Моя Дача Гача. ТОМ 2

Глава 1

Зелёный.

Сухая приправа к рыбе.

Ранг D.

30 г; сушёный лук, перец.

Обычная вкусовая добавка.

Пакетик упал мне в ладонь. Разорвал угол зубами — пахнуло сушёным луком и перцем, как из рыбного ларька у пристани. Поднёс пакетик ближе, понюхал ещё раз.

Насыпал на ладонь и чихнул: пыль пошла в нос. Сгрёб её обратно в пакетик. Такую и на ветру потерять недолго, а здесь ещё и воды на запивку немного.

Потом достал из бочки кусок солёной рыбы, присыпал и откусил.

Перец защипал губы. Жевал, а сам уже прикидывал: на горячую бы её, на кожу прямо с решётки. Пять окуней ушли за пакетик — жаба внутри привстала. Следующий кусок прижал её обратно.

— Ха, ты торгуешь как я, — сказал я камню. — Еды мало, а оторваться до чего трудно.

Остаток пакета завернул дважды, убрал в сарай, в сухую тряпку. Приправу сберёг для следующей жарки рыбы.

На камень лёг второй лот — всё, что я выволок с ободом. Плита показала железо, мешковину, обе жестянки вместе. «Оценка: одна попытка. Принять?» Поднял обод, попробовал согнуть. На колья обвязку сделать можно. С другой стороны, до вечера провозишься, пока ржавое распрямишь.

— Ладно. Тьфу, зверски надоел этот ржавый хлам. Забирай всё.

Мешковина с железом исчезла. Колесо побежало. На этот раз отошёл от плиты подальше: хоть носом к метке прилипни, золота больше не станет. Всё равно, когда синий сектор замедлился рядом с ней, выдохнул через зубы:

— Ох, ну давай… Чуть-чуть ещё…

Отступил ещё на шаг и едва не угодил пяткой за край ступени. Зато колесо хоть миг не видел.

Колесо встало на белом.

Резиновая утка.

Ранг F.

1 шт.; пищалка при сжатии.

Обычная игрушка.

Жёлтая утка шлёпнулась на камень и завалилась на бок. Поднял её, покрутил перед собой: оранжевый клюв, круглые глаза. Сжал.

«Пи».

Сжал ещё раз.

«Пи».

— Ах ты ж… За ведёрное железо. За то, что с него полморя грязи содрал. Жутко выгодно.

«Пи».

Уселся на уступ и заржал. Коза дёрнула головой, уставилась на утку; поднёс к ней покупку поближе.

— Тсс, молчи. Ты мне хоть молоко должна. С тебя куда больше спросу.

Утку отнёс в сарай, посадил в угол. Только место занимает.

«Не полезу за новой добычей, — приказал я себе, вытирая руки. — Отыгрыш — дело тёплое, а к полудню мне двор в порядок привести. Пищащая птица — вот и весь улов с колеса».

С нижней ступени донеслось жестяное дребезжание. Посмотрел вниз: обломок рейки тёрся о камень, а рядом, в завихрении, поблёскивала выпуклая крышка. Ещё раз стукнуло. Будто кто-то снизу просился на кухню.

Спустился, оттолкнул рейку носком сапога. Под крышкой оказался целый короб; кошка попала зубцом под ручку, и на уступ вылезла металлическая хлебница. Пока тянул, из неё хлестало через край. Открыл — внутри чёрный ил. Поплескал морской водой, смыл грязь, заглянул ещё раз. Пустая. Зато петля держала, а защёлка после второго нажатия закрылась с хорошим, хозяйственным щелчком.

— Стёпа! Чего там звенит?

Никодим на своём дворе прикрыл глаза ладонью. Поднял хлебницу повыше и открыл крышку, чтобы было видно.

— Хлебница! Хлеб утонул!

— Ты сам-то не утопи! С крышкой?

— Со мной бы без крышки разговаривал?

— В сарай убери! Сухари спрячешь!

Нёс её наверх за ручку. Под крышей как раз можно было поставить рядом с сухой тряпкой: туда пакетики, мелочь, которую каждый раз приходится перекладывать. Прижал защёлку ещё раз. Ничего не высыплется, брызги сверху тоже не попадут.

Примерил хлебницу на свободное место. Ручка мешала задвинуть её под стену; уложил ручку набок — встала.

Уже ладонь убрал, оставалось дверь закрыть. Вместо этого снова взялся за ручку. Зацепил косяк — крышка даже не дрогнула.

На плите оставалось мокрое пятно от прежней платы. Поставил хлебницу на него.

— Куда понёс?!

— Цену посмотреть!

— Ты мне с той стороны цену крикни! Я, может, куплю!

Камень развернул лот: «Металлическая хлебница. Крышка, петля, защёлка. Одна попытка. Принять?» Раскрыл крышку и повёл пальцем по кромке. Всё целое. Заберёт вместе с крышкой. Даже защёлку отдельно не оставит.

— Одну даёт!

— Я тебе тоже одну дам! Хлебницу! Она уже есть, дурень!

Усмехнулся. Сам бы кому угодно это сказал.

Оттянул хлебницу к себе. Надпись погасла. Можно было ещё крикнуть деду, поторговаться; он стоял у самого края, ждал. Поставил короб обратно. Камень снова предложил принять.

— Погоди, дед. Сейчас настоящее что-нибудь выйдет.

Коснулся строки. Короб исчез из-под пальцев, которые ещё держали крышку. Колесо пошло. На золотом приподнялся на носки, на синем задержал дыхание. Белый.

Наручные часы.

Ранг F.

1 шт.; механические, стальной браслет.

Исправность не гарантирована.

Часы упали на камень.

Даже присвистнул. Поднял, обтёр о куртку, защёлкнул на запястье. Тяжесть легла приятно. Теперь бы на воде руку поднять — и сразу знаешь время. Своё, на руке, без беготни к плите.

— Что выдал?!

— Часы! На руку!

Дед даже перестал перекладывать свои банки.

— Тебе на камне времени мало?!

— А в море камень с собой потащу? Или у Лиды буду каждые пять минут спрашивать, когда домой?

— А мне по твоим часам банку поднимать? Сам сюда гляди, на воду!

— Я рукой махну, как по радио. С точным временем!

— Гляди, гляди. Только если поздно покажут, мне от твоей точности легче не станет!

Хотел поднять руку и помахать ему часами, как подарком, но сперва посмотрел на циферблат. Стрелки показывали без десяти четыре.

Осторожно повернул заводную головку. Та пошла туго; дальше насиловать не стал. Выставил время по камню, прижал часы к уху. Слышал воду под склоном. Повернул другим боком, прикрыл ухо ладонью. Всё та же вода.

— Идут?!

Выждал ещё несколько вдохов. Секундная стрелка стояла поперёк чёрточки.

— Хлебница дальше ушла!

— Чего?!

— Стоят, говорю!

Никодим дошёл до самого края своего двора.

— Крышка-то у неё хорошая была?

— Хорошая!

— Вот её бы и заводил! Открыл, закрыл — работает!

Снял часы. Под браслетом осталось мокрое холодное кольцо. Попробовал головку ещё раз, без нажима. Стрелки переводились, механизм молчал. Положил ладонь на плиту и написал в Ряд.

Часы механические, НЕРАБОТАЮЩИЕ. Меняю на небольшую целую тару с крышкой.

Посидел рядом. Проверил бутылки, вернулся к плите, приложил ладонь и открыл свою строку. Никто ничего не предлагал. Целую тару дураков отдавать не нашлось; свой дурак сидел у камня со сломанными часами.

Снял предложение.

— Дед! Тебе часы надо?!

— А мне хлебницу надо!

— Мне теперь тоже!

Он замахал на меня рукой и пошёл к будке. Прошёл два шага, обернулся:

— Сухари-то мокнуть будут у тебя, а злюсь почему-то я!

Размахнулся и бросил часы на запад, туда, куда уходила пена. Стальной браслет блеснул один раз и пропал. Ничего с него откручивать уже не хотелось. Вернулся наверх: ладони в грязи, рукав мокрый, под крышей всё то же пустое место.

— Время опять на плите, дед!

— Ну хоть плита на месте!

Глянул на камень. Тут уж даже ответить было нечего.

До полудня приводил двор в порядок. Воткнул торцом в раскисшую глину вершины три вылетевшие доски ограды. Перевязал козу покороче. Разлил по бутылкам остаток пресной воды из ведра, одну отставил отдельно — Лиде. Съел кусок солёной рыбы из синей бочки, стоя, глядя на восток. Дед на своём дворе ходил кругами, таскал банки в подпол будки и что-то кричал про крыжовниковую.

— Эй, дед! — заорал я. — Кидать буду с северо-запада! Держись за будку покрепче!

Он замахал палкой.

— С северо-запада-то чего? Прямо кидай!

— Прямо до тебя двести метров! Ближе понесёт — поймаю!

— А мимо понесёт?! Совсем сдурел?!

Отставил бутылки, вышел на северный выступ, чтобы дед видел меня целиком.

— Так и кричи, если двигаться начнёшь! Я дома буду, как стемнеет!

— А днём куда тебя черти несут?

— К Лиде!

Он помолчал, потом опустил палку.

— Иди уж. Очень прошу, к ночи чтоб был. Я кричать-то буду, а если тебя нет — кому?

— Буду, дед!

Вернулся к бутылкам. Теперь следить приходилось и за спортзалом, и за будкой: дед уже тащил банку поближе к крыльцу.

Нагнулся за последней бутылкой и задел сапогом укроп. Из-под зелени ссыпалась земля. Несколько стеблей лежали на мокром граните, тонкие корешки белели на воздухе. После подъёма край грядки остался над склоном; вода подмыла его снизу, а я ещё и вытоптал верх, пока ловил бочку.

На плите вспыхнуло новое окно. Подошёл, пока ещё целый ком не съехал вслед за стеблями.

«Q015. Сберечь живую грядку.

Остановить осыпание края.

Укрыть землёй живые корни.

Проверить поливом, удерживается ли грунт.

Награда: 10 опыта.

Принять? Да / Нет».

Десять. За такую мелочь после камня можно было бы нос воротить, только корни на воздухе белели мои. Укроп сам тут больше не вырастет, если всё в море спустить. Прижал «Да».

«Задание принято».

Вернулся к осыпи. Подгрёб горсть, прижал к корням. Комок развалился, прокатился мимо носка и плюхнул в воду.

— Эх, стой ты, зараза.

Снова подгрёб. Земля поползла туда же.

— Стёпа! Чего ты там море кормишь?!

Разогнулся. Дед стоял у своей будки, вытянув шею. Оттуда ему было видно, как я всё время сгибаюсь и что-то бросаю вниз.

— Укроп развалился!

— Упор сперва сделай!

— Из двухсот метров всё легко!

— Так покажи поближе! Снимок пришли!

Положил ладонь на плиту, навёл кадр на обнажённую кромку, отправил. Пока он смотрел, выдернул одну из только что поставленных оградных досок и подложил поперёк склона. Получился отличный жёлоб. Комья по нему даже быстрее пошли к морю. Доска заскользила; прижал ногой, и за спиной открылась дыра в ограде.

— Доску вижу! Корни чем держать будешь?! Второй доской?!

— Сейчас, дед!

— Ограду обратно поставь! У тебя камни в земле есть! Мелкие выбери!

Очень хотелось крикнуть, чтобы сам приплыл и выбрал. Только приплывать ему было не на чем, а камни действительно были: после ночной копки их хватало в осыпи. Вытащил доску, воткнул обратно на прежнее место, придавил вокруг землю сапогом. Потом сел боком на склон, чтобы больная нога лежала прямо.

Выгребал из местной грязи плоские камешки, вдавливал их в мягкую кромку поперёк стока. Первый лёг ребром и вывернулся. Второй пришлось перевернуть широкой стороной. Между ними набил мокрых комочков. Получился бортик длиной с ладонь, за ним укроп лежал, будто за маленькой плотиной.

Подобрал живые корни, подтянул к ним свою землю сверху. Прижал всей ладонью — и два стебля хрустнули под пальцами. Ожоги проняло так, что отдёрнул руку и завалился на здоровый бок, вытянув больную ногу вдоль склона.

— Ах ты ж чёрт!

— Чего там?!

— Придавил!

— Что придавил?!

Пришлось снова вставать к камню, оставляя начатую работу. Положил ладонь на плиту и отправил новый снимок. На изображении два стебля торчали в сторону, как сломанные спицы.

Дед ответил голосом через воду:

— Сбоку землю прижимай! Растение-то за что мнёшь?!

— Оно под руку лезет!

— Ещё бы! Укроп у него виноват!

Вернулся на склон. Теперь подбивал ком кончиками пальцев сбоку, по чуть-чуть. Трава пахла даже сквозь соль и грязь. Невольно втянул носом. Вот так раньше на рынке понюхаешь пучок, отдашь мелочь и пойдёшь дальше. А тут ради нескольких живых корней уже сижу на камне, ругаюсь с человеком за двести метров.

Пока выбирался наверх за водой, дед снова крикнул:

— Корни закрыл?!

— Закрыл! Только половина земли ушла!

— Сколько осталось, столько береги! Я тебе потом свою подносить буду, думаешь?!

— А что, носить можно. Твоя коза мою съела!

— Укроп съела, не землю! С земли я ей ещё спрошу!

Засмеялся и замахал на него рукой. Он замахал в ответ, будто я выиграл спор нечестным приёмом.

— Дед, а эти стебли выправятся?

— Которые целы — могут! Ты только сам их дальше не правь! Два раза за день под землю не запихивай!

— Может, сразу тебе снимок урожая прислать?

— Сперва снимок, где перестал мять! Такой урожай я бы поглядел!

Свою наполненную бутылку взял из ряда у сарая; Лидину, отставленную отдельно, оставил закрытой. Отлил узкую струйку. Вода скользнула поверх кома и побежала вниз.

— Да куда ж тебя!

Повернул горлышко, подвёл ближе к земле с верхней стороны. Теперь темнело внутри бортика. Дал впитаться, добавил ещё. На всё ушло около ста пятидесяти миллилитров. Поглядел на просевший уровень в бутылке и завинтил крышку: ещё плеснуть было бы легко, только пить потом мне.

— Держится?!

Наклонился ниже. Верхний ком сидел за камнями, корни были закрыты. Нижнего уже не было — только мокрый след до воды. Удержать всю кромку я опоздал.

— Часть держится!

— Остальное не размывай! Снимок давай!

Вода впиталась, нового потёка к морю не было. Живая часть держалась за камнями; над укрытыми корнями торчали целые стебли. Вернулся к плите, положил ладонь, снял готовый бортик и отправил деду.

Рядом со снимком открылось окно:

«Q015. Сберечь живую грядку — выполнено.

Получено: +10 опыта.

Дача: уровень 3.

Опыт: [███░░░░░░░] 290/900.

Всего получено опыта: 790».

Присел возле плиты, переводя дух. Ну вот, десять тоже мои. С утра на третий уровень двести за гору легли, теперь ещё десятка за то, что осталось у неё на краю. До четвёртого — шестьсот десять. Посмотрел на бортик: с ладонь всего, а без него уже и корней бы здесь не было.

Подобрал сломанные верхушки. Стряхнул землю, протёр о чистую сторону куртки, сунул в рот. Укроп хрустнул, горьковатый и тёплый. Прожевал всё, до последнего тонкого стебелька.

— Ну?!

— Смотрю! Вон теперь стоит! Доску вернул?!

— Вернул!

— Вот и ладно! Только ты за травой Лиду не забудь! И сам к ночи вернись!

— Да помню, дед! Оба приказа!

Убрал бутылку, проверил доску ещё раз. У ног больше ничего не текло. Живая зелень стояла криво, зато корни теперь были под землёй. Подхватил с прохода последний камешек и отложил к бортику, чтобы ночью на него не наступить.

Отлепился от склона, отряхнул колени — и увидел в расщелине у самой воды то, чего утром не было: тёмный бугорок, зажатый между двух плит. Я скинул сапоги, дошёл по колено, поддел кошкой, вытащил на гранит и снова натянул сапоги. Медный подсвечник. Небольшой, литой, весь в наростах ракушки, но целый — ни трещины, ни сквозной дыры, дно ровное. Постучал ногтем: живой звон. Промыл в луже, стоящей на камне, обтёр ладонью. Соскоблил ракушку из чашечки. Под ней ещё держался белый воск с прилипшей песчинкой.

Донёс подсвечник до Скрижали, положил в центр. Отступил. Постоял.

На камне проступила оценка: «Медный подсвечник целиком. Одна попытка. Принять?»

Целая медь за одну крутку. Прикинул: подсвечник — вещь полезная, а колесо уже выдавало такое, что медью не купишь. И утку выдавало. Клади, Стёпа, раз решил.

Переставил подсвечник на середину, чтобы не качался на рёбрах плиты.

Коснулся согласия. Подсвечник осел в плиту, как в тесто. Над камнем взвилось колесо — цветное, сектор к сектору: белый, зелёный, синий, опять белый. Золотая полоса пошла под меткой, я подался за ней всем корпусом, будто мог подтолкнуть. Ещё оборот. Ещё. Сектора мелькали, слепили, и я уже не дышал — и на последнем замедлении под метку встал зелёный.

Колесо погасло.

Мятная карамель.

Ранг D.

6 шт.; обычные леденцы.

Без лечебного действия.

Камень толкнулся, и на сухой край выкатился свёрток. Плотная промасленная бумага. Развернул: карамель. Шесть штук, в фантиках, ровные, сухие, ни одна не слиплась. Магазинная, мятная — я аж присел.

Смотрел на неё секунды три и ржал в голос. Целая медь — и вон тебе конфета. Смешно? Смешно. Но смешно хорошо.

Одну развернул сразу. Мята старая, чуть пыльная, как в жестянке у бабушки на шкафу, — а живая, сладкая, во рту прямо прохлада разошлась. Прожевал медленно, до конца, заценил: держит вкус, не сахарная пыль. Вторую съел тут же — за компанию первой.

Остальные четыре в фантиках завернул обратно в бумагу, уголки подогнул и отнёс в сарай. Достал сухую тряпицу, укутал свёрток, положил подальше от мокрых вещей. Пусть лежат. Такое добро сразу не съедают.

Вышел, встал на гранит.

— Дед! — крикнул я через воду.

— Чего?! — отозвался он от будки, голос донесло через шум прибоя.

— Медяшку целую камню отдал — он мне карамельки выкатил! Шесть штук!

Помолчал. Плеснуло о камни.

— За медь шесть! — крикнул он наконец. — Мне-то хоть одну оставь!

Я глянул на плиту. Четыре карамельки лежали в сарае, подсвечник ушёл безвозвратно. А всё равно хотелось снова увидеть под меткой зелёный. Или синий — его ещё сильнее.

До полудня — несколько минут. Сидел на корточках, грел спину на солнце, смотрел на юг, за мысок. Что-то там ещё лежит. Найду.

Потом поднялся, отряхнул колени и пошёл ко двору.

В двенадцать на юге потемнела вода.

Поначалу принял за тучу. Но с юга по морю шёл вал. Гребешок пены высотой в локоть, ровной линией от края до края, как волна на пляже, только медленно, шагом. И за ним вода оставалась выше. Вал дошёл до самых низких клочков на юге — по ним пробежала пена, люди вскочили, кто-то поднял над головой ребёнка.

Повернулся на восток. Спортзал Лиды стоял немного южнее моей линии, и его южный угол, где обломана стена, просел ниже пола. Первый вал добежал туда, перелился через этот угол и лёг на маты.

За первым шёл второй.

Лида сказала мне в среду на брусьях: «Сидеть мне на кольце. Своё не бросаю». И я согласился. Гребень в полночь, до ночи у неё сухой пол. А Прилив с полудня шёл полосами, каждая выше прошлой. Первыми заливал низкие места. Пять часов сухого пола насчитал ей зря. Сидеть ей на кольце с полудня до утра.

Коснулся плиты.

Лида. Плыви сейчас. Пока светло.

Через десять минут Лида прислала снимок. В кадре два шага от её камня: стальная стойка кольца уходит вверх, на высоте плеча к ней привязан узел с вещами, у приступка по полу бежит пена. Под снимком сообщение.

Сижу. Не плыви.

Увеличил снимок. Пена уже лизала приступок её камня. Пока она слезет сюда ещё раз, вода может перехлестнуть через него. Ждать нового ответа нельзя.

Глава 2

Выдернул из ограды доску в два метра. Подхватил у двери сарая моток старой верёвки, приготовленный ночью — семнадцать метров, огрызок, который в первый вечер оставила мне акула. В карман сунул бутылку воды и две солёные рыбы в тряпке.

В двенадцать тридцать первая полоса дошла до южного склона Дачи и шлёпнула о гранит.

Вода пошла.

Стоял на южном склоне с доской, когда полоса обежала холм с двух сторон и добралась до двора деда. Там было тридцать сантиметров. Пена побежала между грядками. Дед вышел на крыльцо будки с трёхлитровой банкой в руках и заорал через воду:

— Ой, Стёпа! Банку прими! Потом кидай что хошь! Уж больно жалко!

— Тьфу, себя прими, дед! Банку с собой бери! Сам-то гораздо дороже!

Он прижал банку к груди и полез на крышу будки. А я лёг грудью на доску и оттолкнулся.

Вода была тёплая, как в чайнике, снятом с плиты час назад, и солёная до горечи. Течение пролива шло с востока, мне в лицо, а полосы с юга били в бок и толкали на север. Вдвоём они несли меня прямо к северному берегу пролива. К Грише.

Попробовал отвернуть доску на юг. Край зарывался под каждую полосу, вода била в лицо. После десятка гребков оглянулся: Дача осталась всё там же за спиной. В среду дуга обошлась в полкилометра, сегодня съест час. Лидин час.

«Значит, без дуги. Прямо».

На обратном пути в среду он всё равно пробил мне матрас своей кошкой.

Грёб прямо.

Гриша стоял на своём клочке у шалаша. Рядом с шалашом лежала куча дверей — он с первых дней таскал их из воды, крашеные, филёнчатые, одна с номером квартиры, — и сейчас вязал их проволокой в плот. Его клочок стоял чуть выше моего старого. К ночи ему будет по колено, и он это знал не хуже меня.

Держался правее, чтобы шалаш стоял на пути броска. Но доску сносило к куче дверей; приходилось отгребать от них, подставляясь под открытый берег.

Он увидел меня в двадцати метрах, выпрямился и, ухмыляясь, швырнул пустую бутылку — она ударила в доску у самой моей руки и отскочила. Он нагнулся и поднял вторую. Тяжёлую, с песком.

Течение несло меня прямо ему под ноги, под бросок. Оглянулся. С юга шла следующая полоса.

Приподнял голову — Гриша тут же отвёл руку для броска. Спрятал лицо за доской. Бутылка осталась у него над плечом: ждал, когда опять высунусь. Рядом поднимался гребень южной полосы.

Вода толкнула доску снизу. Перевернул доску, нырнул под неё и повис снизу, держась за край. Полоса подхватила меня и потащила вдоль Гришиного берега. Сверху бухнуло — бутылка с песком ударила в доску над моей головой, в плечи отдало. Выгребал под водой вдоль его уступа, так близко, что видел в мути его ноги в резиновых сапогах на краю клочка. Воздуха хватило до конца. Вынырнул за восточным краем его земли.

Теперь бросить в меня он мог только через свой шалаш. Гриша побежал вокруг, запнулся о двери, грохнулся на колено и заорал мне в спину:

— Э-эй, ночью поговорим, дачник! Совсем по-другому поговорим!

Грёб дальше. Перед глазами у меня стоял его плот у шалаша.

Спортзал был кусок школы, оторванный от мира: пол десять на восемь, обломок стены, стальная ферма над водой, брусья, стопка матов, баскетбольный щит на стальной стойке. Плита Лиды — у стойки, на приступке. Середина пола была ещё сухая. Южный угол залит, маты там почернели, и каждые несколько минут через край переливалась полоса и растекалась до брусьев.

Лида сидела на щите над кольцом. Коса мокрая, куртка завязана рукавами на поясе.

— Ого, у тебя гора выросла, — сказала она сверху. — Я видела. Сильно гордый стал? Приплыл хвастаться?

Вылез на пол, стряхнул воду и полез по стойке.

Она ударила пяткой мне по руке.

— Эй, своё не бросаю. Я сказала. Совсем туго слышишь?

— Сначала слезь, поговорим. Снизу шея уже затекла.

— Тебе поговорить или меня к воде оттащить?

— Там и говорить удобнее.

— Ага. У самой воды особенно удобно отталкиваться.

Полез снова. Пятка пришлась по пальцам, прямо по ожогам. Сорвался и сел на мат.

— Ух, вот теперь поговорили.

— Я предупреждала. Ты сюда приплыл, а командовать сразу с порога. Стёпа, у меня под ногами ещё сухо. Вон твоя доска, бери её и греби.

— А ты здесь одна останешься?

— Да. С утра одна и прекрасно вижу, куда вода лезет. Тебе показать?

Лида смотрела сверху, стиснув губы.

Поднялся с мата и обошёл стойку. Лида следила за мной, переставляя пятки по краю щита. Взялся за перекладину — она подобрала ноги, готовая встретить меня снова. Отпустил железо. Сорок один год прожил, а полез как пацан: хватай, тащи, потом договоримся. Мокрый моток бил по спине. Вот чем стоило заняться вместо штурма.

Снял с плеча моток и поднял к ней.

— Тогда хоть это возьми. Для кольца принёс.

— Для кольца или меня к твоей горе буксировать?

— Семнадцать метров до моей горы сильно мало. Даже если очень постараешься. К стойке привяжу, сама посмотришь.

Она вытянула шею, разглядывая верёвку.

— Ладно. Только там вяжи, снизу. Сюда тебе по-прежнему рано.

Перебрался на другую сторону стойки, где её пятка доставала только до воздуха. Обмотал конец старой верёвки вокруг стойки под щитом, завязал и протянул ей второй конец.

— На пояс. Узел как можно туже. Сорвёт волной — повиснешь на ней, как ведро на колодезной цепи. До утра провисишь.

Лида посмотрела на верёвку.

— Хм, это что за огрызок?

— Угу, акула откусила. Тебе хватит с лихвой.

Она взяла конец, обмотала вокруг пояса и завязала. Потом, держась за щит, соскользнула к стойке, развязала мой узел, перевязала своим — двойным, тугим, морским — и вернулась наверх.

— Ха, твоим козу вязать. Слишком уж хлипко. Вали домой, помещик.

Ишь ты, помещик. Уселся на брусья под щитом, ухмыляясь во весь рот.

Отдал ей бутылку воды и рыбу. Лида отпила, закрыла крышку и поставила бутылку в узел с вещами. Ела, спустив ноги с кольца, и болтала ими у меня над головой.

— Эй, вторую рыбу давай. За вход на спортзал. Тут сильно дороже.

— Половину.

— Жмот. Я тебе весь спортзал открыла. С брусьями.

— По пальцам тоже за полную цену получил?

— Это за попытку пролезть на щит. Там отдельный вход. Очень дорогой, ты уже понял.

Зажала рыбу зубами и протянула свободную ладонь. Всё ей смешно. Мне тоже, хотя пальцы пекло до слёз.

— Половину, Лида. Э, ты очень уж ловко считаешь. Мне обратно грести, а ты тут ногами болтаешь.

— Всю ночь болтать буду. Считай, запасаюсь.

— Так я тебе целую уже дал.

— Значит, и эту делим. Ты свою половину съешь, чтобы по дороге жадностью ко дну не утянуло.

Отломил. Она выхватила у меня полрыбы и откусила сразу треть.

— Ну, хвастайся. Как она росла, гора твоя?

— Здорово гудела, как насос в подвале. Потом полезли зубья, я на спине лежу, бочку держу на крюке. А бочка катится. А рядом коза к колу привязана.

— Коза?

— Коза. Бочка мимо неё вниз едет, у козы земля под копытами дыбом, кол ходуном. Она во все четыре ноги упёрлась, копыта по граниту искрят. И дико орёт. Я ору, коза орёт, дед на своём дворе крестится.

Лида захохотала так, что щит над кольцом задрожал и зазвенел. Рыба чуть не выпала у неё изо рта. Она утёрла рот и ткнула в брусья: там, на полметра выше пола, была зарубка ножом. Та, что в среду.

— Камень сказал — полтора. Вот досюда встанет. Утром проверю, соврал или нет.

— Хм, а если куда выше?

— Если выше — я камню морду разобью. — Она постучала пяткой по щиту. — А ты свою гору на что мерил?

— На глаз.

— Ох и безобразно жадный глаз у тебя, помещик. Он всё мерит на «моё».

После двух Лида спустилась к своему узлу с вещами. Подался было следом, но она выставила локоть:

— Посиди-ка. Ты уже один раз спустился.

— Меня спустили.

— Я и говорю: посиди. Уж очень резвый.

Она развязала крепление узла на стойке и попробовала перекинуть его выше. Мокрая ткань зацепилась за выступ. Лида потянула, снизу треснуло.

— Эй, стой, — сказал я. — Слишком резко тянешь. Сейчас выдерешь всё.

— Держи-ка снизу. Только снизу.

Баул лёг мне на плечо. Лида освободила ткань, забралась на брусья и, стоя на одной жерди, протащила крепление выше. Держал баул, следя, как она переступает босыми ногами по мокрому дереву. Сама едва мне до плеча, а сейчас сверху велела:

— Правее. Ещё. Да смелее же, Стёпа, правее — это от меня.

— Тут других сторон нет, что ли? Совсем запутала.

— Есть. Вниз. Хочешь туда — продолжай спорить.

Поднял баул. Она подтянула его к стойке под самым щитом и затянула крепление. Проверила, чтобы бутылка и остаток её рыбы были сверху, под рукой. Когда слезала, оступилась на гладкой жерди и села мне на плечо. Ухватил её за голени, стиснув зубы от боли в ожогах.

— Уф, держу, — сказал я, прежде чем она успела что-нибудь сказать.

Она замерла. Касался щекой её колена, с мокрой косы капало за ворот. На миг перестал слышать, как вода хлещет под полом.

— Отпусти одну ногу. Правую.

Отпустил. Она нащупала жердь, встала и спустилась рядом. Теперь смотрела на мои пальцы.

— Ой. Сильно?

— Что?

— Пальцы. Я ж тебе по ним попала.

— У тебя пятка с чертовски строгой приёмкой. Сразу видно, где халтура.

Лида забрала мою кисть, отогнула мокрую тряпку. От соли щипало. Дёрнулся было — она сжала запястье.

— Сама виновата, сама посмотрю. Не дёргайся же.

— Лида, пальцы мне ещё нужны. Осторожнее.

— Осторожнее? Ты ими меня держал и молчал. А тут только тряпку приподняла.

— Так ты бы с плеча свалилась.

— Знаю. Спасибо.

Она подняла на меня глаза, потом опять склонилась к мокрой повязке.

— Только скажи, когда больно. А то губы закусил, а я угадывай.

— Сейчас больно. Вернёшь уже?

— Сейчас. Вон край завернулся.

Тело мне вернули двадцатидвухлетнее, а уши загорелись так, словно я ещё моложе. И это после сорока одного прожитого года. Любому начальнику на складе нашёл бы что сказать. Тут смотрел на её макушку и придумывал, как бы не ляпнуть какую-нибудь дурь.

— Живой, — решила она и вернула тряпку на место. — Но по стойке больше не лазай. У меня нервы.

— У меня пальцы. До слёз жалко.

— Тогда договорились.

Часа в три за южным обломком стены зашумело. Вода растеклась по полу, донесла до брусьев комок травы и отступила, оставив пену. Встал проверить страховку. Её длинный остаток висел вдоль стойки, нижние кольца уже мокли.

— Вот это наверх, — сказал я, подхватил мокрые кольца и протянул Лиде.

— Вижу.

Мы выбрали свободную часть, не развязывая крепления под щитом. Лида смотала остаток кольцами и подвязала высоко; семнадцать метров так и остались целыми. Возле её пояса верёвка лежала свободно.

— А теперь повисни на секунду. Низко, здесь, над матом.

— Чего её проверять-то? Я вязала. Так крепко, что самой потом мучиться.

— Я первый вязал. Сам бы себе не поверил.

Она фыркнула. Переставила ноги на нижнюю перекладину стойки, взялась за неё обеими руками, потом осторожно осела на страховку. Верёвка натянулась. Стойка глухо гуданула, но узел остался на месте. Лида тут же встала обратно.

— Уф, держит, — сказал я. — Гораздо спокойнее.

Она перехватила петлю у пояса, устроила её удобнее и попробовала снова, уже повернувшись боком.

— Ох, давит. Жутко неудобно. Долго так не просидишь.

— Зато не смоет. За тебя так куда спокойнее.

— Я и собираюсь сидеть на щите, Стёпа. Это же если свалюсь.

Кивнул. Со своего сухого берега легко придумал ей целую ночь на верёвке. Лида проверила, достаёт ли до узла с вещами, и вернулась на щит. Остался внизу, у брусьев, доел свои полрыбы. Она глядела сверху, жевала свою.

— Жмоту мало?

— Жмоту всегда мало.

— Вот и хорошо. А то ты после своей горы слишком довольный приплыл.

К пяти полосы шли через весь пол, по щиколотку. Мат у брусьев всплыл и покачивался. Успел прижать его ногой, но он выскользнул, ткнулся в стойку и пошёл вдоль неё к обломанной стене.

— Лови же за ремень! — крикнула Лида.

Пригнулся, поймал. Тяжесть дёрнула за ожоги. Мат тянул воду, а вода тянула его к южному углу. Лида уже спускалась.

— Наверх! — вырвалось у меня.

— Сама поднимусь. Тащи-ка сюда.

Взялась за второй ремень. Мы волокли мат плашмя, он чавкал по полу, цеплялся углом за брусья. Лида ругалась тихо и очень внятно.

— Через жердь сразу давай, так гораздо легче, — сказал я, перехватил ремень и примерился поднять свою сторону.

— Мой угол освободи сперва! Ты чересчур сильно тянешь — его закусывает!

Подал обратно. Мат качнуло, Лида выдернула застрявший угол и прижала его бедром к стойке брусьев.

— Теперь. Свою сторону на жердь, я подам.

— А ты где будешь?

— Здесь, Стёпа! Мат поднимай, меня уже спрашивал.

Поднял. Ремень врезался в тряпку, из мата хлюпнуло мне на штаны. Лида толкнула снизу.

— Ещё! До середины дотащим — перевалится!

Дотянули до середины, перевалили мат поперёк обеих жердей. С него хлынуло. Отскочил, она не успела и получила за шиворот.

— Бр-р, отлично, — сказала Лида. — Теперь я ещё и помылась.

— За вход доплачивать?

Она прыснула, выжала косу мне на ногу.

— За душ отдельно. Ха, думаешь, сильно сэкономил?

Подставил плечо, пока она забиралась обратно. Теперь поставила ступню сама, без спора. Оттолкнулась, ухватилась за щит, села. Всё ещё стоял под ней, задрав голову, когда она носком коснулась моего плеча.

— Уф, всё. Справились. Гораздо легче вдвоём.

— Лида. Может, всё-таки со мной? Очень уж прошу. Сейчас ещё можно.

Она посмотрела на Дачу. Надолго задержала взгляд. Потом на своё кольцо, на узел с бутылкой.

— У тебя хорошо, — сказала она. — Я видела, как земля вставала. Очень хочется посидеть там, где под ногами сухо. Только я своё тоже подниму. Не сегодня, значит, потом.

— На одну ночь можно ведь и чужим обойтись. До чего ж ты упёртая. Утром вернёшься.

— А если возвращаться будет некуда? Ты вон крышу чинил, бочку ловил. Здесь тоже хозяйка нужна. За мной никто мат из воды не вытащит.

— Мат мы вытащили. А когда полосы до щита дойдут, что же будешь делать?

— До щита ещё выше, чем до зарубки. Ты же сам мерил. Страховку проверили, вещи подняли. Чего мы за весь день упустили? Говори, проверим.

Посмотрел на узел под щитом. Бутылка сверху, рыба рядом. Верёвка уходила к её поясу. Перебирал, что ещё сказать. Всё, что видел, мы уже проверили.

— Эх, боюсь утром выйти на склон и не увидеть спортзала. Очень боюсь.

Лида перестала болтать ногами.

— Я тоже боюсь, Стёп. И на твою гору смотрю, думаешь, просто так? У тебя хорошо. Но если каждый раз плыть туда, где уже всё сделано, своего у меня так и не будет.

— Можно же принять помощь и остаться хозяйкой. Хозяйкой-то ты останешься.

— А я что делаю? Верёвка твоя, рыба твоя. Даже за вход всего полрыбы взяла, совсем разорилась, — сказала она, усмехнулась и покачала свешенной ногой. — Ты помог. Очень. Только последнее решение мне оставь, ладно?

— Больше уговаривать не буду. Хотя ужасно хочется ещё что-нибудь придумать, чтобы ты всё-таки согласилась.

— Ха! Вторую половину рыбы предложи. Посмотрим, насколько ты меня на своей горе хочешь.

— Э-э, я свою уже доел.

— Вот видишь, совсем у тебя доводов не осталось.

Опустился на мат у брусьев. Отсюда Дача казалась совсем близкой; у восточного края белела Маргарита. До воды под козой ещё оставалось место.

Следующая полоса дохлестнула до мата. Поджал ноги, пересев поближе к середине; Лида сверху покачала головой и подвинула к себе узел. До утра вода ещё доберётся и сюда. Посмотрел на свою доску: её уже вынесло из-под брусьев. Подцепил за край и завёл между стойками, чтобы не уплыла без меня.

Лида наблюдала за мной молча. Хотелось снова усесться, придумать дело ещё на час. А у бочки на моей горе Маргарита задирала голову к ограде. Там меня никто не заменит.

В половине седьмого Лида сказала:

— Ох, солнце садится. Мёртвые полезут. У тебя коза одна и гора пустая. Плыви.

— Мигни мне фонариком, если выше брусьев встанет.

— Я тебе не лампа.

— Да хоть раз, чтобы с берега увидел.

— А дальше что? Бросишь всё и ночью сюда? Стёпа, мы с тобой еле мат вытащили. Ещё и за тебя потом бояться? Тут воды на двоих хватит.

Уже поставил ногу на нижнюю перекладину. Снизу наплескало в сапог; пришлось вылить воду обратно.

— Мне бы знать, как ты тут.

— Вот утром и посмотришь. Сейчас ты меня видишь, я тебя вижу. Ох, ну греби уже, пока хоть что-нибудь видно! У тебя там дед, коза, вся гора.

Поднял голову. Она сидела, свесив ноги, и смотрела на меня так внимательно, что снова захотелось забраться к ней. Только на этот раз остался внизу.

— Упёртая ты.

— Наконец-то понял. Теперь плыви.

Спустился в воду, вытянул доску из-за стоек брусьев и лёг на неё грудью.

Обратно течение шло со мной, на запад, домой. Держался южнее, подальше от Гриши. Солнце ушло в воду в семнадцать минут восьмого, и я плыл в сумерках. У Гриши на клочке вода стояла по щиколотку. Он сидел на готовом плоту у шалаша и смотрел в сторону Дачи.

Вылез на южный склон уже в темноте. Утром склон поднимался над водой на два метра. Теперь до вершины оставалось меньше метра.

Подойдя к плите, отжал подол и накрыл мокрой ладонью камень — узнать, где вода у всех.

Чат зоны

Вода на плите.

Прощайте, мама, если ты видишь.

Кто видит лодку.

Под сообщениями — снимок детского ботинка на воде.

Держу её на руках, дальше некуда.

Число в углу плиты таяло на глазах, по сотне за минуту, как счётчик бензоколонки, только в обратную сторону.

Лента тянула меня в себя, как воронка. Хотелось листать и листать — вдруг кто-то ответит, вдруг кто-то уже пишет «вижу лодку, плывите сюда». За чтением едва не пропустил, как вода у склона подбирается к сухой верхушке. Оторвался от камня, коснулся снова и перевёл плиту на рейтинг. Там бежали только цифры. С ними я смог оторваться от чужого горя и снова следить за водой.

В сарае, под крюком-якорем, висела новая бухта — сто метров, утренняя отметка выдала её в пять раз против обещанного. Берёг её под якорь. Вдоль ограды лежали старые двадцатиметровые концы с крюками; у двери — топор с треснувшим от утреннего камня топорищем. Их и перебрал, едва вернувшись.

В половине девятого с водой вышли мёртвые.

Серые головы у южного склона, одна, три, десять. Руки на граните — раздутые, белые, цепкие. Коза у бочки заблеяла, потом сунула морду в горловину и заревела так, что у меня зазвенело в зубах. На востоке мертвецы разжали пальцы и съехали в воду. На юге и западе лезли.

Насадил угли из мангала на зубцы крюков и бил сверху по лезущим мертвецам. Мертвецы занимались, как сухой камыш, с треском, и падали вниз, шипя. Один ухватился за зубец и повис — я стряхнул его, как мокрую ветошь. За моей спиной коза взяла такую ноту, что захотелось зажать уши. На юге и западе у меня был огонь. На востоке оставалась коза. Она держала склон лучше крюка: слышала мёртвых раньше меня и ревела так, что у восточного склона серые головы уходили под воду.

В девять от клочка Гриши отошёл тёмный плот — в свете мангала его было хорошо видно.

Двери, связанные проволокой. Он собирал двери с воды все эти дни, и каждую можно было узнать: у одной филёнка вздулась, на другой белел номер квартиры. Проволока стягивала их за петли. Гриша стоял на плоту с доской вместо весла, широкий, как шкаф, и на плоту блестело лезвие. Топор.

Глава 3

Плот шёл к восточному склону, в обход моих горящих крюков. Прямо на свет. Прямо на козий рёв.

Встретить бы его там, где он меня не видит. А мангал вечного угля светил на всю округу, и накрыть его — значит отдать ему тряпку: матрас он сожрал в первую же ночь. Тушить нельзя, прятать надо. Выдернул из ограды две доски, просунул под мангал, как ручки носилок, взялся за концы сквозь мокрую тряпку и потащил. Жар бил в лицо. Доски дымились, тряпка чадила, угли звенели о гранит. Оттащил мангал за сарай, на западную сторону, где мертвецы лезли гуськом, — там огонь был нужен как воздух. Сбросил угли с крюков обратно в мангал, голые зубцы сунул в воду — зашипело, темнота сомкнулась.

Восток ушёл в темноту. Его держала одна коза.

На западном склоне снова зашипело. Дождался, пока Гриша повернёт голову на звук, и пригнулся за сараем.

Плот упорно шёл к восточному склону на козий рёв. Лёг у куста крыжовника на живот, придавил коленом конец верёвки. Приготовил два крюка на старом двадцатиметровом конце. Дверь с номером лежала внизу, под остальными; у её торца блестела петля. Туда бы зубец. За доску крюк соскользнёт, а из железного ушка уже не выдернется.

К половине десятого вода стояла на метр двадцать. До вершины оставалось меньше метра. Гранитные ступени, покрытые седым налётом, ушли под воду. Плот чавкнул о склон прямо под кустом — Гриша остановился: ему и тут было удобно. Стоя на плоту, он рубанул по ограде у куста. Доска треснула.

— Дачник! Вылазь! — позвал Гриша. — У тебя сухо, у меня ноги мокнут. По-соседски пускай!

Он рубанул вторую, ругнулся сквозь зубы, пыхтел, как паровоз на подъёме, и от каждого удара по ограде мне сыпались в шею щепки и мелкий гранитный песок.

— Тьфу, надо было днём пускать! — Лезвие звякнуло по камню. — Выйдешь или сарай разберу?

Прижал подбородок к земле. Ответь ему — и следующий удар прилетит уже туда, откуда голос. Гриша переступил на плоту; двери скрипнули прямо подо мной.

Подобрал под себя ноги, примерился прыгнуть ему в бок. Гриша рубанул снова — щепка чиркнула по щеке. Ему для удара хватало взмаха от плеча; мне пришлось бы лезть под топор. За его спиной бурлила вода между уступами. Вдвоём туда свалимся — он меня удавит, как тюлень.

Распластался обратно. Пока Гриша вытаскивал лезвие из доски, подтянул к локтю крюки. Низкая дверь покачнулась, железная петля на миг блеснула у самой воды. До неё можно было достать, оставаясь наверху.

Развязал два своих крюка и связал их спиной к спине. Восемь зубцов на одной верёвке — двойная кошка. Сами зубья должны были сработать грузилом; молясь, опустил кошку на ощупь вниз, в темноту, повёл её вдоль нижней двери, туда, где должен был быть верхний навес. Раз — скользнула. Гриша рубил и пыхтел. Доски ограды вздрагивали у самой щеки; пришлось вжаться в гранит, пряча голову от Гриши. Ещё раз — зубец цокнул о дерево, соскочил. На третий раз зубец вошёл в петлю. Чуть потянул, пробуя зацеп: торец двери приподнялся, крюк держал.

Теперь надо было спешить. Отполз от обрыва на локтях, крепко стискивая верёвку, провёл её через вершину, обмотал дважды вокруг Скрижали и зашёл с западной стороны. Топор ходил тут же, в двух шагах от того места, где зуб кусал петлю, — если бы Гриша догадался резать по верёвке, всё кончилось бы за секунду. Упёрся спиной в плиту, ногами в гранит. Камень был холодный и мокрый, как ладонь утонувшего.

И дёрнул всем весом, съезжая по склону.

Съехал и ударился коленом о гранит. В глазах вспыхнуло белым, зубы заскрежетали, но всё равно дёрнул второй раз, уже из упора, через боль в колене, пока Гриша не успел перехватить топор. Внизу хрустнуло. Проволока лопнула, нижняя дверь ушла у Гриши из-под ног, плот разъехался, как колода карт, и Гриша вместе с топором полетел в буруны между гранитными уступами. Топор булькнул и ушёл на дно.

Хромая, добрался до сарая, взял ещё один крюк из оставленных у ограды, поддел им уголь из мангала и вернулся к обрыву. Два крюка кошки оставались внизу на верёвке. Посветил вниз.

Гриша висел на одной двери, отплёвывался и смотрел вверх, в огонь.

— Эх, Гриня. Больно уж ты в гости рвался, — сказал я, наклонился к нему и посветил крюком. — Греби-ка до дому.

— Дай на берег вылезти, сука! — Он царапнул ногой по граниту, дверь под ним качнулась.

Опустил горящий зубец перед его носом.

— На своём вылезай. На моём ты уже топором постучал.

— Всё тебе припомню!

— И бутылку с песком запомни. Это с обеда долг был. Очень уж хотелось вернуть.

Он выматерился — долго, обстоятельно, со знанием дела — и погрёб руками к своему клочку, где вода ему теперь была по колено.

Сел на корточки у плиты. На камне остались мокрые обносы. Потянул хвост — верёвка прикусила сама себя; ослабил верхний виток, и она пошла. Колено ныло. Пришлось вытянуть ногу и переждать, пока перестанет темнеть в глазах. Мангал оставил за сараем до утра: на западе огонь был нужнее, восток держала коза.

В бурунах у уступов качалась нижняя дверь, клином, петлёй вверх. Кошка по-прежнему сидела в петле. Выбрал слабину и пошёл назад, прикидывая, сколько обносов верёвки понадобится на камне. Выволок дверь на сухое и освободил кошку. Дверь тяжёлая, пропитанная морем, по ней ещё ходил Гриша. На боку всё ещё читалась квартирная цифра. Гриша выловил дверь из затопленного дома, а теперь она досталась мне.

Развернул дверь на камне и коснулся плиты рядом. Камень показал лот целиком — дверь, петля, обломок проволоки, щепа — и цену: одна оплаченная попытка. Поставил дверь на торец к ограде. Дыру от двух досок, ставших носилками для мангала, она закрывала с запасом. Отколупнул щепку: под мокрым верхом дерево светлое, сухое. Можно распилить на полку или деду на второй стол.

Внизу плеснула вода. Переставил дверь подальше от края и прижал коленом. На складе за такой обмен меня бы с остатками доски отправили домой: отдаю целую вещь, даже накладной на будущую нет. А вдруг топорище? Или молоток? Покосился на свой топор у сарая. Трещина в рукояти темнела до самой головки.

Рядом с оценкой светилось: «Принять лот. Запустить колесо».

Убрал ладонь от плиты, снова взялся за дверь. Уже повернул её к сараю, но опять глянул на треснувший топор. Опустил тяжёлый край на место. Светящаяся строка ждала. Чтоб тебя, до чего же хочется крутануть.

Подтвердил одним движением. Дверь исчезла вместе с петлёй и остатком проволоки. На граните осталось мокрое пятно. Колесо поднялось над плитой, сектора побежали: зелёный, синий, фиолетовый. Следил за синим, подался к камню, когда тот приблизился к метке. Колесо тормознуло, дёрнулось, встало. Белый сектор.

На камне появилась маленькая жёлтая уточка. Над ней горели строки.

Пластмассовая уточка для ванны

Ранг: F

Количество: 1 шт.

Свойства: пищалка.

Сжал её — из дырки снизу пискнуло, звонко и совершенно по-дурацки, над водой, над тонущей зоной.

Засмеялся зло и коротко, сквозь зубы.

— Дверь с петлёй! — сказал я камню. — Ух, до чего же жадный торгаш.

Поднёс игрушку к прорехе в ограде. Две доски снял — утка их, конечно, не заменит. Снова сжал; она пискнула мне в лицо. Замахнулся к воде, но пальцы так и остались сомкнутыми вокруг жёлтого пластика. Ещё и выбросить не могу. До обидного дорогая уточка.

— Пищи, — сказал я ей на прощание. — Ты теперь самая дорогая скотина на острове, после козы.

Отнёс в сарай и поставил у стены. На плите было без четверти десять. Проверил огонь за сараем и вернулся к северному склону.

В десять с севера закричал дед:

— Ох, Стёпа! Плита под водой! Поплыло всё к чертям!

Побежал вдоль обрыва с горящим крюком. Вода накрыла его плиту с верхом — видно было, как свет уходит под воду, зелёный и тусклый, как фонарь в колодце. Двор отпустил корень. Он шёл пластом. Круговое течение несло его с севера на запад, вдоль Дачи, к её северо-западному углу. Между нами двести метров воды: докинуть бы крюк хотя бы на десятую часть. Пока оставалось ждать течения. Бежал вдоль берега, светил на пласт, считал и кричал через воду:

— Дед! Крепче держись за крышу! Сюда несёт, ко мне!

— Ух, вижу, куда несёт! — кричал дед. — Свет-то держи, темно до слепоты!

— К краю не лезь! Крюк докину — скажу!

Свет выхватил будку и деда на крыше: банку он держал перед собой, а у ног уже плескалась вода. Двор крутился медленно, как льдина: будка, поленница, стол, огород с целой землёй, и под всем этим — тёмная мокрая кромка земли. Дед пополз по крыше ко мне, банку прижал пузом.

— Сюда свети! Сюда! Опять отвернул!

— За конёк держись! На гребень обратно!

— Чего?!

Поднял крюк, чтобы он видел огонь, и сам присел, показывая свободной рукой: назад.

— Назад ползи! В воду не лезь!

Дед оттолкнулся пятками, сполз от свеса к коньку. Двор повернуло будкой от меня, и он снова пропал за крышей.

— Тут я, Стёпа! Не ушёл! Свети только!

— Вижу, дед! Сейчас поднесёт! Крепко-крепко держись!

Он слышал через раз, но слышал. Шёл по склону вслед за двором, держа огонь высоко.

К десяти двадцати двор вышел из широкой северной дуги к нашему углу. В свете крюка уже различались доски крыльца. Теперь можно было доставать. Прижал рукоять горящего крюка камнем у ограды, оставив зубцы с углём над обрывом. Взял три свободные снасти и разложил концы порознь, чтобы не спутались при броске.

Первые два броска упали в воду перед будкой. Двадцать метров верёвки и темнота, а пласт ещё крутился — целился туда, куда пласт выйдет следующим оборотом, и дважды промахнулся. Крюки уходили в воду с глухим всплеском, я выматывал мокрые концы обратно и ждал, считая: раз — поворот, два — поворот. Пока течение подносило двор ближе, пока он крутился в пятнадцати метрах от склона, я считал повороты и бросал в третий, четвёртый, пятый раз — уже по очереди все три снасти.

Три зацепились: за крыльцо, за поленницу, за угол будки. Потянул каждый конец по очереди — плавно, всем весом, — проверяя, сядут ли зубцы глубже. Верёвка, которая просто лежит на дворе, хуже никакой: она путает человека и рвётся сама.

Дед увидел верёвки, прижал банку к пузу и пополз на четвереньках к свесу, ближе ко мне.

— Эй, кидай крюк, Стёпа! Жутко тут сидеть! Прыгаю! Лови меня!

— Сиди же, где сидишь! — заорал я. — Подтяну — перелезешь! Прыгать не смей — тут течение бешеное, снесёт и тебя, и верёвки!

— Ой, а банка-то!

— Банку на конёк! Посмотри, где мой крюк у будки держится!

— В доске, — дед перегнулся через свес и сразу пополз назад. — Тьфу, насквозь гнилая!

На двух других концах двор уже разворачивало. Развёл их по сторонам кола, прижал ногой и отпустил третий на локоть.

— Пересади-ка к балке! Дам слабину!

Дед лёг животом на крышу. Одна пятка торчала над коньком; вторым сапогом он шарил по доскам, искал упор. Крюк звякнул. Затаил дыхание.

— Ага, есть! — заорал он. — Теперь тащи! Только совсем потихоньку, дурак, крышу снимешь!

Выбрал слабину, потянул. Доска у угла выпрямилась; верёвка уходила под свес, к старой балке. Дед отполз к банке и сел верхом на конёк. На это ушло ещё несколько минут, зато теперь двор держали три настоящих зацепа.

Двор был на привязи и тащил меня к обрыву.

Будка, поленница, огород с землёй — центнеры. Течение у западного края ломалось о фундамент под водой и тянуло двор на юго-запад, прочь от моих ступеней. Три верёвки резали ладони поверх ожогов. По мокрому граниту меня тащило к воде — упирался подошвами, ботинки пищали; ещё минута — и полечу вслед за ним.

Пятка соскочила с выступа. Проехал ещё на полшага, сел, зажав концы под мышкой. До обрыва оставался локоть. Сбоку торчал кол ограды; дотянулся ногой, зацепился за него и повернулся на бок.

Намотал три верёвки на кол у ограды, прихватил петлёй — кол заскрипел, качнулся, но стоял, — схватил у сарая топор, сунул за пояс и побежал к сети.

До Скрижали концам не хватало метров пяти. На бегу вспомнил бухту под якорем, но под склоном уже полоскало приготовленную снасть. Длинная ходовая сети шла от сорванного края ко второму колу. Она была ближе, оба её конца я знал.

Прилив уже сорвал сеть с одного кола, и она висела на втором, полоща по склону, как развёрнутый флаг.

Схватил сетевую верёвку, подтянул к себе. Из воды показались поплавки, в мокрых ячеях мелькнула рыба. Тут же сзади скрипнул нагруженный кол. Выпустил сеть, выдернул топор из-за пояса.

Топором перерубил обвязки полотна у ходовой, отвязал её от уцелевшего кола и снял верёвку целиком — длинную, толстую, от кола до кола. Сеть, моя сеть-самолов, сползла вниз комом. На неё оставалось только махнуть.

Мокрая ходовая цеплялась за камни. Волок её за собой, у плиты бросил топор и ногой отодвинул подальше: ещё наступлю на лезвие. У кола натужно хрустнуло. Перегнулся через концы, свёл их рядом. Один выскользнул из мокрой тряпки, зашевелился к колу. Прижал его ногой, подцепил зубцом кошки и вернул к остальным.

Связал три крючьих конца в один узел, нарастил сетевой верёвкой, пропустил её дважды вокруг Скрижали, как на Грише, и упёрся ногой в кол. Камень держал трение, пока я переводил дух. Два обноса уже лежали на нём; выбирая свободный хвост, я протаскивал верёвку по камню и после каждой потяжки запирал её. При каждом упоре в колене вспыхивала боль.

После третьей потяжки нога задрожала. Перенёс упор выше, на подошву; от этого пришлось почти лечь на бок. Выбрал ещё немного и запер ходовую. Дедова крыша качнулась в свете угля.

На плите было десять сорок три. До гребня — час с лишним, а будка всё ещё торчала в воде отдельно от моего берега. Приметил на её стенке белый сучок и стал тянуть до него. Сначала выбиралось по полметра, потом по пяди. Обносы держали натяг, пока тянул хвост; только пальцы разожмёшь, верёвка начинала тихо ползти обратно. Приходилось оставлять её на закреплении и отдыхать, сидя спиной к камню.

— Эй, ты там совсем уснул? — донеслось с крыши.

— К тебе во двор иду. Ух, дай отдышаться, совсем загнался.

— Шёл бы к двери. Больно уж мудрёно заходишь, с поленницы.

Засмеялся и тут же закашлялся. В горле горела солёная вода.

— Ага, сейчас только забор переставлю и зайду.

— Ох, Стёпа, ты всерьёз-то передохни. Страшно смотреть, как тебя корёжит. Двор стоит на верёвках, чего ему будет? Пусть поболтается.

— На привязи-то он, дед. Только течение в бок давит, чертовски сильно. Если долго болтаться будет, выдернет крюк из крыльца или балку из будки. Переведу дух и дальше потяну.

— Эх, а мне чего? Сидеть и глядеть, как ты надрываешься? Далековато ты забрался, хоть тресни!

— Так и гляди. Только говори, что видно. Отсюда землю заслоняет стенка двора, тяну почти вслепую. Где крыльцо, где поленница, куда разворачивает — тебе сверху виднее.

— Это могу. Только слушай же, когда кричу. А то орёшь своё «сиди», хоть оглохни, и весь разговор.

— Ага, слушаю. Уж очень тяжело вслепую. Что там у крыльца?

— Камень мимо прошёл. Совсем чуть-чуть подтянешь — поленница за него зайдёт. Во, ещё… Дошла! Стой, дух переведи.

Закрепил ходовую, разогнул спину. По этому камню было видно: за последнюю потяжку двор подошёл ближе.

— Так и говори, дед. Ох, теперь хоть знаю, сколько вытянул.

— Ещё бы! А ты меня с банкой посадил, будто на выставку. Давай, молодой. Отдышался — тяни, я погляжу.

Пока выбирал ходовую, он называл, что видно с крыши: у поленницы показалось дно, между будкой и склоном пена. Его короткие выкрики помогали понять, где застревает пласт.

Около одиннадцати северная верёвка ослабла. Две другие звенели, а эта легла брюхом на воду. Закрепил ходовую и пошёл по склону к её обносу. Конец закусило между камнями; двор тянули два крюка, третий держал за скалу. Пришлось спуститься на колено, подать немного слабины и вытащить мокрую синтетику из щели. Под ней белели перетёртые волокна. Положил на острое ребро сложенную тряпку и отвёл конец выше. Теперь все три снова натянулись вместе.

Дед дождался, пока я вернусь к плите, и крикнул:

— Эй, левее бери! На меня носом поворачивает!

Перехватил хвост с другой стороны камня. Белый сучок на будке был уже напротив куста. Дотянуть бы до кола. Потом до следующего камня. По одному такому расстоянию и прошла ещё четверть часа. На одном упоре больная нога подломилась; я успел запереть ходовую, сел и упёрся уже здоровой. Между пальцами проступила кровь. Дед видел, как я встаю, но на этот раз промолчал.

Двор подошёл ближе и сел углом на подводный уступ. Дача поднялась вместе со своими гранитными ступенями, и под водой у неё теперь были мели. Течение навалилось на свободный край двора, развернуло его поперёк. Поленница затрещала, узел на плите заскрипел, мокрая сетевая верёвка вытянулась в палец толщиной. Уступ пока держал угол, а течение налегало всё сильнее. Если выломает крыльцо или балку под крышей, пласт уйдёт мимо Дачи на юго-запад. Вместе с дедом.

В половине двенадцатого ходовая перестала выбираться совсем. Коснулся плиты свободной рукой. Между обносами мокрой верёвки проступила красная строка:

«Основное задание: Пережить первый Прилив.

Этап: Прилив начался. Переживите гребень и спад.

Награда за успех: 300 опыта и 2 бонусные попытки».

До награды ещё надо было дожить. Я перехватил скользкую верёвку.

— Ох, сидит! — орал дед с крыши. — Камню сел, ирод, слышишь?! Он у меня тут гудит!

— Вижу же! Не лезь!

Можно было держать сверху, пока течение выламывало зацепы из будки. Можно было бросить всё и дать деду прыгнуть. Посмотрел на белую воду между пластом и склоном: туда он угодит раньше, чем дотянется до меня. Закрепил верёвку на Скрижали, обносы поверх обносов — если снесёт меня, двор всё равно останется на камне, — выдернул из ограды доску и полез вниз, на уступ. Вода по пояс. Течение сбило меня с ног, я хлебнул, встал, упёрся коленом в гранит — тем самым, битым. Подсунул доску под угол двора и навалился на неё, пытаясь сдвинуть пласт.

— Прыгать не смей! — заорал я деду. — Сиди!

— Ой, меня с банкой не урони, ирод! — заорал дед, прижимая банку к груди обеими руками.

Доска гнулась. Угол пласта сидел намертво — центнеры против моего веса. Искал опору под концом, вытаскивал доску, заводил снова. Песок вымывало, дерево срывалось с мокрого камня; дважды приходилось прижиматься к склону и ждать, пока схлынет налетевшая полоса.

— Стёпа, вылезай! — крикнул дед. — До смерти ж за тебя страшно! Давай я к тебе!

— Через эту воду?! Совсем ошалел? С крыши не слезай!

Мне хотелось вылезти. Стоять наверху, где под ногами сухой камень, и тянуть до тех пор, пока не кончится сила. Освободить угол можно было только отсюда. Завёл доску в щель глубже и поджал под её пятку плоский камень. Теперь рычаг перестал уезжать, но моего веса всё равно не хватало. А потом дед, ругаясь на весь север, запихнул банку под конёк, переполз через него на противоположный край крыши и сел у карниза, вцепившись в конёк. Пласт качнулся. Под доской чуть подался угол.

— Ух, держись! — крикнул я. — Ещё разок — по моему «три»!

— Считай! Еле держусь!

— Раз. Два. Три!

Он подался к карнизу, крепко держась за крышу, — пласт качнулся, доска под моим весом прогнулась, угол двора сполз с уступа. Течение поймало свободный край, пласт развернулся боком к склону, пошёл по дуге ко мне, натягивая верёвку — и в двадцать три пятьдесят его край коснулся склона Дачи.

Скрижаль вздрогнула так, что у меня под ногами загудел гранит.

Глава 4

По кромке, где земля ткнулась в землю, ударил зелёный разряд, как сварка, — ослепил, зашипел, — и шов на глазах затянулся дёрном. А двор, только что сидевший в воде по крыльцо, пошёл вверх. Будка, поленница, стол, огород, котелок на гвозде — всё поднялось из воды и встало вровень с вершиной Дачи. Из-под крыльца ручьём полилась вода.

Дед сидел на крыше будки над сухой землёй и крутил головой, ища, куда делась вода.

Стоял на уступе по пояс в море, сжимал доску и смотрел на новый кусок своей земли. В голове у меня было одно:

«Этот мир можно жрать гектарами».

Выкарабкался на прежний гранит, положил доску у ограды и поднялся на вершину. В полночь прошёл гребень. Полтора метра. С гранитной вершины на двух метрах я видел, как вода стоит у самых домов по всей зоне, как на крышах огоньки, как гаснут — один, три, десять, будто кто-то идёт по крышам и дует на свечи. В десять минут первого вода пошла вниз.

Дед слез с будки. Первым делом он поставил банку на стол. Потом обошёл двор, нашёл шов, заросший дёрном, потоптал его сапогом — раз, другой, прислушиваясь, тверд ли под ним чей-то новый фундамент. Из-под последней ступеньки ещё капало, но вода на проходе уже не стояла. Спустился с вершины и перешёл по сросшейся земле к столу, обогнул поленницу. Под сапогами пружинил мокрый дёрн; ни щели, ни хлюпающей ямы между нашими кусками не осталось. До огорода и обратно дошёл своим ходом, по земле. Вот теперь двор действительно был с нами.

Вынул три крюка из крыльца, поленницы и балки. Двор теперь держала сросшаяся земля. Выбрал свободные петли к Скрижали и уложил у её основания, чтобы не лежали поперёк прохода. Обносы и общий узел наращивания пока оставил: пальцы после ночной тяги едва разгибались. Три крючьих конца и сетевая ходовая ещё держались одной вязью; разобрать её надо было до возвращения снастей в работу.

Я поднялся к деду на крыльцо, и он упёрся мне в грудь обеими руками.

— Э, с моего крыльца — пошёл! Двор-то мой!

Съехав с крыльца на дёрн, встал, взял деда за локоть и повёл к Скрижали. Положил его руку на камень рядом со своей и открыл рейтинг. На плите был контур Дачи: старый квадрат и прилепленный к нему с северо-запада квадрат двора. По новому контуру пробежали мерные черты. Впервые видел, чтобы камень так обмерял дедово хозяйство: от ограды до ограды, под будкой, столом и поленницей, по грядкам и проходам.

«Присоединённый двор: 10 × 10 м.

Принято пригодной земли: 100 м².

Всего пригодной земли Дачи: 116 м².

Опыт за расширение: +100.

Общий опыт: 890. Уровень 3: 390/900».

Провёл по светящейся стороне квадрата. Сто метров! На моём прежнем клочке каждый сапог приходилось ставить с оглядкой. Здесь дед мог обойти стол, куст и поленницу, нигде не ступив в воду. И всё это теперь примыкало к моим шестнадцати метрам. До четвёртого уровня ещё оставалось; земли прибыло куда ощутимее, чем полоски на камне.

Дед молчал. Повёл его к его собственной плите, которая торчала у крыльца. Вчера на ней светилось имя его двора. Теперь там горело: «Дача».

— Я этого не нажимал, — сказал он. — Руку не клал. Ты чего сделал?

— Подтянул. К берегу коснулось — само срослось. Ты видел. Сам до того опешил, что до сих пор толком сказать трудно.

Дед потёр буквы большим пальцем, словно пробовал стереть известь на заборе.

— У меня там крыжовник. Куст за будкой. Сколько лет я с ним возился.

— Дед, куст стоит. Сам до него дойди, если мне не веришь.

— Вижу, что стоит. Чей теперь?

Захотелось сесть прямо здесь, у крыльца. На каждой ступеньке ноги дрожали, из тряпок сочилось, а мы делили куст. Поджал больное колено, чтобы дед не заметил.

— Пока тебя тянул, ни разу про куст не подумал. Хотел, чтобы ты не утонул. А как камень делит — сам сейчас узнаю, вместе с тобой.

Он обернулся к чёрной воде у края двора. Потом посмотрел на мои мокрые штаны.

— Вылез хоть? Согрелся?

— Пока за тобой ходил — согрелся. Ты ж меня обратно с крыльца спустил.

Дед открыл рот, закрыл. Потянулся было к моему локтю, но вместо этого стряхнул с рукава налипшую траву.

— Будку не трогай, — сказал он. — Я сам там всё ставил. И котелок на гвозде мой.

— Живи. Котелок твой, будка твоя. Маргарите только скажи, кто кому теперь укроп должен.

— Эх, ей скажешь. Она тебя ещё и на молоко раскрутит.

Дед долго смотрел на меня.

— Эх, значит, я у тебя живу. Больно уж шустрый хозяин нашёлся, — сказал он, вернулся к столу и снял с банки крышку.

Дед вернулся за котелком, хотя только что велел его не трогать. Снял с гвоздя, заглянул внутрь и повесил обратно. Потом провёл сапогом по заросшему шву. Трава пригнулась, под ней осталась общая земля.

Он оглянулся на меня. Я отошёл от крыльца, освобождая проход к его столу. Пускай сам рассаживает гостей на своём дворе. Дед сел лицом к своей будке.

— Стёпа, — позвал он уже оттуда. — А ты чего на ступеньке встал? Садись хоть.

Забрал из-под камня у ограды горящий крюк и дошёл до стола. Положил крюк рядом, зубцами за край, чтобы не жечь дерево. Только сел, стало слышно, как дребезжит о дерево оставленная дедовой рукой крышка. Дед тоже услышал: прижал её, отвернулся к банке.

Крышка снова звякнула, едва он её отпустил. Пододвинул её от края. Первый плеск из банки ушёл на стол; вытирать дед не стал.

Пока он наливал, на востоке, далеко за спортзалом, показались два огня. Они ползли по воде. Останавливались там, где днём были клочки, стояли, ползли дальше — по-хозяйски медленно, обходя каждый огонёк, как прилавок. Взял горящий крюк и сел над восточным склоном. Барон видел мой дым. Барон хотел мой мангал. Если это его лодки, они пойдут ко мне.

Огни шли стороной. Стояли, ползли, стояли. Дед подошёл и присел рядом, придерживая за пояс штаны.

— Не к нам? — спросил он.

— Пока нет. Если на нас повернут — в будку иди.

— А ты куда?

— Здесь останусь.

Он посмотрел на крюк, потом на огни.

— Один уголь-то чего им сделает? У них вон двое светят.

— Пока с воды лезут — сделает. Только за спиной у меня не стой.

— Я тебе уголь подам. Самому-то к мангалу всякий раз бегать.

— Если полезут — подашь. Потом в будку.

Дед остался сидеть сбоку. Мы молчали, следя за огнями. Около двух они ушли к «Причалу».

До рассвета крюк лежал у колена. Слушал воду за оградой: мотора больше не было слышно.

На рассвете полез на мокрую крышу сарая проверить, как там Лида. Положение спортзала я и на плите видел, а вот её саму — только отсюда. Доски были скользкие от росы. Съехал к свесу и повис на верхней поперечине на одних пальцах, ногами над двором. Дед подбежал, поймал меня за ремень.

— Ногу сюда! На косяк! Ну, куда ты ею машешь?!

— Ай, пальцы съезжают, дед!

— Держу тебя! Сапогом ищи, изо всех сил держу!

Подошва скребла по доскам, пока не попала на выступ. Оттолкнулся. Дед втащил меня обратно, как мешок, и принялся крыть сердитыми словами.

— Тьфу, весь в отца, наверно, дурака. Совсем голову потерял!

— Э, ты моего отца знал?

— По сыну-то вижу. Ох и удался!

— Куда опять?! — Дед ещё держал меня за ремень.

— Спортзал посмотреть. Ты отпусти, только когда за поперечину возьмусь.

— Позвал бы, лоб здоровый! Я всю ночь рядом сижу, а ты вниз головой!

Подал ему ремень покрепче, упёрся в косяк. Со второго раза добрался до верха крыши.

Спортзал стоял. Пол блестел водой. На щите над кольцом сидела Лида, привязанная моей верёвкой, и махала мне обеими руками.

А вокруг было пусто: там, где вчера я насчитал сотни клочков, стояли единицы. Вода отошла до нового уровня, на сорок сантиметров выше вчерашнего, и по ней плыли куски утонувших улиц. Мимо плыл забор с калиткой, за ним кусок тротуара с фонарным столбом, крыша. За ними показался двор с яблоней. Мелкие яблоки качались на ветру, и никого, никого, кто бы их снял.

— Лида там! — крикнул я вниз. — На щите! Машет!

Дед ладонью прикрыл глаза, хотя отсюда, снизу, щита ему было не разглядеть.

— Фух. Живая, значит?

— Обеими машет! Ох, до чего ж хорошо!

— Ну и слезай теперь. Чтоб ей самой за тобой не плыть.

Посмотрел ещё раз. Лида подняла руки выше, и я махнул в ответ, держась второй рукой за поперечину. Потом снова перевёл взгляд на пустые клочки. Смотрел на них с крыши и уже знал, что с ними делать.

Спустился с крыши с дедовой страховкой и дошёл до Скрижали. По краю ещё тянуло мокрой травой, но море уже держалось на новой высоте. Дача стояла, сарай стоял, мангал был наш. Принятое до ночи задание дождалось своего настоящего конца.

«Q007. Первый Прилив — выполнено.

Прилив завершён. Дача сохранена.

Награда: +300 опыта; +2 бонусные попытки.

Общий опыт: 1190. Уровень 3: 690/900.

Бонусных попыток: 2».

Упёрся в камень и прочёл про сохранённую Дачу ещё раз. Ночью было некогда думать, что именно останется утром. Сейчас дед ворчал за спиной, под крыльцом сохла земля, а Лида только что махала с того берега обеими руками. До чего же хорошо было получить награду уже после всего этого.

— Дед, нам две попытки за Прилив выдали.

— За то, что мокли?

— За то, что выжили и Дачу не отдали. Бонусные, рыбу класть не надо.

Он подошёл ближе, потянул носом.

— Ну, такую можно. Только я потом всё равно есть хочу.

Выбрал первую бонусную. Под пальцем высветилось: «Использовать одну? Да / Нет». Нажал «Да». Строка списания подтвердила: «Бонусная попытка: −1. Остаток: 1». Колесо побежало по цветам. Подался к синему, но стрелка прошла дальше.

«Полотняная кепка „Дом у моря“. Ранг D.

Одна штука. Тёмно-синяя; вышивка: белый домик.

Регулируемая застёжка. Обычная одежда: мокнет.

Брони, прибавки удачи и дыхания под водой не даёт».

На камне лежала кепка. Взял её за козырёк — плотный, простроченный, ещё держит фабричный изгиб. Полотно под пальцами было сухое, чуть шершавое; изнутри швы закрыты мягкой лентой. Белый домик вышили мелкими стежками, с окошком и трубой, а под ним синяя нитка изображала две волны. Такую на курорте в ларьке купишь и будешь потом носить на даче, пока выцветет.

Повернул её застёжкой к себе. Приоткрыл язычок, вытянул ремешок чуть подлиннее, снова зажал. Надел. Козырёк прикрыл глаза от светлой воды, влажные волосы перестали лезть на лоб. Только над правым ухом тянуло — снял, ещё немного ослабил. Вот теперь моя.

— Глянь, ровно сижу? — повернулся к деду.

— Ты-то криво. Кепка хорошо сидит.

— «Дом у моря» написано. Всё, переехали на курорт.

Никодим прищурился, разглядывая вышивку.

— Дом-то красивый. Только у тебя пока сарай.

— Начнём с кепки. Дом потом подберём.

Он коротко засмеялся, и я провёл по белой крыше большим пальцем. Нитка цеплялась за огрубевшую кожу. Странно было трогать чистую вещь, на которой ещё никто ничего не чинил, не сушил и не оттирал.

Оставалась одна бонусная. Козырёк тянуло поправлять и поправлять; сдвинул его повыше и выбрал вторую.

— Последняя, дед. Эту используем?

— Да давай уже. Вдруг котелок еды.

На окне подтвердил «Да»: «Бонусная попытка: −1. Остаток: 0». Стрелка перескочила синий сектор, прошуршала по светлому и остановилась.

«Пряник с апельсиновой начинкой. Ранг D.

Масса: 80 г. Обычный пищевой продукт.

Лечебных свойств нет».

В ладонь лёг пряник в бумаге. Даже сквозь обёртку чувствовался плотный округлый край. Развернул бережно, чтобы крошки остались внутри: коричневая корочка, белая сахарная сетка, на боку трещинка. Пахнуло апельсином. До того в носу стояли соль, тина и мокрое дерево — я поднёс пряник ближе, вдохнул ещё. От запаха сладкого живот свело сильнее.

— Ну, котелка не дали, — сказал я. — Зато к чаю. Без чая.

Никодим наклонился над бумагой.

— С начинкой, что ли? Смотри, не вырони, я уже запах съел.

Разломил пополам. Глазурь лопнула тонко, как лёд на луже; на бумагу посыпались белые чешуйки. Внутри тесто было рыжее, мелкопористое, с тёмной блестящей полоской начинки. Две равные половины по сорок граммов. Протянул одну деду.

— Держи. Вместе мокли.

Он взял, но сперва повернул срезом к свету, понюхал.

— Эх, Стёпа. Такими раньше в дорогу запасались. Крошится, а всё равно в карман суёшь.

Откусил. Сахар хрустнул на зубах, под ним мягко подалось пряное тесто. Прилипшая к нёбу крошка размокла, и следом раскрылся апельсин — густой, с горчинкой кожуры. Начинки было меньше, чем хотелось, зато вкус тянулся долго. Второй кусок ел медленнее, с края, оставляя напоследок серединку с толстой полоской начинки. Дед тоже прикусил свою половину сбоку. Увидел это и усмехнулся: одинаково бережём самое сладкое. Ещё ночью тащил его из воды, потом мы спорили за куст; теперь хотелось, чтобы и ему досталось не меньше моего.

Дед выловил с бороды белую крошку, положил на язык. Свои сорок граммов доел молча, после лизнул большой палец.

— А хорош, — сказал наконец. — Прямо апельсин чувствуешь. Я думал, опять ароматом одним обманут.

— Мне корки больше всего понравились. Горчат чуть-чуть.

— А ты ещё угощай, я тебе все корки похвалю.

Наклонил бумагу, сгреб последние крошки себе в рот. От пряника не осталось ничего. Есть по-прежнему хотелось, зато на языке ещё держалось сладкое, а дед смотрел на меня куда мирнее, чем ночью на крыльце. Бумагу сунул под решётку к вечному углю; она свернулась, почернела и прогорела. За еду и примерку опыта не прибавилось — хорошая кепка и этот вкус были всей добычей двух попыток.

Снял кепку перед работой, отнёс в сарай. Выбрал сухое место на перекладине, расстегнул ремешок, обхватил им дерево и защёлкнул. Проверил: держится, козырёк стены не касается, сверху не капает. Белый домик остался смотреть в проход. Одна кепка у меня теперь была; тянуть её в солёную воду с первого утра совсем не хотелось.

Вернувшись к плите, увидел время: 06:00, восьмой день. Рядом с отметкой открылась другая строка — бесплатная суточная попытка. Вчерашнюю возможность сам оставил на вечер: успею, думал, сначала дела. Потом нападение, спасение, вода — до кнопки так и не дошёл. В полночь истёк неполученный доступ седьмого дня. Жетон у меня никто не отбирал: я его вчера просто не получил.

«Суточная выдача дня 8: доступна.

Получить бесплатную попытку? Да / Нет.

Общий сброс: 00:00. Период: 24 часа.

До ближайшего сброса: 18 часов».

Нажал «Да» и дождался подтверждения: «Получена бесплатная попытка: +1. Бесплатных в запасе: 1». Рядом появилась кнопка вращения. Убрал с неё палец.

— А эту придержу, — сказал деду.

— С чего это ты?

— Полученная лежит, пока сам не потрачу. Ни соли ей, ни холода не надо. На случай, когда с моря совсем пусто придём.

— Всё равно жрать не дашь, если кепка ещё одна выйдет.

— Не дам. Зато попытка останется. Добычей будем платить, пока свежая есть. Её до следующего голода не всегда убережёшь.

Он покосился на пустое место, где только что лежал пряник.

— Гляди, чтоб весь обед в запас не превратил.

От накопления камень лучших шансов не обещал. Но одну уже полученную бесплатную крутку можно было оставить неприкосновенной, вместо того чтобы снова встречать полночь с пустым учётом. Сутки обнуляли доступ, а не мои запасы. Закрыл колесо, сохранив эту одну.

Предметная отметка восьмого дня, отдельно от суточной попытки, выдала ещё два сухих коробка спичек.

Дед тем временем зашёл в будку — переставить намокшее. Заржал в голос, так, что он выглянул оттуда, а Маргарита оторвала морду от капустного листа и уставилась на меня косо.

— Эй, чего ржёшь на пустой желудок? Так уж весело? — спросил дед.

— Два коробка спичек, дед! До чего же щедро! А в первый вечер за один такой коробок рыбий хвост предлагал. Хвост за коробок — вот цена была!

— Гм, — сказал дед, оглядел коробки и хмыкнул. — Инфляция.

Выдвинул лоток: головки сухие, целые. В сарае сунул коробки на полку, но над ними с доски ещё капало после ночи. Нашёл сухую тряпку, завернул оба, убрал под одеяло. Придавил край свёртка, чтобы не скатился. Потом потрогал доску под ним: здесь сухо. До нужного дела доживут, если сам не утоплю.

Рядом с отметкой на плите мигал золотой значок сундука. Семь дней подряд — и система что-то припасла. Отложил его. Сначала еда. Сундук подождёт.

Ухи хотелось так, что сводило челюсти и под ложечкой урчало на пустоту. С посудой на общую уху вышла беда: единственное пластиковое ведро занято водой на день, пустые жестянки каждая с пол-ладони, только губы обжечь. Моя литровая жестяная кружка, выпавшая ещё в первый день, под рукой — но на двоих из неё уху не сваришь. Вытащил мангал на досках из-за сарая, притащил обратно к восточному краю, к кусту, поставил и стал над ним соображать, как варить уху в ладонях.

Дед молча ушёл к будке. Вернулся с закопчённым котелком и берёзовой чуркой из поленницы. Котелок поставил на доски рядом, чурку оставил в руках.

— Котелок-то мой. Уха общая. Есть охота — сил нет.

— Ага, по-соседски, — сказал я, взялся за дужку и приподнял котелок. — Но по счёту. За уху котелок твой в деле будет.

Дед придержал его с другой стороны.

— Ты его мне куда считаешь?

— На огонь. Туда и считаю. У меня рыба, у тебя посуда.

— Так и говори, молодой. А то «по счёту». Будто я к тебе с котелком торговаться пришёл.

— Ты сам первым делом «мой» сказал.

— Потому что мой. С ним и пришёл. А ты теперь дужку отпусти, дай поставить по-человечески.

Отпустил.

— Чистый, — дед опустил дужку на закопчённый бок и заглянул внутрь. — Вода ночью всё вымыла, чтоб её. Варить можно.

— Тогда за водой схожу.

— Уха общая, — упрямо повторил дед. — И тебе, и мне. Это весь наш счёт, пока животы сводит.

Пока собирался за водой, дед попросил топор. Принёс его от Скрижали и подал рукоятью вперёд. Дед повертел топор перед собой: вдоль старой рукояти раскрылась трещина. Провёл ногтем до железа, крякнул.

— Ещё порубишь — голову с него потеряешь. Кому-нибудь прилетит, потом бегай.

Глава 5

Над Скрижалью открылось окно:

«Q016. Целое топорище.

Цель: заменить треснувшую рукоять, посадить железо, проверить крепление и хват.

Награда: 10 опыта в общий счёт хозяйства.

Принять задание? Да / Нет».

— Дед, за топорище десять опыта предлагают. В общий наш счёт.

— Опять тебе предлагают, а тесать мне?

— Ты умеешь. Я проверю, принесу что надо.

— Тогда принимай и не суйся под нож. Чурка есть, из неё и сделаю.

Нажал «Да». Дед сел на крыльцо, примерил чурку к старой рукояти и стесал лишнее ножом. Под ногами росла светлая стружка. Он поворачивал заготовку, срезал выступ, пробовал на ощупь; у шейки снимал совсем понемногу. Когда он попросил, придержал заготовку за дальний конец; дед снял ещё одну тонкую стружку у шейки и велел отпустить. Дед выбил треснувшее топорище, очистил проушину от застрявшего дерева и насадил железо на новую рукоять. Постучал обухом о ступеньку — сидит крепко. Поднял на меня глаза:

— На-ка, держи. А то рубишь, как баба кулаком, жутко за пальцы страшно.

Взял топор, проверил посадку. На старом дерево разошлось вдоль; это дед подогнал под мою ладонь и снял заусенец у мизинца. Сухая берёза пахла свежим срезом, на светлом боку оставались узкие грани от ножа. Повернул рукоять в кулаке, попробовал раскачать железо — ни малейшего хода. Отступил от ступеней, сделал короткий пробный замах в сторону пустого двора, остановил. Хват не скользил и нигде не наминал.

— Вот теперь за пальцы не страшно? — спросил я.

— За твои-то всегда страшно. А топор держится.

Окно отметило проверку после моей, не вместо неё:

«Q016 выполнено. +10 опыта.

Общий опыт: 1200. Уровень 3: 700/900».

Погладил светлую грань. Железо осталось прежнее, со старой кромкой; зато топор теперь можно было взять без мысли, что расколотое дерево разойдётся в следующий удар. Дед вытер нож о штанину и только после этого убрал его. Сходил за водой, налил из нашего дневного запаса в котелок и принёс к мангалу. Дед уже собирал стружку с крыльца.

Сеть-самолов лежала комом под склоном: пустая, в клочьях водорослей. Ночью Прилив сорвал её с одного кола и повёл вниз, как мусор. Тогда я отвязал и снял с неё целую ходовую верёвку для наращивания трёх крючьих концов; само полотно осталось здесь, под склоном. Отрезал от половины акулы кусок мяса, насадил на крюк и бросил с южного края. Через минуту из воды вышел плавник — ровно так, как вчера. Акула взяла наживку вместе с крюком, дёрнула раз — и верёвка лопнула у меня в руках, будто нитка. Крюков стало девять.

— Ого, с процентами берёт, — сказал дед. — И наживку, и снасть. Уж больно хваткая!

— Ух, кредитор хренов, — согласился я. — Без расписки, но с процентом.

Оборванный конец убрал на кол, взял другую целую снасть. Второй кусок насадил мельче и бросил у самого уступа, где под водой гранит и акуле тесно развернуться — камень царапал ей спину. Верёвка дёрнулась. Вытащил окуня, полосатого, тёплого, лупящего хвостом. За ним второго. Оба бились на граните, пока снимал их с крюка.

— О, это уж по-божески, — заметил дед.

— Это своим платим, — сказал я. — Эх, жрать охота, аж скулы сводит. Заложим-ка основу.

Уха закипела в котелке на вечном угле. Дед сыпанул туда укропа с грядки и горсть листьев крыжовника, и запах поплыл над водой так, что у меня потекли слюни на дедов котелок. Пока уха томилась, кинул крюк ещё раз, у того же уступа. Верёвка дёрнулась. Ещё один окунь. И следом второй. Море после Прилива стояло кормное, рыба голодная — брала жадно, сразу.

Двух первых дед уже опустил в уху. Новых уложил на плиту и коснулся камня. Рядом с дрожащими плавниками выступило: «Морская добыча. Два свежих окуня — одна оплаченная попытка. Принять? Да / Нет». Один окунь выгнулся и почти соскочил. Поймал, прижал к камню. Дед помешивал уху в двух шагах: только протяни ему руку. Подвинул рыбу в середину лота.

— Эх, страсть как охота крутануть, — сказал я. — Ладно уж, попытка.

Окуни исчезли с камня. Полученная за этот лот оплаченная попытка сразу ушла во вращение; бесплатная одна осталась в запасе. Колесо пошло — сектора белые, зелёные, синие, фиолетовые, золотые, — закрутилось, стало мутно, замедлилось. Стрелка проехала золотой, зацепила синий, и я подался к ней. Она ползла, ползла... и легла на белый.

«Обычный чепчик для душа. Ранг F.

Один, эластичный край.

Покрывает волосы. Без защитных свойств».

Из плиты выпал розоватый пластиковый колпак с помпоном. Потянул резинку — растягивается.

— Ха, дед, а мыть-то голову чем будем? — Поднёс чепчик к волосам.

— Чепчиком, — сказал дед с готовностью. — Примеряй, больно хочется поглядеть.

Натянул колпак. Резинка забралась под ухо; поправил её обожжёнными пальцами, поморщился. Дед всё ещё смотрел.

— Тебе бы ещё халат. Сидел бы на крыльце, по вражьим лодкам помпоном вертел. Барон тогда за тобой приплывёт.

— Синий почти поймал.

— И съел бы? — Дед кивнул на помпон. — У нас в котелке всё из тех же двух.

— Я твоих из котелка доставал? Этих сам наловил.

— Тогда посторонись. Дай хоть этих доварить. — Он потянул котелок за дужку; пришлось отступить. — Помпон в уху не окуни.

Уж лучше бы он хохотал. Стоял в чепчике и всё хотел сунуть его обратно на камень.

— Вон, издалека-то легко говорить.

— Легко. А поближе подойду, так и меня закрутит. Ты лучше рыбу с камня забирай, пока можно. С чепчиком-то поздно.

Подцепил резинку под ухом.

Стянул чепчик. Помпон стукнул по носу, и дед отвернулся к котелку; плечи его подрагивали. Сходил в сарай, повесил колпак на гвоздь. Вернувшись, проверил крюк: наживка ещё держалась.

Пока уха бурчала, гонял крюк вдоль уступа и вытащил обломок оконной створки с тяжёлой ржавой петлёй. Краска вздулась, древесина размокла; когда поднимал, железо стукнуло по уступу. Положил на плиту. «Морская добыча. Оценка: одна оплаченная попытка. Принять? Да / Нет». Весь обломок вместе с петлёй — одна крутка. Створку можно было пустить на растопку, петлю — отложить до ремонта. Но попытка против железки... Ладно.

— Ага, согласен, — сказал я плите.

Лот исчез. Колесо крутанулось, замедлилось, стрелка проехала мимо золотого, мимо синего, замерла на белом.

«Шерстяные носки. Ранг E.

Одна пара. Сохраняют тепло.

Промокают, требуют сушки».

Носки были серые, толстые, ровной вязки, целые. Сжал их в кулаке: настоящая шерсть приятно пружинила. Скинул один мокрый сапог, натянул носок на босую ступню и заправил пятку. Сел как надо, впору. Взял бы такую пару и до Раскола.

— Ого, носки, — сказал дед. — С камня носки. Вот богатство. Чертовски нужная вещь!

— Богатство, — согласился я. — К зиме очень даже пригодится. А кто его знает, что дальше по колесу.

— Эти-то уже получил. Убери, — дед ткнул в снятый сапог. — В мокрый сапог сунешь, к обеду будут как всё остальное.

— Уберу. Видишь, за ржавую петлю целую пару выдал. А ты говорил, рыбу забирать.

— Когда рыбу кладёшь, говорил. Петлю хоть сварить попробуй, зубы повылетают.

— Значит, петлю можно крутить?

— Крути, если лишняя. Ты ж сейчас на чепчик злился. Как носки получил, сразу про рыбу забыл. Опять понесёшь?

Подтянул носок на пятке, ещё раз полюбовался ровной вязкой.

— А ведь мог и на рыбу такие дать.

— Эх, дальше по колесу, — сказал дед, — всегда носки. Только не твои.

Стащил примеренный носок, сложил пару и сунул в карман куртки. Снова обул мокрый сапог. Азарт шевельнулся: теперь носки были мои, и хотелось ещё чего-нибудь такого же добротного. Вернулся к уступу, наживил крюк. За следующую четверть часа вытащил ещё двух окуней, обоих ладонных. Отнёс к плите.

«Два свежих окуня. Морская добыча. Одна оплаченная попытка. Принять? Да / Нет».

— Ты чего, совсем? — Никодим ткнул пальцем в сторону плиты. — Оба окуня. Целиком. За один дёрнул.

— Зато вещь может выйти добротная. Носки вон какие дали.

— Носки! — Дед даже поперхнулся. — Носки у тебя в кармане. А окуней сожрут, и что на стол поставишь? Уху пополам хлебать?

— Уха варится, её не тронет. А эти два — как раз запас.

— Запас он нашёл. Запаса из-под колеса не видывал.

Я протянул руку и накрыл ладонью обоих — ещё трепыхались. Ну их. В котелок так в котелок, сварю, без всякой системы.

— Вот-вот, — обрадовался дед. — Молодец. Умный... для городского.

— Не радуйся. — Убрал руку. Окуни остались лежать у самого края, где и были. — Носки-то хорошие, а вторая пара лучше.

— Охальник ты, Стёпа. Пары он собирает.

— Пара носков — не позор. Позор — один чепчик на всё.

Дед хмыкнул, покосился на плиту, на котелок, опять на плиту.

— Ладно. Крути сам. Но если колесо сожрёт ужин — спишь у козы.

— Идёт.

На секунду задержал ладонь: на решётке оба поместились бы рядом.

— Эх, принимай уж.

Рыба исчезла с камня.

Колесо пошло.

Следил, как стрелка ползёт через золотой, синий, зелёный... Белый.

«Обычный чепчик для душа. Ранг F.

Одна штука. Эластичный край; покрывает волосы.

Без защитных свойств».

Второй чепчик, розоватый, с помпоном, точь-в-точь как первый.

Долго смотрел на него, на плиту, потом на дедову козу, которая обдирала укроп у ограды и глядела на меня с таким участием, будто тоже знала про камень.

— Ха, ещё один, — сказал дед. — У тебя теперь пара. Ужасно нарядная.

Поднёс второй к первому, висевшему на гвозде. Сошлись и складки, и помпоны. Даже различить нечем.

— На голову-то лезет?

— На твою не примерял. Хочешь?

— Носи сам. А один лишний, так прибери. Коза доберётся — ещё и её лечить. Стёпа, у неё всё, что болтается, съедобное.

Поднял колпак за резинку. Она растянулась и щёлкнула по мокрой повязке.

— Ой, дед, довольно. Сам вижу.

— Вот и хорошо. Котелок снимай, я с утра в него гляжу.

Повесил второй чепчик рядом с первым, повыше от козы. Она всё-таки потянулась за помпоном; отогнал её и снял со снасти остаток наживки. Опять кормить камень не стал. Дед уже освобождал место на столе — котелок предстояло донести горячим.

— Дед, а полотенце? Дужка-то горячая.

— Откуда тебе полотенце? Тряпку бери у меня, под столом, сложи потолще.

Взял тряпку, сложил вчетверо и снял котелок с огня. Донёс до стола, поставил на доску и оставил тряпку рядом.

Потом сел у плиты и положил ладонь на камень. Пора звать живых. Написал на всю зону.

Чат зоны

Кто живой — отзовись. Я ухи наварил.

Лента стояла пустая минуту, две, пять. Вчера здесь прощались:

Кирилл, прости.

Мама, я.

Кто найдёт Клаву...

Писать первым было до жути страшно: вдруг напишешь — а тебе никто. Тишина пять минут — и кажется, что она так и будет стоять до вечера, пустая, и вся зона осталась мне одному, вдвоём с котелком.

Звать надо было по именам. Всем сразу — это в никуда. По имени — как постучать в знакомую дверь.

Зина! Живая?

Минута прошла. Секунды тянулись, как верёвка по ладони.

Живая, Дачничек. Огурцы потопила, а сама живая.

Выдохнул. Набрал следующее имя, проверил буквы перед отправкой.

Лида!

Жива, помещик. Не соврал твой камень — ровно до метки. Отвязалась уже, верёвка твоя на стойке висит. Приходи забирай, или я сама приплыву.

Улыбнулся. Кольцо держало.

Эй, Шкет, жив, жулик?

Жив. Не твоё дело.

Хотел ответить ему покрепче, да стёр набранное. Сегодня хватит и того, что огрызается.

И лента взорвалась.

Я.

Жив.

Жива.

Мы тут, трое.

Шевченко, 14 — живы.

Надежда — жива.

Кто видит Колю с Пионерской?

Я вижу, живой, машет.

Бабка Тамара, отзовись!

Тут я, тут, деточки.

Люди считали друг друга сотнями, тысячами. Прокрутил к началу: моё сообщение давно уехало вверх, за ним набралось несколько страниц. Переключил плиту на рейтинг — Дача прыгнула на две тысячи мест, как пробка из-под пива.

— Ну, Стёпа, — сказал дед, оторвавшись от котелка и заглянув в ленту, — теперь ты у них поп. С приходом-то.

— Ха, поп, — согласился я. — Батюшка Степан. Котелок у батюшки общий.

К Даче гребли два полузатопленных клочка. Кусок асфальта с детской горкой — на нём мужик и мальчишка лет десяти, по очереди налегают на один обломок доски. И крыша гаража: пожилая женщина сидит, спина согнута, а взрослый сын лежит на краю и загребает ладонями. Шли на запах ухи. По прямой — ко мне.

Клочок с горкой подошёл первым. Дед поднёс котелок со стола к уступу. Мальчишка вцепился в уступ и тянулся вверх, губы тряслись, глаза смотрели в котелок. Ухи было на троих.

— Ох, всех не накормишь, — буркнул дед и отодвинул котелок от обрыва.

— Всех и не обещал, — отозвался ему, прикидывая запас в бочке. На нас с дедом и на этих четверых, а следующую еду ещё выловить надо. — Слушайте сюда! Рыба солёная есть. По одной на рыло.

— Да ты глянь на ребёнка, совсем оголодал! — мужик с горки упёр доску в уступ и навалился на неё грудью. — Дай по две. Снасть найдём — рассчитаемся.

— За четверых говоришь? — Перешёл ближе к крыше гаража и присел над водой.

— За своих скажу, — отозвался сын с крыши и подгрёб к уступу. — Мать вчера последний сухарь мне сунула. Эх, сама сутки пустая, насквозь просвечивает, а всё мне.

— Нашёл что считать, — женщина отвернулась от него и поджала под себя ноги. — Мне бы одной хватило, очень уж за него тревожно. Вторую ему. Совсем отощал.

— А мне бы хватило, чтоб ты свою съела, — сын подтянулся к ней и сел на скате, удерживаясь пятками. — Опять мне сунешь, скажешь, солёного не хочется?

— По две, значит, — вмешался в их спор и поднялся с корточек. — Восемь рыб сейчас, снасть потом. Уха уж от меня.

— Ой, дядя, а правда уха? Очень горячая? — мальчишка потянул носом воздух и сглотнул.

Губы синие, на запястье ободрана кожа, где обломок доски тёр. Лет десять. Спрашивал так осторожно, будто и за вопрос могли прогнать.

Спустился в сарай, открыл синюю бочку солёной рыбы. В рассоле блестели серебристые спинки. Считал вслух, чтобы и дед слышал: раз, два — мужику. Три, четыре — бабке. Пять, шесть — сыну. Семь, восемь — мальчишке. Ровно восемь рыб. Поднял наверх, подавал с уступа в протянутые руки, каждому по две.

Мальчишке вдобавок налил из котелка в свою миску, из своей доли, горячей, с укропом. Подержал, пока он не ухватился покрепче. Хлебал, обжигаясь, жадно; в этой миске сейчас помещался весь его мир.

— Медленней, уха не убежит. Больно уж горячая, — присел рядом и отодвинул две его рыбы от воды.

— Убежит. Всё убегает, — мальчишка дунул в миску и тут же припал к ней снова.

Отец смотрел, как он ест. Потом сложил обломок доски на колени и повернулся ко мне:

— Отдадим. Снастью, чем найдём. Слово.

— Снастью — так снастью. Слово приму, — поднялся над уступом и кивнул на плиту. — Найдёте — пишите. Дача, её-то знаете.

— Запомним. Горка и гараж, — мужик оглянулся на соседнюю крышу и подвинул доску, освобождая место сыну. — Мы теперь рядом держаться будем.

Женщина с гаража отломила от первой солёной рыбы кусочек. Вторая оставалась целой. Сын поглядывал на неё, и женщина спрятала рыбу за спину, словно пойманная с папиросой.

— Спасибо тебе, сынок. Бог видит, — она перекрестила меня и вытерла мокрую щёку плечом.

— Сыну оставьте, если тяжело есть. Только сами тоже поешьте, — неловко отвёл глаза и занялся мальчишкиной миской: он уже тянул её обратно ко мне.

— Вам тоже надо. Вы же варили, — он поставил миску на уступ и придержал, чтобы не съехала. — Пап, а ты чего свою рыбу держишь?

— Сперва тебе заверну, — отец потянулся к двум его рыбам и подтянул их к своим.

— Себе тоже заверни. Только поешь сначала, — мальчишка подвинул к нему одну из отцовских рыб и снова взялся за миску. — А то потом скажешь, что съел.

На крыше гаража фыркнул взрослый сын. Женщина достала из-за спины целую рыбу и положила рядом с собой, а от первой откусила ещё. Сын тоже принялся за свою; теперь оба следили, чтобы другой жевал.

— Ой, а вы-то ели? — мальчишка заглянул на дно миски и подвинул её ко мне ещё раз.

— Мне котелок остался, — отозвался ему и наклонил котелок, проверяя дно. — Доедай-ка, проверяющий. А то твой отец и мою рыбу пересчитает.

Отец усмехнулся и откусил наконец. Мальчишка провёл по дну миски пальцем, слизнул укроп и вернул её мне.

Сын женщины оттолкнулся от моего уступа и обернулся с гребня крыши:

— Держимся вместе, Дачник. Беда одна на всех.

— Одна на всех, — повторил мужик с горки и поднял обломок доски, как весло на прощание.

— Одна на всех. А уха общая, — проводил крышу взглядом и поставил миску рядом с котелком.

Отец попробовал было отдать мне доску.

— Ею и гребите. Мне ваша доска без вас зачем? — Оттолкнул доску к нему и придержал котелок, который она чуть не задела.

— Эх, так хоть что-то, — мужик забрал её и опустил поперёк колен. — Стыдно до чёртиков пустым уйти.

— Снасть обещал — снасть и ищи, — подвинул котелок к деду и освободил уступ. — Сухую верёвку, крюк, что целое найдётся. Только с чужой привязи не режь.

— Если у нас раньше найдётся, к тебе нести? За всех четырёх? — сын с гаража приподнялся на локтях и задержал крышу у берега.

— Принесёшь — сочтём, — махнул ему и отступил, пропуская деда к котелку. — Дважды за одну рыбу брать не буду. А не найдёте сегодня — в воду за ней ночью не лезьте.

Дед за моей спиной хмыкнул, но промолчал. Отец завернул мальчишкины две рыбы вместе со своими. На горке болталась мокрая рубашка; он снял её, укрыл мальчишке плечи. У гаражной крыши сын повернулся на живот, женщина села ближе к середине. Клочки отошли от уступа, по воде поползли расходящиеся борозды. В бочке стало на треть меньше рыбы. Восемь рыб за одно утро. Мне достался оставшийся на дне глоток бульона; потом дед отнёс котелок на свой гвоздь.

Вернулся к плите, коснулся камня. В ленте между тем писали:

Чат зоны

Держимся.

Все в одной лодке.

Вместе выплывем.

Приятно читать. До поры.

— Стёпа, зелёное идёт!

Дед показывал на южный склон. Между двумя мокрыми рейками вздувался обрывок плёнки, под ним качались листья. Тепличный каркас шёл боком, почти весь в воде. Внутри застряли два маленьких переносных ящика: один торчал выше, второй мотало у края.

— Вижу. Кошку подай.

— Дай приблизиться. Вон низ у него крепкий.

Дотянулся до снасти сам. Пока ждать, верхний ящик уйдёт за южный зуб; видел, как течение уже разворачивает каркас.

— За оба зацеплю.

— Сперва за один попади.

Глава 6

Бросил. Зубец пробил плёнку. Потянул — плёнка вытянулась белым языком, хрустнула и разорвалась. Каркас качнулся от рывка, верхний ящик скользнул по рейке и шлёпнулся в море.

Выбирал кошку, готовый бросить следом. Течение подхватило ящик за угол и унесло за тёмный выступ. Прикинул дальность: старых двадцати метров уже не хватало. Ящик с листьями уходил дальше.

— Всё, Стёпа. Этот ушёл.

— Вижу!

— Тогда второй бери. Пока за первым смотришь, и его проводим.

Отступил от края, выбрал верёвку. На этот раз дал каркасу повернуться. Кошка легла под нижнюю рейку у днища оставшегося ящика. Сначала подтянул на ладонь, проверяя: плёнка болталась свободно, дерево держало.

— Теперь идёт!

— Вижу. Только потише. Вон рейка гнилая.

— Дед, если она гнилая, тише её моложе не сделает.

— А ты дёрни, сразу узнаешь, какая была.

Перехватывал старый конец осторожно. Ящик ткнулся в нижнюю ступень; внутри чавкнул мокрый грунт, рейка у края треснула. В тот же миг дед стал спускаться ко мне.

— Стой! Подожди наверху.

— Чего подождать? Пока ты его на себе вытащишь?

Поставил ногу на сухую ступень сбоку, показал ему место над ней.

— Вот здесь встань. Ниже не надо. Я подам до твоих рук. За дно возьмёшься, только когда скажу.

— За ботву, что ли, собрался брать? Подавай уже.

Упёрся коленом в гранит, протащил ящик по ступени. Мокрое днище присосалось к камню. Отпустил на палец, снова потянул чуть в сторону. Выше. Ещё. Дед дождался, когда угол лёг на сухой выступ, и подхватил его снизу.

— Есть?

— Есть. На себя-то не опрокинь, молодой.

Выбрали оставшуюся слабину, подняли вдвоём. Он придерживал дно, я тянул и направлял, пока ящик не лёг на землю. Верёвку сразу смотал, кошку уложил у ограды. Смотрел на её четыре зуба и на обломок, уходивший с одним пустым гнездом. Могли бы два ящика стоять. Теперь один стоял, а я жадничал всё равно на два.

Никодим присел рядом с добычей.

— Помидоры.

— Маленькие какие.

— Так ты их зачем по волнам бил? Чтобы выросли?

— Дед, давай без этого. Живые?

Он раздвинул мокрые листья. Из середины тянулся кислый запах. Два побега почернели совсем, прилипли к земле; рядом зелёный ещё держал стебелёк, даже распрямился, когда убрал с него плёнку.

Маргарита потянулась к ящику. Дед поймал её привязь и отвёл в сторону.

— Эти тебе нельзя. Даже не нюхай так.

Коза уставилась на него с обидой.

— А куда поставим? За поленницей?

Никодим проверил, докуда дотягивается её привязь, и кивнул.

— Туда не достанет. Только прямо на землю не сажай. Соль вся туда же пойдёт.

Рядом с нашим ящиком выступило системное окно:

«Q017. Отвести солёную воду.

Цель: убрать погибшие побеги, сделать дренаж и поставить оставшиеся восемь томатных корней в ящике выше стока.

Награда: 20 опыта в общий счёт хозяйства.

Урожай и выживание растений не являются условием этого задания.

Принять задание? Да / Нет».

Восемь — камень уже различал их в мокрой путанице, а мне ещё предстояло разобраться. На награде взгляд задержался, потом вернулся к приписке про выживание. Даже система не обещала, что эти помидоры вытянем.

— Дренаж и поднять над землёй, — прочёл деду. — За это двадцать. Дашь им шанс?

Он расправил смятый лист, не отрывая его от стебля.

— Давай. Только за двадцать опыта море из корней не выжмешь.

— Понял. Сперва воду отведём, там видно будет.

Выбрал «Да». Окно свернулось, и мы вернулись к ящику.

— Может, этот тоже ещё поднимется?

Поддел один из чёрных стеблей. Внизу он расползся между пальцами, а листья остались у меня в руке.

Дед протянул ладонь. Отдал ему мякоть, оттёр пальцы о траву.

— Этот уже куда поднимется. Выбирай те, что держатся.

Перебрали весь ящик. У живых корни ещё держали свои комочки, тонкие стебли гнулись и возвращались обратно. Пересчитал вслух, отодвигая листья. На восьмом дед остановил мою руку.

— Этот тоже считал. Дважды брать будешь — хоть пометь.

— Без твоего замечания девять бы стало. Выгоднее было молчать.

— Ага. Потом девятый поливать ходи.

Восемь. Отодвинул пересчитанные корни к дальнему борту. Пустое место заняли мёртвые побеги; дед отнёс их к воде. Углом топора прорезал несколько узких дренажных щелей в борту у днища.

Наружная грязь отслаивалась сама. Снимали её пальцами, оставляя землю, которую держали корешки. Свою прежнюю бутылку принёс из сарая. В ней оставалась питьевая вода; долго смотрел сквозь пластик, прикидывая, сколько могу отдать.

— Всю лить собрался?

— Хоть соль смыть.

— Снаружи смоешь. Внутри ком морем напился. Восемь корней тебе тут ведром воды не промыть.

— Так совсем бросить?

Он помолчал, затем придержал ящик за треснувшую рейку.

— Мёртвое выбросили. Эти попробуем. Лей понемногу, я наклоню, чтоб стекало.

— Ты ведь тоже их хочешь оставить, дед?

— Хочу.

Он ответил сразу, даже без своего привычного кряканья.

— А говоришь — соль, воды мало.

— Так потому и говорю. Ты сейчас всё выльешь, потом придёшь и ещё нальёшь. Станешь ждать, пока лист сам к тебе повернётся.

— Я не совсем дурак.

— Знаю. Я тоже буду ходить. Только ты мне бутылку не оставляй, унеси.

Посмотрели друг на друга через листья. Вот ведь старый. Взял бы да отдал ему воду, и самого бы совесть меньше грызла: дед знает, дед решает. А он сдвинул ящик ближе к моим коленям.

— За эту воду ты отвечаешь. Израсходуешь — в котелок её уже не нальём.

— Триста дам. Больше пока не могу.

— Тогда давай эти. Только со всех сторон понемногу.

Разделил примерно триста миллилитров на несколько тонких струек. Смыли липкую наружную грязь; солоноватая вода потекла из щелей по земле. До середины кома этим было не добраться. Остаток в бутылке прикрыл ладонью, завинтил крышку.

Перенесли ящик за поленницу, поставили на два местных камня, оставив щели открытыми. Дед придержал листья, пока я вытаскивал из-под них обрывок плёнки. Заодно проверили привязь Маргариты: её нос остановился далеко от угла ящика.

— Ну что, огородник? Считать помидоры будешь?

— Пока корни. Помидоры потом.

— Потом поглядим. Руки-то вытри, всё мордой ототрёшь.

Вытёр щёку, стало только грязнее. Дед фыркнул и сам потёр подбородок — на бороде остался такой же чёрный след. Стояли по разные стороны ящика, оба перепачканные. Восемь стебельков чуть шевелились на ветру. Захотелось завтра увидеть их прямыми.

Подвинул крайний камень, чтобы ящик перестал качаться. Надавил на оба борта по очереди: стоял. Под днищем оставался просвет, последние грязные капли уходили через щели и стекали ниже ящика. Все восемь корней были наверху, от козы и от стока мы их убрали.

«Q017 выполнено. Дренаж и приподнятое размещение проверены.

Награда: +20 опыта.

Общий опыт: 1220. Уровень 3: 720/900».

— Начислили, — сказал я, поднимаясь. — За нашу с тобой возню.

— Вот и славно. А ты всё равно завтра погляди. Опыт помидорами не закусишь.

— Я приду. Только воду без разговора больше не льём.

Дед кивнул. Триста миллилитров уже ушли в землю; возвращать было нечего. Закрутил бутылку крепче и отнёс обратно в сарай. Свою бесплатную попытку тоже оставил на месте — в запасе по-прежнему была одна. На неё сейчас ни воды, ни здоровых корней купить было нельзя.

Между камней западного края что-то тускло блеснуло. Присмотрелся: из воды торчал округлый бок, качался на волне, но с места не уходил. Накинул кошку с третьего броска, подтащил, выволок по уступу. Мотоциклетный шлем. Целый, с визором, внутри серая подкладка, всё набухло тиной и пахло соответственно.

— На что тебе это ведро? — спросил дед, не отходя от ящика с побегами.

— Не знаю ещё. Штука крепкая.

— Крепкая. Тяжёлая тоже. Складывать некуда.

Я поставил шлем на плиту. Скрижаль отработала сразу: «Шлем мотоциклетный. Целый. Одна оплаченная попытка за весь лот. Принять? Да / Нет».

Повернул шлем в руках, защёлкнул ремешок. Держался. Визор тугой, закрывался без щели. На складе за такое никто бы и не нагнулся — лежал бы в таре на списание. Здесь даже мокрая подкладка представлялась роскошью: затылок прикрыть, ухо на жёстком не отлежать. Примерил, но вода тут же потекла за ворот. Снял, дал стечь, проверяя, как крепится подбородочная застёжка.

— А высушить бы его...

— И ты ещё думаешь? — он подошёл, постучал костяшкой по визору. — Стёпа, голова тебе нужна против Барона, а не против ветра. Это от него не спасает.

— Повесил бы над будкой. С таким хозяйством тебе уже шапка нужна помоднее.

— Шапку нашёл. Ты мне ещё второй чепчик предложи. Четыре окуня за них отдал, хоть по очереди носи.

— Там носки сперва вышли, — буркнул я, и ладонь всё-таки легла на согласие. Шлем пропал целиком, даже капля с него на плиту не упала.

Побежали сектора. Белый, белый, зелёный. Остановилось.

На камень легла маленькая плоская упаковка. Над ней светилось:

Мятная жевательная резинка.

Ранг D.

Три пластинки. Обычная, без усилений.

Подцепил ногтем клапан; фольга не поддавалась, пришлось надорвать с угла.

— И за шлем — это? — дед заглянул через плечо. — Обманули тебя, молодой.

Развернул, положил одну пластинку в рот. Мята ударила в нос так, что на секунду вернулся склад, очередь на проходной. Стоял и жевал, молча, чего уж там.

— Ну? — не унимался дед.

На вдохе холод продрал до самого горла. Прикрыл рот кулаком, переждал.

— Дай сюда.

— Вторая твоя. Третью не трожь.

Дед развернул свою, сунул за щёку и тут же сморщился.

— Сладкая дрянь. Жуй давай. А третья куда?

— В будку, на полку. На Новый год.

— Ого, эконом! — дед захохотал, но пластинку не выплюнул. — Ладно. Жуй. Не каждый день с полным ртом прежней жизни стоишь.

Я отнёс третью пластинку в будку и положил на полку — прямо в упаковке, чтоб фантик не потерялся. Когда жвачка потеряла вкус, мы с дедом свернули комки обратно в фантики и бросили в старую пустую жестянку под отходы у будки. Жестянку убрали в будку: коза если найдёт — съест, а после жалей её.

Подошло к одиннадцати. В километре от Дачи на восток по воде плыл полузатопленный клочок. На нём женщина махала руками и кричала. Голоса за километр не разобрать, но она вся подавалась ко мне, рвалась докричаться. Коснулся плиты: в недавней перекличке ещё висело имя — «Надежда». Она ли там, другая — с берега не разобрать. Живая, значит. Ещё минуту назад — живая.

К клочку подошла лодка с мотором, низкая, быстрая. Двое в куртках зацепили клочок багром и потянули, развернули.

Спасают, подумал я.

Лодка потащила клочок на восток. К мачтам «Причала». Женщина прыгнула к краю, к лодке, — один из двоих оттолкнул её багром обратно, на середину. Отпихнул, как мешок.

Вот чьи огни ползали ночью. Вот кто стоял, где днём были клочки.

Схватил крюк и бросил с восточного берега. Верёвка вытянулась на двадцать метров и шлёпнулась в воду. До лодки был километр. Знал это ещё до броска. Но стоять с крюком и смотреть, как её увозят, оказалось хуже, чем бросить в никуда.

Выбрал верёвку. Снова бросать — только снасть топить. До зарезу нужна лодка. Своя.

Коснулся плиты и написал.

Чат зоны

Кирилл, на клочке живой человек.

Барон ответил через четверть часа.

Был.

Следом пришёл снимок. У пирса «Причала» стоит пустой клочок. На нём мокрый платок.

Чат замолчал второй раз за утро. Тишина эта была другая: первая — боялась, а эта слушалась.

Стоял у плиты. Всю ночь ждал его к себе, держал восток в темноте, сидел с крюком лицом к его огням. А он в это время собирал урожай. Беда для него была огородом. Он выезжал в него на лодке, цеплял багром, забирал вместе с людьми.

— Всё, что плывёт, беру раньше него, — сказал я деду. — Вон там, под стеной сарая, место расчистим. Будет куда людей сажать, если кого подберём.

— Слышу. Только ты крюк смотай. На ногу попадёт — сам в воду уйдёшь.

Посмотрел вниз: мокрый конец лежал у сапог. Укладывал верёвку кольцами, а в голове всё стояло это «был». Ещё недавно женщина махала руками. Кричала что-то, чего я так и не разобрал.

— Мы ж тут сидим, — сказал дед. — Вот здесь. Увидели — и сидим. До чего ж паскудно.

— Я бы и вплавь полез, кабы не верёвка под ногами.

— Знаю. Ты на меня-то чего?

Прижал крюк к колу, закончил мотать. Дед стоял рядом, ссутулившись.

— На себя, дед. Чуть снасть не потерял. С лодкой бы успел хотя бы подойти.

— Совсем очумел? К двоим с багром? И тебя б рядом положили.

— Значит, надо так подойти, чтобы не положили. А всё, что к берегу несёт, пусть у нас будет. С людьми, с будками, с чем доплывёт.

Дед посмотрел на меня долго, молча, потом пошёл к будке и вынес банку.

В эту минуту в сорока метрах от западного края медленно проплыл кусок остановки. Бетонный навес с синей крышей, лавка, урна. Вода лизала асфальт у столба, под навесом темнела лавка.

Дед поставил на стол ту самую банку крыжовниковой, которую всю ночь держал над водой, принёс две кружки, налил до половины.

— За Дачу!

— Эх, потом, дед. Сейчас тошно до одури.

Перед глазами стояла лодка с платком, а к остановке лучше было подходить трезвым. Дед поставил кружку. Накрыл банку крышкой, забрал её, ушёл в будку и хлопнул дверью так, что звякнул котелок на гвозде.

Постоял у оставленных на столе кружек. Потом пошёл к будке и постучал.

— Дед, наливай-ка.

Он молчал. Потом дверь приоткрылась.

— Ага, сам буркнул, сам и зовёшь. Больно уж скорый.

— Сам. Ох, наливай.

— Через силу пить станешь? Лишь бы старый отстал?

— С тобой посижу. Чего ты в будку забился? Я про лодку думал, ты с кружкой под руку.

Дед придержал дверь коленом.

— Я тоже видел, куда её потащили. А ты мне «потом», будто я с утра веселиться полез. За Дачу хотел. Она стоит, мы здесь. После такой ночи хоть сесть-то можно?

Посмотрел на стол. Две кружки так и стояли рядом, одна повёрнута ручкой ко мне.

— Можно, дед. Потому и пришёл.

— Ну так садись. Дошёл же, чего в дверях топчешься?

Дед отступил от двери, вынес банку и придвинул ко мне оставленную кружку. Вторую взял себе. Мы сели за стол на его дворе, на моей земле. Самогон был сладкий, крепкий, пах ягодой и летом, и в горле стало горячо, по-хорошему. Маргарита обнюхивала ступеньку будки и поглядывала на нас исподлобья.

— За Дачу! — повторил дед уже тише, поднял кружку и подождал меня.

— За Дачу, — сказал я, поднял свою и выпил. — Э, как тебя Раскол-то застал?

— В огороде. Маргарита ночью ушла капусту жрать, я за ней с фонарём. Лезу, значит, в капусту, листья по пояс. А небо — трах! Как тарелку об пол. Земля ухнула — я сел в капусту, а она вместе со мной. Я Маргариту за рога — и держу. До утра держал. Посреди моря. А огород вокруг стоит, будто ничего.

— Ух, и держал до рассвета?

— На рассвете она мне в пах копытом. Ох и крепко вмазала! Сама отпустилась.

Засмеялся. Дед налил ещё на палец — обоим, мерно, чтобы не счесть за обжорство.

— Козу спас, дед. Огород спас. Ого, это уже два чуда на одного.

— Козу-то я спас, — согласился дед. — До жути упёртая скотина. А теперь вот с тобой сижу. Это третье, считай.

— Третье, — согласился я. — Живём, дед.

Посидели ещё, помолчали, покряхтели — дед выковырял щепку из столешницы, я подвинул кружку подальше от края. Солнце поднялось высоко над водой, банка снова стояла на столе, и думать стало легче.

Когда понёс свою кружку к будке, под склоном стукнуло дерево. Поставил кружку обратно на стол и вернулся к краю. Поперёк небольшого обломка плыло перильце: короткая секция с двумя ржавыми скобами. За одну скобу и зацепил кошкой. Выволок на уступ, потом наверх; дерево под облупленной краской оказалось крепким.

Никодим сразу поднялся из-за стола.

— Вот это сюда. У будки поперечину заменю.

Он взялся за край и попробовал на излом. Вещь даже не хрустнула. Сам поглядел, как лежит у него в руках: хорошая поперечина, спору нет.

— Погоди. Цену только узнаю.

— Ты пока камень спросишь, уже деревяшку оплакать успеешь.

— Я посмотрю.

— Вчера тоже смотрел. Скажи ещё, как часы идут.

До чего же быстро новости долетают. Хотя эти я сам ему прокричал.

Поставил секцию на плиту. Скрижаль перечислила всё: «Деревянное перильце. Две скобы. Остатки креплений. Одна попытка. Принять?» Подёргал скобу. Входила глубоко; чтобы выдернуть, пришлось бы долбить дерево. Камень забирал целую вещь, с железом и всем тем, что дед уже примерил к будке.

— Ну? Одну? За хорошую деревяшку?

— За всё вместе.

— Видишь, я тоже не дурак. Сразу за всё попросил бы.

— Тебе поперечина нужна. Тут ещё скобы.

— Отдай скобы мне. А деревяшку давай я себе оставлю.

Засмеялся. Дед хмыкнул, но с камня вещь стаскивать не стал.

— Решай, Стёпа. Только меня потом не спрашивай, чего я тебя не остановил. Отдал бы — сейчас бы пошёл ставить.

Он убрал руку. Пока держал, хотелось спорить. Отпустил — сразу представил эту секцию у стены. Хорошо бы встала.

— Одну. И отойду.

— Утром ты рыбе говорил. Говори теперь деревяшке.

Глава 7

Ладонь легла на согласие. Секция исчезла целиком; ржавое пятно осталось на пальцах, а на плите уже бежали сектора. Я следил стоя, дед стоял рядом. На белом он крякнул раньше меня.

На камень звякнула столовая ложка.

Подождал. Больше ничего не появилось. Над ложкой проступило:

Алюминиевая столовая ложка.

Ранг E.

Одна штука. Обычный металл, без усилений.

Поднял её, перевернул. Настоящий металл холодил пальцы. Старую деревянную я уже выстругал себе и ел ею; эту можно было облизать с любого бока, не проверяя языком, где задрало волокно.

— Гм. Этой хоть есть можно.

— И той деревяшкой можно было дело сделать.

— Так я говорю: хоть есть можно. Неси сюда, к котелку положу.

Дед потянул ладонь. Отвёл ложку к себе.

— Сначала попробую.

— Пробуй. Потом не забудь, куда положил.

— Это моя ложка, дед.

— А котелок мой. Потому и говорю: рядом пусть лежит. А то завтра ухи захочешь, обыскивать сарай будешь.

Поднёс её к свету. Неглубокая, тонкая, по ручке едва заметная вмятинка. Взял свою прежнюю бутылку, отлил в черпак один маленький глоток, миллилитров десять. Вода легла дрожащей горкой.

— Ты её не гни об горлышко. Лей сверху.

— Учу человека воду ложкой есть.

— Учу человека ложку не ломать. Ему целая досталась, а он проверять начал.

Поднёс к губам. Вода как вода, только край гладкий, прохладный. Во рту остался вкус металла. Ещё вчера такую на складе увидел бы — смахнул в ящик с остальными. Сейчас вытер черпак большим пальцем, посмотрел, не осталось ли царапины.

— На общую еду бери. Только чтобы обратно возвращалась.

— Я у себя же в будке её прятать, что ли, стану?

— Общая — это пока у тебя лежит?

— Это пока ты после себя помыл. Ложку выдай, Стёпа, солнце сядет, пока договоримся.

— После себя моет последний, кто ел. И кладёт к котелку.

— Ну вот, умеешь же по-людски.

Пальцем стёр с черпака последнюю каплю и подал ручкой вперёд.

Дед протянул обе ладони, словно просил милостыню.

— Хозяин, разреши твоей ложке у моего котелка пожить. Недорого возьму.

Положил её ему поперёк пальцев.

— С тебя место. И чтоб в заначку не унёс.

— Вон туда, справа от котелка. Сам погляди, потом меня не буди.

Дошёл с ним до двери. Дед сунул ложку к посуде; она скользнула за котелок. Подхватил за кончик ручки и переложил поперёк миски. Захотелось горячей ухи, чтобы подуть на ложку, слизнуть жир с края.

Дед покосился на меня.

— Нашёл? Всё, запомнил? А то будку ещё на себя перепишешь.

— Будку не трогаю. Котелок твой.

— Вот и славно. А поперечину когда найдёшь — мимо камня неси. Прямо ко мне.

Кивнул, всё ещё разглядывая гладкую ручку у котелка, и пошёл к плите.

В полдень открыл отложенный значок: «Семь дней подряд. Недельный сундук». Под ним оставалась суточная строка: «День 8. Бесплатная попытка получена. В резерве: 1. До обновления: 12 часов». Ту, утреннюю, я так и держал про запас. Сундук шёл отдельно, подарком за неделю; тратить попытку на него не требовалось.

Из плиты вышел добротный ящик с ручками по бокам.

Крупная серая соль.

Ранг D.

Ящик. Для еды и засолки; испорченную рыбу не восстанавливает.

Пахло морем и чуть-чуть йодом. Зачерпнул горсть: крупинки скрипнули между пальцами. Лизнул одну — соль как соль, губы тут же стянуло.

Дед тут же взял ящик за ручку и потащил к будке.

— Половина моя. За ночь на крыше. Тошнёхонько там сиделось, — объявил он и поддёрнул ящик, застрявший у сапога.

— Эту соль на рыбу держу, — ухватился за вторую ручку и потянул к себе. — Мне она позарез нужна, бочка на треть пустая. После раздачи.

— А я на крыше сидел. С банкой. Над морем, — дед упёрся сапогами и заглянул мне через ящик в лицо. — Эх, рыбкой закусить страсть охота. Соль бы сгодилась.

— Половину получишь, — уступил ему шаг и перехватил ручку удобнее.

— Ого, половину! — обрадовался дед и потянул сильнее.

— Погоди же! Соль пополам. Но солишь ты, — удержал ящик и поставил его между нами. — Всю свежую, что наловлю. В синей бочке готовую не трогай. Соль моя здесь остаётся, но засолка — твоя работа.

— Э, это ты мне работу суёшь? — дед присел рядом с ящиком и поковырял крупную серую соль. — Уж больно ловко: полкоробки даёшь, а солить всю?

Присел и вытащил зажатый под ящиком сапог. Доска придавила носок; поджал пальцы, проверяя, все ли целы.

— А без тебя придётся рыбу назад выпускать. Не съем я столько, дед.

— Так рыбу сразу неси, а то страшно провоняет, — дед отпустил ручку и разгрёб верхний слой соли. — А то принесёшь, станешь тыкать: камень дал, значит, спасай. Соль-то простая. Крупной пересыпать хорошо, а чистить кто будет?

— Свою рыбу вычищу, — приподнял ящик за ручку и развернул к нему. — Тебе засолка. Договорились?

— Эх, дело знаю, молодой. Ты мне лучше рыбу покажи, — дед подхватил ящик и потащил к будке. — И синюю бочку твою понял. До чего же въедливый! Ещё раз скажешь — сам в неё сядешь, охранять.

Подхватил нижний угол: на ступеньке ящик заскрёб днищем, из щели посыпались крупинки. Вдвоём переставили повыше, не давая ему распороться о торчащий гвоздь.

Он присел у ящика и сыпанул горсть на ладонь. Перетирал, нюхал, цокал языком, как винодел над пробкой.

— Соль-то какая. Ух, гадость до чего хорошая, — дед лизнул крупинку и сморщился с таким довольством, что мне тоже захотелось попробовать.

— Делай-ка рассол, дед, — оставил ему ящик и вернулся к сараю за мешком.

Отсыпал свою половину в мешок и поставил его у сарая, к доскам. Потом взял топор и углом лезвия вырезал на ребре плиты зарубку. Семь дней — семь зарубок. И новая, восьмая, свежая, со светлой каменной крошкой.

Солнце высушило верх камня, а внизу у воды всё ещё лежал ком моего самолова. Соль уже есть, бочка есть — оставалось ловить руками? Позвал деда от будки.

— Давай сначала верёвки освободим. Твой двор держится, а у меня на плите до сих пор ночная вязь.

— Держится-то держится. Ты прежде погляди, а потом развязывай. Мне второй раз с крышей плыть ни к чему.

Он прошёл по месту сращения, притопнул у будки, я проверил шов со стороны склона. Землю и гранит уже стянуло в одно; у самой воды даже мокрой щели не осталось. Верёвки провисали, двор на них больше не висел. Снял со своей Скрижали разгруженные обносы, стянул их на сухое и сел перед общим узлом. Ночью затягивал от души. Теперь ногтем туда не влезешь.

— Ножом только не лезь, — дед присел напротив. — Мокрый узел сначала согни. Вот здесь, у обноса. Дай сюда.

— Держи этот. Я с той стороны подам.

Вдвоём размяли стянутые витки. Дед продавил обнос большими пальцами, я подал слабину, и узел наконец раскрылся. Моя сетевая ходовая вышла из него целая. За ней освободились три крючьих конца, сведённые ночью вместе. Разложил каждый отдельно до самого крюка: все три по двадцать метров, без отрезанных кусков. Смотал и вернул своим снастям. При следующем броске не придётся вспоминать, у какой кошки теперь короткая рука.

— Вот и целы, — дед распрямился с кряхтением. — А ты бы сейчас ножичком. Чик — и забот нет.

— Заботы потом. Как до добычи не хватит.

Подтянул самолов из-под склона, сдёрнул водоросли. Полотно собралось гармошкой, но верхний ряд оказался целым. Перебрал его от одного края до другого, растягивая ячейки на свет: ни разрыва, ни перетёртого места. Ходовую тоже пропустил через сжатые пальцы. Старые потёртости никуда не делись, но новых лохматых участков и порванных прядей не нашлось. После ночи особенно хотелось найти повреждение сейчас, на суше, а не смотреть потом, как снасть уплывает.

Сосредоточился на верёвке. Взор обозначил её длину: двадцать семь метров. Прежде так точно не мерил; это была всё та же ходовая моего самолова. Развернул сеть вдоль берега. На верхний ряд двадцатипятиметрового полотна уходило двадцать пять метров, ещё по метру с каждой стороны — на привязку к прежним опорам. Впритык, зато без наращивания.

Прежний кол, который выворотило Приливом, загнал глубже, обухом, пока дед удерживал его у основания. Вторую опору раскачал всем весом. Держала; дед ещё наступил рядом, проверяя, не гуляет ли земля.

— Теперь сюда подай. Снизу зацепилось, — попросил он.

Освободил нижнюю кромку от камня. Пропустили ходовую через весь целый верхний ряд, расправили полотно и закрепили концы на прежних опорах. Каждый метровый остаток ушёл в привязку; свободного хвоста на другую работу не оставалось. Потянул поперёк, ослабил, снова потянул. Узлы осели и держали.

В воде сеть сначала скомкалась у берега. Спустился на нижний уступ и руками развёл полотно. Дед сверху подавал, не давая поплавкам завернуться внутрь. Освободил грузила, проверил каждое крепление. Они потянули нижнюю кромку вниз, поплавки легли цепочкой; между ними под водой раскрылось полотно. Провёл взглядом вдоль всего ряда. Ни мешка у кола, ни перекрученного брюха.

— Теперь на что похоже? — спросил дед.

— На мою сеть. Наконец-то.

— Ну, ей и скажи, чтоб ловила. Соль я за тебя уже получил, половину работы сделал.

— А вторую половину — рыбу посолить.

— Ты принеси сначала. С пустой сетью я и без соли управлюсь.

С последнего грузила стекла вода. Самолов стоял на прежнем месте, крючьи концы вернулись к крюкам, и ни одной новой верёвки искать не пришлось. Сполоснул топор, вытер лезвие о штанину и сунул за пояс. Вымыл с колен песок и поднялся к сараю.

Заглянул в сарай. Крюк-якорь висел на гвозде, тяжёлый, стальной. Стометровая бухта оставалась целой на соседнем гвозде, куда убрал её утром. Под него и берег: за всю ночь не распустил ни витка. Снял бухту, вытащил заправленный конец. Сто метров, ни одного отрезанного витка. Крюк ранга B с гвоздя пока не брал. Поднёс бухту к Скрижали, и над камнем открылось новое предложение.

Задание: «Дальний зацеп».

Цель: собрать дальнюю снасть из крюка-якоря и стометровой бухты; испытать узел тягой; уложить конец без затягивающейся петли.

Награда: 20 XP.

Принять? Да / Нет.

Коснулся «Да». Надпись сменилась на «Принято».

— Ну, теперь за дальним полезешь, — сказал дед, заглянув из-за моего плеча.

— За той остановкой. С короткой только смотреть, как мимо идёт.

— Короткую-то не брани. Меня она дотащила.

— Потому и целая лежит. Эту под другое берегу.

Вернулся за якорем, расправил витки и привязал верёвку к кольцу складским узлом, каким вязал мешки на поддон: петля, обнос, подтяжка. Усадил узел, оставив конец с запасом. Зацепил одну лапу за крепкий выступ у сарая и потянул обеими руками, затем навалился спиной. Верёвка натянулась, узел уплотнился у кольца, свободный кончик остался на месте. Проверил ещё раз — держит. Освободил лапу.

Дед уже потянулся к бухте.

— Я хвост подержу, а ты кидай.

— Подержишь, если понадобится. Только ни на себя, ни на руку не наматывай.

Разложил витки на свободном месте у западного края. Вытащил нижний, попавший под соседний, провёл дальний конец снаружи всей укладки. На конце не было затягивающейся петли; под ногами тоже ничего не оставил. Сделал шаг назад, потянул крюк: витки один за другим сходили без узла. Остановил, уложил выбранное снова. Вот теперь можно было бросать.

Задание «Дальний зацеп» выполнено.

Получено: 20 XP.

Общий опыт: 1240 XP.

Уровень 3. Опыт уровня: 740/900 XP.

Провёл большим пальцем по кольцу рядом с узлом. Сто метров. Моя дальняя рука.

— Я на минутку прилягу, — сказал дед. — Ты сначала без меня примерись. Потом позовёшь, если надорвёшься.

— Иди. Я только бросать буду.

Он пошёл к будке, по дороге зевнул так, что едва не уронил шапку.

Остановку несло медленно, течение её разворачивало, показывая то навес, то лавку. Ещё раз обошёл разложенную бухту, проверяя, не подцепил ли виток сапогом: петля под ногой могла утащить меня вслед за грузом. Коза жевала соль, просыпанную у будки, — дед пересыпал в мешок, а Маргарита подобрала просыпанное. Из будки доносился дедов храп — самогон и бессонная ночь сделали своё дело.

Спустился на западный гранитный уступ. Стальная кошка килограммов в восемь оттягивала плечо, все четыре лапы толщиной в палец. Сдвинул бухту за пятку и вытянул рабочий конец. Первый виток лёг на выступ; пришлось нагнуться, освободить его и заново проверить узел у кольца. Даже пустой рукой здесь тесно замахиваться.

Остановка плыла в сорока метрах. На куске асфальта шагов в десять уместился бетонный навес с синей жестяной крышей. Под ним скамья, рядом бетонная урна; столб с табличкой расписания тоже остался цел. Под навесом кто-то сидел, свесив голову на грудь, как человек, который ждёт двадцать третий автобус с Переборов с шести утра и уже ни на что не надеется.

Кошка уже ходила у меня над головой. Остановку сносило, и со спешкой вышло скверно: раскрутил два круга вместо трёх и отпустил раньше, чем надо. Кошка ушла вперёд на метр от края холма, булькнула и потянула верёвку ко дну, как гиря.

— Тьфу! И это я бросил.

Дверь будки скрипнула. Дед вышел на крыльцо с кружкой, не доспав и десяти минут, лицо помятое, борода на одну сторону.

— Ох, страшно далеко, — сказал он.

— Так и крюк чертовски большой.

— Так ты ближе подпусти. Само несёт.

— Вдоль берега несёт, дед. Сейчас мимо пройдёт, потом будешь мне вслед кружкой махать.

— А ты не плыви.

— Тогда кружкой вслед остановке. Выбирай, кого больше жалко.

Плюнул и потянул верёвку обратно. Мокрая верёвка шла с натугой, по метру, по полметра. Кошка цеплялась лапами за гранит внизу; дёргал её, срывал с камня и тянул дальше.

На выступе застрял узел. Ослабил тягу, дёрнул вбок; кошка сорвалась и больно стукнула лапой по голени. Подтянул её выше, не выпуская конца.

Когда наконец вытянул её на уступ, остановку отнесло ещё шагов на пять.

Вытер о штаны мокрую ладонь. Кожа у основания пальцев горела; перехватил верёвку чуть выше натёртого места.

Теперь отпустил полтора метра верёвки, зажал её в кулаке и раскрутил кошку над головой как следует. Раз — кошка свистнула над вершиной. Два — дед присел с кружкой. Три — я отпустил. Верёвка зашипела у меня по ладони, кошка ушла дугой и шлёпнулась в воду у самого края асфальта, в метре от урны.

— Ух, праща! Давид ты наш, — обрадовался дед, глядя вслед кошке.

— Давиду камни обратно таскать не приходилось. Ты за спиной не стой, а то я тебе сейчас Голиафа устрою.

Дед отступил в сторону. Кружку, правда, упрямо держал при себе.

Уже тянул обратно, прицеливаясь дальше: второй раз надо было положить её на асфальт, за край. Выбрал кошку, отпустил полтора метра и закрутил снова. На втором круге с востока, из пролива между нами и Гришиным клочком, вышла моторка.

Трое в оранжевых спасжилетах. Мотор ревёт, нос задран. За кормой на буксире шёл пустой клочок, кусок чьего-то двора с плитой посередине, и на плите ещё горело чужое имя. Зелёные буквы мелькнули перед глазами, прочитать не успел. От лодки пошла волна, обогнула северо-западный угол Дачи и толкнула остановку. Асфальт качнулся, навес закивал, как лошадь над торбой, и остановку понесло прочь от меня метров на десять.

Держал кошку на весу, из последних сил терпел, как верёвка режет пальцы. С качающегося пласта её сбросит, только верёвку снова выбирать. Пока следил за моторкой: та шла прямо проливом, мимо Гришиного клочка, к мачтам на горизонте, даже хода не сбавляла. Час назад такая же лодка уводила при мне женщину, которая махала руками. Может, та же. Гриша сидел на своём пятачке у плиты и провожал её глазами так же, как я.

— Тьфу, второй за утро, — сказал дед у меня за спиной. — Больно шустро метёт, как дворник.

— Запомни, откуда вышли. У Гриши, в проливе.

— Гляжу я. Ты лучше кидай, пока эти и остановку не прибрали.

— Пусть сначала волна сойдёт. Поплавает ещё моя недвижимость.

Вот он, их путь. Между мной и Гришей сорок метров воды, дальше глубоко, над затопленной улицей, а оттуда напрямик до «Причала».

Проводил моторку взглядом до мачт. Примерил её путь к нашему берегу: мешает угол сарая, отсюда лодку увидишь, только когда она выйдет из пролива.

— Дед, у того края ограды место оставь. Оттуда их раньше увидим.

Дед обернулся к сараю и кивнул. Снова поднял кошку: остановка миновала выступ, ещё немного — бросать вдогонку.

Волна улеглась. Остановку снова несло мимо, боком. Крутанул три раза и бросил. Кошка ушла на крышу навеса, царапнула по жести и зацепилась за край. Дёрнул для пробы, кошка сидела на редкость крепко.

Тут и достался мне весь вес пласта. Течение тянуло его на юг, вдоль Дачи, а через него и меня. Верёвка загудела и стащила меня с уступа вниз, на следующий, я съехал по мокрому граниту на заднице и оказался в воде по колено. Упёрся пятками. Меня тащило дальше.