Мой ветер перемен. Часть 2. Если любишь — солги

Глава 1. На крыльях ветра

— Верити.

Что-то застилало взгляд, лежало на лице, невесомое, как паутина. Я махнула рукой и уставилась на клок тонкой ткани, зажатый в пальцах.

— Это моё, — в голосе Фалько прозвучала улыбка. — Чтобы у тебя лицо не обгорело.

Наконец сообразила: его кашне. Серое, в мелкую крапинку.

— Долго я спала?

Протянула ему шарф, он взял, слегка коснувшись ладони, и это прикосновение я ощутила отчётливей, чем все наши вынужденные объятья во время перемещений.

— Пару часов. Приготовься, пора делать пересадку.

Мы прильнули друг к другу, как любовники. Или как брат с сестрой после долгой разлуки. Во взгляде Фалько не было ни грана похоти. Поэтому я легко позволила обнять себя и сама без стеснения обвила руками его шею. Сделала вдох, и...

Розы! Море роз. Мы очутились в цветочном раю. Алые и кремовые, белые и нежно-розовые, малиновые, тёмно-красные, почти чёрные, розы стояли вплотную друг к другу в одинаковых высоких коробках и оглушительно пахли. Коробки, в свою очередь, помещались в открытых контейнерах, а контейнеры и мы вместе с ними — то ли в каком-то брезентовом шатре, то ли…

Пол под ногами дрогнул, меня качнуло, и если бы Фалько не поддержал, добрая сотня роз оказалась бы смята и поломана.

— Мы в грузовике? — догадалась я. — А эти розы...

Он усмехнулся:

— Наши будущие попутчики.

Мы стояли в тесном проходе у металлической стенки, которая, должно быть, граничила с кабиной. Фалько попробовал раздвинуть контейнеры, но их крепко держали особые направляющие, проложенные по полу. Вдоль стен тянулись узкие световые полоски. Без них фургон утонул бы во мраке. Для чего этот свет — для роз? Кто-то не пожалел магнетического кристалла, чтобы цветам не было темно?..

Фалько снял с себя пальто.

— Надень и садись. Ехать не меньше часа.

Только сейчас я почувствовала, что под тентом зябко и сыро, как в пещере. Странно, ведь снаружи теплынь.

— А ты?

— И я.

Он помог мне устроиться на полу и сел напротив, скрестив ноги. Я подтянула колени к груди. Полупальто было достаточно большим, чтобы спрятаться в нём, как в домике, целиком.

— Почему здесь так холодно?

— Магнетизм, — он пожал плечами. — Для сохранности цветов.

Я присмотрелась к фирменным надписям на коробках — и внутренне похолодела. Под крупным и затейливым: «Цветущий Ветгель. Свежесть утра. Аромат весны» мелким шрифтом значилось: «Цветоводческое предприятие семьи Карассис». Дальше следовал местный лофрентский адрес.

— Не знала, что Карассисы выращивают цветы на продажу.

Фалько внимательно посмотрел на меня. В полумраке его глаза отливали янтарём. Стало не по себе. Вспомнилось, как светились глаза Дитмара и что случилось потом. Всё-таки Фалько магнетик. С очень странными талантами, но — магнетик, тут сомнений нет. Хотелось надеяться, что он не станет испытывать свои чары на мне.

— У них неподалёку ещё и фармацевтическая фабрика, — сказал он. — Дирижабль повезёт розы и медикаменты.

— Дирижабль? Откуда здесь дирижабль? Надеюсь, мы на нём не полетим?

В Ветгеле было три аэродрома, способных принимать пассажирские дирижабли — в Лофренте, Полиане и приморской Циневии, я выясняла.

— Тише, — нахмурился Фалько. — Не кричи.

Помолчал, прислушиваясь. Мобиль производил негромкий глухой шум — скорее всего, электросолнечный гибрид. Кузов понизу был оцинкован, стенка, отделяющая нас от кабины шофёра, выглядела прочной и толстой. Вряд ли она пропускала голоса. И всё же я поёжилась. Опять сглупила. Все мои беды — от нехватки благоразумия. Если бы я отказалась знаться с Карассисами... Они бы нашли другой способ добраться до меня, только и всего.

— Тут есть частный грузовой аэродром, — тихо сказал Фалько. — Эти розы отправят на север, в Никсихель.

— Откуда ты знаешь?

— Я всегда изучаю пути отхода.

— В каком смысле?

— В самом обыкновенном, Верити, — терпеливо отозвался он. — Если знаешь, что предстоит уносить ноги, имеет смысл осмотреться заранее, чтобы потом не свернуть себе шею на бегу.

— А куда мы бежим?

— Туда, где тебя не достанут жандармы.

Было ясно: больше он ничего объяснять не намерен.

Повисло молчание. Казалось, Фалько думал о своём. Время от времени его взгляд обращался ко мне, в глазах вспыхивали искры, и я пыталась угадать, что происходит у него в голове.

Неужели так трудно сказать: «Меня послал сьер Б. К. Он ждёт нас в таком-то городе». Мне стало бы легче. Впрочем, тогда я ломала бы голову над тем, действительно ли мой двоюродный дед жив, или под инициалами Б. К. скрывается кто-то другой, изводила бы себя миллионом вопросов, страхов и сомнений — совершенно так же, как сейчас. А если Фалько не связан со сьером Б. К.?

Так или иначе, пока я видела от этого человека только хорошее. Даже когда он появился в моей спальне, напугав до полусмерти, и вырвал из рук брелок Дитмара, он был прав — брелок представлял опасность. Но почему бы просто не рассказать, что к чему?..

Под пальто у Фалько оказалась только чёрная рубашка — ни пиджака, ни хотя бы жилета. Чёрные брюки, грубые высокие ботинки. Он сидел на голом полу, обняв колени, лицом ко мне, спиной к проходу, и сидел как-то очень цепко, уверенно, хотя я на его месте непременно завалилась бы на спину или на бок от резкого толчка фургона — дорога была тряской. Во мраке, несмотря на взъерошенные волосы и скорченную позу, мой спаситель выглядел интригующе и едва ли не элегантно. Тени скрадывали его лицо, но делали черты резче, рельефнее. Принц сумерек, пришла мысль, духи знают откуда.

Я обхватила себя руками. Внутренний озноб никак не проходил.

— Дрожишь? — спросил Фалько. — Ну-ка подвинься!

И не дожидаясь согласия, ловко втиснулся рядом, обнял обеими руками, притянул к себе. Три недели назад за такое я влепила бы ему пощёчину.

Эта мысль скользнула по краю сознания и уплыла. Фалько можно доверять, я знала. Может быть, он внушил мне ложное чувство безопасности, как Дитмар — животную страсть? Захотелось передёрнуть плечами, но Фалько мог принять это на свой счёт, и я сдержалась. Даже если он использует магнетизм... пусть. Тепло, безопасность и доверие — это то, что мне сейчас нужно больше всего.

Не знаю, сколько мы ехали, окружённые холодным полумраком и одуряющим благоуханием роз. Не так долго, как хотелось бы. Клонило в сон, но задремать я не успела. Фалько вдруг шевельнулся, сказал:

— Пора. Готова?

Меня обдало ледяным ужасом.

— Подожди-подожди! Куда ты хочешь меня перенести? На дирижабль?

— Ну да. Я же говорил, — недоумение в голосе. — В чём дело?

— Не надо на дирижабль, пожалуйста! Куда угодно, на поезд, на корабль, в подземный туннель, на подводную лодку...

— Успокойся, — он крепко сжал меня в объятьях, заглянул в лицо. — Всего пара часов в воздухе.

— Я не могу в воздухе! Я высоты боюсь!

— Там не будет высоты, там твёрдый пол, и крепкие стены, и...

Грузовик дёрнулся — нас качнуло туда-сюда — и замер.

— Нет времени на споры. Сейчас придут грузчики. Соберись!

Я честно попыталась, но перед глазами всплыла парящая сигара «кондора», живот скрутило от ощущения сотен метров пустоты под полом. Дрожащие сходни, и узкий провал, отделяющий их от трапа, и предчувствие падения — в пропасть, насмерть, с хрустом костей, разрывом сердца и адской болью.

— Не могу... Правда, я не притворяюсь. Прошу тебя, — от паники сдавило горло.

— Хорошо, — Фалько вздохнул. — Я перенесу тебя в ангар, там всё обсудим. А сейчас тише.

Мы замерли.

С лязгом отворились двери, в нашу пещеру на колёсах хлынул свет. Зазвучали грубые голоса:

— Давай, подгоняй! Да не сюда, чтоб тебя!..

— А куда?

— К левому, к левому. Взяли!

Впереди, на границе белого сияния дребезжало и гремело. Выгружали первые контейнеры. Нас, в глубине, пока не видели.

Голоса немного отдалились.

— Вдохни! — шепнул Фалько.

Долгий миг в сером удушливом кружении — и навалилась тьма. Во тьме был воздух, а вокруг — невидимый, но материальный мир. Я лежала на чём-то твёрдом, бугристом. Всё пронизывал низкий ровный гул.

Вспыхнул луч электрического фонарика, осветив высокое помещение, металлические конструкции вдоль стен и лицо Фалько совсем рядом.

Поверхность под нами вздрогнула. Возникло ощущение движения — вперёд и, кажется, вверх…

— Ты меня обманул!

Доверие и безопасность?..

Фалько зажал мне рот, видимо, опасаясь истерики. Заговорил мягко, как с неразумным ребёнком:

— Знаю, я лжец, негодяй и скотина. Но придётся немного потерпеть. Маршрут менять поздно. А следующий дирижабль только через неделю. Между прочим, попасть на борт, точно в отсек сопутствующих грузов, было непросто. Работа ювелирная. Но кто оценит?

Он криво улыбнулся — на пробу. Убедившись, что я лежу смирно, убрал руку.

— Куда ты меня везёшь? — зубы предательски стукнули, голос пропал.

— Об этом — потом.

— Когда потом? Там был грузовик Карассисов, это дирижабль Карассисов. Может, это Карассисы послали тебя за мной?

Лицо Фалько окаменело.

— Нет, — сказал он.

И всё. Ни слова больше.

Я зажмурилась, стиснула руки в замок, пытаясь унять нездоровую дрожь и чувствуя, как тело под платьем, под его проклятым чёрным пальто покрывается липким потом.

Внизу лежала бездна, бездна плыла за окнами. Без-дна. Без дна. И я падала, падала в эту бездну — скорчившись на ящиках, коробках и прочих «сопутствующих грузах». Объяснять бессмысленно. Никогда этого ужаса не поймёт тот, кто сам его не испытал.

Фалько накрыл мои сцепленные руки своей тёплой сухой ладонью.

— Ты не упадёшь.

— Ну да. Мы упадём все вместе.

— Все — не знаю. Но тебе я упасть не дам.

Он сказал это так просто, что на секунду я поверила. И тут же разозлилась. На себя. На него.

Демагогия. Пошлость. Пустословие. По сути, та же ложь.

Хотела презрительно хмыкнуть — вышел жалкий болезненный всхлип. Но злость придала сил. Я заставила себя открыть глаза и уставилась к кромешную тьму. Фонарь Фалько погасил, экономя заряд батареи.

— Знаешь, почему птицы не падают? — спросил он.

— У них есть крылья, — на этот раз презрительный тон мне почти удался.

— Они умеют чувствовать воздух. Там, в воздухе, как в море, есть течения, приливы и отливы, водовороты и водопады. А птица — это живой корабль, со своим компасом, рулём и парусами, и он плывёт по этом невидимым волнам. Ты когда-нибудь плавала по морю?

— На прогулочном баркасе.

— Тебе было страшно?

— Не очень. Только на трапе. Он качался. И ещё я боялась морской болезни.

— Ты видела под баркасом воду, поэтому не испытывала страха. Хотя прекрасно знала, что в море легко утонуть.

— Я умею плавать.

— Да, это повышает шансы, — в его голосе почудилась тень улыбки. — Воздух — такой же океан, только прозрачный. И можно научиться по нему плавать.

— Человек — не птица.

— Верно, — снова улыбка, на этот раз чуть лукавая. — У человека есть корабли для моря и дирижабли для воздуха. Наш дирижабль полностью исправен, его баллоны наполнены безопасным гелием, экипаж знает своё дело и довезёт нас куда надо.

Странно, но этот нелепый спор меня успокоил. Внутри по-прежнему сжималось, дыхание перехватывало, руки потели. Однако панический ужас ушёл.

Фалько включил фонарик, медленно повёл лучом.

— В дирижабле оборудован технический отдел для баков с топливом, маслом и водой, большой отсек для цветов, отсек поменьше для лекарств и самый маленький — для мелких грузов, которые пересылают частные заказчики. Ну-ка приподнимись. Я подвину эту коробку, она режет тебе бок.

Он наклонился, переместил что-то у меня за спиной. Стало и правда удобнее. Но лежать надоело, и я села, прикрыв колени чёрными полами.

Наш отсек для мелких грузов был не так уж мал. В него, друг за другом, могли легко въехать два «фантома». Вдоль одной стены тянулся стеллаж с небольшими контейнерами, в которых, должно быть, помещались самые ценные и хрупкие вещи. У другой стены громоздились друг на друге контейнеры покрупнее, вперемешку с ящиками, коробами, мешками и тюками. И наверху этой невысокой груды, подхваченной снизу толстой страховочной сеткой, сидели мы.

Фалько лёг на бок, подпёр рукой голову и погасил фонарь.

— Дирижабль грузовой, — сказал он. — Хозяева пожалели магнетических кристаллов. Моторы работают на бензине. Это топливо, которое получают из ископаемой горючей жидкости под названием нефть. Слышала о такой? Её достают из глубин земли на севере, в районе Гивнора, и на островах к юго-востоку от континента. Нефти на континенте мало, поэтому бензин дорог, но кристаллы дороже. Это из-за бензина моторы так ревут.

Непрерывный гул и правда давил на уши.

— А он не взорвётся?

— Нет, если специально не поджечь. Но выхлопы от него портят воздух. Пусть и не так, как угольный дым.

— Жаль, что на дирижаблях нельзя использовать напыление.

— Те две аварии — из-за перегрева и из-за молнии в грозу... Думаю, мажи найдут способ всё исправить. Они мастера изобретать разные способы, — он неприязненно усмехнулся.

— Не любишь мажисьеров?

— А ты?

Прозвучало, как намёк. Обидный намёк. Я отвернулась. Мучительная темень, гул, от которого сводит скулы, а главное, пытка неизвестностью. Сколько можно сдерживать себя? Ответ просился с губ, а вместе с ним — вопросы:

— Не люблю. Больше нет. Почему ты говоришь, о чём угодно, только не о том, что я действительно хочу знать. Куда мы летим? Зачем? Что тебе от меня нужно? Кто ты вообще такой?

Вспыхнул фонарик. Луч глядел в сторону, жёлтый отсвет делил лицо Фалько на две части — светлую и тёмную.

— Скоро мы будем на месте. Это не конец пути, просто остановка для отдыха. Там поговорим. Обещаю, я отвечу на все твои вопросы — если смогу.

Он вздохнул.

— Это будет трудный разговор.

Время тянулось медленно, как дурной сон. Молчание. Кромешный мрак. Несвежий воздух. Холодный металл контейнеров и занозистые доски деревянных ящиков. Казалось, ничего другого на свете не существует, и так будет вечно. Отступивший было страх потихоньку опять заполз под кожу и шевелился там холодной змеёй.

Я съёжилась на боку, закрыла глаза. Что-то давило на бедро. Не угол коробки и не ручка контейнера. Пошарила под собой, угодила в карман и вытащила на свет плоскую металлическую фляжку, обтянутую кожей. Внутри булькнуло. Фалько снова зажёг фонарик и наблюдал за мной из-под полуопущенных век.

Стало неловко.

— Прости. Мне мешало.

Векиподнялись, во тьме его глаз бликами взблеснула улыбка.

— Хорошо, что нашла. Я про неё забыл. Глотни, станет легче.

Значит, спиртное — я и не сомневалась. Наверняка крепкое, такое, от которого вышибает дух. Хотела отказаться. Но мелькнула отчаянная мысль: опрокину в себя всю флягу, с непривычки и на голодный желудок пронять должно сильно. Потеряю соображение, забудусь, может быть, усну.

— В другом кармане шоколадка. Ты, наверно, голодная.

В животе и правда давно посасывало. Но мысль о еде — в душной мышеловке, над убийственной бездной — вызывала отвращение. Я отыскала шоколадку, протянула ему вместе с фляжкой.

— Возьми, я не хочу.

На обёртке фирмы «Эрши» румяная малышка с наслаждением вгрызалась в огромную плитку шоколада. Губы и щёки её были измазаны коричневым. От одного взгляда на эти щёки меня замутило.

Фалько нахмурился, потом кивнул.

— Может, и к лучшему.

Cшуршанием вскрыл обёртку, отломил пару долек, бросил в рот, сделал глоток из фляжки. Сказал с оттенком шального веселья:

— Пожалуй, здесь спёртый воздух. Не хочешь полетать?

Стало жутко. Язык прилип к гортани.

— Что... что ты собираешься делать?

— Прыгну вниз, само собой. Сейчас проделаю дыру в обшивке...

— Не шути так!

— Прости, — весёлость ушла из его голоса. — Но нам действительно пора.

Он заставил меня сесть, рассовал по карманам шоколад, фляжку, погасил фонарик. Будто коршун закрыл глаза чёрным крылом. Хотелось закричать, содрать с век пелену мрака, выбраться из этой гудящей душегубки.

— Сейчас тебе надо очень хорошо приготовиться...

— Но мы же в воздухе!

Истерические нотки — как ногтем по стеклу. И пускай. Я устала быть сдержанной, рассудительной и хладнокровной. Все страхи и потрясения последних двух дней свились в тугой клубок тьмы. Она распирала грудь и рвалась наружу, желая, нет, жаждя соединиться с тьмой вокруг.

— Мы разобьёмся!

— Верити...

Его руки на плечах, как оковы. Плен. Пытка. Тюрьма.

— Пусти! Оставь меня в покое! Я больше не могу!

Руки разжались, но облегчения это не принесло: теперь, кроме мрака и пустоты, вокруг не было ничего. Потом мрак заговорил — низким, сипловатым голосом, похожим и не похожим на голос Фалько. От его слов, стылых и тяжких, по телу побежали мурашки.

— Хорошо, — сказал мрак. — Оставайся. Долетишь до грузового терминала Карассисов. Дальше — твоё дело. А я схожу.

Это Фалько, напомнила я себе. Человек, а не воплощённая тьма.

— Не притворяйся. Ты всё равно меня заберёшь.

— Верно, — согласился он, — заберу. Но на этот раз полёт будет долгим. Если не подготовишься, можешь задохнуться. Я тебя откачаю, но организм пострадает от гипоксии. Так что выбирай. Три секунды! Или пропустим место.

Он вдруг подхватил меня на руки — я только ахнуть успела.

— Вдохни глубоко, так глубоко, как сможешь. И помни: я не дам тебе упасть.

Глава 2. Вершина мира

Потом я долго лежала на траве, прохладной и густой, теребила пальцами жёсткие стебельки и глядела в зеленоватое вечернее небо, распахнутое над горами. Лиловые вершины в сахарной пудре снегов уходили к горизонту, теряясь в сероватой дымке.

Перед глазами всё ещё роились огненные мошки, в висках бухала кровь, а лёгкие никак не могли насытиться воздухом. Колючим и свежим, как первый снег. Я дышала медленно и глубоко, стараясь не вспоминать, как несколько минут назад огонь разрывал грудь и голова грозила лопнуть, будто спелый кокос…

Фалько сидел чуть в стороне, согнув ноги в коленях, и глядел вдаль, прямой и спокойный. Ветер трепал его волосы, заставляя рубашку то облеплять широкие плечи, то вздуваться пузырём. Казалось, он создан для этого места, сам часть этого простора, этой суровой, ясной, безлюдной красоты. Не принц сумерек, а принц гор и ветра.

— Полегчало? Встать сможешь? Жаль, воздух здесь разреженный, — он протянул руку, помогая мне подняться.

Мышцы дрожали от слабости, голова кружилась.

— Больше на такое не соглашусь ни за что на свете. Лучше сразу умереть.

Он скупо улыбнулся:

— Я этого не допущу, ты же знаешь.

Вокруг плескалось травяное море. Или всего лишь озеро? Берегами ему служили обрывы, помеченные обнажениями скальной породы. От мысли, что там, за этой границей, отвесные стены и пропасть глубиной, может быть, в километры, потемнело в глазах.

— Ты позволяешь своим страхам быть сильнее себя, — сказал Фалько. — Это плохо.

Его поучительный тон всколыхнул в душе остатки гордости.

— Я не позволяю. Две недели назад я летела на «кондоре». Потом чуть с ума не сошла.

— Потом можно, — отозвался он. — Потом — это не беда.

Зелёная волна катила под уклон. Спускаться было легко, но колени то и дело подламывались, и я мешком висла на руке Фалько, а он даже не сбавлял шага, направляясь к нагромождению скальных глыб под стражей пары кустиков, непонятно как уцепившихся за голые камни. Трава там сходила на нет, уступая место серому базальту. Слишком близко к краю, к пустоте, отделяющей нашу вершину от других.

В тени щербатых выступов пряталась дверца, заметная лишь тому, кто подойдёт вплотную. Старое дерево приобрело серебристый оттенок и почти сливалось с цветом окружающей горной породы. Но настоящим сюрпризом стала солнечная панель, распластанная на макушке этого странного сооружения. Фалько помог мне взобраться наверх и показал бак с дождевой водой, обложенный валунами и обломками камня почти до самых краёв.

Вокруг простиралась горная страна, пьянящая и пугающая своей беспредельностью и равнодушной первобытной свободой. Островерхие хребты походили на драконов, уснувших вековечным сном, пики у горизонта пронзали облака, окрашенные вечерним светом в синие и лиловые тона. Только орлы парили над этим диким привольем. Фалько следил за ними, не отрывая взгляда, а я вцепилась в его руку, как кошка в обломок дерева, подхваченный потоком, вышедшим из берегов.

— Что это за место?

— Восточные Отиры, — ответил он, не поворачивая головы.

Всего-то. Недалеко же мы улетели за полдня. Но меня интересовало другое.

— Я имею в виду всё это, — указала на бак и солнечную батарею. — Здесь кто-то живёт?

— В данный момент — мы с тобой. Надеюсь, нам никто не помешает. Подняться на эти утёсы сможет только опытный альпинист. Если повезёт. Сюда даже горные козы редко забираются. Хорошее было убежище. Жаль, придётся его разрушить.

— Почему?

— Смотри, — Фалько взял меня за плечи и развернул в противоположную сторону. — Вон там, справа.

Над верхушками гор густели синеватые сумерки, скрадывая детали рельефа. Фалько указал направление, и я наконец различила на одной из вершин что-то странное... неправильное... Гигантские силуэты, похожие на спящих цапель или причальные мачты для дирижаблей, какие-то кургузые тени поменьше —природа не могла создать такие формы.

— Это строят «Ночное зеркало». Скоро доберутся и сюда.

Я вгляделась изо всех сил, но гора находилась слишком далеко, а тьма опускалась слишком быстро. Очертания возведённых конструкций и строительной техники размывались, как акварельный рисунок, залитый водой. Месяц назад я с ума сошла бы от нетерпения и досады: видеть стройку века собственными глазами и не иметь возможности приблизиться, рассмотреть подробности! Но сейчас испытала лишь лёгкое сожаление.

— Ты дрожишь, — сказал Фалько. — Идём вниз.

Меня и правда знобило — от страха, усталости и холодного ветра, который прорывался даже сквозь толстую ткань пальто.

Мы сошли вниз, к основанию каменной груды. Фалько отворил дверцу, вынул у меня из кармана фонарик, щёлкнул кнопкой.

— Осторожней, здесь крутой спуск.

Жёлтый луч высветил каменную лестницу, уходящую в темноту. Неглубоко, всего на семь ступеней. Мы оказались в низком помещении размером с комнату в дешёвой гостинице. Грубо сколоченный стол, табуретки, лежак у стены, в углу то ли ларь, то ли сундук. В оконца под потолком пробивался тусклый вечерний свет.

Фалько усадил меня на лежак, застеленный шерстяным одеялом. Было зябко, и я плотнее укуталась в просторное полупальто, чувствуя, что сроднилась с ним, как улитка со своей раковиной.

Хозяин раковины, казалось, не чувствовал холода. Прошёлся по комнате, отставил в сторону табуретки, со скрежетом отволок от стены тяжёлый стол. И всё это не говоря ни слова. Задавать вопросы не хотелось, и я молча следила за представлением, будто зритель в театре.

Фалько наклонился, ковырнул в полу, зацепил за край каменную плиту и потянул её вверх, словно это крышка люка.

Так и есть — крышка. Замаскированная под плоский камень.

Интересно. Если посторонним сюда не забраться, зачем прятать люк?

Фалько обернулся ко мне, сказал «Подожди немного» и исчез в подземелье. Только свет от фонарика веером вырывался наружу.

Я привалилась спиной к стене и прикрыла глаза. Казалось, на секунду. Но за эту секунду Фалько успел выбраться из лаза, вытащить какие-то коробки и закрыть люк. Снаружи было уже совсем темно. Фалько задвинул ставенки на окнах, погасил фонарик. Миг абсолютной черноты — и под потолком затрепетал электрический свет. Стало видно, что за ларём есть проём, и Фалько скрылся в этом проёме, прихватив с собой одну из коробок. Крикнул:

— Сейчас подогрею консервы, заварю чай и перекусим!

Возможно, он ждал помощи. Но сил подняться не было, даже есть расхотелось.

А потом запахло тушёным мясом. Рот наполнился слюной, и я пошла на этот запах — будто под гипнозом.

Для дикого приюта в горах кухонный закуток был обставлен очень недурно. Винтовая соковыжималка, тостер, миксер. Даже паровая кофеварка имелась. Затапливать чугунную печь Фалько не стал, включил электрическую плитку быстрого нагрева. На одной конфорке — чайник, на другой — большая жестяная банка консервов, из которой умопомрачительно пахло кашей с мясом. Куда там повару Карассисов с его омарами!

— А энергии хватит? — спросила я.

Не верилось, что в этой глуши и правда доступны все блага цивилизации.

— Аккумуляторы заряжены полностью, — отозвался Фалько, доставая из шкафчика никелированные миски, кружки, ложки.

Через четверть часа мы сидели за столом, уплетая перловую кашу, на которую прежде я и глядеть бы не стала. Вкус тушёной говядины возбуждал аппетит, я съела всё, что мне положили, и отказалась от добавки только потому, что не хотела показаться обжорой. К чаю были хрупкие сухарики, твёрдые галеты и остатки ломаной шоколадной плитки из кармана.

Сытный обед и горячий чай согрели меня изнутри, мощные обогреватели наполнили теплом каменную каморку. Впервые за день захотелось снять пальто, но плечи и спина, оголённые смелым летним декольте, тут же покрылись гусиной кожей. От прохлады в воздухе или от взгляда Фалько, которой следил за моими движениями без видимого интереса, но не отводя глаз?

В легкомысленном платье из бело-жёлтого поплина я казалась себе тропической птицей, залетевшей по ошибке в суровый край скал и снегов. А в небесах кружил ястреб, выжидая момента, чтобы ринуться с высоты и разбросать вокруг яркие перья…

Глупости! Фалько доказал, что не воспользуется моим зависимым положением. Или, как ястреб в вышине, просто ждал случая?

Вместе мы отнесли посуду на кухню, сложили в медный таз, и я честно вызвалась всё перемыть. Пять лет не пачкала рук, но старая жизнь кончилась, саквояж с деньгами остался влапах жандарма, и надо было учиться обслуживать себя, а возможно и других.

Фалько отстранил меня, сунул в руки тряпичный свёрток, подвёл к дверце, которую я принимала за вход в кладовую.

— Вода уже нагрелась. Женской одежды у меня нет, но эта должна подойти. Свою постирай, на ночь вывесишь снаружи, к утру высохнет.

За дверцей скрывался маленький бассейн. Вода лилась в неглубокую каменную чашу из медного крана, сток закрывала каучуковая пробка. На краю дожидались мыло «Кокетка» с запахом фиалки, свежая мочалка, розовый шампунь для волос, расчёска и махровое полотенце. Должно быть, Фалько приготовил всё это, пока я дремала на лежаке. Как мило. Я подозревала его в дурных намерениях, а он заботился обо мне.

Интересно, сколько сейчас времени?

Выходя утром из дома семьи Виникайо, я забыла надеть часы. Изящная золотая вещица фирмы «Рич Бланн» достались жандармам вместе со всем багажом. О потере я почти не жалела. Добрые жители Тамоны, летний зной, жандармский мобиль, всё это осталось в другой реальности, из которой меня, как принцессу Фредерику, унёс сказочный Сокол.

Как хорошо было окунуться в тёплую, словно парное молоко, воду, расслабить мышцы, растереть по телу душистую пену, смыть с себя пот и грязь долгого трудного дня. Если бы так же легко удалось смыть страх перед будущим…

Фалько подобрал для меня мужскую рубашку из белого хлопка, синий свитер до колен и длинный серый плащ. Всё чистое, свежее, на вид не ношеное. Вместо тонких чулок — клетчатые носки до середины икры. С летними женскими туфлями носки смотрелись крайне забавно, пятки топорщились где-то на уровне щиколоток.

На стене висел рукомойник, рядом зеркало, над ним тусклая лампочка. Постиранную одежду я сложила в таз, не спеша привела себя в порядок, оделась. Хотела ограничиться рубашкой и свитером, но представила, как появлюсь перед Фалько без нижнего белья, прикрыв бедра лишь коротким подолом, и решительно надела плащ. Закатала рукава, обернулась широкими полами, стянула на талии пояс и почувствовала себя уверенней — плащ закрывал ноги почти до туфель. Жарковато, конечно, зато прилично.

Немного стесняясь своего наряда, я покинула купальню.

Кухня была прибрана, комната — пуста. Не слышалось ни звука.

Руки задрожали. Не мог же он бросить меня одну на вершине мира, откуда нет пути назад, к людям? Снова ожили страхи. Вдруг Фалько привёл меня сюда для кого-то другого, этот кто-то сейчас появится, и на горе с отвесными склонами я буду целиком в его власти…

Тривечные! Надо же, как расшатались нервы. Надо проветриться. Я толкнула входную дверь, подняла воротник плаща, чтобы прикрыть влажные волосы, и вышла в ночь.

По небосклону разливалась индиговая тьма. Над горами висели две луны — Красная, почти полная, и Синяя, молодая. Снежные шапки гор мерцали перламутром, ночной воздух холодил затылок, пахли мёдом ночные цветы.

Время от времени слышалось негромкое потрескивание. Я читала, что такой звук могут производить скалы, остывая после жаркого дня. От камней и кустов под ноги ложились чёрные тени, под подошвами хрустело каменное крошево.

Неподалёку опять раздался треск. Нет, это не скалы. Страшно не было — если только самую чуточку. Прислушиваясь к коротким щелчкам, я двинулась в обход каменного жилища.

Поверхность пошла под уклон, тени стали гуще. Легче лёгкого споткнуться, оступиться, не заметить коварного уступа и переломать кости. Я пробиралась вперёд маленькими шажками, пока не заметила внизу оранжевые отсветы.

Там и правда был уступ. Под ним горел костёр, у костра сидел Фалько, ломал сучья и подбрасывал в огонь.

— Обходи слева, — послышался знакомый голос. — Спуск там ровный и пологий.

От костра ночь вокруг казалась ещё темнее, я сошла вниз ощупью, вступила в круг света и села на камень рядом с Фалько. В лицо дохнуло теплом.

— Хлебни, — он протянул мне фляжку.

— Не хочу.

— Простудишься. С мокрой-то головой.

Он выудил из-за пазухи кашне, накинул мне на макушку, завязал концы под подбородком. И настоял, чтобы я сделала глоток из фляги.

Гортань обожгло так, что дыхание пресеклось, на глаза навернулись слёзы, но огонь стёк в желудок, и в крови разлилось приятное тепло.

Фалько опять был в своём чёрном полупальто, которое на нём казалось едва ли не тесным.

— Ты обещал ответить на моим вопросы, — сказала я как можно твёрже. — Сейчас самое время.

Он задумчиво кивнул.

— Мне тоже есть, о чём спросить. Всё время пытаюсь понять, почему на тебя идёт такая охота, что в тебе особенного.

Это было как пощёчина — даже в глазах потемнело.

— Только не морочь мне голову, слышишь! — меня душило отчаяние. — Не хочешь говорить — молчи. Заставить тебя я не могу. Но с этого момента между нами война. Шагу больше не ступлю по твоей указке!

Он взглянул с искренним удивлением.

А я вскочила — и чудом не рухнула лицом в костёр; земля накренилась, ноги предали.

— Постой, не горячись! Версент ударил тебе в голову, — Фалько поймал меня за руку, вынудил сесть обратно. — Видишь ли, в этом деле всё очень хитро обставлено. Я исполнитель, наёмник, если угодно, и могу судить только по указаниям, которые мне дают…

— Так я и знала!

— Что ты знала?

— Это ты подбрасывал записочки.

— Какие записочки? — он нахмурился. — А, понял. Нет, записки — это не я. У меня другое задание. Послушай, я понятия не имею, что задумал мой наниматель. Но вся это возня вокруг тебя мне чертовски не нравится. Я хочу понять, в чём дело. Не веришь? Давай так. Будем спрашивать и отвечать по очереди. Один вопрос — ты, один — я. Согласна?

— Хорошо. Какое у тебя задание?

— Вообще-то сейчас моя очередь.

— В самом деле? Ты сказал: один вопрос — я, другой — ты. Значит, я первая!

— Разумеется, ты, — Фалько с хрустом переломил сухую ветку, бросил в костёр. К ночному небу рыжей мошкарой полетели искры. — Ты и так весь день засыпала меня вопросами. Кто такой, откуда взялся, зачем выкрал тебя у жандармов? Как видишь, я ответил. Мне ничего не объясняют, указания присылают анонимно, такими же записками, как тебе. Будет честно, если и я получу немного информации.

Версент ударил в голову? Он хочет сказать, что я опьянела, с одного глотка? Правда, глоток был изрядный. А я в самом деле чувствовала себя странно. Всё плыло и рассыпалось. Лицо Фалько то отдалялось, скрываясь в тени, то становилось ближе, крупнее и пылало жаром костра. Реальность превратилась в калейдоскоп. Хотелось заново всё собрать, упорядочить. Но не получалось. Возможно, уже никогда не получится.

Я села ровнее, сложила руки на коленях.

— Прости, что была несдержанна. Наверное, ты прав. Но во мне нет ничего особенного. Ни талантов, ни знаний. Несметными богатствами не владею. Опасных секретов не храню. От обычных людей меня отличает только одно. Я не умею лгать. Физически не могу. Но разве это повод травить меня, как зверя? Должно быть что-то ещё. Или все эти люди... охотники... просто ошибаются на мой счёт.

— Что значит — не можешь лгать? — медленно произнёс Фалько.

— То и значит. — Стало грустно: ведь не поймёт. Никто не понимает. — Знаешь, как жандармы меня нашли? По имени. В Тамоне я хотела назваться Жаклин Луазье. Так же, как записывалась в гостиницах, в которых ночевала по дороге из Каше-Абри. Собралась с силами, открыла рот и сама не поняла, как сказала: «Верити Войль». Думаешь, я сумасшедшая?

Фалько покачал головой.

Он слушал меня очень внимательно, и это внимание побуждало продолжать:

— В детстве нас учат всегда говорить правду, даже если это неприятно, стыдно или страшно. Разбил чашку — признайся. Школьный приятель ворует конфеты из чужих портфелей? Скажи в лицо, что он поступает дурно. А ещё нас учат вежливости. Добрый день, спасибо, пожалуйста, очень приятно, рад вас видеть. И неважно, если на самом деле совсем не рад.

Во втором классе у меня вышла история со школьной директрисой. Она была огромная, громогласная и злая. Девочки дали ей прозвище Саблезуб. В классах мы здоровались с учителями хором, и никто не замечал, что я открываю рот просто для вида. Но однажды я столкнулась с мадам Саблезуб на улице недалеко от дома. И не сумела заставить себя пожелать ей доброго дня. Если бы ты слышал, как она кричала! А я стояла перед ней, заливалась слезами и не могла выговорить ни слова.

Потом были другие случаи. Но уйти мне пришлось из-за драки.

— Ты кого-то побила? — удивился Фалько.

— Меня побили. В классе была компания девочек. Их родители составляли верхушку местного общества. Городской судья, заместитель мэра, банкир, редактор ежедневной газеты, владелец гольф-клуба...

Сколько раз в мыслях я возвращалась к тому случаю, после которого вся моя жизнь пошла наперекосяк и из обычного ребёнка я превратилась в затворницу, а потом в изгоя.

— Как-то одна из девочек, Мари Штайнбринкер, принесла в школу новую куклу. В то время в моду вошли куклы-младенцы с тремя лицами. Первое плачет, второе смеётся, третье спит. Но видно всегда одно, два других спрятаны под чепчиком. Менять лица можно поворотом рычажка на макушке. Мари как раз показывала куклу подругам. Помню, как она обернулась и ехидно спросила: «Что смотришь, Войль? Хочешь такую?» Я ответила: «Вот ещё!»

Наверное, это звучало ужасно глупо. Девочки, куклы... Собственно, в нашей маленькой стычке не было ничего исключительного. Дети часто говорят, что думают, без жалости и оглядки на условности. До определённого возраста я вообще не ощущала, что чем-то отличаюсь от других.

Вспомнилось, как Шарлиз, подружка Мари, топнула ножкой:

«Ты просто завидуешь. Твой папочка-чертёжник никогда не купит тебе такую куклу!»

«И не надо! Она мне не нравится».

Тогда я этого не поняла, но, очевидно, мой ответ сильно задел Мари. Её лицо сморщилось:

«Может, и я тебе не нравлюсь?»

«Не нравишься».

«И что тебе не нравится?» — допытывалась она.

«Ты задаёшься, и у тебя нос кривой».

— Да, так и сказала, — я выдавила улыбку, пытаясь понять, как Фалько воспринимает мою историю. Его глаза загадочно мерцали в свете костра. — Мари сильно толкнула меня и выронила куклу. Одно лицо раскололось. А после уроков подружки подкараулили меня в школьном дворе и потребовали, чтобы я на коленях просила прощения у Мари. Когда я отказалась, повалили и стали бить. Разбили нос и губы, порвали платье, изваляли в грязи. Потом все пять девочек утверждали, что я нарочно сломала куклу и сама затеяла драку. Мадам Саблезуб заявила, что я опасна для других детей и меня следует показать психиатру. Тогда родители забрали меня из школы, и следующие семь лет я училась дома.

— И сдала выпускные экзамены? — прищурился Фалько.

— У меня были хорошие учителя.

— Твой отец нанял их на жалование чертёжника?

Я забыла, что собиралась сказать.

— Ты мне не веришь?

— Верю, — ответил Фалько мягко. — Но индивидуальное обучение на дому стоит дорого. Тем более, у хороших учителей. Где твои родители взяли деньги?

— Не знаю. У них могли быть сбережения. Или мои настоящие родители что-то оставили.

— Настоящие родители?

Пришлось объяснить.

— Ты их помнишь? — спросил Фалько.

Я покачала головой.

— Мне года не было, когда они погибли. Упали с моста на неисправном паромобиле. А насчёт денег я не задумывалась. Плату за уроки со мной не обсуждали. Учителя просто приходили, это казалось естественным. В остальном мы жили скромно.

На жалование чертёжника. Почему, став старше, я ни разу не спросила хотя бы саму себя, во что обошлись все эти географы, ботаники, химики, учителя словесности и древнефирамского, эти учебники, атласы, справочники, энциклопедии вместе с реактивами, склянками и спиртовками для опытов? Все жизненные блага я принимала как должное. Сначала от родителей, потом от сьера Б. К.

— Сьер Бэ Ка, точно! Наверняка это он загодя выделил сумму на моё образование.

— Бэ Ка? — Фалько нахмурился. — Бертран Конрад?

— Ты знаешь о нём? Честно говоря, я думала ты всё об мне знаешь.

— Я знаю, что Конрад оставил тебе дом в Каше-Абри и счёт в банке. Знаю, что официально он считается твоим двоюродным дедом. По линии отца или матери?

— Неизвестно. Я спрашивала приёмных родителей. Но для них моё наследство стало таким же сюрпризом, как для меня самой. Они много лет дружили с Клесами... с моими настоящими родителями и считали их абсолютно одинокими людьми. Клесы никогда не говорили о семье, не рассказывали о своём детстве, не упоминали родственников, вообще жили очень уединённо.

— Как ты, — тихо сказал Фалько. — Конрад представил доказательства вашего родства?

— Насколько я знаю, нет. А поскольку он умер вскоре после моего рождения, спросить было невозможно. Родители… Войли… не видели причин для сомнений. Кто отдаст своё состояние чужому человеку?

— Ты любила их — Войлей?

Мне не понравилось, как он это спросил.

— Они — мои папа и мама. По крови или нет, всё равно. Людей ближе у меня никогда не было.

— Тогда почему ты сбежала на другой конец континента, едва вступив в наследство? И не поделилась внезапным богатством с теми, кто тебя вырастил?

— Это тебя не касается!

Горло жгло сухим огнём. Не скажу! О Ральфе — ни за что на свете. Лучше пусть голова взорвётся.

Но на Фалько сердиться не за что. Вопросы он задавал верные.

Я глубоко вдохнула, досчитала до десяти.

— Прошу прощения. Всё верно, я действительно сбежала. Ещё одна неприятная история, связанная с моей вынужденной правдивостью. Но эту историю тебе знать незачем.

Разве не так? Это ведь чистая правда!

— Кстати, твоя очередь делиться тайнами. Какое у тебя задание?

Фалько пожал плечами.

— Присматривать за тобой. Оберегать от опасностей. Вплоть до открытого вмешательства в случае серьёзной угрозы.

— Как тогда в «Гиацинтовых холмах»? Это ведь ты отбил меня у оборотней.

Фалько молчал, ковыряя прутиком в догорающем костре. Сухих веток у его ног больше не было.

— Послушай, я только что рассказала тебе половину своей жизни. Может, назовёшь хотя бы своё имя?

Он поднял на меня взгляд, чёрный, как сама ночь.

— Имя — не могу. Ты знаешь почему.

— Нет, не знаю. Объясни.

— Для закона я человек-невидимка и должен таковым остаться. А ты говоришь только правду.

Продолжать он не стал. В самом деле, всё было ясно.

— Я тебя не выдам. Поверь, я умею уходить от ответа. Научилась. В крайнем случае, буду просто молчать. Смотри, я же не сказала ни слова о Ра… Ой!

Он не стал говорить «Вот видишь».

— Если тебе нужно как-то меня называть, — произнёс мягко, — придумай имя сама.

Ночь чёрным вороном парила над головой, звезды глядели в глаза колючими немигающими взглядами.

— Фалько, — голос вдруг изменил. Пришлось кашлянуть, чтобы прочистить горло. Духи Светил, что осталось от моих манер?

— Фалько, — повторила я громче. — Ты не против?

Он улыбнулся:

— Хорошее имя.

Хотел подсластить мне пилюлю?

— Можешь сказать хотя бы, куда ты меня ведёшь. К своему нанимателю? Чего он хочет?

— Я веду тебя туда, куда ты сама собиралась поехать перед первым арестом в Каше-Абри. В моей записке сказано, ты знаешь адрес.

— Адрес? — я не понимала, о чём он говорит.

— В Носсуа.

Что-то шевельнулось в голове. Последняя записка сьера Б. К. Кажется, там упоминалась лудильная мастерская… Не помню.

Почему заказчик не дал Фалько адреса? Потому что сам не знал?

— Как твой наниматель подписывает записки? — спросила я.

— Он их не подписывает.

Глава 3. Опасная тайна

Костёр догорел, и Фалько отвёл меня в дом. Обогреватели были выключены, каменное жилище успело остыть. Фалько велел мне занимать лежак, принёс из подполья мягкую подушку, тёплое одеяло и свежее постельное бельё.

— Устраивайся.

— А ты как же? — осторожно спросила я.

— Я не пропаду, — он усмехнулся и скрылся в таинственном подземелье.

Хотелось взглянуть, что там. Может быть, королевские апартаменты с мягкими перинами на роскошной двуспальной кровати? Но я бы сейчас и на голом камне уснула. Усталость навалилась разом, такая сильная, что едва хватило сил застелить постель. Я скинула плащ и свитер и, оставшись в одной рубашке, с наслаждением вытянулась под одеялом. В голове роились вопросы и сомнения, но где-то в области затылка открылся тёмный омут, и в несколько минут меня затянуло в него со всеми мыслями, подозрениями и страхами…

Не знаю, сколько прошло времени. Проснулась я внезапно и долго лежала, пытаясь уловить в темноте человеческое дыхание. Тишина казалась абсолютной — в городе такой не бывает. Значит, мой безымянный страж остался ночевать в своей барсучьей норе. Я нащупала фонарик, который он оставил у постели специально для меня, повела лучом. Так и есть: никого. Натянула свитер, сунула ноги в туфли. На всякий случай заглянула в кухню и в купальню. Там тоже было пусто.

Найти люк удалось не сразу. Я ощупала три камня, прежде чем наткнулась на зазор, достаточный, чтобы просунуть пальцы, и с трудом подняла тяжёлую плиту — глядя, как это делает Фалько, можно было подумать, что крышка люка сделана из папье-маше!

Луч фонарика высветил стенки каменного колодца, глубокого, будто дыра в ад. Вместо лестницы — ряд металлических скоб, вмурованных прямо в стену. Даже хорошо, что дна не видно. Не так пугает. Не до обморочной жути.

Проём дышал холодом. Надеть плащ? Будет мешать. А пояс от плаща, пожалуй, пригодится. Корпус у фонарика был прямоугольный, плоский, удобный для ношения в кармане, к задней стенке крепилось стальное ушко. В это ушко я и продела кончик пояса, сшитого из плотной, но довольно тонкой ткани, сделала петлю и повесила фонарик себе на шею.

Ладони стали влажными, пальцы дрожали.

Зачем мне это — лезть в тайный бункер, рискуя сломать шею? Что я рассчитываю найти — спящего Фалько, сундук с золотом, скелет, прикованный к стене?

Информацию.

Любая мелочь могла дать подсказку, добавить ещё один штрих к общей картине, состоящей пока из сплошных белых пятен. Даже если мы с Фалько доберёмся до Носсуа, ничего уже не будет, как прежде. Скорее всего, меня посадят под замок на всю оставшуюся жизнь — для моего же блага. Ждать объяснений бессмысленно. Если я сама не выясню, что происходит, так и останусь игрушкой в чужих руках. А чтобы найти ответы, надо научиться рисковать.

Я расстелила плащ у края проёма — не хотелось елозить коленками по голому камню — и, закусив губу, спустила вниз левую ногу. Подошва упёрлась в первую скобу-ступень. Духи Светил, до чего же страшно!

Теперь правая нога. Ниже, ещё ниже... Есть.

И дальше — левой, правой… Ладони скользили по полу вместе с плащом. Я попыталась отпихнуть его в сторону и на жуткий миг ощутила, что теряю опору.

Пока ухватилась рукой за скобу, пока восстановила равновесие, натерпелась такого ужаса, что едва могла дышать. Сорвавшийся плащ мёртвой птицей полетел в пустоту.

Дальше дело пошло проще. Вниз я не смотрела. Перехватывала скобы руками, ощупью переставляла ноги — только спина была, как деревянная. Пятно света от фонарика на груди прыгало по стене, очерчивая рельеф грубо обтёсанного камня. Сколько труда потребовалось, чтобы проложить этот ход. И всё придётся уничтожить из-за «Ночного зеркала»?

Достигнув пола, я некоторое время стояла, не в силах пошевелиться. А ведь ещё подниматься назад. И фонарик горит зря.

Эта мысль заставила обернуться.

Вдаль уходил широкий туннель. Вдоль стен громоздились коробки, тюки, какие-то конструкции, накрытые брезентом. Я приподняла пару полотнищ. Под одним прятался поддон с солнечными панелями, под другим — странная машина размером с газонокосилку. Внутренности её были открыты: я разглядела нечто похожее на силовую установку в окружении проводов и переключателей, бак для какой-то жидкости и канистры рядом. Интересно, как всё это подняли на такую высоту — дирижаблем? В ящиках хранилась разнообразная утварь, посуда, мужская одежда, консервы, крупы, макароны, соленья, варенья, сухофрукты, сахар, соль, сухое молоко, бутылки с крепкими напитками, мыло, зубной порошок, бытовая химия… Обитатель этого места мог бы провести в полной изоляции целый год, ни в чём не зная нужды.

Внимание привлекли плоские дощатые ящики, выкрашенные в серо-зелёный цвет. Вскрывая тугие защёлки, я чуть не сломала ноготь. Откинула крышку — и замерла. Среди золотисто-розовой стружки ровным рядком лежали ружья, и явно не охотничьи. Свет фонарика скользил по корпусам из красновато-коричневого полированного дерева, касался воронёных стволов.

Армии на континенте не было с тех пор, как последняя независимая страна, маленькая, но воинственная Ресаббария признала власть Магистериума. Островных дикарей и неспокойные окраины держали под контролем подразделения гражданской гвардии. О подвигах гвардейцев часто писали газеты, на фотографиях красовались бравые молодцы с карабинами в руках. У карабинов были обтекаемые силуэты, исполненные хищного изящества — точно такие, как у ружей в ящике.

По спине пробежали мурашки. Зачем Фалько боевое оружие? Охотиться на горных козлов?

В Тамоне я сочинила сказку о лихом контрабандисте, борце за свободу Ветгеля. Выдуманный герой никогда не причинил бы вреда беззащитной девушке, пусть от неё одни неприятности. Но что сделает Фалько, если узнает, что я заглянула в ящики?

Тусклый луч озарил ряд двухъярусных кроватей вдоль стены. На верхней, кажется, лежал человек… Палец судорожно дёрнул рычажок фонарика. Свет погас, я перестала дышать, только сердце колотилось, как безумное.

Померещилось? При спуске я наделала столько шума, что мёртвого можно поднять. Да и потом — шуршала брезентом, лязгала замками, гремела крышками. Светила фонариком, наконец. Фалько не стал бы ждать, когда я доберусь до его спального места, вышел бы навстречу.

А если это не Фалько?

Замерев, как перепуганный суслик, не решаясь двинуться или зажечь свет, я с удивлением обнаружила, что во мраке проступают едва уловимые очертания окружающих предметов. Высокая рама, плоскости лежанок…

Неслышно, как мышь, я приблизилась к первой паре кроватей и включила фонарик.

Никакой это не человек. Всего лишь длинный тюк, набитый одеялами. У противоположной стены стояли два стола, на них — табуретки, поднятые ножками кверху. Десять кроватей. Десять табуреток. Я погасила фонарик, дождалась, когда глаза привыкнут к темноте, и двинулась дальше. Воздух впереди светлел, тянуло свежестью, и вскоре показался высокий узкий проём, в котором туманно голубело предутреннее небо.

Сердце замерло в невольном предвкушении: пеший спуск с горы всё-таки существует! И достаточно удобный, чтобы поднимать по нему тяжёлые грузы.

В лицо ударил холодный ветер, и я пожалела, что не догадалась подобрать упавший плащ. Выглянула наружу: узкая каменная площадка. Ни пологого склона с проложенной по нему дорогой, ни хотя бы удобного подъёмника. А вокруг — небо и тёмные громады других скал.

Я читала о таком в романах: герои выходят из горных туннелей к свету, видят вдалеке зелёные долины, синие реки и с отчаянием понимают, что пути вниз нет.

Приближаться к краю не хотелось, но надо было убедиться, что там и правда ничего, кроме обрыва.

Я сделала шаг на карниз — и заметила их. На уступе, метрах в шестидесяти, сидели странные существа, то ли люди, то ли птицы. Пятеро или шестеро — среди изломов серого камня толком не разобрать. Но двое устроились на самом краю, их силуэты выделялись на фоне бледного неба, будто прорисованные грифелем. Человеческие головы, крупные плечи, мощные крылья в тёмном оперении… Один болтал над пропастью короткими ногами. Именно ногами, а не птичьими лапами.

Осознав, что стою почти на виду, я резко подалась назад, присела за угловатым камнем, выпирающим в проход. Только бы не заметили! Потом с величайшей осторожностью выглянула снова. Существа были заняты собой и не обращали внимания на щель в скале напротив. Они беспокойно двигались, всплёскивали крыльями, размахивали руками. Любопытно. У того, что сидел, свесив ноги, рук, кажется, не было, одни крылья. А его сосед оживлённо жестикулировал — совершенно по-человечески.

Ветер доносил обрывки голосов. Слов было не разобрать. Если они вообще изъяснялись словами. Один раз мне почудилось что-то вроде: «...нет другого выхода...». Крыланы — так называли их мажисьеры? — явно о чём-то спорили. Вдруг тот, что болтал ногами, кинулся вниз со скалы и, широко разбросав крылья, понёсся прямо на меня.

Среагировать я не успела. И к лучшему. Движение в проёме он бы наверняка заметил. А так — заложил вираж и стал набирать высоту, всё больше уходя вправо. Его сосед поднялся в полный рост, подпрыгнул, забил крыльями и с места взмыл ввысь. Остальные крыланы тоже зашевелились. Собрание было окончено.

Я отползла от проёма, встала на ноги и торопливо двинулась вглубь туннеля, стараясь держаться ближе к стене. Мрак впереди сгущался, разбирать дорогу становилось всё труднее. Споткнувшись в третий раз, я включила фонарик и побежала.

Вот и лестница. Наверх я взлетела, как обезьяна, за которой гнался носорог. С трудом перевалилась через край люка и обмякла на полу. Каждая мышца дрожала. Но времени отдыхать не было. Лампочка в фонарике едва тлела. Я опустила тяжёлую крышку, торопливо стянула свитер, выскользнула из туфель. Забравшись под одеяло, отвязала фонарик и положила рядом. Всё! И только пряча пояс под подушку, поняла, что плащ так и остался лежать на дне колодца.

Он вернулся, когда я успела пригреться под одеялом, смирившись со своей участью. Бежать некуда. Прятаться негде. У него задание — доставить Верити Войль в Носсуа живой и невредимой. Всё зависит от того, что ему важнее — благосклонность нанимателя или тайна, которую я невольно раскрыла.

На этот раз он вошёл через дверь. Твёрдым шагом направился прямиком к лежанке, сел в изножье.

— Не спишь?

Голос звучал ниже и глуше, чем обычно — так же, как в ту ночь, когда я вернулась домой из «Золотого гусака», так же, как на дирижабле, когда я сходила с ума от страха, а он меня успокаивал, — но в этом изменившемся голосе не слышалось ни угрозы, ни злости.

— Хочешь, расскажу тебе сказку? — спросил Фалько. — О справедливой королеве и её братьях.

— Я знаю эту историю.

— Откуда? — похоже, он удивился.

— Прочла в одной книге. В Тамоне.

И она преследует меня, как проклятье.

— Эту сказку давно изъяли из книг.

— Не сказку. Изъяли главу об источниках, что бы это ни значило.

Он помолчал, словно что-то обдумывая.

— И чем заканчивается сказка из твоей книги?

— Королева забрала сына и вместе с братьями ушла от злого короля. Народ последовал за ними. Вместе они основали новое королевство, а когда состарились и умерли, вознеслись на небо и стали лунами. А на земле, очевидно на месте их могил, забили источники, о которых написано в вырванной главе.

— У моей сказки другой конец, и, думаю, в нём больше правды.

Я хотела спросить, какая правда в сказке, но Фалько уже начал рассказывать:

— Король был вспыльчив, жаден и завистлив. Он затеял войну с тремя соседями и скоро увидел, что проигрывает. Тогда с первым соседом он заключил союз против двух других. Силы сравнялись, и ни одна сторона не могла одолеть другую. Но король позвал на службу Воина, тот разбил врагов, и короли-победители разделили между собой их земли. Мужу Справедливой Королевы стало досадно: победу одержал его полководец, а половина добычи досталась соседу. Король приказал двинуть войско против вчерашнего союзника. Однако Воин был человеком чести и отказался совершить вероломство.

Тогда король пригласил соседа в гости, чтобы отпраздновать победу, и лично поднёс ему кубок с вином. Однако сосед знал, с кем имеет дело. «Думаю я, — сказал он, — что ты хочешь меня отравить». Это было большое оскорбление — не принять кубок из рук хозяина. Многие в пиршественном зале схватились за мечи. Тогда сосед добавил: «Известно, что твоя жена всегда говорит правду. Я поверю в твои добрые намерения, если королева скажет, что в этом кубке нет яда».

Королева не могла солгать, но она очень любила своего короля. «Я сделаю лучше», — сказала она. Взяла кубок из рук мужа, осушила в три глотка и с улыбкой вернулась на своё место. Соседу поднесли нового вина, пир продолжался, гости веселились до глубокой ночи, а когда на следующий день собрались уезжать, королева провожала их, стоя на крыльце рядом с мужем. Потом она поднялась к себе, легла в постель и к вечеру умерла. Яд в кубке не убивал сразу. Расчёт был таков, чтобы сосед умер в своих владениях.

Едва королева перестала дышать, братья пришли к её постели, достали ножи и закололи друг друга, потому что не могли жить без сестры. Король не хотел, чтобы в народе стало известно о смерти трёх важнейших для него людей. Он велел изрубить тела королевы и её братьев на мелкие кусочки, увезти в разные концы страны и закопать в землю. Но едва это было сделано, забили из недр три источника и зажглись на небе три луны. И всякий, кто хотел исполниться храбрости, приходил испить из источника Воина, тот, кто алкал знания, припадал к источнику Мудреца, а ищущий защиты и справедливости, обращался к источнику Королевы.

Фалько замолчал.

— Жестокая сказка, — сказала я. — Где ты её вычитал?

— Эту сказку я услышал от матери, — произнёс таким тоном, что задавать вопросы расхотелось.

С минуту мы молчали. Потом Фалько спросил:

— Знаешь, как в старину назывались луны?

— Какими-то фирамскими словами. Я учила, но не помню. А народные названия, должно быть, пришли из старолитезийского или из древнехаймского. Тродий, Сагай, Косантри. Для современного человека это не имеет смысла.

— Имеет, если перевести, — Фалько усмехнулся. — Красная луна — Страж, Синяя — Ведун, Белая…

— Королева! — вырвалось у меня.

— Заступница — поправил Фалько. — Думаю, имя ей дали в те времена, когда королей и королев ещё не было.

— И как всё это понимать?

— Никак. Это просто сказка. Теперь поспи часок. День будет трудным.

Он явно намеревался встать, но вдруг придвинулся, задев меня бедром, поправил одеяло у самого лица. Сказал очень тихо:

— Этой ночи не было. Ничего не было.

Потом резко поднялся. Прошелестели шаги, хлопнула дверь, на миг впустив в дом волну призрачного света, и стало тихо.

Храбрый контрабандист не причинит вреда девушке, пусть от неё одни неприятности. Если у девушки хватит ума забыть, что она видела.

Глава 4. Путь в Носсуа

Должно быть, он пошутил, сказав «часок». Вышел на минуту, сейчас же вернулся и потряс меня за плечо. Но обстановка в комнате переменилась. Ставни были раздвинуты, в окна лился бледный свет. У постели стоял таз с моим нижним бельём, сухим и пахнущим свежестью. Вчера я начисто забыла о постиранных вещах. Бросила в купальне комом. А Фалько, получается, нашёл, вынес сушиться, а теперь собрал и доставил хозяйке, будто курьер из прачечной…

Я лежала, едва дыша, чувствуя, как горит лицо. Больше всего на свете хотелось зарыться с головой под одеяло и никогда-никогда больше не показываться наружу. Фалько, напротив, был невозмутим.

— Ополоснись и одевайся. Завтрак не предлагаю. Перекусим по дороге.

— Нет!

— Что значит, нет? Ты так сильно голодна? — в уголках его рта таилась улыбка.

— То перемещение с дирижабля, — голос противно дрожал. — Я сказала и повторяю, что никогда больше…

— Помню, — оборвал он меня. — Есть другой способ. Тебе не понравится, но дышать будешь свободно. И хватит спорить! Через полчаса жду снаружи. Оденься потеплее. Утро холодное.

Через минуту я осталась одна и с облегчением откинулась на подушке.

После вчерашних гимнастических упражнений ныло всё тело, голова казалась пудовой гирей. Может быть, сказать Фалько, что я никуда не еду? Останусь в неприступном горном убежище. Здесь мажисьеры и жандармы меня точно не найдут.

Зато легко отыщут крыланы. С трудом перелетают трёхметровый забор — да, Дитмар?

Платье моё висело на крючке, вбитом прямо в каменную стену, и выглядело хорошо отглаженным. Губы невольно растянулись в улыбке. Что за картина: в глубине тёмного подземелья Фалько работает утюгом, чтобы, вернувшись в цивилизованный мир, я не выглядела неряхой…

Приняла ванну, стараясь не думать, что за новое испытание меня ждёт, и начала одеваться. Странное ощущение — натягивать на себя чулки, которых касались мужские руки. Словно эти руки скользят по моим ногами… Давал ли Фалько волю воображению, когда развешивал для просушки короткие шёлковые панталончики и нижнюю юбку, совмещённую с поясом для чулок, или делал это механически, как автоматон, думая о деньгах, которые получит за то, что нянчится с избалованной девицей? Наниматель должен чертовски хорошо ему платить.

Поверх платья я надела рубашку, свитер и обронённый плащ, который Фалько демонстративно бросил поперёк стола. Там же лежали вязаная шапочка с застёжкой под горло, тёплый шарф и мужские шерстяные перчатки, слишком большие для моих рук. Я надела всё. Окинула последним взглядом своё каменное прибежище и вышла навстречу рассвету.

Над горами гулял ветер, играл волосами Фалько, трепал полы его чёрного полупальто, на этот раз застёгнутого на все пуговицы.

— Я надеялся уйти затемно, — сказал он, глядя на золотое зарево у горизонта. — Но тебе надо было поспать.

— А тебе?

Он усмехнулся:

— А я двужильный.

Мы обошли дом и спустились к обрыву. На изумрудной траве крохотными алмазами сверкали капельки росы. Медленно просыпались горы, сбрасывая с себя одеяло теней и одеваясь светом. Внизу разреженными слоями стелились облака. Небо, голубое, с оттенком бирюзы, было так близко и в то же время так беспредельно велико, что захватило дух. Я наконец оценила красоту, которую хотел показать мне Фалько — неужели только вчера? Он скосил на меня взгляд и улыбнулся глазами. Несколько минут мы молча глядели в лицо вечности.

Наконец Фалько сказал:

— Сейчас я завяжу тебе глаза. Всего на четверть часа. Так надо. И самой тебе будет проще. Что бы ни происходило вокруг, какие бы странные ощущения ты ни испытывала, не бойся. И постарайся не кричать. Звуки здесь разносятся далеко.

Он мотнул головой в сторону вершины, где обосновались строители «Ночного зеркала», затем пристально поглядел на меня и, похоже, остался доволен увиденным. Я и правда ничего особенного не чувствовала. Должно быть, устала бояться. Но когда Фалько извлёк из кармана чёрный платок, свернул вчетверо и подошёл вплотную, мне едва хватило самообладания, чтобы не отшатнуться.

Мягкая ткань коснулась кожи, и свет утра померк. Фалько затянул узел ровно настолько, чтобы повязка плотно прилегала к лицу, но не давила, поправил нижний край, открыв кончик носа. Словно делал такое много раз.

С полминуты ничего не происходило. Свистел ветер, меняя направление, слышались шорохи, хлопки, похрустывание. У меня вспотели ладони. Внезапно Фалько сказал низким ночным голосом:

— Сейчас возьму тебя на руки, — и тотчас проделал это с изумительной лёгкостью. Я и ахнуть не успела. — Обними меня за шею. Крепче. Проклятье, надо было дать тебе тёплые носки.

Он медленно двинулся вперёд. К краю обрыва? Слишком большие перчатки мешали цепкости пальцев, и я раз за разом перехватывала руками, пытаясь найти положение понадёжнее. Ладонь скользнула по какой-то выпуклости с упруго-мягкой и, кажется, слоистой поверхностью. Я запустила пальцы в это мягкое и слоистое...

— Держись за шею, я сказал! — рявкнул Фалько. — Только за шею! Спину и плечи не трогай. Можешь покалечиться.

Помолчал и добавил мягко:

— Ничего не бойся. Помни, я не дам тебе упасть.

Он снова пошёл вперёд, побежал… Резкий хлопок. Меня тряхнуло, возникло чувство падения — внутри всё оборвалось. Я крепче обняла Фалько, чувствуя, как ходят напряжённые мышцы в основании его шеи.

Четверть часа. Нужно вытерпеть четверть часа, и этот ужас закончится.

Вокруг дышала бездна, я чуяла её каждой порой, каждым нервом. Бездна обнимала нас, играла с нами, как котёнок с мячиком, и Фалько нравилась эта игра. А я крепко сжимала зубы и кричала, кричала, кричала — внутри себя.

Но даже к ужасу можно привыкнуть. Фалько держал меня крепко, руки его не дрожали, не давали слабины, он делился со мной своим теплом, только ноги в летних туфельках начали замерзать.

Казалось, эта качка на волнах воздушного океана будет длиться вечно.

Вдруг низкий тяжёлый голос прохрипел в самое ухо:

— Приготовься!

В отдалении скрипело и лязгало, и эти звуки быстро приближались.

— По команде — отпускай.

В следующий миг что-то задело мои каблуки. Я вскрикнула — и Фалько разжал руки.

Подошвы глухо стукнули по металлу.

Фалько гаркнул:

— Да отцепись ты!

С силой оторвал от себя мои руки, толкнул вниз. Я упала… почти легла… спиной на твёрдую поверхность. Надёжную. Устойчивую. Прочную.

Тогда почему ощущение бездны вокруг притупилось, но не исчезло полностью?

Села рывком, сорвала с глаз повязку. Мир ослепительно вспыхнул — и затянулся влажной пеленой. Слёзы побежали по щекам. Полуприкрыв глаза ладонью, я смотрела на небо, на уступы и расщелины, медленно плывущие мимо. Единственной моей защитой от объятий бездны была подвесная кабина, открытая всем ветрам. Метра четыре в длину и два в ширину, крыша на грубых подпорках, обшарпанный бортик по пояс стоящему человеку. За этот бортик я, должно быть, и зацепилась ногами, когда Фалько пытался втолкнуть меня внутрь.

Фалько. Где он?

Что-то с грохотом ударило в крышу. Кабинка слегка качнулась. Я прикрыла голову руками, сжалась в комок. По крыше негромко бухало, словно там топтался крупный зверь. Потом — шуршание, от которого все волоски на теле зашевелились, и…

— Верити? Ты цела?

Фалько, свесив голову с крыши, заглядывал в открытый проём.

— Не бойся, я спускаюсь.

Голова исчезла — показались ноги. Фалько лаской соскользнул вниз по стальной подпорке. Присел рядом на пол, обнял за плечи:

— Всё хорошо, всё закончилось. Смотри, вот твои перчатки.

Я взглянула на руки. И правда голые.

Значит, перчатки соскользнули, когда Фалько пытался высадить меня в кабину, а я держалась за него, забыв обо всём на свете.

— Ты мог бы предупредить. Объяснить всё заранее. Куда мы направляемся, что ты собираешься делать и что делать мне.

— Не мог.

Уронил два коротких слова, будто камни, и посмотрел таким взглядом, что я невольно отодвинулась.

— Я ведь сказал тебе: отпускай.

— Я не слышала.

— В следующий раз слушай внимательней. Ты чуть не угробила нас обоих.

— В следующий раз? Мы что, опять должны?..

— Нет, не должны. Это фуникулёр. Он доставляет на стройку рабочих, материалы и оборудование. Вон, впереди две грузовые платформы.

Теперь, когда он сказал, я разглядела и трос, уходящий вниз, и железные конструкции, подвешенные к нему на кронштейнах, и опору на склоне ближайшей скалы, к которой медленно катила наша кабинка.

— Инженеры, мажи и часть рабочих ночуют наверху, но большинство живут в бараках в предгорье. Первую смену уже подняли наверх. После обеда придёт очередь второй. Мы заскочили буквально в последний вагон, — Фалько усмехнулся. — Внизу проложена узкоколейка. Дальше поедем на поезде.

Он положил мне на колени пакетик галет, плитку шоколада, протянул пузатую флягу. Я покачала головой.

— Не бойся, это термос. Там кофе. Думаю, ещё не остыл.

Он говорил со мной, как с ребёнком. И пусть. Не осталось сил ни обижаться, ни спорить, ни бояться. Даже есть не хотелось. Но было ясно, что Фалько всё равно настоит на своём.

Мы перекусили, и меня стало клонить в сон. Я прислонилась спиной к бортику, Фалько сел рядом.

— Всё будет хорошо, — сказал он мягко. — Через два дня мы доберёмся до Носсуа, и ты забудешь эти горы, как страшный сон.

— Два дня? — переспросила я. — Это вечность.

И закрыла глаза.

Поезд из Шифсхейма вёз шерсть для текстильных фабрик Белогена — и нас с Фалько в нагрузку. До пункта назначения оставалось полсуток. Мы сидели среди туго набитых тюков, и я подсчитывала убытки. Лицо красное от горного загара, ладони в ссадинах, ноготь сломан, туфли потёрты и ободраны, будто у нищенки, платье измято. А главное, порваны чулки — на самых видных местах. И длинный плащ не защитил.

— Я достану тебе новые, — улыбнулся Фалько.

— Где ты их возьмёшь? Уже темнеет. А утром нам сходить. В таком виде на меня будут обращать внимание. Да и ты выглядишь несколько экстравагантно. — Весь в чёрном, одет не по сезону, небритый. — Нас многие запомнят.

— Кстати, о памяти. Ты вспомнила адрес?

Он отлично знал, что я не смогу ответить «нет».

— Переулок Лудильщиков, дом шесть. Гравировальная мастерская Сумсо. Спросить Фосэра.

Между нами горела свеча, одетая в стеклянный колпак. Я успела притерпеться к затхлости запертого вагона, к запаху гари и уже не воображала каждую минуту, как фонарь опрокидывается, огонь охватывает сухую шерсть и мы горим заживо. Язычок пламени колебался под стук колёс, расплёскивая вокруг себя слабенький тёплый свет, тени чернее самой тьмы метались по вагону. Казалось, на лицо Фалько накинута вуаль мрака; кожа из-под вуали отсвечивала медью, в глазах дрожали янтарные отсветы.

— Знаешь, — задумчиво произнёс он, — а ведь твоя вынужденная правдивость штука совсем небезусловная. Погоди, не дуйся. Это во многом вопрос веры. И пожалуй, признания извне. Что ты считаешь правдой. Что другие считают правдой. Что ты принимаешь как правду, даже зная, что она таковой не является.

Я поморщилась:

— Похоже на демагогию, не находишь?

— Смотри. В Тамоне ты не смогла назваться чужим именем. Потому что это было бы неправдой. Правда состоит в том, что ты — Верити Войль. Но твои родители носили фамилию Клес. Значит, на самом деле ты Верити Клес. Или даже не Верити, а скажем, Летти или Аделаида. Но ты упорно называешь себя Верити Войль. Почему?

— Потому что с этим именем я выросла, оно записано в моих документах, и мои родители — Август и Изабелла Войль. А Вернер и Мария Клес — просто имена, которые мне назвали, когда я стала достаточно взрослой, чтобы принять правду.

Фалько хмыкнул.

Я закусила губу.

— Да, ты прав. Звучит так, будто я сама себя разоблачила.

— Зачем они вообще рассказали? Тем более, зная о твоей, гм, особенности. Растили бы как родную дочь. Ты же говоришь, они любили тебя.

— Любили, — горло сдавило. Не хватало сейчас расплакаться. — Но если бы они промолчали, это было бы…

— Неправдой?

— Сначала, когда я была совсем маленькой, мне говорили, что папа с мамой уплыли на далёкие острова. А может, к Затонувшему материку. Мне и в голову не приходило спросить, какая у них фамилия. Я была Верити Войль. Что ещё нужно? Я ждала их, как ждут Фею Весны или Соломенного Человека. Они были для меня сказкой. Потом я поняла, что они не вернутся. Раньше, чем мне об этом сказали. Помню, как плакала по ночам от мысли, что не нужна им. Но они всё равно не были настоящими. Люди без имён, без лиц, без биографии. Все подробности я узнала лет в одиннадцать-двенадцать, когда уже не ходила в школу. Но и тогда это была просто история о чужаках, которые для меня никогда не существовали. Возможно, дело действительно в вере… Погоди, ты хочешь сказать, что я смогу солгать, если поверю, что я не Верити Войль, а какая-нибудь Сюзанна Регенбоген? Но как можно поверить в такое?

Фалько пожал плечами.

— Почему Войли позволили тебе заключить эту странную сделку с покойником? Отпустить семнадцатилетнюю дочь одну в чужой город на крайне сомнительных условиях…

— Мне было восемнадцать!

— Злишься? Значит, тоже задавала себе этот вопрос.

— Позже. Через год или полтора. Бертран Конрад поставил принципиальное условие. Я не должна возвращаться в Нид. Родители… Август и Изабелла не должны приезжать ко мне в Каше-Абри. Мы можем видеться только на мой день рождения, каждый раз в новом месте.

— И вы никогда не нарушали предписания?

Вопрос веры. Может быть, я сама создала для себя легенду о любящих родителях и поверила в неё?

— Однажды мы сидели на веранде отеля и смотрели на море. Я сказала, что хочу вернуться, что все уже забыли о… о том, что случилось. А если нет, мне всё равно. Потому что в Каше-Абри у меня никого нет и не будет, и от этого я несчастна.

— И они тебе отказали?

Это была старая боль, и я пожала плечами.

— Стали убеждать, что я вытянула счастливый билет, что такой шанс выпадает раз в жизни и я сделаю большую глупость, если им пренебрегу. Вернуть всё назад будет уже невозможно. Мне придётся до конца жизни думать о куске хлеба, работать на чужих людей, во всём себе отказывать, терпеть унижения. В общем-то, они были правы. Мы обговорили это ещё перед моим отъездом. Тогда мне хотелось сбежать, спрятаться. А ещё казалось, что впереди ждёт удивительная, яркая жизнь, полная новых возможностей. Теперь я иногда думаю… Может быть, они с самого начала знали о завещании Конрада и постепенно готовили меня к вступлению в наследство, подводили к нужному моменту. И делали это за деньги. Злые мысли, да? Я сама стала злой и подозрительной. Как бы там ни было, я беспокоюсь о них. Вдруг те, кто ищет меня, придут к ним?

— А та причина, по которой тебе захотелось уехать, — Фалько с осторожностью подбирал слова. — Не могло это быть подстроено?

— Едва ли. Виновата моя девичья глупость.

Он вопросительно приподнял брови.

— Хорошо, я расскажу в общих чертах. Я увлеклась одним молодым человеком…

— Ральфом?

— Да, Ральфом! — надо же, запомнил. — Он был старше меня на пять лет, работал помощником нотариуса, ездил на старом отцовском мобиле. Мы ходили в синематограф, ели мороженое в кафе, он дарил мне цветы и целовал у дверей.

— Но ему хотелось большего.

— Мне тоже!

Я сама не понимала, откуда во мне взялась эта смелость — делиться тем, чего всегда стыдилась, прятала в дальние уголки души даже от самой себя. Может быть, виноват этот призрачный огонёк, делающий тьму живой, дышащей, жадной до жизни. Или мерная качка вагона, которая убаюкивала страхи и будила тайные желания. Или я просто слишком давно ни с кем не говорила по душам. Возможно, я пожалею о своей откровенности. Как пожалела пять лет назад.

— Я думала, что влюблена, и рассказала ему о своей странности. Было темно, мы возвращались из синематографа. Там недалеко, и обычно мы ходили пешком, но в тот вечер он взял мобиль и катал меня по городу. Потом остановился у парка в тени деревьев и… позволил себе немного лишнего. А потом спросил, нравится ли мне. Я ответила правду. И он решил, что я согласна на всё.

— А когда ты сказала «нет», разозлился.

— Верно. У вас, мужчин, так обычно и бывает, да?

Фалько промолчал.

А мне осталось только вздохнуть:

— Прости. Вот из-за этого я и ненавижу свой дефект. Стоит расслабиться, и с языка срывается какая-нибудь глупость. Я не хотела тебя обидеть, правда.

Он усмехнулся:

— Меня трудно обидеть, — его глаза были озёрами мрака, в котором дрожали и перекатывались влажные огни. — Расскажешь, что было дальше?

Само собой. Но не о том, как Ральф вытолкнул меня из мобиля в спущенных чулках — прямо на асфальт. Пришлось идти растрёпой с ободранными коленками по главной улице, где даже за полночь попадались прохожие.

В ту пору я совершенно не умела разбираться в людях. А сейчас?..

— Я кое-как добежала домой. А он рассказал всем и каждому, как развлекался со мной той ночью и что был у меня не первым. Нид город небольшой, нравы там старомодные. Естественно, начались пересуды. Меня оскорбляли в лицо. Родителям тоже доставалось. Я перестала выходить на улицу. И когда подвернулась возможность разом всё это прекратить, я ухватилась за неё обеими руками. Ну что, какого ты теперь обо мне мнения?

Повернулась на бок, подперла голову рукой и посмотрела ему в лицо, похожее в этот миг на медную маску из Музея древностей в Шафлю. Её нашли на острове Рикта, где ткали шелка и строили храмы в те времена, когда древние фирамляне ещё ходили в шкурах и дрались каменными топорами. Фирамские легенды уверяли, что Рикту заселили пришельцы с юга, бывшие потомками богов и смертных женщин. Некоторые фантазёры считали их беглецами с Затонувшего материка. У родителей был альбом с фотографиями музейных диковин. Помню, как в детстве я разглядывала эту маску, гадая, для чего она предназначалась и кого изображала.

Может быть, в жилах Фалько течёт толика крови риктян? Легко верилось, что их лица были такими же — утончённо-мужественными, медно-смуглыми, будто светящимися изнутри, и с таким же жаром в зрачках. «Сгорю в огне твоих глаз», — пришла на ум строчка из песни. Мы смотрели друг на друга не отрываясь, и мне не было ни стыдно, ни страшно.

— В отличие от тебя, — медленно произнёс Фалько, — я способен лгать. Если скажу, что ты отчаянная девушка, поверишь?

— Отчаянная девушка сбежала на край света.

— Навстречу приключениям и неизвестности.

— Которые обернулись одиночеством и скукой.

А ведь я провоцирую его. И он мне подыгрывает.

Не сводя с него глаз, улыбнулась и слегка разомкнула губы. Кажется, это называется подавать сигналы.

Прекрасная маска дрогнула, посуровела.

— У одиночества и скуки, — произнёс Фалько нейтрально-холодноватым тоном, — есть другое имя — безопасность. Вот что, давай-ка спать.

И, не наклоняясь, с расстояния в добрый метр, задул свечу.

Сутки назад из посёлка строителей нас вывез грязный дощатый вагон, в котором было столько щелей, что света внутри хватало даже ночью. И ничего не мешало смотреть, как по травяному полю разливается жемчужное сияние сразу трёх лун — полной Белой, стареющей Синей и растущей Красной, —серебря башню далёкой солнечной электростанции. А в Южнохаймской грузовой компании считали, что хорошему товарному вагону не полагается ни щелей, ни дыр, ни окон. Только вентиляционные отверстия, устроенные так, что свет не проникал через них вовсе. Чтобы незаконные пассажиры не забывали: им здесь делать нечего.

Фалько загасил огонёк — и упала тьма. Все глупые фантазии смело, как пух с одуванчиков. Я перевернулась на спину.

Он прав: тьма безопасна, бездействие спасительно.

Но тоскливо до одури.

— Как же я устала от темноты.

Зря сказала. Он и так считал меня капризной девчонкой, которую лучше поскорее сбыть с рук. И только что я укрепила его в этом мнении. Чернота давила на глаза, проще было опустить веки, отгородиться от мрака мраком, но я всё равно пыталась рассмотреть хоть что-то в кромешной бессветности. Таким, должно быть, выглядело небытие до рождения мира. Значит ли это, что меня тоже нет?

— Разве это темнота? — тихо спросил Фалько.

Тёплые пальцы коснулись моей ладони.

— Хочешь знать, что вижу я? Море. Спокойное, озарённое солнцем. Такое синее, что сравнить не с чём. Я смотрю на него с высоты, и от этого водная гладь кажется стеклянной.

Он сжал мою руку, и небытие сгинуло. Подумалось: мир начался не с эманации воли и цели, как утверждают служители Равновесия, а с простого человеческого сочувствия.

— Потом невидимый художник начинает подмешивать в синеву немного зелёной краски, совсем чуть-чуть, так что не сразу заметишь, но постепенно пространство обретает тот оттенок, который мы и зовём цветом морской волны. Глубина отступает, суша теснит воду и вдруг прорывается к самой поверхности. Море разом становится бирюзовым и таким прозрачным, что видно тёмные кудри водорослей на песчаном дне. Лёгкие волны лижут гладкий пляж, на песке лежат ракушки и кусочки янтаря. Дальше начинается лес — внизу дубы, клёны, орешник, бересклет, но выше, на скалах, растут только сосны.

Некоторые пробираются внутрь старого замка. За века бури почти разрушили укрепления, потрепали надворные постройки, но главное здание с южной башней и частью стены устояло. Хотя замок был построен скорее для забавы, чем для защиты. Форма зданий причудлива, в помещениях созданы оптические иллюзии. От внутреннего убранства не осталось ничего, только кое-где обломки цветных стёкол от оконных витражей. Возможно, замок был захвачен и ограблен. Фрески на стенах съели солёные ветра, но мозаика бассейна на подземном этаже сохранилась в целости. Искусный мастер изобразил дельфинов, осьминогов и прекрасных дев с телами белыми, как мрамор, и глазами красными, как рубин.

Я подумала о дяде Герхарде, но сумела промолчать. Было бы жаль разрушить волшебство момента. Наши тела лежали рука об руку в затхлой тьме, но мысленно я шла по чудесному острову вместе с Фалько.

— В замке хорошо прятаться от зимних штормов, но мне больше нравится хижина на лесистом уступе, среди упрямых и гордых сосен. Тёплым вечером приятно сидеть у костра, глядеть вдаль и думать о звёздах, о бесконечности миров, о существах, которые населяли Затонувший материк.

Голос Фалько звучал, как морской прибой, меня качало на волнах слов под перестук колёс, несло в призрачные дали, где звуки стихали, свет мерк. А потом не стало ни звуков, ни света…

Не знаю, что меня разбудило. Скорее всего, остановка. Колёса не стучали, тюки подо мной не покачивалась, будто колыбель. За стенами вагона грохотало металлом о металл, перекликались грубые голоса, чего-то требовал громкоговоритель.

Приехали?

А если вагон сейчас откроют?

Руки Фалько в моей руке не было. Я осторожно потянулась туда, где он лежал, казалось, всего минуту назад. Но ладони ощутили только грубую мешковину тюков и тугие поперечины канатов, которые стягивали их. Даже лампа исчезла.

— Фалько! — окликнула негромко.

Тишина была мне ответом.

Где он? Вышел подышать воздухом, пока поезд стоит? А меня пожалел будить, заранее решив, что я не соглашусь окунуться в безвоздушный вихрь ради нескольких глотков ночной свежести…

В то утро в горах Фалько поставил меня перед фактом: есть только один способ покинуть фуникулёр незамеченными. «Здесь недалеко. Надо потерпеть всего десять секунд». Я успела досчитать до тринадцати, когда мы вывалились из серой круговерти в кустах, примыкающих к железнодорожным путям. Мне хотелось петь, танцевать и целовать траву под ногами. Как мало, оказывается, надо человеку для счастья — просто сойти с небес на землю.

Даже тот щелястый вагон меня не смутил. Должно быть, раньше в нём возили скот. Пол был выстлан душистой соломой, но её запах не мог заглушить отголосков застарелой вони. Прижиматься к стенам не хотелось, и мы сидели спина к спине. Когда стало вечереть, мне вдруг пришло в голову:

— Если не ты носил мне записки, то зачем приходил в ту ночь... когда я познакомилась с Карассисами?

Некоторое время Фалько молчал. Мне очень хотелось видеть его лицо.

— Ты кричала, — проронил он наконец.

— Кричала?

— Я думал, что-то случилось. Может, на тебя напали. А это был всего лишь твой пылеглот.

В тот момент в его голосе мне почудилось смущение.

И вот он исчез. Куда? Почему?

С ним что-то случилось.

Не мог человек, который бросился на помощь, услышав слабый вскрик, оставить меня одну в запертом вагоне, тривечные знают на какой станции.

Или мог — если ему приказали?

Отправить подопечную к месту назначения, воскресить в её памяти адрес в Носсуа, а дальше пусть справляется сама — не маленькая.

Вагон с лязгом дёрнуло — раз и другой. Поезд тронулся будто через силу, но постепенно стал набирать ход. Фалько так и не вернулся.