори: двигаться следовало осторожно, чтобы не попасть под следующую волну вместе со злодеями.

В горной зоне Яойорозу, Джиро и Каминари оказались на тесной площадке между камнями. Противники занимали проходы с обеих сторон, и Каминари, поначалу поднявший руки, растерянно оглянулся на девушек: широкий разряд задел бы и их. Джиро прижала штекер к камню, пытаясь понять, сколько ещё людей движется за ближайшим уступом, пока Яойорозу торопливо оценивала доступное укрытие.

Выше, на соседней тропе, Кендо закрыла увеличенной ладонью лицо от брошенного щебня. За ней Авасе оттаскивал поперёк прохода оторванную металлическую секцию ограждения, а Рин следил за склоном, откуда в любой момент могли спрыгнуть. Голоса одноклассников доносились снизу, но между двумя группами лежал открытый участок, простреливавшийся с каменных выступов. Кендо уже прикидывала, как преодолеть его, не подставив остальных.

В зоне ливня вода била по лицам с такой силой, что Кода едва мог открыть глаза. Токоями удерживал рядом Тёмную Тень; та вытягивалась из-за его плеча, встречая силуэты, возникавшие за дождевой завесой.

Неподалёку Шишида увеличился в размерах, заслонив собой Шоду, и встряхнул мокрой шерстью. Здесь крики терялись почти сразу, зато скользкое покрытие делало опасным каждый резкий шаг. Куроиро исчез в чёрной поверхности перевёрнутого учебного автомобиля, успев предупредить остальных о движении справа. Шода отступил ближе к Коде, чтобы между ними не оставалось прохода. Собравшись возле машины, они хотя бы перестали ждать удара со всех сторон одновременно, но ни выхода из сектора, ни остальных учеников за сплошной стеной воды видно не было.

Аояма не оказался ни с одной из этих групп. Он сидел в укрытии, подтянув колени к груди, и прислушивался к далёким ударам. Каждый раз, когда шум приближался, его пальцы сильнее впивались в собственный плащ. Он не звал на помощь и не выглядывал наружу. Сейчас блестящие детали костюма хотелось закрыть целиком.

У главного выхода Влад насчитал девятерых учеников — и больше пересчитать никого не успел. Шоджи удерживал возле себя Сато и Бондо; Сэро вытягивал лентой из остатков дымки Янаги, а Цубураба, пятясь, выдувал перед группой прозрачную преграду. Рядом оставались Иида, Урарака и Ашидо. Курогири по-прежнему закрывал путь наружу, но со стороны лестницы уже поднимались злодеи, прорвавшиеся мимо Айзавы, и Влад встретил их, не позволяя зайти детям за спину.

Тринадцатая попыталась расчистить выход своей причудой. Чёрный провал раскрылся позади неё так быстро, что предупреждение Влада утонуло в треске разрываемого костюма; собственная атака ударила героиню в спину. Сато подхватил её прежде, чем шлем коснулся пола. Влад на мгновение обернулся, оценил рану и снова повернулся к лестнице, стягивая кровью ноги ближайшего нападавшего. Теперь за ним находились девять первокурсников и раненая коллега, а перед ним оставались оба направления атаки.

— Иида! — крикнул он, не отрывая взгляда от противников. — Найдёте проход — беги в школу. Остальные помогают ему выйти. Держитесь вместе!

***

На зов Мишеля никто не ответил. Где-то впереди с треском лопнуло стекло, и на асфальт посыпались мелкие осколки. Мишель невольно поднял плечо, прикрывая щёку, затем заставил себя опустить руку. Он стоял посреди узкой улицы между двумя рядами учебных зданий. Одни только начинали заниматься, в других огонь уже выбивался из окон, облизывая почерневшие перемычки. Над проезжей частью висели полосы дыма, сквозь которые виднелись брошенный автомобиль, опрокинутый дорожный знак и поворот, уходивший куда-то влево. Всё это, несомненно, подчинялось какой-то планировке. Нужно было её понять.

Он отошёл от горевшего фасада и ещё раз попробовал вызвать преподавателя. Безрезультатно. За углом раздались голоса, но слов было не разобрать, а идти прямо на них, не выяснив, кому они принадлежат, Мишель счёл бы непростительной глупостью. Вместо этого он поднялся над землёй, надеясь хотя бы поверх автомобильной крыши рассмотреть перекрёсток. Обзор стал немного лучше, зато дым немедленно полез в глаза, а первый же вдох закончился кашлем. Мишель опустился, прикрыв рот рукавом. Наверху было ещё хуже. Оставалось двигаться по улице, не теряя из виду ближайшие укрытия.

Из-за автомобиля вышел мужчина.

Он был невысоким, сутулым, с длинными руками, почти достававшими до колен. На одной ладони поблёскивал широкий нож. Мужчина остановился, разглядывая серебристую отделку мундира, затем усмехнулся и чуть сместился в сторону, перекрывая проход между машиной и стеной.

— Потерялся?

Мишель посмотрел на нож, на свободную руку, затем — на пространство за его спиной. Пока один.

— Даю шанс отступить.

Мужчина коротко рассмеялся и шагнул ближе.

Нож окутало синее свечение. Рукоять рванулась из пальцев, и оружие отлетело к бордюру. Мишель отпустил его ещё в воздухе; лезвие звякнуло об асфальт и скользнуло под автомобиль. Мужчина только успел дёрнуться следом, когда свечение охватило уже его самого.

Подошвы оторвались от дороги. Мишель приподнял противника, наклонил назад и опустил на спину, погасив движение перед самой землёй. Мужчина судорожно попытался сесть, но давление вернуло его плечи на асфальт. Он рванул правую руку, затем левую; предплечье приподнялось на несколько сантиметров и снова опустилось.

— Я предложил вам отойти, — сказал Мишель.

Собственный голос действовал успокаивающе. Перед ним снова находилась понятная задача: видимый противник, небольшое расстояние, вполне посильное сопротивление. Правда, удерживать человека было неприятнее, чем тяжёлый предмет. Мужчина непрерывно извивался, пытался повернуться на бок, подбирал под себя ноги, и Мишелю приходилось поправлять захват, не позволяя ему подняться. Он мог бы прижать сильнее, но пока в этом не было необходимости.

Слева что-то зашуршало.

Мишель сместился на шаг и посмотрел в сторону прохода между зданиями, оставляя пленника перед собой. Из-за угла вытянулась зелёная лоза, затем ещё две. Они скользнули по дороге и обвили длинные руки. Следом показалась Ибара. На её щеке темнела полоса копоти, а несколько прядей спутались и торчали в стороны.

— Мишель!

Он дождался, пока лозы стянут противнику запястья и закрепят руки возле туловища, затем прекратил воздействие. Синее свечение погасло. Мужчина снова дёрнулся, теперь уже безуспешно натягивая зелёные путы.

Только после этого Мишель заметил, насколько крепко стиснул собственные зубы.

— Ты ранена?

— Нет. Кажется, нет. Я услышала голоса и…

— Остальных видела?

Ибара покачала головой, переводя дыхание. Её взгляд скользнул от лица Мишеля к связанному мужчине. Тот перестал ругаться, когда очередная лоза легла поперёк груди, но продолжал злобно следить за ними.

— Здесь слишком близко огонь, — сказала она.

Мишель посмотрел на горевший первый этаж, затем на широкую бетонную нишу по другую сторону улицы.

— Туда.

Он снова охватил мужчину оболочкой, перенёс через дорогу и опустил возле ограждения. Ибара закрепила лозы, проверила, достаточно ли свободно поднимается его грудь, и только после этого вернулась к Мишелю. Тот уже рассматривал поворот.

— Нужно найти остальных и выйти к площади. Держись рядом.

— Ты знаешь, где она?

— Пока нет, — ответил он после короткой паузы. — Но стоять здесь и ждать, когда нас найдут, было бы ещё менее разумно.

Они двинулись вдоль улицы. Мишель шёл первым, стараясь одновременно следить за окнами и просматривать проходы между домами. Это раздражало: стоило сосредоточиться на одном, как другое выпадало из внимания. Дым скрывал верхние этажи, огонь заставлял держаться дальше от стен, а каждый металлический стук звучал так, будто кто-то подбирался сзади. Несколько раз он оглядывался на Ибару, хотя прекрасно слышал её шаги. Она ничего не говорила по этому поводу и лишь подбирала лозы, чтобы те не касались тлеющего мусора.

За следующим поворотом кто-то вскрикнул.

Мишель остановился у края стены и осторожно выглянул. Посреди улицы сражался светловолосый юноша из класса А — тот самый, с хвостом. Он отступал перед двумя мужчинами, держа руки возле лица. Один теснил его короткими ударами металлической дубинки, второй пытался обойти со стороны разбитой витрины. Юноша повернулся, пропуская дубинку мимо плеча, ударил первого коленом и тут же развернулся на опорной ноге. Хвост описал низкую дугу, заставив второго противника отскочить.

Третьего он не видел.

Тот выбирался из оконного проёма у него за спиной, сжимая в обеих руках кусок трубы.

Мишель поднял ладонь.

Злодея дёрнуло обратно. Он ударился плечом о край проёма, выронил трубу и повис, растопырив пальцы, пока Мишель разворачивал его боком и вытаскивал на улицу. Мужчина с дубинкой отвлёкся на движение — этого хватило, чтобы хвост ударил его поперёк живота. Последний бросился к переулку, однако успел сделать только два шага: ноги подбило в сторону, и он растянулся на дороге.

— Ибара, свяжи их.

Лозы скользнули мимо сапог Мишеля. Юноша из А отступил от поверженного противника, всё ещё держа руки поднятыми. На щеке у него наливалась красная отметина.

— Спасибо. Я не заметил того, в окне.

— Именно поэтому здесь не следует оставаться одному.

— Я не выбирал, куда меня перенесут.

Ответ прозвучал без раздражения, но Мишель всё равно недовольно поджал губы. Разумеется, не выбирал. Как и все они.

— Фамилия?

— Оджиро.

— Де Ревель. Теперь идём вместе.

Оджиро коротко кивнул и отошёл к Ибаре, помогая ей перевернуть на живот мужчину с дубинкой. Мишель дождался, пока лозы надёжно стянут пленникам руки, и только тогда снял оставшийся захват. За глазами ощущалось знакомое лёгкое напряжение. Ничего серьёзного; куда неприятнее было то, что приходилось расходовать силы, даже не понимая, где находится выход.

— А меня позвать не хотите?

Мишель вскинул голову.

Над краем низкой пристройки показалась рука. Отдельная. Она махнула им, после чего из-за соседнего здания вышла Сецуна. Отсутствующая кисть вернулась к запястью ещё до того, как девушка подошла ближе. На одном колене её костюма виднелась свежая потёртость.

— Я вас уже второй раз окликаю, — сказала она, глядя на связанных злодеев. — Но у вас тут, вижу, шумно.

— Ты одна? — спросил Мишель.

— Теперь уже нет.

— Ещё кого-нибудь видела?

Сецуна покачала головой. Улыбка, с которой она вышла к ним, постепенно исчезла.

— Только этих. Они по всей улице.

Мишель оглядел собравшихся. Четверо. Ибара могла удерживать противников, Оджиро, судя по увиденному, вполне прилично дрался вблизи, а причуда Токаге позволяла хотя бы не заглядывать лично за каждый угол. Уже достаточно, чтобы перестать бесцельно кружить между домами.

— Токаге, проверь следующий перекрёсток. Выше крыш не поднимайся, там дым. Ибара — за мной. Оджиро, замыкаешь. Если кто-то появляется сзади, сначала предупреждаешь.

Сецуна посмотрела на него с приподнятой бровью.

— Ты всегда так быстро распределяешь обязанности?

— Когда они достаточно очевидны.

— Ясно.

Она произнесла это с интонацией, которая Мишелю не понравилась, но спорить не стала. Небольшая часть её лица вместе с глазом отделилась и поднялась над улицей. Мишель проводил её взглядом, затем отвернулся. К некоторым причудам, по всей видимости, приходилось привыкать дольше, чем к другим.

Они пошли дальше. На ближайшем перекрёстке Сецуна указала на широкую улицу слева: там между домами просматривалось более светлое пространство, а огонь пока не перекинулся на противоположный ряд зданий. Мишель сверился с тем, что помнил о полигоне, увиденном с верхней площадки. Направление выглядело подходящим. Если удастся добраться до края пожарной зоны, дальше можно будет ориентироваться по центральной площади — и, вероятно, по шуму боя.

Уверенность возвращалась вместе с каждым решением. Несколько нападавших уже лежали связанными позади. Никто из товарищей серьёзно не пострадал. С происходящим вполне можно было справиться, если действовать последовательно и не позволять остальным совершать глупости.

— Через улицу и под тот навес, — распорядился он. — Дальше…

Оджиро схватил его за предплечье.

— Стой.

Мишель резко повернулся.

— Убери…

— Сверху.

Над проходом висела наружная лестничная площадка. Снизу она казалась обычной металлической конструкцией, но теперь Мишель увидел, что один из кронштейнов отошёл от стены. Между креплением и кирпичом зияла щель. Второй кронштейн медленно выгибался; при каждом порыве горячего воздуха площадка смещалась, осыпая ржавчину и мелкую крошку. Прямо под ней лежал обломок опоры, который Мишель принял за очередной кусок уличного мусора.

Оджиро отпустил его руку.

— Лучше через двор. Проход справа, я видел оттуда улицу, когда меня сюда выбросило.

Мишель ещё раз посмотрел на лестницу. Удержать её он мог. Возможно, даже снять со стены и отвести в сторону. Но сначала пришлось бы разобраться, за что она ещё держится, сколько весит и не потянет ли за собой часть фасада. Всё это — ради нескольких шагов.

— Через двор, — сказал он. — Оджиро, веди.

Юноша немедленно повернул назад. Мишель пропустил его вперёд, затем чуть резче, чем требовалось, поправил край полупелерины на плече. Он видел этот проход. Смотрел прямо на него. И всё же крепление первым заметил другой.

Когда они добрались до арки, за спиной раздался скрежет. Площадка просела, ударилась о стену и осталась висеть под углом на последнем креплении.

Никто не обернулся к Мишелю. От этого почему-то было ещё досаднее.

Двор оказался тесным, с бетонными клумбами и открытым проходом на противоположную улицу. Здесь почти не было огня, но дым стелился низко, заставляя щуриться. Оджиро обошёл перевёрнутую скамью, проверил выход и поднял руку, останавливая остальных.

По ту сторону стояли двое.

Один заметил их сразу и свистнул, сунув пальцы в рот. Второй выдернул из-за пояса короткий топорик и бросился к арке.

Мишель вышел из-за плеча Оджиро.

Широкий синий импульс ударил нападавшего в грудь. Тот отлетел на несколько шагов, столкнулся с товарищем, и оба рухнули возле бордюра. Мишель подхватил лежавшую у прохода металлическую створку, развернул поперёк и поставил перед ними, прижав нижним краем к асфальту. Мужчина с топориком попытался встать, упёрся плечом в металл и снова осел.

— Быстрее. Пока они не…

— Мишель, сзади, — произнесла Ибара.

Он оглянулся.

В арке, через которую они вошли, появились ещё люди. Первым протиснулся широкоплечий мужчина с грубой серой кожей; за ним мелькнули две фигуры, одна сразу полезла через скамью, обходя связанную с их появлением тесноту. Мишель отпустил створку и развернулся к новой угрозе, но Сецуна уже схватила его за плечо.

— На улице тоже. Справа трое… нет, ещё из здания выходят.

Он посмотрел туда, куда она указывала. В просвете между домами двигались силуэты. Кто-то шёл открыто, размахивая цепью; другой держался у стены, выставив перед собой странно раздутые предплечья. В разбитой витрине напротив показалось лицо, затем человек перевалился через подоконник и спрыгнул на дорогу. Свистнувший злодей успел подняться. Теперь он не торопился нападать, только потирал ушибленное плечо и смотрел на подходивших с явным облегчением.

Оджиро отступил от края прохода.

— Во двор нельзя. Там нас зажмут.

Мишель уже видел это сам. Тесная арка, бетонные стены, единственный выход, который они сейчас занимали. Он коротко толкнул вперёд металлическую створку, заставляя ближайших противников расступиться, и вывел остальных на перекрёсток. Здесь хотя бы оставалось место для движения.

Но свободных улиц больше не было.

Злодеи появлялись из боковых проходов, спускались с низких пристроек, перелезали через завалы. Не все сразу замечали учеников; некоторые останавливались, оглядываясь на чужие крики, после чего меняли направление и тоже шли к перекрёстку. Мишель попытался пересчитать их, но очередная полоса дыма закрыла дальний конец улицы. Когда она рассеялась, людей там стало больше.

— Ко мне, — сказал он. — Спины закрыть. Вперёд не выбегать.

Оджиро первым развернулся к арке, из которой уже выходил серокожий мужчина. Ибара встала слева; лозы разошлись по асфальту возле её ног, оставляя свободное пространство для товарищей. Сецуна отступила справа, возвращая к себе последние отделившиеся части тела. Мишель почувствовал, как её плечо на мгновение коснулось его руки, а затем между лопатками ощутил спину Оджиро.

Он поднял ладони. Синее свечение легло на перчатки и серебристые края манжет.

Впереди мужчина с цепью начал медленно раскручивать её над дорогой. Слева захрустело стекло под чужой подошвой. Кто-то за спиной Мишеля засмеялся, и хвост Оджиро скользнул вдоль его сапога, разворачиваясь навстречу звуку.

Четверо стояли спина к спине, пока вокруг них постепенно смыкалось кольцо.

Первым решился мужчина с цепью.

Он сделал два быстрых шага и хлестнул наискось, целясь Мишелю в плечо. Тот уже поднял ладонь, когда цепь неожиданно изменила изгиб: середина провисла, а последние звенья завернули сбоку, устремившись к его шее. Движение совершенно не соответствовало замаху руки.

Мишель резко отшатнулся. Цепь остановилась возле воротника, окутанная синим свечением. Мужчина дёрнул кулаком, и звенья зашевелились, пытаясь обвить удерживавшую их силу. Мишель почувствовал меняющееся сопротивление и раздражённо сжал пальцы. Всю цепь вытянуло в прямую линию, затем рвануло обратно. Злодей не успел разжать руку; его потащило вперёд, вывернув плечо.

За ним выступил мужчина с раздутыми предплечьями.

Кожа на них натянулась ещё сильнее. Он выставил ладони, в середине которых раскрылись круглые отверстия, и воздух ударил Мишелю в грудь. Полы мундира взметнулись, сапоги проскользили по асфальту. Вместе с порывом в лицо полетели пыль и горячий пепел.

Мишель удержался на ногах. Цепь звякнула о дорогу: он отпустил её, уже поворачиваясь к новому противнику. Огромные предплечья того заметно опали. Мужчина втянул воздух, поднимая руки для следующего удара.

Не успел.

Синяя волна развернулась перед Мишелем и ударила по всей группе. Владельца цепи опрокинуло на спину, его товарища отбросило к клумбе, а мужчина с воздушными камерами рухнул на четвереньки. Он попытался направить ладонь назад, но Мишель прижал его к дороге раньше, чем отверстие успело раскрыться.

— Ибара, руки ему свяжи.

Злодей рванулся. Под ладонью с шипением вырвался остаток воздуха, разметав пыль, однако подняться он не смог. Лозы обвили запястья и потянули их за спину. Только после этого Мишель ослабил давление.

Сзади глухо ударило.

Оджиро встретил серокожего ударом хвоста под рёбра. Попадание было чистым, но мужчина только качнулся. Серая кожа на боку собралась в толстые складки, которые скользнули друг относительно друга, распределяя удар по широкой поверхности. Затем почти сразу разгладились.

Злодей усмехнулся и шагнул вперёд. Оджиро ушёл от его кулака, ударил в челюсть и немедленно отступил. Костяшки заныли, а голову противника лишь немного повернуло. Снова бить туда же он не стал: сместился, вынуждая мужчину разворачиваться, и провёл хвост низко над дорогой, подсекая ногу. Серокожий потерял равновесие и тяжело припал на колено.

Оджиро уже заходил сбоку, когда из-за плеча противника выскочил другой нападавший. Пришлось остановиться, встретить его ударом и вернуться к товарищам. Серокожий поднялся следом. Теперь он смотрел прежде всего на хвост.

Слева Ибара развернула лозы веером. Те легли на дорогу, а затем поднялись, обхватывая голени сразу нескольких нападавших. Один успел перепрыгнуть через зелёный жгут, другой врубился в него ножом. Ибара отдёрнула рассечённую прядь и направила следующую выше, к запястью. Мужчина выругался, замахнулся свободной рукой, но уже терял равновесие: лозы тянули его ноги в разные стороны.

Сецуна исчезла из поля зрения Мишеля.

Он успел ощутить острый укол раздражения — велел же держаться рядом, — прежде чем увидел её кисть у чужого лица. Она закрыла глаза человеку, проскочившему между двумя связанными злодеями. Пока тот пытался оторвать её от себя, отделившаяся ступня ударила его под колено. Мужчина рухнул, и Ибара немедленно обвила ему руки.

— Я здесь, — раздалось справа.

Сецуна вновь собиралась возле плеча Мишеля. Её взгляд был направлен поверх его головы.

— Ещё двое идут из переулка.

— Вижу.

Он подхватил лежавший возле бордюра обломок бетона и послал навстречу первому. Тот попытался закрыться руками, но обломок ударил ниже, в бедро. Нога подкосилась. Второй замедлился, невольно посмотрев на упавшего, и получил прямой импульс в грудь. Его отнесло к стене, сбив дыхание; он сполз на корточки, беззвучно открывая рот.

Всё происходило гораздо проще, чем выглядело несколько мгновений назад. Они лезли по двое, по трое, мешая друг другу, слишком уверенные в численном преимуществе. У большинства не было даже привычки следить за руками противника. Мишель успевал заметить замах прежде, чем его завершали, вырвать оружие прежде, чем им пользовались, нарушить равновесие прежде, чем человек понимал, что уже падает.

Он мог справиться с такими людьми.

Нужно было только не позволять им подобраться вплотную.

Над ухом что-то свистнуло.

Мишель дёрнул головой. По асфальту перед ним ударила россыпь мелких осколков, один со звоном отскочил от серебристой застёжки мундира. Почти одновременно Оджиро резко втянул воздух.

— Сверху! — крикнула Сецуна.

Мишель повернулся к угловому зданию. Второй этаж, крайнее окно. За сорванной с петель ставней, поставленной поперёк оконного проёма. мелькнула рука — и следующая россыпь прошила дым.

Он выбросил ладонь вверх.

Наклонное поле вспыхнуло над ними. Несколько каменных обломков ударились в него, потеряли скорость и посыпались вниз; остальные ушли в сторону, высекая крошку из стены. Мишель поднял поле выше и развернул шире, закрывая Оджиро и Ибару. Только тогда увидел кровь на белом рукаве.

— Рука? — бросил он через плечо.

— Задело.

Оджиро сжал и разжал пальцы. По предплечью тянулась красная полоса, быстро пропитывавшая ткань возле локтя.

Мишель снова посмотрел на окно. Ставня закрывала большую часть проёма. В узкой щели появлялись только пальцы, и каждый раз почти сразу исчезали. Самого стрелка видно не было.

Поле дрогнуло от нового удара.

Впереди кто-то побежал.

Мишель успел заметить нож, поднятый возле чужого бедра, и шагнул в сторону. Лезвие прошло мимо мундира. Злодей попытался довернуть кисть, однако синяя оболочка уже охватила его туловище. Мишель с силой отбросил его на бетонную клумбу. Удар пришёлся боком; мужчина вскрикнул и перевалился через край, оставшись висеть животом на ограждении.

Над головой опять затрещало.

Слишком много направлений.

Он видел окно, но тогда хуже замечал тех, кто шёл по улице. Следил за улицей — и упускал момент следующего залпа. За спиной продолжался бой, справа двигалась Сецуна, лозы Ибары пересекали пространство возле ног. Мишель знал, что способен остановить каждую из этих атак. По отдельности.

— Нужно под крышу, — сказал Оджиро. — Погрузочный проезд, справа. Там бетонное перекрытие.

Мишель скользнул взглядом в указанную сторону. Широкий въезд между двумя зданиями, низкий навес, металлические ворота, одна створка которых лежала на земле. До него было шагов пятнадцать. Достаточно, чтобы успеть получить несколько залпов в спину.

Сецуна прищурилась. Часть её лица с глазом уже поднималась вдоль стены, держась в стороне от окна.

— Он прячется за ставней. Предплечья каменные, отстреливает куски, — быстро произнесла она. — Я зайду к нему.

— Не выходи перед…

— Я поняла, откуда он стреляет.

Она посмотрела на Мишеля оставшимся глазом, и тот проглотил окончание приказа.

— Хорошо. Остальные — к проезду. Ибара, не давай обойти нас слева.

Он подхватил металлическую створку, которую оставил на перекрёстке, развернул широкой плоскостью и толкнул вперёд. Двое нападавших успели отскочить. Третий выставил руки, словно собирался её поймать. Металл ударил его поперёк корпуса и повалил, протащив по дороге. Мишель не стал задерживаться: отвёл створку вбок и поставил на ребро между клумбой и стеной, перекрыв ближайший проход.

— Пошли!

Ибара двинулась первой, протягивая лозы вдоль бордюра. Мишель шёл следом, удерживая над ними наклонное поле и стараясь не терять из виду окно. Оджиро отступал последним. Сецуна уже рассыпалась на отдельные части, которые скользнули к угловому зданию, прижимаясь к фасаду.

По полю ударило ещё раз.

Мишель стиснул зубы. Мелкие попадания были хуже одного тяжёлого удара: сыпались неровно, заставляя удерживать защиту по всей площади, а чужие силуэты внизу продолжали двигаться.

Слева над металлической створкой показались пальцы.

Мишель перевёл взгляд, ударил коротким импульсом по самому листу и вернул глаза к окну. За преградой вскрикнули; металл с грохотом сместился, зажав проход ещё плотнее.

Ибара остановила бросившегося из боковой двери мужчину. Лозы обхватили его пояс, дёрнули назад, а затем связали руки.

Ибара направила лозу к женщине, пробиравшейся вдоль стены, но та внезапно прыгнула вверх. Ладони прилипли к бетону. Следом на стену легли босые ступни с широкими плоскими подушечками, и женщина быстро поползла над дорогой, перебирая руками и ногами. Зелёный жгут прошёл под ней.

Мишель смотрел на окно. Оджиро отступал, прикрывая остальных сзади.

Женщина добралась до края навеса и отпустила одну руку. В другой блеснул короткий нож.

— Над нами! — крикнула Ибара.

Оджиро обернулся в тот момент, когда нападавшая оттолкнулась от стены. Хвост ударил её поперёк живота, сбив прыжок, и отбросил к бордюру. Ибара подхватила её лозами прежде, чем та успела снова ухватиться за стену.

Оджиро начал поворачиваться обратно — и почувствовал рывок.

Серокожий поймал вытянутый после удара хвост обеими руками. Он рванул его на себя и в сторону, пользуясь тем, что юноша ещё не успел восстановить стойку. Подошва скользнула по каменной крошке. Оджиро упал на бок, ударившись плечом, а злодей уже шагнул следом.

Поднятая подошва оказалась прямо над его головой.

— Оджиро!

Мишель развернулся.

Щит над ними погас.

Он ударил по опорной ноге серокожего сбоку, вложив в импульс гораздо больше силы, чем прежде. Раздался сухой треск. Мужчину перекосило; он рухнул рядом с Оджиро, взвыв и потянувшись к колену. Мишель тут же отшвырнул его в сторону, освобождая товарищу место.

У окна второго этажа Сецуна наконец разглядела руки стрелка. Предплечья покрывал неровный серый нарост, похожий на засохший раствор. Перед каждым выстрелом по нему пробегали трещинки; отделившаяся крошка собиралась у ладони и с резким хлопком вылетала наружу. На правой руке слой уже истончился, местами открывая обычную кожу.

Мужчина встряхнул кистью. На пол посыпалось несколько последних крупинок. Он выругался, убрал правую руку и высунул в щель левую. Сецуна направила отделившуюся кисть к его запястью.

Над перекрёстком снова свистнуло. Каменная дробь прошла выше головы Мишеля и врезалась в стену.

В окне мелькнула рука Сецуны. Она успела ударить стрелка по запястью в тот момент, когда он направлял ладонь вниз. Залп ушёл в сторону. Злодей резко дёрнул рукой, стряхивая чужие пальцы, и повернулся — прямо навстречу остальным частям её тела, влетавшим в комнату через соседнюю половину окна.

Сецуна собралась уже у него за спиной.

Она рассчитывала сразу ударить в колено, но он оказался быстрее. Локоть врезался ей в плечо, заставив отступить к стене. Вторую руку мужчина поднял к её лицу. Сецуна разделилась прежде, чем ладонь раскрылась: каменные осколки прошли между головой и грудью, выбив из штукатурки широкую выбоину. Отделившаяся кисть снова ухватила его запястье, другая вцепилась в ворот. Он рванулся, пытаясь достать её ногой, и в этот момент Сецуна ударила его сзади под колено.

Стрелок осел.

Она толкнула на него тяжёлую ставню, прислонённую к внутренней стороне проёма. Та ударила ребром по плечу, повалила мужчину и легла поперёк спины. Сецуна навалилась сверху коленом, прижимая к полу его руку.

— Ибара! — крикнула она в окно. — Сюда, наверх!

Внизу Ибара уже тянула Оджиро под навес. Лоза обхватывала его за пояс, помогая подняться, пока он, морщась, опирался здоровой рукой о стену. Мишель встал между ними и улицей.

Он видел серокожего, всё ещё корчившегося на дороге. Видел поднятую подошву — уже только в памяти, но достаточно ясно, чтобы снова сжать зубы.

Тот не пытался задержать Оджиро. Не собирался заставить его сдаться.

Он хотел раздавить ему голову.

К проезду бежали ещё трое. Мишель встретил их волной.

На этот раз он не ограничился толчком. Синее поле накрыло троих нападавших и пошло вниз, вдавливая людей в дорогу. Один успел подставить колено, второй рухнул лицом вперёд, закрыв голову руками; третьего развернуло и опрокинуло на спину. Они пытались подняться, перекатывались, цеплялись за асфальт пальцами, но давление не ослабевало.

Сбоку выскочил мужчина с тесаком. Ибара бросила ему навстречу лозу, но лезвие встретило её с тонким неприятным гулом. Зелёные волокна разлетелись. Мужчина размахнулся ещё раз, рассекая следующий жгут, и шагнул через обрубки.

Мишель заметил дрожь металла. Край тесака расплывался в воздухе, хотя рука держала его почти неподвижно. Парень снял давление с поваленных противников и перехватил оружие в середине замаха. Тесак остановился, продолжая мелко вибрировать в чужом кулаке. Злодей навалился всем телом, пытаясь продавить сопротивление, и Мишель резко потянул рукоять в сторону. Плечо вывернуло. Мужчина вскрикнул и разжал пальцы; гул немедленно оборвался.

Следующий импульс ударил его в живот и отбросил к стене. Тесак пролетел в другую сторону, звякнув о бетон.

— Лежать, — произнёс Мишель.

Он не повышал голоса. Это оказалось совершенно лишним.

Злодей у стены попробовал приподнять голову, встретился с ним взглядом и замер.

За спиной шуршали лозы. Ибара протянула несколько прядей вверх, к окну, откуда звала Сецуна, а остальные направила к поваленным перед навесом. Оджиро оттолкнулся от стены и занял место возле правого края въезда. Рукав у него потемнел от крови, но хвост двигался уверенно.

— Стой здесь, — бросил Мишель.

— Я здесь и стою.

Оджиро перехватил мужчину, который попытался проскочить вдоль стены. Короткий удар здоровой рукой заставил того поднять подбородок; следом хвост подсёк ноги. Юноша отступил, позволяя лозам добраться до упавшего, и снова развернулся к улице.

Мишель на секунду посмотрел на него, затем вернулся к противникам.

Теперь перед ними было только одно направление.

Те, кто ещё оставался на ногах, тоже это поняли. Несколько человек остановились у перекрёстка. Один оглянулся на связанных товарищей, другой — на окно, из которого больше не стреляли. Человек с цепью сидел у клумбы, прижимая повреждённую руку к груди, и смотрел на происходящее без прежней усмешки.

— Их четверо! — выкрикнул кто-то из глубины улицы. — Чего встали?!

Ответом был кашель.

Потом вперёд всё же двинулись двое. Один держал перед собой широкий кусок пластика, выломанный из уличного ограждения; второй прятался за его плечом, сжимая металлический прут. Они шли осторожнее остальных, стараясь не наступать на лозы.

Мишель подхватил бетонную клумбу.

Она поднялась над дорогой, осыпая засохшую землю. Злодей с пластиковым щитом остановился. Его товарищ выругался и попытался отскочить, но Мишель уже опустил тяжёлый блок поперёк прохода перед ними. Бетон ударился об асфальт так, что под сапогами отдалась дрожь.

Пока оба смотрели вниз, лозы Ибары перехлестнули через преграду.

Они обвили щит, выдернули его из рук, обхватили плечи и запястья. Мужчина с прутом успел ударить по одной пряди, но за ней потянулись ещё несколько. Его руку стянуло к туловищу. Ибара отступила на шаг, натягивая лозы, и оба противника упали на колени за клумбой.

Остальные побежали.

Не все сразу. Сначала один юркнул в боковой проход, потом двое отступили за угол. Последний задержался, словно собирался что-то крикнуть, но очередной синий отблеск на ладони Мишеля заставил его передумать.

Мишель не двинулся за ними.

Он оставался у края навеса, следя за улицей, пока Ибара затягивала последние петли. Только когда связанные перестали пытаться подняться, свечение вокруг его пальцев начало гаснуть.

Сверху донёсся голос Сецуны:

— Готово. Руки ему держи крепче, он ими стреляет.

Ибара кивнула, хотя из окна этого, вероятно, было не видно.

Спустя несколько мгновений части тела Сецуны начали спускаться вдоль стены. Она собралась под навесом и сразу потёрла плечо. На щеке краснел свежий след, а в волосах застряла белая крошка.

— Там один, — сказала она, опережая вопрос Мишеля. — Больше в комнате никого. В соседних окнах тоже.

Он кивнул.

Теперь, когда никто не пытался одновременно ударить его с трёх сторон, стало слышно, как тяжело дышат остальные. Ибара кашляла, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Оджиро прижимал к предплечью сложенный край разорванного рукава. Снаружи стонал серокожий, кто-то из связанных негромко ругался, а над перекрёстком продолжал висеть дым.

Мишель посмотрел на руку Оджиро.

— Покажи.

— Неглубоко.

— Покажи.

Юноша отнял ткань. Рана выглядела неприятно, но кровь уже не текла так сильно. Мишель задержал взгляд на пальцах.

— Хвостом работать можешь?

Оджиро слегка повернул его, не без некоторого раздражения.

— Могу. И идти тоже.

— Тогда прижми обратно.

Сецуна опустилась на корточки возле стены и осторожно подвигала плечом. Ибара проверяла, не ослабли ли путы на ближайшем пленнике. Мишель снова повернулся к улице, принимая на себя наблюдение, хотя никто его об этом не просил.

За глазами сохранялось тугое давление. Он медленно разжал пальцы, затем сжал их снова. Слушались нормально. На мундире темнели следы каменной пыли, возле застёжки осталась маленькая рваная отметина.

Он ещё раз посмотрел на связанных.

Несколько минут назад они собирались убить четверых школьников. Теперь лежали на дороге, просили ослабить лозы и жаловались на боль.

Мишель не испытывал к ним ни малейшей жалости.

— Переведите дыхание, — сказал он, не оборачиваясь. — Я смотрю.

Первые полминуты Мишель продолжал ждать нового нападения. Каждый шорох заставлял его переводить взгляд с перекрёстка на окна, а пальцы сами собой напрягались, стоило кому-нибудь из связанных пошевелиться. Однако никто больше не появлялся. Постепенно дыхание выровнялось, и вместе с этим стали заметны вещи, на которые во время боя он не обращал внимания: влажная ткань под воротником, пыль на губах, тупое давление за глазами. Мишель осторожно потёр висок. Боль была вполне терпимой, но хотелось хотя бы ненадолго снять визор и закрыть глаза.

— Здесь аптечка, — сказала Сецуна.

Небольшой белый ящик висел возле служебной двери в глубине проезда. Сецуна открыла его, перебрала содержимое и передала Ибаре перевязочный пакет. Оджиро сел на низкую бетонную ступеньку и позволил разрезать испачканный край рукава. Пока Ибара занималась его предплечьем, он несколько раз согнул пальцы, затем осторожно повернул плечо, которым ударился при падении.

— Хуже всего ушиб, — сказал он. — Рука двигается нормально.

— Тогда пока ею не помогай, — ответила Ибара, придерживая повязку. — Я сама закончу.

Мишель оглянулся на Сецуну. Та стояла рядом, осторожно поднимая и опуская руку.

— А у тебя?

— Локтем досталось. — Она поморщилась, дотянувшись до затылка. — До головы поднимается. Уже хорошо.

— С причудой проблем нет?

Вместо ответа её кисть отделилась, поднялась перед его лицом и вернулась на место.

Мишель отвёл взгляд.

— В следующий раз достаточно сказать.

Сецуна коротко усмехнулась, но спорить не стала. Усталость чувствовалась и в её движениях: собравшись, она ещё несколько секунд разминала пальцы. Ибара тоже выглядела утомлённой. На лице подсохли дорожки пота, несколько лоз были рассечены, а в волосах застрял мелкий мусор. Закончив с повязкой, она прижала ладонь ко рту и негромко кашлянула.

Мишель посмотрел на часы.

— Ещё две минуты. Потом уходим отсюда.

Он повторил вызов преподавателя. Коммуникатор снова не ответил.

— До них надо добраться самим, — произнёс Оджиро.

— Именно этим мы и займёмся.

Ибара проверила путы на ближайших пленниках. Пришлось поправить несколько узлов и отвести связанных подальше от края навеса. Стрелка она с помощью Сецуны спустила из окна; его уложили возле стены, отвернув ладони от остальных, а Ибара дополнительно замотала ладони. Мишель помог перенести серокожего, не позволяя повреждённой ноге волочиться по земле. Тот застонал громче, однако перестал ругаться, встретившись с ним взглядом.

— Здесь огня пока нет, — сказала Ибара, осматривая проезд. — Нужно будет сообщить преподавателям, где они остались.

— Сообщим.

Сецуна отправила глаз к дальнему концу прохода. Мишель следил за улицей, пока она рассматривала то, что находилось за воротами.

— Дальше дорожка вдоль ограды, — наконец сказала она. — Между домами больше идти не придётся. Людей поблизости не вижу.

— Куда она ведёт?

— За поворотом не видно. Но там уже нет горящих зданий.

Мишель подошёл к воротам. Одну створку перекосило, а поперёк оставшегося прохода лежала металлическая секция ограждения. Он охватил её психокинезом и приподнял. На этот раз двигал медленно, без рывка: отвёл в сторону, поставил к стене и отпустил. Давление за глазами ненадолго усилилось, затем вернулось к прежней тупой тяжести.

Выход был свободен.

— Сначала выйдем к краю зоны, — решил он. — Оттуда найдём путь к площади. На открытом месте не задерживаемся.

Это следовало сделать раньше. Он слишком долго оставался на перекрёстке, уверенный, что успеет отбить следующую атаку. Стрелка над головами вообще заметила Токаге. Мишель ещё раз посмотрел на окно и мысленно отметил его положение относительно улицы. Нижние проходы он проверил. Верхний этаж — нет.

Исправимая ошибка.

Оджиро поднялся со ступеньки, проверяя повязку. Ибара подобрала свободные лозы. Сецуна уже осматривала ворота, прежде чем выпускать остальных на дорожку. Все трое двигались самостоятельно, понимали, что делать, и после короткого отдыха выглядели заметно лучше.

Мишель почувствовал, как напряжение понемногу отпускает плечи. Подготовка оправдывала себя. Он сумел удержать противников, прикрыть отход, вовремя помочь Оджиро. Когда распоряжения приходилось менять, остальные успевали их подхватить. Они оказались в настоящем бою — и справились.

Теперь требовалось довести их до преподавателей.

— Я проверю поворот, — сказала Сецуна. — Подождите здесь.

Он уже собирался напомнить ей про окна, но остановился: отделившийся глаз как раз поднимался вдоль ближайшего фасада.

— Хорошо, — ответил Мишель.

Пока она осматривалась, он прислонился плечом к стене и позволил себе несколько спокойных вдохов. Глаза закрыл всего на мгновение, затем снова посмотрел на улицу.

— Погоди.

Мишель оттолкнулся плечом от стены. Сецуна смотрела в сторону ворот. Отделившаяся часть лица ещё оставалась снаружи, возле поворота; сама девушка медленно подняла руку, останавливая остальных.

— Из бокового прохода кто-то выходит.

Оджиро отступил от ворот, освобождая себе место. Ибара подобрала лозы, лежавшие возле связанных. Мишель прошёл мимо неё и остановился так, чтобы видеть дорожку за оградой.

Мужчина появился через несколько секунд.

Он шёл спокойно, не прижимаясь к стене. Почти двухметрового роста, с широкой грудью и тяжёлыми, развитыми плечами, незнакомец занимал большую часть узкой дорожки. Чёрный кожаный колет плотно охватывал корпус, оставляя руки открытыми; ниже широкого пояса расходились длинные полы. При каждом шаге между ними показывалась тёмно-бордовая подкладка. Короткая пелерина с потрёпанным краем лежала на одном плече.

Нижнюю половину лица закрывала светлая костяная маска. Толстые края повторяли очертания скул и тяжёлой челюсти, а вертикальные прорези перед ртом напоминали промежутки между стиснутыми зубами. Над ней оставались открыты глубоко посаженные глаза и широкие надбровья; левую бровь пересекал короткий косой шрам. Тёмно-русые волосы были острижены почти под машинку по бокам и стояли короткой щёткой на макушке.

У ворот мужчина остановился, оставаясь снаружи, и осмотрел проезд. Взгляд задержался на повязке Оджиро, скользнул по рассечённым лозам, поднялся к окну второго этажа. Затем незнакомец посмотрел на Мишеля. На испачканный мундир, на руки, на лицо за визором.

У него было время на всё это. Он явно не боялся, что на него нападут.

Мишель чуть развернулся, оставляя товарищам свободное пространство за спиной, и поднял ладонь.

— Дальше не подходи.

Незнакомец посмотрел на его руку.

— Я рассчитывал, что они вас вымотают, — произнёс он. — Зря ждал.

Мишель почувствовал, как снова напряглись плечи.

Этот человек видел бой. Возможно, всё это время находился совсем рядом — пока они отбивались на перекрёстке, пока Оджиро лежал на дороге, пока Сецуна пробиралась к стрелку. И теперь стоял именно там, куда они собирались уходить.

Мужчина переступил через нижнюю перекладину ворот.

Возле стены зашевелился один из пленников. Тот самый, с цепью. Он приподнял голову, с трудом повернулся на здоровое плечо и подтянул связанные ноги, стараясь оказаться ближе к вошедшему.

— Эй… Развяжи. Эти щенки мне руку…

Незнакомец остановился над пленником.

Мишель заметил, как на наружной стороне его правого запястья проступил белёсый выступ. Кость быстро вытянулась вдоль кисти, заостряясь на конце.

Мишель поднял ладонь выше. Между незнакомцем и учениками развернулось синее поле, закрывая проезд от стены до стены. Ибара стояла слишком близко к нему, Оджиро ещё не успел отойти от ворот; первым движением Мишель прикрыл всех троих. Связанный мужчина остался снаружи, у ног противника.

Незнакомец подался вперёд. Мишель усилил давление, ожидая броска навстречу, и в следующее мгновение костяная рука коротко ударила вниз.

Пленник дёрнулся раньше, чем Мишель понял, куда был направлен удар.

Жалоба оборвалась. Несколько мгновений мужчина ещё пытался вдохнуть, открывая рот и беспомощно натягивая лозы. Незнакомец выдернул костяной клинок из его груди и выпрямился.

Мишель смотрел на кровь. Он следил за вооружённой рукой, видел каждое движение — и до последнего ждал нападения на себя.

Поле перед учениками дрогнуло и погасло. Ладонь осталась поднятой.

Ибара резко шагнула вперёд, но остановилась, глядя на лежащего. Лозы возле её ног приподнялись над асфальтом. Оджиро встал рядом, развернув хвост, а Сецуна отозвала последнюю отделившуюся часть тела и медленно отступила к остальным.

Мужчина мельком посмотрел на кровь, стекавшую по костяному наросту.

— Жалкий мусор. Хотели жить без чужих правил, а постоять за себя не смогли. — Он поднял глаза на Мишеля. — Свобода достаётся тем, у кого хватает силы её взять и удержать. А они даже собственную жизнь отстоять не сумели. Ты ведь понимаешь меня, де Ревель?

Из бокового прохода вышли ещё трое.

Первым показался высокий худощавый мужчина в короткой серой куртке с косой застёжкой. Янтарные защитные очки закрывали глаза; над дужками виднелись коротко остриженные светлые волосы. Он остановился возле ворот и чуть наклонил голову, посмотрев на стену за учениками, затем на край навеса. Между пальцами его правой руки перекатывалась металлическая шайба. Большой палец подталкивал её, указательный ловил за ребро, и движение повторялось снова. На поясе шли ряды плоских закрытых ячеек.

Следом вышел невысокий плотный мужчина с бритой головой и кривым, когда-то сломанным носом. Тёмный рабочий жилет оставлял открытыми мощные руки; предплечья закрывали жёлтые защитные накладки, потёртые по краям и испещрённые царапинами. Он занял место левее человека в костяной маске, широко поставил тяжёлые ботинки и поочерёдно сжал кулаки. Взгляд из-под нависших бровей задержался на Оджиро, опустился к его хвосту, затем перешёл к лозам Ибары.

Последней появилась сухощавая женщина с короткими пепельными волосами. Светлая плотная куртка была испачкана сажей, на локтях и коленях темнели защитные накладки. Половину лица скрывал респиратор. За поясом торчала загнутая головка короткого ломика, а концы пальцев закрывали небольшие колпачки. Женщина большим пальцем поправила один из них и остановилась у стены. Прежде чем посмотреть на учеников, она подняла глаза к креплениям навеса.

Все трое заняли места без единого слова. Мужчина в янтарных очках продолжал перекатывать шайбу. Его коренастый товарищ чуть подался вперёд, перенося вес на переднюю ногу. Женщина спокойно опустила руку вдоль тела.

Мишель перевёл взгляд с них на окровавленный костяной клинок, затем — на глаза над светлой маской.

Незнакомец всё ещё смотрел на него, ожидая ответа.

Он произнёс его фамилию без запинки.

Во рту пересохло. Мишель хотел ответить немедленно, резко, заставить этого человека хотя бы перестать смотреть на него с таким спокойствием. Вместо этого он снова увидел перед собой пленника — ещё живого, жалующегося на руку, которую сам же Мишель ему повредил.

Он заставил себя удержать чужой взгляд и сделал полшага вперёд, заслоняя Ибару плечом.

Синее свечение вокруг его ладоней стало ярче.

Глава 12. Ты (не) слаб

«Гордость — не противоположность стыда, а его источник». — Айро, «Аватар: Легенда об Аанге»

***

Мужчина рванулся вперёд, занося правую руку. Длинные полы колета разошлись, мелькнула бордовая подкладка; Мишель ещё только открыл рот для ответа, а окровавленное остриё уже шло ему в грудь. Он отступил на полшага и выбросил ладонь навстречу. Синее поле развернулось под углом, приняло клинок и начало отводить его наружу. Встречное давление отозвалось привычной тяжестью за глазами. Мишель усилил его, собираясь отбросить руку противника и следующим толчком остановить самого мужчину.

Мужчина подался вслед за отклонённым клинком и резко довернул корпус. Мишель ещё удерживал давление на правой руке, когда чужой ботинок уже встал возле его передней стопы. Костяная маска мелькнула сбоку от поднятой ладони. Он попытался повернуть защиту, но противник успел зайти за её край, почти прижавшись к нему плечом.

На левом предплечье с сухим хрустом сомкнулись белёсые наросты. Мишель увидел широкую накладку возле собственного локтя; синее свечение только начало стягиваться навстречу, когда мужчина ударил снизу и сбоку. Кость врезалась поперёк рёбер. Он довёл удар поворотом бёдер, отрывая Мишеля от опоры прежде, чем тот успел отставить ногу.

Воздух разом вышел из лёгких.

Мишеля сорвало с места. Подошва скользнула по асфальту, не найдя опоры, затем исчезло и ощущение земли под ногами. Он успел увидеть лицо Ибары, резко приблизившуюся стену и собственную руку, всё ещё вытянутую туда, где только что находился клинок. Синее свечение перед пальцами распалось. Мишель судорожно развернул новое поле между собой и бетоном; встречная сила подхватила его слишком резко, болезненно потянула плечо, однако стена перестала нестись навстречу. Его развернуло, опустило ниже. Сапог зацепился за землю, и Мишель рухнул на бок, проехав по асфальту ещё несколько шагов.

Под локтем захрустела крошка. Полупелерина подвернулась под спину, воротник впился в шею. Мишель попытался вдохнуть и только открыл рот: грудь не слушалась, под рёбрами стояла тупая, распирающая боль. Он перекатился, упёрся ладонью в землю и подтянул колено. Перчатка скользнула по пыли. Пришлось поставить руку заново, широко расставив пальцы, и на мгновение остаться так, с опущенной головой, пока в лёгкие наконец не протиснулся первый короткий вдох.

— Bon Diu… (с окситанского — «Боже мой») — выговорил Мишель на остатке воздуха.

Тяжёлые ботинки уже приближались.

— Пацана де Ревеля — живым. Остальных можете убить, мне насрать.

Мужчина произнёс это на ходу, даже не повернув головы. Мишель поднял взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть за его плечом движение серого рукава.

Металлическая шайба ударила в стену возле Сецуны.

Та разделилась прежде, чем Мишель успел крикнуть. Голова ушла вверх, плечи разошлись, между частями туловища открылись просветы; серебристая черта пронеслась там, где мгновение назад была её шея, и со звоном ударила в бетонную кромку навеса. Сецуна отвела в сторону отделившуюся кисть. Шайба прошла совсем рядом с пальцами, отскочила снова и исчезла за широкой спиной наступавшего мужчины.

У ворот её уже ждал второй бросок.

Человек в янтарных очках стоял вполоборота, оставив перед правой рукой свободное пространство. Он не следил за Мишелем. Его взгляд двигался между разлетевшимися частями Сецуны, стеной и нижним краем перекрытия; свободная рука скользнула к плоской ячейке на поясе. Мишель вспомнил, как тот осматривал проезд, едва появившись. Тогда он ещё перекатывал шайбу между пальцами.

Глухой удар заставил посмотреть правее.

Оджиро попытался пройти к Мишелю, но коренастый уже оказался перед ним. Жёлтая накладка на предплечье встретилась с хвостом; оба на мгновение упёрлись друг в друга, и мужчина сразу переставил ногу, заходя со стороны перевязанной руки. Оджиро развернулся следом. Он успел отвести голову от короткого удара, однако к Мишелю больше не продвинулся ни на шаг. Нападавший теснил его вдоль края навеса, не размахивая руками и не оставляя промежутка, в который можно было бы проскочить. Когда Оджиро попробовал отступить в другую сторону, тот снова сместился к повязке, заставив прикрыть раненое предплечье.

Почти одновременно перед Ибарой взметнулись лозы.

Женщина у стены держала руку на уровне груди, вытянув два пальца. Из колпачков вырвались короткие чёрные струи. Первая разбилась о сплетённые лозы, выбив облачко сажи; вторая ударила ниже, сорвав несколько тонких отростков. Толстый пучок вздрогнул, но удержался. Женщина сразу подняла пальцы выше и выстрелила в промежуток возле лица Ибары. Побеги сомкнулись навстречу, приняв удар, однако чёрная пыль просочилась между ними. Девушка отвернулась, прикрывая рот ладонью. Лозы, уже потянувшиеся по асфальту к противнице, поднялись, закрывая голову и плечи.

На светлой ткани её костюма оседала сажа.

Мишель наконец выпрямился настолько, чтобы поставить вторую ногу. Рёбра отозвались болью, и он невольно прижал локоть к боку. До товарищей теперь было не меньше семи метров. Мужчина в костяной маске шёл прямо между ними, постепенно закрывая собой Ибару; справа Оджиро вынужденно отступал от ворот, слева Сецуна рассыпалась всё мельче, уходя от нового отскока.

(Примерная расстановка после первого нападения)

Никто из нападавших не переспросил приказа. Никто не выбирал себе противника.

Они уже знали, к кому пойдут.

Пока Ибара перевязывала чужую руку, пока Сецуна проверяла, может ли поднять свою, пока он сам стоял у стены и позволял себе перевести дыхание, эти четверо наблюдали. Мишель стиснул зубы. Особенно ясно вспомнилось собственное удовлетворение: выход свободен, все на ногах, осталось добраться до преподавателей. Он даже назначил им время отдыха. А человек с шайбами успел выбрать стену, от которой удобнее бросать ему за спину.

Мужчина приблизился ещё на шаг.

Мишель вскинул ладонь и развернул перед собой поле, на этот раз шире, закрывая грудь и плечи. Синее свечение осветило костяную маску снизу. Противник слегка изменил положение рук: клинок остался сбоку, широкая накладка поднялась ближе к лицу. На её гладкой середине темнела полоса пыли с мундира Мишеля.

Он смотрел на эту полосу с внезапной, горячей ненавистью.

Его отбросили через весь проезд одним движением. Он лежал на земле, ловил ртом воздух, пока этот человек отдавал распоряжения через его голову. Хотелось ударить так, чтобы костяная маска врезалась в стену вместе с лицом под ней; желание было настолько сильным, что свечение вокруг ладони стало гуще.

Мужчина чуть наклонил голову, разглядывая его поверх костяной накладки.

— Подбородок выше, де Ревель. Твои смотрят.

Мишель выпрямился резче, чем следовало. Под рёбрами прострелило; пришлось задержать вдох, чтобы не согнуться обратно. Человек в маске коротко хмыкнул.

— Вот так.

Мишель сильнее развёл пальцы. Теперь хотелось стереть с чужого голоса это спокойное удовлетворение. Стереть довольную ухмылку с его рожи

За плечом мужчины снова поднялась чёрная пыль.

Мишель резко перевёл взгляд. Ибара ещё держалась. Плотные лозы принимали выстрелы, почти не прогибаясь, но возле её лица висела чёрная взвесь. Девушка прикрывала рот ладонью и щурилась, пытаясь разглядеть противницу между побегами. Стоило ей немного развести защиту, женщина меняла направление руки и стреляла в открывшийся промежуток. Ибара снова смыкала лозы; сажа оседала на них, на плечах, на пальцах возле губ.

«Остальных можете убить».

— Sainte Vierge… — сорвалось у него едва слышно. (Sainte Vierge с фр. — «Пресвятая дева»)

Он слышал каждое слово. Перед глазами снова оказался связанный человек у ворот, открывавший рот после удара в грудь. Точно так же мог открывать рот Оджиро. Ибара. Сецуна — если серебристая черта в следующий раз пройдёт через ту часть тела, которую она не успеет убрать.

Мишель попытался найти взглядом женщину, ухватить хотя бы её вытянутую руку.

Костяной клинок двинулся.

Он немедленно вернул защиту выше, встречая выпад, и широкая спина окончательно заслонила Ибару. За ней щёлкнуло ещё раз. Мишель слышал удары по лозам, но больше не видел, куда они приходятся; слева звенела шайба, справа тяжело выдохнул Оджиро. Всё происходило достаточно близко, чтобы он мог вмешаться. Нужно было только увидеть цель и удержать её хотя бы на мгновение.

Мишель шагнул вдоль стены, стараясь открыть себе обзор.

Мужчина немедленно шагнул наперерез.

Мишель остановился, позволив противнику сделать ещё полшага. Костяная накладка приподнялась, прикрывая лицо; правая рука с клинком пошла ниже, к краю синего поля. Теперь мужчина стоял почти напротив ворот. Между ним и перекошенной створкой оставалась свободная полоса асфальта, и Мишель ударил туда — широким, плотным импульсом, вложив в него всё раздражение, которое до этой секунды приходилось удерживать вместе с болью.

Мужчину отбросило назад.

Он успел подставить предплечье, но это почти ничего не изменило. Ботинки заскребли по покрытию; одна нога зацепилась за неровность, заставив его развернуться, и правое плечо с глухим стуком ударилось о край ворот. Створка дёрнулась на петлях. Мужчина резко выдохнул сквозь прорези маски и на мгновение опустил руку с клинком. Мишель видел, как напряглась открытая шея, как под тяжёлым ботинком поехала крошка, когда противник попытался вернуть опору.

— Ха… Неплохо! — выдохнул мужчина.

Мишель немедленно потянулся к нему силой.

Прижать к столбу. Зафиксировать корпус, затем руки. Места хватало, поверхность была прочной, а после такого удара даже этот человек должен был…

Мужчина резко ушёл в сторону.

Синее свечение только начало собираться вокруг его плеч, когда он скрылся за широким бетонным выступом у ворот. Мишель успел сдвинуть край колета, но надёжного захвата ещё не было. Последний видимый участок ткани исчез; удерживать чужое тело по одному воспоминанию о его положении он не мог. Пальцы непроизвольно сжались, и незавершённая оболочка погасла возле бетона.

— Давай, де Ревель, — донеслось из-за выступа. Голос звучал ровно; по тяжёлому дыханию было слышно, что удар о ворота ещё давал о себе знать. — Покажи, что ещё можешь.

Мишель опустил взгляд на свободную полосу между выступом и серединой проезда. Под правым сапогом уплотнилось синее поле, приподняло его над асфальтом; он перенёс на него вес и оттолкнулся, направляя себя вперёд и в сторону. Полы мундира потянулись за бёдрами. Следующую опору он наметил выше, собираясь обойти выступ по дуге: оттуда снова откроется чужой корпус, а до товарищей останется всего несколько шагов.

Мужчина появился из-за бетона раньше, чем Мишель успел поставить вторую ногу. Подошвы резко скребнули по покрытию; низко подавшись вперёд, он пересёк оставшееся между ними пространство и развернулся прямо под намеченной опорой. Мишель ещё двигался по диагонали, когда костяной клинок пошёл ему наперерез. Пришлось менять положение поля под ногами, одновременно поднимая защиту перед грудью. Синяя поверхность встретила лезвие слишком близко, почти у самого мундира. Мужчина сразу довернул кисть, скользнул остриём вдоль её края и шагнул следом.

Мишель убрал опору. Живот неприятно стянуло от внезапного падения; клинок прошёл перед глазами, пока он проваливался ниже замаха. Новое поле подхватило его возле земли. Колени согнулись, ушибленный бок прострелило болью, левый сапог ударился об асфальт. Мишель успел поднять защиту, но мужчина уже наступал, заставляя отступать вдоль бетонного выступа. Костяное лезвие скользнуло по полю возле лица. Мишель отвёл его наружу и попятился ещё на шаг, ощутив, как край полупелерины задел стену.

Противник сразу ударил другой рукой. На сжатых костяшках белела плотная корка кости; кулак шёл коротко, почти без замаха. Мишель увидел движение плеча и ударил встречным полем сбоку по предплечью, одновременно оттолкнувшись от мгновенной опоры под сапогом. Его бросило вдоль стены. Рукав скользнул по бетону, а кулак врезался туда, где только что находилось плечо.

Треск раздался совсем близко. Из-под костяных наростов брызнули серые осколки, застучали по воротнику и визору. В стене осталось рваное углубление; от него через старое покрытие разбежались трещины. Мишель успел увидеть обнажившийся бетон и уже отводил взгляд обратно к противнику.

— Куда собрался?

Мужчина отнял кулак от стены и снова рванулся к нему. Мишель встретил его коротким импульсом в грудь. Ботинки заскребли по асфальту; противника отнесло назад, заставив широко поставить ногу. Этого хватило, чтобы самому выпрямиться и отойти от бетона. Мишель держал ладонь перед собой, следя за обеими руками. По краю левой перчатки ещё осыпалась каменная крошка.

Подниматься ещё раз он не стал. На земле можно было сразу отступить, повернуться, упереться ногой; наверху приходилось готовить себе каждый следующий шаг, а этот человек уже успевал оказаться там, куда Мишель только собирался переместиться. Он стиснул зубы и поднял ладонь выше. Мужчина прикрыл грудь накладкой, но правое плечо по-прежнему держал чуть ниже левого. Когда пришлось отвести руку с клинком, возле глаза над маской собрались мелкие складки. Удар о ворота всё-таки давал о себе знать.

Мишель скользнул взглядом к металлической секции ограждения, которую сам поставил здесь перед появлением злодеев. Нижний край оторвался от асфальта со скрежетом. Мужчина снял вес с передней ноги и развернулся боком; рама пронеслась перед его грудью и ударила краем по поднятой накладке. Его качнуло. Он отступил, пропуская металл мимо себя, но сразу двинулся следом, пока Мишель разворачивал секцию для второго удара.

Мишель опустил её на ребро между ними. Клинок прошёл над верхней перекладиной; юноша уже смещался вдоль рамы и коротким боковым толчком ударил противника по бедру. Мужчина споткнулся, задел металл коленом и опёрся на него левой ладонью. Синее свечение сомкнулось вокруг этого запястья.

Он удержал его.

Противник дёрнул рукой и остался на месте. Рама скрипнула под перенесённым на неё весом. Мишель начал тянуть запястье вниз, заставляя мужчину наклониться. Клинок на свободной руке укоротился. Его конец загнулся внутрь, превращаясь в костяной крюк. Мужчина перебросил руку через верхнюю перекладину и зацепил рукав Мишеля чуть выше локтя.

Он рванул на себя. Мишеля потянуло грудью к раме; крюк уже скользил по ткани к плечу. Мишель попытался удержать чужое запястье и одновременно отвести зацеп, но свечение вокруг руки противника дрогнуло. Пришлось отпустить захват и коротким толчком отбить крюк от рукава. Ткань затрещала. Мужчина отступил за край рамы, освобождая себе место; костяной изгиб на его предплечье распрямился в короткий клинок и сразу пошёл над перекладиной. Мишель встретил удар полем, затем с силой толкнул ограждение на противника. Тому пришлось прыгнуть в сторону. Металл ударился о бетон, оставив на нём светлую царапину.

Мишель тяжело втянул воздух. Бок болел при каждом вдохе.

Удержать его было возможно. Он только что это сделал. Но стоило выбрать цель, повернуть голову, начать движение — и мужчина уже менял положение. Замечал скрежет поднимаемой рамы раньше, чем она успевала разогнаться; отступал из-под толчка, когда Мишель ещё только разворачивал ладонь; приближался именно тогда, когда тяжёлый предмет приходилось возвращать обратно. Даже после удара о ворота он не дал себе ни секунды, за которую можно было бы спокойно закончить захват.

Под кожаным колетом что-то сдвинулось.

Мишель заметил светлую полоску возле груди, затем вторую, выше. Разрезы в одежде постепенно раскрывались, выпуская наружу костные пластины. Они нарастали отдельными участками, перекрывая друг друга у рёбер и ключицы. Правое плечо, которым мужчина ударился о ворота, уже прикрывала широкая неровная чашка; по её краю проступал ещё один свежий слой.

При следующем повороте противник едва заметно поморщился. Боль никуда не делась, но теперь поверх ушибленного места росла защита.

— Дар у тебя хороший, — произнёс мужчина, осторожно поворачивая ушибленное плечо под новой пластиной. — Прометей для таких и хотел свободы. Сам решаешь, кого ударить. Ни у кого разрешения не спрашиваешь.

— На связанных?

Мужчина поднял накладку перед грудью. Короткий клинок оставался направлен в сторону Мишеля.

— На ком понадобится.

Мишель опустил взгляд к его ногам.

— В ноги теперь? — спросил мужчина, переставляя передний ботинок. — Давай.

***

Сецуна пропустила очередную шайбу между грудью и отделившимся плечом. Движение получилось почти привычным: разойтись, дать снаряду пройти, вернуть части на место. Она уже направляла кисть вперёд, собираясь зайти человеку в очках сбоку, когда за спиной звякнул бетон.

Шайба вернулась на высоте лица.

Сецуна резко увела голову в сторону. Металлический край мелькнул возле щеки, и она почувствовала короткое движение воздуха у кожи. Отделившееся плечо пришлось отвести ещё дальше, чтобы не столкнуть с ним голову; кисть, уже летевшая к противнику, зависла посреди прохода.

— Я в тебя и не целился, — сказал мужчина, доставая следующую шайбу. — В стену целился.

Он бросил снова.

Теперь он целился туда, где оставалась верхняя часть её туловища. Сецуна разорвала и её, пропуская снаряд между крупными фрагментами, но собрать плечи обратно уже не смогла: новая шайба ударила в стену и пересекла промежуток между ними.

Она отступила отдельными частями, растягиваясь вдоль проезда.

Мужчина в очках не пытался поспевать за всем сразу. Его голова едва двигалась. Он смотрел на лицо, затем на кисть, которую Сецуна подводила к его поясу, после — на участок возле груди, куда возвращались остальные части. Один бросок заставлял разойтись, следующий приходил в то место, где она собиралась соединиться.

— Разлетайся сколько хочешь. Возвращаться всё равно придётся.

Сецуна стиснула зубы.

Всякий раз, когда ей приходилось менять положение головы, терялось мгновение, за которое можно было добраться до него. Он пользовался этим без спешки. Доставал новую шайбу, чуть менял угол руки, выпускал её — и снова смотрел на лицо.

Она отправила левую кисть низом, вдоль асфальта, а правую подняла выше его плеча. Ступня пошла с противоположной стороны, целясь в бедро. Сецуна сама двинулась прямо на него, сокращая расстояние и оставляя голову за крупным фрагментом собственного туловища.

Мужчина отступил к стене.

За два коротких шага он убрал из её распоряжения пространство у себя за спиной. Правая кисть уже не могла обойти плечо: пришлось менять траекторию, проходить ближе к груди. Мужчина встретил её коротким ударом предплечья, однако Сецуна успела зацепить пальцами выступающую застёжку на нагрудной стропе. Он дёрнулся назад, она потянула в другую сторону. Пластик сухо щёлкнул. Небольшой чёрный корпус отлетел вместе с обрывком крепления, ударился о стену и скользнул под нижний край отставшей панели фасада. В узкой щели ещё мелькнул ремешок, затем исчез и он.

Мужчина коротко посмотрел вниз. Сецуна уже подводила левую кисть к его поясу; ему пришлось прижать локоть к боку, сбивая чужие пальцы. Ступня ударила его в наружную сторону бедра и заставила сместиться вдоль стены. Добить движение не получилось, но до упавшего устройства он больше не потянулся. Чтобы достать его из-под панели, пришлось бы опуститься на колени и освободить щель, а Сецуна снова направляла руку к ячейкам на поясе.

Новая шайба уже была у него между пальцами.

Сецуна резко пошла на сборку, собираясь приземлиться перед ним и ударить всем телом. Он выпустил снаряд прежде, чем ступня успела соединиться с голенью.

Металл задел отдельный сегмент ноги.

Боль пришла сразу, острая и совершенно обычная. Повреждённую часть отбросило в сторону; Сецуна удержала её, торопливо вернула к остальным и опустилась на асфальт. Нога подломилась. Она успела перенести вес на другую, но следующий шаг всё равно вышел неровным, с неприятной тянущей болью вдоль голени.

Соединение ничего не исправило.

На костюме темнела узкая прорезь. В ней проступила кровь; ушибленная голень отозвалась болью, когда Сецуна поставила ногу.

Шайба щёлкнула о стену. Сецуна снова разделилась, оставив повреждённую часть ноги ближе к себе, и подняла голову над пролетевшим снарядом. Металл ударился в противоположный фасад, звякнул о выступающую кромку навеса — и вернулся сверху. Она едва успела отвести лицо. Шайба прошла между щекой и отделившимся плечом, ударилась об асфальт и проскочила возле ботинка мужчины. Тот убрал ногу заранее, ещё до последнего отскока.

Сецуна задержала взгляд на освободившемся месте. Он даже не посмотрел вниз. Уже доставал следующий снаряд, следя за тем, как она стягивает к себе разбросанные части. Шайба ушла ему за спину именно там, где он оставил проход; новая полетела к стене справа от неё. Сецуна привычно отвела голову влево и заметила, что мужчина уже смотрит туда. Следующий бросок пришёл в промежуток, куда она собиралась уйти.

Пришлось резко опуститься. Серебристый край прошёл над макушкой, стукнулся о бетон и снова мелькнул сбоку. Сецуна отвела плечо, пропуская его дальше. Мужчина знал, куда вернётся каждая шайба после всех этих столкновений. Пока она следила за одной, он успевал отправить другую туда, где оставалось свободное место для уклонения.

В следующий раз Сецуна показала движение влево, но сразу после броска увела голову вниз, почти к самому асфальту. Шайба пересекла оставленное пространство. Мужчина потянулся к поясу, и её кисть метнулась наперерез, накрыв ячейку прежде, чем до неё добрались его пальцы. Он прижал локоть к боку, сбивая чужую руку, и неожиданно присел. Сецуна направила вторую кисть к очкам — и увидела в его ладони угловатый обломок бетона.

Камень ударился о стену возле колена и выскочил прямо под возвращавшиеся пальцы. Она отдёрнула кисть; мелкая крошка брызнула по перчатке. Мужчина уже выпрямлялся, снова прикрыв локтем пояс.

— Пальцы береги.

Сецуна стиснула зубы и отвела руки дальше. Под его ногами хватало и камней, и осколков отделки. До пояса она добралась, но остановить броски этим не удалось. Нужно было поймать саму руку — в то короткое мгновение, когда снаряд уже выпущен, а новый ещё не поднят. Подступиться одной становилось всё труднее: очередной отскок снова заставил убрать голову, а повреждённую ногу приходилось держать позади остальных частей.

***

Оджиро встретил очередное сближение коротким ударом хвоста, целясь в корпус. Коренастый свёл предплечья перед грудью. Хвост тяжело лёг поперёк жёлтых накладок; мужчина немного подался назад, согнул колени, принимая удар, и почти сразу выбросил правую руку.

Оджиро начал уходить с линии ещё по движению плеча.

Кулак прошёл мимо лица, но предплечье задело его выше груди. Скользящего попадания оказалось достаточно, чтобы развернуть корпус. Оджиро отступил, подхватил себя хвостом и едва не поставил раненую руку на землю. Вовремя удержался. Боль от резкого движения прошла от повязки до плеча.

Для такого короткого замаха удар был слишком тяжёлым.

— Сильнее, хвостатый, — сказал коренастый, снова поднимая защищённые предплечья. — Мне пока возвращать нечего.

Он стоял достаточно близко, чтобы Оджиро видел потёртости на накладках, и явно ждал следующего удара.

Оджиро не стал встречать его сразу. Показал удар здоровой рукой в голову, заставил поднять локоть и развернул бёдра, посылая хвост ниже. На этот раз мужчина не успел подставить предплечье. Удар пришёлся прямо под рёбра, в открытый бок; жилет смялся, подошва скользнула по асфальту. Оджиро уже смещался следом, собираясь развить удачное попадание, когда коренастый выбросил руку.

Ответ оказался таким же тяжёлым, как после удара в накладки.

Оджиро резко подался назад. Кулак прошёл возле подбородка, заставив почувствовать движение воздуха у лица. Следующий удар мужчина нанёс другой рукой, и от него удалось уйти обычным поворотом корпуса: прежнего резкого ускорения уже не было. Оджиро отступил ещё на полшага, держа хвост между собой и противником.

— Да куда хочешь бей, — сказал коренастый, заметив его взгляд на собственном боку.

Оджиро медленно выдохнул. Сначала предплечья, теперь чистое попадание под рёбра — и оба раза сразу следовал усиленный ответ. Мужчина охотно оставался на расстоянии удара, подставлялся, почти приглашал вложиться сильнее. Зато после первого тяжёлого выпада двигался уже иначе. Оджиро отвёл хвост, сохраняя в памяти короткую паузу между двумя последними ударами.

Следующий замах он оборвал прежде, чем коснулся противника. Коренастый подался навстречу, и Оджиро скользнул сбоку, здоровой рукой ухватив жилет у плеча. Хвост опустился к передней ноге, обогнул её у щиколотки и потянул пятку в сторону. Мужчина качнулся и попытался переставить стопу, но Оджиро уже удерживал её, продолжая тянуть без удара.

Раненой рукой он поймал ближайшее запястье и повёл его по диагонали вниз. Коренастый тяжело наклонился. Пришлось бороться с его весом и силой, однако плечо поддавалось, а убрать ногу из зацепа тот не успевал. Оджиро сместил собственную опору, заводя его ещё дальше, и почувствовал, как противник начал заваливаться.

Оставалось довернуть.

Он усилил тягу повреждённой рукой.

Боль словно раскрыла предплечье изнутри. Пальцы ослабли прежде, чем Оджиро успел заставить себя удержать захват. Мужчина немедленно повернул кисть, вырывая её, и дёрнул свободную руку к груди. Плечо вышло из заданного направления. Нога, которую Оджиро почти убрал из-под него, тяжело встала на асфальт.

Бросок сорвался.

Оджиро попытался сохранить захват жилета, но противник уже навалился на него, прижимая раненую руку между телами. Пришлось отпустить ткань и отступить, иначе локоть оказался бы вывернут под чужим весом. Хвост упёрся в землю, помогая разорвать расстояние. Мужчина ударил вслед — обычным коротким ударом, без прежнего резкого ускорения, — и Оджиро успел принять его на плечо, уходя в сторону.

Под повязкой стало тепло.

— Другой рукой попробуй, — бросил коренастый, заметив, как Оджиро бережёт предплечье. — Эта у тебя уже не держит.

Оджиро не посмотрел вниз. Мужчина и так заметил достаточно: взгляд опустился к повязке, затем он переставил ногу, снова заходя с этой стороны.

Оджиро поднял здоровую ладонь выше, а хвост отвёл так, чтобы прикрывать повреждённое предплечье.

Попадания только давали противнику силу для ответа. Зато зацеп сработал: Оджиро почти уложил его, удерживая ногу и постепенно выводя корпус из равновесия. Не хватило захвата. Он осторожно согнул пальцы под промокавшей повязкой и снова почувствовал боль. Одной здоровой рукой одновременно удержать плечо и не дать мужчине вывернуться было слишком трудно.

Коренастый пошёл вперёд, заставляя его отступить ещё на шаг.

***

Ибара успела переплести перед собой толстый пучок лоз как раз к следующему залпу. Три чёрные струи ударили почти одновременно: одна выше, две ниже, ближе к животу. Побеги вздрогнули. На внешних стеблях остались сбитые шипы и неглубокие борозды, но плотное переплетение выдержало. Сажа рассыпалась по нему, забилась в промежутки и потянулась к лицу. Ибара задержала дыхание, отодвигая заслон немного дальше.

Женщина стреляла коротко, вытягивая то один палец, то сразу несколько. Пока Ибара перестраивала защиту, она успела направить очередной выброс в ещё не закрывшийся просвет. Сгусток ударил по открытому предплечью. Кожу ободрало резкой болью; по светлой ткани рассыпалось чёрное. Ибара прижала руку к себе и пустила две лозы по асфальту, заводя их к ногам противницы.

Та переступила через первую, во вторую выстрелила почти сверху. Тонкий конец отбросило в сторону. Ибара направила следом более толстый побег, заставив женщину отойти, но новый залп пришёлся в защиту на уровне лица. Чёрная пыль прошла между стеблями. Воздуха уже не хватало; Ибара невольно вдохнула и закашлялась, прикрывая рот ладонью. Глаза заслезились. За зелёным переплетением светлая куртка превратилась в расплывчатое пятно.

Из-под нижнего края защиты появилась рука с ножом.

Лоза подхватила запястье снизу и отвела лезвие от груди. Ибара сразу направила второй побег поверх предплечья, собираясь завершить обмотку, но возле лица уже оказались пальцы свободной руки. Пришлось поднять плотный пучок почти к самым глазам. Выстрел разбился об него с глухим хлопком; сажа ударила в щёки, заставив отвернуться.

Женщина рванула ножевую руку обратно прежде, чем вторая петля успела сомкнуться. Лоза скользнула по рукаву. Ибара попыталась поймать запястье снова, но из-за заслона уже показался движущийся к её лицу клинок. Она вскинула предплечье, сбивая чужую руку наружу, и почувствовала, как лезвие скользнуло по коже.

Толстый жгут ударил противницу в корпус и оттолкнул на несколько шагов. Женщина споткнулась, поймала равновесие и сразу подняла пальцы. Ибара закрылась раньше выстрела. Лозы приняли сгусток сажи; на этот раз она держала их дальше от лица.

Кровь тёплой дорожкой стекала к кисти. Ибара прижала ладонь к порезу и на мгновение стиснула зубы.

— Господи, дай мне сил, — выдохнула она.

Следующий вдох оборвался кашлем. Ибара моргнула, стараясь снова различить чужие руки, и выдвинула вперёд два толстых пучка. Они пошли по сторонам от защитного переплетения, заставляя женщину останавливаться и менять направление. Один жгут прижал её к стене настолько близко, что пришлось резко пригнуться под проходившими возле плеча побегами.

Выстрелы продолжались. Попадания сбивали тонкие концы, но толстые лозы женщина теперь обходила, стараясь не дать им сомкнуться вокруг себя. Чёрные пятна расплывались по зелёной поверхности. Пыль висела между ними, и всякий раз, когда Ибара теряла из виду пальцы с колпачками, ей приходилось плотнее закрывать лицо.

Возле стены застонали.

Один из связанных пытался приподняться на локтях. Отделённые от волос Ибары лозы туго охватывали его запястья и ноги, мешая отползти от сажи. Он кашлял, отворачивая лицо. Рядом лежал серокожий с повреждённой ногой; тот прижимался к стене и следил за рукой женщины в респираторе.

— Не поднимайтесь, — крикнула Ибара. — Я оттащу вас.

Два свободных побега скользнули от её плеч по асфальту и легли под корпус ближайшего пленника. Она немного приподняла его, стараясь не зацепить повреждённую руку, и потянула ближе к остальным. Одновременно сама сместилась в сторону, уводя линию выстрелов от лежавших людей.

Женщина проследила за движением. Ибара увидела, как повернулась её голова, и направила толстый жгут сбоку, вдоль стены. Тот обхватил локоть ножевой руки, прижал её к рёбрам. Противница резко дёрнулась. Лозы натянулись и удержали; короткое лезвие осталось снаружи, опущенное к земле. Следующий побег уже заходил к её ногам.

Женщина прижала свободные пальцы к обмотке и выстрелила. Сажа брызнула по собственной куртке. На ближайшем стебле содрало верхний слой, но захват не ослаб. Ибара потянула руку ниже, заставляя противницу наклониться.

— Положите нож.

Вместо ответа женщина повернула свободную кисть к пленным.

Ибара заметила это движение уже вместе с чёрным выбросом. Ближайший жгут сорвался с захваченной руки и лёг поперёк струи, закрывая лицо лежавшего человека. Сажа рассыпалась над ним. Женщина немедленно выдернула освободившийся локоть и отступила через ещё не сомкнувшуюся петлю у ног. Нож снова поднялся перед грудью.

Ибара выдвинула заслон между ней и пленными. Следующий выстрел пришёлся уже в её собственную защиту; пришлось отступить, возвращая лозы выше. За плечами оказался бетон. Женщина остановилась напротив, переводя руку с колпачками от неё к людям возле стены.

— И этих бережёшь? — спросила она из-за респиратора.

— И их, — ответила Ибара. — Мне велено любить и врагов.

Она осторожно опустила пленника рядом с остальными, вывела побеги из-под его спины и подняла перед лежавшими ещё одно плотное переплетение.

— Тогда смотри в оба.

За зелёной стеной мелькнуло синее свечение. Со стороны ворот загремел металл; где-то совсем близко тяжело выдохнул Оджиро. Ибара немного развела лозы возле виска и повернула голову, пытаясь сама заглянуть в проезд. Одновременно пустила свободный побег вдоль стены, к товарищам.

Женщина шагнула к открывшемуся промежутку, поднимая нож. Ибара сразу вернула побег и встретила её толстым жгутом, заставив остановиться. Пальцы с колпачками снова повернулись к пленным. Пришлось расширить заслон с той стороны и закрыть просвет возле лица.

Ибара плотнее прижала ладонь к порезу. Под пальцами было мокро; сажа липла к губам, за спиной продолжали кашлять. Она удерживала женщину на расстоянии, следя за обеими руками, и пыталась расслышать за выстрелами голоса товарищей.

***

Пока товарищи сдерживали остальных, мужчина в костяной маске ещё дважды сокращал расстояние. Мишель отводил клинок короткими толчками и отступал, не позволяя снова схватить себя у стены. Секция ограждения осталась лежать возле бетона. От каждого движения отзывался ушибленный бок; времени на полный захват так и не появилось. Мишель поднял руки и сосредоточился на корпусе противника, стараясь больше не переводить взгляд с клинка на накладку и обратно.

Мужчина сорвался вперёд, сразу сокращая расстояние до удара. Клинок пошёл сверху. Мишель отступил, дав острию пройти перед лицом, и удержал взгляд на чужом корпусе. Противник уже переносил вес на переднюю ногу: правое плечо опускалось вслед за лезвием, левая рука с широкой накладкой двигалась к груди Мишеля. За коротким ударом он подавался всем телом, стремясь закончить сближение прежде, чем перед ним возникнет очередное поле.

В этот момент Мишель захватил его целиком.

Синее свечение охватило фигуру от плеч до ботинок. Мужчина попытался довернуть корпус, но движение оборвалось. Костяные зацепы под подошвами скребнули по асфальту, вырвав из него крошку; затем ботинки оторвались от земли. Между ними и покрытием осталось всего полметра, однако опереться было уже не на что.

Мужчина напрягся. Мишель видел, как под кожаным колетом сдвинулись мышцы спины, как костяной клинок качнулся в попытке развернуть руку. Оболочка удержала его на месте. Он не сумел ни шагнуть, ни подтянуть ноги к опоре.

Мишель медленно выдохнул. Пальцы дрожали от усилия, но захват оставался ровным. Он начал поворачивать противника спиной к стене. Ещё немного — и можно будет прижать его к бетону, зафиксировать руки, оставить там до прихода преподавателей.

Впервые за всё столкновение мужчина посмотрел на него без вызова.

— Рикошет! — коротко позвал он.

У стены справа от головы Мишеля звякнул металл.

Он пригнулся, продолжая удерживать захват. Шайба ударилась о бетон на высоте уха и пронеслась мимо воротника. Мишель успел увидеть только серебристую черту; визор выделил её уже после первого отскока. Поднятая рука дёрнулась, оболочка вокруг пленника пошла неровной волной, но ботинки ещё оставались в воздухе.

— Не отпущу, — процедил Мишель.

Следующая шайба ударила в край навеса и пошла к нему сверху, с другой стороны.

Мишель вскинул поле над головой. Оно встретило металл и отвело его в стену, однако давление вокруг подвешенного тела ослабло. Мужчина сразу опустился ниже. Сначала асфальта коснулся один ботинок, затем второй; он согнул колени, принимая вес, и резко сместился из положения, в котором Мишель собирался прижать его к стене.

Мишель снова потянулся к нему, но перед лицом уже мелькнула третья шайба. Пришлось закрыться.

Мужчина в костяной маске отступил за створку ворот и проверил опору, несколько раз переступив с ноги на ногу. Левую руку он держал впереди. Мишель различал свежие пластины у него на груди и правом плече, видел движение каждой — и знал, что поднял бы его снова, если бы получил несколько спокойных секунд.

Возле ворот раздался резкий возглас Сецуны.

— Я ещё здесь!

Рикошет повернул голову к ней слишком поздно. Пока он бросал шайбы в Мишеля, Сецуна, прихрамывая, добралась до него вдоль стены. Последние шаги она преодолела на здоровой ноге, пустив вперёд отделившуюся кисть. Та ударила по янтарным очкам, сбив их набок. Сецуна налетела следом и толкнула мужчину в плечо.

Он вынужден был отступить от стены и закрыть лицо свободной рукой. Шайба, уже зажатая между пальцами другой, так и осталась у него в ладони. Сецуна попыталась ухватить её запястье, но Рикошет вырвался, отойдя ещё на шаг. Теперь за спиной у него был открытый проезд, а повреждённые очки держались на одной дужке.

— Вижу, — сухо сказал он, поправляя их.

— Поздно заметил, — ответила Сецуна. Она поставила больную ногу осторожно, без полного веса, и снова разделила кисти.

Мишель воспользовался паузой, чтобы выровнять дыхание. В висках стучало сильнее. Мужчина у ворот не бросался обратно — после захвата он держался чуть дальше, чем прежде, и всякий раз оказывался рядом с выступом или створкой, за которыми можно было укрыться. Он понял, что произошло. Следующего подъёма тот ждать не собирался.

Из-за лоз донёсся кашель Ибары.

Мишель посмотрел в её сторону. Сквозь зелёные побеги пробивались короткие чёрные выбросы. Девушка стояла у стены, закрывая собой связанных людей; одну руку прижимала к предплечью. Женщина в светлой куртке двигалась перед ней, то поднимая пальцы, то опуская руку с ножом.

— Смотри на меня, де Ревель. Не на них.

Мишель повернул голову.

Костяная накладка уже шла ему в открытый бок. Мишель успел подставить встречное поле, но мужчина врезался в него, продолжая сближение; белёсый край остановился совсем возле рёбер. Под сапогом Мишеля вспыхнула узкая полоса синего света. Он оттолкнулся от неё назад, выскользнув из-под удара прежде, чем чужое предплечье продавило защиту ещё глубже. Подошвы скользнули по асфальту. За глазами болезненно сдавило, однако ноги держали, и ладонь он успел поднять снова. Мужчина уже занял освободившееся место, довернув корпус вслед за его отступлением.

Мишель поднял ладонь для широкого импульса — и увидел за его плечом хвост Оджиро.

Тот боролся возле ворот с коренастым нападавшим. Мужчина в костяной маске сместился как раз на линию между ними и Мишелем. Если толкнуть его с прежней силой, обоих отбросит туда, где Оджиро пытался удержать противника подальше от раненой руки.

— Давай ещё раз, — негромко предложил человек в маске. — Как у ворот.

Он чуть сместился, продолжая заслонять собой Оджиро, и приподнял подбородок, подставляя Мишелю грудь.

— Хвостатый крепкий. Может, даже выживет. Хотя не уверен.

Мишель сжал пальцы и направил короткий толчок в сторону клинка. Руку противника резко отвело наружу. Тот повернулся вслед за ней, переставил заднюю ногу и тут же атаковал с другого угла, выбросив вперёд костяную накладку. Мишель успел встретить её полем возле самого плеча. От соприкосновения по синей поверхности прошла рябь; он усилил давление и отжал предплечье, заставив мужчину отступить.

Тот остановился всего на шаг дальше. Мишель видел, как он возвращает руку, как подбирает ногу для следующего рывка, и уже готовил новый толчок. За чужим плечом снова мелькнул Оджиро. Пришлось сузить воздействие, сместить его выше и ещё раз проверить направление. Мужчина двигался быстрее, чем удавалось закончить все эти поправки; Мишель всё чаще встречал удар уже совсем близко к телу.

У края визора мигнуло предупреждение о росте нервной нагрузки.

Мишель увидел его не сразу. Сперва заметил лёгкую дрожь собственных пальцев: поле перед ними колебалось, хотя он ещё не успел задать ему форму. Затем строка на визоре стала отчётливой. Данные с костюма показывали участившийся пульс и напряжение, которое продолжало расти. Он моргнул, убирая с глаз проступившие светлые пятна.

Мужчина заметил паузу и шагнул ближе. Мишель заставил поле собраться. На этот раз оно возникло вовремя, но давление за глазами усилилось.

За спиной противника вновь показалась Ибара. Женщина в респираторе сблизилась с ней под прикрытием чёрного выброса; зелёные лозы закрывали девушке лицо. Мишель увидел между ними узкий просвет и руку с ножом, выходившую в просвет между лозами.

Он отвёл эту руку психокинезом.

Запястье женщины резко ушло в сторону. Нож застрял остриём среди лоз, а Ибара успела отступить и протянуть между ними новый толстый пучок. Мишель отпустил запястье, едва убедился, что лезвие больше не направлено на неё.

Этого мгновения хватило.

Костяная накладка ударила Мишеля в корпус. Он успел развернуть встречное поле; оно сдержало часть движения, но мужчина продолжал давить всем телом, и тяжёлый край всё-таки дошёл до мундира. Удар пришёлся рядом с прежним ушибом. Мишель согнулся, отступил и спиной ощутил стену.

Противник схватил его за ворот.

Мишель поднял голову, пытаясь снова охватить его целиком, но тот уже разворачивал его боком к бетону. Одна рука держала ткань мундира, другая костяной пластиной прижимала плечо. Лицо оказалось слишком близко к стене. Мишель видел серые неровности покрытия, край собственного воротника и часть чужого предплечья; остальное скрывалось за спиной.

На ладони вспыхнуло синее свечение.

Мужчина с силой дёрнул его за одежду, меняя положение прежде, чем давление успело лечь на предплечье. Мишель снова нашёл взглядом костяную накладку и отжал её от плеча на несколько сантиметров. Из верхнего края кости начал выступать короткий острый шип. Мужчина повернул предплечье, подводя его к открытой шее Мишеля.

Мишель отвёл остриё полем. Шип распорол воротник, но до кожи не достал. Пока юноша удерживал его в стороне, противник переставил ногу и перехватил мундир ближе к горлу. Острие ушло обратно в толщину кости; широкий край накладки снова прижал плечо к стене.

Причуда продолжала работать. Мишель чувствовал силу в ладони и видел, как отзывается на неё кость. Он не мог удержать цель в удобном положении: мужчина всё время смещал руку, поворачивал его корпус и закрывал собой проход, в который Мишель пытался заглянуть.

Мужчина поддел его сапог своим ботинком и сдвинул стопу в сторону. Мишель просел на согнувшейся ноге; рука на вороте тут же рванула вверх, заставляя вытянуться вслед за ней. Ткань впилась под челюсть. Он вцепился в чужое запястье, пытаясь сорвать хват, но противник только сильнее прижал его плечо к бетону.

— Ровнее стой. Ты же де Ревель.

Мишель нащупал подошвой асфальт и вернул под себя ногу. Приходилось держать голову под неудобным углом, чтобы ворот не давил на горло. Костяная маска оставалась совсем рядом.

— Убери руку, — выговорил он.

— Сам убери.

Мишель потянул запястье в сторону. Чужие пальцы ещё глубже забрали ткань; мужчина коротко дёрнул его к себе и снова придавил плечом к стене, обрывая попытку повернуться.

— Живым — не значит целым, — сказал он возле самого уха.

Мишель замер на одно короткое мгновение.

До сих пор приказ взять его живым оставался странной оговоркой посреди боя, в котором остальным разрешили умереть. Теперь он представил, как этот человек уносит его через ворота. Ибара остаётся у стены, Оджиро — с повреждённой рукой, Сецуна не может наступить на ногу. Сам он ещё дышит, но руку уже нельзя поднять, а за воротник его держат так же крепко, как сейчас. Никто из преподавателей не знает, куда их разбросало.

«Libera nos a malo» (лат. «Избавь нас от зла»). Окончание знакомой с детства молитвы всплыло само собой.

Мужчина усилил нажим. Костяная пластина снова приблизилась к плечу. Мишель заставил себя смотреть на её край. Он всё ещё видел эту часть противника и мог приложить к ней силу.

Мишель потянул костяную накладку в сторону. Между ней и плечом снова появился узкий промежуток, но мужчина немедленно довернул предплечье, упираясь другим краем. Ворот мундира натянулся поперёк горла. Мишель попытался повернуться вместе с ним, хотя бы увидеть грудь и вторую руку, однако противник прижал его крепче.

Возле лица мужчины мелькнула чужая ладонь.

Кисть Сецуны ударила по краю маски, скользнула выше и потянулась к открытому глазу. Мужчина резко отвернул голову. Костяная накладка приподнялась, закрывая висок, и давление на плечо ослабло.

Почти одновременно его переднюю ногу обвила лоза.

Она натянулась низко над асфальтом, потянула щиколотку в сторону. Мужчина переставил другой ботинок, возвращая опору, но для этого ему пришлось чуть развернуть корпус и ослабить хват на вороте. Мишель наконец увидел колет, край нагрудной пластины, открытый участок руки. Ладонь Сецуны уже отлетала обратно.

Он ударил.

Широкое поле развернулось между ними и толкнуло противника в проезд. Ворот болезненно дёрнул шею; одна из застёжек лопнула, прежде чем чужие пальцы разжались. Мужчину отбросило от стены. Лоза соскользнула с ботинка, он оступился, зацепил пяткой обломок и только после нескольких тяжёлых шагов сумел остановиться.

Мишель остался стоять.

На мгновение ему показалось, что стена продолжает давить в спину, хотя впереди уже было свободно. Затем изображение расплылось. Фигура в костяной маске двоилась, край ворот уходил в сторону; Мишель моргнул, но лучше не стало. К горлу подступила тошнота. Он прижал ладонь к бетону, чувствуя под перчаткой твёрдую шероховатую поверхность, и попытался определить, далеко ли противник.

Три шага. Возможно, пять.

Он не был уверен.

Предупреждение нейромониторинга снова вспыхнуло у края визора. Теперь рядом с ним появилась строка об опасности перегрузки. Мишель видел буквы достаточно отчётливо, чтобы прочитать, однако стоило перевести взгляд дальше, и расстояния опять становились ненадёжными.

Мужчина пока не приближался. Он сдёргивал со щиколотки оставшуюся петлю лозы, придерживаясь рукой за край ворот. Мишель сосредоточился на этом движении. Ботинок. Асфальт под ним. Плечо возле створки. Постепенно предметы перестали смещаться относительно друг друга.

Слева вскрикнула Сецуна.

Мишель повернул голову и увидел, как её разрозненные части уходят за бетонный выступ. Возвращавшаяся от него кисть нырнула следом. Рикошет снова занял пространство перед укрытием; пока Сецуна помогала Мишелю, он успел достать новые шайбы и оттеснить её от стены. Одна из частей предплечья двигалась неровно. Соединив её с локтем, Сецуна прижала руку к себе.

Ибара тоже отступила. На её плече расплывалось чёрное пятно, а женщина в респираторе уже поднимала пальцы для следующего выстрела. Лоза, только что державшая чужую ногу, торопливо возвращалась в защиту.

Мишель выпрямился, отняв ладонь от стены.

Они получили эти попадания, пока вытаскивали его. Сецуне пришлось оставить своего противника; Ибара убрала часть лоз из-под выстрелов. Мишель видел, как девушка бережёт порезанную руку, как Токаге, прежде чем снова разделиться, осторожно проверяет движение пальцев. Ещё недавно он оценивал их состояние и решал, кому требуется прикрытие. Теперь обе пострадали, потому что он не сумел освободиться сам.

— Девчонок поблагодари, — произнёс мужчина.

Мишель снова посмотрел на него. Тот уже выпрямился возле ворот и возвращал накладку к груди.

— Без них ты бы сейчас шёл со мной.

— Без твоего стрелка ты бы ещё висел, — выдохнул Мишель.

Мужчина коротко хмыкнул.

— Он-то успел и не потерял. А ты посмотри, что с твоими.

Мишель знал, что ему ответить. Но слева опять звякнула шайба, и он повернулся туда раньше, чем успел открыть рот.

— Токаге, рука?.. — начал он.

— Двигается! — ответила она из-за выступа. По голосу было слышно, что движение причиняло боль. — Он твоего прикрывает! Как только ты его поднимаешь — сразу бросает в тебя!

Шайба ударила в бетон. Сецуна убрала голову, оставив снаружи только небольшой фрагмент лица с глазом.

Мишель посмотрел на Рикошета. Тот действительно следил сразу за двумя направлениями: за укрытием Сецуны и за человеком в костяной маске. При этом сам мужчина не тратил времени на проверку, свободен ли стрелок. Он просто позвал — и помощь пришла.

Справа послышался тяжёлый выдох Оджиро.

— Не бейте его! — крикнул Оджиро, отступая от коренастого. — Он удары копит! Связать его надо!

Мишель посмотрел на противника Оджиро, затем на лозы Ибары. Между товарищами оставалось несколько шагов, которые каждый из нападавших старался сохранить. Стоило кому-нибудь из учеников выйти из своей схватки, его немедленно теснили обратно.

У основания навеса лежала покорёженная створка. Средняя часть металлического полотна сохранилась; погнуло прежде всего края и одну из петель. Рядом с ней из асфальта выступал низкий бетонный блок.

— Оджиро, к Ибаре! — Мишель поднял ладонь. — Токаге, за створку!

Металл вздрогнул.

Первый рывок вышел неровным: загнутый угол зацепился за землю. Мишель остановил движение, приподнял край выше и потянул створку поперёк проезда. Один крупный предмет он ещё различал достаточно хорошо. Требовалось поставить его на место и отпустить.

Коренастый оказался на пути. Он поднял предплечья и встретил край жёлтыми накладками. Разогнанный металл тяжело ударил по ним, заставив мужчину согнуть ноги; створка на мгновение замедлилась. Мишель увеличил давление. Противнику пришлось убрать руки и отступить, освобождая место.

Оджиро скользнул за движущимся полотном.

Мишель поставил створку нижним ребром на асфальт. Одну сторону упёр в стену, другой край втиснул за бетонный блок. Металл прогнулся, заскрежетал и заклинился под небольшим углом. Мишель осторожно ослабил воздействие.

Створка осталась стоять.

Он отпустил её совсем. Синее свечение погасло; пучок лоз Ибары скользнул вдоль нижнего края, и за новым укрытием оказались она, часть связанных людей и Оджиро. Сецуна пересекла оставшийся открытым промежуток отдельными частями. Шайба звякнула о металл уже после того, как её голова исчезла с той стороны. Собравшись, она сразу присела на здоровую ногу.

— Отбой, держи проход! — приказал мужчина в костяной маске.

Коренастый повернулся к свободному краю створки.

Командир обогнул другой край створки и резко сблизился с Мишелем. Тот успел толкнуть его в корпус. Мужчину остановило, заставив перенести вес назад, но уже в следующий миг он сместился вдоль металла и попытался пройти у бетонного блока. Мишель отступил следом, сохраняя обзор, и сбил ему шаг новым импульсом. Клинок чиркнул по створке, оставив длинную светлую борозду.

Противник повернул голову к укрывшимся за металлом ученикам, затем снова двинулся на Мишеля. Руку с лезвием он держал низко, накладку — перед грудью. Мишель встретил его толчком раньше, чем тот успел дотянуться, и отступил вдоль стены. Позади оставалось тяжёлое полотно; за ним товарищи получили время собраться. Нужно было удержать мужчину здесь ещё немного. Мишель следил за его плечами и ботинками, поднимая поле всякий раз, когда тот пытался снова сократить расстояние.

Тот снова посмотрел на него.

На этот раз Мишель выдержал взгляд.

(Положение участников после установки укрытия)

***

Оджиро заметил, как Отбой принимал створку на предплечья. Удар был тяжёлым. После него коренастый не спешил размахивать руками: держал локти ближе к корпусу и двигался вдоль края укрытия, ожидая, когда Оджиро снова покажется.

Подкармливать его ещё одним попаданием не требовалось.

Оджиро осторожно разжал пальцы раненой руки. Под повязкой пульсировало. Захватить жилет и дотянуть противника он ею не сможет — уже проверил. Хвост и здоровая рука ещё слушались нормально.

За краем створки находилась опора навеса. На обращённой к проезду стороне темнел старый скол, от которого вверх тянулась тонкая трещина. Отбой подходил так, чтобы отрезать Оджиро путь обратно к воротам.

Оджиро чуть повернул голову к Ибаре.

— Ногу удержишь?

Та посмотрела на него сквозь редкие лозы возле лица и кивнула. Дышала ртом; на губах и подбородке лежала сажа.

— Дай подойти.

Оджиро вышел из-за створки.

Отбой сразу повернулся к нему. Оджиро показал широкий удар хвостом в корпус, заметно довернув бёдра и открывшись на мгновение со стороны здоровой руки. Мужчина подался навстречу. Локоть остался возле груди, но прикрывать бок он не спешил; другой кулак уже двигался для ответа.

— Вот так, хвостатый.

Хвост остановился, не дойдя до жилета. Оджиро убрал его вниз и скользнул в сторону, пропуская удар мимо себя. Отбой рассчитывал достать его, пока тот завершал поворот, и вложился без задержки — силы после столкновения со створкой ему хватало. Плечо рванулось вперёд, следом довернулся корпус. Оджиро уже оказался сбоку, когда мужчина понял, что перед ним осталась только опора навеса.

Кулак пришёлся в повреждённую опору.

Грохот ударил под навесом. Из старого скола вырвало кусок бетона, по плечам Оджиро посыпалась пыль. Новая трещина пошла от места попадания вверх, пересекла прежнюю и скрылась под нижним краем перекрытия. Над головой сухо хрустнуло. Несколько мелких обломков упали на створку, заставив металл задребезжать.

Отбой отдёрнул руку.

— Сейчас! — крикнул Оджиро.

Лоза обвила заднюю ногу Отбоя чуть выше ботинка. Мужчина попытался отступить, но стопа задержалась, и Оджиро зашёл сбоку, ухватив его здоровой рукой за жилет возле плеча. Хвост плотно обогнул бёдра. Отбой дёрнулся, собираясь развернуться вместе с ним, однако Ибара уже тянула пойманную ногу в сторону. Колено другой начало сгибаться под неудобно сместившимся весом.

— Не роняй! — выдохнул Оджиро. — Держи его!

Ибара протянула ещё один толстый жгут под спину мужчины. Оджиро потянул плечо вниз и на себя, одновременно сдерживая движение хвостом. Отбой попытался ударить свободной рукой; кулак прошёл возле виска, заставив пригнуться, но захват Оджиро сохранил. Они тяжело опустились сначала на колено, затем ниже. Когда чужое плечо приблизилось к асфальту, Оджиро задержал его, не дав удариться о землю.

Отбой сразу попытался перекатиться. Оджиро навалился сбоку, прижимая плечо и удерживая хвостом таз. Раненую руку пришлось оставить возле груди. Мужчина чувствовал, с какой стороны ему не хватает захвата: упёрся свободной ладонью в асфальт, напряг спину и начал поднимать себя вместе с повисшим на нём учеником.

— Руку! — Оджиро перенёс вес вперёд. — Ибара!

Лоза прошла под локтем прежде, чем тот успел полностью выпрямиться. Отбой рванулся, почти поднялся, но петля потянула руку к корпусу. Оджиро прижал его обратно, медленно возвращая плечо на землю.

Отбой снова рванулся, пытаясь приподняться, и Оджиро навалился на него всем весом. Нагрудный регистратор вдавило в острый край бетонного обломка, лежавшего под Отбоем. Корпус коротко хрустнул. Оджиро не стал ослаблять захват, чтобы проверить, что сломалось: свободная рука противника всё ещё пыталась найти опору. Под коленом напряглись чужие мышцы; мужчина попытался вывернуть таз, освободить хотя бы одну ногу, и хвост пришлось затянуть крепче.

Следующий пучок стянул запястья. Ибара провела лозы вокруг локтей, закрепляя руки у тела, затем обвила ноги ниже коленей. Отбой ещё несколько раз дёрнулся всем корпусом. Оджиро переждал эти рывки, не отпуская захвата, пока петли не перестали сдвигаться по жилету. Теперь мужчина мог напрягаться и извиваться, но выставить руку для удара или вернуть под себя ногу уже не получалось.

У другого края створки загремело. Над металлом мелькнул костяной клинок, затем вспыхнуло синее свечение. Человек в маске отступил из поля зрения Оджиро.

Последняя петля затянулась у ботинок Отбоя. Ибара переплела свободные концы лоз, закрепляя обмотку, и дождалась ещё одного рывка. Узлы удержали. Тогда она отделила связывавшие его побеги от своих волос; короткие концы легли на асфальт, а руки и ноги мужчины остались стянуты.

Ибара начала убирать руку с края укрытия, и в этот момент снаружи вырвался короткий чёрный сгусток.

Он попал ей в бок.

Девушка резко согнулась. Ладонь скользнула по металлу, оставляя чёрный след; воздух вышел из лёгких коротким болезненным звуком. За створкой показалась женщина в респираторе. Она уже поднимала руку снова.

Ибара отступила за полотно. Толстый пучок лоз ударил навстречу женщине и заставил её остановиться. Следующий выстрел пришёлся в зелёную преграду, рассыпав сажу над верхним краем металла.

— Ты как? — Оджиро начал подниматься.

Ибара держалась за бок. Несколько секунд она только пыталась вдохнуть, затем посмотрела на него.

— Держится? — спросила она, кивнув на связанного.

Отбой снова дёрнул плечами. Лозы натянулись и удержали его на месте.

— Да.

— Тогда помоги Токаге.

Оджиро осторожно убрал хвост. Коренастый попытался воспользоваться этим, но связанные ноги лишь скользнули по асфальту. Руки остались прижаты к корпусу. Оджиро поднялся, убедился, что петли держат, и повернулся к другому краю укрытия.

Сецуна находилась возле свободного прохода, спрятав большую часть тела за металлом. Снаружи оставались кисть и небольшой фрагмент лица. Рикошет держался дальше, чем прежде; после удара по очкам он уже не позволял ей подойти так близко без броска.

Увидев Оджиро, Сецуна быстро показала глазами влево.

— Я выманю бросок. Выходи, как выпустит, — сказала она, следя за рукой Рикошета. — И к стене не жмись.

Оджиро кивнул и сместился вдоль укрытия. Сецуна подняла голову над верхним краем створки, пустив кисть чуть правее. Рикошет немедленно повернулся к ней. Его рука пошла в сторону стены; Сецуна начала привычное уклонение, но, едва шайба сошла с пальцев, резко опустилась за металл. Снаряд звякнул о бетон, пересёк пространство над её укрытием и ушёл дальше, к следующей поверхности.

Кисть Сецуны уже огибала створку с одной стороны. Оджиро вышел с другой.

Раньше этот участок закрывал Отбой. Теперь между Рикошетом и приближавшимся учеником никого не было. Мужчина резко развернулся, заметил связанные ноги товарища за краем укрытия и сразу достал новую шайбу.

— Свою очередь подожди.

Бросок пришёлся в асфальт перед Оджиро.

Тот остановился, убрав переднюю ногу. Металл отскочил вверх, пересёк пространство перед грудью и ударился о створку. Оджиро пришлось задержаться ровно настолько, чтобы Рикошет успел отойти от него.

Сецуна попыталась приблизиться с другой стороны.

Следующая шайба ушла в стену возле её головы. Девушка резко отвела лицо, и мужчина снова получил немного свободного места. Он отступал, постоянно меняя положение корпуса, подбирая угол так, чтобы видеть обоих. На поясе ещё оставались закрытые ячейки. Оджиро следил за движением его свободной руки и старался не останавливаться там, куда мужчина смотрел перед броском.

Шайба полетела в сторону Сецуны.

Оджиро шагнул вперёд.

Рикошету пришлось повернуться к нему, прежде чем он успел достать следующий снаряд. Оджиро показал короткий удар в корпус и убрал руку, когда мужчина поднял локоть. Хвост скользнул низко, заставив переставить ногу.

Сецуна приблизилась снова.

Её кисть схватила рабочую руку Рикошета возле запястья. Тот резко дёрнул ею, сбрасывая захват, и толкнул подлетевшее плечо предплечьем. Сецуна разошлась на части, пропустив удар, но кисть вернулась к его руке почти сразу. Каждый раз, когда он пытался достать новую шайбу, перед пальцами появлялась её ладонь.

Оджиро ударил хвостом по ноге.

Мужчина качнулся, удержал равновесие и отступил ещё на шаг. До стены оставалось немного. Он явно стремился вернуть себе прежнее положение, закрыть спину и сократить число направлений, с которых к нему подбирались. Оджиро сместился, преграждая этот путь.

Рикошет достал шайбу левой рукой.

— У пояса! — крикнула Сецуна.

Из-за края створки вытянулась лоза. Она обвила его левое запястье раньше, чем мужчина успел поднять руку для броска. Он резко потянул её на себя, но Сецуна уже удерживала правую кисть двумя подлетевшими частями руки.

Оджиро шагнул вплотную.

Хвост подбил ногу, здоровая ладонь легла на плечо. Мужчина попытался повернуться вслед за давлением, однако лоза держала руку с другой стороны. Его развернуло и повалило на асфальт. Оджиро опустился следом, прижав плечо коленом.

Шайба всё ещё торчала между пальцами левой руки. Рикошет попытался довернуть кисть, но лоза натянулась, удерживая запястье. Оджиро перехватил предплечье здоровой рукой и прижал его к асфальту.

— Не отпускай!

Сецуна схватила шайбу за выступающий край и выдернула из ослабевших пальцев. Отделившаяся кисть сразу унесла её за створку. Ибара протянула новые лозы, стягивая локти мужчины, а Оджиро помог повернуть его на живот. Пришлось снова надавить коленом: Рикошет пытался убрать плечо, не давая завести руки за спину.

За укрытием ударили выстрелы. Ибара коротко вскрикнула, но петли удержала. Сецуна уже потянулась к поясу, когда заметила движение возле земли: пальцы правой руки мужчины подтягивали к ладони маленький обломок бетона.

Она накрыла их своей кистью.

— Даже не думай.

Оджиро отнял его руку от асфальта и прижал к спине. Сецуна выбросила камень подальше, а Ибара провела лозы поперёк ладоней, затем вокруг запястий. Пальцы оказались закрыты плотной обмоткой; обе кисти закрепились возле поясницы. Мужчина попробовал пошевелить ими, но добраться до земли больше не мог.

Только тогда Сецуна расстегнула ремень с плоскими ячейками. Оджиро немного приподнял пленника за плечо, позволяя вытащить пояс из-под живота, и сразу прижал обратно. Сецуна перебросила запас шайб за створку.

Лозы сомкнулись вокруг ног. Ибара закрепила последние витки и отделила побеги от волос. Путы остались на месте, плотно прижимая кисти к пояснице; обмотка по-прежнему закрывала пальцы. Рикошет попробовал повернуться, но Оджиро удержал его плечо, пока Сецуна проверяла затяжку.

Она осторожно поставила повреждённую стопу, поморщилась и перенесла вес на другую. По предплечью тянулась узкая кровавая дорожка. Несколько мгновений Сецуна следила за связанными кистями, проверяя, не удаётся ли мужчине высвободить пальцы, и только потом отступила.

Затем со стороны Ибары опять донёсся кашель.

Сецуна подняла голову.

***

Мишель увидел, как Оджиро поднимается возле свободного края створки. Чуть дальше лежал связанный мужчина в янтарных очках. Шайбы у него отобрали, пояс с запасом снарядов исчез за укрытием. Больше никто не выбирал стену за спиной Мишеля и не ждал мгновения, когда он отвлечётся на захват.

Он снова посмотрел на мужчину в костяной маске.

Тот уже понял, что произошло. Пока товарищи Мишеля разбирались с остальными, он несколько раз пытался пройти к ним — и каждый раз Мишелю приходилось останавливать его коротким толчком, сбивать шаг, отводить руку от края укрытия. На металле остались глубокие светлые царапины. Одну сторону створки мужчина успел оттянуть от стены, но Мишель вернул её на место раньше, чем открылся проход.

Теперь стрелкового прикрытия у него не было.

Мишель поднял ладонь.

Синее свечение собралось вокруг колета, поднялось к плечам — и дрогнуло. Он попытался выровнять оболочку, однако в висках сразу ударило сильнее. Передний край костяной пластины двоился. Стоило сосредоточиться на нём, как ноги противника выпадали из чёткой картины.

Мужчина сделал шаг.

Мишель прекратил захват и ударил коротким импульсом в корпус. Это получилось. Противник отступил, упёрся ботинком в асфальт и удержал равновесие.

Мишель опустил руку, чтобы на мгновение разжать сведённые пальцы. Тошнота вернулась. Предупреждение у края визора продолжало мигать, а дыхание никак не удавалось сделать ровным. Ещё недавно он держал этого человека в воздухе и не давал ему пошевелиться. Теперь свободное от обстрела пространство наконец появилось, но удерживать точное давление хотя бы несколько секунд стало гораздо труднее.

Мужчина посмотрел на его ладонь. Мишель заметил этот взгляд и попытался унять дрожь, прижав большой палец к основанию указательного. Остальные всё равно продолжали мелко подрагивать.

— Слишком слаб для мечты Прометея, де Ревель, — сказал противник. — Тебя собственная сила на колени ставит.

Мишель снова поднял её, готовясь к следующему короткому толчку.

Ибара подтягивала Отбоя к остальным пленным, уложенным вдоль стены под целой частью перекрытия. Здесь навес ещё опирался на широкую бетонную опору. Рикошет лежал ближе к повреждённому участку: оттащить его пока не успели.

Мишель заметил, как противник снова перенёс вес вперёд.

Мужчина рванулся к нему, пока Оджиро ещё поднимался возле пленника. Два коротких шага — и костяная накладка уже закрыла почти всё, что Мишель видел перед собой. Он ударил в её наружный край. По белёсой поверхности побежала трещина, откололся кусок; противника отбросило и развернуло боком.

Из-под маски вырвался резкий выдох. Мужчина опустил повреждённое предплечье, согнул колени, удерживаясь на поехавших по крошке подошвах. Мишель уже собирал следующее поле, когда тот подставил ногу под разворачивавшийся корпус и снова оттолкнулся. Клинок мелькнул сбоку. Расстояние, которое только что удалось выиграть, исчезло прежде, чем Мишель закончил поднимать защиту.

Мишель попытался уйти в сторону тем же коротким толчком. Синее свечение мелькнуло под сапогом, но опора возникла с опозданием, когда он уже переносил вес. Ступня попала на самый край; ногу повело, и вместо рывка получился неловкий боковой шаг. Мишель вскинул ладонь, пытаясь закрыться.

Костяная накладка прошла мимо неё прежде, чем поле успело собраться. Мужчина врезался плечом, оттесняя его, и схватил за верхнюю часть мундира. Ткань натянулась под мышкой. Мишель попытался упереться ногами, но противник сразу дёрнул его в другую сторону, не дав вернуть равновесие. Пришлось шагнуть следом, чтобы не упасть; второй шаг вышел ещё короче. Перед глазами промелькнули светлая маска, тёмные ремни на колете и боковой проход, к которому его тянули.

— Шагай, де Ревель. Сам ты здесь уже ничего не решаешь. Как трагично.

Мишель попытался остановиться, уперев каблук в асфальт. Мужчина немедленно дёрнул мундир вбок, заставляя переставить ногу, и потащил дальше.

— Отпусти его!

Оджиро ещё только приближался, когда возле ботинка мужчины сомкнулась лоза. Опорная нога задержалась. Он резко повернул голову, увидел натянувшийся зелёный жгут и рубанул вниз коротким клинком. Рассечённый конец отлетел к стене, однако для удара ему пришлось ослабить хват и наклониться.

Оджиро атаковал с другой стороны.

Хвост пришёлся в бок, вынуждая мужчину развернуть корпус и подставить костяную накладку. Мишель почувствовал, как пальцы на мундире сдвинулись, и вырвался, отступив из тесного захвата. Противник сразу попытался достать его клинком, но Оджиро шагнул ближе, не позволяя свободно закончить движение.

Мужчина встретил его плечом. Короткий толчок пришёлся поперёк груди, отбросив Оджиро к бетонному блоку. Тот едва удержался, уперев хвост в асфальт; здоровая ладонь скользнула по краю створки. Костяное лезвие прошло следом, на уровне лица.

— Назад! — крикнул Мишель.

Оджиро уже пригнулся.

Кисть Сецуны мелькнула возле открытого виска мужчины. Он отвернул голову и взмахнул рукой, заставив её отлететь. Почти сразу с противоположной стороны показалась другая часть руки. Мужчина поднял накладку выше, закрывая глаза, и на мгновение потерял Мишеля из виду.

Из-за створки вырвалась чёрная струя.

Сецуна резко отвела голову. Женщина в респираторе обходила укрытие, вытянув руку к группе. Следующий выброс должен был пройти между плечом мужчины и лозами Ибары. Сецуна отправила кисть к её запястью, сбивая направление; сажа ударила в стену и рассыпалась над асфальтом.

— Руки убрала! — глухо бросила женщина.

Она выстрелила почти вплотную. Сецуна отдёрнула пальцы, разошлась на части и снова двинулась к ней сбоку.

Ибара протянула ещё две лозы. Одна пошла низко, к ботинкам мужчины, вторая перехватила его предплечье, мешая повернуться к Мишелю. Он разорвал расстояние коротким шагом, потянул руку на себя и снова занёс клинок.

На этот раз костяное лезвие начало удлиняться.

Мишель видел, как светлый край вышел дальше за кисть. Мужчина тянулся к лозе, удерживавшей другую руку, и доворачивал плечи, вкладываясь в режущее движение. Клинок стал длиннее предплечья. Его конец шёл по широкой дуге, а основание оставалось неподвижно связано с рукой.

Мишель направил короткий боковой импульс в выступающую часть.

Лезвие резко ушло поперёк замаха.

Раздался хруст.

Длинный нарост сломался у основания. Обломок пронёсся над асфальтом и ударился о стену. Мужчина вскрикнул, резко прижав руку к себе; возле обломанного основания показалась кровь. Она быстро потекла по предплечью, заходя под край перчатки.

— Сука…

Он повернулся к Мишелю, и на этот раз в открытом над маской взгляде уже не было прежнего спокойного интереса.

— Ибара, убери лозы!

Мишель не стал ждать следующего движения.

Широкий импульс ударил противника в корпус, когда тот ещё переносил вес после оборванного замаха. Мужчину отбросило к опоре навеса. Он попытался подставить ногу, но ботинок скользнул по крошке. Плечо тяжело ударилось о бетон, левое колено пришлось в выступ у основания, и мужчина рухнул на асфальт, не успев подхватить себя раненой рукой.

Сверху посыпалась пыль.

Мишель услышал короткий сухой треск. На опоре, куда ударил Отбой, осыпался ещё один край скола; тёмная щель поднялась к перекрытию. Краевая секция навеса едва заметно сместилась. С её нижней стороны отвалился плоский кусок бетона и разбился возле ботинка лежавшего мужчины.

Тот попытался подняться.

Мишель потянулся к нему силой. Нужно было удержать его сейчас, пока он на земле, пока Рикошет связан, пока никто не может снова вмешаться. Синяя оболочка собралась вокруг плеч, опустилась к корпусу — и задрожала. Мишель усилил давление, чувствуя, как всё сильнее сводит пальцы.

В поле зрения проступили светлые пятна.

Оболочка потеряла форму прежде, чем мужчина успел оттолкнуться от земли.

Он поднялся на одно колено, затем встал, опираясь на целую руку. Правая оставалась прижатой к животу. По треснувшей накладке на левом предплечье тянулась широкая щель; несколько пластин возле плеча разошлись, обнажив край кожаного колета. Когда мужчина попытался перенести вес на левую ногу, колено дрогнуло. Он сразу переставил правый ботинок, удержав себя.

Мишель снова поднял ладонь.

Поле перед ней колебалось, не успевая собраться.

Женщина в респираторе резко выбросила вперёд несколько пальцев. Сецуна ушла от залпа, рассыпавшись на части, и той хватило освободившегося промежутка, чтобы добраться до командира. Она встала чуть впереди него, прикрывая раненую сторону, и направила очередные выбросы в асфальт и ближайшую стену. Плотные струи разбились о поверхности, подняв чёрную взвесь.

— Резец, уходим, — произнёс мужчина.

Говорил он негромко, сквозь тяжёлое дыхание.

Женщина шагнула назад вместе с ним. Ещё два выстрела рассыпались перед учениками, заставив Оджиро закрыть лицо здоровой рукой. Сецуна отозвала кисть, которую уже направляла к респиратору; та вернулась из сажи вся чёрная.

Мужчина уходил сам. Он держался ближе к стене, осторожно ставил левую ногу и всё ещё поворачивал голову к Мишелю. На неровном участке перед боковым проходом его ботинок зацепился за обломок. Резец сразу подхватила его под локоть, помогая переступить, затем снова подняла свободную руку.

Мишель сделал шаг следом.

Сквозь сажу ещё виднелся колет. Он различал плечо, наклон головы, светлые остатки клинка возле прижатой руки. Достаточно, чтобы попробовать ударить. Пусть широким толчком, пусть ещё раз отбросить к стене — лишь бы остановить.

Этот человек сейчас уйдёт.

Мишель почувствовал, как сжались зубы. На шее всё ещё болело место, куда впивался воротник. Ему вспомнились чужие пальцы на ткани и спокойный голос возле уха: живым — не значит целым. Мужчина тащил его к этому самому проходу. А теперь уходил туда, оставляя Мишеля стоять среди пыли с дрожащими руками.

Синее свечение стало ярче.

Над проездом хрустнуло снова.

— Навес! — крикнул Оджиро.

Мишель поднял глаза.

Повреждённая опора осела. Бетон раскрылся вдоль трещины, наружный край перекрытия пошёл вниз. Под ним оставались Оджиро и Сецуна; чуть дальше, возле основания опоры, лежал связанный Рикошет. Створка ещё стояла поперёк проезда, но падающий край уже двигался над ней, наклоняясь всё сильнее.

Мишель перевёл воздействие вверх.

Синее поле легло под нижнюю поверхность конструкции. Падение замедлилось рывком, заставив бетон громко треснуть. Дальний конец секции ещё держался на целой опоре у стены; Мишель подхватил опускавшийся край, приняв часть веса. Плита застыла наклонно, продолжая понемногу оседать. Из разошедшегося стыка сыпалась крошка.

— Назад! — выдохнул он. — Быстро!

Оджиро схватил Сецуну здоровой рукой и потянул в глубину проезда. Она попыталась наступить на повреждённую ногу, споткнулась; Оджиро подхватил её за талию, помогая опереться на своё плечо. Они отошли от края створки туда, где лежали остальные пленные.

Ибара протянула лозы к Рикошету.

Они обхватили его за корпус и потянули по асфальту. Мужчина закашлялся, пытаясь отвернуть лицо от пыли. Загнутая петля ворот мешала протащить его прямо; Ибаре пришлось приподнять плечи пленника и сдвинуть его в сторону, прежде чем снова тянуть к стене.

Край навеса опустился ещё немного.

Мишель увеличил давление. Перед глазами поплыло, в горле поднялась кислая тошнота. Он больше не различал отдельных трещин — только большую серую плоскость над людьми и синее свечение вдоль её нижнего края. Визор предупреждал о перегрузке. Строка мигала, распадалась на двойные контуры, однако убрать взгляд с бетона Мишель не мог.

Он успел сделать ещё один короткий вдох.

Сецуна уже стояла у стены, держась за выступ возле двери. Оджиро повернулся обратно. Ибара дотянула Рикошета до остальных и отступила, продолжая удерживать его лозами.

— Всё, Мишель! — крикнула она. — Отпускай!

Он убрал давление.

Бетон и металл рухнули в проезд.

Створку смяло первым ударом. Следом на неё обрушился край плиты, разломился о бетонный блок и закрыл проход грудой серых обломков. Из-под перекрытия вырвалась пыль. Мишель отвернул лицо, поднял руку к глазам и отступил, чувствуя, как по сапогам бьют мелкие камни.

Грохот прокатился между стенами и постепенно стих.

За пылью бокового прохода уже не было видно.

(Проезд после обрушения)

Несколько секунд никто не говорил.

Слышалось тяжёлое дыхание Оджиро, кашель Ибары и негромкий звон мелкой крошки, которая ещё продолжала падать с края разрушенного навеса. Сецуна стояла, упираясь ладонью в стену. Она осторожно поставила повреждённую ногу, попыталась перенести на неё вес и сразу убрала пятку.

— Чёрт…

Оджиро посмотрел на свою повязку. Ткань промокла насквозь и потемнела у запястья. Он немного согнул пальцы, затем прижал предплечье к животу, удерживая его здоровой рукой. Хвост лежал на асфальте, помогая сохранять равновесие.

Ибара кашляла, согнувшись и прижимая ладонь к боку. Между приступами она пыталась пересчитать лежавших у стены, но сбивалась и начинала заново. Один из пленных тяжело дышал, уткнувшись лицом в собственное плечо. Ибара подвела под него свободную лозу и осторожно повернула на бок; другой побег оттянул смявшийся ворот куртки, освобождая шею. Путы на руках она проверила здоровой ладонью, затем подняла голову и оглядела остальных. Все, кого удалось стянуть, были на месте.

— Благодарю Тебя, Господи, — произнесла она почти без голоса.

— Аминь, — привычно отозвался Мишель.

Ибара задержала ладонь возле губ, пережидая новый кашель, и снова наклонилась к ближайшему пленнику.

Мишель смотрел на завал. Пыль понемногу редела. За обломками угадывался край бокового прохода, но ни светлой куртки, ни костяной маски там больше не было. Мишель попытался прислушаться. Только чужое дыхание, далёкий шум пожара и собственный пульс.

Он опустил руку.

Пальцы продолжали мелко дрожать.

— Нам надо… — Голос вышел негромким и хриплым. Мишель сглотнул, попробовал ещё раз. — Надо двигаться дальше. Здесь оставаться нельзя.

Он повернулся к товарищам и сделал шаг.

Колено подогнулось.

Мишель успел выставить руку, но стена оказалась дальше, чем он ожидал. Оджиро подхватил его прежде, чем он упал, обнял здоровой рукой за пояс и широко поставил ноги. Хвост упёрся в землю.

— Осторожно.

— Я сам.

Мишель попытался отстраниться. На мгновение показалось, что ноги снова держат, но стоило убрать вес с Оджиро, как пол качнулся. Пришлось вцепиться в его плечо. Оджиро ничего не сказал, только крепче придержал его за пояс. Возле сапога лежал плоский обломок, мешавший пройти. Он машинально потянулся к нему психокинезом. У пальцев вспыхнуло слабое синее свечение; кусок бетона дёрнулся, приподняв один край, и с тихим стуком опустился обратно.

Мишель ещё мгновение смотрел на него. Потом разжал руку. Ибара отвела обломок лозой, освобождая дорогу. Сделала это молча и сразу посмотрела на его лицо. Мишель отвёл глаза к воротам. Они все видели, как его прижали к стене. Видели, как он дёргался в чужом захвате и не мог освободиться, пока ему не помогли. Стоило встретиться с кем-нибудь взглядом, и именно это вспоминалось прежде всего.

Ибара подошла ближе, всё ещё придерживая бок.

— Можешь идти?

— Да.

Оджиро крепче обхватил его за пояс, и Мишель сделал следующий шаг, навалившись на его плечо.

Глава 13. Ты (не) победил

«Когда выпадает снег и дуют белые ветры, одинокий волк погибает, но стая выживает». — Джордж Р. Р. Мартин, «Игра престолов»

***

Мишель почти не помнил, как они добрались до площадки у входа, с которой всё началось.

В первые минуты ему ещё казалось, что достаточно немного пройти, выровнять дыхание — и ноги снова будут держать. Он опирался на Оджиро, старательно переставлял ступни и продолжал говорить, потому что молчание почему-то представлялось окончательным признанием того, насколько всё плохо. Нужно было обойти завал, выбраться из зоны пожаров, найти преподавателей. Нужно было сообщить о связанных злодеях. Мишель держался за эту последовательность с таким упорством, словно правильно отданное распоряжение могло вернуть ему хотя бы часть прежней собранности.

— Вдоль стены, — произнёс он, когда впереди открылся следующий проход. — Сначала посмотрите за угол. И про пленных… сразу скажите преподавателям.

— Скажем, — отозвалась Ибара.

— Тому, в очках, нельзя освобождать руки. Он…

— Помним, Мишель.

Он хотел объяснить ещё что-то. Кажется, про боковой проход, куда ушёл мужчина в костяной маске. Мысль была совершенно ясной, пока он не попытался превратить её в слова; затем пришлось переставить ногу, вдохнуть, переждать боль под рёбрами, и окончание фразы потерялось. Оджиро остановился вместе с ним. Его здоровая рука крепко держала Мишеля за пояс, а хвост упирался в землю, принимая часть общего веса. Мишель видел совсем близко его плечо, запылённую ткань костюма, тёмный край повязки на другой руке. Следовало опираться меньше. Оджиро и без него едва держался.

— Я могу…

Сапог скользнул по мелкой крошке.

Оджиро подхватил его крепче и ничего не ответил.

После этого дорога рассыпалась на отдельные, плохо связанные между собой образы. Лоза, отодвигавшая обломок с их пути. Ладонь Ибары у его локтя; на коже между пальцами въелась чёрная пыль. Сецуна впереди, у поворота: она осторожно ставила повреждённую ногу, затем приподнимала её и на несколько мгновений разделялась, чтобы перебраться через неровное место. Её голос доносился то совсем отчётливо, то будто из соседнего помещения. Оджиро просил поднять ступню выше. Мишель сердился, потому что уже поднял, однако носок сапога всё равно цеплялся за землю.

Потом появились ступени.

Он не мог вспомнить, сколько их было. На одной Оджиро пришлось остановиться, и Мишель услышал над самым ухом его тяжёлое дыхание. На другой Ибара поддержала его лозой поперёк спины. Он попробовал возмутиться, но вышло только несколько невнятных слов. Перед глазами качалось светлое пятно площадки, к которому они никак не могли приблизиться. Откуда-то сверху позвали Сецуну, затем Ибару; несколько голосов заговорили одновременно.

А потом перед ним оказался Влад.

Мишель узнал его прежде, чем сумел разобрать выражение лица. Широкие плечи, знакомый ворот костюма, рука, протянутая к нему через плечо Оджиро. Преподаватель что-то спросил, быстро оглядел всех четверых и повторил вопрос уже громче.

— Все дошли? С вами был кто-нибудь ещё?

— Нет, — ответила Сецуна. — Только мы. В зоне пожаров остались связанные злодеи. У ворот, возле обрушившегося навеса…

Мишель попытался поднять голову.

— Двое ушли.

Влад сразу посмотрел на него.

— Кто?

— Мужчина… кости. И женщина. Она…

— Стреляет сажей, — закончила Сецуна. — Они ушли через боковой проход. Остальных мы связали.

Ибара добавила что-то про пленных, про повреждённые ворота и про то, с какой стороны к ним можно подойти. Мишель слышал отдельные слова. Он ещё хотел предупредить о руках Рикошета, но Сецуна уже говорила об этом сама. Влад коротко кивнул и начал передавать сведения дальше.

Теперь взрослые знали.

Мишель успел подумать только это — и вдруг перестал понимать, как вообще стоял до сих пор.

Тяжесть навалилась разом. Голова опустилась, колени снова начали сгибаться; Оджиро пришлось податься вместе с ним, чтобы удержать. Кто-то подошёл с другой стороны. Мишель ощутил ладонь на плече, услышал испуганное восклицание Пони, затем перед глазами возник поручень. Он вцепился в него обеими руками и почти повис, упираясь предплечьями в гладкий металл. Подошвы стояли на полу. Это было хорошо. Следовало только не двигать ими.

Оджиро осторожно убрал руку с его пояса.

Мишель хотел поблагодарить его. Вместо этого из горла вырвался кашель.

Грудь свело так резко, что пришлось прижаться лбом к собственному запястью. Каждый следующий вдох проходил через сухое жжение в горле и отдавался болью глубже, под рёбрами. Он уже не мог отделить последствия дыма от ударов костяной накладки. Казалось, внутри всё было ободрано; воздух проходил по этим ссадинам и никак не доходил до того места, где его действительно не хватало. Во рту стоял вкус пыли, а под языком вдруг собралось слишком много слюны.

Мишель замер.

Тошнота поднялась от живота к горлу медленной, тяжёлой волной. Он крепко сжал губы и уставился в пол между сапогами. Светлые плиты смещались относительно друг друга; одна линия шва расходилась на две и снова сходилась, стоило зажмуриться. Его передёрнуло. Несколько мгновений он всерьёз боялся, что сейчас согнётся пополам и его вырвет прямо здесь, перед всеми, на площадке у входа.

Он сглотнул. Переждал. Сделал короткий вдох через нос.

— Bon Diu… — прошептал он. — Bon Diu…

Слова выходили сами. Иногда он слышал их, иногда замечал только движение губ. Кто-то обращался к нему, и Мишель отвечал прежде, чем успевал понять вопрос; несколько раз он начинал одну фразу, забывал её и возвращался к тем же двум словам. В какой-то момент рядом наклонилась Кендо. Он различил рыжие волосы, напряжённые глаза и рот, который двигался слишком быстро.

— Compreni pas…

Он не сразу понял, что произнёс это вслух.

— Мишель, посмотри на меня. Тебе нужно сесть.

Смысл дошёл с опозданием. Мишель покачал головой, и площадка немедленно накренилась. Пришлось сильнее стиснуть поручень.

Он уже позволил тащить себя через весь полигон. Повис на раненом Оджиро, заставил Ибару поддерживать его, не сумел даже переступить через обломок без чужой помощи. Теперь от него требовалось ещё и сползти на пол. Сесть у всех на глазах, поднять лицо и смотреть снизу вверх, пока вокруг будут решать, как его поднять и куда отнести.

НЕТ

Он выпрямился настолько, насколько позволяли рёбра.

Получилось совсем немного.

— Вот вы где! — Тецутецу оказался рядом так быстро, что Мишель не заметил его приближения. — Чёрт, мы уже… Что с тобой?

Вопрос оборвался. Тецутецу посмотрел на порванный рукав, на разошедшийся ворот, затем перевёл взгляд на его руки.

— Давай сюда. Обопрись на меня.

— Не надо.

Голос вышел слабым и хриплым. Мишель услышал это сам.

Тецутецу всё равно подставил плечо, но Мишель отвернулся к перилам. Где-то внизу грохнуло. По металлу прошла слабая дрожь, отозвавшаяся в предплечьях, и несколько человек на площадке одновременно посмотрели в сторону центральной площади.

Там сражался Всемогущий.

Мишель не сразу сумел удержать его в поле зрения. Яркая фигура сместилась, пропала за поднявшейся пылью и возникла снова, уже рядом с чем-то огромным и тёмным. Существо стояло на двух ногах; над широкими плечами торчала голова неправильной формы. В верхней её части, совершенно открытые, виднелись извилины мозга. Мишель моргнул, стараясь избавиться от раздвоенного контура. Существо ударило. Всемогущий встретил его, и звук столкновения прокатился под куполом.

— Мишель…

Пони стояла чуть сбоку. Обычно её голос легко выделялся среди остальных, но сейчас она говорила непривычно тихо.

— Мы можем вместе пойти. Хорошо? Тебе помогут.

Он кивнул, не осмыслив слов, и остался на месте.

Пони посмотрела на Кендо.

Мишель заметил этот взгляд. Заметил, как Тецутецу перестал говорить и просто встал рядом, готовый подхватить его. Как Ибара, сама прижимавшая руку к боку, всё ещё следила за его лицом. Как Оджиро бережно держал повреждённое предплечье, которому наверняка стало хуже, пока он тащил на себе ещё одного человека.

ВИДЕЛИ

От этого хотелось исчезнуть.

Он понимал, что они беспокоятся. Пони никогда не умела скрывать тревогу; Тецутецу, вероятно, уже готов был взвалить его на спину и унести, не дожидаясь согласия. Именно поэтому Мишель не мог заставить себя посмотреть на них прямо. Каждый осторожный жест подтверждал то, что он и без того знал. Его приходилось поддерживать. За ним нужно было следить. На него нельзя было положиться даже в такой простой вещи, как несколько шагов по ровной площадке.

Совсем недавно он распоряжался, кому и сколько отдыхать.

Теперь Кендо договаривалась с кем-то, чтобы освободили место возле него.

Мишель опустил взгляд на мундир. На груди лежала полоса серой пыли, ниже ткань сбилась складками. У воротника торчала оборванная застёжка. Он машинально потянулся поправить её, но стоило убрать одну руку с поручня, как тело повело вперёд. Пришлось немедленно ухватиться снова.

«Ровнее стой. Ты же де Ревель».

Чужой голос вспомнился с такой отчётливостью, что Мишель ощутил прежнее давление под челюстью.

Он стиснул зубы.

НЕНАВИЖУ

Перед глазами опять возникла стена, слишком близкая, чтобы увидеть что-нибудь ещё. Костяная накладка у плеча. Собственная ладонь, бесполезно цепляющаяся за чужое запястье. Он помнил, как пытался повернуться, как не сумел, как ждал того короткого мгновения, которое в конце концов дали ему Сецуна и Ибара.

Мужчина ушёл.

После всего, что сделал, после каждого спокойного слова возле самого уха — ушёл на своих ногах.

НЕНАВИЖУ

Мишель смотрел на поручень и чувствовал, как лицо становится горячим под слоем пыли.

— Я могу помочь его донести, — предложила незнакомая девушка из класса А.

Он повернул голову ровно настолько, чтобы увидеть каштановое каре и протянутую ладонь.

— Не нужно.

Получилось резче, чем он хотел. Девушка остановилась.

— Я только…

— Спасибо. Не нужно.

На вторую фразу пришлось собрать почти столько же сил, сколько прежде на целое распоряжение. Мишель снова посмотрел вниз, туда, где Всемогущий теснил противника через разбитую площадь.

Ибара осторожно коснулась его рукава.

— Мишель, мы выбрались. Ты можешь отдохнуть.

Он не ответил.

Разумеется, они выбрались. Все четверо остались живы. Он удержал навес, пока они отходили; он помнил огромную серую плоскость, опускавшуюся над чужими головами. Следовало думать об этом. Следовало испытывать облегчение.

Но стоило попытаться удержать эту мысль, как перед глазами опять появлялись пальцы на собственном воротнике.

ТРУС

— Де Ревель.

Влад подошёл вплотную. Его ладонь легла Мишелю на плечо, уверенно и тяжело.

— Посмотри на меня.

Мишель поднял глаза с запозданием.

— Где болит?

Он собирался ответить, что всё в порядке. Влад посмотрел на него так, что слова застряли ещё до того, как прозвучали.

— Под рёбрами, — выговорил Мишель.

— Голова?

Мишель неопределённо качнул ею.

— Пойдём к выходу. Тебя нужно осмотреть.

Внизу ударило снова.

Мишель немедленно повернулся обратно. Всемогущий отступил на шаг под тяжёлым ударом, упёрся ногой в разбитое покрытие и ответил. Существо качнулось, однако удержалось. Оно продолжало двигаться, словно нанесённый удар ничего не изменил; Всемогущий уже шёл за ним.

Мишель подался вперёд.

Рука Влада удержала его за плечо.

— Я с тобой разговариваю.

Он слышал.

Он просто не мог сейчас отойти.

Там, внизу, герой продолжал сражаться. На нём была порванная одежда, каждое столкновение поднимало пыль, и даже отсюда было видно, сколько силы ему приходится вкладывать в движение. Мишель раньше смотрел на Всемогущего и невольно сравнивал его с теми, кого знал с детства. С европейскими героями, с Лайонхартом, с привычными именами, за которыми стояли настоящие подвиги, а не одни только улыбки на экране.

Теперь он следил за ним, боясь пропустить хотя бы один удар.

Всемогущий держался.

Его противник был огромен. Он поднимался после того, что должно было переломать кости обычному человеку, успевал отвечать и вынуждал героя снова напрягаться, снова вкладываться всем телом. Однако рядом со Всемогущим никто не стоял, подставив плечо. Никому не приходилось удерживать его за пояс.

Мишель ничего не знал о том, что происходило на площади до их возвращения. Сейчас он видел только двух сражавшихся — и этого хватало.

Вот каким следовало быть.

ГЕРОЕМ

Как Всемогущий. Как Лайонхарт. Как дедушка, погибший в бою со злодеем и навсегда оставшийся для него человеком, который вышел навстречу опасности.

Сильным настолько, чтобы другие могли укрыться за твоей спиной.

Он всегда знал, что должен стать таким. Говорил об этом, строил планы, считал результаты, представлял себе день, когда больше никому не придётся объяснять, чего он стоит. И вот теперь настоящий злодей несколько раз ударил его, прижал к стене — и всё это оказалось куда менее прочным, чем Мишель привык думать.

СЛАБАК

Пальцы дрожали на поручне.

Он прижал их сильнее, пока дрожь не стала почти незаметной.

Тецутецу что-то сказал Владу. Кендо оставалась рядом; преподаватель коротко велел ей следить, чтобы Мишель не пытался никуда идти один, и повернулся к окликнувшему его ученику. Его рука ещё мгновение лежала на плече Мишеля, прежде чем исчезнуть.

Внизу движения ускорились.

Теперь Мишель уже не успевал различать отдельные удары. Яркое пятно костюма смещалось на фоне тёмного тела, пыль вырывалась короткими толчками, грохот сливался в тяжёлую, непрерывную дробь. Поручень под руками мелко вибрировал. Кто-то рядом пригнулся. Мишель только сильнее вытянул шею, хотя от этого перед глазами снова поплыло.

Он должен был увидеть.

Последний удар заставил его вздрогнуть всем телом.

Воздух с силой прошёл по площадке. Тецутецу схватил его за предплечье; Мишель едва заметил это. Тёмная фигура сорвалась с земли, стремительно ушла вверх, и где-то под куполом раздался новый грохот, за которым посыпался далёкий звон.

Несколько мгновений он продолжал смотреть туда, где только что стояло существо.

Потом перевёл взгляд на Всемогущего.

Герой оставался на площади.

— Он его… — выдохнул рядом Тецутецу.

Договорить ему не дали чужие голоса.

Мишель закрыл глаза и тут же открыл: с закрытыми кружило ещё сильнее. Под рёбрами болело, во рту снова собиралась слюна. Он переждал очередной позыв, дыша коротко и осторожно.

Победил.

Он знал, что Всемогущий должен победить. Просто обязан. И всё равно теперь смотрел вниз с почти болезненной жадностью, стараясь запомнить его таким — стоящим после боя, способным удержаться без чужой руки.

Позади стало шумнее.

Мишель не заметил, когда открылись двери и площадку начали заполнять прибывшие преподаватели. Сперва услышал голос Мика, легко перекрывший общий гул. Тот отдавал распоряжения, требовал освободить проход и отойти от края лестницы. Затем мимо прошли незнакомые взрослые; Влад заговорил с одним из них, указывая в сторону зоны пожаров. Мишель разобрал слова о пленных, и этого оказалось достаточно, чтобы перестать пытаться вспомнить, всё ли они успели сообщить.

Собеседник Влада уже повернулся к выходу, но преподаватель задержал его за рукав и указал на Мишеля.

— Сюда нужен медик. Удары в грудь, сильная слабость, на вопросы отвечает с трудом. Сам почти не стоит.

Взрослый посмотрел в его сторону и коротко кивнул. Мишель отвернулся прежде, чем успел встретиться с ним глазами. Влад говорил достаточно тихо, однако Кендо наверняка слышала. И Тецутецу тоже.

— Эй. Де Ревель.

Мик остановился рядом.

В другое время Мишель непременно обратил бы внимание на то, как непривычно тихо тот произнёс его фамилию. Сейчас он только повернул лицо к знакомым очкам.

— До выхода дойдёшь? Давай помогу.

Мишель посмотрел на дверь.

Расстояние казалось небольшим. Он даже смог проследить путь: от перил мимо стоявшей Кендо, затем между двумя учениками, дальше по свободной полосе пола. Несколько шагов. Совершенно обычных шагов, с которыми не должно было возникать никаких затруднений.

Он не двинулся.

ДОЙДУ

Мик окликнул кого-то за его спиной. Через несколько мгновений рядом оказалась Полночь. Она наклонилась, чтобы лучше рассмотреть его лицо, и осторожно коснулась плеча.

— Мишель, тебя нужно передать медикам. Они уже здесь.

Он хотел сказать, что слышал это. Вместо ответа вышло очередное невнятное:

— Bon Diu…

Полночь выпрямилась. Мишель уловил, как изменилось её лицо, и поспешно отвёл взгляд. Слишком хорошо знакомое выражение. Его сегодня было слишком много.

ЖАЛОСТЬ

— Посмотри, где медик, — сказала Полночь, повернувшись к Мику. — Его уже позвали сюда. Я останусь.

Мик кивнул и направился к дверям. Полночь немного сдвинулась, пропуская его, затем встала сбоку от Мишеля. Её ладонь легла ему на спину, чуть ниже плеча. Он напрягся, ожидая, что сейчас его начнут отводить от перил, но она лишь поддержала его, когда колени снова подогнулись. Мишель сильнее упёрся предплечьями в поручень. Хотел попросить её убрать руку, однако для этого пришлось бы сначала доказать, что она ему не нужна.

За дверями уже слышались другие голоса. По площадке прошли полицейские, кто-то нёс медицинскую сумку, у стены освобождали место для носилок. Преподаватели пересчитывали учеников, называли фамилии, передавали короткие сведения о раненых. Постепенно отдельные звуки начали соединяться в понятные фразы. Мишель сумел различить вопрос, заданный Оджиро, и его ответ; увидел, как Ибару усаживают чуть дальше от прохода и как она наконец перестаёт пытаться одновременно следить за всеми.

Происходящее приобретало порядок.

Боль оставалась. Ноги по-прежнему казались ненадёжными, и стоило слишком быстро перевести взгляд, как изображение начинало смещаться. Однако теперь Мишель понимал, где находится и почему возле входа столько людей. Мог удержать одну мысль достаточно долго, чтобы закончить её.

Ему надо было отпустить поручень.

Он посмотрел на собственные руки.

Бой закончился. Смотреть больше было не на что. Оставалось разжать пальцы, повернуться и обнаружить перед всеми, сколько шагов он действительно способен сделать.

— Де Ревель.

Он узнал голос сразу.

Момо остановилась рядом с перилами, немного сбоку, так что ему почти не пришлось поворачивать голову. На плечах у неё был светлый отрез ткани, связанный за концы у горла. Получилась короткая накидка, прикрывавшая разорванный верх костюма. Подойдя, Момо машинально поправила сбившийся край и сразу вернула взгляд к его лицу. На щеке у неё тянулся след пыли; несколько прядей выбились из причёски и прилипли к виску. Она быстро оглядела его порванный ворот, задержала взгляд на руках. Мишель тоже смотрел на неё, пытаясь понять, не ранена ли она. Раньше, пока они выбирались из зоны пожаров, он даже не знал, где она находится.

— Яойорозу… ты цела?

Момо подняла глаза.

— Да. Со мной всё хорошо.

Он кивнул. Пони и Сецуну он называл по именам, даже не задумываясь об этом. С Яойорозу всякий раз почему-то становился особенно воспитанным. Она, впрочем, ничуть ему не уступала. Хотелось расспросить её: куда она попала, кто был рядом, как удалось выбраться. Однако на следующий вопрос не хватило дыхания. Мишель переждал боль под рёбрами и попробовал выпрямиться, слишком поздно сообразив, что этим движением только привлёк внимание к тому, как тяжело ему стоять.

Момо придвинулась ближе.

Перед ней особенно хотелось выглядеть прилично. Поправить ворот, убрать руки с поручня, перестать ловить воздух короткими вдохами. Сказать, что он рад её видеть, и не заставлять при этом смотреть на дрожащие пальцы. Он уже открыл рот, собираясь заверить её, что ничего страшного не случилось, но встретился с ней взглядом и так ничего и не произнёс.

— Я иду к медикам, — сказала Момо. — Пойдём вместе?

Мишель посмотрел на предложенную руку. До неё было совсем недалеко: достаточно перенести ладонь с поручня. Он представил первый шаг, толчок боли под рёбрами и тяжесть, которую неизбежно придётся переложить на неё.

На светлой коже её предплечья ещё не было пыли.

— Я тебя испачкаю, — выговорил он.

Момо опустила взгляд на свой костюм, затем снова посмотрела на него. Уголки её губ чуть приподнялись.

— Кажется, об этом уже поздно беспокоиться.

Он тоже попытался улыбнуться. Получилось неловко, едва заметно, но Момо увидела. Её улыбка задержалась ещё на мгновение, и Мишель вдруг вспомнил, как легко было разговаривать с ней до сегодняшнего дня. Сейчас ему очень хотелось вернуться хотя бы к одному такому разговору — когда можно просто стоять рядом и подбирать слова по совсем другой причине.

Свободной рукой Момо осторожно накрыла его пальцы на поручне.

Мишель замер. Через перчатку прикосновение ощущалось слабо, однако он сразу заметил, как её ладонь легла поверх его руки. Посмотрел на неё, затем снова на Момо.

— Можешь опереться на меня, — сказала она тише. — Мы пойдём медленно.

Ему всё ещё хотелось отказаться. Из вежливости, из упрямства, ради последней возможности сделать вид, будто он справляется. Но тогда она могла отойти, уступить место кому-нибудь другому.

Этого ему совсем не хотелось.

Момо ждала ответа. Её рука оставалась на его пальцах, и впервые за всё это время Мишель не пытался придумать, как избавиться от чужой поддержки.

— Хорошо, — наконец выговорил он, пока ещё не отпуская перил. — Только… давай не спеша.

До медиков оказалось совсем недалеко.

Мишель всё же успел пожалеть, что отпустил поручень. Первые несколько шагов он сделал почти самостоятельно, придерживаясь за предложенную руку Момо и старательно глядя перед собой. Затем пол снова качнулся, пришлось остановиться, и её свободная ладонь сразу легла ему на спину. Она ничего не сказала. Просто подождала, пока он сумеет переставить ногу, и пошла дальше вместе с ним. Мишель чувствовал, как постепенно переносит на неё всё больше веса, как собственные пальцы всё крепче сжимают её предплечье. Хотелось ослабить хватку, но тогда пришлось бы остановиться окончательно.

За дверями было светлее и прохладнее. Он увидел белый бок машины, раскрытые створки задних дверей, людей в форме и чью-то медицинскую сумку, поставленную прямо на землю. После горячего воздуха зоны пожаров прохлада на мгновение показалась почти приятной. Мишель попробовал вдохнуть глубже, закашлялся и согнулся, прижимая свободную руку к рёбрам.

— Здесь! — позвала Момо.

К ним сразу подошли.

Мишелю что-то сказали, затем повторили вопрос. Он поднял голову, собираясь ответить, и обнаружил, что больше не может сосредоточиться на чужом лице. Глаза, рот, светлая маска, спущенная под подбородок, — всё было видно по отдельности, но стоило попытаться соединить эти детали, как изображение расплывалось. Момо говорила рядом, объясняла что-то быстро и отчётливо. Мишель услышал своё имя, слова о зоне пожаров и о том, что ему трудно дышать.

Его взяли с другой стороны.

— Сейчас сядем. Осторожно.

Он хотел сказать, что сможет сам. Даже успел подобрать слова, однако в этот момент ноги окончательно перестали держать. Чужие руки сомкнулись крепче, приняли его вес; Момо придержала его сзади, и Мишель ощутил под собой край каталки. Тело сразу потянуло вбок. Пришлось поддерживать уже и спину, и голову, пока кто-то устраивал его на узкой поверхности, поправлял положение плеча, осторожно поднимал ноги.

Он больше ничем не помогал.

Собственная рука соскользнула вниз. Мишель видел, как пальцы уходят за край, и не сумел даже подтянуть её обратно. Это сделал медик: поймал запястье, положил ладонь ему на живот и сразу занялся чем-то ещё.

Вот и всё. Теперь его можно было перекладывать, поворачивать, перемещать с места на место. Обычный мешок с картошкой, только в испорченном дорогом костюме.

Как же это унизительно…

Он отвернул лицо, насколько смог. Момо ещё стояла рядом. Мишель различал край её костюма и ладонь, которую она наконец освободила из его хватки. Хотелось извиниться. Он, наверное, сдавил слишком сильно. Хотелось поблагодарить её и попросить немного отойти, чтобы она хотя бы не смотрела, как с него снимают снаряжение и расстёгивают мундир.

Изо рта вышел только короткий выдох.

— Мишель, ты меня слышишь?

Он не понял, кто спросил.

Возле виска щёлкнуло крепление. Снятый визор исчез куда-то в сторону, затем перед глазами проплыла рука в перчатке. К лицу приложили прозрачную маску. Мишель попробовал отвернуться от непривычного прикосновения, но ладонь на его плече мягко удержала его на месте.

— …сильное истощение…

— …вдыхал дым…

— …давление ещё раз…

Фразы доходили обрывками. Между ними проваливались целые промежутки, в которые Мишель не видел и не слышал ничего, хотя ему казалось, что глаза оставались открытыми. Иногда возвращалось лицо медика. Иногда — белое небо над его головой. Один раз он увидел собственный разрезанный рукав и почему-то долго не мог понять, когда это произошло.

Потом совсем близко зазвучала французская речь.

— Да, мадам. Я рядом с ним. Сейчас его осматривают.

Селестен?

Кажется, Селестен.

Мишель попытался повернуться на голос. Вместо этого лишь чуть сдвинул голову по подложенному под неё материалу. Селестен стоял сбоку с телефоном у уха; его лицо было видно плохо, зато Мишель различил знакомое движение свободной руки — тот придерживал раскрытую папку, прижимая её к боку.

Из телефона донёсся резкий женский голос.

Слов Мишель не разобрал. Только громкость, знакомые интонации и то, как Селестен на мгновение закрыл глаза, прежде чем снова заговорить.

— Я понимаю. Мадам, позвольте мне…

Голос в трубке стал ещё громче.

Мама, наверное.

Эта мысль почему-то оказалась яснее всех предыдущих. Мишель даже попытался проследить её дальше: мама узнала, мама сердится, Селестен теперь будет вынужден всё объяснять. Наверняка долго. А потом объяснять ещё раз, потому что первого ответа ей не хватит.

Ох, несладко же ему придётся…

Кто-то позвал Мишеля по имени. Он собирался отозваться, но уже не смог вспомнить, как именно это делается. Белое пятно над головой потемнело по краям; ещё мгновение сохранялось ощущение маски на лице, затем исчезло и оно.

***

— Дай ему телефон.

Шарлотта сидела на заднем сиденье автомобиля, подавшись вперёд и упираясь свободной ладонью в край обивки. Машина недавно выехала из аэропорта. Рядом лежала сумка, в ногах стоял дорожный чемодан. На другом конце что-то сказали по-японски; Селестен ответил, на несколько мгновений отдалившись от телефона.

— Селестен! Дай мне поговорить с сыном.

— Мадам, минуту.

— Не говори мне «минуту»! Ты только что сказал, что он…

— Он потерял сознание.

Шарлотта замолчала. Водитель посмотрел на неё через зеркало, но она уже не замечала его.

— Он дышит?

Вопрос прозвучал значительно тише.

— Да. Врач рядом с ним.

— Сам?

— Да, мадам.

Она медленно убрала ладонь с сиденья. Пальцы оставались согнутыми; пришлось распрямить их и положить руку на колено.

— Что у него повреждено?

— Пока выясняют. Он надышался дымом, жаловался на боль в груди. Мне сообщили о сильной перегрузке перегруз нервной системы. Сейчас ему подают кислород и готовят к перевозке.

— Ты рядом?

— Рядом.

— Куда его везут?

— В медкабинет Юэй, к Исцеляющей девочке.

— Я еду туда.

Селестен помолчал.

— Мадам?..

— Я в Японии. Только что из аэропорта.

Она повернулась к окну. Юэй заранее прислали приглашение на Спортивный фестиваль, и Шарлотта решила приехать пораньше: устроиться в гостинице, отдохнуть после перелёта, затем позвонить Мишелю и предложить встретиться. Ей хотелось услышать, как он удивится, посмотреть на его квартиру, расспросить об учёбе. До фестиваля оставалось ещё достаточно времени, и она рассчитывала провести его в Японии, хотя бы иногда вытаскивая сына из его бесконечных занятий Пока сын сражался со злодеями, она сидела в самолёте и представляла эту встречу. О нападении узнала уже после посадки, от Селестена.

— Хотела сделать ему сюрприз, — произнесла она. — Поэтому не предупредила.

— Понимаю, мадам.

— Нет, — резко сказала Шарлотта и закрыла глаза. — Прости. Просто расскажи, что произошло.

— Во время занятия пропала связь с костюмом. Приложение прислало предупреждение, Мишель не отвечал на звонки. Я взял медицинскую папку и выехал к школе. О нападении узнал уже там. У комплекса пришлось ждать, пока разрешат пройти к пострадавшим.

Дальше Селестен пересказал то, что успел узнать: нападение на учебный полигон, злодей с пространственной причудой, разделённые ученики. Мишель оказался в зоне пожаров вместе с тремя товарищами и столкнулся с вооружёнными противниками.

— Кто из преподавателей был с ними?

Ответ последовал не сразу.

— В этой группе были только ученики. Они выбрались вместе и сообщили, где оставили связанных нападавших.

Шарлотта медленно провела ладонью по лицу.

— Они ещё и связывали нападавших.

— Да.

— Четверо детей.

Ей хотелось немедленно услышать директора. Узнать, кто отвечал за занятие, как злодеи попали на территорию и почему её сыну пришлось с ними сражаться. Она уже открыла рот, но из телефона донёсся посторонний голос.

— Что там?

— Его переносят в машину.

Шарлотта замерла, прислушиваясь. Скрипнули колёса каталки, кто-то отдал короткое распоряжение. Селестен о чём-то спросил врача и поблагодарил.

— Ты едешь с ним?

— Да, мадам. Отправляю вам адрес. В школе вас встретят и проводят.

Дождавшись сообщения, она протянула телефон водителю и показала новый маршрут.

— Нам сюда, — сказала по-английски и сразу вернула телефон к уху. — Папку передай Исцеляющей девочке. Сведения о причуде, предупреждения по перегрузкам — всё. И не позволяй ему преуменьшать, когда очнётся. Он скажет, что всё в порядке, даже если…

Она остановилась. Слишком легко было представить, с каким лицом Мишель это произнесёт: выпрямится, поправит одежду и начнёт уверять, что беспокоиться не о чем. Сейчас ей хотелось услышать даже это.

— Я прослежу, — ответил Селестен.

— Не оставляй его одного. Если очнётся до моего приезда, скажи, что я уже еду.

— Обязательно.

— И сразу звони, если что-нибудь изменится.

Она закончила разговор и положила телефон на колено экраном вверх. Водитель перестроился перед развилкой. Шарлотта проследила за указателем, сверилась с маршрутом на навигаторе и снова опустила глаза на тёмный экран.

***

Некоторое время назад у дальней стены бара поплыл воздух.

Прямой край стойки раздвоился, за ним проступила сероватая рябь. Несколько мгновений сквозь неё виднелись только смутные очертания, затем обозначились три фигуры под полупрозрачным сводом. Харон стоял чуть впереди. Справа от него Резец удерживала Бастьена, чья левая рука тяжело лежала на её плечах. Тот уже подался вперёд, но перевозчик поднял ладонь.

— Дождитесь.

Рябь постепенно истончилась. Вернулись чёткие линии стен, под ногами проступил пол; Харон опустил руку и первым шагнул в сторону, освобождая проход.

Резец довела Бастьена до ближайшего стола. Последние метры до условленной точки в служебной части комплекса он прошёл почти целиком на ней, однако теперь попытался выпрямиться. Правая рука оставалась прижатой к животу, обёрнутая наскоро затянутой тканью. Из-под неё выступал неровный обломок костяного нароста. Защиту он убрал лишь частично: на груди ещё белели пластины, у левого плеча торчал треснувший край, мешавший расправить колет.

— Стул, — коротко сказала Резец.

Люсьен отодвинул его ногой.

Бастьен снял руку с её плеч и опёрся здоровой ладонью о столешницу. Сел сам, медленно, выставив повреждённую ногу вперёд. На последних сантиметрах всё-таки не удержал вес и тяжело опустился на сиденье. Воздух вышел сквозь стиснутые зубы.

Харон остановился возле стойки. На тёмно-синем рукаве осталась светлая полоса пыли; он заметил её, провёл по ткани ладонью и достал телефон.

— Перевозка завершена. Шестьсот тысяч иен. Двести из них — оговорённая доплата за срочную эвакуацию.

Люсьен кивнул и взял свой телефон.

— На точке вас видели?

— Когда я забирал пассажиров, посторонних в коридоре не было. Преследования до начала перехода тоже.

— Рикошет и Отбой?

Харон посмотрел на Резец, предоставляя ответ ей.

— Остались у ворот. Их связали. Оба были живы, когда мы отходили.

Люсьен ненадолго задержал на ней взгляд, затем подтвердил платёж.

Бастьен сидел, наклонившись над прижатой рукой. Пальцами левой он нащупал узел на пропитавшейся ткани и попытался ослабить его. Повязка потянула за обломок нароста. Он остановился, пережидая боль, затем попробовал подцепить край с другой стороны.

— Дай сюда, — сказала Резец.

Бастьен убрал пальцы. Она осторожно подложила под повреждённое предплечье сложенный край его колета. Он следил за её руками, стиснув зубы; когда Резец чуть приподняла локоть, чтобы расправить ткань, его свободная ладонь упёрлась в стол.

— Де Ревель жив? — спросил Люсьен.

Бастьен поднял голову.

— Жив. Если бы эти трое не лезли…

— Остальное после перевязки.

Он недовольно выдохнул, но замолчал. Попытался устроить правую руку удобнее, обнаружил, что для этого придётся снова позвать Резец, и оставил как есть.

Негромко прозвучало уведомление. Харон проверил экран.

— Расчёт получен.

Он убрал телефон, достал защищённый прибор и отошёл на свободное место, где они появились. Сверил сохранённую точку, высоту, ещё раз посмотрел на пространство вокруг себя. Люсьен тем временем принёс аптечку из-за стойки и поставил возле Резец.

Замок футляра сухо щёлкнул.

Бастьен резко повернулся на звук, вскидывая левое предплечье перед лицом. Под кожей обозначился короткий костяной край. Резец остановилась с пальцами на крышке, но он уже опускал руку. Посмотрел на аптечку, затем на собственное предплечье; нарост перестал расти.

— Давай, — произнёс он и подвинул раненую руку ближе к ней.

Резец достала ножницы. Бастьен следил, как лезвия входят под слипшуюся ткань, и временами пытался повернуть предплечье вслед за её движениями. От этого становилось только больнее. После второй попытки он положил левую ладонь на стол и позволил ей самой удерживать руку. Когда ткань начали отделять от раны, пальцы медленно сжались на краю столешницы.

Подготовка Харона заняла почти минуту. Теперь его очертания начали расплываться. Он стоял неподвижно, опустив руки вдоль тела; серый свод постепенно сомкнулся над головой, приглушил свет и скрыл бронзовый значок на груди. Ещё несколько мгновений были видны строгая линия плеч и лицо с глубокими складками под глазами, затем исчезли и они.

Воздух у стены выровнялся.

Бастьен проводил перевозчика взглядом и снова посмотрел на Резец. Та убрала разрезанную ткань и потянулась за чистым бинтом. Он молча приподнял локоть, насколько смог, помогая ей подвести его под руку.

Резец закончила закреплять повязку, отодвинула испачканную упаковку и потянулась к нагрудному креплению. Регистратор отделился со второго раза: в защёлку набилась пыль. Она стёрла налёт с корпуса, проверила индикатор и остановила запись.

— Этот цел.

Люсьен взял устройство. Пока ноутбук открывал файл с карты памяти, Бастьен устраивал повреждённое предплечье на свёрнутой ткани. Остаток костяной защиты на груди мешал наклониться; он раздражённо оттянул ворот и оставил его расстёгнутым.

— Психокинез у него неудобный. Подходишь — толкает. Отходишь — швыряет всё, до чего дотянется. Пока видит тебя целиком, может и самого поднять. Держать надо вблизи, не давать рассмотреть цель. Я его уже прижал.

На экране качнулись переплетённые лозы. Перед объективом появилась рука Резца, из-под колпачков вырвались чёрные струи. Люсьен пропускал участки, где дым и чужие тела закрывали обзор, задерживаясь там, где удавалось различить происходящее за её противницей.

— Но эти трое постоянно лезли. Девчонка руки от себя отрывает, суёт в лицо. Лозы под ногами. Хвостатый… — Бастьен поморщился и немного передвинул куртку под предплечьем. — Рикошет должен был держать свою. Отбой вообще позволил себя развести, как…

— К Рикошету ещё и хвостатый вышел, — заметила Резец, собирая использованные салфетки. — Отбой к тому времени уже был связан.

Бастьен повернул к ней голову. Она выдержала его взгляд, затем подобрала со стола пустую упаковку от бинта.

— Значит, с девчонкой надо было заканчивать раньше, — отрезал он.

Резец поджала губы и убрала упаковку вместе с салфетками. Продолжать спор она не стала.

В очередном фрагменте её рука с ножом пошла в просвет между лозами и резко отклонилась в сторону. При повороте камеры вдали мелькнула поднятая ладонь Мишеля; почти сразу Бастьен ударил его в корпус.

— Он отвёл нож? — спросил Люсьен.

Резец кивнула.

— За это я и вбил его в стену, — сказал Бастьен.

— Но до твоего удара он успел вмешаться.

Люсьен продолжил просмотр. Через несколько фрагментов поперёк изображения прошла широкая тень: тяжёлая створка ворот отрывалась от земли. Камера захватила лишь часть её движения, затем Резец сместилась, освобождая линию огня, и в кадре появился Мишель. Вытянутая рука, напряжённое лицо, синее свечение у пальцев. Металл ударил по поднятым предплечьям Отбоя, заставил его согнуть ноги и продолжил движение, оттесняя от учеников.

Бастьен замолчал.

Нижнее ребро створки опустилось на асфальт. Одна сторона упёрлась в стену, другая ушла за бетонный блок. Мишель ещё немного удерживал полотно, проверяя, не сдвинется ли оно, и только после этого погасил поле.

Люсьен улыбнулся.

— Поставил так, чтобы больше не пришлось держать.

— После этого он едва стоял.

— Вижу. Но довёл движение до конца. Поднял, развернул, продавил сопротивление и нашёл, куда опереть. Для этого мало просто сильно толкнуть.

На записи ученики уже уходили за преграду. Мишель остался снаружи и повернулся навстречу Бастьену. Люсьен

проследил за ним, затем перешёл к последним минутам.

Изображение стало темнее. Копоть осела на объективе, близкое плечо Бастьена закрывало почти весь проезд. Резец подхватила его; камера опустилась и пошла неровными толчками в сторону бокового прохода. Когда позади раздался треск, она обернулась всем корпусом. Между плечом Бастьена и стеной на мгновение открылся край навеса. Из разошедшегося стыка сыпалась крошка, бетон оседал над проездом. Внизу мелькнула фигура Мишеля, проступило синее свечение — и падающий край резко замедлился.

Бастьен качнулся, снова заслонив обзор. Резец повернулась к проходу. Грохот обрушения настиг их уже за стеной.

Люсьен вернул эти несколько секунд и остановил запись на накренившемся перекрытии.

— До этого он уже срывал захваты, — сказал Бастьен. — Руки тряслись. Ещё немного, и сам бы свалился.

Люсьен негромко рассмеялся.

— Хорош.

Он разглядывал маленькую фигуру под бетонным краем с таким удовольствием, что Бастьен перестал поправлять ткань под рукой.

— Значит, силы всё-таки нашлись.

— Плита падала на людей, — сказала Резец.

— Именно.

Люсьен вернул запись к стене. На экране Бастьен почти полностью закрывал собой Мишеля; в узком промежутке вспыхивало синее свечение. Затем в кадр влетела чужая кисть, снизу натянулась лоза, и между противниками наконец появилось пространство. Люсьен остановил изображение. Несколько мгновений он разглядывал согнувшегося мальчика, прежде чем поднять глаза.

— Для них он находит силы даже тогда, когда уже не может стоять. А здесь ждёт, пока его освободят.

— Я тебе это и говорю, — отозвался Бастьен. — Без остальных…

— Ты говоришь, что без остальных победил бы его.

— Победил бы.

— А я говорю о том, каким он может стать.

Бастьен замолчал. Резец потянулась убрать со стола использованные салфетки, но задержала руку, прислушиваясь.

— Я знаю, как растят таких детей, — продолжил Люсьен. — Сначала объясняют, какой удивительный дар им достался. Потом — сколько они за него должны. Семье, стране, людям, которые будут ждать от них очередного подвига. К тому времени, когда ребёнок научится пользоваться собственной силой, у неё уже найдётся достаточно хозяев.

Он говорил спокойно, почти доброжелательно. Только на экран больше не смотрел.

— У де Ревелей на мальчика наверняка большие планы, — заметил Бастьен.

— Разумеется. Такие семьи редко оставляют наследникам право оказаться кем-нибудь неожиданным.

Люсьен развернул ладонь вверх. Над основаниями пальцев дрогнул воздух, и в нём обозначилась яркая точка. Она вытянулась в небольшой неровный сгусток с белым сердцем и золотистыми краями; по поверхности пробежали короткие разряды. На костяных пластинах Бастьена появился тёплый отблеск. Резец почувствовала сухое тепло на лице и посмотрела на руку Люсьена. Тот удерживал плазму неподвижно, даже не следя за ней.

— Авангард существует для того, чтобы однажды вопрос «кто тебе позволил?» потерял всякий смысл, — произнёс он. — Я хочу увидеть, на что способен этот мальчик, когда перестанет искать ответ.

— Он сломал мне клинок, — напомнил Бастьен.

Люсьен перевёл взгляд на его повязку.

— Когда ты почти не оставил ему выбора. В следующий раз я хочу увидеть, что он выберет сам.

Пальцы медленно сомкнулись. Свет погас; Резец ещё несколько мгновений видела перед собой белое пятно.

— Думаешь, семья позволит тебе до него добраться?

Люсьен снова повернул ноутбук к себе.

— У семьи я не спрашивал.

Он вернул запись к створке ворот.

Несколько мгновений он ещё смотрел на остановленный кадр. Затем выключил звук и повернулся к Бастьену.

— Захват при этом сорван.

Улыбка исчезла. Люсьен повернул ноутбук экраном к Бастьену.

— Рикошет с Отбоем остались у учеников. Ты ранен. Де Ревеля здесь нет.

— Я уже объяснил, что…

— Я поручил тебе эту работу, Бастьен. Выбрал людей. Согласовал условия. Поэтому сейчас мне особенно нужен точный ответ.

Бастьен осёкся. Некоторое время он смотрел на Люсьена, затем опустил глаза к ноутбуку. Под накренившимся перекрытием виднелась маленькая фигура с поднятой рукой. Он потянулся было передвинуть отметку воспроизведения, но остановился.

— Я недооценил остальных троих.

Люсьен кивнул.

— Это учтём.

Он взял телефон. Ни облегчения, ни удовольствия от признания Бастьена на его лице не появилось.

— Теперь школа знает, что мальчик понадобился кому-то отдельно от прочих учеников. Семье тоже сообщат. Следующую возможность придётся готовить с учётом этого.

Бастьен медленно убрал здоровую руку от ноутбука и положил её на стол.

— Что знают задержанные? — спросил Люсьен.

— Меня и Резец знают. Тебя оба видели. Задачу по де Ревелю получили полностью.

Люсьен уточнил, какие ещё дела обсуждались при задержанных. На этот раз Бастьен отвечал без раздражённых отступлений, отделяя собственные распоряжения от того, что оперативники могли услышать случайно. Резец напомнила об одной встрече и назвала прозвище, прозвучавшее при Рикошете. Люсьен сделал несколько записей в телефоне.

— Снаряжение?

— Осталось там, — ответила она. — У Отбоя камера была на груди. Что с камерой Рикошета, не знаю.

— Считаем, что японцы могут получить обе записи.

— Даже если получат, лиц там…

— Есть голоса, Бастьен. И приказ относительно де Ревеля.

Тот сжал челюсти. Люсьен заблокировал телефон, но пока не убрал его.

— Если подключится ФЕС, этих двоих вполне могут отправить в Эреб-Фаял.

Резец перестала складывать пустые упаковки.

— Думаешь, дойдёт до этого?

— Такую возможность нужно учитывать. Они знают достаточно, чтобы создать нам неприятности.

Он посмотрел на лежавший возле ноутбука регистратор.

— Хорошие оперативники. Терять обоих неприятно. Но критической эта потеря не станет.

Люсьен убрал телефон.

— Все связи, о которых они знают, придётся проверить. Сибилла получит список сегодня. Пока продолжим с теми, кто у нас есть.

Он вернулся к записи со створкой ворот и нашёл несколько мгновений, когда камера захватила лицо Мишеля. Сохранил кадр. Даже на небольшом изображении было видно, с каким усилием мальчик удерживает вытянутую руку.

— И пусть собирает всё, что школа будет публиковать о де Ревеле. Новые записи, выступления. Особенно после его возвращения к занятиям.

— Всё ещё хочешь посмотреть, чему его там научат? — спросил Бастьен.

— Хочу увидеть, чему он сам захочет научиться после встречи с тобой.

Резец посмотрела на сохранённый кадр.

—Если мы встретимся ещё раз, он уже будет знать, чего от нас ждать.

— Надеюсь.

Люсьен некоторое время разглядывал лицо Мишеля. Затем повернул ноутбук обратно к себе.

— Я ведь тоже собираюсь подготовиться.

Он закрыл крышку.

Из-за стойки потянулся чёрный туман.

Бастьен повернул голову. Резец отступила от стола, освобождая себе место. Тёмная масса разрослась, закрывая часть стены; в её глубине возникли золотистые глаза.

Из прохода вывалился Шигараки.

Он попытался опереться на стойку, но раненая рука подогнулась. Одна нога волочилась, на одежде расплывались тёмные пятна. Несколько капель крови упали на пол, прежде чем Курогири успел поддержать его и вывести из закрывающегося тумана.

Курогири помог ему добраться до свободного стула возле их стола. Шигараки опустился на сиденье, сдавленно выругался и вытянул ноги. Кровь проступала на обоих рукавах. Несколько мгновений он сидел, запрокинув голову и тяжело дыша, затем заметил повязку Бастьена.

— Сбежал.

Бастьен посмотрел на него.

— Двое моих остались там.

— А ты здесь. Сидишь. Тебя уже перевязали.

Резец закрыла аптечку, но убирать её не стала. Курогири тем временем отошёл к стойке и коснулся нескольких кнопок под небольшим монитором. На тёмном экране появилась тусклая подсветка.

— Ному разбили, — продолжил Шигараки. Голос у него срывался от боли. — Остальных тоже. Эти дети… Они вообще не должны были… — Он резко повернул голову к Люсьену. — А ты даже не пришёл.

Люсьен убрал ладонь с крышки ноутбука.

— Моего присутствия среди условий не было.

— Всемогущий был там! Нужно было только помочь! А ты всё это время сидел здесь?

— Я видел, кого ты собрал, и слышал твой план. Вся надежда была на то, что Ному окажется достаточно силён. Возможности этой затеи были мне вполне понятны. Тратить на неё собственные силы я не собирался.

Несколько секунд Шигараки молчал. Потом из-под ладони, закрывавшей лицо, донёсся короткий смешок.

— Значит, знал. Решил посмотреть, как мы проиграем.

— Я предоставил оговорённую группу. У меня были свои основания участвовать.

— Да мне плевать на твои основания.

Он потянулся через угол стола. Движение вышло резким и неровным: раненое плечо дёрнулось, ножки стула скрипнули по полу. Шигараки раскрыл ладонь, вытягивая все пять пальцев к запястью Люсьена. Бастьен подался вперёд; дымка вокруг Курогири разрослась.

— Томура. Достаточно.

Голос прозвучал из динамика возле стойки.

Шигараки замер. Между его пальцами и чужой рукой оставалось совсем немного места. Люсьен убрал запястье под край стола и перевёл взгляд на монитор. Экран оставался тёмным.

— Учитель…

— Опусти руку.

— Ты слышал, что он сказал?

— Слышал. И понимаю, почему ты рассержен.

Шигараки ещё мгновение смотрел на Люсьена, затем отдёрнул руку. Боль заставила его согнуться; Курогири сразу оказался рядом. Резец молча подвинула к нему аптечку.

— Мы должны были победить, — выговорил Томура. — Ному должен был его убить.

— Ты рассчитывал на определённый результат. Теперь знаешь, что расчётов было недостаточно. Неудачи — такая же часть обучения, как успехи, Томура. Важно, что ты сделаешь после них.

— Я убью Всемогущего.

— Эту цель у тебя никто не отнимает. Но для следующей попытки тебе понадобятся люди. Стоит научиться сохранять тех, кто ещё может быть полезен.

Курогири осторожно подложил сложенную ткань под руку Шигараки и начал разрезать окровавленный рукав.

— Позвольте осмотреть рану, Томура Шигараки.

Тот дёрнул плечом, однако на этот раз позволил ему продолжить. Взгляд по-прежнему оставался прикован к Люсьену.

— Господин Рошфор, — произнёс голос из динамика. — Вы намерены продолжить сотрудничество с Лигой?

Люсьен немного повернулся на стуле, чтобы видеть монитор прямо перед собой. Собеседник не представился. Ни изображения, ни имени на экране так и не появилось.

— Работы вашего исследователя по-прежнему меня интересуют. Я приехал в Японию с определённой целью и пока не получил того, за чем приехал.

— Значит, наша договорённость остаётся в силе?

— Да. Кроме того, теперь у меня появился личный интерес.

Он положил ладонь на закрытый ноутбук. Бастьен заметил движение, но ничего не сказал.

— Вот как, — отозвался собеседник. — Полагаю, нам будет что обсудить. Я передам доктору, что вы готовы продолжать.

Шигараки шумно выдохнул. Курогири прижал ткань к ране; пальцы Томуры судорожно согнулись, и дальнейшее возражение оборвалось сквозь стиснутые зубы.

— Рад, что сегодняшний исход не поколебал ваших убеждений, — добавил голос.

Люсьен посмотрел на окровавленные повязки, затем снова поднял глаза к тёмному экрану.

— Прометея сумели приковать к скале. Огонь у людей всё равно остался.

***

При осмотре зоны пожаров регистратор обнаружили возле декоративного фасада: из щели под отставшей облицовочной панелью торчал обрывок чёрной стропы. Устройство сфотографировали на месте и извлекли вместе с остатками крепления. Позднее расколотую застёжку сопоставили со снаряжением одного из задержанных. Совпали края пластика, ширина стропы и расположение швов; на его разгрузке как раз не хватало соответствующей части. В предварительных объяснениях учеников этого человека называли Рикошетом.

Регистратор Отбоя изъяли вместе с остальным снаряжением. Его корпус оказался раздавлен, а микросхема памяти расколота. Восстановить запись не удалось.

Оба задержанных отказались давать показания. К моменту, когда специалист подготовил рабочую копию с уцелевшего устройства, детектив Наомаса Тсукаучи уже ознакомился с предварительными объяснениями учеников, фотографиями места боя и перечнем изъятого. Папка лежала перед ним раскрытой; услышав, что запись готова, он поднял глаза на экран.

Большая часть записи требовала пояснений. Пока Рикошет носил камеру на груди, изображение непрерывно дёргалось; затем к объективу приблизилась чужая кисть, пальцы закрыли обзор, и после короткого рывка устройство упало. Дальше в кадре оставалась узкая полоса асфальта под краем панели. Звук продолжал записываться, хотя отдельные слова тонули в ударах и грохоте.

Специалист включил отмеченный фрагмент, снятый ещё до падения. На экране мелькнули ворота, а из динамика отчётливо прозвучало:

— Пацана де Ревеля — живым. Остальных можете убить, мне насрать.

Тсукаучи перестал листать папку.

Сецуна Токаге уже упоминала этот приказ. В объяснениях Маширао Оджиро также отмечалось, что для Мишеля де Ревеля сделали исключение. Теперь их слова подтверждались записью.

— Саму попытку увести его видно? — спросил следователь.

— Нет. К тому времени камера уже лежала под панелью. Есть команда шагать, но происходящего не разобрать.

Тсукаучи нашёл нужное место в объяснениях Оджиро. Ученик описывал, как мужчина удерживал де Ревеля за одежду и тащил к боковому проходу.

— Последовательность ещё уточним. Этот приказ выделите отдельно, с отметкой времени.

— Значит, пришли за ним? — произнёс стоявший рядом оперативник.

— Его собирались оставить в живых и, по словам учеников, забрать с собой. Когда именно приняли такое решение, мы пока не знаем.

На следующем отмеченном участке в кадр попал мужчина в длинном колете. Костяная маска закрывала нижнюю часть лица; голова была повёрнута, изображение смазалось от движения. Зато хорошо различались светлые наросты на предплечьях и массивная защита плеча.

Следователь придвинул фотографию обломка, найденного возле ворот. По описаниям учеников, мужчина выращивал костяные пластины и клинки прямо на теле, меняя их форму во время боя. Он же отдавал распоряжения остальным.

— Лучшие кадры приложите к описанию причуды. И голос.

Двое его сообщников находились под стражей. Сам командир ушёл вместе с женщиной, выбрасывавшей сажу. Настоящих имён обоих пока не установили.

— Есть ещё одно место, — сказал специалист.

В коротком отрывке скрежет металла почти заглушал речь. Ближе к концу удалось различить имя Прометея.

Следователь провёл пальцем по странице с объяснениями Токаге. Она тоже запомнила это имя: нападавший говорил о какой-то мечте, обращаясь к де Ревелю. Точную фразу ученица воспроизвести не смогла.

— В расшифровке оставьте только то, что слышно, — сказал он. — Остальное уточним у свидетелей.

Некоторое время он рассматривал сохранённый кадр. Лица было недостаточно для уверенного опознания, но сочетание голоса, снаряжения и особенностей причуды уже давало возможность искать человека за пределами японских баз.

— Готовьте запрос европейцам.

Оперативник достал блокнот.

— В Комиссию?

— В Европейскую комиссию по геройской деятельности и безопасности причуд, через международный отдел. Нужно проверить, известен ли им этот человек. Приложите изображения, запись голоса, описание костных наростов и сведения о задержанных. Упоминание Прометея тоже включите.

— Интерес к семье де Ревель?

— Обязательно. Выделили французского ученика, обращались по фамилии, пытались увести. Возможную связь с Европой нужно проверить.

Следователь собрал листы, положив расшифровку приказа поверх остальных материалов.

— И отдельно запросите сведения о недавних угрозах семье. Если кто-то уже интересовался её членами, нам нужны имена и обстоятельства.

Оперативник забрал папку. Специалист вернулся к записи, составляя перечень фрагментов для передачи. На экране снова появился мужчина в костяной маске.

Тсукаучи задержался возле стола.

— Полный файл сохраните. К этому разговору ещё придётся вернуться.

***

На следующее утро во Франции Фабьена де Ревеля подняли в половине шестого, дали ему время умыться и застегнуть рубашку, после чего отправили объяснять собравшимся журналистам, почему нападение на японскую школу не значит автоматический дипломатический скандал с ФЕС, Францией и лично семейством де Ревель.

За сорок минут ему пришлось трижды уточнить, что он не представляет правительство, пояснить, что подробного отчёта о происшествии семья пока не получила, дважды пресечь слухи о гибели учеников и ответить на вопрос, считает ли он решение отправить Мишеля за границу ошибкой. Последнее особенно хотелось обсудить с человеком, который это решение принимал, однако перед камерами Фабьен ограничился безукоризненно вежливой формулировкой.

Затем его усадили составлять официальное заявление. Благодарность героям, пожелания скорейшего выздоровления пострадавшим, готовность содействовать расследованию — каждую строчку следовало согласовать, а сведения о состоянии Мишеля ещё раз проверить. К тому времени, когда помощница принесла очередную подборку обращений, на столе стояли две чашки остывшего кофе, а слова «семья внимательно следит за развитием событий» начали вызывать у Фабьена личную неприязнь.

В свои тридцать три Фабьен де Ревель обычно выглядел слишком довольным жизнью для человека, которому поручали объяснять чужие неприятности. Мишелю он приходился двоюродным дядей, а остальному семейству регулярно напоминал, что о будущих скандалах его желательно предупреждать хотя бы за завтраком.

Хорошо сидевший костюм, лёгкая улыбка и привычка обращаться к собеседнику так, словно они давно нравились друг другу, помогали пережить даже самые неприятные разговоры. Фабьен помнил имена журналистов, умел вовремя польстить, охотно шутил и замечал гораздо больше, чем показывал. Пока очередной корреспондент разворачивал свой вопрос, он успевал уловить короткий взгляд на коллегу, движение пальцев на диктофоне, поспешный вдох перед заранее подготовленной формулировкой.

Серебристые многоугольные зрачки порой заставляли людей разглядывать его глаза чуть дольше, чем требовалось; Фабьен обычно отвечал улыбкой и пользовался паузой. Говорить он любил, но годами работал над тем, чтобы удовольствие от беседы никогда не обходилось семье слишком дорого.

Он перечитал последний абзац, убрал из него наречие «полностью» и потянулся к телефону. Свежего сообщения от врачей пока не было.

— Месье де Ревель!

Дверь распахнулась, и в кабинет влетела его помощница — молоденькая девушка с совершенно белым лицом и такими же белыми глазами. Прижав к груди планшет, она остановилась возле стола.

— Да, дорогуша?

— На связи месье Паскаль!

— Подключай.

Фабьен поправил воротник, отодвинул чашки за край обзора камеры и дождался, пока на мониторе появится изображение. Паскаль сидел за своим столом; перед ним лежала раскрытая папка, на верхнем листе которой виднелись несколько строк, подчёркнутых от руки.

— Надеюсь, ты звонишь сказать, что я прекрасно справился, — произнёс Фабьен. — Особенно с вопросом о том, почему наша семья доверила ребёнка иностранцам.

— Ты прекрасно справился. Теперь руки в ноги и собирайся в Японию.

Фабьен немного помолчал.

— Похвала оказалась короче, чем я рассчитывал.

— Вылет сегодня. Машину пришлют.

— Паскаль, у меня здесь заявление, обращения редакций, два согласованных включения и люди, которым уже обещали ответы.

— Камилла примет дела.

— Как предусмотрительно. А моя дорогая сестрица об этом знает?

— Уже знает.

Фабьен откинулся в кресле. На столе мигнуло уведомление о новом письме; он убрал его, не открывая.

— Что именно я должен делать в Японии?

Паскаль перевернул лист в папке.

— Выяснить, кто пытался забрать Мишеля и откуда эти люди получили сведения о нём.

Улыбка на лице Фабьена задержалась ещё на мгновение, прежде чем исчезнуть.

— Забрать?

— Японцы передали предварительные материалы. На одной из записей есть приказ оставить его в живых. Обращаются по фамилии. Показания учеников подтверждают, что один из нападавших пытался увести его с собой.

Фабьен придвинулся к столу.

— Насколько хорошо слышно приказ?

— Достаточно хорошо, чтобы следователь включил его в запрос Комиссии. Комиссар утром приезжал ко мне лично. Расспрашивал о возможных угрозах семье.

Несколько секунд из динамиков доносился только тихий шелест бумаги. Фабьен посмотрел на открытый текст заявления. Ещё недавно его главной задачей было не позволить журналистам превратить нападение на школу в историю о несчастном наследнике знаменитой семьи. Теперь выяснялось, что кто-то из нападавших выделил этого наследника раньше журналистов.

— Мне понадобится запись, — сказал он.

— Получишь.

— И всё, что к ней приложили. Но ты понимаешь, что я не могу приехать в японский полицейский участок и потребовать отдать мне дело, потому что у меня подходящая фамилия?

— Поэтому поедешь в рамках европейского расследования. Комиссия уже согласовала участие. У тебя будет группа специальных следователей, доступ к европейским материалам, аналитики и необходимые специалисты. Порядок работы с японцами оформляют.

— А руководить всем этим предлагается человеку, который последние три часа выбирал между «обеспокоена» и «глубоко обеспокоена»?

— Следователи займутся своей работой. Ты займёшься людьми, которые интересовались Мишелем, и связями, которые могли использовать. Ты знаешь, как устроены наши дела и кто имеет к ним доступ.

Фабьен опустил взгляд на лежавшую рядом подборку обращений. Просьбы об интервью, приглашения, запросы биографических сведений — всё то, что каждый день проходило через его кабинет и обычно заслуживало лишь короткой пометки для помощницы.

— А если выяснится, что нужный нам человек не расположен к беседе?

— Как только появится достаточно определённый след, к тебе присоединится Святой Калибр. Тяжелая артиллерия не отправляется просто так, сам понимаешь.

Фабьен медленно поднял глаза.

Святой Калибр. Фабьену доводилось просматривать закрытые отчёты с его участием, и после первого же он приобрёл привычку сразу открывать приложения: за формулировкой «оказано силовое содействие» порой скрывалось такое, что он сам, при всём профессиональном опыте, затруднился бы подобрать слова для прессы. Особенно запомнилась короткая запись, на которой Калибр спокойно поднял пустую руку, развернул ладонь — и открыл огонь. Фабьен тогда вернул видео назад, пытаясь разглядеть оружие, прежде чем вспомнил, откуда именно этот человек берёт боеприпасы. С тех пор вопросы об особом мандате как-то отпали.

Комиссия держала его при себе, выдавала разрешения под конкретную задачу и, насколько Фабьен мог судить, совершенно не нуждалась в том, чтобы он улыбался с рекламных плакатов. Теперь Паскаль обещал прислать его в помощь. Фабьен потёр подбородок, ещё раз посмотрел на дядю и впервые за весь разговор задумался, чего тот ожидает от расследования, если уже позаботился о человеке, способном прострелить им дорогу наружу.

— А он разве не в Африке? У них там какая-то миротворческая операция.

— Пока в Африке. Его перевод уже согласован. Сначала вы устанавливаете источник угрозы, затем он подключается к работе и эту угрозу устраняет.

Фабьен провёл большим пальцем по краю стола.

— Ты основательно подготовился к моим возражениям.

— Я подготовился к тому, чтобы у тебя было всё необходимое.

Паскаль закрыл папку и положил на неё ладонь. До этого он смотрел то в бумаги, то на экран; теперь его взгляд оставался неподвижным.

— Мне нужно знать, кто отдал этот приказ, Фабьен. И кто помог этим людям добраться до нашего мальчика.

Фабьен коротко кивнул.

— Во сколько вылет?

— Через три часа. Документы получишь по дороге.

— Тогда пришли материалы сейчас. Начну до самолёта.

Связь закончилась.

Некоторое время Фабьен сидел, глядя на потемневший экран. Затем развернул к себе подборку входящих обращений и вернулся к началу списка. У каждого письма были дата, имя отправителя, организация. Раньше его интересовало, что этим людям можно сообщить. Теперь предстояло выяснить, зачем они спрашивали.

Помощница заглянула в кабинет почти сразу после вызова.

— Дорогуша, заявления и согласованные ответы передашь Камилле. Отдельно отметь всё, что ещё не подтвердили врачи. И соедини меня с нашей службой безопасности, как только они будут готовы.

Она быстро сделала пометку.

— Что им подготовить?

— Все обращения о Мишеле, поступавшие до нападения. В наш офис, в агентство Шарлотты, к организаторам его переезда. Кто спрашивал об учёбе, жилье, сопровождении, расписании. Просьбы об интервью тоже. Нужны имена, контакты, даты и точный перечень того, что каждому сообщили. Если человека рекомендовал кто-то из наших знакомых — укажите кто.

— За какой период?

— Начните с подготовки отъезда, а лучше с прошлого лета. Потом посмотрим, насколько далеко придётся вернуться.

Фабьен открыл новое сообщение для представителя Комиссии. Усталость никуда не делась, но слова теперь подбирались гораздо легче.

Он попросил через японских следователей обеспечить сохранность всех исходных записей с USJ: полных файлов с уцелевших регистраторов и камер наблюдения, включая фрагменты, которые пока сочли бесполезными. Отдельно запросил имеющиеся материалы о попытке захвата Мишеля. В последней строке сообщил, что вылетает в Японию сегодня и готов приступить к работе сразу по прибытии.

Перечитал, добавил контакт помощницы для передачи собранных обращений и нажал «Отправить».

Де Ревели могли годами не разговаривать друг с другом. Но враги у них всегда были общими.