Моя чужая новая жизнь: На старых руинах
Глава 47И если мир уйдёт ко дну, и мы с тобой уйдём ко дну, и вряд ли сможем обернуться
Когда наступит день,закончится война.
Там потерял себя,увидев аж до дна.
Обними меня, обними меня
так ласково и не отпускай.
Обними меня, обними,
твоя весна придёт пускай
Прошло несколько недель. За это время наши ряды пополнились очередными новобранцами. Хофман получил обратно своего обожаемого братца. А вот Шнайдера так и не выписали из госпиталя. Хильди сказала его отправили долечиваться в Берлин, что неудивительно — как-никак пострадала правая рука. Надеюсь этому засранцу повезёт и он удачно просидит там до конца войны. Хильди правда в очередной раз приуныла — более-менее перспективный мужик снова отчалил в неизвестном направлении. Видать зацепил, раз она не утешает себя «ну и пусть, я найду себе кого-нибудь получше фельфебеля». Чарли… Чарли как всегда безбожно тупит.
— Вы обдумали моё предложение, Шарлот? — улучив минуту, подошёл доктор.
— Благодарю вас, — покраснела она, — но я решила остаться в госпитале.
Блин! Ну вот как так, а?
— И что это было? — повернулась я к ней, едва Йен отошёл.
Он подписал мой перевод в Берлинский госпиталь,- пролепетала Чарли, а я...
А ты ,- с нажимом повторила я, глядя на неё, — продолжаешь наступать на те же грабли. Даже, я бы сказала, танцуешь по ним, да?
Ну а что, не так? Нельзя же быть такой дурной «декабристкой», и идти за каждым мужиком в огонь и в воду. Причём ладно бы за мужем, а так..... Что Вилли, что этот Йен мозгоёбы те ещё.
— Я думала, ты меня поймёшь, — робко возразила Чарли
Нашла что сравнить! Ладно я, у меня скажем так изначально были другие исходники, но ей-то это зачем? Хочет помогать Родине — пусть ухаживает за ранеными подальше от фронта.
— Значит так, — вздохнула я. — А Вильгельм? Может дашь ему второй шанс?
Чарли прикурила сигарету и долгое время молчала, рассеянно наблюдая за мельтешащими во дворе солдатами.
— Но ведь он даже не пишет мне, — тихо пробормотала она.
— Это ещё ни о чём не говорит, — может у них там в штрафбате драконовские правила и переписка запрещена? Мы же не знаем. — Он наконец то признался тебе в любви, и насколько я его знаю, это правда.
— Признался, да, — вздохнула Чарли. — А до этого два года никак не показывал, что я значу для него больше чем подруга детства. Йен может и не тот кто мне нужен, но он рядом со мной каждый день и он как может заботится обо мне.
Хотела бы я ей высказать, что этот Йен сухарь ещё похлеще Вилли, к тому же с большой долей вероятности вешает ей лапшу по ушам насчёт жены. Но не буду. Потому что, во-первых это не моё дело, и ей в конце концов виднее. А во-вторых, я могу понять что бывает и так — человек, пусть неидеальный, тебе может стать ближе некуда, когда вы вместе проживаете кусок жизни, а тем более здесь. Вилли же толком даже не говорил с ней по душам, не делился своими мыслями, переживаниями, вот уверена ни разу не спросил каково ей здесь. Ну а что — Чарли же молодец, что помогает «нашему правому делу».
Ну, и самая опупительная новость — нам с Фридхельмом наконец подписали приказ на отпуск. Гауптман Ласс так долго распинался о проявленном мной в очередной раз героизме и семейно-патриотических ценностях, что я чуть не уснула от скуки. Но главное — результат.
— Не верится, что через пару недель мы будем сидеть в поезде, — реально не верится, что вместо моих хитроделанных схем всё решилось вот так прозаично.
— Видишь, не всегда нужно затевать аферы, — улыбнулся Фридхельм, обнимая меня. — Порой нужно всего лишь проявить терпение.
Ну да, в этом я не сильна. Хотя, как посмотреть — терплю же как-то уже три года эту «прекрасную новую жизнь» и не вышла до сих пор в окно.
— Может съездим в город, отметим это дело? — улыбнулся он.
— Ну не-еет, — покачала я головой. — Нам теперь нужно экономить. Ладно, у меня есть новый паспорт, но тебе же тоже нужно решать что-то с документами. Плюс обустроиться, пока не найдём работу.
— С этим думаю проблем не будет, — ответил Фридхельм, — я готов работать где угодно.
— С работой возможно не будет, — согласилась я. — А вообще? Если они погонят нас поганой метлой что делать?
— Попробуем скрыться где-нибудь ещё, — вздохнул он. — Ты же говоришь это реально.
Реально, да. Вот только киношные сюжеты здорово отличаются от жизни. Да и в книгах по истории не писали подробных инструкций через какие каналы немцы выходили на нужных людей. Я развернула карту.
— Та-ак, во Францию понятное дело лучше не соваться, но Италия вполне подойдёт, — я задумалась. — Так-то, если что можно и дальше податься, вон все ваши прекрасно прижились в Южной Америке. Правда есть проблема — чтобы скрыть немецкие корни, нужно знать хотя бы ещё один язык.
— Я неплохо понимаю английский, — сказал Фридхельм. Уже хотя бы что-то.
— Но, поскольку у нас ещё и классическая арийская внешность, предпочтительнее затеряться в Швейцарии, — ну а что, там же проживают и немцы, по крайней мере мы там не будем бросаться в глаза, в отличие от какой-нибудь Аргентины.
— Что это? — Фридхельм заметил у меня в блокноте снимок.
— Стащила, пока была в госпитале, — призналась я. — Сам подумай, на границе по-любому будут вопросы с какой целью мы к ним заявились и куда с большей вероятностью они пропустят туберкулезника на консультацию к профессору, чем мутную парочку.Состряпаю вон на бланке с печатью направление, делов-то.
— Ладно, — кивнул он.Знаю, что не зря говорит: «Хочешь рассмешить Бога — расскажи о своих планах», но в нашем случае нужно проработать возможные варианты и обсудить всё на берегу.
— Ну и конечно остаётся финансовый вопрос, — понятия не имею сколько может потянуть более масштабный переезд. — Если не выгорит в Швейцарии, боюсь мы не впишемся в бюджет.
— Об этом не беспокойся, — нехотя ответил он.
— В смысле? — зависла я.
Он что, грабанул филиал «Сбера»?
— Когда мы отступали из Львова, мне попался ювелирный магазин.
Ох ты ж, ни фига себе! Я осторожно заглянула в бумажный свёрток. Да тут золота навскидку хватит на кругосветку.
— Знаю, это отвратительно, — в его глазах было знакомое презрение и злость. И я прекрасно понимала его. Да только, когда тебе навязали грязную игру, приходится играть по таким же грязным правилам. Иначе лучше сразу сложить лапки и помереть с нимбом вокруг башки.
— Золото бы всё равно забрали. Не ты, так другие, — жёстко ответила я. — И не ты срывал с людей эти кольца с цепочками. А кроме того — на войне все средства хороши.
— Ну да, — невесело усмехнулся он. — Грехом больше, какая уже к чёрту разница…
И не надо так на меня смотреть. Я бы в жизни не надела ничего из этих брюликов, но если от них сейчас зависит наше спасение… Да я чёртом стану, но вытащу его отсюда, а о совести и морали подумаю потом. Где-нибудь в уютном гостиничном номере с видом на Альпы. Но то я, а Фридхельм, как бы там ни было, более совестливый и не такой циник. Как бы снова не начал рефлексировать.
— Давай так, — тяжело вздохнула я, — это будет наш НЗ на самый крайний случай. Я имею в виду на все хотелки будем зарабатывать сами.Фридхельм неуверенно взглянул на меня.— Если всё пройдёт гладко и они не понадобятся — можешь хоть отдать на благотворительность, — ну а что, надо же его как-то приводить в чувства. — Видишь, как и обещала — руль у тебя.
Под моим ненавязчивым контролем конечно же, но не суть.
— Я лишь прошу, чтобы ты не делала необдуманных поступков, тем более у меня за спиной. Доверься мне, — его губы мягко коснулись моего виска.
Я рассеянно кивнула. В конце концов он же не дурачок, мозги вон отлично работает и знает может получше меня, как и с кем нужно договариваться. Если уж случится какой-нибудь форс-мажор, тогда и включу свои «супер-способности». А потом это вообще перестанет быть проблемой — в мирной жизни ведь всё по-другому.
— Если ты рядом — я не боюсь ничего, — я потянулась, чтобы поцеловать его
Даже смерти. Потому что смерть — это когда тебя нет. А пока ты есть — я жива.
***
Как мало оказывается человеку нужно для счастья. Сейчас, когда появилась надежда и более-менее чёткий план действий, я наконец то почувствовала как немного ослабла невидимая удавка на шее, что затянулась много недель назад. К тому же временное затишье и походные условия позволили ненадолго вернуться в прошлое. Почти так всё у нас и начиналось, и я видела Фридхельм тоже это чувствовал. Нельзя сказать что меня не радовала восстанавливающаяся близость, но было бы неплохо подумать и о близости физической. Жили мы сейчас всей толпой в избе-казарме. И хотя у нас была вроде как отдельная спальня, но блин, это не совсем то. К тому же меня напрягало отсутствие хотя бы бани. Конечно, попривыкла уже к относительным условиям городских квартир.
Но ничего, пока погода позволяет будем мыться по старинке в речке. Лезть туда на ночь глядя я не рискнула, так что прикинув, что пока Берток гоняет парней почём зря, полчаса у меня, припустила к реке. Блин, а хорошо всё-таки, ещё и солнышко припекает. Как бы реально никто не приперся. Продумав, я все-таки оставила бельё и занырнула в воду. А ничего так водичка, тёплая. И почти без грусти вспомнила родные места, как мы с бабушкой ходили купаться на Дон. Вдоволь наплескавшись, я хомячила бабулины пирожки с вишней и слушала её истории. И они всегда были в сто раз лучше поднадоевших сказок. Они с дедом были знакомы со школы и незадолго до войны он ей сделал предложение. Но бабушка ответила отказом — она была старшей в своей семье и считала своим долгом помочь матери растить детей, ведь её собственный отец умер рано. И дед, молодой красивый парень ждал её почти восемь лет. Это при том, что после войны бабы вмиг хватали таких, как он. Я невольно улыбнулась, подумав что бабушка сейчас ещё молодая девчонка, и, несмотря ни на что, ждёт своего жениха. Хотя бы у них всё будет хорошо и это грело душу.
— Как вода? Не холодная?
— Иди сюда, узнаешь, — улыбнулась я. Глядя как он стягивает сапоги, я вспомнила другую сцену.
— Чему ты улыбаешься? — спросил Фридхельм.
— Вспомнила, как «Карл» готов был притопить тебя, пока ты не узнал его секреты.
— Вот оно значит как? — шутливо нахмурился он. — А ведь я тогда за малым не полез к тебе в воду.
Я зависла, глядя как он снимает рубашку, расстёгивает ремень брюк, как перекатываются мышцы его жилистого тела от движения. Поёжившись с непривычки, он решительно занырнул в воду.
— И что бы ты сделал, если разглядел «Карла»?
— Иди сюда, — таким голосом Фридхельм мог бы приказать сделать что угодно и видит бог, я бы сделала это не задумываясь. — Покажу…
Поднимаю взгляд на него. Он приподнимает мой подбородок пальцами и подаётся вперёд медленно, словно ждёт. И когда его губы наконец-то касаются моих, по телу проходит дрожь.
— Ну и зря ты тогда не полез, — прошептала я, обвивая рукой его шею, — мы бы не потеряли кучу времени…
Снова целует. И снова. И снова. Его язык медленно обводит мои губы, и я пьянею от вкуса этих поцелуев. Пальцы скользят по его обнажённым плечам, зарываются в растрёпанные волосы. А Фридхельм продолжает целовать меня ещё и ещё, не отрываясь ни на мгновение, даже когда одной рукой тянется к застежке моего лифчика. Рвано выдыхает, когда касается моего плеча ладонью, тянет вниз лямку. Кажется, какое-то время назад меня беспокоило, что кто-то ещё может прийти. Теперь — плевать.
Фридхельм проводит губами по моей шее. Слегка прикусывает кожу — с моих губ срывается стон. Убирает волосы с моего лица, прижимается лбом к моему. Смотрит мне в глаза так внимательно, так серьёзно, будто это не его рука сейчас стягивает вторую лямку. Он прикусывает мою губу, резко выдыхает, когда ладонь сжимается на моей груди.
— Вряд ли мы расскажем историю нашего знакомства детям…
— Это лучшая история, — он снова целует мою шею. Опускается ниже. Проводит по соскам кончиками пальцев — у меня всё внутри сжимается — а потом обхватывает губами. О боже. Боже. От прикосновения его языка у меня плывёт мозг. Каждое движение губ отдаётся тягучей густой болью внизу живота, и я перестаю контролировать собственное тело — я прижимаюсь ближе, отчаянно пытаясь ощутить жар его эрекции через ткань моих трусов.
— Но иногда я на тебя всё ещё злюсь, — Фридхельм сжимает ягодицу, заставляя меня остановиться. — Ведь ты столько времени водила меня за нос…
— Так ты у нас злопамятный? — усмехаюсь я, пытаясь разглядеть в его глазах насколько серьёзно он сейчас говорит. — Мне следует ждать страшной мести?
Тягучая нежность меняется на чуть насмешливый огонёк, а затем словно голограмма проявляется что-то более тёмное, обещающее жаркие мгновения.
— Разве что немного…
Пальцы оказываются под тканью моего белья так резко, что я распахиваю глаза.А Фридхельм снова смотрит мне в лицо, пока неторопливо прикасается к клитору. И затыкает мне рот поцелуем, прежде чем его пальцы оказываются внутри. Я со стоном пытаюсь опуститься ещё ниже на его руку. Он не позволяет. Сцеловывает каждый мой стон, двигает рукой намеренно медленно. Я вообще ничего не соображаю. Всё тело горит, и мне нужно больше… нужно всё.
— Ох чёрт, — почти рычу я, когда он убирает руку. — Пожалуйста…
Он усмехается и дразняще прикусывает мой сосок. Ну всё, со мной в такие игры лучше не играть. Особенно сейчас, когда у нас не так чтобы много на это времени. Где-то всё еще бьётся мысль, что возможно кто-то в кустах наслаждается безлимитным доступом к порнушке. Обхватываю его член ладонью, двигаюсь именно так, как ему всегда нравилось. И конечно же надолго его терпения не хватает — Фридхельм снова сдвигает мои трусы и приподнимает мои бёдра. А затем неторопливо опускает меня на себя. Так мучительно медленно, что темнеет в глазах. И когда он наконец входит в меня полностью, я уже слабо соображаю, что происходит. Пальцы впиваются в ягодицы, и он задаёт ритм. Он так глубоко, так хорошо. Мне хочется, чтобы это никогда не заканчивалось. И когда Фридхельмк резко выходит из меня, я почти кричу от разочарования.А он подхватывает меня, выносит на берег, укладывает на песок, сдирает трусы. Кажется песок теперь придется вытряхивать отовсюду, но это не так важно, как-то, что он раздвигает мои ноги и снова врезается в меня. Обхватываю его бёдра ногами, двигаюсь навстречу его рваным, сбитым толчкам. Позволяю раствориться в каждом движении и каждом звуке, в его хриплом дыхании и моих стонах. Я настолько сейчас открыта и уязвима, обнажена душой, что на какой-то миг становится страшно. Теряю себя в нём, в его невероятных глазах, в сбивающихся перед разрядкой движениях. Это слишком. Настолько сильно, что я даже не пытаюсь сфокусировать размытое слезами зрение. Потому что понимаю — что бы ни происходило со мной, с нами, и с окружающим нас безумным миром мне нечего бояться пока он рядом. Меня накрывает раз за разом, и я с трудом различаю, где заканчиваюсь я и где начинается Фридхельм — мы единое целое, во всех смыслах. И меня сносит к чёртовой матери, снова и снова, и я цепляюсь за его плечи, когда он со стоном кончает почти сразу следом. Прижимаюсь губами к его груди, к быстро бьющемуся сердцу. Он перебирает мои волосы. Мы увязаем в сахарном сиропе безумия, настолько сладком после привычной прогорклой безысходности, что спазмом сводит горло. Я могла без колебаний утверждать что любила его — и наивным, трепетным мальчишкой, и отчаянно-смелым возлюбленным который готов был меня защищать при любом раскладе и даже того изломанного, отчаявшего, циничного солдата с которым мне пришлось столкнуться пару месяцев назад. Но никогда еще я не чувствовала любовь с такой силой как в эти дни, когда у нас снова появилась надежда. Я понимала что предстоит немало трудностей и что наши отношения не всегда буду сахарно-зефирной сказкой, несмотря на великую любовь, и нам еще предстоит сталкиваться с призраками прошлого. Но я готова была идти дальше даже с таким багажом.
***
Просыпаюсь словно от толчка и понимаю, что Фридхельм не спит. Погружённый в себя взгляд, влажный от пота лоб — тут и к бабке ходить не надо, опять какая-то хрень снилась. Мягко кладу ладонь на его грудь, чуть поглаживая старый шрам и терпеливо жду пока дыхание выровняется.
— Прости… я тебя разбудил? — пробормотал он.
— Нет, — улыбаюсь в темноте. Он же не виноват, что у меня уже встроенная сигналка на его вьетнамские флэшбеки. — Плохой сон?
— Угум, — нехотя кивает он.Допытываться что ему снится я конечно не буду — это табу, также как и мои кошмары.
— В детстве мама говорила, когда мне снились кошмары: «Куда ночь, туда и сон» — и всё пройдёт, — опускаю голову на его плечо. Прикосновение к его горячей коже одновременно успокаивает и будоражит, и я невольно выдыхаю, когда он притягивает меня ближе. Его пальцы ласково скользят по спине к чувствительной точке между лопатками и я инстинктивно выгибаюсь, прижимаясь ближе.
— Вильгельм говорил, что будет рядом и прогонит любую ведьму, — улыбнулся он.
Правда мы выросли и, в отличие от детских страшилок, нас преследуют во сне вполне реальные люди или события.
— Почему Вильгельм? — спросила я. — Разве не мама должна выгонять чудовищ из-под кровати?
— Ты же знаешь отца, если бы я среди ночи заявился к ним в спальню, потому что чего-то испугался, он бы такое устроил.
Нет, я конечно знала, что батя у них — эмоционально тугой, но чтоб так. А у бедняги Вилли ответственность и забота реально встроенные от рождения девайсы.
— Предлагаю поставить Вильгельму памятник за такое терпение, — хихикнула я. — Мне такое, увы, не понять. Мама частенько просила меня уложить сестру, когда была занята на подработках — так вот мне хотелось придушить эту мелкую говнючку подушкой.
— Даже так? — иронично переспросил Фридхельм.
— Ну да, — покаялась я. — Она ж ни фига не слушалась, и пока я пыталась читать ей сказки, методично разносила нашу детскую.
— Неужто есть что-то, с чем ты не могла справиться? — мягко поддел Фридхельм.
— Да щас, — хмыкнула я. — Ты же меня знаешь — сначала я пытаюсь договориться по-хорошему, а потом… Потом звучит, например угроза расправиться с кукольным семейством.
— Коварная!
Мы лежали в чьей-то кровати в спальне очередного безликого чужого дома, но в этом круге лунного света по-прежнему был только наш маленький мир и мне хотелось, чтобы это длилось вечно.
***
Я уложила в ранец свёрнутую рубашку и импровизированную «косметичку». Кажется всё. Так странно — за эти три года я так и не обзавелась ни одной по-настоящему личной вещью. Даже фотки пришлось сжечь. Вся моя жизнь может уместиться в один ранец. Но если бы я вот так бежала в своём времени, мне было бы дико жаль бросать все памятные мелочи и любимые вещи. Я осторожно обернулась, глядя как Фридхельм укладывает вещи. Он перехватил мой взгляд и слабо улыбнулся.
— Осталось подождать совсем немного — послезавтра сядем на поезд.
— Это тяжело, я знаю, — мягко сказала я, — оставить свою прежнюю жизнь и уходить в неизвестность.
— Меня тяготит лишь то, что я не могу написать матери, — вздохнул он.
— А Вильгельм? — осторожно спросила я. — Ты всё ещё зол?
— С ним я простился, — чересчур быстро ответил он.
Я не стала допытываться, когда он успел смотаться в штрафбат. Видимо всё ещё больно говорить о брате. Но я слишком хорошо знаю их обоих — что бы там ни было, а они остаются близкими друг для друга и думаю Фридхельму тяжело сейчас понимать, что возможно больше не увидит его.
— Знаешь, — решилась я, — возможно это не навсегда. В смысле, даже если мы не вернёмся в Германию, всегда можно аккуратно написать им, и когда всё наладится Лилиан приедет нас навестить.
Ну а почему нет? Мы не крупные нацистские преступники, за которыми годами охотились КГБ и Моссад, Швейцария не так уж далеко, думаю можно будет как-то видеться.
Я заметила в его руке знакомую фотографию и сердце заныло от жалости. Он с такой обречённой тоской смотрит на неё. А я слишком хорошо понимаю, что значит — потерять всех близких людей.
— Всё будет хорошо, — я сжала его ладонь, — после войны Чарли и Виктор смогут вернуться в Берлин. С Гретой тоже утрясётся, а Вильгельм…
Тут да, проблема. Обещать что он доживёт до конца войны в штрафной роте — глупо и наивно, но…
— Ты как всегда смотришь в будущее с оптимизмом, — горько улыбнулся он, — но я вижу не только это. Взгляни на нас…Да, они наивно полагали что останутся прежними. Никто из них не думал, что война поставит перед жёстким выбором, и какое решение не прими — всё неправильно. Никто не знал, что их жизнь изменится навсегда.— Грета мечтала о любви и славе, а в результате спуталась с каким-то нацистским выродком и попала в тюрьму. Виктор не верил, что Германия может так поступать со своими же немцами и теперь сражается с немцами. Вильгельм мечтал о карьере и верил что сможет поступать достойно и справедливо, быть героем без страха и упрека — и потерял себя, когда его идеалы разбились в горящих окопах. И я…
Он замолчал, медленно прикуривая сигарету.
— Я, который верил в свои принципы и был против войны — стал едва ли не самым жестоким в своей роте, убивая без всякой цели таких же, как я. Если бы я не нашёл снова тебя, я бы просто в очередной раз не стал уклоняться от русской пули.
— Не говори так, — прошептала я. — Ты заслуживаешь этого самого второго шанса.
— Я обещал тебе и сдержу своё слово, — вымученно улыбнулся он. — Но я не могу не думать что станет с Германией, что станет во всеми нами — теми, кого я знаю и люблю. Как вообще мы пришли к такому? У меня нет причин тебе не верить, но ведь все эти солдаты не родились чудовищами — они росли также как я, откуда в них столько злобы, извращённой жестокости мясников?
Да оттуда же, откуда и у наших была та же ненависть и жестокость к «не таким» — жадность, жажда власти, прикрытые красивой идеей о лучшей жизни.
— Ну вряд ли Гитлер снискал бы популярность, если бы сразу озвучил свои бредовые идеи, — невесело усмехнулась я. — Вам всучили красивые идеалы о великой сильной нации, которая будет процветать вечно, а под этим оказалась гнилая начинка. Заметь, он объявил врагами рейха тех, с кого можно что-то струсить — деньги, ресурсы. И под этим лозунгом, мол евреи и славяне не люди, немцы безнаказанно стали творить дичь. Ну а что — типа же всё законно, они не люди. Тот же изверг Менгеле в других условиях оставался бы посредственным докторишкой. Ведь и так известно, что если человека заразить тифом или ввести в кровь формалин он загнётся, тем более живых людей для таких экспериментов никто не даст. Ну а тут можно вон как развернуться, глядишь и выстрелит какой-нибудь безумный эксперимент. — Я всегда говорил, что война вытянет из нас всё дерьмо, — глухо ответил он.
— И был прав.
Грета спала с мерзким ублюдком из гестапо и её это никак не парило, лишь бы о протекции на радио не забывал. Милая добрая Чарли научилась не только делать уколы и перевязки, но и доносить на евреев. Вилли может и противился поступать бесчестно с гражданскими, однако же ни разу не возразил, когда проводили массовые казни. Виктор партизанит против немцев и его не за что винить, ведь эти самые немцы отправили его семью на ликвидацию. Я вообще не берусь никого из них осуждать, потому что это самое дерьмо было и во мне.
— Мы творили весь этот ужас, а теперь война коснётся всех, — Фридхельм вытянул очередную сигарету из пачки, — и нам ещё долго предстоит расплачиваться.
— К сожалению это так, — честно ответила я, — поэтому я и хотела чтобы мы уехали подальше. Но насчёт невинных ты не совсем прав. Гитлер ведь не один натворил этот пиздец. Просто всем удобно было закрывать глаза на то что происходит, и пользоваться пллюшками, которые поначалу приносила война. Здорово же, когда муж привозит с восточного фронта меха и побрякушки, и когда на твоём поле работает дармовая рабочая сила. Люди вообще быстро привыкают к тому, что считается удобным и любят закрывать глаза на правду.
— И тем не менее ты нас не ненавидишь, — Фридхельм бросил на меня острый взгляд. Это был не упрёк, даже не вопрос.
— Ну не всех конечно, — хмыкнула я, вспомнив некоторых личностей из своего чёрного списка, — но в общем-то да, глобально не ненавижу. Ты забываешь, что на войну я смотрю через восемьдесят лет истории.
***
— Гауптман передал приказ выдвигаться в город, — сказал Фридхельм Бертоку. — Русские всё-таки перебрались на эту сторону.
Для меня это была не новость, благо нас уже не касается.
— Долго ещё мы будем отступать и прятаться по деревням? — проворчал кто-то из новобранцев.
Вот прямо бесят эти «птенцы» из гитлерюгенда. Все конечно сюда приходят наивные, как дети солнца, но эти прям особенно отбитые. Зомбируют их там качественно, ничего не скажешь.
— Ты сначала продержись в первом бою, а потом умничай, — беззлобно огрызнулся Берток.
До города ехать не очень далеко, а там сразу надо топать на вокзал. Понятия не имею как сейчас обстоят дела с поездами. Хотя нет, до Германии они точно ходят.
— Что там случилось? — пробормотала я, когда остановилась машина.
— Герр лейтенант, взгляните на это, — позвал Мосс.
Я отогнула брезент и осторожно выглянула. К дереву был привязан окровавленный человек. Судя по форме, немец. Шульц подбежал к нему, и обернувшись крикнул.
— Он ещё жив, похоже это работа парти…
Внезапно он захрипел, растерянно уставившись на нож, который воткнул в него «раненый» мужик.
Да ёб вашу ж мутер! Очередная засада.
— Рени, посиди здесь, — Фридхельм спрыгнул на траву, на ходу расстегивая ольстру.
Так, ладно, попробуем рассуждать логично. Скорее всего эти лесные братья — поляки. Скорее всего их не так уж много, и у них точно нет серьёзных приблуд вроде танка или пулемёта. Наши кретины конечно непуганые боем, но есть и старички. Есть, в конце концов, Берток и Фридхельм. Будем надеяться отобьёмся. Я вскрикнула, почувствовав нехилый толчок. Откуда у них гранаты?
Торопливо выскочив из машины, я догадалась, что в неё запульнули самодельным «Молотовым». Иначе бы я не отделалась лёгким испугом. Отбежав подальше от горящей машины, я попыталась сориентироваться что происходит. Кажется наши ломанулись в лес, отстреливая этих подпольщиков. Плохо конечно что мы лишились машины, но лучше так, чем попасть в более серьёзную заваруху. Вдалеке ещё раздавались одиночные выстрелы, но кое-кто из парней уже возвращался. Значит точно обошлось.
— Рени, ты цела? — подбежал Фридхельм, наскоро оглядывая обстановку.
— Всё нормально, — я попыталась улыбнуться, — правда я не совсем удачно оделась для долгой прогулки.
Это было весьма опрометчиво — напялить обычные шмотки, но мне так насточертела эта форма, что я понадеялась на лучшее.
— Ничего, до города не так уж и далеко, — он протянул руку, помогая мне подняться.
— Предлагаю идти лесом, — подошёл Берток, — на дорогах сейчас может быть неспокойно.
Я нервно прикурила сигарету. Господи, хоть бы продержаться без приключений ещё несколько часов. И как по мне, так в лесу опасней, а на дороге бы глядишь какая машина подобрала. Но спорить не буду, командир здесь не я.
***
— Немцы, сдавайтесь! Ваша война проиграна! — донеслось из динамика.
Я осторожно выглянула из-за дерева. Две… нет, три машины битком набитые солдатами. Судя по форме, это русские. Их явно больше чем нас, да и вооружены небось получше. Мы то уже растратили кучу патронов с этими чёртовыми поляками. Нехороший получается расклад.
— Не стрелять! — отдал приказ Фридхельм.
— Что думаешь? — осторожно спросила я.
— У нас не хватит патронов, — не глядя на меня, ответил он.Это плохо, но тут уж, как говорится, выбирать не приходится. Если русские предлагают сдаться, значит скорее всего реально заберут в лагерь. Хотели бы убить — забросали бы уже гранатами. В плену конечно не сахар, но однозначно получше, чем в безымянной могиле. К тому же кое-какие бонусы у меня имеются, можно будет попробовать как-то договориться. Насколько я помню историю, наши любили «перевоспитывать офицеров» — а в коммунистических кружках и условия получше. Худо-бедно продержимся до амнистии, тем более войне уже скоро конец.
— Я не верю этим свиньям! — начал агриться кто-то из мальчишек.
— Мы не можем подвести нашего фюрера!
— Отставить! — снова рявкнул Фридхельм. — Вы разве не видите, что их больше? К тому же у нас не хватит патронов отбиться!
— А если, — я ещё раз огляделась, попытавшись оценить обстановку, — Если нам попробовать смыться обратно в лес, пока они будут разбираться?
Плевать на этих дурней, я не собираюсь стоять намертво не пойми ради чего.
— Не выйдет, — мотнул головой Фридхельм, — ты же видишь мы почти в окружении. Побежим обратно — будем у них как на ладони.
Ну да, пристрелят однозначно. Нет, если бы терять было совсем уж нечего, может и стоило рискнуть. Но я уже побывала в плену и убедилась что наши не лютовали, как эсэсовцы, так что лучше попробовать сохранить голову на плечах.
— Не будьте трусами, — продолжал выступать какой-то идиот. — Как мы потом посмотрим в глаза нашим матерям?
— Радуйся, если вообще сможешь смотреть, — припечатал Берток.
— Заткнись, старый трус! Мы докажем свою преданность фюреру!
— Мы не сможем их удержать, — пробормотал Берток.
— Повторяю, сдавайтесь, иначе мы откроем огонь на поражение! — снова ожил динамик.
Я растерянно обернулась к Фридхельму. Вся бравада и трезвые расчёты постепенно вытеснялись паникой и отчаянной злостью. Нам не хватило какого-то чёртова дня, чтобы вырваться из этой ловушки. Да сколько можно подкидывать мне дерьма, добрый Боженька?! Сейчас захлопнется очередная клетка и разве мы не заслужили этого чёртова шанса зализать свои раны где-нибудь за сотни миль отсюда?
«Возьми себя в руки, идиотка!» — привычно рявкнул внутренний голос. — «Сейчас главное — выжить».
— Фридхельм… — я сжала его ладонь. — Пока эти идиоты не похерили всё окончательно, нужно что-то делать. Давай я попробую договориться…
Не охота мне конечно обнародовать своё шикарное знание русского, но а что делать? Другого выхода я не вижу.
— Всё будет хорошо, — его глаза пронзительно смотрели в мои, и прежде чем я успела догадаться что происходит, он стиснул меня в объятии.
— Нет… — я попыталась вывернуться. Не могу я позволить ему рисковать, у меня больше шансов. Русские не станут стрелять в женщину.Фридхельм мягко подталкивает меня к Бертоку и тот стискивает мои плечи, вынуждая оставаться на месте. Сердце тяжёлым набатом стучит в висках и я словно перестаю дышать, провожая взглядом его фигуру. Он медленно поднимает руки, делает один шаг, два… три… Русские тоже молчат, словно ждут пока появятся остальные.
— Видите, они держат своё слово, — прокричал Берток. — Сложить оружие и выходите по одному…
— За фюрера! — прокричал кто-то дурниной и раздался щелчок выстрела.
Дальнейшее происходит так быстро, что уже намного позже я так и не смогла вспомнить всё целиком. Вот Хофман пытается отнять у брата винтовку, Мосс разворачивается, и бежит в сторону леса, Берток орёт как бешеный повторяя приказ сдаться, и среди всего этого хаоса русские открывают огонь.
— Фридхельм!.
Берток сжимает мои плечи, пытаясь удержать, пальцы железой хваткой на затылке разворачивают, не давая смотреть, но я конечно вижу… Вижу как Фридхельм дёргается под шквальным огнем пуль, машинально делает несколько шагов, как тяжело спотыкается и изломанно падает на траву…
— Пусти меня! пусти, я сказала!
Бьюсь как припадочная в руках Бертока, кусаю удерживающие меня пальцы и наконец мне удается вывернуться.
— Эрин, стой! Они сейчас выстрелят в любого!
Но я едва ли соображаю что он говорит, и что вообще происходит. Я вижу только неподвижно лежащую фигуру всего в нескольких метрах от нас. Мне плевать, если снова откроют огонь. Мне теперь на всё плевать…
Опускаюсь на колени рядом с ним. Мелкие комья земли впиваются в кожу, но боли не чувствую, физической — нет: ужас холодной цепью обвивает горло, сжимает сильнее, мешает дышать. Густая, стремительно остывающая кровь на траве пачкает руки, и никак в голове не сходится, что она принадлежит человеку, которого ещё несколько минут назад я держала в объятиях. Отрешённо касаюсь вымазанными в крови пальцами его лица, когда взгляд Фридхельма пустеет с последним хриплым выдохом. Чернильная, ледяная пустота заполняет лёгкие; кажется, что моё сердце остановилось одновременно с его. Как во сне, провожу ладонью по лицу Фридхельма, закрывая уставившиеся в пустоту глаза; собственное тело кажется чужим, будто не мои руки касаются мёртвого тела.Что я вообще тут делаю? Что происходит? Это же нереально… Невозможно… Невозможно, чтобы Фридхельм… Фридхельм… Нет! Не могу я сказать: тебя здесь, со мной, больше совсем нет, ты уже не живой, хоть ты и всё ещё здесь, в моих никчемных слабых руках, и меня тоже больше нет, нас обоих нет на этом уродливом догорающем свете. Поднимаю глаза на русских, которые молча стоят, окружив меня и отчаянно жду, когда прозвучит ещё один выстрел, почти слышу его, ведь это будет единственно-верным. Но они молча продолжают смотреть на меня, и эта тишина кажется оглушающей, неестественной. Мёртвой.
— Не стреляйте! Мы сдаёмся! — словно через толщу воды доносится до меня чей-то крик.
Что-то внутри ломается с треском, и слёзы обжигают веки, судорожные, рваные рыдания раздирают горло.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
