Моя Дача Гача

Глава 1

— Да какого хрена?!

Я заорал это ещё до того, как проснулся по-настоящему. Рванулся сесть — и меня прошило ознобом от подмышек до паха. Куртка была мокрая насквозь, липкая, рубашка прилипла к спине. Под лавкой плескало, мелко и деловито, как кошка лакает из миски.

«Соседи, что ли, заливают?»

Спина затекла от железной рамы, нос ледяной, зубы стучали. Прислушался: ни струи, ни голоса. Оба соседа-пенсионера на ночь шланги закручивали. Поднял ноги на лавку, перегнулся через край — под всеми ножками плескалось. Потянул куртку из воды, а мокрый подол так и прилипал к железу.

Серело. Передо мной — моя трава, грядка укропа, каркас теплицы, куст в конце грядки. А там, где стоял чужой забор, лежала вода — вровень с землёй, без берега.

Потянулся за лавку — ладонь легла в воду.

Слез я на сторону грядки, где земля выглядела плотнее, поднялся, держась за раму, и пошёл вдоль кромки к плеску — на край, где ещё стоял пласт с одуванчиком. «Кромка-то на вид цельная. Ну, проверим пяткой». Поставил ногу: земля хрустнула и поехала. Пласт с травой, корнями, одуванчиком отломился и ушёл в воду с чмоком. Задняя ножка лавки повисла над пустотой, лавка качнулась.

— Ох ты ж! — Отшатнулся, схватил лавку за раму и поволок к каркасу. Ножки пропахали две борозды. Ещё чуть-чуть — и утянула бы за собой. Отпустил раму, только когда все четыре ножки встали на твёрдое.

Выпрямился, огляделся, цепляясь за раму.

Вокруг была вода. До горизонта, серая, с паром, как над баней, когда дверь открыли на мороз. Торчали макушки берёз, конёк крыши с петушком, столб с обрывком провода; далеко — лес мачт, частых, как спички в коробке. Ближе из моря торчали клочки, и на каждом кто-то стоял, сидел, махал. Ветер донёс женский вой на одной ноте.

— Да погоди ты трястись, Степан. Давай хоть проверим, куда здесь можно наступать.

«Мачты. Значит, где-то там люди. Запомним».

По небу от края до края шли светлые нити, как трещины по лобовому стеклу. Солнце ещё не вышло. «Ночью трубы гудели — гудела вся земля. Вот и порвалась».

Пробовал носком, как лёд на пруду. У лавки сыпало, у грядки держало. За каркасом продавил пяткой — крепко. На глине подошва поехала; отдёрнул ногу, снова вцепился в раму.

От угла до угла по диагонали вышло восемь шагов.

На глаз — шестнадцать квадратных метров, а было шесть соток. Тридцать восьмая доля дачи. Потянул носком травяной край к себе: корни держались. Оставил его в покое.

— Спасибо, земля, и на этом.

Полез в карман за телефоном. До зарезу хотелось брату позвонить, он в Рыбинске, он всегда знает, что по телевизору. Экран был чёрный. Нажал кнопку, подержал, нажал ещё и потряс телефон, как градусник.

— Ну давай. Давай-давай… — Тряс я его всё сильнее. — Сдох-таки. И как мне теперь узнать, что с братом?

Под ногами у меня что-то шевельнулось.

Земля в грядке укропа вспучилась горбом. Укроп разъехался, как волосы на макушке у лысеющего, и сквозь него пополз вверх камень. Серый, гладкий, с плоской верхушкой, он медленно поднимался из земли, будто его выдавливали из тюбика. Он поднялся мне по пояс и встал. От него пахнуло теплом, как от капота, который только что заглушили.

— Э, э, э! — Сунув телефон в карман, бухнулся я на колени. — Куда лезешь, серый!

А боком, пока рос, камень упёрся в куст крыжовника на конце грядки. Куст выворачивало к воде за грядкой. Корни лопались с мелким треском, по одному, как нитки на шве.

— А вот хрен тебе, камень. Крыжовник — мой.

Разгрёб землю вокруг корней, до боли обдирая ногти о комья. Выдрал куст с комом, прижал к животу, как ребёнка, и понёс за каркас, где земля держала крепче всех. Выгреб ямку в рыхлой земле, опустил куст, притоптал каблуком.

— Приживайся, родной. Ты теперь самый ценный житель острова, понял? Ягоды твои съем, из листа чай заварю, а корни уж не трону.

Ягоды на нём висели зрелые, конец августа. Одна лопнула у меня в пальцах. Я её съел.

«До чего ж вкусно. Кисло-сладко, как у бабки на Волжской. Только с краю рви, Степанка».

— Бабка бы сказала: куст жалеть, — сказал я вслух и зачем-то ещё раз притоптал землю. — А я и жалею.

Поднялся, отряхнул колени и пошёл к камню.

На передней, гладкой его стороне бежали строки. Тысячи строк, одна поверх другой, мелко, быстро. Коснулся камня раскрытой ладонью. Бег остановился, и посередине проступило одно:

«Назовите остров».

— Дача, — сказал я вслух. Голос сел, пришлось кашлянуть. — Дача. Моя же дача, чего тут думать.

До смешного жалко прозвучало моё «Дача».

Камень написал:

«Владение зарегистрировано: Дача.

День 1. Системное время: 05:00:00.

Хозяин: Степан Чагин.

Уровень: 1. Опыт: [░░░░░░░░░░] 0/100.

Площадь: 16 м².

Состояние: необустроенное.

Получена способность: Взор хозяина.

Сосредоточьтесь на видимом предмете. Доступны ранг, открытые свойства и состояние. Осмотр бесплатный. Содержимое закрытого, чужие мысли и будущие выпадения недоступны».

Ниже горело второе окно:

«Бесплатная попытка суток доступна.

Получить? Да / Нет.

Следующее пополнение через 19:00:00.

Обновление в 00:00. Период: 24 часа.

Полученная попытка сохраняется. Неполученный суточный доступ на следующие сутки не переносится».

Бесплатно — это я люблю. Только бы с меня потом воду за хранение не драли. Нажал «Да», и на месте вопроса появилось:

«Получена бесплатная попытка: +1. В запасе: 1».

На камне загорелось колесо. Под ободом шла шкала: белый — F/E, зелёный — D/C, синий — B, фиолетовый — A, золото — S/SS/SSS. Выше буква — дороже дар. Золотой сектор был один, узкий. Над ним: «Бесплатная крутка. Доступно попыток: 1».

— О, и рулетка тут. Ну, крутись, родимая. — Ткнул я в строку мокрым пальцем.

«День 1. Системное время: 05:02:00.

Использована бесплатная попытка: −1. В запасе: 0.

Следующая бесплатная попытка через 18:58:00.

Обновление в 00:00».

Увидел ноль и оглянулся на мокрую куртку: зря нажал или нет?

Колесо закрутилось. Сектора слились в одну пёструю кашу, потом начали проступать, стрелка побежала медленнее, медленнее, щёлкая по краям, и поползла по синему. На синем было написано: «Ведро пресной воды».

— Стой, — сказал я и поднял над камнем руку, как будто мог её поймать. — Стой, стой, ради бога. Вода мне позарез нужна. Вот. Вот!

Щелчок. Стрелка дрогнула у самого края, и я застыл с поднятой рукой. Ещё бы капельку...

Стрелка щёлкнула, перевалила через край синего и встала на узком золотом секторе.

«Мангал вечного угля. S · золотой.

Жар угля — 600 °C. Расход топлива — 0 г/ч. Запас угля в очаге — 100%».

Рядом с камнем в укроп бухнулся мангал. Чёрный, стальной, на четырёх ногах, с решёткой, полный углей до краёв. Угли были серые, холодные.

— Шашлыки, значит? — выговорил я, стуча зубами. — Мясо своё приносить, серый?

Угли сами покраснели: сперва с краю, потом к середине, и весь мангал налился жаром, как будто кто-то подул снизу мехами. А у меня ни дров, ни спичек, ни бумажки. Проверил жар над решёткой и отдёрнул руку: ух, пекло вовсю.

Подставил жару мокрые ладони, потом распахнул куртку. От подола пошёл пар. Сперва пальцы закололо, а потом впервые за утро разжались плечи. Я перестал стучать зубами. Пришлось отступить на полшага: печёт, ещё как печёт!

— Да ты ж печка моя! — Рассмеялся я и повернулся другим боком. — А я тебе про шашлыки. Прости, хозяин дурак попался.

Ветер тянул холодом с воды, а здесь можно было греться. Дров не искать, спичек не выпрашивать: под решёткой уже стоял красный жар. Выставил к нему мокрую спину и зажмурился. Вот так бы до костей прогреться, а потом уже всё остальное. На стальной бок глянул с уважением: такое в магазине мимо прошёл бы, а сейчас отдать его не согласился бы и за целую лодку дров.

— Оставайся, золотой. С тобой уже можно жить.

Полученную попытку хранить разрешали, но моя уже ушла на мангал. Отвёл глаза от углей и сосредоточился на лавке. Над рамой проступило белое:

«Лавка. F. Железная рама, деревянное сиденье. Рама проржавела; задняя ножка погнута. Неустойчива».

Ниже всплыло:

«Доступно задание: Привести в порядок.

Цель: устраните неустойчивость лавки и проверьте опору под нагрузкой.

Награда: 10 опыта.

Принять задание? Да / Нет».

Глянул на лавку. Она меня только что едва не утянула в воду, а я даже не проверил, почему она качается на твёрдом. Десять опыта за то, что и так надо сделать? Повёл пальцем к «Да», остановился. Под наградой больше ничего не было: ни платы, ни обещания потом забрать лавку.

— Это я могу. Только давай без мелкого шрифта, серый.

Нажал «Да».

«Задание „Привести в порядок“ принято. Проверка опоры: 0/1».

Присел у лавки и ухватил ножку. И правда, подворачивало под сиденье. Попробовал выпрямить — ржавчина посыпалась на пальцы, рама скрипнула. Ещё нажму — отломлю, а запасной лавки у меня нет.

Развернул её целой стороной к воде. Под погнутой ножкой оставался зазор: подгрёб туда землю, сдавил каблуком и снова нажал на раму. Земля просела. Подсыпал ещё, утоптал, держась за сиденье, и только тогда потихоньку перенёс на него вес. Посидел, подвигался к одному краю, к другому. Ножка оставалась кривой, но лавка больше не норовила сбросить меня на землю.

Встал и надавил на спинку. Держит.

«Квест „Привести в порядок“ выполнен.

+10 опыта. Уровень: 1.

Опыт: [█░░░░░░░░░] 10/100».

Полоска сдвинулась на одну клетку. До следующего уровня осталось девяносто. Покосился на лавку: дерево всё такое же старое, железо ржавое. Зато сидеть можно, и за работу рассчитались сразу. Вот так бы на складе ящики проверять, до того как на ногу развалятся!

— Ну вот и познакомились. — Прижался я к тёплому камню. — А теперь скажи, серый: где мы вообще?

Вместо ответа мою строку завалило чужими.

Чат зоны

Помогите

Где мама

Кто-нибудь из Рыбинска?

У меня ребёнок, у меня маленький ребёнок

Это конец света, люди, это конец света

Колпино, есть кто из Колпино

Вода солёная, почему солёная.

«Конец света. Так, тише. Хватит спрашивать. Читай».

Говорить совсем расхотелось. Так и держал ладонь на камне, с лихорадочной жадностью читая чужие сообщения.

Долго стоять так было нельзя: жар грел один бок, а второй всё ещё сводило от сырости. Отнял ладонь, потёр затёкшую шею. Люди здесь были, и камень позволял с ними говорить. До него надо ещё раз добраться с целой головой, а не с трясущимися зубами.

На боковых гранях были ещё надписи, помельче: «Торговый ряд», «Строительный свиток», «Рейтинг», «Объявления». Их я оставил на потом.

— С этим погоди. Мне бы сначала поесть.

Снова коснулся грани. Верхушка камня засветилась, и на ней проступила короткая строка. Судя по чату, такая появилась у всех:

«Выдача. Получить?»

— Давай. Посмотрим, что ты за скупщик.

Нажал на строку.

На верхушку легли крюк на бухте, бутылка и сухари в бумаге. Над ними — карточки:

«Крюк-кошка. E. Верёвка — 20 м».

«Питьевая вода. F. 1 л».

«Сухари. F. 3 шт.».

Верёвка синтетическая, жёсткая. Крюк чёрный, о четырёх зубцах, с мою ладонь.

— Это всё? — Поднял я голову. — Крюк, литр воды, три сухаря. Ну ты и скряга, серый. За такие авансы у нас на складе премию не платят — за них дают по шапке.

Нажал снова, но камень погас, и строка пропала.

«Всё. Что дали, то дали. Пересчитывать бесполезно».

Успел отойти на шаг, когда камень звякнул — негромко, будто кашлянул мне вслед. Вернулся, положил ладонь на гладкую сторону. Над общим чатом загорелась новая строка. Она стояла неподвижно, как выбитая:

«Личный приветственный дар. SS. Одноразовый.

Тело — двадцать два года. Прожитое остаётся при тебе: годы, память, умения.

Пить целиком, за раз. Дальше — как у всех. Возврата нет».

На верхушку, рядом с крюком, бутылкой и тремя сухарями, легла маленькая тёмная бутылочка с восковой пробкой. С грецкий орех, а тяжёлая. Сдвинул крюк, освобождая место, придержал бутылку локтем и подставил ладонь под тёмное стекло: ещё скатится.

— Двадцать два года, — прочитал я вслух, по слогам, как накладную. — А мне-то сорок один. Ты ничего не перепутал?

Наклонил бутылочку против неба. В тёмном стекле что-то перекатилось.

Я сорок один год прожил на чужом. Общежитие при складе, однушка у двоюродного брата, где я спал на раскладушке между шкафом и холодильником, угол у бабки на Волжской набережной с ковриком на стене. В августе я выложил всё, что накопил, за шесть соток на водохранилище: лавка, половина теплицы, куст крыжовника, бочка и грядка укропа, которую прежний хозяин бросил. Дом я собирался ставить через год. А в пятницу вечером приехал и лёг на лавку: до невозможности хотелось первый раз в жизни встретить рассвет на своей земле. Ночью гудело в трубах у соседей, гулко, долго, будто по всем дачам разом шла гроза. Я перевернулся на другой бок и уснул.

Подцепил ногтем воск. Не поддался. Подсунул пробку под зубец крюка и отнял: ещё расколю горлышко. Обхватив стекло рукавом, стал раскачивать пробку пальцами.

— Слушай сюда, серый, — сказал я камню вслух, вглядываясь в строку. — Двадцать два на шестнадцати метрах, посреди моря, с крюком и тремя сухарями — это тебе подарок? Это снаряжение. Так выдают вахте перед сменой. Ладно. На вахту так на вахту.

Камень молчал.

Нажал на пробку сбоку. Воск хрустнул, забился под ноготь.

Вынул восковую пробку. Внутри плескалось что-то серебристое, как ртуть, и пахло кислым, уксусной эссенцией, — складом. Глянул на серебро в стекле.

— Сдачу, поди, не дадут.

Выпил залпом.

Ух, до чего кисло!

— Ы-ы-ы, уксус! — Вытер я рот рукавом. — Спасибо тебе, серый, дорогой. Угощение прямо к праздничному столу.

Жидкость дошла до желудка, легла там горячим грузом, а потом тепло разлилось по животу, по груди, добралось до рук. А по позвоночнику пошло так, будто кто-то гладил спину утюгом: позвонок за позвонком, и на середине спина хрустнула и распрямилась сама, без меня. Минуту я стоял, разведя руки.

«Так. Дальше что будет-то?»

Боль ушла. Тепло добралось до пяток и макушки, унося с собой всё лишнее.

Живот ушёл первым. Пояс провис на сантиметр, потом на другой. Пузо, которое я носил лет десять и к которому привык, как к своей фамилии, прямо под рубашкой втянулось, и ткань обвисла. Сунул руку под рубашку: живот плоский и твёрдый, как крышка ящика.

— Прощай, — сказал я пузу. — Десять лет вместе кормились. Не вспоминай лихом.

Оглядеться бы. А телефон мёртвый, зеркала на участке не было. Так что тело узнал на ощупь, как узнают свой молоток на чужой стройке, — по балансу. Разглядел молодую кожу на предплечьях. А мозоли остались свои, складские.

Согнул локоть; потянул рубашку — плечевой шов съехал. Велика!

Бутылочку с пробкой поставил на землю у камня. Проверил подарок по-своему. Присел двадцать раз — колени не скрипнули ни разу, а скрипели они у меня с той зимы, когда мы фуру в сугробе разгружали. Отжался: раз, два… на двадцать первом остановился сам, из вредности: сил хватало и дальше.

Встал без упора в колено и выждал, пока отпустит поясницу. А она не болела.

— А груз примешь, молодой?

Лавку взял за железную раму с тяжёлой стороны — пошла с места с первого рывка. Не пушинка: честный вес, железо осталось железом. Поднял край, опустил на прежнее место. Утром я её тащил и морщился от затёкшей спины. Теперь спину даже вспоминать не пришлось. Потом присел и выпрыгнул вверх: каркас теплицы был выше меня на локоть, а я коснулся верхней трубы ладонью и опустился мягко, на полусогнутых, без удара по коленям.

— В сорок один за такой прыжок — три дня по лестницам боком, — сказал я, поправляя каркас ладонью. — Теперь бесплатно. Торг удался, серый. Признаю.

Труба качнулась. Подхватил её, поплотнее вдавил конец в землю. Сверху ссыпалась ржавчина; гвозди пальцами забивать я ещё не научился. Зато уже прикидывал, как подниму стропило на будущий дом. До этого собирался звать бригаду даже на разгрузку. Переставил ногу, примерился к весу. Эх, доску бы сейчас, настоящую!

Память проверил по-складски, как при приёмке товара. Сколько отдал за сотки? Девять лет копил, всё отдал. Имя бригадира, который недоплатил? Помню, и в лицо узнал бы. Коврик у бабки на Волжской — на стене. Мысленно отодвинул раскладушку от холодильника: впритирку к шкафу, пройти боком. Хмыкнул. Даже тесноту ту помню.

Тогда рассмеялся громко, в пустое море. Голос вышел молодой, звонкий, чистый, и от этого засмеялся ещё громче, до слёз.

— Сорок один год! — крикнул я воде. — Слышала, вода? Мне двадцать два, а сухарей три! Вот тебе и рыночное равновесие!

Стоял на своих шестнадцати метрах, хохотал в ладошку, пояс болтался — и было мне не стыдно, а правильно.

Пояс затянул как следует. Взял с верхушки крюк. Новую дырку проколол его зубцом — аккуратно, на глаз, два сантиметра глубже прежней. Стало как влитое. Вот и первый ремонт на новом теле, своими инструментами обошёлся.

Крюк вернул к сухарям, поднял пустую бутылочку. Вытряхнул её дважды — ни капли. Оставить на память? Стеклышко да пробка. Пустую бутылочку с пробкой бросил подальше в воду.

Выковырял остаток воска из-под ногтя.

Хлопнул по верхушке ладонью, уже по-доброму, как по капоту знакомой «Нивы».

— Эх, спасибо за встречу, — сказал я. — Впервые в жизни мне дали что-то просто так. Не за смену.

Прошло всего несколько минут. Солнце ещё не вышло. Живот заурчал; пришлось проверить, точно ли это у меня.

«Это у меня. Молодого тоже кормить надо».

Есть хотелось зверски. На верхушке лежали три сухаря. Коснулся камня раскрытой ладонью.

Чат зоны

Дали крюк и три сухаря и всё

Это чё, всё?

Я два раза нажала, ничего

Он издевается.

Подвинул свою бумагу поближе, заглянул под неё. На голом камне даже крошки не осталось.

Три сухаря, литр воды, а дальше море до горизонта. До чего же меня зло взяло — как в тот раз, когда бригадир при всех недоплатил мне за смену. Размахнулся и шарахнул по камню ладонью, плашмя, как по капоту чужой машины, которая перегородила проезд.

— Ну давай, жмот, сил нет ждать!

Под ладонью потеплело. На камне, по самой середине, проступила строка. Золотая. Буквы горели, как фольга на новогодней шоколадке, если поднести её к свечке.

«Ежедневная отметка. Отметиться?»

Быстро пролистал чат. Про крюки писали, про сухари, про «где мама». Золото горело у меня одного.

Прикрыл буквы локтем, оглянулся на ближний клочок. Оттуда не разглядят. Можно пробовать.

Провёл по строке: тёплая, как бок печки, к которой прислонился спиной.

— Ну давай отметимся. Только попробуй обмануть, я тебе тут всё грядкой перекопаю.

Прижал ладонь к золотой строке.

Рядом со строкой вспыхнуло: «×10».

«На десять?! Десять крюков! Десять литров воды! Держись, грядка!»

Камень втянул набор с верхушки. Я потянулся за бутылкой, но схватил пустоту.

Выдача на верхушке блеснула, и сверху, из воздуха, повалилось. Крюки. Бухты верёвок. Бутылки. Сухари в бумаге пачками. Грохотало, как будто с кузова сбросили металлолом. Крюки падали в укроп, зубцами вниз, втыкались в грядку. Бутылки подпрыгивали. Я стоял с открытым ртом и считал вслух, сбиваясь:

— Три… пять… семь… Ого… девять… А ты куда?!

Один крюк на лету размотал свою верёвку, ударился о землю, подскочил и поехал по мокрой траве к глинистому краю. Верёвка ползла за ним змеёй. Он чиркнул по кромке и ушёл в воду, а верёвку тут же потянуло течением прочь от клочка, и в воду уходила уже половина.

— Эй! Куда! Стоять!

С берега, сквозь воду, белел угол — как цоколь старого дома, ряд за рядом. Кладка шла прямо под глинистым краем, и на неё можно было встать.

— Ну вот и дорожка, — сказал я и шагнул в воду по колено. Вода оказалась тёплой, как в ванне, которую набрали и забыли. — Погоди, беглец, сейчас догоню.

По голому дну идти было глупо: прощупал сапогом край кладки и пошёл по кирпичам, забирая в сторону. Перехватил конец верёвки — и тут нога соскользнула с угла, я покачнулся и хватанул ртом волну.

Тьфу!

Солёная! До тошноты горькая, морская, как в Анапе, куда меня в девятом классе возили с классом. Зажал рот, выкашлял остаток, размазал по лицу мокрый рукав. Ещё и в нос попало, сука, продрало до самого затылка.

— Фу-у! Чтоб тебе пусто было! — Отплевался я, завёл пятку обратно на кирпич и упёрся обеими ногами в кладку.

«Кирпич. Под глинистым краем — целый кирпич, ряд за рядом. Запомни, Чагин. Пригодится».

С упора выбрал верёвку, подтянул крюк из глубины и вылез на берег, мокрый до пояса, с добычей в обнимку.

Присел собирать бутылки. Одну выдернул из-под бухты, другую нашёл у самой борозды. Десять литров выставил у лавки, тридцать сухарей сложил в бумагу и прикрыл курткой от брызг. Спасённый крюк отложил к остальным девяти. Подтянул к себе последний хвост верёвки: всё на земле, больше ничего не тащит в море.

— Да ты, оказывается, душка, серый! — крикнул я камню. — Только не зазнавайся. Что дал — то и учтено.

Развернул крюки зубцами от прохода и полез к бутылкам. Пальцы тряслись, на пластике осталась мокрая глина. Зубами стянул пробку, набрал в рот чуть-чуть, прополоскал и замер: выплюнуть жалко. Выплюнул в сторону моря. Второй глоток проглотил. Завинтил пробку до скрипа, переставил весь ряд дальше от кромки.

— Шиш тебе, море. Это моё.

Постоял над своим добром, переводя дыхание. Десять комплектов, вода, еда, печка за спиной — уже хозяйство. Теперь бы научиться из моря вытаскивать полезное, а не самому туда скакать. Прежде чем браться за бухты, ещё раз глянул на кирпичи под водой: верёвка едва не уплыла, зато уступ нашёл.

На кирпичном уступе, у самого угла кладки, что-то блеснуло и качнулось — прибило волной. Я спустился по кирпичам и схватил добычу: резиновый сапог. Правый, рыжий, почти новый, здоровенный.

— Премия, — сказал я сапогу. — На складе спецовку год дожидайся, а она тут сама в гости приплыла.

Положил сапог на камень — камень как дёрнет строкой:

«Улов опознан. Обмен: сапог резиновый — одна платная крутка. Лот оценивается целиком. Делить сапог на части цену не повысит. Согласны?»

Прижал сапог к себе: голенище целое. Примерил к своей ноге — носок загнулся. Повернул к камню подошвой: в рифлении застрял песок, выковырнул его ногтем.

Камень выкатил колесо. Круглое, цветное: белые сектора, зелёные, синие, фиолетовые, и один узкий золотой, как глазок в двери.

Пока не согласился — сапог мой. Подтянул его к краю, будто собирался забрать. Единственный сапог, зато целый.

— Ладно, серый, по рукам. На одну ногу всё равно не обуешься.

Ткнул в строку согласия. Сапог камень втянул в себя, как утюг провод — просто и без эмоций.

«Обмен завершён: +1 платная попытка.

Запуск колеса: −1 платная попытка. Остаток: 0».

Колесо завертелось, стрелка защёлкала по секторам, я зашептал:

— Ну давай, серый. Ещё золото. Я ж видел, ты умеешь...

Стрелка затормозила. После золотого мангала смотреть на неё спокойно уже не получалось. Я даже сапог вспомнил — целый ведь был, почти новый. А колесо всё щёлкало: сейчас станет понятно, чем я его сменял.

Глава 2

Синее проскочило. Стрелка встала на зелёном.

«Кружка жестяная. D · зелёный. 1 л».

Кружка бухнулась в укроп. Обычная, жестяная, бок поцарапан, как из столовой при депо.

— Целая, между прочим. — Взялся за ручку, покачал кружку над травой: держит. Провёл по ободку, проверяя, не режется ли. — И губы мои целее будут.

Налил из бутылки на донышко, глотнул, глядя на море. Кружку вытер о рукав и поставил на верхушку камня.

— Счёт открыт: один сапог — одна кружка. Дешевле, чем в ларьке у вокзала, серый. Продолжай.

С моря потянуло крепче. Я придвинулся к мангалу: после купания за крюком штаны опять липли к коленям. Золотой подарок своё дело знал — угли жарили, как и при выдаче, только поспевай поворачиваться. Уперев кружку подальше от края верхушки, положил ладонь на камень. Теперь можно было дочитать, что люди узнали про нашу беду.

Читал минут двадцать, и чужой крик складывался в картину.

Чат зоны

Раскол. Ночью раскололось всё

Трещины в небе — швы

Рыбинск под водой

Ярославль тоже

Москва. Вижу из воды звёзды Кремля

Да врёшь ты.

Потёр глаза. Буквы по-прежнему были там.

Повёл пальцем обратно, выискивая Рыбинск. Строка убежала. Прижал её ладонью, попробовал задержать: хоть улицу спросить, хоть про брата. Вместо неё вылез чей-то балкон. Потом двор. Парковка с одной машиной. Отпустил камень и вытер ладонь о штаны.

В углу камня горело число: 300 214.

«Триста тысяч. И это только те, у кого камни. А сколько тех, кто на одном бревне…»

Число сменилось на 300 213.

— Ох, — сказал я тихо.

Моргнул — уже 300 211.

«Хватит смотреть, как тает счётчик. Ты живой, у тебя камень, грядка и куст. Делай».

С трудом оторвался от камня. От чужих слов стало холоднее даже у мангала. Повернулся к жару другой стороной, вытер лицо. Посмотрел на соседние крыши и опять положил ладонь на камень: люди всё ещё звали на помощь.

Чат зоны

Мёрзнем, все мокрые

Паспорт сожгла, ребёнку руки погреть. Паспорт кончился.

Какой паспорт, у меня муж в воду ушёл! Кто рядом с гаражами, помогите!

Вы ребёнка от ветра закройте. Чем есть, хоть собой. У нас за дверью потише стало.

За какой дверью? У меня кусок балкона, я сама его держу, чтоб не свалился.

Женщина с паспортом написала снова:

Мы на крыше. Куртка на нём мокрая, снять боюсь. Ветер такой, что меня саму шатает.

Снял куртку с сухарей, подвернул края бумаги над ними и снова надел куртку. Потянул свой мокрый рукав, отжал над травой. Вода побежала с локтя струёй; ткань сразу стала легче. Поднёс её к жару и прижал свободную ладонь к камню.

— Передайте той, которая на крыше: мокрое хоть отожмите. Я рукав выжал, уже легче. Мне мангал выпал, сейчас над ним сушусь. Если укрыться нечем, снимайте по одной вещи, не раздевайтесь сразу.

Слова легли в строку. Прочитал, коснулся её ещё раз — отправилось под именем «Дача». Смотрел, не ответит ли женщина, а сообщения уже гнали моё вверх.

Дача, а где огонь взяли? Вы за опыт покупали?

Какой опыт? У меня ноль из ста, я уже всё перетыкала.

У меня тоже ноль. Может, за время дают? Надо ждать?

Прижал локтем подсыхающий рукав, чтобы не упал на угли, и надиктовал:

Мне десять дали за лавку. Сначала осмотрел, потом задание принял и ножку укрепил. Просто тыкать в камень бесполезно.

За лавку? А за то, что я ребёнка на крышу вытащила, ничего? Серьёзно?

Снял руку с камня. Никакого ответа у меня не было. От моих десяти очков ей ни доски под спину, ни сухой куртки. Потянулся было снова, спросить, какая крыша, — вокруг торчало столько крыш, а добраться даже до ближайшей было не на чем.

Снова положил ладонь на гладкую грань. В потоке ещё искал её сообщение, когда внизу мелькнуло:

Отжала. Спасибо. Он ко мне прижался, молчит пока.

Остался у камня ещё на несколько строк. Женщина больше не писала. Чужой муж всё ещё был в воде, кто-то требовал лодку, кто-то звал маму. Убрал руку и подтянул куртку поближе к жару: сушить надо было сейчас, пока ветер опять не переменился.

Поднёс к решётке мокрый подол — пошёл пар. Отвёл ткань подальше, пока не подпалил, подставил живот. Распахнул куртку. Слева холодило ветром, справа было так хорошо, что глаза закрывались.

На спине ещё тянуло мокрым. Повернулся, потянул куртку за полы, чтобы отлипла от рубашки, и пустил тепло между слоями. По пояснице побежали тёплые капли.

— Снаружи уже сухой начальник, а под курткой всё ещё грузчик из проруби. Давай и там просушим.

На складе варежки сушили по очереди. Подвинул мокрый рукав над своим жаром и придержал за локоть, не давая ткани опуститься к углям. Потом оттянул рубашку за подол: внизу она опять прилипла к спине. Так и стоял боком к мангалу, расправляя ткань, чтобы складки тоже просохли.

Ветерок потянул от глинистого края. Взял я мангал за ножки, до слёз обжёгся через рукав и отпустил. Выругался, сложил оба рукава потолще, ухватился ниже и перенёс его за каркас, к кусту. Три шага, а казалось — до соседней дачи тащу.

— Ай, горячий ты, зараза!.. Здесь и стой. Пусть дым на воду уходит, а то мне на лавке ещё спать.

Теперь захотелось испытать решётку: грела печка исправно, а что с едой? Макнул сухарь в море и положил на решётку. Высохнет? Поджарится?

Сухарь зашипел и зачадил. Над клочком в тихом утреннем воздухе поднялся дым. Прямой, как палка, серый, до самого неба. Постоял и начал клониться на воду.

«Ага. Вот теперь весь мир знает, где живёт дурак с мангалом. Ну и пусть. Пусть приходят торговать».

С соседнего клочка через воду заорали:

— У него дым! Огонь! У него огонь!

Вернулся к камню, не сводя глаз с соседей, и прижал к нему ладонь. Тут про дым уже знали.

Чат зоны

На востоке кто-то жжёт

У кого огонь??

Вижу дым у берёз

Продайте огонь

Люди, огонь.

Сбросил я сухарь в воду и махнул над решёткой рукавом: хоть дым разогнать. Рукав коснулся углей; отдёргивая его, задел горячий борт пальцами.

— Ш-ш-ш-с-сука! — Затряс я руками и зашипел сквозь зубы. — Ах ты ж… ах ты ж тёплый!

На подушечках пальцев вздулись белые пятна.

Рукав дымил, пальцы жгло нестерпимо. Голыми руками этот огонь не спрячешь. На соседних клочках люди глазели на мой дым, как на салют.

Отогнул манжету от волдырей и держал обожжённые пальцы врозь, чтобы не тёрлись.

— Смотрите-смотрите, — сказал я вслух. — Бесплатно. За деньги смотреть ещё дороже.

Макнул второй сухарь, положил на решётку, дождался, пока он станет горячим и хрустким, сдвинул к краю, снял через уголок бумаги и сел рядом с мангалом, свесив ноги с края. Край хрустнул на зубах, внутри тянуло сыростью; откусил сбоку. Соль щипнула губы, зато мякиш был горячий. Доел на виду у всех, собирая крошки в рот. Куртка ещё оставалась сырой на спине; снял её и снова прикрыл бумагу с сухарями, оставив обожжённую манжету снаружи.

Подставил жару спину, а пальцы держал подальше от углей: и без того жгло. Потом снова потянулся к камню. Мангал-то золотой, спору нет. А вдруг там ещё можно? Коснулся строки бесплатной крутки. Колесо осталось неподвижным.

«Попытка суток уже получена.

Бесплатных попыток в запасе: 0.

Следующая бесплатная попытка через 17:40:00.

День 1. Системное время: 06:20:00.

Обновление в 00:00».

Подержал палец на строке подольше. Хоть бы дрогнула! Потом отнял: зря только ожог об камень тру. Глянул на серое море, на сухари под курткой — уже меньше тридцати. Теперь ещё до ночи дожить, а там снова можно получить. Мангал уже есть, второй мне пока ни к чему; вот к этой печке ведро воды было бы в самый раз. Я оглянулся на кружку: тара своя появилась, наполнить бы её чем-нибудь помимо бутылочного запаса.

Над мачтами поредела полоса облаков, и сквозь неё ударило уже поднявшееся солнце. Пар над водой пожелтел и растаял.

Мачты — восток. Развернулся спиной к солнцу, прикинул стороны и отступил от края: тень моя уже лежала на воде.

Джинсы снял и повесил сушиться на каркас теплицы. Попил из бутылки. Потом сел разбирать крюки.

Над спутанными верёвками проступило знакомое белое окно:

«Доступно задание: Каждому крюку — своё место.

Цель: разберите десять крюков с верёвками, разнесите и закрепите снасти для отдельного пользования. Проверьте крепления и свободный проход, испытайте заброс по секторам.

Награда: 20 опыта.

Принять задание? Да / Нет».

За лавку у меня было десять. Ещё двадцать — уже тридцать из ста. Посмотрел на крюки: один зубцом сидел в чужой бухте, под ним тянулись ещё три хвоста. По одному надо раскладывать, иначе первым же броском всё это себе на шею намотаю.

— Принимаю. Только ты, серый, мне работу поштучно не считай. Тут одна верёвка другую за руку держит.

Нажал «Да».

«Задание „Каждому крюку — своё место“ принято».

Зацепившуюся за сапог петлю снял носком и отодвинул крюк подальше. Верёвки при падении сплелись в один клубок, в какой запутываются ёлочные гирлянды за год в коробке. Два часа просидел я на грядке в трусах, до одури разбирая переплетённые верёвки. Каждую верёвку сматывал в свою бухту и клал рядом со своим крюком.

Тугую петлю протащил через всю бухту. Придавил коленом, вытянул хвост и выпрямился: затекло всё, кроме молодой поясницы.

— У нас такое вдвоём разматывали. А я один, да ещё и в отпуске, можно сказать.

Камень звякнул ещё раз. Пододвинул к нему свою бухту, придавил пяткой свободный виток и дотянулся ладонью до гладкой грани.

Чат зоны

Дымный, ответь

Дымный, ты где

Дымный, возьми к себе, я готовить умею.

Отнял ладонь, вернулся к узлу. Камень опять звякал, но эту петлю надо было сперва освободить, иначе бухта распустится заново.

«Дымный. Ну пусть будет дымный. Дымного дурить бесполезно».

С восточного края было видно дальше всего. В шестидесяти метрах, за полосой тёмной, глубокой воды, стоял клочок, на котором кто-то наставил дверей, как карточный домик. У дверей стоял толстый мужик в тельняшке. Дым от сухаря давно разнесло, а он всё поглядывал в мою сторону.

«Смотри, смотри, здоровый. Не тебе одному смотреть».

В трёхстах метрах к востоку торчал угол какого-то зала: кусок стены, железная ферма и баскетбольный щит с кольцом. На щите кто-то сидел. Дальше, километрах в трёх, стояли мачты.

На кирпичном уступе что-то шлёпнулось. Я спустился — на кладке оседала медуза, большая, с блюдо, полупрозрачная, как кисель в тарелке.

— Товар прибыл, — сказал я. — Правда, товар так себе.

Поддел её зубцом крюка и перенёс на плиту. Камень тут же:

«Улов опознан. Обмен: медуза — одна платная крутка. Лот целиком. Согласны?»

— Ты издеваешься. Это не улов, это сопля с ушами!

Строка не гасла. Ждала.

Медуза сползала. Крюком вернул её на середину, вытер зубец об укроп. По камню потянулась слизь.

— Красиво торгуем. Хоть скатерть стели.

Колесо выкатилось само, сектора те же: белые, зелёные, синие, фиолетовые, узкий золотой глазок.

— Давай на синее, — сказал я колесу, как напарнику. — Я ж всего одну кружку воды прошу. По-соседски.

Подтвердил согласие. Медуза ушла в камень бесследно.

«Обмен завершён: +1 платная попытка.

Запуск колеса: −1 платная попытка. Остаток: 0».

Колесо закрутилось, посыпалось щелчками: по синему — мимо, по фиолетовому — мимо. Встало на белом.

«Пуговица костяная. F · белый. 1 шт.».

Пуговица упала в укроп. Круглая, желтоватая, с двумя дырками — прямо с бабушкиной кофты.

— Пуговица, — сказал я. — Я тебе полблюда медузы, ты мне пуговицу. За такое у нас на складе кладовщика к расчёту...

Договорить не успел — сам расхохотался. Поднял пуговицу, протёр о рукав, поднёс к глазу.

— Хотя знаешь, серый, это не пуговица. Это первая наличность государства Дача. Казна — одна пуговица. Хранить вечно и не тратить.

Положил пуговицу к кружке, на верхушку камня. Казна.

Сначала море было пустое и гладкое. Ближе к полудню задул ветер, по тёмной полосе у северо-восточного угла пошла рябь, и по ней поплыло: ветки, пакет, белый пластиковый стул ножками вверх.

Стул скрылся за кромкой. Пакет шёл за ним, ветка приближалась к моему углу. Загородил солнце ладонью: рукой до неё не достать.

Тень от каркаса стала короткой и легла мне под ноги, когда к северо-восточному краю течением понесло доску. Штакетину от забора, серую, с острым концом.

Поднялся я и взял крюк.

«Первое хозяйство плывёт. Промахнёшься — обидно до слёз».

Для первого броска размахнулся, как камнем в воду, и пустил крюк с руки.

Крюк плюхнулся в метре от берега. Верёвка легла петлями под ноги. Шагнул следом — петля затянулась на лодыжке и дёрнула к воде. Плюхнулся я на задницу в траву, кромка у самой пятки хрустнула.

— Вот дурень! — Заорал я на себя и вскочил. — Столько лет на складе, а верёвку под ноги пустил, как пацан! Чагин, тебе стыдно быть тобой!

Стащил петлю с лодыжки, вытянул свободный конец из-под ног и привязал к железной раме лавки, узлом, каким вяжут мешки на складе. Смотал верёвку в левую руку кольцами. Крюк взял за хвостовик правой, раскачал снизу вверх, как ведро из колодца, упёрся ногой в бугор у края и кинул с упора.

Крюк ушёл свистя. Верёвка побежала из левой руки кольцо за кольцом и вытянулась в струну. Двадцать метров. Крюк булькнул далеко, почти у тёмной полосы.

— Во! Вот так! Вот это бросок складского разряда!

Эх, штакетину за это время пронесло мимо.

— Ну конечно, опять мимо кинул.

Выбрал крюк, кинул прямо в доску. Крюк упал позади. Доска поплыла дальше, покачиваясь, как утка.

— Ты чего, доска? Стой, тебе говорят! Мы же соседи теперь!

Присел я на корточки и проследил за течением. У северо-восточного угла течение огибало мой клочок и загибало на запад вдоль северного берега. Всё, что плыло, шло по этой дуге: ветка, пакет, штакетина.

«Как машины по кольцу. И я кидал навстречу, как дурак в лоб. Надо сзади, в упреждение, на кольцо».

Оттянул бухту за спину. Штакетина миновала ветку; отсчитал пять ударов — уже у другого угла. Подтянул запас верёвки, отвёл крюк.

— Ладно, раз у тебя тут конвейер, давай мне груз.

Теперь целился я туда, где доска будет через пять секунд. Страсть как хотелось её достать.

Крюк лёг перед ней. Штакетина въехала острым концом прямо между зубцов, как в вилку, и я потянул. Она шла ох как тяжело, мокрая, но шла.

«Есть! Первый улов, Степан!»

Вытащил её на траву, сел рядом и погладил по мокрому боку.

— Иди-ка сюда, моя хорошая. Иди. Теперь ты дом, забор и всё остальное.

Дальше кидал с упреждением. На следующем обратном махе крюк просвистел у меня за спиной и вцепился в куст крыжовника. Дёрнул, не глядя. Куст затрещал, ягоды брызнули в траву.

— Тьфу, да ёлки!

Бросил верёвку и полез распутывать, злясь на себя до скрипа зубов. Ветки намотались на все четыре зубца, как леска на спиннинг. Снимал ветки по одной, как рыбак снимает сеть с рыбой, и приговаривал:

— Не тебя же ловлю, дурень я этакий. Не тебя. Ты же моя гордость, куст. Потерпи.

Распутал. Подобрал упавшие ягоды, сколько нашёл, съел.

«Даром, что ли, пропадать».

Потом взял штакетину и воткнул острым концом в землю между кустом и тем местом, откуда кидаю. Вогнал поглубже пяткой. Теперь мах шёл мимо куста, штакетина его прикрывала.

— Будешь у меня вместо кола. Куст береги, раз уж приплыла.

Пока солнце стояло над головой, вытащил три пустые пластиковые бутылки по полтора литра и кусок пенопласта. Пенопласт отпустил: на что он мне.

«Плавает и плавает. Не моё».

Нёс бутылки в охапке за верёвкой, мимо бочки, и заметил под ней тёмное пятно. Мокрый язык полз к западному берегу.

«Так. А это что у нас?»

Бочка у меня была ржавая, старая, прежний хозяин в ней собирал дождевую воду для полива. Присел, приподнял один край и заглянул под днище. Дно проржавело насквозь, и из дырки сочилось. Осторожно опустил бочку обратно: ещё расплескаю то, что осталось.

Подсунул пальцы под струйку, понюхал. Дождевая!

Аж дурно стало: вот она, у меня под ногами, и столько уже вытекло.

— Да куда ж ты! — Бухнулся я на колени. — Стой! Глина, где глина!

Набрал с грядки глины, размял комок и замазал дыру. Подержал. Глина размокла и поползла струйкой, мутной, рыжей.

— Тьфу! Ну не держит глина, не держит!

Схватил три бутылки из моря, прополоскал в той же бочке. Подставил кружку под течь, а бочку наклонил на колено. Широкий край поймал струю. Первую полную кружку перелил в бутылку, прижав жестяной ободок к горлышку.

— Тихо, родная. Не гони, успеем.

В остальные две отмерил тоже по литру, затем во все три долил по половине кружки. Пока переливал, дырку зажимал коленом; глиняная пробка вминалась в голое колено, и я прижимал крепче. Последние полкружки цедил вдоль жестяного края, не отрывая его от пластика. Песок скрипнул по стенке. Дождался последней капли, заткнул бутылку пальцем и поставил с остальными.

Набрал четыре с половиной литра сверх тех десяти, что дал камень.

Отпил из одной: ржавая, с песком, но пресная!

— Ух ты ж, до чего хорошо, — сказал я и отпил ещё. — Живой ключ, а не вода. Даром что из бочки.

Пустую бочку перевернул дном вверх, чтобы стояла крепче: ещё послужит мне упором.

«Служи. Всё у меня служит. Даже ржавая».

Пока вытирал рот, по дуге течения пошла калитка.

Настоящая калитка от забора, дощатая, с засовом, тяжёлая, мокрая насквозь. Она плыла плашмя, и на ней сидела чайка.

— Чайка! Чайка, слезай, не маленькая!

Кинул крюк, зацепил за доску и потянул. Зубцы проскользили по мокрому дереву и сорвались. Чайка улетела. Повторил бросок — снова соскользнул.

— По мокрой доске зубцы так и будут скользить. А вот засов у тебя железный. За него и зацепимся.

Взял второй крюк и кинул в засов. Зубец зашёл за железную скобу, как ключ в замок.

— Во, зацепилась, родная! Теперь за скобу левой потяну, а за доску правой. Пойдёшь у меня, как на вожжах, не будешь разворачиваться.

Первым крюком снова подцепил доску и потянул двумя верёвками сразу, левой и правой, перебирая, как вожжи. Ох и упрямая досталась калитка.

— Раз-два, взяли. Раз-два.

Во, калитку перестало разворачивать.

Выволок её на берег, отдышался и потащил к югу. Там, где утром ушла кромка вместе с одуванчиком, край был рваный, земля сыпалась от одного взгляда. Положил калитку плашмя: одним концом на твёрдое, другим над обломанной кромкой. Встал на неё. Попрыгал.

Уф, держит.

— Держит! — крикнул я. — Теперь и с юга можно ходить, ногу не вывернешь. Вот тебе и калитка!

Солнце перевалило за макушку неба, когда камень звякнул на весь клочок, как будильник в пустой комнате.

Подошёл, прижался ладонью к камню и прочитал сообщение. Кто-то писал Даче. Писал громко, строка шла с хохотом, так и было написано: «ха-ха».

Чат зоны

Гриша Толстый, шестьдесят метров к востоку. Эй, с дымом, ха-ха, огонёк продай. Две доски дам.

Обернулся: мужик в тельняшке на клочке с дверями махал мне рукой. Широко, по-хозяйски, как машут таксисту.

Поглядел на его двери: хороших досок там хватало.

— Огонь-то не продаётся, — сказал я камню.

Камень записал.

Всё продаётся. Не продашь — сам возьму.

Глава 3

Встретился я взглядом с Гришей. До чего ж спокойно он стоял и ждал ответа. От моего камня до его шалаша — шестьдесят метров; между ближайшими кромками — сорок метров тёмной воды.

Придерживая локтем верёвку, показал ему крюк. Толстый не убрал улыбку.

— А вплавь ты хорошо? — спросил я вслух, хотя ветер едва ли донёс бы ему слова.

Ну ладно.

Вернулся к лавке и кинул сразу три крюка, один за другим: всё, что плывёт, должно быть у меня раньше, чем у этого. Три верёвки легли в воду, течение потащило их, они перехлестнулись, и когда я потянул первую, за ней пошли все три. Крюки сцепились зубцами, как пьяные на свадьбе. На траве верёвки сплелись в кучу.

— Тьфу! Куда ты их все сразу пустил, Степан? Кидай по одному, а то сам же потом распутываешь.

Пришлось сесть и полчаса распутывать, до зубовного скрежета. Освободил один крюк, отнёс к лавке и вернулся за следующим. Каждую бухту раскладывал отдельно: опять сцепятся — сам себе руки оторву.

— На складе тебе за такое премию выписали бы. Обратной.

Оглядел свой клочок: лавка, бочка, каркас, кол, мангал. Пять опор. Две верёвки к раме лавки, две к перевёрнутой бочке, две к трубам каркаса, две к колу, две к ножке мангала — подальше от жара.

Потянул ближайший конец: бочка качнулась. Перевязал ниже, под ободом у самой земли, ещё раз дёрнул: верёвка упёрлась в закраину и больше не ползла вверх. Потом прошёл между лавкой и каркасом боком, проверяя, не зацеплюсь ли ногой. Проход получился узкий, но свободный.

Кинул веером, каждую в свой сектор течения: одну к северу, одну к северо-востоку, одну дальше, одну ближе. Затем ходил я между опорами, проверял натяжение и ждал поклёвки.

Пересчитал концы: десять, по два у каждой опоры. Выбирал понемногу верёвку, отпускал обратно — соседняя оставалась на месте. Бочка больше не качалась, под ногами ничего не тянулось. Вот теперь можно ходить и работать, а не разбирать узлы до ночи.

«Квест „Каждому крюку — своё место“ выполнен.

+20 опыта. Уровень: 1.

Опыт: [███░░░░░░░] 30/100».

Три клетки! За утренние бухты, выходит, ещё рано было платить: я ж их сам опять спутал. Глянул на свободную дорожку между лавкой и каркасом и прошёл по ней, уже не глядя под ноги.

— Вот за такую расстановку премию можно. А отпускные ты мне всё ещё должен, серый.

Вскоре одна верёвка дрогнула.

«Есть!»

На северной верёвке закачался крюк. Рядом прыгала на волне синяя пластиковая бочка с крышкой, пустая, лёгкая. Её борт задевал за верёвку, но зубцы до него не доставали.

Бочка с крышкой! Аж подпрыгнуть хотелось. Это уже не мусор, это хозяйство: и тара, и стол, и сиденье.

— Бочка! С крышкой! — заорал я на весь свой остров.

Кинул в упреждение. Зубец проехал по мокрому боку и сорвался — гладкое не держит. Бочка уходила по дуге на запад.

— Да чтоб тебя! Гладкая!

Взял второй крюк, кинул догоняющим, ниже, под линию воды, и сел у края на корточки.

Зубец зашёл под кромку крышки, там, где она насажена на горло, и застрял. Пустая бочка тянулась легко, только упрямо разворачивалась боком к течению.

— Ну, полезай, голубая, — сказал я. — Ты мне с крышкой, я тебе с берегом. До чего ж я тебе рад.

Тянул медленно, без рывков, чтобы не сорвать крышку. Бочка шла боком, то и дело ныряя крышкой под воду. Пришлось держать верёвку повыше. У мели ткнулась дном, качнулась, и я стащил её на траву, придерживая крюком.

Поставил у лавки, постучал костяшками: внутри гулко и пусто.

— Ого, с крышкой! — Поддел её, отжал и проверил посадку: тугая, не болтается, не течёт. — Вот это уже по-людски. Здравствуй, тара. Тара — это будущее.

Пока возился с бочкой, по северной дуге прошла мелочь. Подцепил её ближней линией, не вставая с корточек: ласта — одна, левая; резиновая перчатка — одна, тоже левая; клок рыболовной сетки со свинцовой дробинкой.

— Море-то людей разувает по одному, — сказал я. — Аккуратно. Чтобы не орали.

Отнёс всё к камню: хотел снять, вдруг кому нужна одна ласта. Только выложил добычу на плиту, под золотой строкой загорелось: «Оценить морской лот?»

— О, опять купить хочешь? Ну, показывай расценки.

Коснулся строки. На плите проступил свет, и в свете лежал мой лот — ласта, перчатка, сетка — целиком, рядом строка: «Мелкий морской лот. Круток: 1». Цену показывали до согласия: гляди, чем платишь, и реши сам.

Читал условие, как договор: платёж — весь лот сразу, по частям отдавать нельзя. Взад потом не забрать, что бы ни выпало. Подался к нижней строке: системное к оплате не принимается.

— Ну надо ж, у него и мелкий шрифт есть.

Примерил перчатку к левой руке. Под резиной ожоги хоть о верёвку не тёрлись бы. Ласту тоже продать можно. Потянул её было с плиты, но задержался: ещё одна бутылка мне сейчас нужнее. Снял перчатку, расправил её пальцы на камне и придавил ластой, чтобы ничего не съехало из лота.

— Забирай, серый. Только уж не обижай, а?

Подтвердил и отступил на шаг.

Лот сверкнул и втянулся в камень, как вода в песок.

«Обмен завершён: +1 платная попытка.

Запуск колеса: −1 платная попытка. Остаток: 0».

Зато над плитой встало колесо — золотой обод, бегущие сектора, всё как утром, — и пошло.

Белые, зелёные...

— Ну синий же, давай синий! СИНИЙ! Вода мне нужна, слышишь ты, круглое!

Колесо тормозило долго, со скрипом, довезло синий сектор почти до середины — и село на белый.

— Тьфу ты!

На ладони осталась горсть пуговиц.

Разнородные пуговицы

Ранг F

Около 15 штук; обычные застёжки.

Игла и нитка не входят.

Перебирал сдачу вместо денег: костяные, пластмассовые, одна с латунной ножкой, от чужого пальто. В дырочках песок.

— Я тебе ласту отдал. ЛАСТУ. Ты меня хоть уважаешь?

Поднёс пуговицы к камню, коснулся плиты, снял и отправил. Не убирал ладони: чат заверещал.

Чат зоны

Что выпало?

Показывай

Дымный, что там?

— Эх, текстиль. Дом моды «Прибой». — Покрутил я латунную ножку и расправил на плите остальную коллекцию.

Чат заржал.

Чат зоны

Пуговицы

Хаха

Ставлю двух сухарей, что он ещё крутанёт

— Не ставьте уж. У меня и так ставки высокие.

Пуговицы высыпал в море поодаль от линий. Они всплеснулись и пошли на дно.

Обернул пальцы мокрой штаниной снятых джинсов. Сжал верёвку — шов впился в ожоги. Отбросил штаны, перехватил снасть выше, за целую оплётку. Перчатку уже не вернёшь.

Матрас пришёл с северо-востока, из дальнего сектора. Сперва и не разобрал, что это такое: чёрное, всклокоченное, шло под водой на треть и дымилось пузырями. Пружинный матрас, насквозь мокрый, тяжёлый.

Зубец лёг между пружин. Потянул — и матрас кренился набок, набирал воду через разорванный бок и тянулся обратно к тёмной полосе.

— Куда пополз, пенная ты душа! — Подтянул колени, упёрся пятками в дёрн и навалился на верёвку. Между рывками дышал ртом.

Плечи горели зверски, обожжённые пальцы сжимались через дикую боль. Откинулся назад, перехватил, ещё раз.

— Всю воду из пролива выпил? Ну кровать, погоди, доберусь я до тебя.

Пусть капает. На земле-то спать я уже попробовал. Матрас вылез на траву весь в водорослях и выдохнул — пружины внутри хрустнули и звякнули. Выжимать ещё и его до одури не хотелось — сначала бы до каркаса дотащить. Свалил у лавки и пошёл смотреть остальные линии.

Волна прибила к берегу обломок берёзового весла. Пока матрас стекал, подцепил обломок и выловил застрявшие под ним две пластиковые пробки от канистр, жёлтую и синюю.

— Пробка без канистры — это как засов без двери, — сказал я. — Море, ты мне комплект собираешь?

Выложил всё на плиту и запросил оценку. «Обломок весла, две пробки. Круток: 1».

Выковырнул песок из пробки. Весло ещё годилось на растопку, только мой уголь и без него жарил. Сгрёб лот вместе.

— Давай хоть без галантереи. — Нажал на строку и отступил.

Весло и пробки исчезли. Колесо встало, побежало, стало тормозить. После пуговиц загадывать цвет расхотелось. Колесо, повозившись, встало на зелёный.

Тёмный шоколад

Ранг D

Одна плитка, какао 70%.

Обычная пища; тает от тепла.

В фольге темнели тронутые жарой углы, уже в крошке.

Ух, до чего сладко! Съел её всю, один, стоя у камня, чуть не проглотив фольгу, и отдирал последние лепестки от обёртки зубом.

Выскреб ногтем шоколадную полоску под фольгой, ловя крошки ладонью.

Сладкое после сухаря — это как выходной посреди смены. Короткий, но выходной.

Пустую обёртку расправил на камне, прижал ладонь к плите, снял и отправил.

Чат зоны

Опять показывай

Что там?

Поделись, дымный

Фольгу скомкал и выкинул следом за пуговицами.

— Ха, своими зубами, — сказал я. — Это ж мне за весло с пробками. Хотели — сами ловите.

Чат зоны

Жадина

Зато у него шоколад, а у нас ничего

Мешок шёл западнее, по самой кромке: пустой, белёсый, из-под чего-то белого, скользил по воде, как тарелка. Ветер медленно гнал его по самой поверхности.

— О, и карман мне, — сказал я. — Видали, чат, острову карман шьют.

Крюк провалился в раскрытую горловину и вышел обратно. Второй раз бросил дальше, за мешок, а выбирал медленно. Зубец застрял в подшитом крае. Мешок лёг на воду горловиной вперёд; тянуть пришлось осторожно, иначе разорвётся.

Вытащил мешок; от него несло тиной.

Продел руку в мешок до дна: шов цел, дыр нет. Отжал горловину, вытряхнул воду и растянул его на траве.

— На складе чужие набивал. Посмотрим, сколько в свой влезет.

Вёдра пришли парой — точнее, гирляндой: два пластиковых, одно в другом, плыли дном вверх, сросшись корпусами. Кинул в ручку верхнего. Они пришли вместе и встали у самого края, обливаясь чёрной водой.

— Ну что, разводить вас или как? Больно уж дружные. — Уселся я, зажал наружное ведро коленями и потянул внутреннее за дужку. С первого раза только хрустнул пластик. — Так. Спокойно. Без фанатизма.

Повернул, потянул снова. Вёдра разнялись с чавком. Одно красное, другое выгорело почти добела.

Перевернул вёдра, проверил днища: целые. В красное зачерпнул воды, белёсое отставил под мелкую добычу.

— Сервиз. Осталось гостей пригласить.

Всё ложилось у лавки. Куча росла.

Между делом северная линия качнулась ещё раз: попалась алюминиевая ложка и круглая жестяная крышка, гнутая, от какой-то кастрюли. Сложил их на плите вместе — получился целый лот, хоть куда ни неси.

«Оценить морской лот?» — спросила плита. Рядом светилось: «Круток: 1».

Примерил крышку к бочке: мала. Ложкой выскреб ржавый песок из обода, помедлил — пригодилась бы. Вернул обе вещи на камень и прижал ладонь к согласию.

Лот ушёл в камень. Колесо побежало, золотой обод мигал, и я, сам того не замечая, задышал в такт секторам.

— Синий давай. Или фиолетовый. Только не белый, только не…

Стрелка скрипнула и села на фиолетовый.

— О!

Карманное зеркальце

Ранг A

«Память отражения»: хранит один кадр 24 часа.

Захват — касание оправы 3 секунды; ближний план до 2 м.

Новый кадр стирает старый. Без звука, зума и сквозного обзора; стекло хрупкое.

Короткое касание — обычное отражение.

Оправу из целлулоида повело, шнурок оборван, но стекло уцелело. Поймал солнце, пустил зайчика к Грише. В зеркале — щетина, сажа, ржавчина под глазом.

— К свиданию готовишь? Сперва бы даму доставил.

Прижал оправу и сосчитал до трёх. Отвёл голову — в стекле по-прежнему таращился мой глаз. Провёл ладонью перед ним: не закрылось. Только ткнул оправу ещё раз — вернулась ладонь и за ней моё лицо.

Потёр ржавую полосу под глазом, проверил: размазал шире. Положил зеркальце оправой вниз у лавки. Вот будет кому морду свою предъявлять — тогда и пригодится.

Вернулся к камню, коснулся плиты и прочитал, что там наговорили. Чату докладывали соседи: камень снимал только то, что у него под боком, а добыча и так лежала у всех на виду.

Чат зоны

У дымного куча растёт

Он там магазин открыл

Дымный, откуда у тебя столько верёвок

— Смотрите-ка сами, — сказал я. — Цены-то не кусаются. Рассрочки нет.

Джинсы к тому времени подсохли. Натянул их, матрас волоком подтащил к каркасу и закинул сушиться. С него текло ручьём, пружины внутри звенели.

— Ну вот, и спальное место. — Поправил я матрас на трубе, дал воде стечь.

Тень от каркаса доползла до куста, когда посреди пролива, метрах в двадцати, пошёл ящик.

Зелёный, деревянный, с верёвочными ручками, с белыми буквами на боку. Армейский. Я такие грузил сменами, в них приходила тушёнка для воинской части.

В животе свело. Широкая крышка, по бокам гнёзда под банки — лишь бы внутри не пусто.

— Тушёночка-а, — пропел я, размахиваясь.

Выбрал одну снасть у лавки, отвязал её конец от рамы и разложил бухту у кромки, отдельно от остальных. Кинул крюк, зацепил верёвочную ручку и потянул.

В ту же секунду с Гришиного клочка прилетел второй крюк и цепанул тот же ящик за другую ручку. Гриша бросил дальше, чем позволяла верёвка из выдачи. Пригляделся: к ней он привязал ещё кусок троса.

Рядом с Гришей лежала распущенная бухта. Моя двадцатиметровая верёвка вытянулась почти целиком; за ящиком ходить придётся, а с таким хвостом далеко не уйдёшь. Подтянул ящик чуть ближе и завёл верёвку за раму лавки двумя оборотами, удержал натяг. Выбрал соседнюю снасть, отвязал от лавки, снял крюк и положил под ножку. Её двадцать метров связал с хвостом первой: узел затянул, проверил. Теперь сорок. Добавку уложил свободными витками у берега.

С Гришиного клочка проревело:

— Паёк мой, сидите хоть до посинения голодными!

— Ага. Посмотрим, чей паёк, — сказал я и сплюнул в воду.

Снял с рамы рабочую верёвку, перехватил обеими руками и спустился с берега в воду по колено, чтобы тянуть под углом. Добавка оставалась за спиной на траве. Потянул. Ух!

Ящик повис посередине, на двух натянутых верёвках, и течение повело его вбок, на запад. Гриша потянул к себе, пришлось ответить тем же.

— Отпускай по-хорошему! — проревёл он через пролив. — Всё одно дотащу!

— Дотащи сперва! — выдохнул я, выбирая верёвку. — Ты его час тащишь, а он всё ближе ко мне смотрит!

— Это мой паёк, я его первый зацепил!

— А я подбираю.

Гриша был тяжелее меня на полтора пуда. Он лёг на верёвку всем пузом и выбирал рывками: рывок, перехват, рывок. За час ящик переехал к нему метров на пять. Выбранную верёвку я упёр в предплечье, свободные витки отбрасывал за спину. Отпускать обратно не хотел, и меня стаскивало с мели глубже — по колено, по бёдра, по пояс. Пятки ехали по мокрому скользкому дну.

— Чего сопишь? — донеслось с его берега. — Сдай ящик, дыру в земле тебе за него отсыплю. Свою вырежешь!

— Щедрый какой! — Я оскалился. — Теперь землю предлагаешь. Держи карман. Ящик с содержимым, доставка за твой счёт!

— Жадный ты, с дымом!

— Хозяйственный. Это разные вещи, запомни.

Рывок, перехват, рывок — он работал молча и зло, тельняшка взмокла. Ящик дёрнулся туда, сюда.

«Стоп. Хватит тягаться с пудами. Перетягивать канат с ним — всё равно что грузить фуру бицепсом. Тут берут либо весом, либо схемой. Вес у него уже есть. Значит, схема будет у меня».

С соседних клочков перекрикивались, делали ставки:

— Ставлю на толстого!

— Дача, отпусти, надорвёшься!

— Два сухаря на Гришу!

— Дымный, ты там живой?

— Живой! И ящик мой! — крикнул я в сторону клочков. — Ставки ещё принимаются, господа хорошие!

— Принимай, принимай, — пробасил Гриша, перехватывая верёвку. — Мне потом расскажешь, как я тебя переупрямил.

— Обязательно. За ужином из твоего ящика.

Подавая понемногу верёвку из добавленных двадцати метров, попятился к мели. За каждый шаг приходилось уступать ящику немного воды; зато ноги наконец встали на твёрдое. Вылез, перехватился и боком добрался до лавки.

Свободной пяткой упёрся в раму, потянул на себя: железные ножки сидели в земле крепко. Вот им и держать. Подгрёб свободные витки ближе, чтобы они не захлестнули ноги.

Солнце уже клонилось к западу, когда я, держа верёвку внатяг, выполз на северо-восточный край и захлестнул свою верёвку за раму лавки, двумя оборотами. Лавка скрипнула, поехала на сантиметр и встала. Свободный конец завязал за поперечину: два оборота держали натяг, узел не давал им распуститься.

— Всё, ящик, ты теперь лавкин. А я займусь второй линией.

Снял с каркаса ещё две снасти, выбрал их из воды. Один крюк оставил на верёвке, второй снял и положил к первому запасному под лавку. Связал эти два двадцатиметровых конца, смотал удлинённую верёвку. Две длинные линии забрали четыре снасти; шесть остальных остались на своих опорах. Поглядел на Гришу: он сидел, откинувшись назад, упёршись пятками, и его верёвка шла от него к ящику, как струна. В двух метрах за ящиком она касалась воды.

Приподнял свободный крюк. Линия то ныряла, то появлялась снова; дождался гребня волны.

Прицелился я в Гришину верёвку и кинул крюк.

Глава 4

Зубец сел на Гришину верёвку верхом, как ворона на провод. Конец своей верёвки завёл за стойку каркаса теплицы, за крайнюю, вкопанную глубже всех. Как за блок. И попятился к лавке, до судорог упираясь, тянул вбок, поперёк, всем телом.

Выбирал вторую верёвку поперёк его первой, понемногу, выматывая.

— Тяни, тяни… Раз — держу. Два — держу… А теперь, мил-человек, рывочек! Давай, давай, поприжмись пузом!

Когда Гриша перехватился для очередного рывка, я резко подался назад. Ящик качнуло вбок. Гриша дёрнул следом, промазал пяткой по краю и сложился пополам вперёд. Над берегом мелькнули тельняшка, пузо, пятки — и Гриша слетел со своего клочка носом вперёд, прямо в тёмную воду. Брызги поднялись выше его дверей.

— Вот! — заорал я во всё горло. — ВОТ ТАК! За пайком к нам, за пайком!

Верёвка вырвалась у Гриши из рук. Узел на тросе, плохой, бабий, развязался.

Ох и славно ящик поехал ко мне. Вместе с Гришиным крюком и Гришиными двадцатью метрами верёвки.

Выбирал обе свои длинные верёвки: первую, что держала ящик за ручку, перехватывал через раму лавки; поперечную подтягивал следом, чтобы крюк не цеплялся за дно. Гришина снасть ехала с ящиком. Ящик-то шёл, как по рельсам. Выволок его на траву северо-восточного берега и сел на него.

Упёрся пятками в траву, проверяя, не ползёт ли ящик обратно. Только теперь разжал пальцы. Канат оставил на них белые борозды.

Из-под крышки вывалился скрученный пакет с водой. В пакете бился живой лещ. С ладонь шириной, серебристый, толстый. Кто-то его поймал, сунул в пакет с водой и привязал к ручке ящика. Может, тот, кто первым выловил ящик, пока его не смыло.

— Ох, вот это доставка, — сказал я лещу. — Здравствуй, ужин. Ты даже живой приехал. Служба доставки, ничего не скажешь.

Гриша выбрался на свой клочок. Мокрый, в водорослях, тельняшка облепила пузо, с головы текло.

— Крюк верни! — заорал он через воду. — Крюк и верёвку! Это моё, по выдаче моё!

— Оно было твоё, Гриша, пока у тебя узел не развязался! — крикнул я в ответ. — Хозяин вещи тот, кто её удержал. Ты свою верёвку с тросом связал, как ботинок!

— Ящик мой! Я первым зацепил!

— Первым зацепил — первым упал. А ящик до сих пор держится, за меня, заметь!

— Врёшь ты всё! Люди, он крюки ворует!

Положил он лапу и на свой камень. Мой звякнул в ответ. Пришлось слезть с ящика и подойти к плите. Прижал ладонь и прочитал:

Чат зоны

Ребят, кто со мной разобраться с этим? Он крюки ворует

Над словом «ворует» уже появлялись ответы. Надо было тащить доказательства к плите: пока я тут отдыхаю, он мне ещё и грабёж припишет.

Поставил ящик у камня, положил сверху Гришин крюк, аккуратно, зубцами вверх, свернул его верёвку в бухту рядом. Положил ладонь на камень. Снял. На снимке поместились ящик, крюк и моя ладонь сбоку.

— Гриша, от души за доставку и бонусный крюк, — сказал я камню. — Чаевых-то не оставил. В следующий раз узел вяжи морской, ящик — покрепче, себя — суше!

— Ишь ты, юморной! — донеслось с его берега.

— На свежем воздухе иначе никак!

Камень записал. Отправил.

Чат ржал полчаса.

Чат зоны

Курьер Гриша

Доставка Гриша Толстый, быстро, мокро, недорого

Гриша, а мне привезёшь?

Дымный, это лучшее, что я видел за этот конец света

Разбираться со мной никто не поплыл.

«Вот и славно. А то бы посчитал им, сколько стоит разборка».

Одиннадцатый крюк. С двадцатью метрами верёвки.

Выбрал из воды обе длинные линии, отвязал от лавки и каркаса, развязал сростки. Четыре бухты снова по отдельности; оба снятых крюка достал из-под лавки и вернул каждый на его конец.

Выбрал из воды и остальные шесть снастей, отвязал их от опор. Поставил бухты в ряд: десять своих, одиннадцатая Гришина. У каждой свой крюк.

— Инвентаризация! Утром один крюк и ноль перспектив. Хорошая, брат, динамика.

Открыл ящик. Внутри ровными рядами лежали банки в заводской смазке. Двадцать одна, три гнезда пустые: кто-то уже угостился. Тушёнка говяжья. Вскрыл первую банку зубцом крюка: ткнул, провернул, отогнул. Край вышел рваный, будто я крышку грыз. До того приспичило есть — хоть зубами и открывай. Ел холодную тушёнку стоя, с дикой жадностью хватал жирные куски прямо из банки, и жир тёк по подбородку.

«Лучше этой тушёнки я не ел ничего в жизни. Вообще. Точки».

Пустую жестянку поставил у мангала. Мало ли. Одну снасть из ряда снова забросил вдоль берега, конец верёвки закрепил у лавки.

Пакет с лещом подвесил за завязку на каркас теплицы. Рыба шевелила жабрами. Уже до невозможности хотелось зажарить его на мангале.

Пока вытирал подбородок, ближняя линия дёрнула в последний раз. Подцепил: расчёска без половины зубьев и пустой флакон из-под шампуня, на боку русалка нарисованная.

— Ну всё, море, — сказал я, выкладывая на плиту. — Ты теперь мне не стихия, ты лавка секонд-хенд.

«Оценить морской лот? Круток: 1».

— Подтверждаю. Авось.

Расчёска и флакон исчезли. Колесо встало, побежало — и я поймал себя на том, что больше не молю его ни о чём. После пуговиц и после шоколада появилось спокойное, складское отношение: что дадут, то и оприходуем.

Белый сектор.

Пробка с мюзле

Ранг F

Одна пластиковая пробка с проволочной обвязкой.

Удачу не повышает.

— А где остальное? — Заглянул под плиту. — Уже без меня отметили?

Подержал на ладони. Тяжёлая, аккуратная, никакой пользы на весь клочок, а держать приятно.

Распустил проволочку, погнул и вернул на пробку: крепёж куцый, даже за палец толком не зацепишь.

— Пусть будет талисман, — сказал я и сунул её в карман джинсов. — Прилетела — к удаче. Так у нас на складе считали.

«Пусть-ка поглядят, как ужинает Дача».

Но тут вдоль западного края низко, притопленно пошёл мешок.

Серый, в заводской плёнке. На боку, сквозь воду, буквы: «М500». Цемент. Пятьдесят кило. Я такие мешки грузил сменами и носил по два на плечах — по рампе, в горку. Но этот шёл почти под водой: торчал только угол плёнки и тянул за собой пузырную струю. Течение вело его вдоль самого берега.

Взял из ряда другую снасть, свободный конец закрепил у каркаса и перешагнул остальные бухты к западному берегу. Крюк прыгал в руке; сжал его обеими, унимая дрожь.

До чего ж досадно будет упустить! Сейчас — или смотреть, как он уходит по дуге за поворот.

В сам мешок кидать было нельзя: проколи плёнку — и цемент примет воду раньше, чем я его достану. Промокнет — слежится глыбой.

«Значит, за складку. Вес сам удержит зацеп».

Первый бросок лёг в воду перед мешком и проехал по плёнке, не кусая. Взял крюк заново и повёл на натяге вдоль мешка, пока зубец не попал под складку заложенного клапана. Держится, и плёнка цела.

Отступил на полшага, перебрал верёвку по пальцам. На складке появилась белая полоска натяжения. Замер, дал мешку развернуться вдоль берега.

Тянул медленно, без рывков. Мешок поднял нос, поплыл следом с хвостом пузырей — ещё немного, и можно будет отгрести его к берегу, подхватить под мышки, по-складски.

Тут линия лопнула. С сухим щелчком, прямо у крюка.

— НЕТ!

Мешок клюнул носом, плёнка вспыхнула серым — и он пошёл вниз. Под ним, сквозь воду, был белый кирпичный уступ: угол фундамента, кладка из целых кирпичей, уходящая под западный край. Мешок лёг на уступ и начал сползать с него в темноту за кладку.

«Верёвка-то весь день тёрлась о кромку. Надо было посмотреть, прежде чем цеплять пятьдесят кило. Эх, посмотрел, называется».

Прыгнул я с западного берега туда, где стоял утром.

Вода приняла по грудь и тут же ударила сбоку: течение здесь шло вдоль берега и сбивало с ног. Ушёл с головой, вынырнул, отплевался, глотнул воздуха — и нырнул снова, уже целясь: белый уступ, кладка, и на самом её краю, наполовину над пустотой, серый мешок.

«Вон он. Вон, зараза, ползёт».

Под водой было мутно-зелено и гудело в ушах. Схватил мешок за угол плёнки и потянул. Хрен там, он не шёл. Пятьдесят кило в воде тянут, как якорь, а упираться было не на что: ноги скользили по илу.

Плёнка вытянулась из кулака на два пальца. Вцепился второй рукой, и ступни оторвались от ила: теперь мешок тащил нас обоих за край кладки.

Воздуха оставалось мучительно мало. Отпустил плёнку, вынырнул и нащупал ногами кладку. Стоять можно, вода по грудь.

Сгрёб ступнёй ил с твёрдого кирпича. Нога соскользнула с ребра; переставил ближе к берегу, нашёл щель.

Отдышался, опять ушёл под воду и изо всех сил упёрся плечом в кирпич. Мешок подхватил снизу, подтянул на живот. Теперь можно было пятиться по уступу, волоча груз перед собой.

Два шага, вдох. Ещё два. Ил скользил под ногами, плёнка вырывалась из захвата, удерживал её на последнем упрямстве.

«Ещё шаг. Ещё один, Чагин, не сдавайся».

У самого берега плечо проехало по кладке, и кожа с него сошла, как с варёной картошки. Вода вошла в ссадину солёной иглой.

Ай! Зашипел я сквозь зубы, но мешок не отпустил.

Вытащив мешок на мель, вылез следом по-собачьи, на четвереньках, и через силу перевернулся на спину рядком с ним.

Плечо горело так, что хотелось выть.

«До слёз обидно: вытащил мешок ценой собственной шкуры. Ну и ладно. Шкура — дело наживное, а цемент — он один раз приплывает».

Над головой висели светлые нити швов. Уступ там, по грудь. Кладка шла под всем западным берегом — это-то я запомнил.

Сел, ощупал плёнку, боясь найти прореху, перевернул мешок. Бумага под ней оставалась светлой. Надавил у клапана: цемент пересыпался, а на сгибе не проступило тёмного пятна.

— Ты, главное, не каменей раньше срока. Для тебя работа есть.

Крюк сидел в складке снаружи, до бумаги не достал. Осторожно высвободил зубец, оглядел место зацепа.

— Цело. Ну надо ж. Полтинник в море искупался — и сухой. Ты, мешок, везучее меня.

Очередная волна дохлестнула до плёнки. Оттащил мешок повыше, пока хватало сил, и взялся за рваный конец. Оплётка там распушилась, белая сердцевина торчала клочьями.

Над обрывом всплыло белое:

«Доступно задание: Вернуть снасть в работу.

Цель: соедините порванную верёвку и испытайте соединение натяжением. Узел должен держать рабочую нагрузку.

Награда: 10 опыта.

Принять задание? Да / Нет».

Крюк лежал рядом, целый. Оставить его без верёвки — считай, самому у себя рабочую снасть отнять. И обрыв за край тянуть больше не хотелось.

— Да. Только сначала проверю. Второй мешок плечом не поволоку.

Нажал «Да».

«Задание „Вернуть снасть в работу“ принято».

Выбрал длинный конец с берега, короткий конец с крюком подтянул к коленям. Порванную верёвку связал, потянул за оба конца. Узел держал. Крюк тоже вернулся — фух, уже хорошо.

Обтянул узел у самого крюка, чтобы меньше цеплялся за берег. Конец стал короче: при дальнем броске это ещё аукнется.

«Квест „Вернуть снасть в работу“ выполнен.

+10 опыта. Уровень: 1.

Опыт: [████░░░░░░] 40/100».

Четвёртая клетка прибавилась к трём прежним. Потянул соединение ещё раз, уже для себя: держит, хвост из узла не ползёт. Отвязал её от каркаса и уложил отдельно, чтобы потом впотьмах не хватать короткую для дальнего броска. Взял целую, закрепил конец у кола и забросил в западный сектор. Ближняя у лавки тоже оставалась в воде.

— Десять за ремонт. А за мою шкуру, значит, по ведомости не положено. Ладно, и так сойдёт.

Поднялся, ухватил плёнку за угол и потащил мешок волоком. До ломоты тяжело, но по траве он шёл. В середине острова, у каркаса, положил его на землю, подальше от брызг. Плёнку обтёр пустым мешком, который вытащил раньше, уже еле двигая руками. Ещё раз проверил складку, где сидел зубец: капель внутри нет.

— Лежи, красавец. Дом без тебя бы не вышел, а с тобой — выйдет.

Отдыхать, впрочем, дали недолго. У самой кромки, в такт волне, качался и по-жучьи блестел чёрный бочок. Резиновый сапог. Левый. Торчал из воды голенищем, как из погреба.

— Ну и гардероб. Другой ноги у моря не бывает?

Поддел зубцом, выволок на траву. Из голенища хлюпнуло ведро тухлой воды, да так душно пахнуло, что второй раз нюхать расхотелось. Сапог был целый, гуталинный, несистемный — а значит, валюта.

— Что, — сказал я ему в голенище, — молчишь? Правильно. Правый за тебя уже отдувался у камня.

Потащил к камню. Свет проступил: сапог, целиком, и строка: «Резиновый сапог, левый. Круток: 1».

Потянул голенище на себя: оценка погасла. Пока не подтвердил, можно забрать. Сапог упёрся в носок ноги — даже до пятки не налез. Вернул его на светящийся контур.

Подтвердил согласие, сапог исчез. Колесо встало над плитой, обод полыхнул золотым, сектора побежали белым и зелёным, зелёное было близко, дразнилось у самого указателя — и колесо просело мимо, на белый, в самую даль.

— Ну да, — сказал я. — Зелёный был для красоты.

Апельсиновая жвачка

Ранг F

Три пластинки; обычный вкус.

Системных эффектов нет.

На мятой бумажке нарисован апельсин.

— Обувь на жвачку. Экономика у тебя как у ларька на трассе.

Развернул, сунул все три за щёку. Прожевал. Апельсин из детства, дешёвый, тот самый, из киоска у склада.

— М-м. Ларёк-то наш! На углу, у проходной...

Пустую бумажку пока держал в кулаке. На неё налипла песчинка; вынул её с языка, и апельсиновый вкус сразу перебило солью с пальцев.

Выжеванный комок завернул в бумажку и выбросил в море, подальше от снастей.

Ох, как же хотелось теперь сидеть рядом с мешком и смотреть, как подсыхает его плёнка. Только на каркасе висел живой ужин, а солнце уже клонилось к воде.

«Ужин, Степан. Сперва ужин».

Нож у меня был один: зубец крюка.

Лещ был живой, до невозможности скользкий и сильный. Стоило вытряхнуть его из пакета на решётку мангала, как он подпрыгнул, шлёпнул меня хвостом по руке и ушёл в траву. Поймал за жабры, но он вырвался. Поймал ещё раз, двумя руками, как мяч, и приложил головой о стальную ножку мангала. Лещ дёрнулся и затих.

— Ох и шустрый! — Вытер я лоб. — Замучился ловить. Ты, брат, боксёр, а не рыба.

Зубцом и чистил, короткими рывками против чешуи, от хвоста к голове. Чешуя летела серебром на траву, на куст, мне в лицо, в волосы. Брюхо вспорол тем же зубцом, а на выходе пропорол себе два пальца. Кровь смешалась со слизью.

Ах ты ж, зараза, как щиплет.

— Ну, считай, познакомились, — сказал я лещу и сунул пальцы в рот.

Потом полез за солью. Перерыл карманы, заглянул в ящик с тушёнкой.

В пустых гнёздах ящика нашлась только жирная бумага. Зачерпнул морской воды, лизнул: горечь забила рот. Выплюнул, обтёр губы тыльной стороной запястья.

— Вот это приправа. Ещё и рыбу испорчу. Нет уж, тебя, лещ, я так есть буду.

На грядке торчал укроп, а рядом налились ягоды на кусте.

Растёр укроп между пальцами, поднёс к носу: аж слюна набежала. Сорвал ягоду, раскусил. Кислит.

— Спас я тебя утром, куст, а ты меня вечером кормишь. Вот и расквитались.

Сорвал с куста горсть листьев, пахучих, чуть колючих. Набрал десяток самых спелых ягод, мягких, почти лопнувших. Набил всё это лещу в брюхо, плотно, как подушку, стянул брюхо веточкой.

— Носи. Не всякому ресторану такое фаршируют.

Насадил рыбу на крюк зубцами в голову, как на шампур. И положил на решётку.

Чешуйки, что остались, затрещали на углях. Кожа пошла пузырями. Из брюха повалил пар, укропный, зелёный, крыжовниковый. Жир закапал на угли и зашипел.

Над водой в тихом вечернем воздухе запах пошёл во все стороны. Поворачивал я крюк за верёвку и сглатывал так, что было слышно, — до чего же жрать хотелось.

С соседних клочков закричали:

— Чем пахнет?! Эй! Да чем же это пахнет-то?!

— Рыба! Мужик, у тебя рыба что ли?! Настоящая?!

— Лещ! — крикнул я в темнеющую воду. — Лещ на вечном угле! Ужин Дачи, записывайте!

— Откуда рыба?! Море же пустое, мы с утра смотрели!

— Море пустое для тех, кто сидит и смотрит! А я с утра работаю!

— Да чем это у тебя пахнет, говорю! Укропом?!

— И укропом! И дымком! И корочка — золотая, хоть в рейтинг ставь!

— А соль откуда?! Соли-то у нас нет ни у кого!

— Без соли, брат. Зато с укропом и с ягодой, самодельная приправа, фирменная!

— Ягодой?!. Да врёшь ты, ничего так пахнуть не может!

— Сейчас снимок будет — подавитесь слюнями! Аппетит, между прочим, лучшая приправа, у вас её отбоя нет!

Перевернул леща. Корочка стала золотой, как строка на камне.

Ух, как хотелось, чтобы видели глазами.

Подошёл к камню и коснулся плиты. Камень снимал только то, что перед ним, в двух шагах. Сделал снимок: половина моего лица снизу, небритый подбородок и розовое небо. Мангал остался в шести шагах, за краем кадра.

— Гениально, Дача. Подбородок вместо ужина. Ещё и небритый.

Попробовал встать сбоку от плиты, вытянул руку. На новом снимке вместо лица появилась трава, а мангал так и не влез. Стереть бы эти два портрета, пока не отправил.

Снял леща с решётки прямо на крюке, горячего, капающего, и понёс к камню. Уложил крюк поперёк края плиты, чтобы рыба не касалась камня. Правую ладонь положил на камень, левой отломил бок. Белое мясо разошлось слоями, пар поднялся, из брюха вывалился варёный укроп и лопнувшая ягода.

Камень снял.

— Без соли пресновато, а корочка — ох, хрустит-то как, — сказал я. — Меняю рыбий хвост на коробок спичек.

Отправил.

С другой стороны камня завыл чат.

Чат зоны

Фейк

Где ты это взял, сука

Нарисовал

Это фотка до Раскола, у меня такая же в телефоне

Дымный, не издевайся над людьми

Навис над ответом про телефон — пришли ещё три таких же. Убрал руку: до утра буду оправдываться.

Постояв перед этим воем, подхватил крюк с лещом левой рукой, вернулся к мангалу, взял правой второй, свободный крюк зубцами вниз и воткнул в самый крупный уголь. Уголь сел на зубец, как кусок мяса на вилку, и не свалился. Понёс его к камню, держа подальше от себя. Уголь светился в тени камня, красный, как глаз.

Крюк с углём зажал цевьём в щели у подножия камня, красным концом вверх. Левой держал леща над ним. Жир с брюха собрался в каплю, капля упала на уголь и зашипела, выбросив огонёк. Правой ладонью коснулся камня.

Уголь, капля, огонёк. Снимок.

Чат взорвался.

Чат зоны

ОН ЖАРИТ

Люди, у него огонь, это не фейк

Дача!

ДАЧА, продай

Дача, возьми меня, я всё умею

Дача, покажи, где ты, я приплыву

Дача, Дача, Дача

Строки бежали так быстро, что я не успевал читать. Каждая вторая начиналась с «Дача». Моё имя текло по камню сверху вниз, как вода по стеклу.

«Чёрт. Смотрел бы до одури».

— Тихо, тихо, — сказал я камню. — Один за раз. Очередь, как в столовой.

Половину леща съел прямо там, у камня, стоя, с крюка. Мясо было пресное, сладковатое от ягод, пахло укропом и дымом — до того вкусно, что приходилось слизывать с пальцев кровь и жир. При дележе отломил готовую голову, зубцом отсёк кожу. Голову и вторую половину отнёс на край решётки, на утро. Крюком вернул уголь в мангал, вытряхнул его к остальным. Оба крюка положил рядом с бухтами, верёвки убрал с прохода.

По дороге к кусту споткнулся о выброшенную волной ветку. Под ней, красная, как пожарный щит, лежала пластмассовая лопатка. Детская, для песочницы, с облупленной ручкой.

— Оружие, — сказал я с уважением. — Копать можно. Песок, впрочем, тут где?

Лопатка была цела, несистемна и лезла в карман. Значит, к камню.

Свет проступил: лопатка, целиком, и строка: «Детская лопатка. Круток: 1».

Проверил ручку: трещин нет, но мне ею ковырять землю до следующего Раскола. Оставил на плите.

Подтвердил согласие. Лопатка исчезла. Колесо побежало, звякало по секторам, белое проскочило, зелёное мигнуло рядом — и остановилось. На белом. Опять.

— Я так и знал, — сказал я плите. — У тебя белая краска самая жирная.

Обгоревшая спичка

Ранг F

Один надломленный обломок.

Для зажигания непригодна.

Кончик почернел: кто-то чиркнул, испугался и перестал.

— Весь день торгуюсь, а ты подслушиваешь. И это у тебя считается исполнить желание?

Попробовал выпрямить надлом — кончик повис на волокне.

— Ладно, — вздохнул я и положил её в карман. — На счастье. У меня теперь есть несгораемая спичка. Одна такая на весь архипелаг, между прочим. Уникальный лот. Музейный.

«Пишем: жвачка, спичка. Два белых сектора подряд. Завтра, Чагин, крутим с другой ноги».

Линии решил проверить ещё раз до темноты. На западном секторе дёрнулось: лёгкое, пустое, как будто петля. Выбрал — на конце, раскачиваясь на натяге, шёл окунёк. Зубец прошёл у спинного плавника. Окунёк бил хвостом; едва успел я подхватить его, пока не сорвался.

Окунёк вцепился колючками в пальцы. Переложил его в ладонь животом вверх, прикрыл жабры, чтобы не выскользнул. На решётке лежала половина леща; рядом и эта рыбка уместилась бы.

— А рыбу ты берёшь? — спросил я плиту, неся окунька. — За ласту с перчаткой ты давал попытку. Давай прикинем и на рыбу.

Отнёс к плите, положил. Свет проступил: в нём — мелкая рыба, целиком, и строка: «Мелкая рыба. Круток: 1».

Поднял окунька с плиты. Свет погас, рыба ударила хвостом по запястью. До мангала несколько шагов, ещё можно зажарить. А на камне остался мокрый отпечаток. Рядом, из примятого укропа, тянуло жаром: туда утром бухнулся золотой мангал. С одной бесплатной попытки — всё это тепло. А теперь за крутку приходилось отдавать живую рыбу.

Вернул рыбу. Она легла боком, дёрнула плавником. Ладонь зависла над согласием: вот сейчас — и ужина уже не забрать.

— Одну-то, — сказал я. — Но смотри у меня. Ещё раз пуговицы — я тебе тут такое устрою. Я человек тихий, но с инвентарём.

Окунёк исчез — сверкнул и втянулся в камень. Колесо встало над плитой, обод золотой, сектора побежали: белые, зелёные...

Глава 5

Остановилось на белом, далеко от синего.

— Ну кто бы сомневался, — сказал я.

Игольница

Ранг F

Одна подушечка; иглы и ножниц нет.

Только хранение швейных игл.

С полладони, в цветочек. В центре — рисунок ножниц и иголки. Провёл пальцем по рисунку, перевернул, ощупал шов — вдруг игла воткнута сзади. Только ткань и набивка.

— Живую рыбу на цветочек. Кто в выигрыше? Правильно, ты.

Поднял её двумя пальцами. На такой даже крысе до обиды неудобно спать.

— Комплект по частям, с наценкой. Море спальню обставляет, а платит мой живот.

Положил игольницу на плиту, рядом растопырил пальцы для масштаба. Коснулся камня, снял и отправил.

Чат зоны

ПОДУШКА

Дымный, это знак, спать пора

Комплект почти, тапки остались

— Смейтесь-смейтесь. За окунька, между прочим. За настоящего, живого окунька!

Чат зоны

Окунёк стоил подушку, ха

Поспи на ней хоть

Смял я подушечку в кулаке и швырнул её в воду. Она качнулась на волне и поплыла по дуге, цветочками вверх.

А меня уже до ломоты тянуло обратно к камню. Ещё раз, мол. Ещё одну — и отобью окунька.

Банки стояли в ящике на виду. Одна согрелась на солнце; когда взял её, жир внутри тихо плеснул. Поднёс к плите, но поставить не смог. Так и держал над камнем.

— И что, банку за подушечку? Банку, которой я завтра жив буду? — Вернул её в ящик, подошёл к плите и упёрся в неё ладонью. — Всё. Закрыто. Хочешь крутить — приходи сам. С фонариком.

Чат зоны

Сдался?

А мы думали, до утра

Дымный, и правильно

Крутить хотелось до зуда в пальцах. Отошёл я от плиты и проверил ближнюю верёвку: та лежала свободно, как её закинул.

От воды тянуло прохладой. Окунул пальцы, поводил ими под поверхностью и задержался там, пока желание вернуться к плите не стало хоть немного слабее.

Солнце висело над водой на две ладони, когда с Гришиного клочка заорали через воду:

— Эй, Дача! Стемнеет — приду за ящиком! Больно мне твой огонёк приглянулся!

Гриша стоял у самой воды, расставив ноги, и тельняшка на нём уже высохла. Вернулся к камню, коснулся: он и в чат это написал, слово в слово.

«Придёт. Значит, встречать надо».

— Приходи, — крикнул я и помахал рукой. — Тут тебя ждут. Кое-кто зубастый прямо у кромки, с утра проголодался!

— Запугал! — проревёл Гриша через воду. — Я поплыву, мне твои зубы — как комары!

— Комары, может, — согласился я. — Только они у меня на посту стоят посменно. Днём одни, ночью — злее!

— Трепло ты с дымом! Ночью узнаешь!

— Узнаю, узнаю. Ты только ласты не забудь, толстый, вода солёная!

Вытер пальцы о траву и пошёл к колу у куста.

Отвязал от кола верёвку одного крюка и намотал её на кол, туго. Выбрал из воды ещё две снасти, снял с них крюки и привязал их к той же намотке. Три крюка на колу, зубцами наружу, в сторону пролива, на высоте колена. Там, где удобнее всего вылезти, если подплыть от Гриши. Одну из освободившихся верёвок натянул от кола до ножки мангала, низко, над самой травой. В темноте человек, вылезающий на берег, наступит, споткнётся и сядет прямо на зубья.

— Расписан маршрут, — сказал я вслух, отступая и глядя на работу. — Гриша, гостеприимство у меня зубастое.

Гриша смотрел, а я помахал ему по-хозяйски, как таксисту.

Три крюка сидели на колу, семь снова лежали веером в воде, а один свободный держал при себе. Вторую освободившуюся верёвку смотал и убрал под лавку. Одиннадцать, с Гришиным. До настоящей рыболовной сети пока далеко — всё по одному крюку.

Между кольями и крюками бегал к камню; касался плиты — а там шёл торг за хвост.

Чат зоны

Корнилов: «Трёшка в Ярославле, на Которосльной, документы на руках. За рыбу».

Документы на руках, это надо же.

«Разбогател я, что ли. Квартиры мне предлагают».

Чат зоны

Шкет: «Три сухаря за хвост».

Следом пришли новые ставки.

Чат зоны

Три с половиной

Четыре и носок сухой

Вы охренели, сухари за объедок?

Коснулся плиты.

— Квартиру беру, если приплывёт сама, — сказал я. — А хвост — только за спички, они мне позарез.

Чат заржал.

Чат зоны

Квартиру, если приплывёт

Дача, ты лучший

Трое написали, что спички у них есть, один выложил снимок: коробок, мокрый, но целый. Хвост моего леща стоил в зоне коробок спичек. Цена.

Не подтвердил ни одного предложения. Подвинул половину леща дальше от края решётки: ещё соскользнёт, пока я тут богатею. Вернулся к плите, коснулся её и снова проверил строки — кто даст больше?

Солнце повисло над самой водой, красное, когда пришла строка от острова, который весь день молчал.

Чат зоны

Вижу твой дым. Меняю акулий плавник на половину леща. Плыву сама

Поднял голову. В трёхстах метрах к востоку, у спортзала с баскетбольным щитом, в воде была голова. Маленькая, тёмная. Она плыла ко мне. За ней на двух связанных пустых бутылках тянулось что-то серое, треугольное. Плавник. Настоящий, как в кино про акул. Скакалка шла от бутылок к её поясу.

«Акула. У неё АКУЛИЙ ПЛАВНИК. И она плавает. Ночью. Сама».

Цену за мою половину леща назначила она. Сама. Ох ты ж, деловая какая.

Убрал ладонь с камня и шагнул к восточному берегу. Половину леща я уже оставил на решётке.

Солнце за моей спиной стало медным, легло на воду и ушло. Вода потемнела. Течение пролива, то самое, по дуге, сносило голову с прямой линии на запад, к Гришиному клочку. Она гребла наискось, до злости упорно, но течение всё равно стаскивало её к Грише. Гриша стоял на краю, злой, и смотрел на воду.

От калитки перебежал к кусту: отсюда она ещё могла обойти Гришин клочок. Только бы разглядела меня.

Свободным крюком сдвинул решётку, выудил из очага уголь и вернул решётку на место. Встал на северо-восточном берегу, поднял крюк над головой, как фонарь.

— Сюда! — заорал я. — На огонь! Правее бери! Левее тебя сносит!

Красная точка горела над тёмной водой. Голова в воде повернулась. И поплыла на неё, против сноса, резкими гребками.

Различил за её головой обе бутылки, потом плавник. У меня оставалось время взять рыбы на утро. Вернул уголь в очаг, положил освободившийся крюк возле лавки. Выбрал из воды одну снасть. Отрубленная при разделке рыбья голова лежала у мангала. Насадил её на крюк и пошёл к западному краю, подальше от её линии. Петлю верёвки надел на запястье. Бросил недалеко, метров на десять.

Вода у головы вспучилась.

«Что. ЧТО».

Из воды поднялся плавник. Второй. Серый, как у неё на верёвке, только живой. Акула взяла голову вместе с крюком и пошла вниз и в сторону.

— Мать твою, вот это клюнуло! — Верёвка рванула петлю на запястье. Меня потащило к краю, как на поводке за бешеной собакой. Верёвка бежала сквозь ладонь и жгла так, что хотелось взвыть.

Сорвал петлю с запястья и отпустил верёвку.

Верёвка всё бежала в воду, метр за метром, — и вдруг обвисла.

Схватил крюк у лавки, подцепил им плавающий конец и выбрал. Верёвка кончалась лохматым срезом, как ножом. Перекусила.

«Фу-ух. Ну хоть метров восемнадцать осталось».

Акула кружила где-то там, в темнеющей воде, у западного края. А с востока плыла девушка.

«Две беды с двух сторон. Выбирай, Чагин. Девушку выбираем».

Сгрёб в пустой мешок чешую и кишки у мангала. Подобрал кости, следом плавательный пузырь; всё это пахло рыбой. Потащил мешок к западному берегу и вытряхнул в западное течение, как можно дальше от её линии. Объедки поплыли на запад. Плавник поплыл за ними.

Под решёткой ещё осталась чешуя. Собрал и её на опустевший мешок, отнёс к западной кромке.

— Иди, — сказал я акуле. — Иди на запад. Ешь там. И плавника тебе хватило бы.

Крюков у меня стало десять.

В сорока метрах она начала сдавать. Свободную снасть положил у лавки, а из воды выбрал две целые. Приготовил их крюки и распустил обе бухты рядом: сорок метров верёвки, только связать. Пока возился, её снесло ближе — метров до тридцати пяти. Теперь достану.

«Держись. Слышишь, держись!»

Она гребла на месте. Бутылки удерживали плавник у поверхности, но течение разворачивало его поперёк и тянуло скакалку с пояса. Она гребла, а связка тащила назад. Голова уходила под воду и выныривала.

Снял с конца второй крюк, связал обе верёвки и раскрутил первый. Бросил с края, выпуская кольца по одному.

Первый бросок лёг коротко.

— Ещё пять метров! — крикнула она и легла боком против сноса. — Не хватило! Совсем чуть-чуть!

— Отвяжи плавник! Бутылки тебя якорят, без него доплывёшь сама!

— Не трогай мой плавник! Верёвку добрось, выбилась из сил!

— Упрямая! Ладно, тащим весь комплект!

Распустил последние кольца у ног, выбрал мокрую часть. Узел зацепился за стебель; выдрал его вместе с укропиной. Ещё бы собственная грядка меня сейчас удержала.

Она на миг пропала за волной. Вынырнула уже лицом ко мне и выдохнула воду.

— По бутылкам кидай! Не в меня! Слышишь?

— Слышу! Не дёргайся, кидаю за спину, тебе останется перехватить!

Подобрал слабину, уложил широкими кольцами на траву. Одно перекинул через низкую ветку: оттуда должно сойти само. Девушка легла вдоль течения и ждала, только изредка подгребая.

— Готова? Бросаю! Голову береги!

Выбрал крюк, отошёл от куста, дал ему полный круг над головой и бросил через её плечо, с запасом. Крюк шлёпнул в воду в метре от головы; верёвка легла поперёк её пути.

— Ах ты придурок, ты мне башку снести хотел?! — заорала она.

И схватила верёвку двумя руками.

— Под мышку её! Не на запястье, слышишь! Кисть оторвёт, я сегодня сам чуть не уплыл!

— Знаю! Тяни уже, не учи!

Она перевалилась на спину, закинула верёвку под мышку и легла на неё всем весом. Бутылки с плавником развернуло следом.

— Так держит? — крикнул я.

— Держит! Только ровно, рывками не надо!

— Понял! Иду ровно, как лифт!

От первого моего рывка её всё же захлестнуло до подбородка. Тьфу!

Прижал верёвку к бедру, дождался, пока она вынырнет. Теперь выбирал по локоть, упираясь пяткой в землю. Её подбородок остался над водой.

— Работай ногами! — крикнул я. — Ногами помогай, руками не греби!

— Сама знаю! Тяни давай!

Она задышала свободнее и заработала ногами, помогая мне. Вот теперь пошла.

Тянул к себе, перехватывая верёвку, а та скрипела в обожжённых пальцах, драла до искр перед глазами.

— Двадцать метров осталось! Держишься?

— Держусь! Плавник не тонет!

— И не дай утонуть! Десять! Голову береги, сейчас кромка!

Девушка шла ко мне, плавник за ней. Десять. Пять. Она ткнулась в северо-восточный край, и я вытащил её за руку на траву.

— Ну вот, — выдохнул я, падая рядом на колени. — Доставка. Прямо к ужину.

Развязал длинную линию и вернул каждой бухте свой крюк. Она выползла на четвереньках. Мокрая насквозь. Скуластая, с веснушками, которые было видно даже в сумерках, с косой до лопаток, из которой текла вода, как из крана. Спортивные шорты, майка прилипла к телу. На поясе охотничий нож в ножнах. На скакалке — плавник.

«Ну и гостья. С ножом. И с плавником на верёвке».

Она подняла голову и посмотрела на меня. Глаза злые, весёлые до невозможности.

— Лида Бельская, — выговорила она и откашлялась, опустив голову к траве. — Половину сразу. Я триста метров плыла, я тебе не какая-нибудь почта.

Хотел помочь ей сесть, но Лида сама подтянула колени.

Ух, доплыла всё-таки. С неё текло на мою траву. Дышала она тяжело, но смотрела так, будто это я к ней приплыл.

— Сколько тебе лет-то? — спросила она, присев на пятки.

— Двадцать два.

Сказал это и сам ещё споткнулся о число. Утром мне в зеркале заменили бы паспортную фотографию, а в голове остались брат, бабкин угол и все смены, за которые я купил эти шесть соток.

— А командуешь — чистый завуч. Мне двадцать. И я не твоя пловчиха, чтобы по свистку.

— Тренер?

— Была. Теперь сама себе тренер. — Она распрямила спину и откинула косу за плечо. — Ну? Есть до смерти хочется. Половина где?

Отвёл глаза от мокрой майки к мангалу. Рыба лежала на месте. Слава богу, хоть рыба.

Взял две кошки за хвостовики, подцепил зубцами противоположные края решётки. Перенёс её с рыбой на голую мокрую глину возле лавки; снизу зашипело. Крюки положил рядом. Пусть железо стынет, пока товар смотрим, а то гостья с голодухи и за горячее ухватится.

— Ага, товар покажи, — сказал я.

Она выпрямилась, доставая мне до подбородка. Плечи у неё были круглые, пловчихины. Размотала скакалку с пояса, виток за витком, сняла петли с бутылочных горлышек. Бутылки положила на траву и бросила мне под ноги плавник. Он шлёпнулся на траву тяжело, как доска. Серый, жёсткий, в две ладони высотой, с толстым корнем, срезанным ровно, одним ударом.

— Плавник, — сказал я. — Эх, плавник. Его ж не съешь.

Лида посмотрела на меня, как на мужика, который в магазине спрашивает, где тут хлеб, стоя у хлеба.

— Ты чего, суп из плавника не ел? В Китае за такой машину давали. Сушишь — и полгода меняешь. До чёртиков жалко такой отдавать, между прочим. — Она хлопнула себя по ножнам. — Акула у меня дома на мате лежит. Намучилась с ней до седьмого пота! Я её сама взяла. Ножом.

— За уголь нож сдашь?

— За весь мангал не сдам, хоть до посинения торгуйся. Она полезла за рыбой к краю, я ей мат на морду. Пока под ним билась — в жабры. В воде за ней не бегала, помещик, я жить страсть как люблю.

Она придержала ножны. С ножом придётся отстать — не отдаст.

Поднял плавник, взвесил и постучал костяшками по корню. Твёрдый, как доска, звонкий. Высушить такой — пролежит сколько хочешь. А пол-леща завтра протухнет.

Ладно. Плавник стоил больше половины леща. Уж больно хотелось взять придачу.

— Скакалку в придачу, прямо запал на неё.

Скакалка была хорошая. Крепкая, толстая, с деревянными ручками. Держала плавник в море.

— Ишь ты! Это моё. Я ею акулу тащила.

Подошёл к кусту, нарвал горсть крыжовника, спелого, тёплого, и высыпал горкой на половину леща на решётке.

— Оп, десерт.

Лида взяла одну ягоду, раскусила и прищурилась.

— Одна — это не горсть.

— Ха, там горсть.

— Там восемь штук. Горсть — это двенадцать. Четырёх не хватает. Давай хоть три.

— Две, и всё тут.

— Три, жмот, сил нет с тобой.

Отсчитал две ягоды по одной, положил ей на ладонь. Она перевела взгляд с ягод на меня и захохотала. Громко, во весь голос, запрокинув голову так, что мокрая коса шлёпнула её по спине. Смех у неё был такой, что на соседнем клочке кто-то обернулся.

Она сдёрнула скакалку с плавника и швырнула её мне в грудь.

— Жмот.

Мне достались скакалка с плавником, ей — пол-леща с крыжовником.

Лида ела руками, прямо с решётки, отламывала мясо, выбирала кости и швыряла их в траву. Облизывала пальцы по одному, до ладони, как ребёнок с вареньем. Ела так, будто голодала неделю, хотя конец света случился только этой ночью. Глядя, как она ест, забыл про камень, про чат, про всё.

— Ты так и будешь стоять столбом? — спросила она с набитым ртом. — Считаешь, сколько я съела?

— Считаю кости. На траву не кидай.

Она посмотрела на уже брошенные кости и сдвинула их носком кроссовка в кучку.

— У тебя тут и уборка по свистку?

Принёс пустую бумагу от сухарей и расстелил перед ней, придерживая угол от ветра.

— Рыбью голову кинул — акула крюк забрала. Пока ты плыла. Теперь объедки только на запад, пусть туда нюхать ходит.

Лида застыла с костью у рта. Посмотрела на воду за моим плечом, потом положила кость на бумагу.

— Так вот чего ты с огнём метался. А я думаю, машет, машет… Ещё и акула была?

— Была. Верёвку перекусила, с меня хватит. У тебя плавник уже срезанный, а у этой всё на месте.

— Ах ты ж… — Она сдвинула носком оставшиеся кости и сгребла их на бумагу. — Тогда это сразу говори. Я бы сама тут всё вылизала, без всякого свистка. Ещё раз ей дорогу показывать совсем не хочется.

— На запад выкинем. Доешь сперва.

Лида положила на бумагу обглоданный хребет, аккуратно, словно с самого начала собиралась так сделать, и потянулась за последним куском.

— М-м, до чего хорошо жаришь, — сказала она уже тише. — Что ты внутрь сунул? Укроп вижу, а сладкое откуда?

— Ягоды. С куста.

Она оглянулась на крыжовник, потом вытащила из рыбы лопнувшую ягоду.

— Я же сначала думала, спалил ты что-то. Дым на полморя, в чате вопят… А сейчас ещё бы эту шкурку отдельно съела.

— Там и шкурка твоя. Половину ж выторговала.

— Вот эту, по краю? — Лида подцепила корочку ногтем и придержала снизу ладонь, чтобы ни крошки на траву. — Смотри, потом скажешь, что обобрала. За нож угли предлагал, а сам рыбу ягодами набиваешь. Тебе соль-то нужна, помещик.

— Мне б такую, чтоб из воды не добывать. Хлебнул уже, до сих пор помню.

— Сначала бы найти. Очень уж вкусно и без неё. — Она отломила корочку и хрустнула ею у самого моего лица. — Слышишь? Вот это вообще моё, даже не проси.

За спиной у Лиды лязгнуло. Она обернулась с корочкой во рту, а матрас уже ехал с тепличного каркаса: мокрое брюхо тянуло его вниз, пружина царапала железо. Подложил-то я его кое-как, лишь бы с земли убрать. Ветер приподнял сухой угол, и нижний край всей тяжестью плюхнулся в укроп.

— Ах ты ж, стой!

Ухватился за обивку. Матрас согнулся пополам и повис у меня в руках; ожоги под пальцами кольнуло так, что едва не выпустил.

— Да клади, — сказала Лида. Поддела край решётки лежавшей рядом кошкой, отодвинула от ног и положила крюк обратно. — Он же мокрый. На траву положи и переведи дух, куда рвёшься?

— Под ним грядка!

— Вижу. Три травинки. А сверху целый диван, вот уж которого жалко.

— Матрас это. И травинок побольше трёх.

Отступил к кусту, попробовал вытащить его на себя. Пружина с сухим щелчком зацепилась за поперечину. Теперь снизу укроп, сбоку крыжовник, а я стою между ними и держу два ведра мокрого поролона. Ноги переставить некуда.

Лида поднялась.

— Ты на свой укроп и наступишь. Уже пятку занёс.

Глянул вниз. Ещё полшага — и каблук срежет последние целые стебли.

— Чего ж ты сразу не сказала?

— Я тебе сразу сказала — положи. Ты меня слушать не хочешь, у тебя спасение дивана.

— Рыбу я завтра ещё вытащу. А этот укроп где брать? На твоих матах растёт?

— У меня на матах люди лежат. Очень удобно, попробуй как-нибудь.

Матрас снова потянул вниз. Прижал его бедром к каркасу и зашипел: ржавая проволока проткнула джинсы, уколола ногу. Хорошо хоть вес на руках уменьшился.

Лида уже тянулась к свободному углу.

— Мне-то за что хвататься?

— Погоди. Лида, помоги, а? Я с этой стороны отпущу — он всё накроет.

— Вот теперь поняла. А то шипишь на меня, как будто я его уронила. Только за пружины хвататься не буду.

— Там обивка ещё целая. У самого шва.

Она взяла двумя руками и потянула вверх. Матрас зашевелился; я дёрнул к себе, и Лида тут же рявкнула:

— Стой! У меня пальцы!

Замер. Между её костяшками и трубкой каркаса оставалось чуть-чуть.

— Всё, не тяну.

— Вижу. Скажу «давай» — тогда тяни. Сперва я поверну. Не руками же тебе под железку лезть, у тебя они и так...

— Кошкой подцеплю. Подержишь?

— Куда я денусь? Ты только не вздумай рыбу крюком подцепить заодно.

Свободная кошка лежала возле лавки. Дотянулся, завёл зубец под шов обивки, отступил на голую землю у лавки и выбрал верёвку. Сразу стало легче: толстую верёвку можно было держать, прижав предплечьем к животу. Пальцы перестали гореть при каждом движении.

— Готов? — Лида приподняла свой край. — Давай. Потихоньку... ещё. Теперь стой.

Пружина вышла из-за поперечины. Матрас развернулся к нам ребром.

— На меня веди, — сказал я. — Тут проход.

— Он меня сейчас сам поведёт. Ты свой край-то подними!

Вдвоём протащили его над примятыми стеблями, развернули вдоль каркаса. Лида держала мокрый угол у колена, а я вернул съехавшую опору и уложил матрас широкой стороной поперёк двух трубок. Снял кошку, стянул верёвку обратно: вся целая, даже узел не понадобился.

— Отпускать? — спросила Лида.

— Погоди, толкну.

Нажал плечом. Каркас скрипнул, матрас качнулся, но остался на месте.

— Теперь можно.

Лида разжала пальцы по одному.

— В следующий раз сначала зови, потом обнимайся. А то сам себя придавишь, я останусь с твоим хозяйством. Мне его дорого кормить.

— Тебе-то чего? Диван весь достанется.

— Да ещё три травинки. Сказочно разбогатею.

Присел у грядки. Укроп лежал полосой, мокрый, примятый, с налипшей чёрной землёй. Поддел согнутый стебель — у корня цел. Подгрёб к нему землю, прижал; второй тоже поднялся. Возле самого каркаса торчали белые волоски корней. Прикрыл их землёй, а сломанные верхушки отщипнул в ладонь.

Лида стояла рядом, придерживая каркас.

— Этот лежачий тоже подними. Слева.

— Он надломлен.

— А у самого корня?

Провёл по стеблю. Внизу целый. Поднял, подсыпал к нему ещё земли, и он остался стоять, косой до смешного, но живой.

— Ну вот, — сказала она. — Значит, этот будет. А то ты сразу в обед его записал.

На ладони набралась маленькая кучка зелени. Ни пучка на продажу, ни урожая. Разломил верхушку, и запах ударил в нос: такой густой укропный дух, будто стоял в августе посреди грядок, а не на шестнадцати метрах над морем.

— Понюхай.

Лида наклонилась, втянула носом и потянула из моей ладони веточку.

— Вот к рыбе-то хорошо будет. Отряхни землю, помещик. Я себе уже место под неё оставила.

Так и подмывало ответить что-нибудь про склад, про то, сколько лет готовлю сам. Вместо этого отряхнул зелень, подцепил край решётки снятой с матраса кошкой и подвинул к ней той стороной, где мясо ещё держалось на костях.

— Вот тут ещё. Ты под хребтом посмотри, там остаётся.

Лида выковыряла кусочек из своей половины, положила на него укроп и отправила в рот. Пожевала и кивнула мне. Оставшуюся зелень ссыпал себе на язык: хрустнула, отдала горчинкой, за ней пошёл сладковатый сок. Весь день я вытаскивал своё из воды. А тут человек сидел на моей траве, ел мою рыбу и кивал: хорошо. До смешного сильно захотелось, чтобы она поела ещё.

Лида подняла у кромки жестянку из-под кофе.

— Смотри, чего нашла. Крышка целая, внутри пусто.

Под крышкой остался мокрый налёт. Соскрёб травинкой: ни крупинки кофе. Зато крышка села плотно, воздух выдавило со свистом.

— Кофе? — Сунул нос в банку и отдёрнул.

— Пахнет, как вся лужа сразу, — обрадовала меня Лида и вытерла о траву колено.

— Жалко. Я б сейчас кофе выпил. Да хоть с морской водой, честное слово.

Отнёс банку камню отдельно, ни с чем не смешивая. «Принять лот: жестяная банка с крышкой. Одна попытка?»

— Ставь, — сказала Лида. — Я в тебя верю.

Подтвердил цену. Банка пропала, колесо побежало.

Глава 6

Стрелка два круга отщёлкала, прошла синий и встала на зелёном.

На плиту легли два жирных огарка. Над ними засветилось:

Свечные огарки

Ранг D

2 шт.; остаток горения — по 20 минут.

Ветер и вода гасят пламя.

— Ой! — Лида взяла один, понюхала и зажмурилась. — Пахнет ванилью. Это не свеча, это торт какой-то.

— Потом зажжём. Вместо люстры.

— Торт жевать нельзя, ты в курсе? Обидная вещь какая... — Она всё равно сунула огарок к носу ещё раз. — Нет. Торт.

Убрал огарки во внутренний карман, к самому ценному. Смешно: дом без стен, шестнадцать квадратных метров среди моря, а у меня уже свои свечи.

Лида собрала с решётки последние кости в бумагу. Подцепил опустевшую решётку двумя кошками за противоположные края, поднял с глины и вернул на мангал. Обе кошки положил обратно возле лавки. Тут у северного берега стукнуло. Взял крюк. В сумерках вдоль берега проплывал обломок рыбацкого ящика, в нём запутались сеть, тапок и два пустых стеклянных баллона. Зацепил ящик за щель и изо всех сил потянул к себе. Сеть тянулась из-под него тяжёлым комом; из кома посыпались ракушки.

— Держи, — сказал я Лиде. — Только за край.

Она придавила ящик к траве коленом. Вытянул сеть, и в ней щёлкнуло. Два зелёных краба, по ладони каждый, шевелили клешнями.

— Ого, ещё ужин, — сказала Лида и присела рядом. — По одному на брата. Вот теперь верю, что здесь можно жить.

Стеклянные баллоны уцелели оба. Хорошие, трёхлитровые, только без крышек. Ополоснул их и понёс к камню. Потом перетащил весь улов, с ящиком и крабами тоже: хотел узнать, сколько дадут за всё.

— Ты крабов-то зачем понёс? Мы же их жарить собирались.

— Пока оценить. Еду за так отдавать меня жаба задушит.

— Вот и договорились. Мой мне дороже золота.

За всё давали три попытки. Снял баллоны: осталось две. Вернул стекло отдельно, и над ним загорелась единица. Лида отодвинула крабью клешню от сети.

Примерил баллон к промежутку между бутылками. Влез бы, если подвинуть ведро. У горлышка скол; провёл по нему рукавом, и ткань зацепилась. На камне ждали: «Принять лот: две стеклянные ёмкости. Одна попытка?»

— В них же воду можно держать. Ты уже место им высматривал, — Лида кивнула на бутылки и придвинула баллон к себе. — Или за них сразу что-нибудь хорошее дают?

— До чёртиков хочется попробовать. — Отодвинул ведро обратно, а баллон поставил к парному. — Стекла море ещё нанесёт. За хорошие вещи тоже надо чем-то платить.

— До чего ж хорошо ты себя уговорил, заслушаешься. А если опять стекло?

— Тогда хоть с крышками. Ну давай.

Стекло пропало. Закрутилось колесо. Стрелка прошла синий сектор, замедлилась на зелёном, дёрнулась у самой границы.

— Стой, родная. Да тут же стой!

Молочная шоколадка

Ранг D

1 плитка; какао 30%. Обычная еда.

Тает от тепла.

Сдёрнул с приза обёртку.

Лида повернулась на хруст фольги.

— Ой, это что?! Шоколад?!

— Такую тару одобряешь?

Отломил полоску. Она взяла её сразу, раньше, чем я успел выдвинуть условия, и зажмурилась крепко-крепко, задержав шоколад на языке. В уголке рта осталась коричневая крошка.

— Половину, — сказала она.

— Тебе рыбы мало, до чего ж ненасытная ты душа?

— Ох, это совсем другое упражнение.

Уже прикинул, что выторговать за вторую полоску, но Лида перехватила фольгу и загородила шоколадку от моих торгашеских глаз.

— Я тебе ящик держала. И ещё подержу, если попросишь по-человечески. А станешь торговаться — считай, нанял дорогую помощь.

— Ящик один, а платить двоим? — Отогнул фольгу по следующему ряду, а Лида уже подставила ладонь.

— Вот ты и разобрался. Давай сюда, до смерти хочется ещё.

Отломил себе две полоски. Шоколад прилип к нёбу; прижал языком: ещё чуть-чуть, пусть побудет. Молочная сладость проступила сквозь соль на губах. Лида потянула фольгу к себе; отломил ей ещё полоску, пока не утащила всю.

— Вот, только медленнее! А то у меня тара скоро кончится.

— Ещё одну — и совсем уж хороший будешь, — Лида слизнула крошку и потянулась к шоколадке с такой жадностью, будто ей досталась одна фольга.

Остаток завернул в фольгу и убрал в карман. Баллонов было жалко уже поменьше. Эх, хороша плата.

Лида вдруг ткнула меня локтем и кивнула на воду.

— Гляди-ка, что блестит. Сейчас.

Она присела у воды и подцепила находку за дужку. Солнечные очки. Одно стекло на месте, второе выбито, дужка держалась на честном слове.

— Модные, — сказала она и напялила их на нос. — Как я, блогерша с отмели.

Она поочерёдно зажмурила то один глаз, то другой: то сумерки, то опять вечер. Дужка отвалилась, повисла у уха. Отнёс очки камню. «Принять лот: солнечные очки. Одна попытка?»

— Подмигивающие, — Лида поймала дужку и положила рядом со стеклом. — Сдавай, пока ещё чего не отвалилось.

Подтвердил цену. Очки исчезли, колесо побежало бодро, наотмашь, и хлопнулось на белом, не долетев ни до зелёного, ни до синего.

На плиту выпал приз с деревянной ручкой.

Стальной штопор

Ранг E

1 шт.; извлечение подходящих пробок.

Не вскрывает любую крышку.

— Это чего? Копать? — Лида поддела ногтем виток и отдёрнула его от острия.

— Пробки драть.

Она примерила штопор к пластмассовой крышке и прыснула.

— Так он же безработный!

— Зато при хозяине. — Отобрал инструмент, пока она не продырявила крышку.

Убрал штопор к огаркам, остриём от подкладки. Карман оттопырился; поправил его, чтоб винт не упирался в бок, и вернулся за ящиком. К разбитым очкам теперь бы целую бутылку вина. К свечам — стол. И к этому всему леща.

Второй лот собирали вдвоём: сгнивший ящик, драная сеть без грузил, тапок и налипшие ракушки. Лида выдернула из сети крабов и накрыла одним из моих вёдер, пока я выбирал мусор.

— Сеть жалко, прямо от сердца отрываю, — Лида вытянула кусок повыше и раздвинула две прорехи. — Хотя что в ней удержишь? Разве что тебя, когда за шоколадку схватишься.

— Меня теперь дёшево сдавать — грех смертный. Две полоски внутри.

— Так я тебя ни за что не отдам. Мусор сдавай.

С крючьими верёвками эту труху и рядом класть не хотелось. Провозился до седьмого пота, отмывая от ила всю кучу, потом отнёс камню за три захода.

«Одна попытка. Принять весь лот?»

— А вдруг там второй тапок? Этот сдашь, новый получишь.

— Зато сухой. — Выдернул мокрую штанину из-под ящика и прижал лот к плите.

Подтвердил цену, и колесо снова побежало по цветным секторам. Лида смотрела мне через плечо; под её дыханием щекотало шею, и едва не пропустил остановку. Белый сектор.

Шахматный конь

Ранг F

1 фигура; без доски и набора.

Скрытых свойств нет.

Поставил приз стоймя. Снизу был приклеен зелёный кружочек сукна.

— Тьфу, ну и дрянь, — сказала Лида с таким сочувствием, что задвинул коня подальше от неё.

Повернул коня к морю. На сукне осталась песчинка, и фигурка качалась; выскреб её ногтем и поставил снова.

— Начало хозяйства. Мангал есть, конь есть.

— Тебе бы ещё рыцаря. Охочий ты до чужой работы. Посадишь на коня, пусть ящик от ила отмывает.

— Рыцарь у меня уже работает. Только до шоколада жадный, за троих просит.

Лида засмеялась и склонилась к фигурке. Прикрыл коня от неё: ещё отправит обратно в море.

— Ну уж нет, помещик. Я на твоём коне даже коленку не помещу. Сам и катайся.

Отодвинул коня к задней грани. Пусть стоит. От меня несло илом, на джинсах расползлось мокрое пятно, а вся плата за возню уместилась бы в спичечный коробок — обидно до скрежета зубов.

Крабы за это время скреблись под ведром. Лида ловко взяла одного сзади, за панцирь.

— На решётку их, невтерпёж. Я подержу, ты второго.

Забрал у неё краба, подхватил второго и понёс к камню. Лида пошла следом, всё ещё держа ведро.

— Ох, ты серьёзно? С конём уже хозяйство наладил, теперь голодным будешь?

Золотая строка дала за двух крабов одну попытку. Клешня цокнула о плиту. Мясо, свежее. Можно было зажарить сейчас и поделить на двоих.

— Последняя, — сказал я.

— Так оставь до утра. По крабу съели бы всласть, ещё шоколадом закусили. А теперь ты что хочешь? Второго коня?

Еды бы побольше. Этих расковыряешь — только челюсти разомнёшь. Подцепил ногтем синюю полоску, будто мог сдвинуть поближе.

— Эй, а рядом белый. Ты на него тоже посмотри.

Повернул краба: под панцирем белело мягкое брюшко. На решётке бы сейчас зашипел, и Лида села бы рядом выбирать мясо. Оба краба ещё были тут, можно забрать.

Краб рванулся под локоть. Загородил ему дорогу кулаком, отдёрнул его от клешни.

— Только этих двух. Больше еду сегодня не ставлю.

— Свою долю тогда мне отдашь, если что съедобное выпадет. Шоколадом дважды не отделаешься.

Положил обоих рядом. Лида придвинула ведро под самый край: сорвутся — поймает. Даже сейчас оставляла нам ужин на крайний случай.

Подтвердил цену, крабы исчезли, и колесо побежало.

Оно крутилось долго. Под стрелкой уже мелькнул синий цвет, но она переползла дальше, щёлкнула и встала на зелёном. На плиту выпал серый брусок в бумаге.

Хозяйственное мыло

Ранг D

«Морская стирка»: моет и в солёной воде.

Соль не удаляет; раны не лечит.

Поднял мыло и понюхал. Тьфу, крабами и близко не пахнет.

— Завтрак вымыл, — сказала Лида и поставила ведро на траву. — Ну что, делим пополам? Ты ж обещал.

Сжал брусок, оставив на бумаге чёрный отпечаток. Попробовал соскрести его ногтем, размазал ещё шире.

— Кхм, полезная вещь. Хоть отмоемся теперь.

— Ну конечно, давай ещё уголь поставь. Может, мочалку дадут.

Отодвинул ведро носком: под ним тёмный влажный круг, несколько песчинок. Лида переступила, освобождая мне дорогу к воде.

— Не дам уголь, — буркнул я, перехватив мыло поудобнее. — Даже если ванну пообещают.

Лида загородила собой светящуюся строку. Даже если бы я передумал, пришлось бы её отодвигать.

— Донюхать-то можно? Моё кровное всё-таки. За двух крабов взял.

Лида фыркнула и отступила от плиты, пропуская меня к бутылкам.

Убрал мыло к бутылкам и отошёл от камня. Ведро стояло у плиты пустое; накрывать им теперь было некого. Желудок о шоколаде уже забыл.

Лида подняла пустое ведро, заглянула внутрь и поднесла к носу. Отдёрнула голову.

— Фу, теперь ещё и от ведра рыбой несёт. Давай сюда мыло, хоть умоюсь. Соль за ушами засохла, кожу тянет.

Снял брусок с бутылок и развернул бумагу. Разгладил её у лавки на траве. Поставив ведро, Лида забрала мыло. Потянулась к бутылкам; я заслонил бутылки и кивнул на ведро.

— Сперва морской, жир смыть. Пресную потом.

Она подцепила ведро носком, наклонилась за ним.

— И тебе бы умыться. Ты пока рыбу ел, даже подбородок пожалел.

Провёл по подбородку тыльной стороной запястья. Рыбный жир въелся в щетину, и от собственной куртки пахло так, что Лида ещё вежливо выразилась.

Пока она ополаскивала ведро у западного края, взял уже открытую бутылку из утренней десятки. Прикинул по рёбрам пластика: вот отсюда и до этого ребра. Столько на двоих хватит, если просто лить, а не любоваться. Поднёс бутылку к губам, отхлебнул и плотно завинтил крышку. Теперь меньше хотелось отнимать у неё каждый глоток.

Лида принесла морскую воду, поставила ведро у лавки и провела мылом по мокрой кисти. Рыбный жир сошёл под густой пеной. Значит, карточка не соврала. Лида потёрла щёки и за ушами; на скуле осталась белая полоса.

— Ты чего на камень косишься? Снимок опять? — Она проследила за моим взглядом и прикрыла брусок ладонью. — Мою рожу в пене чату не показывай. Хочу умыться спокойно, без твоих зрителей.

— Да всё думаю, что там сейчас пишут. Сейчас всем до моего мыла дело будет.

— Вот им и отвечай, что занят. Только сначала налей. Соль уже дико щиплет.

Повернулся к камню спиной, открутил бутылку и остановился напротив неё. Лида закрыла глаза, подставила ладони лодочкой.

Плеснул совсем немного. Она провела мокрыми ладонями по лицу, смахнула воду с подбородка и снова подставила их.

— Ещё. На шею тоже надо, там всё осталось.

— Подними подбородок. Вот так.

Она отвела косу, и я полил тонкой струйкой на её сложенные пальцы. Лида растёрла воду за ушами, прижала ладони к шее. На мокрой коже блестели капли. Тут она открыла глаза, а я всё держал бутылку наклонённой.

— Хватит, помещик, смыл уже. Ты ж сам велел по чуть-чуть.

Выпрямил бутылку. Хорош, хозяин. Сначала по рёбрам отмерил, а теперь стою и лью, лишь бы она ещё голову запрокинула.

— У помещика имя есть. Степан.

— Угу, Степан. Подержи-ка ещё. — Она повернулась, показала мне мыло на раскрытой ладони. — А то сейчас уроню, и будешь второй раз крабов вспоминать.

Прикрыл бутылку, взял брусок за сухие торцы, пока она стряхивала с пальцев последние капли. Лида отжала кончик косы над ведром, пригладила волосы у висков и повернулась ко мне.

— Теперь ты. Только мыло отдай, держать и лить сразу у тебя плохо получается.

— Лицо сам ототру. А на ладони не лей, там ожоги.

— Тогда наклоняйся, так удобнее. Где ещё достать — скажешь.

Поменялись: бутылка к ней, мыло на бумагу возле моей ноги. Зачерпнул из ведра морской воды, наклонился и тыльной стороной запястья стёр с подбородка жир. От соли ожоги защипало; обожжённые подушечки держал подальше от бруска. Коснулся влажного мыла костяшкой, растёр по щетине. Сплюнул солёные брызги в траву.

Лида подождала, пока я вытру с лица основную грязь, отвинтила крышку и приподняла бутылку.

— Подставляйся. Только глаза закрой, а то потом скажешь, что утопить хотела.

Вода стекла по лбу к бровям. Провёл по лбу тыльной стороной кисти, смыл пену со щетины и фыркнул в траву. Выпрямился, ещё с закрытыми глазами, а Лида провела горлышком мимо моего виска и остановила струйку.

— Всё? Под ухом осталось, вон белое.

— Сам дотру. Капни сюда.

Подставил тыльную сторону кисти. Она выдала короткий плеск, и я протёр кожу за ухом. Открыл глаза. Лида стояла передо мной с бутылкой в руке и улыбалась.

— Ну вот, хоть видно, кого кормить приплыла.

— Кормить? Ты рыбу до последней косточки…

— Ой, знаю. Только давай сейчас без счёта, а? — Она завинтила крышку, но бутылку пока оставила у себя. — У тебя на лице такое было, будто ещё полоску шоколада отгрызли. Вода цела, посмотри.

Чуть ниже намеченного ребра. Примерно четверть литра на двоих, вместе с тем глотком. Смотрел на оставшуюся воду, потом на её чистое лицо. До чего же мне нравилось, что она стоит здесь, на моей траве, и никуда сейчас не торопится.

Подвинул ведро поближе к лавке. Лида заглянула под матрас, приподняв свисающий угол, потом обошла каркас теплицы.

— Это ты тут дом строил? Или дача такая была, без дома?

— Дом через год собирался. Только купил участок, шесть соток. Приехал на первую ночь. Хотел утро на своей земле встретить.

Она перестала крутить бутылку. Посмотрела на меня, потом перевела взгляд на море.

— Прямо вот ради утра на лавке лёг?

— Ну да. Первый раз своё. Думаю, проснусь, посижу. Тихо будет.

Лида прикусила губу, но смех всё равно прорвался. Она отвернулась в плечо, потом опять посмотрела на меня.

— Прости. Ты так серьёзно это сказал… Посидел?

— С утра ни разу толком. Всё что-нибудь мимо плывёт.

— Я, между прочим, к тебе плыла! — Она ткнула меня бутылкой в рукав и сама же засмеялась громче. — Получается, у тебя новоселье. А я с плавником. Хорошо хоть с собой принесла, а то явилась бы с пустыми руками.

— Вообще гостей не звал. Ничего не готово.

— Рыба была готова. Очень даже, — она поставила бутылку к остальным и придвинула ко мне ведро, освобождая место у лавки. — И с пустыми руками ты бы меня завернул, я тебя уже знаю.

— Поесть бы всё равно дал.

Лида оглянулась. На этот раз засмеяться ей пришлось уже в лицо мне, и отступать с такими словами было поздно. Я и сам ничего обратно забирать не хотел.

— Тогда хорошо, что с плавником, — она подхватила край мыльной бумаги и подвинула брусок повыше. — Теперь можешь думать, что наелась за своё.

Забрал у неё бумагу с мылом, перенёс на сухое место у бутылок. Лида протянула мне ведро с грязной водой. Сходил к западной кромке, выплеснул его по течению, ополоснул и вернулся. Пока ставил ведро на траву, она потёрла ладонями плечи.

— Стоп, у меня ещё кое-что! — Лида порылась в кармане шорт и вытряхнула мне раковину. Рапан, витой, с забитым известкой устьем, размером с кулак двухлетки. — Пока с плавником шла, со дна подняла. Красивая, заметь. На еду хоть не похожа, сдавать не жалко.

Обтёр раковину о джинсы, счищая ракуш, и отнёс на плиту. За ней посыпались мокрые крошки. На боку камня вспыхнуло: «Лот целиком — одна попытка. Принять?»

Лида заглянула через плечо, провела ногтем под строкой оценки.

— Один?! Я за ней чуть обратно не нырнула, когда к тебе плыла!

— Может, дома оставишь? — Подвинул раковину к Лиде.

Она попробовала выколупать известку из устья. Белая крошка упала на плиту; раковина осталась глухой.

— Хочу свою крутку. — Лида прижала раковину к плите и отпустила. — Эту сама достала, теперь сама загадываю. Давай.

Коснулся строки оценки, и раковина исчезла. Лида убрала запястья с плиты, будто и их могло прихватить. Колесо пошло; она обошла меня, заслонив половину секторов. Пришлось подвинуться. За собственную крутку она болела всерьёз.

— Фиолетовое! Давай фиолетовое!

— Тише, спугнёшь.

— Колесо — не чайка, его не спугнёшь!

Колесо сбавило. Щелчки редели; Лида потянулась за ободом, но я перехватил её запястье. Поздно помогать.

Глава 7

Сектор подошёл к риске, подрожал... и встал зелёный.

— Эх, не докричалась, — Лида высвободила запястье и выпрямилась над плитой.

Зелёный сектор потускнел. Над плитой повисло:

Значок «Пловец II разряда».

Ранг D. 1 шт.

Булавочное крепление. Навыков не прибавляет.

На камень лёг кругляш с зазубренным краем: якорь, под ним серебристые буквы.

Мы оба секунду молчали.

— Это мне? — Лида взяла значок двумя пальцами, поднесла к глазам и начала хохотать, не в лицо даже, а в самое небо. — Второй разряд! Я! Да я сама людей тренировала... — Она приколола значок к мокрой майке, у плеча, и поправила, как орден. — Всё, я при регалиях. Ты теперь с второразрядницей возишься.

— Ничего, до первого доберёшься. Если раковины нырять будешь.

— Это тебе, помещик, готовиться надо, — она ткнула значок пальцем. — Крутилка-то знает, кого хвалит.

Значок так и остался на её плече, поблёскивая в угасающем свете. Мелочь, безделушка, второй разряд. А мог выпасть белый, и опять бы мне подушечку всучили. Значит, живём.

Небо над западной водой догорело, и стало совсем темно. Похолодало. Лиду затрясло, мелко, зубы застучали. Она села на корточки у мангала и протянула к углям руки.

Снял рабочую куртку и накинул ей на плечи. Она молча закуталась по самый нос и придвинулась к огню.

— Слушай, — сказала она, глядя в угли. — Дай угля домой. Позарез надо. У меня пол бетонный. Ночью к чёртовой матери околею.

— Огонь не отдам, хоть режь.

Лида вынула руки из рукавов, подержала над углями и опять спрятала. Посмотрела на меня поверх воротника.

— Погоди, весь-то мне зачем? Два угля отсыпь. У тебя вон сколько, а мне на бетон с голой задницей садиться.

— А выну — и сколько тебе их хватит? На крюке-то горел, только до тебя с этим ещё добраться надо. Я эти угли сам первый день вижу.

— Вот и попробуй. Вынь два, рядом положи. На решётку, хоть сюда. — Она вытянула из-под куртки колено и тут же втянула обратно. — Ну видишь же, трясусь. До смерти хочется домой, только там ещё холоднее.

— Решётка горячая, на ней и простой бы уголь горел. Отдельно надо.

Пустая жестянка стояла у ножки мангала. Глянул на неё, но Лида уже перехватила мой взгляд.

— В банку вот эту. И мне возить в чём-то надо. Мангал у тебя остаётся, сам греешься дальше. Два угля — и хоть акулу зажарю, а то весь день ножом махала, поесть к тебе приплыла.

— Значит, ещё и на обеде сэкономишь.

— В долг. — Она повернула ко мне голову. — Завтра мясо с акулы. Хорошее, с хребта. Ещё и прибыль тебе, хоть бы порадовался.

— Если гореть будут, — поддел крюком пустую жестянку и подтянул к себе. — Сперва посмотрим.

От мангала шёл жар. Лида сидела совсем близко к огню и всё равно дрожала. Поставил жестянку на землю. Зубцом крюка переложил в неё два уголька, один, второй. Жестянка покраснела по бокам и загудела, тонко, как самовар перед тем, как закипеть. Угли в ней горели, как в мангале.

Заглянул в мангал: две лунки заполнил новый красный уголь. Банка всё гудела. Пригляделся к жаровне, вызывая знакомую карточку. Под прежними строками проступили новые:

Мангал вечного угля.

Ранг S.

Закладка восполняется в очаге.

Вынесенный уголь сохраняет жар, новых не создаёт.

— Ух ты… Теперь за банку залог просить надо. Прогорит — угли на коленях понесёшь.

Лида придвинулась ко мне, закутавшись в куртку, и протянула к банке ладони. До жести не дотрагивалась.

— Два угля в долг, — сказал я. — Под акулье мясо. Забираешь на рассвете.

— На рассвете.

Потом на востоке показалась луна.

Большая, почти полная, жёлтая, она поднялась прямо над Лидиным спортзалом, над баскетбольным кольцом, будто его подожгли. Над луной зеленели швы, бледные, как вены на руке. По воде к нам пролегла жёлтая дорожка.

Лида поднялась от мангала. Кивнула на жестянку у наших ног.

— Держи до утра. Утром заберу.

И пошла к краю.

Поймал её за запястье.

— Ночь ведь.

Она выдернула руку. Легко, как из петли.

— У меня там акула неразделанная. Утром чайки сожрут.

— Триста метров обратно. Тебя сюда еле дотащил, а теперь темно.

Лида обернулась к мангалу, к пустой решётке, потом указала через воду на баскетбольное кольцо.

— Сюда я плавник тащила, голодная была. А сейчас рыбу съела, согрелась, идти могу. Ты меня в воде видел, я совсем ещё могу.

— Видел. Потому и говорю.

— Ну и говори. Только за руку хватать зачем? — Она провела пальцем по запястью и опустила руку. — Мне там мясо беречь надо. Всё моё мясо, понимаешь? Завтра чем торговать стану, если от него одни кости будут?

Посмотрел на её спортзал. Кольцо над водой различалось, а само здание уже сливалось с темнотой. До чего же далеко.

— Плавника хоть на тебе теперь нет. Полегче будет.

— Вот именно. А то отпусти плавник, брось плавник… Сама дотащила. И поела, — Лида поправила ножны на поясе и повернулась к воде. — Банку мою береги, помещик. Уголь-то на утро уговорён.

Она спустилась с северо-восточного края в воду, по колено. Вода блестела под луной. Она постояла, примериваясь к лунной дорожке, как к дороге домой. Сильная. Триста метров с плавником проплыла. А я кто ей такой, чтобы держать? Мужик с мангалом. Так и остался на траве возле жестянки.

В лунной полосе, в двадцати метрах, из воды поднялась голова.

Голова была серая, мокрая, волосы облепили лоб.

Потом их стало пять. Потом я перестал считать. Двадцать. Раздутые, одинаковые, с лицами, застывшими, как у манекенов в витрине. Они плыли к клочку медленно, стаей, будто их несло течением, только течение здесь шло в другую сторону.

Лида пятилась из воды, глядя на них. Вылезла на траву задом, на ощупь, и встала рядом со мной.

— Господи, они, — сказала она шёпотом. — Это они.

Головы подплыли к западному краю и встали метрах в десяти–пятнадцати. На тёмной стороне, подальше от мангала. И там качались, как поплавки.

Лида стояла у меня за плечом и дышала мне в ухо.

Лавка у меня была одна. С деревянными рейками на железной раме; я сам её утром от края волок.

— Я гость вообще-то, — сказала Лида.

— Ты пока ещё должник.

— Должники не спят на траве, — сказала она с достоинством человека, который приплыл за своим. — Это везде так. Посмотри в своём чате.

— У меня в чате такого нет.

— Значит, у тебя и чат-то плохой.

Лида села на край лавки, стянула косу вперёд и отжала, подальше от реек. Вода застучала в траву.

— Полегче там. Я на ней вообще-то ночь провёл.

— Сегодня? — Она приподнялась, посмотрела на рейки и снова села. — Ничего, пережила лавка. И меня переживёт.

— Ты хоть спроси. Приплыла, рыбу съела, куртку забрала. Теперь и лавку.

— Хорошо. Дай мне лечь, пожалуйста, а то ноги гудят, сил нет. Пока ты стоишь, я бы уже хоть глаза закрыла.

Она потёрла ступню о щиколотку, вытерла кроссовок о траву. У меня от усталости тоже подгибались колени, и смотреть, как она устраивается, было до невозможности обидно.

— Да ложись ты. А я где буду?

— Тут же. У тебя и бочка есть, и лавка, и целая дача. А у меня одна куртка, и та твоя, — Лида оглянулась на бочку, потом расправила на плечах воротник. — Выберешь что-нибудь, ты хозяйственный. Ещё и стул заведи, совсем красота будет.

— Стул как раз был. Мимо проплыл.

— Эх, надо было брать. Сейчас бы меня попрекал стулом, а я уже спала.

Она легла первой. На спину, руки за голову, ноги в кроссовках на железную раму. И замерла, как будто уже спит. Стоял с крюком, глядя, как она за один вздох заняла мою лавку, и перебирал все доводы, кроме одного: рядом с ней на этих рейках я бы поместился. От этого довода стало до одури жарко, хоть с воды тянуло холодом.

— Эх, помещица, — сказал я.

Она не шевельнулась.

С крюком пошёл к перевёрнутой ржавой бочке в юго-западном углу. Сел на неё лицом к головам. Головы качались.

Через клочок в меня прилетела моя собственная куртка. Мокрая насквозь, тяжёлая, пахнущая Лидой и рыбой.

— Держи, а то сдохнешь, — сказала она с лавки, — а мне тут одной хоть волком вой.

Надел куртку. Бр-р, она была холодная, как лягушка.

Пока мы переругивались, головы качались на месте. Потом Лида замолчала, и я тоже. На клочке стало тихо: только угли шуршали в мангале и вода плескала о край.

Головы начали подплывать.

Теперь они качались ближе. Ещё ближе. Следил за ними, пока одна не ушла под воду. До рези в глазах всматривался, где вынырнет, но оттуда тянулась только рябь.

Луна поднялась над спортзалом на ладонь, когда на западный край, у самой бочки, в полуметре от моего сапога, легла рука.

На серой мокрой руке белели ногти.

Мертвец подтянулся, вцепился второй рукой в бочку и полез на берег.

Мужик в разбухшей клетчатой рубашке. Лицо серое, мягкое, как тесто. Глаза белые, варёные. Он лез молча и деловито, как лезут на полку в плацкарте.

Перед глазами мигнуло:

«Обычный утопленник.

За уничтожение: 10 опыта».

Ударил его крюком коротко, сверху вниз. Зубец вошёл ему в голову над ухом и застрял намертво. Выпустил железо вместе с верёвкой и отскочил.

Мертвец полез дальше. Чёрт, с крюком в голове! Верёвка волочилась за ним по траве, как поводок.

— Ё-моё, Лида!

Бросился к лавке. Лида уже вскочила, стояла на ней ногами. Схватил железную раму, дождался, пока Лида спрыгнет, и побежал с лавкой назад, торцом вперёд, как с бревном на таран. Ударил мертвеца в грудь. Всем весом, со всего разбега. К воде выскочил быстрее, чем успел испугаться за лавку; тормозить пришлось пятками, взрывая мокрую землю.

Он слетел с края в воду спиной вперёд. Бросил лавку там, у западного обрыва, подхватил ползущую за мертвецом верёвку. Рванул её на себя изо всех сил, и крюк вышел у него из головы с чавканьем, как сапог из грязи. Выбрал его на траву.

С севера, через грядку укропа, полезли двое. Лида метнулась к месту, где стояла лавка, выхватила с травы плавник и скакалку. Торопясь, обмотала корень плавника, завязала два узла и затянула зубами. И крутанула скакалку над головой, как кистень. Плавник свистнул. Первого она ударила в висок, и его снесло обратно в воду, как мешок.

Второй поймал её за майку на плече. И потащил к краю, медленно, спокойно, как тащат ребёнка из песочницы домой.

Кинул крюк через весь клочок. Зубец вошёл мертвецу в плечо. Рванул верёвку на себя. Бретель Лидиной майки порвалась, мертвец отпустил её и полетел с края кувырком. Упёрся сапогом в землю, выдрал зубец из плеча и подтянул крюк обратно.

Лида до побелевших костяшек сжимала плавник и хватала ртом воздух.

— Ух! Ты его чем? — Я глянул на плавник у неё в кулаке.

— Ха, чем торговала. Думал, зря таскаю?

Лезли со всех сторон. С юга скребли ногтями по калитке, по доскам, и звук был такой, как когда пенопласт трут о стекло. С запада, у бочки, опять рука. С севера через укроп. С востока, у куста, меньше, их там было двое или трое. Приходилось бегать от одного берега к другому до рези под рёбрами, бить, сталкивать, и всякий раз за спиной кто-то уже вылезал.

— Сюда! — крикнул я. — Лида, сюда!

Положил крюк, притащил лавку назад, в середину, к каркасу, и, подобрав снасть, встал спиной к Лиде. Лопатками вплотную, через её мокрую майку; она дышала часто, толкалась при каждом замахе.

— Стой со мной, слышишь? — сказал я. — Разорвут ведь.

— Да не толкайся ты! Полшага влево. Ещё. Во, так держи.

Она говорила тем голосом, которым, наверное, выгоняла из воды последнего лентяя. Так и огрызнуться хотелось, но слева стало свободнее: крюк больше не цеплял её скакалку.

Держал крюк на короткой верёвке, в метр, и бил им, как цепом, вкладываясь в каждый замах. Она крутила плавник.

Нам остался круг в два шага; края мы отдали. Они вылезали на клочок и шли к нам.

Но трое на востоке повернули к мангалу. Заметил их сбоку, когда они уже обступили жаровню и тянулись к углям. Грели серые ладони над красным, как мужики у костра на остановке зимой. Один полез на мангал животом, мангал закачался на ногах.

Вот оно что: они шли на тепло.

Бросив круг, кинул крюк на траву, схватил лавку за раму и побежал к огню.

Торцом лавки ударил мертвеца в спину. Он лёг на мангал грудью, прямо в угли.

И вспыхнул.

Ух! Сразу. Весь. От груди до макушки, как газета, которую сунули в печь. Огонь охватил его с шипением, с треском. Молча скатился с мангала, прошёл два шага и рухнул с края в воду. Вода зашипела и выбросила пар.

Над клочком пахло палёной тряпкой.

Остальные на восточном краю отшатнулись от мангала. Как от кипятка.

Поставил лавку поперёк подхода к огню. Лида остановилась рядом, сжимая плавник. В свете углей у неё было красное лицо и чёрные глаза.

— Ни хрена себе. Сгорел? — Лида ткнула плавником в воду, где ещё шипело, и посмотрела на меня. — До конца?

— Вроде. Железо ему в башку всадил — ползёт. А тут сразу.

— Тогда я их сюда подгонять буду. Ты лавкой.

С севера заскребли по земле. Лида обернулась, и я тоже: там уже тянулась к лавке серая пятерня.

— Обойдёт сзади, пока этого подгоняешь, — сказал я.

Она шагнула к ногтям, хлестнула плавником сверху. Пятерня сорвалась с травы, но рядом тут же показалась другая.

— Вижу! — выдохнула Лида. — А другого способа у тебя нет?

Пока не было. Лавкой здесь и живому-то грудь продавишь, а эти вставали и лезли снова.

Подобрал оставленный крюк, поморщился от ожога и перевёл взгляд с зубца на красные угли в мангале.

Когда луна поднялась на полнеба, они отошли. Сползли в воду все, кто был на клочке, и встали головами метрах в пятнадцати. На тёмной стороне. Качались.

Фух, на клочке стало тихо.

Лида тяжело села на лавку. Кое-как отдышалась. Отжала косу себе на колени.

— У меня сосед был, — сказала она, сжимая мокрую косу. — Через воду, метров тридцать. В первую ночь. У него горелка была туристическая. Он на край лёг, к горелке, греться. Они вышли на тепло. И утащили его. С горелкой вместе. Он кричал. Я слышала, как он кричал, пока не булькнуло.

Слова застряли. Смотрел через плечо Лиды на серые головы. Каково ей сейчас сидеть к ним спиной?

— Ты среди них никого не узнала? — Подвинулся, закрывая ей вид на головы. — Может, там среди них сосед твой ходит?

Лида дёрнула плечом.

— Не спрашивай. Я туда больше не смотрю.

Она вытерла ладони о колени и отодвинулась от жаровни.

— И спать возле огня боюсь. Грелка — она как колокольчик: слышно всем.

— Тогда вместе отбиваемся. Лавка у меня тяжёлая, плавник при тебе, мангал горячий.

— Раз мангал их зовёт, пусть он стоит в середине. — Лида спустила ноги с лавки и развернулась к жаровне. — Мы при нём, а не бегаем через весь огород. Кто подойдёт — в угли его. Ты же одного уже сунул.

— Мангал у края стоит стеной, на пролив. — Поднял крюк и отвёл зубец от её колена. — А в середине угли видно отовсюду. С этих мачт видно. Грише видно. Там тоже желающие погреться найдутся, только живые.

— Нас уже видно. — Лида задрала голову к небу и хмыкнула. — Твоим дымом весь Рыбинск любуется.

С мачт ветер принёс скрип железа. Там тоже могли сидеть люди; дым к вечеру снесло как раз туда. Поискал огоньки между чёрными тросами. Ни одного.

— Дым днём, а угли ночью. — Присев рядом, проверил узел на верёвке. — Гриша за своими дверями нас толком не разглядит. До чего ж противно ему всё показывать. Перетащим — будет на нас смотреть. Сколько нас, чем отбиваемся. К чему ему такое кино бесплатно?

— А меня бесплатно ещё раз за майку схватят? — Она потянула порванную бретель и отпустила. — Ты у мангала, я у укропа. До тебя два шага, а он меня уже тащит. В середине вдвоём стоим. Помнишь, спинами? Успевали же.

Поглядел от укропа к жаровне. Когда Лида крутила плавник за моей спиной, ей хотя бы не приходилось оглядываться. Стоило разбежаться — и каждый махал своим железом, а за другим уже лезли.

— Мангал весь клочок не закроет. — Встал с лавки и расправил верёвку на траве. — Они и в середине с двух сторон подойдут.

— Подойдут к нам обоим. — Лида тоже поднялась и встала рядом, плечом к плечу. — Один перед тобой, второй передо мной. А огонь здесь, под боком. Не надо за ним бежать и меня бросать.

— Ох, Гриша порадуется. — Вздохнул, оглядев её рваную майку, и подцепил крюком раму мангала. — Пусть смотрит. Только за углями по одному не носимся. Держимся вместе.

— Вот теперь договорились. — Лида подобрала второй крюк и присела с другой стороны жаровни. — А то ты уже соседу место в первом ряду оставил, а мне возле тебя нельзя.

Мы завели два крюка под раму мангала, с двух сторон. Перекинули верёвки через плечи, как бурлаки.

— Раз-два взяли! — скомандовала Лида. — Ровненько! Угли не расплескай, они у нас нынче в цене!

— Тащу-тащу! Меньше командуй, больше тяни!

— Я и тяну! Я одновременно тяну и командую, у меня талант такой.

И поволокли, налегая до дрожи в ногах. Мангал поехал по траве, царапая землю ножками, угли качнулись, но ни один не выпал. За ним осталась чёрная горелая борозда через весь клочок. Поставили в середине, у лавки, в шаге от каркаса. Сняли верёвки с плеч, освободили зубцы из-под рамы. Вторую снасть оставили у лавки.

— Причалили, — выдохнула Лида, разминая плечо. — Всё переживут, им хорошо.

У кромки плеснуло. Не так, как плескали мертвецы, — реже, шустрее. Глянул: с лунной стороны, с откатившейся волной, выкатывает на траву круглый бок. Стеклянный поплавок от трала — зелёное стекло, оплело его сеткой, и сетка истлела в чёрные волосы.

— О! — Лида первой подскочила. — Пузырь настоящий, стеклянный! У бабки такой висел, ей дед привозил!

— Смотри не хватай руками. Крюком подцепи, пальцы побереги.

Подцепил зубцом уцелевшую петлю сетки, подтянул поплавок подальше от воды. Лида подхватила сетку снизу, вдвоём отнесли поплавок к камню. У камня он, мокрый, лёг на плиту — и только тут камень спохватился. Над ним развернулось золотом: «Улов: траловый поплавок. Целый лот: 1 крутка. Дробление оценку лота не повышает. Согласны?»

— А дома держать его жалко, — поддел сетку зубцом. — Такой пузырь ещё попробуй поймай. Целый ведь, не треснул.

— Вот и пускай его в заплыв. Я на старте так же: плыви сначала, разговаривать будем после.

— Соглашаться?

— Соглашайся! Стекло — вещь, а жратва нынче по карманам.

Прижал ладонь к золоту. Поплавок на плите съёжился, как мыльный пузырь, — и нет его. Даже мокрого пятна не осталось. А над камнем встало цветное колесо: белое, зелёное, синее, фиолетовое и тонкий золотой сектор. Крутилось, и отсвет бегал по мокрым доскам. Лида наклонилась так, что коса чуть в колесо не угодила.

— Только не белое. Я после такой драки белого не заслужила.

— Зови, что хочешь. Оно всё равно крутится против нас.

Колесо пошло медленнее. Щёлк. Щёлк.

Глава 8

Стрелка потянула к фиолетовому, сердце у меня в горло подпрыгнуло — и село в зелёный.

Зелёный вспыхнул, колесо свернулось. На камне лежал глянцевитый кругляш:

Магнитик «Ялта».

Ранг D. 1 шт.

Крепление к железу. Без усилений.

Поднял: пляж, пальма — вся Ялта с куриное яйцо.

Молчал. Лида заглянула через плечо и заржала в голос, согнувшись пополам.

— Пальма! Степан, у нас тут клочок размером с ковёр, а у него пальма!

— Кому-то и на пальме хорошо. — Повертел магнитик. — Откуда его в море-то? Кто-то вез, вез — и в воду.

— Может, с яхты смыло. Может, вся Ялта уже туда же, под воду, как Рыбинск.

— Про Ялту не знаю. А вот про наш холодильник знаю точно: его у меня не было.

Пристроил магнитик не на мангал — ножки у него горячие, палёным пластиком завоняет, — а на холодный бок железной рамы лавки, у самой спинки. Держится, поблёскивает пальмой в лунном свете.

— Смотри, прижился, — сказала Лида. — Теперь у тебя дом как дом: лавка, огонь и Ялта на дверце.

— Целый курорт. Гриша со своим шалашом и рядом не стоял.

— За пузырь — пальму. Честный курс у камня, ничего не скажешь.

— Ещё и размен не дали.

Ногтем попробовал сдвинуть пальму по железу. Держалась крепче, чем выглядела; отлепил за уголок и посадил выше, подальше от мокрой травы. Лида согнала с неё каплю.

А я всё на воду поглядывал: головы стояли в пятнадцати метрах, качались и ждали. И пузырь, выходит, к нам прикатил в ихнюю смену. Со счёта, поди, спишут. А рука всё ещё помнила, как щёлкает колесо. До следующей добычи, значит.

Лида села к огню. Её лицо снизу было красное, зубы белые, мокрая коса блестела, как у русалки. Она погрела раскрытые ладони над углями, как те. Сама спохватилась, сунула их под мышки.

Отвернулся к воде, давая ей опомниться без моих шуточек.

Луна поднялась чуть выше, и головы пошли снова.

Со всех сторон разом, и быстрее, чем раньше. Мангал в середине держал ближний круг: кто подходил к огню, тот отшатывался. Но на краях они вылезали спокойно, и до краёв нам было не дотянуться.

Днём на зубце сидел уголь, как на вилке. Для снимка сидел, для маяка. Железо его держало.

Ткнул зубцом в уголь. Тот сел, красный, живой, на железе. Раскрутив крюк на верёвке, бросил в ближнюю голову у южной калитки.

Зубец с углём ударил мертвеца в лицо. Он вспыхнул у самой воды, как спичка, и ушёл вниз с шипением.

Выбрал верёвку. Крюк пришёл пустой, чёрный, дымящийся; насадил на него новый уголь.

— Ого, ты гляди! — сказала Лида.

— Свой берег держи! Я за углём, ты бьёшь. Потом меняемся.

— Дай попробую сначала! С плавником-то я сюда пришла, а эта штука у тебя весь день летает.

Положил свой заряженный крюк возле ноги, зубцами к воде. Подал Лиде вторую снасть, оставленную у лавки после переноса мангала. Плавник со скакалкой она опустила на рейки.

— Конец под сапог. На себя не мотай, сдёрнет в воду.

— Учёный уже? — Она глянула на моё запястье, протёртое петлёй.

— Ага. За обучение крюк отдал.

Лида придавила конец к траве. Раскачала железо на короткой верёвке, отступила от меня, дала зубцам пройти мимо колена.

— Куда целиться? В голову?

— Да куда попадёшь. Только чтоб уголь при нём был.

Она подтянула крюк к себе и ткнула в угли. Уголь соскочил. Ткнула снова, соскочил. Да что ж такое! С третьего раза сел. Она кинула, неловко, по-девчачьи, от плеча, и попала. Мертвец на северном краю загорелся.

— Ага! — заорала Лида. — Ага, сука!

Верёвку она выбрала одним махом, и дымящийся крюк пролетел мимо моего сапога.

— Тихо! Последний метр — к земле!

— Видела, видела. Отойди чуть, мешаешь.

— Кто мешает, тот сам себе крюк и ловит. На своём месте и стой! Ко мне не лезь, у меня верёвка короткая, зацеплю.

— Сектора он развёл. Хозяйственник, с ним хоть ночью погибай.

Шагнул вбок. Лида повела зубцы по траве, подтянула к мангалу и нацепила новый уголёк. На этот раз с первого тычка.

— Есть! Теперь ты заряжай, я смотрю.

Подобрал свой крюк, метнул в серое плечо у кромки и выбрал уже без угля. Я к жаровне, а Лида повернулась к воде. Больше не пришлось каждые полвдоха оглядываться за спину.

Они шарахались от летящего огня. Круг раздвинулся до самых краёв. Выбрал из воды ещё одну снасть, смотал верёвку и оставил заряженный крюк у мангала, про запас. Двумя работали, третий ждал: бросок, выбрать, насадить, бросок. Как на конвейере.

Луна перевалила на юг, и на восточном краю через куст полезла толпа.

Пятеро. Шестеро. Ломали ветки, рвали кол с тремя крюками, лезли по кусту, как по лестнице. Лидин крюк зацепился за сломанную ветку. Она бросила верёвку, схватила с лавки плавник и шагнула к кусту. Из-под него мертвец поймал Лиду за щиколотку и дёрнул к себе.

Лида упала на спину. Плавник вылетел у неё из руки в темноту; верёвка крюка тянулась от лавки к кусту. Её поволокли по траве к воде, быстро, она изо всех сил цеплялась ногтями за землю, и земля ползла у неё под пальцами.

Схватил её одной рукой за талию, рванул к себе, прижал к боку. Другой рукой со всей дури вбил горящий крюк в пасть тому, кто держал её за ногу. В распахнутую серую пасть.

— За ягоды, сука!

Он лопнул изнутри, как мешок с головешками, если по нему ударить. Искры полетели из пасти, из глаз, из ушей. Пальцы на щиколотке разжались.

«Утопленник уничтожен. +10 опыта.

Дача: уровень 1.

Опыт: [█████░░░░░] 50/100».

Лида лежала у моего бока и с трудом дышала. Потом дотянулась до куста, сорвала ягоду и раскусила. Скривилась от кислоты, но всё-таки улыбнулась.

— Ух, сладкая, — сказала она. — Господи, всё-таки отбились.

Восток держался. Куст был помят, ветки поломаны, кол выдран с корнем и валялся в траве. Три крюка на нём были целы. Воткнул кол на место и вогнал пяткой. Лида нашла плавник у самой воды, в укропе, потом освободила свою снасть из веток. Она снова взяла крюк, а плавник вернула на лавку.

Мы отбивались, пока луна не пошла к западу, и оба поверили, что огонь решил эту ночь. Мертвецы горели, шарахались, круг держался. Лида сидела на лавке и грызла сухарь. Пил воду из бутылки, большими глотками. До чего же хорошо! Можно было жить.

Поставив бутылку, оглядел воду.

Из темноты плыли головы.

С пролива. С юга. С запада. Из лунной полосы, из дальней воды у Гришиного клочка. Их было вдвое больше, чем в начале ночи. Втрое, а дальше сбился со счёта. Они плыли медленно, как по нитке, и все лица, все эти пустые серые лица были повёрнуты в одну сторону.

На мангал.

На красный свет в середине клочка, который было видно отовсюду.

Лида опустила сухарь.

Огонь их жёг, но к нему они и плыли.

— Лида, свет надо закрыть.

Она проследила за моим взглядом до мангала.

— А нас самих тогда кто закрывать будет?

— Крюки оставим горящими. Большой огонь спрячем, маленькими отобьёмся.

— Так же звать будут.

— Маленький на воде вон отсюда попробуй разгляди. Этот со всех сторон видать.

Лида подняла крюк. Уголёк на зубце горел тускло, зато мангал красил ей руку по самый локоть. Она опустила железо к траве — рука потемнела.

— Чем закроешь? — спросила она. — Курткой? Она задымится, закашляемся тут оба.

Посмотрел на каркас, на обвисший мокрый бок.

— Матрасом.

— Спать на чём будешь, хозяин? Устал ведь до смерти.

— На лавке. Если выживу.

— Лавку я заняла.

Она сказала это своим прежним голосом, и я чуть не засмеялся. Только головы за её спиной всё прибавлялись.

— Тогда стоя посплю. Ведро возьми. На матрас лить будешь, чтоб не загорелся.

Лида подняла ведро с травы, заглянула внутрь и поставила возле мангала.

— Сначала угли набери. Пока ты его потащишь, я тебя прикрою. А то сейчас всё разом бросишь.

Насадил ей целый уголь, свой крюк положил у лавки и подождал, пока она встанет между мангалом и западной кромкой, лицом к воде.

Сдёрнул матрас с каркаса. Он был ещё мокрый, тяжёлый до одури. Потащил его к воде, окунул в море целиком, вытащил, и с него лило, как с утопленника. Еле доволок к мангалу и накрыл угли. Оставил сбоку щель в палец, чтобы угли дышали. Подобрал свой крюк у лавки.

Красный свет погас. Остался тёмный горб посреди клочка, и из щели бил пар, как из чайника.

Стало темно. Только швы в небе, зелёные, и луна над западной водой.

— Эх, теперь только на крюках, — сказал я.

— Привыкай. У тебя вся жизнь на крюках, я заметила.

— Это не жизнь, это инструмент.

— Инструмент у него. А ведро? Ведро тоже инструмент?

— Ведро — стратегический запас. Его я даже в долг не дам.

— Ничего мне от тебя в долг не надо, кроме огня. И тот верну.

— Огонь вернёшь. А сон мне кто вернёт?

— Никто. Спи стоя, помещик, зато живой.

Мы носили угли на зубцах, как фонари. Два красных огонька у воды, её и мой. Запасной крюк оставили у лавки, прикрыв его уголь краем мокрого матраса. Ими мы светили, ими же били. Лида каждые двадцать минут черпала ведром море и выплёскивала на матрас, и матрас шипел, как сковорода.

Мертвецы, потеряв большой свет, закружили на воде. Дальние отстали, потерялись, поплыли куда-то вдоль пролива. Ближние лезли, и их встречали горящие крюки.

В темноте мы перекликались, чтобы знать, где другой.

— Степан! Сколько уже ночи-то?

— Не знаю, на востоке ещё темно! Пока держимся!

— У меня руки не свои! Плавать буду, а махать — уволь!

— Держись! Утром на лавке отоспишься!

— На моей лавке! Я её уже заняла!

— Тогда плати аренду углями!

— Нахал! Полночи остров охраняю, ещё и плати ему!

— Охраняй, охраняй. Мне спокойнее, когда ты шумишь.

— Вот и славно. Шуметь я мастак.

— На матрас пора, — позвала Лида. — Подменишь?

Её огонёк качался у севера. Я пока держал запад; там в воде топтались двое, не решаясь подставиться под уголь.

— Погоди. Этих сгоню.

— Ведро уже набрала. Тяжело до чёртиков, оно у меня из пальцев сейчас уйдёт.

Подошёл к ней боком, не выпуская запад из виду.

— Ставь. Оставь у себя, я сам полью.

— Тебе ещё на верёвке висеть. Пальцы побереги. Я быстро.

Она прошла за моей спиной. Ведро стукнуло о ножку мангала, зашипела вода. Лида вернулась с углём на зубце и тронула меня локтем.

— Всё, твоя очередь. Иди, я смотрю.

Вот этого красного огонька я всю ночь ждал больше, чем рассвета: она вернулась, теперь можно отойти от воды на два шага.

— Юг!

— Держу, давай там!

— Запад!

— Держу, отвали!

— Север тихий!

— Не хвались! Как похвалишь — они и полезут!

— Пальцы ещё гнутся?

— Уголь на мангале, бери сама!

— Я про твои пальцы, а про уголь я и так помню!

— Гнутся, болят. Пока верёвка в руках — всё в порядке.

Потом на востоке, над спортзалом, засерело. Небо стало как грязная вода. Когда над водой проступила розовая полоса, мертвецы опустились в воду. Все сразу. Как по команде. Головы уходили вниз одна за другой, тихо, как будто их кто-то тянул снизу за ноги.

Вода стала пустая.

Фух. Лида рухнула на лавку лицом вниз; сил шевелиться у неё уже совсем не осталось.

С крюком обошёл клочок.

Калитка на юге была изгрызена. Доски в полукруглых выемках от зубов, в царапинах от ногтей, одна треснула вдоль. Куст помят. На западном краю земля содрана пальцами, в бороздах, как огород после граблей.

Поддел крюком доску: петля со скрипом вывернулась из мокрого дерева. За неё ухватись — и весь южный настил пойдёт в воду.

Ночь отстоял. А ведь вечером они опять полезут по этим доскам, как по лестнице. И завтра, и послезавтра.

— Стена, — сказал я вслух. — Из того, что есть.

Примерил уцелевшую доску поперёк прохода. Низко: по ней только удобнее лезть. Повернул торцом к воде, упёр в землю. Так упирается в грудь, а если конец острый — попробуй навались.

Взяв треснувшую доску, вывернул её из калитки. Подошёл к лавке, где спала Лида, поставил доску наискось и ударил о раму.

Доска хрустнула и сломалась. Обломок вышел с зубастым, рваным концом.

— Во, любо-дорого, — сказал я. — До вечера — весь запад.

До ломоты в каждой жилке хотелось лечь прямо на траву у мангала и умереть часа на три.

Камень звякнул.

Солнце вылезало из воды за спортзалом, красное, как уголь на крюке. Поднялся и пошёл к камню: звякнуло громко, на всю воду разом, как колокол на пожарной части.

На камне горело золотое: «Ежедневная отметка. Отметиться?»

А под ним — красное. Крупно, одна строка. Коснулся боковой грани, пробежал глазами чат: люди со всего ряда переписывали одно и то же предупреждение. Убрал переписку и перечёл своё:

«Прилив. День седьмой. Вода: +1,5 м».

И рядом счётчик: «через 5 дней».

Ниже развернулось новое окно. Золотая отметка осталась над ним, отдельно.

«Q-007. Пережить первый Прилив.

ОСНОВНОЕ задание. Длительное.

Условие: пережить гребень и спад первого Прилива, сохранить владение Дачей и пригодное для жизни место на собственном участке.

Награда: 300 опыта и 2 бонусные попытки.

Награда начисляется только после подтверждённого спада первого Прилива и итоговой проверки условий. Начало Прилива и смена суток задание не завершают.

Принять? Да / Нет».

Триста опыта. Две попытки. Уставился на награду, потом перевёл взгляд на красную строку с водой. Пять дней мне дали на то, чтобы к концу этого Прилива было куда поставить ноги. Сбежать на чужую крышу и смотреть, как смывает мою лавку, — так не зачтётся. Своё надо удержать.

— Ладно, — сказал я камню. — Раз уж дача, будем обживаться. Только попробуй потом сказать, что я тут гость.

Нажал «Да» в новом окне. Строки свернулись в «Q-007. Принято. Выполняется», а красный счётчик остался. Ничего с камня не упало: за это ещё предстояло заработать.

Теперь прижал ладонь к золоту ежедневной отметки.

На камень упал топор со светлым топорищем мне по локоть с лишним. Лезвие блестело в смазке. Над ним:

Плотницкий топор.

Ранг C. 1 шт.

Стойкость заточки на чистом дереве ×3.

Камень, металл и гвозди портят кромку обычно. Рукоять не усилена.

Лида подняла голову с лавки. Лицо опухло, на щеке отпечаталась железная рама. Посмотрела на золото на камне, потом на топор.

— Ого, это что? — Лида села на лавке и подтянула колени. — Ты, значит, ещё и посылки получаешь?

— Утренняя почта. Без очереди, — взял топор и повернул лезвием к свету. — Ну, гляди, какой! Аж выпускать жалко.

Тяжёлый, ладный, за такое топорище до чего приятно взяться. Большой палец лёг в ложбинку топорища, обожжённая подушечка отозвалась болью. Повернул другой стороной. Так терпимо.

— Эх, до чего ж мне такой хочется, — Лида потянулась на лавке и посмотрела на обломок калитки. — А то ты до вечера доски об железо ломать будешь, надорвёшься.

Прижал топор к боку раньше, чем сообразил, что она его не просит. Лида хрипло, от души засмеялась и потёрла лицо.

— Да вижу. Твой, помещик. Даже во сне не отдам, не бойся уж.

— Спать пока всё ж рано, — перехватил топорище поудобнее и развернулся к калитке. — Ещё не всё моё порублено.

Смахнул травинку со смазки, качнул топор: лезвие потянуло вниз. Лида убрала кроссовок. Аж до зуда хотелось услышать, как он войдёт в дерево.

Пошёл на юг, к калитке, но у воды задержался. Красная строка на камне всё ещё горела: полтора метра.

Встал на колени на изгрызенные доски. Свесил топор за сухой берег, держа топорище вертикально, торцом до воды. Зажал его ногтем на уровне травы и поднял.

От мокрого торца до ногтя — почти всё топорище. Около полуметра над водой.

Лида подошла и присела рядом, глядя на мерку.

— Ну и сколько? — Она наклонилась к топорищу, проверяя от торца до моего ногтя. — До травы-то всего ничего.

— Полметра острова. Полтора воды, — перехватил топор за рукоять и стряхнул с торца капли. — Это ещё метр над моей травой. С лавкой, с кустом, с мангалом. Всё под воду.

— Прилив же, — Лида выпрямилась и обернулась к камню. — Прилив уйдёт. Нам бы ночь продержаться, а ты уже всё хоронишь.

— А пока он уходит, мне с мангалом по пояс в воде стоять? — поднялся с досок и отступил на траву. — Ты ночью огонь держала сухим. На метр выше земли его поднимешь?

— На лавку поставим, — она двинулась к лавке и остановилась, примеряя её высоту. — Чёрт. И лавку накроет.

Пошёл по диагонали, от угла до угла, отсчитывая вслух восемь шагов. У каркаса поднял топор на высоту будущей воды.

— Хоть на крышу лезь. Крыши-то тоже нет.

— Крыша потом, слышишь, — Лида догнала меня у угла и загородила дорогу к воде. — А стена тебе сегодня нужна. Пока высоту считаешь, мёртвые ещё раз придут.

— Значит, начинаем с запада, — повернул обратно и опустил топор возле обломка калитки. — Там ночью первым полез. Землю как поднимать — после разберусь. Сначала до вечера дожить.

Лида фыркнула и отодвинула обломок ногой, освобождая место для рубки.

Сутки держал эту землю, отбивал и у Гриши, и у мёртвых. Крюком и огнём удержал, и когда мёртвые ушли в воду, она была моя, вся, до последней травинки. А через пять дней её возьмёт море и даже не спросит.

Сон отшибло напрочь. Эх. Как поднимают землю, я понятия не имел.

Мангал всё ещё стоял под матрасом. Рассвело, мертвецы ушли. Ухватил матрас за мокрую обивку и потянул.

Матрас не пошёл.

Потянул сильнее, аж в пояснице заныло. Матрас держался, как приклеенный. Присев, заглянул снизу. Угол, тот, что лежал над щелью, над открытыми углями, потёк и приварился к решётке. Поролон стал чёрной коркой, пружины этого угла зацепились за решётку, а спёкшаяся обивка держала их вместе. Воняло горелой резиной так, что слезились глаза. Остальной матрас был мокрый и целый: Лида всю ночь лила на него море.

Упёрся ногой в ножку мангала и рванул матрас на себя так, что потемнело в глазах.

Угол отодрался с треском, как пластырь с волосатой руки. На решётке остался чёрный клок поролона и две пружины, застрявшие между прутьями. Сухая у угля обивка лопнула у меня в кулаках; ладони проехали по горячей проволоке. Вздулись белые пузыри.

— А-а, мать твою!..

— Руки суй, живо! — сказала Лида и толкнула мне ногой ведро с морской водой.

Сунул обожжённые кисти в ведро. От солёной воды взвыл сквозь зубы, потом стало куда легче. Уф. Так и остался на коленях у мангала, по запястья в воде.

Лида присела на корточки, заглянула мне в лицо.

— Крепко прихватило?

— Пальцы сгибаются. — Попробовал сжать кулак под водой и разжал. — Только кожу тянет, зараза. Работать-то как теперь?

— Дурак, — сказала она без злости. — Железу не жалко, пусть железо и работает. Крюком отдирай, а руками — никогда.

— Железо у меня рабочее, — согласился я, шевеля пальцами в воде. — Ладно, ученица, учту.

— Ученица! Ночь продержалась — уже мастер, между прочим.

Под коркой угли горели так же жарко, как вчера. Матрасу досталось, а им хоть бы что. Огонь съел поролон и резину, зато сталь решётки держала, и камешки на дне мангала держали. Сверху опять бы тряпку кинуть, чтоб свет спрятать, но к вечеру и её прожжёт. Голыми руками закрывать уже пробовал. Вон они, в ведре.

Вытащив руки из ведра, зацепил крюком целую обивку и поволок матрас на каркас теплицы. Кое-как закинул. В углу у него зияла обугленная дыра.

— Тьфу, спать ещё можно, — сказал я.

Лида уже стояла у восточного края с жестянкой. Два уголька в ней тлели красным. Жестянку она поставила на землю, подальше от щиколоток.

Мыло лежало у бутылок уже без бумаги. Лида успела снова вымыть им кисти; ссадины на костяшках покраснели, вокруг щиколотки темнел след, где ночью схватил мертвец.

— Ха, пользуюсь как общественным, — сказала она, проследив за моим взглядом. — Завтрак ты за него уже отдал. Пусть хоть отмоет.

Забрал брусок и положил на бумажную обёртку повыше от воды. Кровь сошла. След от пальцев остался.

— Ну-ка, третий давай, — сказала она. — За ночь работы же. Я тебе полночи восток держала, до дрожи в коленях.

— Э, лавка-то тебе тоже бесплатно досталась.

— На ней я уже утром полежала! А ночь с тобой отбивалась. Как раз третий уголь.

— Третий, так и быть, в долг. Акулье мясо. И с хвоста кусок сверху.

Лида подумала.

— С хвоста там жёстко, зубы сломаешь.

— Вот и мне жёстко.

Она фыркнула.

— Ох, ладно уж. С хвоста.

Подцепив уголь зубцом крюка, поднёс к жестянке, но задержал над ней.

— За мясом к кольцу, значит? Как доберусь, не забудь уговор.

Лида кивнула на восток, на солнце, на щит с кольцом.

— К кольцу, — подтвердила она. — К школьному спортзалу. Мясо отложу, только стучать не надо.

Опустил третий уголь к первым двум.

Ух! Жестянка раскалилась. Лида потянулась поднять её подолом майки — ткань задымилась. Она отдёрнула подол. Взял крюк, отодвинул банку от её ног и пробил зубцом две дырки под ободком жестянки, одну напротив другой. Лида потянулась к старой верёвке, той, что осталась от акулы, но остановилась, глядя на раскалённый ободок.

— Дужка-то сгорит. Одолжи крюк. За мясом придёшь — верну.

Взяла запасной крюк у лавки, сняла с него уголь обратно в мангал, развязала верёвку и убрала её на рейки. Два противоположных зубца завела в дырки жестянки изнутри. Подняла за кольцо: банка качнулась, но не сорвалась. Потрогала кольцо, поморщилась.

— И тут греется.

От старой верёвки отрезала ножом метр, завязала на кольце петлю. Теперь между петлёй и раскалённой жестью оставалось железо крюка, верёвка к банке не прикасалась.

Жестянка повисла под крюком, как ведёрко у ребёнка на пляже.

Лида спустилась с восточного края в воду. Легла на спину, как выдра. Жестянку подняла над водой в кулаке, на вытянутой руке. И поплыла, толкаясь ногами.

От жестянки в утреннем воздухе тянулась тонкая нитка дыма, прямо на восток, к кольцу.

Лида меняла руки: совсем устанет одна, подхватит другой. Жестянка ни разу не коснулась воды.

С берега смотрел ей вслед, никак не мог наглядеться: даже когда Лиду уже трудно было разглядеть, всё искал над водой нитку дыма.

Потом пошёл к колу у куста поправить крюки после ночи.

На нижнем крюке, на самом зубце, висел клок ткани. Мокрый, полосатый, синее с белым. С ниткой.

Глава 9

Тельняшка.

Снял клок с зубца и повертел. Значит, пока мы с Лидой торговались у огня за ягоды и смеялись, Гриша подплывал. В сумерках. Полез на мой берег в темноте, наткнулся на зубья и ушёл назад. С дыркой в тельняшке на боку.

Поднял клок к солнцу. В сторону клочка с дверями.

Гриша стоял у своей воды и смотрел на меня.

Повесил клок на кол, на самую макушку, как флажок. Ветер его расправил.

Потом взял топор и пошёл на юг, к изгрызенной калитке. Ладони горели нестерпимо. На камне за моей спиной горело: «Прилив через 5 дней».

Калитка лежала у южной кромки, там, где вчера я закрыл ею осыпь. За ночь её изгрызли. В досках остались полукруглые выемки, ровные, как от ложки в масле, засов согнут крючком. Первый мертвец ночью полез с запада. Там же стояла ржавая бочка, там же поднимались из воды головы. Туда и пойдут колья.

С запада пока голая земля, на востоке — куст да крюки. Север тоже открыт. Калитки на всё это и близко не хватит.

Камень звякнул. Обернулся, придерживая топор под мышкой: поверх счётчика раскрылось окно.

«Q-008. Закрыть периметр.

Условие: оградить весь периметр Дачи закреплённой сплошной дощатой оградой высотой не ниже 1,5 м.

Награда: 100 опыта.

Принять? Да / Нет».

Полтора метра. Прикинул на себе — почти до плеча. И кругом, без лазейки, а у меня даже на один бок досок ещё нет. Зато за этой оградой можно будет хоть к мангалу повернуться спиной. После ночи вдвоём с Лидой уже знал, чего стоит такая возможность; следующую-то ночь мне одному держать.

Вернулся к плите.

— Беру. Только из калитки у меня сейчас колья выйдут, не дворец. С них и начнём.

Выбрал «Да». Камень ответил: «Q-008. Принято. Выполняется». До награды тут было работы на весь круг.

Снова встал над калиткой. Поднял топор.

Ударил — и огонь пошёл из ладони в локоть. Пузыри от матраса лопнули разом. Ух, зараза. С минуту стоял на коленях, согнувшись, и дышал через зубы. Топорище жёлтое, свежее, пахнет стружкой, а на нём уже моя сукровица.

Попробовал разжать пальцы. Топорище прилипло к коже; отнял его другой рукой. Так не поработаешь.

Поддел засов носком. Доски удержала поперечина; развернул калитку целым краем к себе.

Пустой мешок разрезал топором на полосы, намочил в море и замотал ладони, как боксёр. Ржавую бочку перевернул на дно: обод толстый, ровный, в рыжей окалине. Калитку разбил на семь досок и две поперечины. Каждую доску расколол вдоль, по волокну, — топор шёл куда легче, сосна трещала сухо. Вышло четырнадцать кольев по метру.

Разложил колья вдоль запада. На середине вышла прореха; сдвинул крайние поближе, выгадывая по пальцу на каждом промежутке. Хватило от угла до угла.

Затачивал топором на ободе бочки: упирал доску в толстое железо и снимал стружку с двух сторон. Острия выходили кривые, зато на редкость острые.

На острие торчала заноза. Содрал её о край обода, попробовал на мешковине: цепляет. Гостям понравится.

На Даче под ногами было двадцать сантиметров чёрной огородной земли с укропными корнями. Глубже начинались битый кирпич и гравий. Первый кол загнал обухом на ладонь, и он упёрся в камень: от каждого удара звенел и отскакивал.

Выдернул кол: в лунке белел кирпичный обломок. Ковырять топором — кромку убить. Переставил на ладонь вбок, и дерево пошло глубже. Для следующего сначала продавил землю остриём. Место нашлось ближе к воде; вбил туда и проверил промежуток сапогом. Нога пролезала. Подвинул соседний кол, пока носок не застрял.

К обеду полукруг от юго-западного угла до северо-западного стоял кривой, как пьяный забор. Зато каждый кол сидел крепко: раскачивал их по очереди, наваливаясь всем весом, — ни один не подался.

— Стоите, родимые, — пропыхтел я, вися на последнем и раскачивая его для верности. — Хоть кто-то на этой даче держит слово.

Встал на колени за частоколом, посмотрел вдоль острий. Одно торчало вверх. Выворотил упрямца, наклонил к воде, подсыпал в лунку гравия и утрамбовал. Теперь отвести острие рукой можно было только сбоку.

Между ними натянул верёвки двух крюков, а в двух местах вплёл поперечины калитки.

Потянул поперечину на себя. Узел сел, доска упёрлась в два кола.

Четырнадцать кольев прикрыли запад. Между ними вода блестит, над ними меня по пояс видно; до сплошной ограды ещё рубить да рубить. Обошёл остальные стороны, проверил крюки у куста. Хоть здесь зубья на месте. На камне оба задания оставались открытыми, а опыт — всё те же пятьдесят из ста. За одни намерения он не платил.

До полудня оставалось чуть-чуть, и я уже с самого подъёма поглядывал на камень, как поглядывают на часы до конца смены. А вдруг не вода. А вдруг что-то, что закроет восток до вечера. Ладонь чесалась прикоснуться, как перед зарплатой в конверте.

— Ну, давай, — сказал я, кладя ладонь на грань. — Только не мыло. Мыло уже было.

Плита показала:

«День 2. Системное время: 12:00:00.

Бесплатная попытка этих суток: доступна.

Получить? Да / Нет.

Следующее пополнение через 12:00:00.

Обновление в 00:00».

Прижал палец к «Да». Теперь уж чего скромничать, раз сам предлагает.

«Получена бесплатная попытка: +1.

Бесплатных попыток в запасе: 1».

В полдень крутанул колесо.

«Использована бесплатная попытка: −1.

Бесплатных попыток в запасе: 0».

Стрелка проползла по белому и встала. На грани появилась канистра.

Вода питьевая.

Ранг F.

Объём: 5 л.

Без пополнения; пустая тара остаётся.

Сорвал пробку: плескалось под самое горло.

Выпил сразу литр, стоя, и вода текла по бороде. Оторваться от горлышка — целая мука.

— Всё, всё, — отнял я у себя канистру, переводя дух. — Ещё литр — и в обеде плавать будешь.

Потом сел спиной к кольям, вскрыл банку тушёнки топором — два удара крест-накрест — и ел пальцами. Жир застыл плотной белой коркой, мясо распадалось на волокна, соли в нём столько, что язык щиплет.

— Держите меня, тушёнка казённая! — Отломил ещё кусок, подставив банку под подбородок: мясо крошилось. До чего же хорошо.

Облизывал каждый палец, как пацан после варенья: жир таял от тепла, жалко было терять хоть каплю.

У закатанного шва застряло мясо. Отогнул крышку пошире и всё-таки выскреб.

Оглядел свой частокол и засмеялся.

— Вот ведь, прямо как у людей, — объявил я морю и проверил ближайшую верёвку. — Кривой, правда, до невозможности. Зато уж мой, чего там.

Из-под настила у южной кромки вылез краб. Маленький, зелёный, с одной клешнёй повыше другой. Постоял на сухой доске, пошевелил усами и боком двинулся к воде.

— А ты куда? Ко мне в гости — и сразу обратно?

Присел, потянулся к панцирю. Краб исчез между досками, как монетка в щели. Даже не успел пальцами шевельнуть.

Сунул за ним щепку, повёл вдоль щели. Клешня щёлкнула по дереву и пропала глубже. Доску поднимать? Пока провожусь, уйдёт в воду. Выманить бы чем-нибудь пахучим.

По воде мимо кольев крутило прозрачную бутылку. Большая, литра на два, без этикетки, с водорослью у горлышка. Крышки не было. Зацепил её кошкой за вмятину, подтянул и перевернул: изнутри выплеснулась морская вода с мелким песком. Мои бутылки стояли отдельно, подальше от кромки. Эту море прислало только сейчас.

— Ну-ка, погоди, — сказал я крабу под настилом. — Устроим тебе вход поприличнее.

Горлышко отрезал вместе с плечиками, водя топором по пластику.

— Стой смирно, — ворчал я на бутылку, придавливая её локтем. — Скользкая, как начальство. Куда тебя несёт...

Пустая выскальзывала, топор соскальзывал. Срез вышел зубчатый, за один зубец зацепилась обмотка. Выдернул нитку, обругал собственную спешку и загнул острые концы внутрь обухом. Перевернул отрезанную верхушку, вдавил горлышком в бутылку. Получилась воронка.

Надавил на верхушку. Она ушла глубже, до вмятины, и там застряла. Так, держится.

Оставалось положить что-нибудь пахучее.

В банке тушёнки оставалось на вечер. Соскрёб ногтем крошечный кусок мяса с жиром, посмотрел на него и вздохнул.

— Держи, морская скотина, — сказал я, глядя на кусок. — Со стола, между прочим. Из последнего. Обслуживание высший класс, чаевые вперёд.

Жир подтаял и съезжал с ногтя. Подхватил его краем крышки, пока не уронил в песок, и поднёс к воронке.

Бросил приманку внутрь. Потряс бутылку: прилипла ко дну.

— Ну, за такое угощение ты мне обоими боками должен.

Завёл на бутылку временную петлю свободной кошачьей верёвки, затянул под выпуклостью и опустил у западного края, между кольями. Внутрь набралась вода. Приманка забелела, запах пошёл по течению.

Гриша выбрался из своего шалаша, когда я лёг грудью на кромку и свесил голову над ловушкой.

— Ты чего там шаришь?!

— Раков!

— Тут не водятся!

— Тогда крабов!

— Это мои!

Приподнял голову. Через шестьдесят метров он был отлично виден: голый по пояс, с какой-то верёвкой в кулаке. Штаны держал второй рукой. Видно, на поясок своей снасти пожалел.

— Твои? — переспросил я с удовольствием. — И где ж расписка? Ты их с утра пересчитал, что ли? Поимённо?

— Они от моего берега идут! Я тут ловлю!

— Ловишь. А поймал что? Тельняшку свою на моём крюке оставил, вот весь улов.

— Ты у меня уже крюк отжал!

— Крюк мой! Ты с тельняшкой не путай!

— Жулик!

— Смотри-ка, — крикнул я, усаживаясь поудобнее на кромке. — Середину воды видишь? До неё — твои крабы, дальше — мои. Иди проверь, если плавать умеешь.

Он захлопал ртом, придумывая ответ позлее. Не стал дожидаться: к бутылке шёл краб. Тот ли, что сбежал под настил, или другой, понятия не имел. Этот был пошире, тёмный, шёл боком, выставив клешни, будто предъявлять счёт.

— Иди, иди, родимый, — зашептал я, вцепившись в кромку. — Дверь открыта, угощение на столе. Заходи.

Упёрся панцирем в плечики воронки. Просунул клешню в горло, поскрёб пластик. До мяса далеко. С другого бока попробовал — тоже не достал. Посидел на бутылке, а потом отпустил её и ушёл вниз.

— Ну? — заорал Гриша. — Поймал?

— Меряю!

— Штаны себе померяй!

Вытащил ловушку. Смотрел на горлышко с величайшим раздражением.

— Ну конечно, — сказал я пластиковой таре. — Клешню просунуть — пожалуйста, панцирь — подавись. Это не ловушка, это общепит с окошком.

— Чего бурчишь?! — донеслось через воду. — Сдох твой краб?!

— Ушёл! Ушёл, говорю, твой родственник! К клешне придрался, привереда!

Приманку хотелось достать и съесть самому — от злости. Только она уже в морской воде, на песке.

Отодвинул банку: ещё кусочка ловушке не дам. Вытащил верхушку из бутылки.

Срезал узкое горло, прорезал пластик вокруг отверстия несколькими лепестками и загнул внутрь.

Один лепесток заломился поперёк прохода. Подцепил ногтем, отвёл к стенке и примял обухом. Срез больше не перекрывал горло.

Открытие стало шире. Провёл пальцем снаружи: пропускает. Изнутри пластик упирается.

— Вот. Вход — рубль, выход — два. Пойдёт.

— Ты бы ему дверь пошире, — донеслось от Гриши. — И окно! Пусть заселяется!

— Ты свои двери держи! К тебе тоже заселиться могут! Ночью!

Он примолк — и правильно сделал. А я опустил бутылку обратно, выбрал слабину и стал ждать.

Солнце било в воду. Прикрыл глаза козырьком, затем сдвинулся в тень кольев: бутылка проступила целиком. Только бы теперь не шевельнуть верёвкой.

Теперь пришёл маленький. Сначала потрогал воронку клешнёй, потом полез вслед за запахом. Лепестки разошлись, пропустили панцирь. Краб оказался внутри, у белого кусочка мяса, и я до того обрадовался, что сразу потянул верёвку.

К бутылке снаружи прицепился второй, крупный.

— Два! — вырвалось у меня. — Ах ты ж, два! Гриша, молись, чтоб я не утонул в добыче!

— Чего там?! — не разобрал он.

— Добыча, говорю! Две штуки разом!

Мокрая бутылка провернулась в петле. Потянул сильнее, чтобы не дать большой добыче соскочить. Петля поползла к срезу, воронка вылезла наполовину.

— Только не сейчас... — сквозь зубы. — Только не сейчас, держись...

Маленький краб шлёпнулся на настил.

Бутылка выскользнула совсем.

Схватился за воздух. По пальцам хлестнула одна верёвка, без всякой добычи. Большой краб держался за пластик, пока течение не вынесло его из-за кольев; потом всё вместе качнулось, пошло на запад. Белая крошка тушёнки ещё виднелась на дне.

— Куда?! Да куда ж ты... — Я проводил бутылку взглядом и махнул рукой. — Неси, хозяин. Вместе с наживкой, собака.

Маленький уже семенил к щели.

Подставил ему широкую плоскость топора, прижал панцирь к доске. Клешни застучали по железу. Перехватил за задний край, подальше от клешней, и поднял.

— Один мой, — выдохнул я. — Хоть один. Мал, да мой.

Гриша смеялся, согнувшись над своей кромкой.

— Упустил! Рыбак, мать твою! Ты ещё бутылку попроси вернуться!

— У тебя сперва спросить надо! Она ж к твоим крабам ушла! Забирай вместе с тушёнкой, только горло верни!

— Горе рыболовное!

— И не говори, — согласился я, сматывая верёвку. — Одна радость: верёвка при мне.

Распустил мокрую петлю. На витке застряла полоска пластика: срез воронки успел её соскоблить. Провёл верёвку между пальцами — волокна целы. Затянул пробный двойной узел, потянул за оба конца. Этот не полз. Развязал, пока не засохло, убрал снасть к крюку. Банка на солнце нагрелась, жир на донышке стал прозрачным. Прикрыл срезанной крышкой, загнул угол, чтобы не слетела от ветра, и задвинул обед в тень лавки. Вечером доем.

Краба положил на решётку. Он заскрёб железо, пришлось прижать плоским обухом.

— Сиди, — сказал я ему почти ласково. — Ты у меня теперь главный по белку.

Скоро панцирь стал рыжим, от углей потянуло сладким морским духом. Перевернул топором, подождал ещё и снял на край решётки остыть. И сел так, чтобы с того берега было видно всю процедуру.

Гриша всё ещё смотрел. Теперь не смеялся.

— Эй, Дачник!

— Не дам! Сам поймай!

— Да подавись ты своим тараканом! Я про ночь!

Вытер пот со лба плечом.

— Чего про ночь?

— Правда к огню прут? Прямо к нему?

Краб остывал у меня перед носом. Поднёс топор, треснул по панцирю обухом — тот поддался, из трещины пахнуло паром.

— Правда. Сам видел. Со всех сторон лезут, а к углям — первым делом.

— Ага, стращай! Чтоб я к твоему огню и близко не совался? — Гриша упёр руки в бока.

— Мне тебя агитировать, что ли? Не хочешь — сиди в шалаше, дело хозяйское.

— А если закрыть? Шалашом?

— Я твоим шалашом не пробовал.

— А... — он замялся, — а отогнал хоть?

— Отогнал. Огнём. У меня мангал вечный, им и отгоняю.

Гриша поглядел на свои двери. Одна была с матовым стеклом, вторая перекошена, под ней чёрный просвет. Он дёрнул её к себе, переставил. Потом снова посмотрел на мангал, на колья.

— Нагадил всем своим огнём, — сказал он уже тише, но по воде донеслось.

— Свои руки ночью у себя держи! Мои колья чужих не разбирают!

Он отвернулся. Объяснять, где у меня крюки, в какие щели лезли мертвецы и как до рассвета едва выстоял, я ему не собирался.

Подцепил белое мясо из расколотого панциря. Крошечный кусочек, сладкий до удивления. Высосал суставы, разломил клешни, достал из них всё, до чего дотянулся. Пока ел, злость на бутылку чуть отпустила. Вчера целых двух отдал за мыло, сегодня одного добыл сам, пусть совсем малого. Второй порции на решётке не прибавилось, как ни смотри.

Панцирь швырнул подальше с запада. Облизал пальцы, ещё раз прижал крышку на начатой банке и вытянул ноги у мангала. Гришина дверь скрипнула за водой. Пусть себе. Верёвку свернул рядом с топором, под голову подложил куртку.

Сполоснуть руки хотел у западной кромки — жир, соль, всё в одну кашу на ладонях. А там отлив обнажил плиту, что всегда стояла по колено под водой. И на ней — мидии. Тёмные, слежавшиеся, гроздьями, как гвозди в толстой доске.

— Вот это да, — присел я на корточки. — Стол накрыт, а я и не знал.

Скрёб топором, сдирая ракушку с ракушкой. Плита скользкая, мидии держатся, как родные. Один срез — и костяшка об камень, соль в царапину как плеснёт. Шипел, ругался, но срезал. Все, до последней, что видел: на меньшее не соглашался. Набрал две дюжины, тяжёлых, в ладонях — как живые гирьки.

Разложил по шесть: четыре кучки, створки целые. Одну потянулся отнести на мангал. На горячем железе раскроется, сок закипит... Убрал руку. Если колесо даст что-нибудь путное, завтра не придётся скрести плиту.

Выложил мидии на грань, горкой. Они ещё шевелили створками.

Камень показал: «Лот: мидии — 24 шт., целиком. Оценка: 1 попытка. Принять?»

— Принимай. — Прижал ладонь к строке, пока ещё не передумал.

Секунда — и горка ушла в камень, вся, до последней ракушки. Даже следа не осталось, только мокрый кружок. Вот и всё, ужин мой.

«Получена оплаченная попытка: +1. Лот поглощён полностью».

Крутанул колесо. Камень списал эту попытку, и стрелка пошла по кругу: белый сектор, зелёный, опять белый... Сердце — как тогда, у конвейера, когда премию объявляют. Ну! Хоть бы рыба, хоть бы крупная, за такой-то платёж!

Глава 10

Стрелка встала. И на грань, звякнув, легла... расчёска. Пластиковая, сиреневая.

Расчёска сломанная.

Ранг F.

Половина зубьев отсутствует; обломки не восстановятся.

Смотрел на неё, как на больничную карту.

— Стёпа, ты банкрот. — Поднёс выигрыш к солнцу: а вдруг с другой стороны зубья? Обломки просвечивали сиреневым.

Попробовал, честно провёл по бороде. Три целых зубья скребнули, остальные обломки только драли кожу.

— Не моё, — объявил я расчёске. — Паровозик тебе, а не борода.

Размахнулся и бросил подальше на запад, в воду. Плюх — и весь выигрыш.

После обеда часа два спал на солнце у мангала, пока мертвецы в воде вялые. Отрубился напрочь, с топором на животе, до самой вечерней тени.

Проснулся, когда тень от кольев легла через весь клочок, доел банку и дождался, пока солнце сядет. Сидел у мангала в середине клочка, у лавки, и смотрел, как над водой проступают швы. Бледно-зелёные, через всё море, как шрамы на старой шкуре.

— И тебе не спится, — сказал я швам. — Ладно, ладно. Молчите. Ночью договоримся.

Ночь на удивление тёплая, надо же. Луна, почти полная, полезла из воды после половины десятого, большая и жёлтая, и дорожка от неё легла на восток, прямо к Лидиному спортзалу.

— Дорожку стелешь, — хмыкнул я луне. — К соседке, значит. Небось, и спортзал ей натоплен.

Подтянул лавку к мангалу. Сел — за кольями не видно воды. Подложил куртку, попробовал снова. Стало выше, зато крюк остался под ногами; перенёс его на колени, выбрав верёвку так, чтобы ночью не наступить.

К одиннадцати они вышли.

С запада донеслось: чавк, скрип, будто кто-то тянет мокрый сапог из грязи. Мертвец вцепился в кол обеими руками, и над кромкой поднялась его голова — лысая, раздутая, с водой в глазницах. Полез между кольев, упёрся грудью в острия, дёрнулся и застрял. Висел, скрёб пальцами землю в полуметре от моих сапог, всё впустую. Колья держали на диво крепко.

— Ага, застрял! — крикнул я ему прямо в лицо. — Сиди там! Запад у меня на замке!

Тогда они пошли с востока.

С востока меня ничто не прикрывало, вот ведь беда. Там только куст крыжовника, помятый со вчерашнего, и кол с тремя крюками зубцами наружу. Одного кол поймал за шею, он повис на крюках и дёргался, как рыба на кукане. Остальные полезли через куст.

— Так и знал, сволота, — бросил я темноте. — Лезете, где мягче.

Подцепил угли зубцами свободной кошки, как вчера, и бросил. Крюк описал дугу, красную в темноте, и влип первому в плечо. Мертвец занялся, как пакля, осветил ещё троих за собой, и они шарахнулись. Выдернул крюк на верёвке, подцепил новые угли из мангала, снова бросил. На месте вынутых уже краснели следующие; только успевай носиться к огню.

— Получай! Горите, по очереди!

Вчера у меня за спиной была Лида. Сегодня за спиной была темнота.

«Одна спина, — думал на бегу. — Одна пара рук. Считай, Стёпа: запад закрыт... восток горит... север — север у грядки!»

Метался поперёк клочка: восемь шагов по диагонали, и эти восемь шагов пробегал сто раз. Запад — застрявший на кольях, крюк ему в затылок. Восток — двое через куст, крюк, вспышка, вонь палёного. Север — рука на кромке у грядки, сапогом по пальцам.

— Мой берег! — рычал я, давя пяткой. — Мой, понял!

Они сползали в воду горящие и шипели там, как головешки.

К четырём сидел на корточках у мангала с крюком в кулаке и клевал носом. Веки совсем отяжелели. Приоткрою глаза — угли, темнота, вода плещет. И опять веки слиплись.

Холод сжал мне щиколотку.

Продрал глаза — мертвец лежал на животе у самого мангала, длинный, серый, в остатках пиджака, и держал меня за сапог. Дополз по земле, между мангалом и лавкой, пока я спал. Сапог зажал намертво, бр-р, холод до самого колена. Свободной рукой ухватился за раму мангала и подтянулся; голова поднялась над решёткой.

Пнул его второй ногой в плечо, наискось к огню. Он сорвался с опоры и ткнулся лицом прямо в угли. Вспыхнул весь сразу, от головы до пяток, и пальцы на моём сапоге разжались сами. Отскочил к лавке, подцепил его крюком за пиджак и стащил с решётки к западной кромке. В воду полетели уже обугленные обломки.

До рассвета так и простоял на ногах. Едва посветлело, пошёл считать. Пятнадцать сгоревших, если по головешкам в воде у кромки. Два кола вырваны с запада, валяются в укропе. С крюков восточного кола свисает клок чьих-то волос.

Попробовал вернуть один кол в лунку — качается. У второго расщепился конец. Оба отнёс к бочке, чтобы не спотыкаться.

На плите горело: «Прилив через 4 дня. Вода: 1,5 м».

Коснулся камня. Поверх прилива раскрылся боевой журнал — ночью он, видно, мигал, да мне некогда было читать.

«Уничтожено: 15 обычных утопленников.

Опыт за бой: +150. Начислен во время боя.

Всего опыта: 200.

Дача: уровень 2.

Опыт: [██░░░░░░░░] 100/400».

Пересчитал про себя головешки. Сходилось, вместе с последним, который за сапог держал. А я-то думал, камню всё равно, кто тут до утра дотянет.

— Так ты ещё и учёт ведёшь, — сказал я, придерживая край повязки. — Лавку починил — записал, мертвечину сжёг — записал. Хорошо. Только я этой ночью чуть сам в расход не вышел.

Потёр большим пальцем двойку. Ни стена от неё не выросла, ни ладони болеть не перестали. Зато под ней полоска уже была заполнена: сто из четырёхсот. Задержал на ней взгляд, как на первой отложенной сотне на дачу. Уже есть что прибавлять. Только сперва надо закрыть восток, а то прибавлять будет некому.

Внизу журнала мерцала ещё одна строка. Провёл по ней пальцем.

«День 3. Системное время: 05:30:00.

Бесплатная попытка этих суток: доступна.

Получить? Да / Нет.

Следующее пополнение через 18:30:00.

Обновление в 00:00».

Выбрал «Да», но к колесу пока не потянулся.

«Получена бесплатная попытка: +1.

Бесплатных попыток в запасе: 1».

Уголок с единицей остался гореть, когда я вернулся к строительному свитку. У тусклого рисунка сарая прочитал первую строку сырья: тридцать восемь досок. Мне бы их хотя бы для ограды набрать. Закрыл рисунок; бесплатную попытку оставил ждать, пока я ставлю стену. Этой ночью мне вдоволь хватило беготни вдоль разорванной ограды, а то, что упадёт с колеса, ещё нужно будет куда-то положить.

Растёр лицо, сгоняя липкий сон. Сначала надо дожить до следующего утра, потом уж думать о приливе.

Постоял над плитой, переводя дыхание. Туман стлался по воде ватой, пах гнилой водорослью и палёным мясом. Спина ныла, ожоги под тряпками горели.

«Ещё одна такая ночь — и всё, Стёпа, — думал я, разгибаясь с хрустом. — Дневной сон — это аванс, а тело авансов не признаёт. Запад колья держат, а щели да восток открыты до самого огня. Считай: колья остаются, поверх них — стена. Кругом, сплошная, чтобы лезвие ножа между досками застревало. Сегодня, пока светло, другой очереди не будет».

— Ох, дача, — проворчал я вслух, распрямляя затёкшую поясницу. — Отпуск, говоришь? По самое горло отдохнул. Ещё бы чуть-чуть — совсем отдохнул бы.

За стену взялся с тем, что было под ногами. Отвязал верёвки от лавки и каркаса, повёл их на восток: от кола с тремя крюками к каркасу теплицы, от каркаса к кусту, от куста обратно к колу. В три ряда, одну над другой, с узлами через каждые полметра, как колючку.

— Времянка вы у меня, — говорил я узлам, затягивая каждый. — Дотерпите до досок, там вам замена придёт. Держитесь, верёвочки, других нету.

— А вам, драные, — пообещал я мертвецам в воде, — сегодня по всему периметру обслуживание. Со всеми неудобствами.

Придавил верхнюю верёвку топорищем. Сетка подалась к самому кусту; затянул узел на каркасе ещё на один оборот. Ветви выпустило, а топор всё равно проходил между рядами. Большую тушу задержит ненадолго — успеть бы за крюком.

Заканчивал третий ряд, когда из-за воды вылезло солнце и камень звякнул.

Золотая строка висела над серым лицом плиты. «Ежедневная отметка. Отметиться?»

Заглядывал туда по утрам, как в почтовый ящик: что прислали? Вытер ладонь о штаны, приложил к камню и ждал воды или сухарей.

«×100».

Я замер с ладонью на камне. Сто. Одна цифра, ни пояснения, ни упаковки — как чек без товара. Первую секунду ждал продолжения: сейчас, думал я, сейчас строка развернётся и допишет «раз» или «грамм». Не развернулась. Сердце стучало где-то в горле, и я поймал себя на жадной, детской догадке — а вдруг сухари. Целая бочка сухарей. Что-то в этой сотне уже пахло большим делом.

Провёл пальцем под цифрой: спрятанного продолжения не было. Прижал ладонь ещё раз.

— Только не туфли женские. Столько ног у меня нет.

Сверху, из пустого воздуха над камнем, упала доска. За ней вторая. Потом они повалились, как из опрокинутого самосвала: строганые, сосновые, два метра на тридцать сантиметров, свежие, жёлтые, пахнут смолой и лесопилкой.

— Эй! Эй-эй, полегче! — пригнулся я под первой же. — Хватит!.. Слышишь?! Хва-тит!

Грохот стоял до того сильный, что с клочка Гриши кто-то заорал матом. Куча росла выше моей головы, съезжала, шуршала, доски стучали друг о друга, как кегли.

Над штабелем проступили строки.

Доска сосновая.

Ранг E.

2 м × 30 см. Количество: 100 шт.

Горючая; крепления требуются отдельно.

На клочке четыре на четыре куча не удержалась и поехала.

Тридцать одна доска ушла через южную кромку в воду, и течение вдоль западной стороны тут же их подхватило и потянуло к югу, вереницей, как утят.

— Эй, куда же вы! Стоять, мать вашу! — заорал я на доски и спрыгнул со штабеля к крюкам.

Схватил крюк, бросил. Крюк лёг на доску и соскользнул по гладкому, доска поплыла дальше. Бросил снова — теперь за доску, дальше неё, и потянул на себя, чтобы зубец чиркнул по дереву и зацепил за ребро. Зацепил. Доска развернулась и пошла ко мне.

— Вот так, милая! Ко мне, ко мне!

Прижал спасённую доску коленом, освободил зубец. Так и таскал, пока хватало верёвки. Бросок за доску, рывок, подтянул, закинул на кромку, следующая. Двадцать восемь штук вытянул. Три уплыли в открытую воду.

— Три штуки морю на чай, — проворчал я им вслед. — Дорогой чай, по доске за кружку.

Смотрел им вслед с величайшей досадой, как на уведённых баб.

Потом огляделся: досками было завалено всё. Лавка скрылась под ними, мангал зажало между двумя штабелями, от куста одни ветки торчат. «Тесно до крайности. Жить на своей даче теперь мог только сверху, на куче, как на сеновале».

— Ничего, — сказал я куче, взваливая первую доску на плечо. — Ночью тут будет стена, а пока — склад под открытым небом. Времянка, дальше видно будет.

Между штабелем и кромкой застряло топорище. Вытянул его боком и протиснулся следом, обдирая плечо о сосну.

Топором разрыхлял землю вдоль кромки, выгребал её обухом и носком сапога, расширяя канавку. Глубину примерял доской: полметра в земле, полтора сверху. Где мешал кирпич, выворачивал его и складывал с внутренней стороны. Поставил в неё первую доску торцом, вторую вплотную, третью. Засыпал землёй, утоптал пяткой.

Третья завалилась на вторую. Придержал обе плечом, нагрёб пяткой землю в канавку и придавил. Больше не падали.

На западе доски вставали за кольями, и колья держали их, как подпорки. На востоке вёл их прямо по своим утренним верёвкам, как по натянутой разметке, а верёвки снимал обратно на крюки. Куст крыжовника обвёл так, чтобы он остался внутри.

Ветка зажалась между досками. Просунул её внутрь, раздвинув щель топорищем; зелёные ягоды посыпались мне за ворот.

К восьми утра Дача стояла в круге досок полтора метра высотой. «Внутри стало ещё теснее, как в бочке. Зато с моря теперь видна деревянная башня, жёлтая, свежая, хоть сейчас гостей зови».

— Как вам новый вид? — спросил я у воды, отойдя полюбоваться. — А говорили, колья и всё. Дача, Стёпа. Настоящая.

Смола липла к коже всё сильнее, даже через повязки. Поднёс кулак к носу — пахло лесопилкой, стружкой, летом. «Посреди солёного моря, вот ведь чудеса».

Коснулся камня и открыл чат зоны.

Чат зоны

У Дачника забор вырос.

Это что, стена?

Откуда у него доски, он же вчера рыбу жарил.

В кадр моей плиты попадал жёлтый угол ограды.

На ограду ушло пятьдесят четыре доски: последние у углов подрубил по ширине. Счёт держал в голове, как на складе.

Прошёл вдоль стены, боком между нею и штабелем. Вчера в принятом задании было сказано: весь берег, сплошная ограда. Запад с кольями меня уже раз подвёл — на востоке-то мертвецам никто прохода не закрывал. Подёргал доски у куста, потом у грядки. Земля у одной просела, внизу открылась щель. Подбил её пяткой, доску прижал плечом, ещё потоптался. Теперь нижний край сидел в земле.

На западе упёрся в ограду обеими ладонями и навалился. Подалась вместе с кольями, но устояла. Обошёл оставшиеся стороны, проверяя низ. Ни открытого прохода, ни доски, которую можно отвести одной рукой. Выпрямился: пот с бровей попал в глаз, защипало. Протёр рукавом.

Западные колья теперь подпирали доски снаружи. Внутри снял с верёвок обе калиточные поперечины — новой стене они уже не помогали — и отнёс к ящику тушёнки. Освободившиеся верёвки смотал к их крюкам. Гвозди из старых поперечин пока торчали: до них ещё руки дойдут.

Камень звякнул. Пришлось протиснуться обратно мимо штабеля.

«Закрыть периметр — выполнено.

Весь берег закрыт закреплённой сплошной оградой высотой не ниже 1,5 м.

Награда: +100 опыта.

Всего опыта: 300.

Дача: уровень 2.

Опыт: [█████░░░░░] 200/400».

— Ну вот, принимай, — сказал я, растирая затёкшую поясницу. — Тут уже в щель не пролезешь. Самому теперь через верх лазить.

На полоске была занята половина. Утром со ста начал, ещё сотня — за ограду. Подержал ладонь на камне, дожидаясь, пока перестанет так дрожать после работы. Впервые за это утро можно было стоять к воде спиной и не оглядываться через каждый вдох. Солнце грело затылок, стена пахла сосной, а крюк пока лежал без дела.

— Значит, так, — сказал я морю, загибая пальцы. — Сто получено. Три уплыли — девяносто семь. Пятьдесят четыре — в забор, с богом. Осталось сорок три. Тридцать восемь — на строение, пять коротышей — на связи. Всё! Ноль!

Протянул руку к остаткам — выбрать доску на приступку, чтобы смотреть поверх стены. И остановился. Заберу из этих тридцати восьми — сарай будет без крыши. Переступил через штабель, оставив его целым.

Смола липла к пальцам до того, что уже и топор не держался. Пошёл ополоснуть руки к востоку. У куста ухватился за верх досок, перевалился через стенку и спустился в мелководье. Там, под самой оградой, дно шевельнулось. Песок взметнулся — и я понял: камбала. Толстая, с ладонь и ещё полторы, песочного цвета, лежит и делает вид, что её нет.

— Ага, — сказал я тихо. — Притворяешься.

Бросок был зряный — она рванула, хлестнула хвостом, вода в глаза. Второй раз накрыл ладонью — ушла под песок. Третий раз я вошёл по колено, навалился всей грудью, зачерпнул руками ил вместе с рыбой — и вот она бьётся у меня в пальцах, скользкая, живая, тяжёлая. Мы оба дышали как паровозы. Зажал улов под мышкой, перевалился обратно через стенку.

Придавил камбалу к земле предплечьем: вырывалась, сыпала в лицо песком. Под жабрами блестело розовое. Вот эту бы на решётку, кожей к жару... Опять потянуло к колесу. Перехватил рыбу обеими руками, пока азарт не уступил голоду.

Положил камбалу на грань.

Камень показал: «Лот: камбала — 1 шт., целиком. Оценка: 1 попытка. Принять?»

— Согласен. — Отнял от лота пальцы; на камне остались мокрые полосы.

Хвост ещё дёрнулся — и рыба ушла в камень целиком, даже чешуйки не осталось. Снова кормлю это колесо лучше себя.

«Получена оплаченная попытка: +1. Лот поглощён полностью».

Выбрал её для вращения. Бесплатную единицу оставил в запасе: за эту игру уже рыбой заплачено.

«Использована оплаченная попытка: −1».

Крутанул. Стрелка понеслась, я за ней глазами: белый... белый... зелёный... Есть! Золотая щёлка, тонкая, как волос. Ну-ну-ну, давай!

Прошла мимо. Встала на белом.

На грань лёг ключ. Латунный, большой, в ладонь, корабельный, с дыркой на бородке и обрывком цепочки.

Ключ латунный.

Ранг F.

1 шт. Подходит только к своему замку.

Первая мысль была дельная: на даче запирайся хоть чем. Обошёл всё: засовов нет, петель амбарных нет, калитку я сам вчера пустил на колья. Замков на острове — как у меня жира, то есть никаких.

— Ключ без замка, — подвёл я итог. — Замок без двери. Дверь без дома. Красавец.

Взвесил на ладони, повертел, полюбовался, как латунь ловит солнце. И запустил на запад, подальше, с удовольствием. Булькнуло где-то за кольями.

— Балласт, — сказал я и пошёл обратно к доскам.

Вытер смолу о штаны и повернулся к куче. Коснулся камня и вернулся на строительное лицо. Два простых чертежа, одинаковые, видать, для всех: «Навес» и «Сарай». Утром, пока досок не было, оба были тусклые.

Теперь «Сарай» горел.

Открыл рисунок. Над ним развернулось окно, заслонив соседний навес.

Глава 11

«Задание: Крыша над головой.

Цель: построить закрытый, пригодный для жилья сарай.

Награда: 100 опыта.

Условный бонус: 1 попытка, если это первый сарай в зоне.

Принять?

Да / Нет».

Палец завис над «Да». Посмотрел на штабель: тридцать восемь досок уже отложены, остальные — для ограды и связей. Ещё утром хотелось хоть приступку из них забрать. А сейчас на камне был нарисован целый сарай, с крышей и дверью.

Присел перед плитой, чтобы рассмотреть вход. Узкий, зато закрывается. Влезу, лавку втисну, лягу — и хоть сверху на меня ничего не полезет. От одной этой мысли так захотелось спать, что пришлось упереться кулаком в колено.

— Сто опыта за крышу, — пробормотал я. — Крышу мне всё равно делать. А за первого ещё попытка... Ладно, в очередь на сарай я записываюсь.

Нажал «Да».

«Крыша над головой.

Задание принято».

Окно свернулось, и я снова увидел жёлтую крышу над стенами, узкую дверь — всё, чего мне не хватало, когда проснулся от мёртвой хватки на сапоге.

До слёз обрадовался, честное слово.

— Ура! — Хлопнул камень ладонью и уже потянулся к рисунку, выбирая, куда развернуть вход. От ветра, значит, на юг.

Строкой ниже: «Гвозди: 0/200».

Двести гвоздей! Оглядел свои доски — гладкое строганое дерево, чистое, как у младенца.

Сначала обошёлся тем, что можно было разобрать. Крышку с ящика тушёнки снял и с величайшей осторожностью выгнал гвозди обухом, снизу вверх, подложив калиточную поперечину, чтобы гвозди остались прямыми. Потом полез в остатки калиточных поперечин. Кривые правил на ободе ржавой бочки: тук — поворот, тук — поворот, как над клеммой. Считал вслух, по-складски: двенадцать, восемнадцать, двадцать семь... Вышло сорок. Пересыпал их на ладони — тёплые от солнца, в рыжей ржавчинке, но целые.

Отделил загнутый гвоздь, ещё раз выправил кончик. В дело пойдёт и этот.

Свиток посмотрел на них и написал: «40/200».

— Ишь, сразу недостачу выписал. Недостача известная, давай дальше.

«Стены скреплю, — прикидывал я. — Крышу ещё придумать надо».

Сел на доски. Бесплатная попытка ещё ждала на камне. «Крутану — и что? Шанс на двести гвоздей был мизерный».

— Воздержусь, колесо. Сначала пойдём тем путём, что умею. Руки при мне, голова тоже.

На складе, в девятнадцатом году, мы собирали поддоны под экспорт без единого гвоздя. Финн один показал. Подгоняли такой поддон хитро: шип в паз, доска внахлёст, клин в распор. Держит так, что погрузчиком не разорвёшь, а разобрать — молотком постучал с обратной стороны и всё пошло. «Гвоздь забить каждый может, — говорил он. — А ты без гвоздя собери». Тогда смеялся над финном. А теперь сижу посреди моря, у меня сорок гвоздей вместо двухсот, и весь смех из меня вышибло.

Положил топор на колени, обхватил его у самого железа: для тонкой работы длинная рукоять только мешала. От доски пахло той самой сосной, как от финновых поддонов. Повернул её к свету. Волокна сходились у сучка; здесь шип вырубать нельзя, выломится. Отметил место с другого конца и ногтем провёл будущие границы паза.

— Ну, финн, принимай ученика. Только за брак из зарплаты не вычитай: зарплаты нет.

Взял две доски, положил поперёк друг друга и сел работать.

— Спокойно, Стёпа. Здесь брак дороже золота.

Первый шип вырубил с размаху, по-складски, споро — и оставил толщиной с бревно. В намеченный паз даже кончик не лезет, вот ведь дубина.

— Во художник! Разогнался, размахнулся — бревно.

Снял фаску, тоньше, тоньше — перестарался, теперь болтается совсем свободно, как палка в ведре. Присвистнул.

— Эх! Слишком лихо взялся, куда там с размаху.

Попробовал выбрать слабину клином. Тот провалился следом за шипом. Вытащил оба: эту заготовку потом спас клином потолще. На другой положил топор поперёк волокон, прицелился без замаха.

Второй шип вырубал осторожнее: разметил обухом линию, по ней повёл топор. Шип полез, пошёл... и у самого основания треск — волокно пошло врозь, угол скололся, щепа с четверть ладони отлетела в укроп. Аж присел, провожая щепу взглядом.

— Твою ж мать, — сказал я тихо и очень вежливо. Поднял доску за целый конец, согнул: трещина дальше не пошла. Но с таким шипом стропило выдернет первым ветром. Соседняя заготовка уже лежала под ногой; убрал с неё сапог, чтобы со злости ещё и эту не расколоть.

Вынул из обмотки набившуюся щепу и сел поудобнее. Пока возился с повязкой, перестало так трясти. Топор оставил на земле.

Поднял щепу, повертел. Погоди-ка.

Приложил щепу к сколу — совпала. Сердцевины она не захватила. Прижал её ногтем, посмотрел сбоку: запаса по длине хватало. Разметил новый край на два пальца ближе к доске.

Взял топор поперёк, срезал отколотое ровно, укоротил шип на два пальца, фаску снял. Пробую в паз — сел, сидит совсем плотно.

Уперев торцы в колено, потянул соединение. Трещина не раскрылась. Выдохнул.

А из поднятой щепы вышел клин — первый, пробный, кривой, но в распор идёт, как влитой.

— Тебя тоже пристроим. — Положил его рядом с пазом, остриём к щели.

Следующую доску под топор укладывал бережно: за каждую уже успел попереживать.

Сложил пробный стык на земле: доска гребёнкой на доску, шип в паз, клин сбоку. Постучал обухом — как приучился: тук-тук. Отозвалось гулко, пусто внутри.

Провёл ногтем по стыку. Зацепился: торцы ещё не сошлись.

Разобрал: паз чересчур мелкий, шип встал на полпути. Углубил паз, подогнал клин потолще. Снова стук: звонко, как по телеграфному столбу.

— Вот теперь разговариваем!

Встал на стык обеими ногами, покачался — держит, чёрт возьми, держит крепче, чем думал. Мой вес выдержал.

— Держит, сволочь! — Засмеялся и переступил на самый край. Доска пружинила, но шов оставался закрытым.

Слез, вытолкнул клин с обратной стороны и разобрал соединение. На удачном шипе нацарапал метку: будет образцом для остальных.

А работы было хоть отбавляй. Кожа под мокрыми тряпками ныла и горела — вчерашние волдыри лопнули, новые натёр обухом, когда гвозди выгонял. Обдирал ногтем смолу, намертво налипшую на топорище; она тянулась, липла к коже и снова собиралась под повязкой. Сидел на корточках в тени своей же стены, ворчал вслух, считал: шип, паз, клин; девятая... двенадцатая...

— Двенадцатая... Руки, потерпите до вечера. Вечером канистрой угощу.

Стеновые доски готовил с шипом в торец, стропила — на два шипа, крышевые подгонял внахлёст, гребёнкой, скатом к югу, чтобы вода бежала в море, а не мне в шею.

— Дождь, у нас уговор: ты в море, я на сухую. Каждому своё.

Дверь срубил из двух досок покороче, перемычкой. Клинья выстругал из обрезков, что остались, когда подрубал оградные доски по ширине. Туда же пустил сколотые куски, а мелочь смёл в угол: пусть уж лежит подальше от босых ног.

Гвозди берёг для стен: сорок штук, и каждый на счету. Примерял к креплениям и откладывал рядом.

— Молоток свиток заменит, ему и забивать.

Тридцать восемь досок отобрал на сарай — стены, дверь, стропила и крышу. Пять коротышей ушли на поперечные связи ограды: привязал их верёвочными восьмёрками к кольям поверх досок, стянул забор от распора — с гвоздями было совсем туго. Сложил заготовки сарая и сорок гвоздей у плиты, штабелем, как на сдачу, и снова коснулся камня.

Свиток думал долго. Строка мигала. Потом выдал:

«Досок: 38/38. Гвозди: 40/200. Кровля: крепления не приняты. Клинья: 0/9».

— Э, это как — не приняты? Ты глянь-ка толком, — возмутился я вслух и дёрнул верхнюю доску. — Сидит же намертво. Куда уж крепче.

Свиток твердил своё. Мигал себе «0/9» и всё.

Вытянул из штабеля верхнюю заготовку и упёр её носком. Торцы держались, зато между гребнями оставалась щель. Потянул сильнее — доски разошлись. Пробный стык я собрал с клином, остальные только наживил.

— Ладно, поймал за руку. — Выгреб обрезки из угла и стал выбирать пошире. Узкие крошились; отложил их, выбрал обрезок с прямым волокном. Наметил девять клиньев, оставляя запас на подгонку. Свиток пока не трогал: предъявлять ему было нечего.

Свиток упрямо мигал цифрами. С ним просто: положил своё, взвесил, получил по весу.

Вырубил первый клин и вогнал в паз. До половины сел, дальше упёрся; вынул, срезал бугорок, повторил. Теперь вошёл до метки. Остальные делал по нему, но каждый примерял отдельно: где-то паз шире, где-то глубже. Восемь подготовленных сложил в ряд, девятый всё ещё качался. Подобрал обрезок потолще, выстругал заново. Забивал короткими ударами, пока доски не перестали расходиться под нагрузкой.

— Девять из девяти. Теперь придирайся.

Смёл стружку. Вновь потянул за каждый торец. Клинья держали.

Коснулся камня в третий раз.

«Шипы: принято. Клинья: 9/9. Гвозди: 40/40».

— Вот так-то, — сказал я ему и потёр затёкшую шею. — А то. По-соседски, но по счёту.

Провёл пальцем по строке: двести требовал, сорок взял. Остальное оплатил щепой и содранными ладонями. Проверил штабель — клинья держались.

Свиток принял заготовки. Земля загудела у меня под сапогами, как пол над метро, когда внизу идёт поезд, только ближе, в самих костях. Доски в штабеле зашевелились. Первая поднялась сама и встала торцом в землю. Вторая щёлкнула о неё боком, следом третья. Они вставали одна за другой, щёлк, щёлк, щёлк, росли стенами вокруг середины клочка, и я стоял посреди этого, держа топор, как свечку в церкви.

Только стены вставали аккурат на середине клочка. Вот те на: там с первой ночи стоит мангал с раскалёнными углями.

— Стой! Стой, стой, стой! — заорал я доскам. — Там же угли!

Стена поднималась прямо вокруг него. Нижняя доска коснулась решётки. Дерево почернело за секунду, пошёл дымок, запахло горелой сосной. Вечный уголь жрёт мягкое — это я знал по матрасу.

«Сгорит, — горячо соображал я. — Подчистую, ещё до крыши! Двигайся, Стёпа, двигайся!»

Нырнул под поднимающуюся стену. Доска прошла совсем низко над затылком, по волосам мазнуло ветром.

— Крюки! Где крюки!..

За ножки уже хватался, ожоги до сих пор горят. Хватит с меня. Завёл под раму два крюка, перехватил их верёвки через плечо и поволок, упираясь пятками. Мангал скрежетал ножками по земле, угли подпрыгивали.

— Но-о! — тянул я, как коня на подъёме. — Но, родимый, но!

Выдернул его из-под свеса крыши, которая как раз ложилась сверху, и потащил на восток, к кусту.

Поставил мангал у куста и размотал мокрые повязки: старые ожоги горели от работы, а новых, слава богу, удалось избежать.

Облил ладони из канистры, замотал чистой стороной наружу. Обожжённая доска так и осталась чёрной — зато целой.

Сзади щёлкнула последняя доска.

Обернулся на щелчок: ух, успел.

Стоял мой сарай: два метра на полтора, в рост человека, с односкатной крышей и узкой дверью на юг. Новенькое жёлтое дерево пахло смолой. Снизу, сбоку, чернел ожог, там огонь и оборвался.

Зашёл внутрь, пригнувшись в проёме. Старая лавка, которую ещё ночью придвинул к мангалу, попала под крышу: задняя стена встала прямо за её спинкой. На редкость удачно втиснулась. Из щелей в полутьму пробивались полосы света. Смолой пахло так густо, что в носу щекотало. Стоял и дышал этим новым деревом.

— Сорок один год, — сказал я стропилам, оглядываясь. — Общежитие, потом у брата, потом у бабки на Волжской. Девять лет на шесть соток копил. А тут — нате вам, за три дня. Одним топором.

Провёл ладонью по стене и тут же отдёрнул: заусенец зацепил повязку. Подковырнул его ногтем, обломил. У брата за такое получил бы: «Обои не трогай». Здесь отчитывать было некому. Достал щепочку из ткани и положил на лавку.

— Одним пальцем построил, вот ведь штука. А намучился, будто целый дом поднял.

— Сарай, — попробовал я слово на вкус. — Степан Чагин, сарай. Звучит. Дача, сарай, хозяин. Всё, живём.

Потом вышел, снял с макушки восточного кола клок Гришиной тельняшки, синее с белым, и повесил его на выступавшую шляпку гвоздя в двери сарая. Один из моих сорока, уже забитых свитком, пригодился ещё и под трофей.

— Ха, трофей, чтоб видно было, кто тут хозяин, — объявил я, расправляя полосатый лоскут на двери. — Аккурат на самом видном месте, ага.

Пошёл к плите глянуть, что скажет зона. Сначала камень показал мне:

«Крыша над головой — выполнено.

Построен закрытый, пригодный для жилья сарай.

Награда: +100 опыта.

Всего опыта: 400.

Дача: уровень 2.

Опыт: [███████░░░] 300/400».

Прикрыл ожог на ладони чистым краем повязки и потянулся к строке. Полоска заполнилась на три четверти. После ограды было двести, теперь триста из четырёхсот. Провёл по ней ногтем, будто проверял отметку на доске.

— Вот теперь по делу, — сказал я. — Девять клиньев тебе, крышу мне. Сорок гвоздей, между прочим, тоже не сами выпрямились.

Сарай стоял за спиной, дверь ещё пахла свежим срезом. Обернулся на неё. Лоскут тельняшки шевелился от ветра, а внутри, у лавки, было тихо. Сегодня там лягу. Куртку под голову, топор рядом — и вытяну ноги, как человек.

Сделал шаг к двери и остановился: снова к плите тянет. Всё-таки вернулся в сарай, присел на лавку. Носки сапог почти достали до порога; подвигался, устраиваясь. Над макушкой тесная крыша. Можно сидеть и не щуриться от солнца. Положил ладони на колени, осторожно разогнул пальцы. Снаружи вода хлопнула о берег, а я даже не вскочил.

— Всё, — сказал я тихо. — До вечера только не занимайся чем-нибудь, родимый. На дым я сегодня уже набегался.

Поглядел на чёрное пятно внизу стены. Мангал теперь у куста, далеко от досок; припомнил, как вытащил его из-под крыши, и только тогда встал. Спать сейчас было жалко: на камне ещё что-то светилось.

На камне появилась ещё одна строка:

«Первый сарай в зоне.

Получена 1 бонусная попытка».

— Ага! — Я даже шагнул ближе. — Значит, успел? Ну, дача, гуляем. Только без ключей, ладно?

Коснулся строки — и плита вспыхнула, пришлось прикрыть глаза.

«Первым в зоне построил сарай. Остров „Дача“».

Это ушло на всю зону. А как же иначе: число в углу камня стояло двести девяносто с чем-то тысяч, и все они сейчас это читали.

Следом завертелось колесо, само, без меня: пошла полученная за первый сарай бонусная попытка. Я ещё держал палец над камнем и не сразу отнял. Сейчас за мои шипы, клинья и содранную кожу выпадет что-нибудь — хоть бы в этот раз по хозяйству. Стрелка встала на зелёный. С неба упал свёрток. Над ним засветились строки:

«Сеть-самолов. Ранг C».

«25 м; поплавки, грузила, 2 колышка».

«Приманивание обычной рыбы: 2 м от расправленного полотна в воде».

«Без наживки. Не создаёт рыбу, не манит монстров. Улов не гарантирован. Прочность обычная».

— Вот это по хозяйству! — Потянул за край, распутывая свинцовые грузила. Лодка не нужна. Только бы мои руки с этой паутиной справились.

Только начал разворачивать сеть, а камень уже напомнил про бесплатную крутку дня. Та самая единица, которую я забрал утром: за первый сарай дали другую попытку, и она уже превратилась в сеть.

«День 3. Системное время: 10:00:00.

Бесплатных попыток в запасе: 1.

Следующее суточное пополнение через 14:00:00.

Обновление в 00:00».

— Иду-иду, — сказал я камню, зажимая свёрток под мышкой. — Крутани, раз такой щедрый.

Крутанул.

«Использована бесплатная попытка: −1.

Бесплатных попыток в запасе: 0.

До следующего пополнения: 14:00:00».

Стрелка побежала. Я даже привстал, будто от моей стойки зависело, где она остановится.

Стрелка сбавила ход. Ещё, ещё — щёлк.

Глава 12

Мне выдали коробок спичек.

«Спички. Ранг E».

«1 сухой коробок. Беречь головки и тёрку от воды».

Сел на землю со спичками. В первый вечер пытался выменять коробок спичек за рыбий хвост. На острове, где огонь горит вечно, без дров, третий день подряд. И вот мне с неба — коробок.

Выдвинул ящичек — и дёрнулся от смеха. Спички поехали через край. Подхватил их ладонью, осторожно ссыпал обратно и задвинул до упора. Ни одной не упало. Сижу, берегу: минуту назад мне этот коробок и даром был не нужен, а теперь целое богатство рассыпать жалко!

Ржал до полного изнеможения, лёжа на спине в укропе, и коробок прыгал у меня на животе.

— Ой, держите меня... Спички! Хоть в рамочку вешай над плитой: первый приз за бережливость!

Отсмеявшись, забросил коробок в сарай. Укатился под лавку; полез за ним и снова согнулся от хохота. Ладно, там сухо. Вот бы вчерашнему мне показать, куда сегодня спички швыряю!

Вернулся из сарая к плите, положил ладонь на камень и открыл чат. Тот гудел. Вчерашние «где ты, сука» и «фейк» ещё помнил; Гриша звал ребят разобраться. Листал строки, ожидая новой ругани.

Солнце ещё подбиралось к макушке неба, когда написала Зина Пошехонская. Для меня имя новое, а в чате её, судя по ответам, знали все.

Чат зоны

Зина Пошехонская: Сарай есть. А баба при сарае есть?

Коснулся камня, готовя ответ.

Баба в очереди за досками.

Зина в ответ поставила зелёный огурец, пупырчатый такой смайлик.

А когда солнце встало над самой головой, снова приложил ладонь к плите. Открылось сообщение, которого я ждал меньше всего.

Писал Шкет. Вчерашний, который давал три сухаря за хвост.

Меняю рыбу на доски. Сколько дадите?

Провёл взглядом по ограде. Снять верхнюю? Получится проход для того, кто уже лазил ночью. Из сарая тоже не выдернешь: только что щели подгонял. Шкет ещё поторгуется, а мне потом крышу латать.

Прижал сеть коленом, отцепил грузило, застрявшее в ячее. Тут двадцать пять метров полотна. Сперва проверим его в деле: если останусь без ужина, тогда и стану думать, какую стену продавать.

— Щас, разбежался. На чужой каравай рта не разевай. — Перехватил сеть, стараясь не наступить на грузила.

Прежде чем тащить сеть к воде, вернулся к плите: она снова звякнула. Положил свёрток рядом, придавив грузила, чтобы не сползал. Над камнем открылось окно.

«Задание: Рыба к столу.

Цель: закрепить сеть-самолов и снять первый улов.

Награда: 50 опыта.

Принять?

Да / Нет».

Посмотрел через плечо на южную кромку. Вдоль неё шло течение, на воде рябило. Пока я разбирался со спичками да чатом, оно не переставало тянуть мимо мой будущий ужин.

Развёл края сети. Ячеи зацепились за повязку; освободил осторожно, чтобы не порвать ни ткань, ни полотно. На сухом она казалась послушной. Приподнял свёрток — грузила потянули вниз, а поплавки посыпались на колени.

— Погоди ты, — сказал я сети. — Сейчас устроим. Шкет рыбу продаёт, а мы сами ловить будем. Моя стена мне самому нужна.

Выбрал «Да».

«Рыба к столу.

Задание принято».

Подхватил сеть, один колышек сунул под локоть, второй оставил у плиты. Теперь бы растянуть её, не собрать на себя все ячеи. Прижав свёрток к боку, потрогал доску ограды: держалась крепко. К ней и привяжу второй конец.

Перекинул свёрток через южную ограду, оставив конец снасти с моей стороны. Сам перевалился через верх, спустился к свёртку, развернул сеть и зашёл в воду у южной кромки по пояс. Вода тёплая, мягкая, а от соли ожоги защипало. Вбил колышек сети обухом в дно у самого берега. Дно под водой вязкое, илистое.

— Держись, — сказал я колышку, пристукивая обухом. — Половина улова на тебе.

Растянул сеть вдоль течения, поплавки легли цепочкой. Вернулся по мелководью к ограде, перелез обратно и привязал оставленный второй конец к доске.

Выпил воды, сел у забора сушиться — умаялся до крайности. Поплавки покачивались, под крайними мелькнула тень и пропала. Стал ждать следующую.

Блеск за оградой отвлёк меня от сети. Приподнялся над верхней доской, разглядел у кромки что-то зелёное и снова перелез в мелководье. В иле, на ладонь под водой, тускнело что-то круглое, канат оброс ракушкой. Разгрёб ил пальцами — рука ушла по запястье, холодно. Выковырял, промыл в воде: стеклянный поплавок, рыбачий, в старой канатной оплетке, зелёный стеклянный шар с кулак. Тяжёленький, целенький, только оплетка трухлая. Минут десять возился, пока выкатил его повыше на сухое и ободрал ракушку обухом.

Опустил шар в воду, придерживая за уцелевшую петлю. Выскочил кверху, вертится, зеленеет. Привязать бы к дальнему концу снасти вместо пенопласта — издали видно. Потянул за оплётку: нитки расползлись под пальцами, шар едва не ушёл.

Пришлось ловить обеими руками. На берегу он был куда послушнее. Прикинул по-складски: стекло целое, штука одна, тянет на добрую половину рыбины. Жалко? Жалко. А сердце уже чесалось.

Перекинул шар с оплёткой на траву, выбрался следом через ограду и отнёс его к плите. Положил поплавок на камень, коснулся ладонью края. Камень показал: «Лот: стеклянный поплавок в канатной оплётке, целиком. Оценка: 1 попытка. Принять?»

Сдвинул шар к середине и подтянул на плиту хвост оплётки — пусть потом не требует отдельно.

— Беру крутку.

Положил ладонь рядом с шаром. Поплавок осел в камень, как в воду, — оплетка канула следом, чисто сработано, ни пузырька. Вся оплата ушла, до последней нитки.

Стрелка побежала. Я привстал, ноги сами. Мимо зелёного, мимо золотого, мимо зелёного опять — сбавила, качнулась… щёлк.

Из камня выпала половинка ласты.

«Половинка левой ласты. Ранг F».

«Размер 45. Резина треснула у пятки. Неполный комплект».

Сел. Подержал. Померил — болтается, как калоши на корове. Перевалился за ограду и попробовал погрести одной ластой у берега, по-собачьи, — брызги одни.

— Ласта, — сказал я морю. — Одна. Спасибо, утешил.

Замахнулся и зашвырнул её за волну, подальше — пусть плывёт, может, у кого сорок пятый и есть вторая половина. Выбрался обратно через ограду и уселся сушить штаны.

Через час они стали нырять.

Сначала один, потом три, потом вся цепочка задёргалась, как живая. Вода под сетью кипела серебром. Вскочил с места: ух ты, сеть била так, что гудела доска ограды.

— Идут! Идут, родимые! — кричал я ограде. — Эй, берег, принимай товар!

Натянутая сеть выдрала колышек из дна. На-ка, удержи теперь.

— Куда?! Куда полез, паразит?!

Он выскочил из ила с чмоком, и сеть с рыбой пошла на запад, по течению, — вся, с моим уловом, с моими поплавками.

— Стоять!.. Тьфу, опять я с морем разговариваю.

Рванул к крюкам. Хвост одной верёвки тянулся через порог сарая и зацепился за ножку лавки; дёрнул, потерял секунду, выдернул, заодно выдрав у порога клочок укропа.

Схватил крюк и бросил через верх ограды наугад. Зубец вцепился в ячею. Потянул, упёрся ногами в землю, и сеть, тяжёлая, как мешок с мокрым бельём, поползла назад.

— Ко мне... ко мне, курица... вся, до последней чешуйки...

Подтянул полотно к ограде, подцепил крюком повыше и перевалил мокрый край через верхнюю доску. Выволок её на землю одним концом, вторым она ещё висела на ограде.

Выдранный колышек болтался на конце сети.

Второй, такой же короткий, остался у плиты: на эту рыбу и его выдернет. Запас досок разошёлся подчистую, всё ушло в сарай и ограду. Зато в укропе лежали два кола, которые ночью вырвали мертвецы. Взял калиточный кол, заточенный, перебросил за ограду. Придавив вытащенную сеть грузилами, перелез следом с топором и вбил кол в дно глубже прежнего, по самый обух, пока не почувствовал под ним кирпич. Снял конец снасти с коротыша и перевязал на новый кол; коротыш перебросил обратно на траву.

— Вот так. Кирпич — он поспокойнее ила.

Перелез на свой берег и второй конец сети перевязал с одной доски на две, двойным узлом.

Короткий колышек положил у забора. Вытащило его из ила вместе со всей моей уверенностью: вбил, мол, и готово. Новое крепление проверил с берега: обернул ходовой конец вокруг предплечья и потянул на себя. Мокрая верёвка скользнула по повязке, но кол за оградой не пошёл. Упёрся ногой в кромку, навалился ещё раз. Держится.

Сеть выбирал понемногу, не позволяя ей снова разогнаться по течению. В ячеях дёргалось серебро, грузила били по доске. Одно закрутилось в полотне; освободил, расправил складку. На узел у ограды поглядывал после каждого рывка. Когда поплавки опять легли цепочкой, сел на корточки, всё ещё придерживая снасть.

— Теперь давай, — выдохнул я. — Я тебя отсюда пустой не отпущу.

Полотно выбирал через верх ограды, освобождённые участки понемногу выпускал обратно в воду. Первую рыбу вынимал с трудом: плавник застрял, чешуя летела на повязку. Прижал её к земле, освободил ячею и отодвинул улов от воды. За ней следующая. Кол оставался на месте, а я всё косился: не накренился ли.

Когда солнце перевалило за макушку, у юго-западного угла лежала серебряная куча. Лещи сверкали широкими, как лопаты, боками; между ними бились краснопёрые окуни и плотва. Пересчитал — сорок штук, и ещё бились в сети.

— Сорок! Вчера — два краба за мыло, сегодня — сорок рыб за заброс. Степан, ты теперь рыболовный трест.

Камень звякнул. Обернулся: на нём светилось окно. Придавил край сети коленом, выпутал последнюю ячею из повязки и подошёл прочитать.

«Рыба к столу — выполнено.

Первый улов получен: 40 рыб.

Награда: +50 опыта.

Всего опыта: 450.

Дача: уровень 2.

Опыт: [████████░░] 350/400».

До края полоски оставалось пятьдесят: триста пятьдесят из четырёхсот. Ещё пятьдесят — и третий уровень. А у меня за спиной шлёпали хвосты — столько еды, что я ещё не придумал, куда её девать.

— Вечером попробую уснуть сытым, — сказал я камню. — Давно собирался. Под крышей, на лавке, а не здесь, чтобы всякая сволочь за сапог хватала.

Вернулся к куче, на ходу поправляя обвисшую повязку. Затянуть бы её сухой стороной, да куда там: рыба рвалась к воде, надо было отодвинуть улов от края.

Лещ ударил хвостом по голени. Поднял его, скользкого, тяжёлого, и пристроил в середину кучи, подальше от воды. У самой кромки так и норовили сбежать.

Двух окуней зажарил на мангале, на решётке, прямо в чешуе. Сухари размочил в морской воде — солёные вышли, как с сыром.

— С сыром, — оценил я, жуя. — Море, между прочим, само посолило. Питание включено, обидно только, что без хлеба.

Ел, обжигаясь, выплёвывал кости за ограду, в воду подальше от берега и смеялся вслух, сам с собой, на весь свой крошечный берег.

Отсмеялся, когда солнце пошло к западу и от кучи потянуло запахом.

Сладкий до тошноты, приторный, как от помойки у рынка в июле. Рыба лежала в тени ржавой бочки, но тень двигалась, солнце жарило под двадцать два. Над кучей висели мухи. Мухи посреди моря — откуда они здесь взялись, одному богу известно, а они висели, жирные, зелёные.

— Э, нет, — сказал я куче. — Так дело дальше не пойдёт. Товар лежит — товар течёт.

С плиты донёсся звон. Шагнул к ней, отмахиваясь от мухи у самого лица. В окне стояло:

«Задание: Улов не должен пропасть.

Цель: подготовить рыбу, уложить в пригодную тару с рассолом, накрыть и прижать.

Награда: 20 опыта и 1 бонусная попытка.

Принять?

Да / Нет».

При слове «рассол» вспомнился запах солёного леща из бочки — плотного, прохладного, с тугой кожей. Сейчас от моей рыбы тянуло совсем другим. Оглянулся на кучу: муха ползла у леща под жабрами. А я ещё недавно хвастался, сколько наловил.

— Добыл, называется, — проворчал я. — Теперь ещё сумей не выкинуть. Завтра мне кто рыбу наловит, Зина?

Нажал «Да».

«Улов не должен пропасть.

Задание принято».

До тары и рассола ещё предстояло добраться. Сначала отобрать тех, что стоит сохранять, остальные обменять, пока живые. Ни с одного острова мне соль сама не прибежит. Вернулся к рыбе и присел у бочки, прикрывая кучку своей тенью. Прикидывал, на что выменять соль и чем прижать крышку, если удастся раздобыть подходящую посудину. Пытаться сберечь запас захотелось сильнее, чем сразу опять крутить колесо: завтра тоже придётся есть.

Раздвинул верхних лещей. Внизу ещё прохладные, зато бок верхнего уже нагрелся; отогнал ладонью мух, они сели обратно. Выбрал тех, что шевелили жабрами, переложил ближе к тени. На всю кучу её не хватало.

Пять съем, ну десять. Остальных надо обменять, пока покупателю можно показать живую рыбу. Соль спасла бы запас; молоток с гвоздями хоть не протухнут.

Подошёл к плите, коснулся её и впервые открыл торговый лик. Ряды строк, лоты, снимки. Нашёл Шкета.

— Ну, коммерсант, — сказал я его лоту. — Посмотрим, как ты тут торгуешь.

Рыба за гвозди, молоток и соль.

Ряд оказался барахолкой утопленников.

Продам двушку в Рыбинске, район Слипа, пятый этаж.

Айфон новый, в коробке.

Машина на ходу, стоит на дне, координаты дам.

Шуба норковая, сорок восьмой.

Проверил снимок машины: вместо кузова мутное пятно, пузырьки и край кирпичной стены. Потребовал бы я у такого продавца ключи — за ключами тоже нырять?

— Пятый этаж — теперь пятый слой ила. — Полистал ещё. — Машина на ходу... Точно на ходу, по дну и ходит.

Пролистал до еды, вернулся на строку выше: вдруг пропустил? Шуба, батарейки, снова шуба. От чужих пустых лотов становилось голодно.

Еду в ряду предлагал я один. Задержал палец над строкой цены. За рыбу можно запросить полквартиры в Слипе. Усмехнулся и вписал то, что мне было нужно здесь, на берегу.

Выбрал из кучи окуня, живого ещё, тугого, и поднёс к камню. Окунь хлестнул хвостом, окатил меня брызгами, растопырил красные плавники. Коснулся плиты, ловя снимок.

Снимок вышел на редкость удачный: окунь во весь кадр, мокрый, злой, живой.

Рыба живая. Меняю.

Через минуту под лотом висело двадцать откликов.

Прочитал первые четыре и на пятом бросил это дело: хорош, наслушался. Они все были одинаковые.

Дай, человек же.

По-братски, два дня не ел.

Тебе с неба падает, жалко, что ли?

Мужик, у меня ребёнок.

Про ребёнка прочитал два раза.

— Всех жалко, — сказал я камню, поймав себя на тяжёлом дыхании. — И меня жалко. Только жалость тут валюты не меняет: раздам сорок рыб за «по-братски» — и завтра у меня сорок новых братьев, все на лодках, все за добавкой.

Потом посмотрел на мух над кучей. Ага, нашёл время родню заводить.

Палец задержался над ответом про ребёнка. Вместо ответа открыл свой лот: попрошу снимок — начнётся, кому верю, кому нет. А мухи уже лезут рыбе в жабры. Дописал цену:

Цена: гвозди. Молоток. Соль. Даром — утопленникам, они сами берут.

Просить перестали. Минут пять висела тишина, потом пошли предложения: пуговицы, батарейки.

Серёжки золотые, проба 585.

Пока ряд думал, я перелез через ограду и спустился к воде ополоснуть руки от чешуи — и наступил на что-то увесистое. Пошарил подошвой, сунул руку по локоть. Из камней выломал свинцовую шину — плитка с ладонь, а тянет килограмма на три, вся в наросте, ракушка хрустела под ногтями. Выдирал её с потягой, до хруста в плечах: сидела в расщелине намертво, обросла, будто её там с позапрошлого года прижимало.

Отдышался, взвесил в руке. Тяжёлая, честная тяжесть.

Поднял шину над оградой, скинул на траву и перевалился следом. Положил её возле выдернутого колышка. Обмотать верёвкой — получился бы груз для сети, только край острый, перетрёт. Прижал ногой, попробовал загнуть выступ: поддался. Мягкий металл, можно обстучать, сделать зацеп. На барахолке такой кирпич — полторы рыбы, не меньше. Три килограмма с гаком, с моим потом на них.

Стоял и колебался. Свинец — вещь нужная, вещь настоящая. Но рука сама тянулась к камню, и я себя знал: не откручусь.

Положил шину на плиту. Камень показал: «Лот: свинцовая шина, целиком. Оценка: 1 попытка. Принять?»

— Согласен. — Прижал ладонь рядом со свинцом.

Шина канула в камень вся. Пусто. Разжал пальцы: ладонь ещё ныла от тяжести.

— Ну, — выдохнул я и крутанул.

Стрелка пошла. Круг, второй — я прикрикивал: «Давай, давай!» — зелёный проскочил, золотой мигнул… встала на белом секторе.

Камень выдал зубную щётку в целой упаковке, с синей ручкой.

«Зубная щётка. Ранг E».

«1 шт. Механическая чистка щетиной. Без пасты».

Я рассматривал её со всех сторон, серьёзно, как товар.

— Щётка, — заключил я. — Пасты нет. Врачей нет. Зубы, между прочим, тоже целые, молодое тело. Резерв на старость?

Пощупал упаковку, понюхал — пахла фабрикой, другой жизнью, где люди чистят зубы по утрам и опаздывают на электричку. Что-то даже кольнуло.

— Ладно, красавица, не судьба.

Подержал ещё секунду — и бросил за ограду в воду. Щётка поплыла, качаясь на волнах, синяя точка к горизонту. Море приняло и её.

Вернулся к плите и снова коснулся торгового лика.

— Золото, — сказал я серёжкам сквозь зубы. — Проба пятьсот восемьдесят пять. Съешь его, сыпь на хлеб, что с ним делать?

Смахнул предложение с серёжками. Под ним открылась новая строка Шкета, и палец остановился.

Тут Шкет предложил:

Молоток, советский ещё. За четыре рыбы.

Ухмыльнулся: «Вот, стало быть, и ломаться пошёл, на молоток покупателей тоже немного».

Две. И гвоздей десяток сверху.

Ты с прибором??? Это стальной молоток, у него рожа полированная!!! Три рыбы — молоток. Гвозди отдельно.

Тогда на кой ляд мне твой молоток? Чем я гвозди забивать буду, зубами? Гвозди по рыбе за штуку — ты мне, я тебе, и сидим голодные.

Гвоздей у меня самого с десяток остался!!! Рабочий вопрос!!!

Вот и отдашь все десять. С молотком. За три рыбы. Пакетом.

Шкет тянул с ответом. Потом:

Десять гвоздей и молоток за три рыбы. Клади первым, я честный.

— Честный, слышали, — хмыкнул я камню и убрал рыбу с плиты. — Слишком уж вы все честные, вот что.

Вывел на камне:

Одновременно.

Шкет прислал сразу три строки:

Без предоплаты не работаю!!! Меня уже кидали!!! Товар отдашь, потом обещаний наслушаешься!!!

Принцип у меня.

Ты первый, потом я.

Ткнул в его лот, и плита показала две рамки рядом. Одна подписана «Ваше», другая — «Шкет». Под ними мигала строка: «Ожидание второй ладони».

Рамки остались, когда убрал ладонь. Снова коснулся края, чтобы дописать Шкету:

Одновременно. Ладонь на камень — и поехали. Или жри свои гвозди.

Шкет торговался до последнего:

А если камень зажуёт??? Кто отвечает??? Мне за молоток три рыбы положено, а не объяснения!!!

Вот три и получишь. Все разом, как молоток отдашь. Камень держит обе стороны.

Выбрал трёх лещей из кучи — живых, упругих, таких, что хвостом по щеке хлестнёт, — выложил их на плиту. Они забили хвостами по камню. Задержал ладонь над своей рамкой и замер в ожидании.

Рамка «Шкет» загорелась.

Годами стоял у весов: подмена тары, гиря на лапе, рукав внутрь. Подержал ладонь над камнем. Рамки ждали. Прижал — обе вспыхнули.

Глава 13

Рыбы ушли в камень, как в воду. Прямо на моих глазах: плита стала мягкой, тёмной, и три хвоста скрылись в ней, будто нырнули.

И тут же из камня поднялись десять длинных строительных гвоздей и молоток с отполированной до блеска деревянной рукоятью. Обхватил её — тёплая, будто лежала на солнце.

— Тёплый, — сказал я молотку, вертя его в руках. — С рук живого человека, что ли... Здравствуй, напарник. Гвоздей у нас, между прочим, десяток. Работа найдётся.

Пересчитал гвозди, выбрал один, провёл по острию подушечкой большого пальца. Острый. Боёк без сколов; попробовал раскачать головку на рукояти — сидит крепко. Под клином дерево потемнело от чужих рук. Такую вещь и отдавать-то жалко.

Стукнул молотком по колышку ограды — звонко, по-складски.

— Вот! — сказал я этому звону. — Вот это звук. Топор — хорошо, а молоток — это уже цивилизация.

Колышек ушёл глубже. Повернул боёк, ударил ещё раз: попал туда же, хотя мокрая повязка съехала к пальцам.

Молоток сунул за пояс, гвозди убрал в карман. Через полчаса вернулся к Скрижали, коснулся торговой грани — Шкет выставил новый лот.

Чат зоны

Шкет: Соль, ящик, 5 кг. За шесть свежих рыб.

«Пять кило соли! На всю мою рыбу хватит с лихвой». У меня перехватило дыхание — и я вовремя сплюнул.

Леща уже взял, но положил обратно. На снимке ящик закрыт, только надпись про соль. Поднёс лицо к камню, прикрывая блики ладонью: доски, проволока по углам. Так я на складе и кирпич купил бы вместо масла. Шкету пришлось бы потрудиться со снимками.

Снимок с открытой крышкой давай.

Шкет прислал. Корка крупной серой соли ровная, под самый верх ящика, ложка лежит поперёк. Красиво.

Дальше разрывать не стану. Соль влажная, осыплется. Ящик восковой, гнилой не брал. Бери, пока я добрый.

Сними нижний слой. Не верхушку.

Ты что, гаишник???

Четыре рыбы.

Шесть. Её из погреба вытащили, в море не мочили, понимаешь???

Пять.

Шесть, и считай, что я тебе остаюсь должен. У меня принцип: хорошему человеку — хороший товар. Ты ж со мной честно — я с тобой честно. Молоток получил? Гвозди все десять? А теперь за соль каждую крупинку пересчитать хочешь!!!

Набрал ещё раз: «Нижний слой». От кучи донёсся вялый хлопок. Лещ ещё бил хвостом, но уже не подпрыгивал. Шкет сидел со своей солью, а мой товар портился с каждой минутой. Стер требование, отобрал шесть самых крупных лещей, разложил на плите и прижал ладонь рядом.

Из камня выехал деревянный ящик, серый, с проволочными углами. Сверху — ровная корка крупной серой соли, как снег на крыше гаража.

— Ну, смотрю, Шкет. Соль как соль... — Подцепил соляную корку зубцом крюка и отломил кусок.

Под солью лежала плотва. Тухлая, мягкая, с белыми глазами. По ней ползали черви, толстые, медленные, белые. Под коркой соль пропиталась слизью и стала бурой кашей.

Вонь ударила меня в лицо, как лопатой.

— А-а, гад!.. Фу-у! — Рухнул на колени у самой воды, и меня вывернуло в море недавно съеденной рыбой.

Вцепился пальцами в прибрежный укроп, чтобы снова не ткнуться лицом в воду. Солёная слюна стекала с губ; сплюнул, но во рту оставалось кисло.

Минуту стоял на четвереньках и дышал ртом. До зуда в руках хотелось схватить ящик и зашвырнуть подальше, чтобы Шкету на том берегу было видно, как он плюхнется.

Уставился на серую плиту.

— Тебе-то что, серый. Обмен состоялся, оба подтвердили, рыба настоящая, ящик как ящик. Сделка закрыта, ничего обратно не вернёшь. — Сплюнул горечью. — Значит, счёт пойдёт по-другому.

Потянулся умыться и увидел на повязке червя. Сдёрнул ткань, прополоскал в море, выжал. Обожжённая ладонь саднила; заматывал её зубами, с такой злостью, что чуть не порвал тряпку.

Оттащил ящик подальше от плиты, поставил у воды и прихлопнул крышкой, придавив её сверху.

На крышке чёрным маркером, крупно, с завитушкой на «Ш», было написано: «Шкет».

— О! Подписал. Для порядка, чтоб отличать от других. — Потёр руки. — Спасибо, родной. Подпись нам как раз и нужна была.

Поставил ящик так, чтобы крышка с надписью не намокла, вернулся к плите, положил на неё ладонь и полез в переписку: снимок корки ещё висел на камне, а под ним — обещание хорошего товара.

Верни шесть рыб, жулик.

Рыба свежая была!!! Камень бы не взял гниль!!! Это ты у себя гниль держишь, вся зона видела твою кучу!!!

Открыл ответ, закрыл. Что ему писать — ещё раз назвать жуликом? Уже назвал, рыба от этого не вернулась. Оставил его ругань без ответа и поискал на торговой грани, как приложить второй снимок к лоту.

Отдышавшись, притащил ящик обратно и поставил его прямо перед плитой, так, чтобы он влез в кадр целиком. Открыл крышку. Черви на свету зашевелились, заблестели.

— Работайте, красавцы. Сейчас вас вся зона увидит, — коснулся камня, чтобы снять их поближе.

— Света добавь, света... — Повернул ящик боком, чтобы блестело жирнее. — Вот так. Товарный вид, полный фарш.

Черви на снимке вышли куда лучше окуня.

— Реклама удалась.

Лот писал нарочито медленно, с особенным удовольствием, как письмо тёще. Уж как хотелось, чтоб прочли все до единого.

Элитная тухлятина от Шкета. Для тех, кто соскучился по ботулизму. Даром — тому, кто плюнет Шкету в лицо.

Шкет завопил через минуту.

Чат зоны

Шкет: Рыба свежая была!!! Дачник подменил!!! Он сам гниль держит, вся зона видела у него кучу!!!

Перевернул крышку надписью вверх. Один червь как раз полз по букве «Ш». Второй снимок.

Ха. Подпись узнаёшь?

Чат лёг.

Под снимком полезли ответы.

Ахахаха.

Шкет ты чё.

Я у него вчера батарейки брал, севшие были.

Открыл его соседний лот — ругань добралась и туда.

Сам жри.

Ботулизм от Шкета.

Червяков почём.

Покупатели уходили всё быстрее, как вода из дырявой бочки.

— То-то. Пусть знает, как честных людей тухлятиной кормить, — сказал я чату, довольный, как слон. — Шесть рыб у меня утащил — расплачивается репутацией. Дорогая у тебя сделка вышла, Шкет. Кусачая.

Шкет замолчал на десять минут. Потом написал всем:

Я тебе, барыга, устрою. Гриша, ты где? Твой должник жирует.

Глянул на восток, к соседу. В шестидесяти метрах темнел Гришин шалаш из дверей, а хозяин держался внутри.

Гриша ответил одним словом:

Гриша: Помню.

Чат затих, и я перестал стучать по камню.

Я сел на корточки у плиты и просто слушал воду. Восток молчал, и это молчание нравилось мне меньше любого крика.

— Ну вот, Степан, — сказал я вслух. — Обидел жулика. Теперь их двое: один жулик, второй вчера из-за меня в тельняшке купался. Оба знают, где я живу.

Ночь впереди. Уже прикидывал, где у меня крюки и сколько угля на них хватит.

— Ладно. В угли ко мне уже лазили. Кому мало — приходите, добавлю.

Снова положил ладонь на плиту — и тут написала Зина.

Огурцы солёные на рыбу. А кто у Шкета гвоздь купит — моим огурчиком не захрустит.

Три строки ниже появились ещё трое.

Со Шкетом всё.

Я пас.

Зина сказала — значит, всё.

Лоты Шкета погасли один за другим: под ними больше никто не торговался.

— Во даёт баба!

В Зинином лоте висела банка огурцов. Открыл, приглядел крупного леща у края кучи и отложил отдельно, в тень. Написал ей, пока опять не заспорили:

Зина, спасибо. У тебя теперь постоянный покупатель.

А потом опять захотелось крутануть колесо. Ещё со вчерашнего хотелось, а теперь свербело совсем нестерпимо.

— Отвернись. Отвернись, я тебя прошу.

«Шесть рыб съедены червями, и хочется отыграться. Вот и вся математика. Ты её в собственных руках держишь, Степан».

— Одна попытка. Одна — и всё. Выпадет соль, сам обрадуюсь. Выпадет ерунда — сам виноват, никто не звал.

Пересчитал убыль по загнутым пальцам: два окуня съел, три отдал за молоток, шесть — за червей. Лещ для Зины лежал в стороне; его накрыл мокрым укропом. К этому и притрагиваться не стану. В общей куче рыба затихала, зато у сети поплавки ходили ходуном.

Взял вёдра, пошёл к сети и выбрал свежака: две плотвы да окунька, только что из воды, бьющихся.

— Помните уговор? Одна, — сказал я рыбам. — Вы не виноватые, я знаю.

У плиты камень показал лот: три рыбы, мелочь съедобная. Попытка — одна.

— Три штуки — одна попытка. Дорогая у тебя музыка, серый. Ладно, крутим.

Прижал ладонь к согласию. Рыбы нырнули в плиту, как в прорубь. Колесо завертелось, сектора мазались в полосатую кашу, стрелка побежала, тормознула.

— Ну? Ну-ну. Что там у тебя...

Стрелка замерла на белом секторе, и из плиты поднялся пакетик.

«Приправа универсальная. Ранг F».

«30 г. Паприка, луковая соль. Пищевая смесь, без усилений».

С крайней осторожностью разорвал фольгу и понюхал — и скулы свело: что-то столовское, настоящее.

— Ох ты ж... — Вертел пакетик, нюхал надорванную фольгу и ухмылялся, как дурак. — Пять кило соли просил, золота ждал — щепотку дали.

Прикрыл надрез пальцем, а то высыплется, пока радуюсь. Занёс под крышу, поставил пакетик в пустую банку из-под тушёнки. Вечером попробуем.

Выбрал у сети двух новых плотв. Камень оценил весь лот в одну попытку.

Снял обеих с плиты, переложил в ведро. У берега поплавки дёрнулись, мелькнули новые бока. Запас ещё шёл ко мне сам. Вытащил плотв обратно на камень.

— А может, сейчас повезёт.

Коснулся согласия. Плотвы исчезли, колесо завертелось.

Стрелка встала на белое. Подставил пригоршню — в неё посыпались пуговицы.

«Пуговицы. Ранг F».

«10 шт., по 4 отверстия. Обычные застёжки. Нужны игла и нитка».

Пересыпал из пригоршни в пригоршню — пластик постукивал о перламутр.

— Пуговицы. Две рыбы — в пуговицы. В море, где у всех штаны на верёвках держатся!

Поймал одну между пальцами. Гладкая, целая, за такое дома и нагибаться бы не стал. Здесь она обошлась мне в две плотвы.

— Обратно возьмёшь? — Поднёс пригоршню к плите. Камень остался тёмным: системная мелочь, сдаче тут не рады. — Понял тебя. Не принимаете.

— Так, Степан, что с этим делать? Ниток нет, покупатели просят еду. — Отнёс пуговицы в сарай и высыпал в банку к пакетику приправы; на дне застучал пластик. — Полежите. Может, кому пальто застегнуть надо.

Уже от порога оглянулся на банку. Из неё торчал надорванный пакетик. Для сорока рыб — на один запах. Развернулся обратно к воде.

Третью плотву вытащил из сети и положил на камень. За неё давали одну попытку. Подтвердил обмен, и рыба пропала. Стрелка побежала, задела зелёное, вернулась на белое. Выпал резиновый сапог с мокрым голенищем.

«Левый сапог. Ранг F».

«1 шт. Без пары и подгонки по владельцу».

— Сапог. Один. Левый. — Подержал его за голенище и усмехнулся в бороду. — Пуговицы, выходит, была разминка. Теперь гардероб по одному предмету.

Разулся, сунул ногу — пальцы упёрлись, пятка не влезла. Дёрнул обратно, чуть не упал. Обулся в свой. Даже молодому мал. Пары жди до второго Раскола.

— Стоишь и сохнешь. — Поставил сапог в угол под крышу, у двери сарая.

Потянулся опять к сети, выбрал двух рыб для четвёртой попытки — и остановился. Камень уже показывал: лот, попытка одна.

Плотвы бились на плите, оставляя мокрые дуги. Сдвинул их к краю, в свободное место. Строка согласия всё равно светилась: подтверди, заберу.

— Всё. Стоп. — Вернул рыб в общую кучу и отступил от плиты. Чешуя налипла на рубаху; пока стряхивал, отвернулся от стрелки. Хватит с неё шести рыб.

Банка из-под тушёнки стояла в сарае. В ней шуршал пакетик приправы, на дне постукивали мои две потерянные рыбы, превратившиеся в пуговицы. Принёс её к плите, высыпал пластмассовое богатство и разложил в два ряда, по пять.

Снял крупно, чтобы видно было дырочки и размер. На прежних снимках одна рыба да Шкетовы черви; покупатель оттуда моих пуговиц не разглядит.

Пуговицы, десять. Меняю на еду. Можно поштучно.

Пока писал, одна укатилась в выемку у края плиты. Подцепил ногтем и вернул в ряд. Белая, с четырьмя дырочками, серая полоска на боку. Если и эта сбежит в море, буду держать за оградой всё, что круглое.

Ответ пришёл от Тамары.

Три возьму. Пальто целое досталось, а застегнуть нечем. Две крупные светлые и тёмную рядом с ними. Они одинаковые?

Прислала снимок пальто: коричневое, с широким воротником. На передней поле торчали нитяные хвостики, а одна уцелевшая пуговица сидела боком.

Поправил свои три, приложил к ним мизинец, сделал новый снимок. Тёмная на самую малость больше.

Две одинаковые. Третья такая пройдёт, если петля не узкая. За три — луковицу.

Написал и сам облизнулся. Настоящего лука бы к рыбе. Хоть сырого, чтоб куснёшь — и весь нос продрало.

Тамара показала луковицу. Небольшая, золотая, с сухой шейкой, на срезанном донце ни зелени, ни гнили. Держала у самого камня.

Из кухонного запаса последняя целая. Четверть дам.

Пригляделся к снимку, проверяя сухую шейку. Гнили не видно, а последняя луковица тем дороже, чем ближе вечер. Подвинул к свету три выбранные пуговицы: на тёмной блеснула перламутровая полоска. Хорошие застёжки. Зря она четвертью отделаться думает.

За три целую. Ты пальто застегнёшь, не будешь мёрзнуть.

А ты целую съешь, и я тебе ещё спасибо должна? Нет. Четверть. Из этих двух одну наверх, другую в середину, тёмную вниз поставлю. Мне на гулянье не ходить.

Я за них две рыбы отдал.

Колесо твою рыбу съело. Я-то при чём?

Стер начатое «да я за них». Она и с первого раза прочитала. На снимке торчали нитки от сорванных застёжек, зато воротник пальто был целый, толстый. Такую вещь Тамара на колесо не понесла.

Отмерил пальцем четверть луковицы на её снимке. Хватит к вечернему окуню, если сейчас не съесть. Только бы вместо сочной середины не отрезала мне сухой бок.

Отложил три в сторону. Осталось семь, и все такие же несъедобные.

Четверть большую. С сухим срезом. Не обрезки.

От этой луковицы четверть. Все четыре одинаковые. Больше не вырастет, пока мы пишем.

Покажи, как разрежешь.

И ты все три отдельно. Не эти мелкие снизу. Я выбрала крупные.

Передвинул мелкие к банке, а выбранные снял так, чтобы ни одна другую не заслоняла. Светлая, светлая, тёмная.

«Три пуговицы — три снимка. Я уже не рыбу меняю, я фотостудию открыл».

Тамара ответила снимком четырёх долек рядом с ножом, затем одну повернула срезом к камню. Белая внутри, сочная; жёлтые чешуи снаружи сухие. Никакого коричневого мокрого пятна.

— Чистый срез, сухой край, доля ровная, — сказал я, разглядывая. — Учись, Шкет, вот так товар показывают.

Вот эту.

Шелуху сними.

Снимешь сам, она всю дорогу мякоть прикрывает. Ещё чего захочешь за три пуговицы?

Усмехнулся.

— Всё, Тамара, всё. Дозналась до последней пуговицы, — сказал я плите. — Захотел бы я полпогреба, только ты ведь не отдашь.

Положил три пуговицы в свою рамку. Тамарина загорелась напротив, показала четверть луковицы. Приложил ладонь. Пуговицы ушли, а на их месте появился пахучий белый клин в золотой шелухе.

Прямо к носу поднёс. До того хорошо пахло, что на секунду зажмурился: кухня, доска, лук под ножом, сейчас зашкворчит на сковородке. Сковородки, само собой, нет. Зато лук уже у меня, настоящий.

Снял сухую чешую, отщипнул ногтем тонкую полоску и сунул в рот.

Ух! Защипало язык, потом нёбо; в носу стало остро, до слёз.

— Хорош! Аж слеза пошла, — жевал и улыбался, пока из глаза не покатилась первая слезинка. — Две рыбы за слезу. Дорого взяла — а всё равно мало.

Тамара: Хороший?

Пальто застегнётся — пиши. Не застегнётся — лук обратно не приму.

Приму к сведению. А то я тебе сейчас ещё половину пальто к ужину пришлю.

Кусочек проглотил, остальную четвертинку отнёс в сарай. Семь пуговиц вернул на дно банки; пакетик приправы туго подвернул и уложил поверх. Лук пристроил под отогнутой крышкой, срезом кверху, отдельно от пластика и фольги. До вечерней рыбы потерплю, а то сейчас сожру всё без всякого ужина.

Вернувшись к плите, коснулся её. Добавилась Зинина строка:

Пуговицы пристроил, Стёпочка? Мои огурцы за луковый запах не отдаю. Леща жду.

Мой лещ лежал отдельно.

На минуту вернулся в сарай, убрал банку подальше от порога, чтобы не задеть ногой. Из-под крышки тянуло луком; хотелось вернуться и отщипнуть ещё. Пришлось закрыть дверь. Почти ресторан, только до ужина не пускают.

«Хлеба бы. Но колесо сегодня сытое — и с меня хватит».

Вернулся к плите, коснулся камня и открыл Зинину строку:

Беру огурцы. Лещ за банку?

Лещ за трёхлитровую. Крупного клади. Огурцы плотно набиты, рассол за целую банку не выдаю.

Положил леща на плиту, подтвердил сделку прикосновением, и банка вышла из камня мутная, запотевшая. Огурцы стояли в ней на редкость плотно, как солдаты, между ними — укроп зонтиками, чеснок зубчиками, смородиновый лист. Открутил крышку, и оттуда пахнуло погребом, бабкой, августом. Хоть носом в банку лезь, до чего хорошо пахнет.

Достал огурец и откусил.

Хруст пошёл на всю Дачу. Солёный сок потёк по подбородку.

— Ах, хорошо пошёл! — За два дня успел отчаянно соскучиться по кислому, и у меня свело скулы так, что пришлось зажмуриться. — Кислое! Настоящее! Зина, ты меня разорила и спасла одним заходом.

Обтёр подбородок рукавом и написал, пока ещё хрустело на зубах:

Зина, я тебя люблю, вот честное слово. За такой огурец до гроба любить можно.

Все любят. Лещ хороший, Стёпочка, за такого люби на здоровье. Только следующую банку за признание не отдам.

Рассола в банке осталось с литр: остальное место занимали огурцы. Пока я торговался, в сети снова набилось; добрал свежих, взамен проданных и съеденных. Рыбы набралось опять сорок штук. Десяток самых мелких отложил к мангалу — этих в дым, остальных в рассол. Попробовал рассол — до того ядрёный, аж глаза заслезились, — и прикинул: на пять рыб хватит, на сорок — смех.

Рассол чистый есть?

Бочками. Выливаю.

— Выливает! Рассол — в море! — Потёр ладони. — Ну, Зина. Ну, золотая моя. Сейчас я тебя обсчитаю по-своему.

Меняю на плавник.

Принёс с лавки Лидин плавник и выложил на плиту — огромный, серый, с корнем, как парус от игрушечной яхты.

— Вот, Зина. У Лиды выторговал, сам сберёг, тебе на суп, — сказал я плавнику и стал ждать.

Потом Зина визгнула в общий чат так, что я услышал этот визг глазами:

Люди!!! У Дачника акулий плавник!!! Это ж суп на полгода!!!

И под лотом, отдельно:

Три банки чистого рассола за плавник.

Поднял плавник за корень. Суп из него я себе так и не сварил. Крупный лещ в куче разинул рот, закрыл; вокруг глаза уже ползла муха. Уложил плавник обратно на камень.

— Ладно, Зина, — сказал я вслух. Ещё огурцов бы, чтоб хрустеть весь вечер. Дописал под её строкой:

А огурцов сверху? Рассол-то выливаешь, сама сказала.

Рассол выливаю, а огурцы берегу. За плавник три банки наполню, доверху. Огурцов сверху не дам — жирно будет.

Примерил Зинину банку к бочке: три таких — девять литров, да свой литр. Подвинул бочку ближе, освобождая место у плиты. Медлить с обменом больше не хотелось.

Идёт.

Рамки загорелись. Плавник ушёл в камень, из камня поднялись три трёхлитровые банки, жёлтые от рассола, с плавающими смородиновыми листьями.

Потрошил я у мангала, с восточной стороны. За нож опять послужил топор: взял его у самого обуха, пальцами за плоские щёки полотна, и вёл вдоль брюха.

— Акуле — потроха, акуле. Ешь подальше от моих ног, — кидал их в воду с размаху.

Синюю бочку перевернул, выбил из неё засохшую тину, выскреб стенки и прополоскал. Поставил у юго-западного угла. Огурцы переложил в миску, из огуречной банки слил рассол к остальным.

— Так. Слой рыбы, брюхом кверху. Рассол сверху. Ещё слой — ещё рассол, — командовал я сам себе, работая. — Десять литров — и все до капли в дело.

Десять литров ушли все. Сверху — доска, на доску — кирпич, выковырянный из земли у ограды.

— Готово. На неделю бы хватило, лишь бы просолились, под крышкой и кирпичом. — Постучал костяшками по доске.

Нажал на доску посильнее. Рассол выступил по краям, рыба осталась под ним; кирпич не съезжал. Приподнял край на пробу и снова опустил: ни один бок наружу не торчит. Мухе теперь придётся зубы отрастить, чтобы до моего леща добраться.

На Скрижали вспыхнули строки. Обтёр пальцы о траву и подошёл прочесть.

«Q-009 „Улов не должен пропасть“ — выполнено.

Рыба подготовлена, помещена в тару с рассолом, накрыта и прижата.

Награда выдана: +20 XP.

Всего опыта: 470 XP.

Уровень: 2.

Опыт: [█████████░] 370/400.

До уровня 3: 30 XP.

Получена бонусная попытка: +1.

Бонусных попыток в запасе: 1».

— Тридцать осталось! — Коснулся плиты и провёл ногтем под почти полной полоской. После первого улова там было триста пятьдесят из четырёхсот, а теперь девять клеток горят. — И рыба цела, и серый доволен. Вот так со мной и надо, по-хорошему.

Колесо предлагало забрать награду сейчас. Оглянулся на мангал: мелочь ещё лежала рядом, дым уходил впустую. Отнял руку от камня.

— Погоди. Этих повешу — тогда покрутим.

Отложенный десяток мелких нанизал на верёвку крюка через жабры и повесил над мангалом, высоко, чтобы вялились в дыму. Дым пошёл вверх белым столбом, запахло копчёным. М-м, хоть сейчас откусывай.

Поправил крайнюю рыбёшку, чтобы не касалась соседней, и вернулся к Скрижали. Возле колеса по-прежнему стояла единица с пометкой «Q-009».

— Вот эту и давай. Рыб не трогаем, они уже на службе.

Коснулся запуска.

«Использована бонусная попытка Q-009: −1.

Бонусных попыток в запасе: 0».

Круг разогнался. Белое мелькало вперемежку с цветными полосами; я придерживал свисающую повязку, чтобы не елозила по камню, и провожал стрелку носом.

Глава 14

Та щёлкнула ещё два раза и замерла на зелёном.

На плиту легла конфета в шуршащей обёртке. Одна.

«Мятная конфета „Свежий рот“.

Ранг C. 1 шт.

Однократно убирает послевкусие съеденной пищи; эффект заканчивается со следующей едой или питьём.

Не утоляет голод и жажду, не лечит».

— За сорок рыб конфетка. Не подавись щедростью, — сказал я, но уже разворачивал.

Белая кругляшка хрустнула на зубах. Сначала сладко, плотно, а потом мята дёрнула холодом по языку и до самого носа. Вдохнул — и закашлялся от неожиданности: в тёплом воздухе получился целый сугроб. Огуречный чеснок, лук, горечь после Шкетова подарка — всё смыло. Только сладкий ледок по нёбу, хоть языком проверяй, на месте ли зубы.

— Ого. Рот, значит, освежить. А голову обратно кто прикрутит?

Дожевал крошки, проглотил и ещё раз с удовольствием втянул воздух сквозь зубы. Конфет больше нет, зато впервые за день от себя не хотелось отворачиваться. На обожжённой ладони по-прежнему саднило; рыбного ужина мята мне тоже не заменила. Смял обёртку и сунул в жар мангала. Она скорчилась, вспыхнула и исчезла.

Пока проверял подвешенную над мангалом рыбу, в сети снова задёргались поплавки. Глянул на место у плиты, где лежал Шкетов ящик.

— Соли-то так и нет, — сказал я дыму. — И одна попытка — не считается. Не считается же?

«Обещал. Себе обещал, Степан. Честным голосом».

— Ну так пусть голос и молчит. Последнюю катаю.

Пошёл к сети, взял трёх новых рыб.

Камень показал лот, попытка одна. Согласен.

Рыбы исчезли; колесо завертелось — зелёный сектор, чуть лучше белого, и...

Из камня вышла пластиковая канистра на пять литров. Такая же, как та, в которой вчера выпала вода, только пустая.

Канистра пластиковая

Ранг D

Объём: 5 л. Пустая.

Отвинтил крышку, перевернул: ни капли. Налил на донышко морской воды, потряс над досками. Сухо, резьба держит. Сравнил со своей: хоть меняй местами. Наполнять пока нечем.

— Ну ты, серый, щедрец каких свет не видывал. За три рыбы — порожняк. Ладно, будем отбивать убытки.

Вылил пробную воду и выставил в ряд.

Чат зоны

Канистра 5 л, из-под колеса, новая. Дёшево.

Дёшево — это сколько?

Окунёк. Один.

Подтвердили обмен: канистра ушла в плиту, окунёк поднялся из камня — мокрый, с оттопыренным плавником. В рамке светилось одно лишь имя покупателя.

Окунёк выскальзывал; прижал его к камню, подхватил за жабры. Поднял, будто на весах: три отдал, одного вернул.

— Эх, канистра, золотая ты у меня вышла. Ладно, не грусти, будешь ужином.

Отнёс покупку к мангалу, отдельно от запаса, чтобы снова не пустить в ставку.

Выбрал ещё двух свежих плотв из сети. На плите загорелось: весь лот — одна попытка. Подтвердил плату. Рыбы исчезли, колесо разогналось и остановилось на белом.

На камень легла тёмная от воды деревяшка.

Расчёска деревянная

Ранг E

Целая, редкие зубья. Обычное расчёсывание.

Провёл расчёской по бороде, выдирая соляные колтуны.

— Ох. Ох ты ж... — Честно, полегчало куда сильнее, чем рассчитывал. — Два дня ногтями, как дикарь, а тут — раз, и свободно от щёк до подбородка!

За ухом ещё тянуло. Завёл зубья с другой стороны, разобрал последний комок, вытряхнул соль на землю. Борода наконец отлипла от шеи.

Пристроил расчёску зубьями на один из Шкетовых гвоздей: вбил его у двери, рядом с тельняшкой-трофеем. Остальные девять оставил в сарае.

— Сегодня хватит с меня, уж будь здоров. — Отвернулся от плиты.

Окунька, выменянного за канистру, зажарил на решётке. Достал пакетик приправы, посыпал на горячую рыбу — и запахло до того аппетитно, что на минуту прикрыл глаза.

От запаха луковой соли живот свело. Подцепил кожу у плавника: треснула, открыв белое мясо. Ещё минутку.

Вынул из жестянки Тамарину четвертинку лука, снял последнюю сухую плёнку, наломал сочные слои на рыбу. Первый кусочек хрустнул на горячем мясе, обжёг язык остротой.

— Ух, хорошо идёт! — Следующий ел уже помедленнее, чередуя белое мясо у хребта с луком. — Тамара, пальто застёгивай и носи. Лук у тебя честный.

Доел окуня до хвоста, подобрал с решётки последний луковый лепесток и разжевал отдельно. От четвертинки осталась одна шелуха, от рыбы — кости.

Дунул в остывшую ладонь: прилипшая чешуйка улетела, запах остался. Хотелось ещё такого же окуня.

Пакетик с остатком приправы прижал крышкой в жестянке; пересчитал семь пуговиц на дне.

Сел рядом, достал из миски огурец, потом ещё один. За едой незаметно добрался до последнего и сидел, жуя, смотрел, как дым стоит над Дачей прямым столбом до самого неба.

«День начался тухлятиной — а кончился погребом».

— Шкет, запомни: со мной тухлятиной не торгуют, — сказал я дыму. — Зина, Тамара — с вами дело иметь можно. Остальным — товар срезом к камере.

Теперь у меня в бочке запас еды — своей, под рассолом, крышкой и кирпичом. Пускай просаливается; за один вечер солёной рыба не станет.

Так, не доев огурца, я и задремал. Проснулся среди ночи у мангала от скрипа.

Луна уже вылезла из воды, жёлтая, в дымке, и по воде шла от неё дорожка. В лунном свете на ограде проступила серая кисть — у юго-западного угла, где синяя бочка. Рядом вцепилась в доски вторая. Над досками поднялась голова и повела носом, как собака.

Солёная рыба. Они пришли на запах.

— Идите-идите. Гостям у меня всегда жарко, — сказал я, насаживая уголь на крюк.

Первый кое-как перевалился через колья и повис на остриях, но дотягивался уже до крышки бочки, пальцы скребли по пластику. Второй лез рядом, через доски. Третья голова показалась над водой.

«Шестьдесят кило в полной бочке. Не поднять. Тащить — и то держись. Свету от горящего хватит на секунды».

Бросил. Первый вспыхнул прямо на кольях, осветил угол.

— Всё, Степан, толкай! — Пока он горел и дёргался, я обхватил бочку, наклонил и поволок. Бочка гремела рассолом, тяжёлая, как мешок с цементом. — Четыре шага. Три. Два...

Бочка вошла в проём до половины и встала.

— Ах ты ж! — Зажало её боками между косяками. Толкнул плечом — застряла намертво, зараза. — Не сейчас! Только не сейчас!

За спиной что-то тяжело шмякнулось на землю. Второй мертвец перевалился через ограду.

Бочка заслонила вход. Обойти её, закрыться — никак. Схватил топор и рубанул по косяку.

От первого удара щепа брызнула в лицо, от второго косяк треснул вдоль. Третий выбил кусок дерева, и бочка провалилась внутрь сарая, стукнулась о лавку.

— Стоишь! Цела! — Развернулся к мертвецу. Тот стоял в двух шагах, раздутый, мокрый, руки вперёд. — И ты стой. Чего ждёшь, приглашения?

Ударил его обухом в висок, с разворота, как по полену. Хрустнуло, мертвец осел; перекатил его ногой к кромке и спихнул в воду.

Навалился на дверь. Створка скребла бочку, но закрылась; пришлось отодвинуть рассол ещё на ладонь. У разрубленного косяка осталось два пальца щели. Оттуда тянуло сыростью.

Лёг на лавку рядом с бочкой, и тут пошёл дождь.

— Дождь! Дождь, чтоб тебя, пресная вода с неба! — Вскочил с лавки, вслушиваясь в шум снаружи. — Не спать, Чагин. Такого клиента грех проспать.

Перед глазами проступило окно; за строками мокро блеснул порог.

«Q-010 „Поймать дождь“.

Наладьте сбор стока с крыши. Соберите не менее 20 л дождевой воды в чистую тару и уберите под укрытие.

Прогресс: 0/20 л.

Награда: 50 XP.

Принять задание? Да / Нет».

Пятидесяти хватит на следующий уровень — ещё и останется. А дождь ждать моего согласия не собирался: с крыши уже лупило мимо пустых вёдер.

— Да, беру! — Выбрал согласие и подхватил канистру за ручку.

Из канистры слил остаток воды по бутылкам, канистру и два пластиковых ведра прополоскал первыми струями. К дужкам привязал свободные концы двух крюковых верёвок, сами крюки оставил внутри, чтобы не тащить через порог.

Выставил канистру из двери под короткий свес ската. Струя била в ручку, рассыпалась мимо горлышка. Подсунул плоскую доску, довернул — зажурчало внутри. Два ведра поставил по бокам.

Снаружи скреблись.

— Скребитесь, скребитесь. Мокрые небось, — сказал я им и прижал дверь плечом, оставив щель под верёвку: пустое ведро наружу, полное назад, канистра вместо него.

Пока дождь гремел, поймал двадцать пять литров пресной воды.

Пять литров набралось в канистру, ещё по десять — в вёдра. Последнее ведро подтянул с трудом: верёвка врезалась в обожжённое. Прикрыл вёдра снятой доской, канистру завинтил, бутылки спрятал рядом с рыбой.

По пальцам ещё текло, когда окно мигнуло снова.

«Q-010 „Поймать дождь“ — выполнено.

Сбор стока налажен. Собрано и убрано под укрытие: 25/20 л.

Награда выдана: +50 XP.

Всего опыта: 520 XP.

Уровень: 2 → 3.

Опыт: [░░░░░░░░░░] 20/900.

Открыто: карта соседних владений. Обзор: 5 км».

Тройка вспыхнула крупнее остальных строк. У меня вырвался смешок: вода вёдрами, ещё и уровень сверху! Потянулся к новой отметке карты, но за дверью скребнуло. Опустил руку, подтолкнул ведро подальше от порога. Соседей посмотрю, когда эти от моего дома отстанут.

— У тебя, дождь, смена до утра. Работай.

Дождь у меня работал, пока вся зона слушала, как он шумит.

Первый дождь под собственной крышей. Улегшись на лавке в темноте, вслушивался в его грохот над головой. То частый стук, как горох по жести, то шорох на дальнем краю ската: струи то и дело меняли силу. Рядом с бочкой пахло рассолом. Сверху лило, а на лавке было совершенно сухо.

Вытянул ноги, подложил под затылок свёрнутый рукав. Капли добирались лишь до порога; проверил локтем лавку у стены — сухая. Две ночи под открытым небом, и вот тебе хоромы. От стука по крыше млёл.

Снаружи кто-то заскрёб стену.

Медленно, ногтями, по доскам. Потом заскрёб второй, с другой стороны. Скрип-скрип, как мыши под полом, только мыши эти весили центнер.

— Спать мешаете. Утром жалуйтесь, приму.

В щели у разрубленного косяка что-то потемнело. Протиснулись серые раздутые пальцы с чёрными ногтями, за ними ладонь. Мертвец просунул руку в сарай, зашарил по земляному полу и нащупал мой сапог.

— Сапог — мой! — Рубанул топором по пальцам у самой щели; два отлетели на землю. Рука дёрнулась и выскользнула наружу. — И заходите ещё. Стрижка бесплатно.

А щель осталась, в два пальца шириной: чёрная, с дождём за ней.

«Q-011 „Закрыть щель“.

Устраните щель у повреждённого дверного косяка. Проверьте плотность закрытого стыка.

Награда: 10 XP.

Принять задание? Да / Нет».

Снаружи снова зашарили по двери. Придавил её коленом, выбрал «Да».

— Вот это срочное. Принимаю, пока следующий клиент не сунулся.

Перехватил топор обухом вперёд и ударил по доске у щели. Хотел её вбить плотнее, подогнать к соседней. Стучал, как утром стучал по пробным стыкам, — привычка уже была: обух — и слушаю.

Доска под ударом потекла, как воск над свечкой. Дерево размякло, поплыло, вытянулось боком к соседней доске, коснулось её, и они слились. Щель затянулась у меня на глазах. Обух скользнул по дереву, и прежний стык исчез начисто: вместо двух досок лежала одна широкая.

Отступил, ощупал порог. Нащупал щепку, вколотил в прежний стык — с хрустом надломилась. Шва больше не было.

«Q-011 „Закрыть щель“ — выполнено.

Повреждённый стык закрыт, плотность проверена.

Награда выдана: +10 XP.

Всего опыта: 530 XP.

Уровень: 3.

Опыт: [░░░░░░░░░░] 30/900».

Обломок остался у меня между пальцами. Приложил его к тому месту, где только что лезла мёртвая рука. Даже щепку теперь не просунешь. За десять опыта такой фокус я бы у серого сам купил — а он мне ещё и приплатил.

Приложил щепку к стене, стукнул: отскочила. А соседние, поставленные свитком доски от такого же удара поплыли навстречу друг другу.

— Вот тебе и разница. Мои — стучат, свитковые — срастаются. Ну-ка, ещё...

Провёл по сросшемуся дереву: гладко до удивления, тепло, кожа скользит свободно.

— Ах ты ж, до чего хорошо-то, — выдохнул я и ещё раз провёл по гладкому дереву. — Вот ведь как можно. А я корячился.

Встал и пошёл по сараю, простукивая обухом каждый шов.

Под потолком обух не доставал: встал на лавку, прижался макушкой к скату и добил верхний стык. За ним второй, третий. Посмеивался, переступая вдоль стены.

Обошёл все четыре стены, от пола до крыши. Сарай стал цельным: ни одного шва под ногтем.

— Не сарай. Крепость, — сказал я и хлопнул ладонью по стене. — Снаружи скребитесь, родные.

Когда стук обуха стих и снаружи только шаркали по цельному дереву, открыл отложенную карту. Сидел на лавке, держа топор поперёк колен: теперь хоть посмотреть можно, не хватая ведро одной рукой, а дверь другой.

Серое поле раздвинулось до круга с отметкой «5 км». Посередине светилась моя Дача — крохотная, и оттого весь круг казался особенно большим. Рядом с востока обозначился Гришин остров. Чуть дальше нашёл знакомый контур со спортивным залом Лиды. Имена появились там, где я уже знал хозяев; вокруг лежали другие лоскуты суши без подписей.

Провёл по Лидиному спортзалу. Вместо крыши и стен остался всё тот же контур. Ни самой Лиды, ни пола внутри. Сдвинул поле к незнакомому острову: такой же безответный клочок, только форма другая.

— Адреса, значит. Подглядывать не даёшь. Ладно, и за адреса спасибо.

Между островами темнела вода без отметок глубины. Потыкал в неё, надеясь выпросить хоть дорожку, — ничего. По такому листочку под водой не пойдёшь. Зато теперь можно было запомнить, где искать знакомый берег, когда выберусь с Дачи.

Подтянул карту обратно к своему клочку. У Гришиного края задержал палец, послушал скрежет снаружи и закрыл поле. Со стены мне не падала труха. Уже хорошо.

Снаружи всё ещё скребли. Цельная стена держала натиск.

Лёг обратно на лавку, накрылся курткой и слушал дождь. И провалился в сон, как в тёплую воду, по-настоящему, впервые за три ночи.

Меня разбудило блеяние.

— Кто тут орёт в такое время?..

Дождь кончился. В щели двери сочился серый свет, и с воды, совсем близко, кто-то кричал дурным голосом: «Мэ-э-э! Мэ-э-э-э!» Так кричит ребёнок, которого режут, или коза.

Вышел из сарая: солнце только поднялось над водой. Над морем стоял пар, тёплый, как над кастрюлей. И в этом пару, с севера, прямо на мой мангал плыла коза.

Белая с серым, с рогами, загнутыми назад, как у чёрта на картинке. На шее ошейник, от него хвост обрывка верёвки. Голова задрана, глаза бешеные, жёлтые, с поперечным зрачком. Гребла она отчаянно, и шла прямо на единственный огонь в округе — на мой.

— Откуда ты, красавица, — сказал я ей через воду, — мне неведомо. Но живое, которое само плывёт, я уважаю.

Выбрал у ограды просвет: рога между кольями не пройдут.

— Плыви-плыви. Крыша, огонь и паёк прилагаются. Крыжовник, между прочим, включён в стоимость.

— Ох, сюда, родная, сюда! — позвал я, присев у ограды, и сам удивился, до чего ласково вышло. — Плыви-плыви, я добрый!

Коза ткнулась мордой в южную кромку — её, видать, пронесло течением вдоль берега и подало прямо к настилу, где лежали остатки калитки. И полезла. Копыта скользили по мокрым доскам, по глине, она срывалась, бултыхалась и лезла снова.

— Держись, дура, держись... Лезь, лезь, я помогу. — Бросил крюк, зацепил ошейник и потянул козу к себе. — И-и, пошла. Пошла!

Коза развернулась в воде, как торпеда, и боднула меня рогом в колено.

— Ай, зараза! Спасаешь вас, а вы — гвоздями!.. — Выругался так, что над водой разнеслось. В колене дико садануло, будто туда вбили гвоздь.

Прикусил губу, натянул верёвку.

Крюк удержал, а когда она снова полезла наверх, бросил верёвку, схватил её за рога, упёрся и перетащил через ограду, как мешок с картошкой. Коза брыкалась, орала, била копытами по доскам. Там и бросил её в укроп.

— Фу-ух. Силушки-то в тебе, родная. Как в тракторе.

Она встала, отряхнулась, окатив меня водой с головы до ног, и тут же пошла к кусту крыжовника.

И стала его жрать.

— Эй! Эй-эй! Это крыжовник! Мой! — рявкнул я и шагнул к кусту. — Ты вообще в курсе, чей это остров?!

Коза отъела ветку вместе с ягодами, пожевала и потянулась к верёвке сети, которая шла к ограде. Прихватила зубами и зажевала, как макаронину. Сеть на том конце дёрнулась.

— Сеть! Сеть не трожь, она меня кормит! — Отогнал её топорищем по заду.

Она отскочила, выплюнула верёвку, мокрую и лохматую, и сунула морду в ящик Шкета, который со вчерашнего вечера стоял у воды. Нюхнула, чихнула и полезла глубже.

— Не лезь! Там дохлятина! Тьфу, сдохнешь ведь, дура, — выругался я и пнул ящик к воде. Ещё раз — и он плюхнулся в море.

— Тони, лот. Сгинь, фирма «Шкет и черви». — Крышка с надписью перевернулась, закачалась на волне. Лот своё отработал, зона нагляделась.

Лидина скакалка висела на гвозде в сарае. Снял её, накинул козе на ошейник петлёй и привязал к доске ограды у ржавой бочки. Коза тут же села и уставилась на меня жёлтыми глазами, как приёмщица на складе.

Повернулся к обкусанному кусту и присвистнул.

— Ягоды — за мой счёт? — спросил я, подбирая надкушенную ветку. — Ага, щас. Очень удобно устроилась.

И тут с севера заорали.

— Маргари-и-ита-а! Ах ты паскуда! Вертай! Вертай!

Обернулся на крик, различил в двухстах метрах к северу проступивший из пара двор. Будка с крыльцом, поленница, грядки, стол под навесом. Всё на волоске от воды. И на краю этого двора стоял старик. Маленький, в кальсонах и в ватнике на голое тело, с палкой в руке. Борода белая, клочьями.

— Мертвяки ночью на двор полезли — она в воду сиганула, я думал, всё! — старик вытянул палку над водой и затряс ею. — Маргарита! Ты ж моя!

Коза подняла голову и равнодушно сказала: «Мэ».

Старик бросил палку и полез в воду, зашёл по колено, по пояс. Прямо в кальсонах, прямо в ватнике собрался одолеть двести метров открытой воды.

— Эй, дед! Стой! — заорал я и замахал над головой.

Он шёл, раскинув руки, и вода уже была ему по грудь.

— Дед! Погоди! — заорал я. — Коза на берегу, живая, целая! Вылезай!

«Ну, утонет старик — и чья тогда коза? Моя. Только мне такая коза поперёк горла встанет».

Отвязал Маргариту, подхватил её под брюхо, закинул себе на плечи, как пастух на иконе, и поднялся на ограду, на нижнюю перекладину.

— Смотри! Живая! Целая! С рогами! — крикнул я старику. — Ещё и с уплатой! А ты вылезай из воды!

Старик всё ещё стоял в воде. Коза дёрнулась, пришлось крепче перехватить ноги.

— Мне ж её теперь обратно тащить! С крыжовником внутри!

— Э, с какой ещё уплатой?! — старик остановился по грудь в воде и потянул шею.

— С такой! Ягоды страшно дорогие! Импортные! Сорт «Командор»!

Коза на моих плечах наблевала мне за шиворот тёплым крыжовником.

— Крыжовником. Моим же, — процедил я, не шевелясь.

Старик постоял, посмотрел, развернулся и побрёл обратно. Вылез на свой двор, отжал бороду, подобрал палку и стукнул ею по будке так, что с крыши слетела ворона.

— У-у, ирод! — старик выпрямился и погрозил мне с другого берега. — Уплату ему! Совсем обнаглел!

Сняв Маргариту с плеч, снова привязал скакалкой к ограде и вытер шею рукавом. Ох и гадко было за шиворотом. Торг начался.

Под стук дедовой палки добрался до плиты.

— Ну? Чем сегодня балует? — Коснулся камня и открыл утреннюю предметную отметку. Та дала ×2: две круглые буханки ржаного, с поджаристой коркой.

Прижал одну к лицу, вдохнул хлебный дух. Корка царапнула губу; отломил горбушку, и из разрыва пахнуло тёплым кислым мякишем. Прижал буханку к груди.

— День пошёл, Степан.

Полистал ночной чат.

Чат зоны

На клочке мертвецы!

Тону!

Мама.

Последнее сообщение повторялось раз двадцать. Провёл дальше — тот, кто писал, замолчал. С хлебом во рту вернулся к его строкам; ответа там так и не было.

Зина написала мне, когда солнце ещё висело над самой водой.

Сплетня есть свежая. Два леща.

Отломил хлеба и жевал, глядя на сеть.

«Два леща — еда на два дня. За слова. Рыбину за разговор отдавать — рука не поднимается».

— А с другой стороны, четвёртый день на этом море. В лицо знаю Гришу, Лиду да этого козьего деда, — сказал я хлебу. — Шкет через плиту уже надул, даже плыть не пришлось. Кто там следующий — знать надо раньше, чем приплывёт. Плачу.

Выбрал из сети одного леща, крупного, положил на плиту. Второго разрубил топором поперёк пополам и положил половину. С головой.

Полтора.

Хвост отдельно не торгую!

А я голову даю. С мозгами.

Ха, какие мозги у леща, Дачник!

Больше, чем у Шкета.

За полтора я тебе только начало расскажу. Слова сегодня срочные. Два. Целых.

Я только проснулся, а уже должен два леща. Давай сначала хлеб доем, ты пока подумай.

Тогда продам Грише. Он за слова три леща даст.

Даст он тебе клок тельняшки. Такой у меня на двери сарая висит.

В разговор полезли зрители.

Чат зоны

Торг идёт, не мешайте.

Ставлю на Зину.

Пауза у неё вышла длинная, минута, другая. Прижал хлеб к груди, прикрывая от козы; от Зины наконец пришло:

Сеть вся в лещах. Я чувствую.

Ты чувствуешь чужой карман. Лещ — ходовой товар: его и есть можно, и платить им можно. Слова — не ходовой товар. Слова — как газ: вчера был, сегодня ушёл.

За такие слова и дороже платят, Дачник.

За мои лещи — нет. Снижай тариф или откладывай на вечер, глядишь, и слова устареют.

Отломив от буханки ещё хлеба, жевал и следил, как солнце ползёт вдоль мачт. Третья минута. Зина держалась. Взял топор, положил на плиту хвостовую половину разрубленного леща и тут же убрал обратно. Пусть видит, что торг продолжается. Зина молчала. Доел отломанный кусок, а Зина всё выдерживала паузу.

Пять минут мы рядились за хвост. Уступил полглаза, она выторговала жабры. Наконец пришёл ответ.

Ладно, жмот.

Полтора леща ушли в камень.

На востоке, за водой, на „Причале“ сидит Барон. Мачты видишь? Это он. У него тетрадка с островами. Он вычёркивает их по одному. Кого вычеркнул — того в чате больше нету. А земля уходит к „Причалу“.

Поднял голову и поглядел на восток.

Над водой, далеко, километра за три, стоял ровный ряд тонких белых мачт, как рыбьи кости. С первого утра принимал их за верхушки каких-то утонувших яхт.

Посреди утра, с козой, запахом рассола и свежим хлебом, мне стало совсем холодно.

Перестал жевать. В трёх километрах кто-то с карандашом сидел и вычёркивал.

«Мой остров — тоже строчка?» Поглядел на дедов двор, на козу.

Вернулся к плите и ещё раз открыл сообщение. Провёл по словам «земля уходит», но пояснения не появилось. Как уходит? С людьми, с сараями? Отправил Зине вопрос; она пока не отвечала.

— Полтора леща за страх — дороговато. Зато дешевле, чем узнать последним. Дед заждался.

Но прежде чем идти к деду, я всё-таки спустился к южной кромке: с ночи там что-то поблёскивало в воде, у самого настила.

Другой стеклянный шар. Настоящий рыболовный поплавок, зелёный, с ладонь размером, сидел в сетке-кабелике из потемневшей верёвки, и волна катала его вдоль кромки, не пуская дальше. Я лёг на доски, зацепил кабелик крюком и потянул. Шар упирался, как живой, норовил вывернуться из пальцев. Дважды упускал, дважды ловил, наконец прижал к груди и выволок на настил. Оттёр ил. Стекло целое, без трещин, сетка крепкая, узлы тугие.

Вернулся с шаром к плите, положил добычу на камень.

— Так, — сказал я плите. — Смотри, что намылило. Лот один, целиком: поплавок и оплетка. Какая цена?

Камень потемнел.

Поплавок с оплёткой

Оценка: 1 попытка.

Лот принимается целиком.

Оттянул кабелик, попробовал отделить верёвку. Оценка погасла. Вернул шар в сетку — опять одна попытка. Ни узелка себе не оставить.

— Дорого, — сказал я честно. Шар тёплый лежал в ладонях, Зина за такой товар заломила бы вдвое.

Прокатил шар по краю плиты к себе. В сети поплавков хватало; этот оставался лишним.

— Согласен, — сказал я и прижал ладонь к подтверждению.

Лот исчез весь. Разом: и стекло, и оплетка, даже тень его на камне словно стёрли. Провёл ладонью — только мокрое пятно осталось, и то остывало.

Плита загудела. По скрижали, по её серому полю, побежало колесо с секторами: белый, зелёный, синий, фиолетовый, золотой. Стрелка дёрнулась и пошла. Белый. Зелёный. Белый. Синий. Я наклонился, не дыша, следя, как сектор несётся под стрелкой.