Мой ветер перемен. Часть 1. Если можешь — беги

Глава 1. Дневник одинокой девушки

— Осторожно, дамзель!

Меня ухватили за локоть и рывком оттащили от кромки тротуара. Я даже возмутиться не успела — из-за угла на бешеной скорости вылетела спортивная «стрела», хлестнула пощёчиной ветра и пыли, ослепила блеском зеркального бока и скрылась за поворотом, бесшумная, стремительная и смертоносная, как акула.

Я должна была оказаться на её пути.

Но не оказалась. Потому что меня остановили.

Чужая рука всё ещё сжимала локоть. Случайный прохожий, очутившийся рядом в нужный момент. Немыслимая, невозможная удача, какая выпадает, наверное, одному из тысячи.

На ватных ногах я обернулась к своему спасителю.

Он стоял слишком близко — выше меня почти на голову. Острый чёрный лацкан, серый шарф через плечо, смуглая щека… Что-то случилось с моим зрением. Взгляд, как объектив синематографического аппарата, брал детали крупным планом, не в силах охватить облик незнакомца целиком. Небритый подбородок, короткий взъерошенный чуб цвета тёмного шоколада…

Это от испуга. Сейчас я соберусь.

— Спасибо, — выдавила, пытаясь прийти в себя. — Спасибо вам. Если бы не вы… Страшно представить, что бы со мной было!

Страшно, но очень легко. Глухой удар — и Верити Войль тряпичной куклой взлетает над сверкающей крышей мажи-мобиля, делает кульбит в воздухе и смачно шлёпается на асфальт в живописных пятнах клюквенного сока.

Меня прорвало. Воображение рисовало жуткие картины, а слова сыпались с языка, как капель с крыши:

— Все аварии из-за этих лихачей. Людей сбивают каждый день! Конечно, есть шанс, что он успел бы затормозить. Но это только говорят, что нет ничего быстрее мысли. Я читала: когда перед мобилем внезапно появляется пешеход, шофёр сначала испытывает шок и лишь потом думает, что надо остановиться. А к этому моменту уже поздно. Мало кто способен среагировать мгновенно, и неважно, мажисьер ты или нет… Сколько уже скандалов было, сколько судебных исков, а Магистериум всё раздумывает. Есть же простое решение: поставить «пищалки» на все мажи-мобили. И вообще, почему они чуют ухабы на дороге, а пешехода перед собой — нет? К чему тогда весь этот магнетизм?..

Губы моего спасителя чуть заметно дрогнули, и я осеклась. Трещотка! Наговорила с три короба — незнакомому человеку. Ругала Магистериум…

На перекрёстке улиц Пиньона и Суконной под хмурым весенним небом не было никого, кроме нас двоих. Я и прохожий в чёрном. Он уже не сжимал мой локоть железной хваткой, а лишь слегка придерживал — для страховки. Как кавалер-собственник свою даму. Или как заботливый сын старушку-мать.

От него пахло дымом. Дымом и лесом. Смешно. Когда я в последний раз была в лесу? Почему-то представилось: острые макушки сосен, костёр у подножия горы, мой спаситель сидит на камне и подбрасывает сучья в огонь…

— Вам на ту сторону? — рука в чёрной перчатке взлетела, указывая направление. — Идёмте, пока дорога свободна.

И он двинулся рядом, прикрывая собой от любой опасности, которая могла появиться из-за угла.

Хотелось рассмотреть его лицо как следует, чтобы паззл наконец сложился. Но мы шли через улицу быстрым шагом; следовало глядеть под ноги, а не на спутника. Да и неприлично это — таращиться в упор.

Всё, что я осознала и запомнила за те первые секунды, что мы стояли друг против друга на бровке тротуара: он молод, у него внимательные бархатно-карие глаза и оттенок кожи, какой бывает после поездки на южный курорт. Но в начале весны даже в Мисьюде солнце не печёт так горячо. Разве что он провёл месяц на Южных островах.

Сколько ударов сердца нужно, чтобы пересечь проезжую часть шириной в шесть метров? На последних шагах мой рыцарь стал забирать влево. Пара мгновений, и он уйдёт навсегда, оставив спасённую деву томиться сожалением.

— Простите, но как вам удалось заметить «стрелу»? — Мне и правда хотелось знать. — Я ничего не видела и не слышала. Это же мажи-мобиль. Он бесшумный.

С опаской покосилась на желтовато-серое здание в семь этажей — один из доходных домов сьера Пиньона. Не выскочит ли из-за него призраком на магнетических флюидах ещё один безумный гонщик?

Незнакомец проследил за моим взглядом и снова потянул за локоть, вынуждая скорее взойти на тротуар. Здесь нам ничего не грозило. Мажи-мобили созданы скользить над ровной поверхностью. Если чувствительные жгутики, бахромой свисающие с днища, нащупают препятствие, в нашем случае гранитный бордюр, мобиль встанет как вкопанный — магнетические алгоритмы погасят силу инерции.

А на мой вопрос незнакомец всё-таки ответил.

— На свете нет ничего бесшумного, дамзель, — произнёс он. — Слышите?

Мы оба ненадолго замерли. Он — выжидательно. Я — обратившись в слух и с растущим недоумением.

По противоположной стороне улицы прошла пожилая пара: размеренный, чуть шаркающий звук шагов, перестук трости. Из подворотни выпорхнула девушка в клетчатом полупальто и красной шляпке-колокольчике. Споро стуча каблучками, перебежала дорогу и двинулась в сторону центра. Где-то вдалеке залаяла собака. Вот и всё.

Я честно вслушивалась в звуковой фон тихого жилого района и в то же время разглядывала своего визави, сознательно и сосредоточенно, стараясь запечатлеть в голове каждую подробность. Прямой нос, густые ресницы, широкие брови…

Образ рассыпался. Казалось, лицо неуловимо меняется — чего, конечно же, быть не могло.

Это всё нервы. Или он мажисьер — пусть и непохож. Нет у него этой аристократической бледности, тонкой резкости черт и характерных красновато-фиолетовых вкраплений в радужке глаз. Впрочем, ни одного мажисьера я не видела так близко, как своего удивительного спасителя, а из всякого правила есть исключения.

Что-то заставило меня вновь перевести взгляд на угол злосчастного дома. Шуршание шин по асфальту? В следующий миг из-за поворота выкатился обычный гибрид. Небо третий день занавешивала сплошная облачность, и длинный неуклюжий короб, весь в пластинах солнечных батарей, наверняка шёл на электрической тяге. Тихо, но не беззвучно.

— У мажи-мобиля нет колёс, — сказала я. — Нет движущихся частей. Его нельзя услышать.

— Но сам он движется, и быстро, — тотчас возразил незнакомец. — Вам случалось ехать в открытом дилижансе или мчаться под горку на велосипеде? Ветер в лицо, шум в ушах — знакомо? Воздух сопротивляется вашему движению, и вы это слышите.

— Да, если я в дилижансе. Или когда дилижанс как раз проносится мимо. Но стоя за углом, свист ветра не услышишь.

— Потому что его заглушают другие звуки — грохот колёс, скрип рессор, дребезжание кузова, разговоры пассажиров. А «стрела», как вы верно заметили, сама по себе почти бесшумна. Можно ощутить, как она рассекает воздух и как шелестят по асфальту чувствительные щупальца.

Он говорил всё это с самым серьёзным видом. Мой учитель истории так умел.

— Вы смеётесь надо мной.

Он покачал головой:

— У воздуха тысячи голосов. Я научился их слышать, и вы сумеете, если постараетесь. В следующий раз это может спасти вам жизнь.

Сказал — как плеснул в лицо холодной водой. И не возразишь. Каким бы ни было объяснение — феноменальный слух, шестое чувство, дар предвидения или голос свыше, — я жива только потому, что этот странный человек в чёрном твидовом полупальто почуял проклятую «стрелу» и успел вмешаться.

Я не нашлась с ответом, и он счёл разговор оконченным. В знак прощания коснулся моего запястья неожиданно горячими пальцами, обронил:

— Берегите себя.

И направился вниз по улице небыстрым, но уверенным шагом.

Как поётся в песенке Молли из оперетты «Переполох в почтенном семействе«: «Он пошёл налево, я пошла направо. Вот и разошлись наши пути».

Постой, а ведь он в перчатках. Чёрные кожаные перчатки на обеих руках. Но я только что ощутила прикосновение живой человеческой плоти, готова поклясться чем угодно!

Что же получается: незаметно снял, дотронулся, молниеносно надел и сбежал? При этом снайперски точно попал в цель — тонкую полоску обнажённой кожи между меховой опушкой рукава и краем перчатки.

Будто пометил.

Мысль была нелепой, но настойчивой. Я даже взглянула на руку — проверить, нет ли следа. И решительно двинулась в противоположную сторону.

Почти сразу возникло чувство, что человек в чёрном идёт следом. Не слышно было ни шагов, ни — как он сказал? — голосов воздуха. Просто спину вдруг свело от напряжения и не отпускало, а затылок налился тяжестью. Страха я не чувствовала, но отчаянно хотелось оглянуться.

Еле дотерпела до перекрёстка. Нырнула за угол очередной каменной громады сьера Пиньона, давшего своё имя целой улице, и затаилась, как кошка у мышиной норки. Даже набрала в грудь воздуха, готовясь бросить в лицо преследователю: «Вы за мной следите?» Он должен поторопиться, чтобы не потерять меня из виду. Вот сейчас…

Секунды шли, стучало сердце, но мышка не спешила в западню. А может, никакой мышки не было и мне всё пригрезилось?

Я выждала, наверное, с минуту, потом очень осторожно выглянула из-за угла.

Он стоял в конце улицы и смотрел прямо на меня. Бесконечно далеко — и как будто рядом. Мне даже удалось уловить выражение его взгляда, пристальное и строгое, что на таком расстоянии было, конечно, невозможно.

В панике я юркнула обратно за угол. Закрыла глаза, борясь с желанием прижаться спиной к грязной известняковой стене. Глупо, глупо, тысячу раз глупо! Осрамилась, будто влюблённая школьница.

Скорее прочь, бежать. И больше не оглядываться. Захочет, догонит. А нет — значит, он упустил свой шанс. Или я — свой… Могла бы хоть спросить, как его зовут. Просто на память. Мы ведь больше не встретимся. Никогда-никогда. Да и не к чему. Зачем мне этот бестактный, высокомерный и высокорослый тип с южным загаром, обутый в шнурованные сапоги, какие носят аэронавты и водители старых паровых самоходок!

Из каких краёв он явился?

Но хорош собой, ах как хорош! И щетина его не портит, притом что я терпеть не могу небритых мужчин. А главное, он смотрел мне вслед так, что я это почувствовала…

Назову его Фалько в честь переодетого ветгельского герцога из «Переполоха в почтенном семействе». Он мятежник, дуэлянт, разбиватель девичьих сердец, его не удержать, ведь собственное сердце красавца отдано таинственной даме-под-вуалью.

«Лети, моя птичка, в поля и луга. Я знаю, свобода тебе дорога…»

Щёки горели. Ветер дул в мои паруса. Я была лёгкой лодочкой, подхваченной волнами, неслась вперёд, не чувствуя ног, в груди замирало от стыда и безумного, непонятного счастья. Губы сами собой растянулись в улыбке. Кажется, я даже хихикнула.

Стой. А если всё было подстроено? Мажи-мобиль за углом и благородный спаситель в подворотне…

Невозможно! Откуда они знали, что в этот самый миг я соберусь переходить улицу? С другой стороны, выяснить мой распорядок нетрудно. Каждую среду я бываю в академическом лектории. Лекции заканчиваются приблизительно в одно и то же время. До дома полчаса пешком, и в хорошую погоду я не прочь прогуляться.

Но если он не искал знакомства — зачем всё это?..

Я торопливо заглянула в ридикюль, нащупала портмоне. Открыла, не вынимая наружу: деньги на месте. Ключи тоже.

Отлегло.

Мой Фалько не вор. Он вернулся из экспедиции к дальним берегам, отвыкший от людей, наскучавший по женской красоте. Я много на себя беру? И пусть! Он не мажисьер, но наделён редким даром древнего стихийного чародейства, благодаря чему слышит голоса ветров и спортивных мажи-мобилей. Ему довольно одного прикосновения, чтобы установить мистическую связь с понравившейся девушкой и, оставаясь на месте, следовать за ней взглядом с мечтой рано утром положить к порогу предмета страсти букет белых роз в капельках хрустальной росы…

Я миновала сквер, оберегающий от городского шума район респектабельных частных особняков. Короткие улицы с садово-парковыми названиями впадали одна в другую, как ручьи по весне. Каштановая перетекала в Яблоневую, Кленовая — в Рябиновую.

Мой дом стоял на Вишнёвой.

Здесь и правда росли вишни. Каждый год с приходом тепла улица тонула в нежно-розовой пене и упоительном благоухании. Но пока не проклюнулись почки, всё вокруг было серым — голые ветви, асфальт под ногами, каменные столбики решётчатых оград и сами дома с высоким цоколем, островерхими фронтонами и солнечными панелями на скатах крыш, в которых отражалось тусклое белёсое небо.

Мой сосед сьер Було считал, что солнечные панели уродуют благородный облик старых зданий. В дни его молодости на крышах лежала черепица цвета графита, над городом висел смог, а грохот паровых машин мешал спать по ночам. Сьер Було — хороший сосед. Любит побрюзжать, вспомнить старые времена, но не пристаёт с расспросами. Ему нет дела ни до кого, кроме себя.

Пять лет назад я замирала от радости, не в силах поверить, что один из этих величавых особняков принадлежит мне. Однако после нервной встряски, пережитой четверть часа назад, всё вдруг увиделось по-новому. Улица показалась чопорной и скучной, дома предстали надутыми толстопузыми господами с брезгливой миной на лицах-фасадах. Они смотрели на меня свысока, как на чужачку. Мой собственный дом хмурился, словно раздумывая, стоит ли пускать эту пришлую на порог… Потребовалось сделать над собой усилие, чтобы взбежать на высокое крыльцо и отпереть тяжёлую дубовую дверь.

Внутри наваждение рассеялось. Прошлым летом я наконец решилась немного обновить интерьер. Заменила тёмно-коричневый штоф на стенах холла нежно-салатовым, копии мрачных картин Брандта — летними пейзажами, поставила лёгкие плетёные кресла, на окна повесила светлые шторы и стала считать дом по-настоящему своим.

— Что только не придёт в голову! — произнесла вслух.

Нет, крикнула в полный голос. Стены толстые, никто не услышит.

Швырнула на кушетку ридикюль, сбросила пальто. Хотелось кружиться, смеяться и петь.

«Где же ты, милый друг, отзовись! Я ждала тебя всю мою жизнь…»

Говорят, в юности полезно вести дневник — чтобы, описывая события дня и движения мятущейся души, учиться понимать себя, людей и жизнь. Не знаю, может быть. Но уверена: одинокому человеку просто необходимо разговаривать с самим собой. Это не признак умственного расстройства, как часто утверждают, совсем наоборот. Надо слушать свой голос, высказывать мысли вслух, спорить с воображаемым собеседником, чтобы не забыть, как это делается, и не стать совершенным дикарём.

Писать в дневнике — тоже неплохая мысль.

Однажды я не удержалась и купила в галантерейной лавке толстую тетрадь, больше похожую на шкатулку: лаковая крышка, инкрустация из натурального перламутра и чудесный серебряный замочек с изящным ключиком. В тот же вечер исписала три страницы, утром вырвала и сожгла в камине, а тетрадку спрятала подальше — чтобы не вводила в искушение. Сьер Б. К. запретил держать в доме личные записи, в особенности письма и дневники.

Но всякий запрет можно обойти. И я взяла себе за правило каждый день перед сном делать мысленные заметки — как если бы писала на бумаге.

Сегодняшнюю заметку я собиралась посвятить лекции приезжего профессора Тилериуса. Название у неё было длинное и многообещающее: «Раскрытие сути проекта «Ночное зеркало», подробные технические описания лунной гибридной флюидно-электрической станции и революционные перспективы развития магнетической энергетики». Подзаголовок сулил «сенсационные подробности» и «доступное увлекательное изложение».

Не скажу, что меня прельщали технические описания, но хотелось понять, как всё-таки устроено «Ночное зеркало». В газетах каждый день трубили о «самой грандиозной стройке современности» и «феноменальном технико-магнетическом прорыве, который решит проблему энергетического голода и даст невиданный толчок к развитию передовых отраслей экономики». Но пафосные тирады не отвечали на простой вопрос: как это работает?

Упоминались лунные батареи, предназначенные вбирать энергию ночных светил, которая будет преобразована в магнетические флюиды так же, как свет солнца преобразуется в электричество. Подчёркивалось, что совокупная площадь лунных панелей равна четвёртой части от площади Внутреннего залива, и панели эти покроют Пиллианы, Отиры и горный массив Моголь на Тайянах. Писали о каких-то стержневых генераторах, подобных магнетическим кристаллам, но проще, дешевле и гораздо мощнее, и о том, что вышки-ретрансляторы, расставленные на вершинах гор, образуют всеконтинентальную сеть для передачи магнетических флюидов, которые дойдут до всех и каждого.

Однако до «Ночного зеркала» о лунных батареях никто не слышал. Магнетические кристаллы выращивались на основе драгоценных камней, удобрялись кровью оборотней и насыщались флюидами от света трёх лун. Это написано во всех учебниках. Кристаллы питали мажи-мобили, электростанции и зарядные пункты, даже обычные домашние приборы вроде моего пылеглота, который ночами ползал по дому, собирая пыль с пола, стен и потолка. Кристаллы привычны и более-менее понятны. Но лунные батареи — это что-то совсем другое. Почему никто не объяснит, чем конкретно они отличаются от кристаллов?

Проект планировали запустить через четыре года в момент крупнейшего тройного суперлуния, которое бывает раз в сто лет. И что после этого изменится в жизни каждого из нас? Как мы будем получать энергию? Станут ли дорогие и трудоёмкие магнетические кристаллы не нужны?

Я надеялась, что лекция даст мне ответы. Но профессор Тилериус оказался занудой. Долго рассуждал о тернистых путях прогресса, потом развесил на стенах схемы и графики и перешёл к моделям деформируемых тел, вариационным счислениям, коэффициентам полезного действия и прочей зауми, понятной лишь студентам естественно-технического колледжа, которых в зале было большинство. На дам среди публики эти молодчики поглядывали с презрением. Когда одна девушка спросила, нужна ли «Ночному зеркалу» кровь оборотней и если да, то в каких количествах, её засыпали насмешками. Поэтому я оставила свои вопросы при себе. И сейчас, лёжа в постели при свете ночника, сочиняла гневные отповеди грубиянам.

Облака, висевшие над городом, наконец вызрели в тучи и пролились дождём. Капли мелкой дробью стучали в окно, озарённое светом уличных фонарей. Ветер трепал ветви акации, невидимые в ночи, тени от них метались по потолку, похожие на руки косматых чудовищ. Я следила за этим беспокойным танцем и вдруг поймала себя на том, что рассказываю дневнику о встрече с Фалько.

Моя жизнь бедна событиями. Я хожу в театр и синематограф, на концерты и научные лекции, на курсы садоводства и поэтические вечера, учусь играть на гитаре и вязать крючком, наполняя свою жизнь искусственными впечатлениями. Жить в большом роскошном доме, в покое, безопасности, ни в чём не нуждаться — это великое благо. Но это не счастье.

А разве счастье чуть не попасть под мобиль?

И встретить человека, который смотрел мне вслед…

О, я знала, что между нами ничего не могло быть. Но погасив ночник и закрыв глаза, позволила себе немного помечтать… Он проводил меня до дома. Я пригласила его на чай. Мы засиделись допоздна. Началась гроза, и я сказала:

— Куда вы в такой ливень? Останьтесь.

Приятно было попробовать эти слова на вкус, и по спине пробежали мурашки. Будто всё на самом деле. Сейчас я возьму его за руку, мы поднимемся наверх…

За окном громыхнуло, и сквозь шум дождя в этом громыхании послышалось:

«Не стоит…»

Я распахнула глаза, обежала взглядом спальню. Света от фонарей было довольно, чтобы сказать наверняка: в комнате никого нет. Окна и балконная дверь заперты. Дверь в коридор на защёлке — привычка первых месяцев, когда одинокие ночи в огромном доме пугали до бессонницы.

Некоторое время я лежала неподвижно, дыша тихо-тихо и ловя обострившимся слухом каждый звук снаружи.

Ненастье разошлось не на шутку. В неистовом шуме ливня слышался то ли стук, то ли скрежет, едва различимый, но пугающий своей близостью. Это ветви акации, терзаемые ветром, задевали оконную раму. Помню, как сходила с ума от страха, пока не разобралась, в чём дело. Даже сейчас при каждом звуке снаружи в солнечном сплетении змеился холодок. Чудилось, что в окно кто-то скребётся...

Акацию придётся подрезать. Жаль бедное дерево, но нервы дороже.

У всех непонятных и пугающих вещей есть объяснение, надо только его найти. Разговор с призраком? Всё просто: на секунду я провалилась в сон, и затуманенный разум превратил шорох ветвей за окном в человеческий голос.

Захотелось продолжить игру.

— Мы увидимся снова?

«Позже…»

Услышала я это слово или придумала? Какая разница! Сердце забилось быстрее.

— Когда?

Но стихия, похоже, исчерпала свою ярость. Шум ливня стихал, ветер слабел. Акации больше не хватало сил дотянуться до окна, а моему воображению — расслышать в многоголосье непогоды желанный ответ.

Я провела руками по телу, чувствуя внутри приятное томление и представляя себе, что это его руки.

Вдруг стало неловко. Если допустить, что Фалько на самом деле говорил со мной, значит, он сейчас здесь, стоит невидимкой у постели и с укором качает головой. Но что привело его сюда, если не страсть ко мне?..

Дождь за окном прекратился. Я оправила задравшуюся сорочку и зарылась в одеяло.

В ту ночь мне приснился стыдный сон.

Глава 2. Немного магии

В пятницу у меня опера. И это хорошо — весь день занят.

Несколько часов отняли маникюр и причёска, простая лишь на вид. Мастер Барбейро, как всегда, идеально подобрал волосы, уложил изысканно-строгими волнами и свил несколько пикантных колечек. Макияж я нанесла дома: щёки побелее, тени погуще, губы поярче. Надела шёлковые чулки и лишь затем извлекла из шкафа платье — прямое, на тонких бретельках, в сложных драпировках и узорах из бисера, с длинной бахромой по подолу.

У меня три вечерних платья — три королевы с многочисленной свитой из выходных пальто и манто с мехом, шляпок, сплошь в паетках и блёстках, разноцветных боа, головных повязок с перьями и вышитых туфелек. Я могла позволить себе десять платьев или двадцать — и гардеробную только для светских туалетов. Но зачем? Всё равно, кроме театра, мне их носить некуда.

Сегодня на очереди наряд в бежево-синих тонах, мой любимый. Добавим две нитки жемчуга, длинные перчатки, на левую руку — широкий браслет… Готово.

Поначалу я удивлялась, как такое открытое платье может быть настолько тяжёлым, и ощущала каждый мужской взгляд, липнущий к голой спине, — но сейчас любовалась собой в зеркале безо всякого стеснения. Лицо казалось утончённым и загадочным, платье безупречно подходило к цвету глаз и волос. Ещё бы бёдра чуть поуже, грудь поменьше — и можно на обложку «Шика» или «Высокого стиля». А спина у меня красивая. Так сказал прошлым летом один наглец на ступенях концертного зала сьера Фаунтли. «А у вас некрасивые манеры», — парировала я оскорблённо и три дня кипела от негодования, пока не поняла, что комплимент, пусть и бестактный, мне приятен.

Вечером гибридный таксомобиль отвёз меня в театр «Небесный сад», где было полно голых спин и глубоких декольте. Вход сверкал огнями, к подъезду выстроилась очередь из мобилей. Похоже, ожидался фурор. Лакеи открывали дверцы и подавали руку дамам в мехах, не забывая кланяться мужчинам в цилиндрах и белых кашне. Мужчины подхватывали спутниц и влекли вверх по лестнице к портику в шесть колонн, где их встречали важные швейцары в золотых позументах. Все приезжали парами или компаниями, одиноких мужчин было немного, женщин — единицы.

«Королеву орхидей» я слышала пару месяцев назад, но сегодня вместо Диди Леко, грузной стареющей примы, Фредерику пела столичная дебютантка Фелиция Киффер. Газеты превозносили её прелестное личико, юную грацию и, конечно, ангельский голос. Захотелось взглянуть на хвалёную «соловушку», как нарёк её «Вестник Каше-Абри», и похоже, половина города испытывала то же желание…

Газеты преувеличили лишь самую малость: в экстравагантном костюме из перьев Фелиция впрямь была хороша и уже после первого акта сорвала овации. Сцену закрыл занавес, а публика потекла в фойе, где начиналось представление иного рода.

Свет хрустальных люстр разливался по полированному мрамору пола, осыпал блёстками драгоценные туалеты дам, вспыхивал в зеркалах, играл бликами на листьях филодендронов, струях фонтанов и мужских лысинах, выбивал искры из запонок в манжетах и булавок на лацканах фраков. Зрители чинно прогуливались, угощались игристым вином и бесплатными десертами, раскланивались, беседовали, флиртовали, обменивались взглядами, говорящими порой больше слов.

Этот театр человеческих страстей стал для меня спасением. Подготовка сцены ко второму акту занимала три четверти часа. Слишком много для девушки, оставшейся наедине с собой в окружении мужчин и женщин, занятых друг другом. Помню, как в первые выезды от жалости к себе на глаза наворачивались слёзы. Но с этим покончено. Я больше не изгой-одиночка в мире стайных особей — я превратилась в натуралиста, который с азартом наблюдал за роением жучков и букашек в их естественной среде.

Вот забавная картина: три полноватые розовощёкие старушки, по виду сёстры, обхаживают двух сухоньких старичков. Даже принесли им крем-брюле. Старички млеют, но кажется, навязчивая забота начинает их тяготить…

А не съесть ли и мне мороженого?

На фуршетном столике-этажерке в три яруса потели креманки, наполненные белой и пудровой массой под снежными шапками взбитых сливок в потёках сиропа и глазури, в весёлых россыпях ягод и кусочков фруктов. Должно быть, внутрь столика был встроен охлаждающий элемент на флюидах: мороженое совсем не таяло. Я выбрала пломбир с шоколадом и орехами, повернулась отойти… и налетела на даму в платье цвета стали с кружевной вставкой спереди.

Эти кружева с серебряной нитью и приняли на себя мой пломбир, и шоколад, и ореховую крошку… Рука рефлекторно отдёрнулась, и креманка толкнулась мне в грудь, оставив на ткани пастозный белый мазок.

Растяпа. Мы обе растяпы, и она в первую очередь. Видишь человека у столика с мороженым? Обойди стороной!

Но говорить ей об этом нельзя, тем более что я тоже повинна в происшедшем — следовательно, могу быть вежливой.

Слова извинений слетели с губ легко.

Но стоило поднять голову, и всё внутри обратилось в лёд, точно это в меня встроен охлаждающий элемент и кто-то перевёл рычаг в положение «заморозить»…

У дамы в стальном платье были яркие аметистовые глаза.

Чистокровная мажисьен!

Я отставила креманку со злосчастным мороженым — аккуратно, тщательно контролируя каждое движение, чтобы не натворить новых бед. Непослушными пальцами кое-как справилась с замком сумочки.

— У меня есть носовой платок… Сейчас, минутку.

— Ах, оставьте! Это моя оплошность, — жестом доверительным, почти приятельским мажисьен положила руку мне на запястье, пресекая безуспешные попытки извлечь на свет искомый платок. — Я вас не заметила. Вечно витаю в облаках.

Короткая стрижка, пепельные волосы. Узкое лицо, кожа фарфоровой белизны, точёный нос с лёгкой горбинкой. Уверенный, чуть насмешливый взгляд. Непринуждённая улыбка.

— Но ваше платье, — промямлила я. — Как же теперь… Это ведь антильское кружево, верно?

— Пустяки! Не стоит беспокоиться.

Небрежно, голой рукой, она смахнула с груди мороженое, и шоколад, и ореховые крошки. Не осталось ни пятнышка, ни соринки. С улыбкой показала мне ладонь — кожа была чистой.

— Вы позволите?

Её рука легко скользнула по шёлковой тафте и бисерным узорам моего платья, стерев безобразную кляксу в один приём.

По новой столичной моде, мажисьен не носила перчаток. Камни в её перстнях были прозрачней воды, но первым делом взгляд притягивало сложное украшение из жемчужного браслета, колец белого металла, усыпанных мелкими бриллиантами, и фигурных цепочек, в которых соединялись все три элемента — жемчуг, бриллианты и металл.

— Евгения, — мажисьен по-мужски протянула руку, и мне ничего не оставалось, как пожать её.

— Верити.

— Вижу, вы здесь одна? Идёмте к нам за столик! — Евгения взяла меня под руку, не оставляя шанса отказаться.

Широкая прямоугольная арка вела в небольшой обеденный зал — для тех, кто не довольствовался игристым, пастилой и бисквитами, а желал обстоятельно подкрепиться и выпить за отдельную плату. Еду доставляли из ресторана, удачно расположенного по соседству, крепкие напитки — из погребов под «Небесным садом». Если верить «Бульварному листку», театр стоял над катакомбами, которые построили сектанты-солнцепоклонники во времена Руфиуса Оборотня. Но кто верит «Бульварному листку»?

Из-под арки неслись запахи жареного мяса, тушёных овощей, острых соусов и табачного дыма, маня за столы, накрытые крахмальными скатертями, чревоугодников и курильщиков. Иные гости просиживали там не только весь антракт, но и второе отделение, возвращаясь в зрительный зал лишь к третьему, а то и не возвращаясь вовсе. На мой вкус, это дурной тон — идти в оперу, чтобы набить брюхо. Но аристократы высшей пробы, похоже, считали иначе.

Евгения подвела меня к уютной нише под охраной пары финиковых пальм в кадках. Из-за стола навстречу нам поднялись двое мужчин, одинаковых во всём, кроме цвета волос — оба во фраках, рослые, статные, бледнокожие, мажисьеры до кончиков ногтей.

Первым Евгения представила шатена с бутоньеркой в петлице:

— Аврелий, мой жених. А этот шалопай, — небрежный кивок в сторону блондина, — мой брат Дитмар.

«Почему шалопай?» — хотела спросить я, но сдержалась.

Меня Евгения отрекомендовала своей новой приятельницей.

Мажисьеры поклонились — гладко зачёсанные волосы, идеальные проборы.

Дитмар, чуть выше ростом и красив, как сказочный принц, Аврелий шире в кости, тяжелее лицом, но тоже очень недурён.

Я заколебалась — надо ли подавать им руку. Меня сто лет не представляли мужчинам. А у мажисьеров, как известно, свои повадки.

Дитмар разрешил мои сомнения.

Неуловимым движением подался вперёд, легонько встряхнул мою ладонь, потянул на себя…

— Прошу вас, Верити, составьте нам компанию.

Не успела опомниться, как оказалась сидящей за столом на полосатом диване, Дитмар слева, Аврелий справа, Евгения — наискосок. Проворный официант разложил передо мной столовые приборы, расставил тарелки, бокалы...

— Зачем это? Не нужно, — запротестовала я.

— Верити, дорогая, вы наша гостья, — отозвалась Евгения. — Не стесняйтесь. Не то я обижусь!

И погрозила пальчиком.

— Игристого? Сухого? — предложил Дитмар. — Крино? Мадарель? Версент?

— Может быть, крем-ликёр? — подсказал Аврелий. — Например, сойо?

Я поспешно кивнула, изо всех сил стараясь не выглядеть ошеломлённой. Похоже, без особого успеха. Мажисьеры улыбались, все трое — любезно, терпеливо, снисходительно. Может быть, это такая забава? Они выбирают жертву, обычную женщину — или мужчину, почему бы нет? — приглашают за столик, чтобы... Что? Пока мне не сделали ничего дурного. Но было чувство, что я иду по тонкой проволоке, внизу пропасть, и оступиться не просто легко, это неизбежность, вопрос лишь в том — когда.

— За знакомство! — воскликнула Евгения.

Я осторожно пригубила ликёр — сладкий фруктовый вкус, приятное жжение во рту. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы отставить бокал. Мне нужна ясная голова и полный контроль над собой. Было бы досадно испортить такое интересное приключение — и восстановить против себя троих мажисьеров.

Но до этого не дойдёт, верно?

— Как вы находите новую Фредерику? — обратился ко мне Аврелий.

Какой прелестный вопрос. Ни малейшего риска.

— Даже не знаю. Фелиция Киффер мила, у неё красивое чистое сопрано, богатый диапазон...

— Но? — подал голос Дитмар, вынуждая меня повернуться к нему. — Я слышу в ваших словах невысказанное «но»!

Его глаза были не такими яркими, как у сестры, и скорее голубыми, чем сиреневыми, но с отчётливым фиолетовым венчиком вокруг зрачка. Мы сидели так близко, что я ощущала тепло, исходящее от его тела. Хотелось отодвинуться, но это выглядело бы по-детски.

Я отвела взгляд и постаралась объяснить, что не так с новой Фредерикой:

— По-моему, ей не хватает чувств, артистизма... Дамзель Киффер двигается, говорит и поёт, будто кукла. Полагаю, это скованность от волнения и с опытом пройдёт.

— Страх сцены? Едва ли! — заявила Евгения. — Я слышала, маэстро Гримальди заставляет своих учениц петь на ярмарках и маскарадах. Не верю, что дамзель Киффер боится публики.

— Толпа и публика — не одно и то же, — миролюбиво возразил Аврелий. — Одно дело петь на ярмарочной площади перед простонародьем и совсем другое — на подмостках лучшего в городе театра перед искушёнными слушателями. Мы не знаем, на каких условиях дамзель Киффер получила эту партию. Может быть, в случае фиаско другого шанса ей не дадут.

— Именно! — подхватил Дитмар. — Похоже, дарование прекрасной «соловушки» не так велико, как уверяют газеты. Если великий Гримальди не захотел сделать протекцию своей ученице, в Шафлю ей оставалась одна дорога — в миманс. Конкуренция слишком велика. Пусть наш «Небесный сад» не Дворец Солнца Фрекконе, получить заглавную партию в постановке Ольриха для юной дебютантки — большая удача. Поэтому можно простить ей некоторое волнение.

Какой странный у него одеколон. Не резкий тяжёлый запах, типичный для мужского парфюма. Что-то иное. Дух моря, экзотических фруктов, разморённых зноем тропических зарослей... такое, от чего делается не по себе.

Евгения взмахнула рукой — взблеснули бледные камни в перстнях:

— Возможно, её ужасает цена, которую пришлось заплатить за этот шанс. И ещё не раз придётся. Сластолюбец Кропье не выпустит эту нежную лань из своих потных лапок.

— Ты веришь сплетням «Бульварного листка»? — усмехнулся Дитмар.

— А ты — сладким песням «Вестника Каше-Абри»? Вот уж кто достоин прозвища «соловушка»! Как там? — Евгения кашлянула и заговорила с придыханием, будто бы захлёбываясь от восторга: — «Сьер Кропье признался, что божественный голос дамзель Киффер, будто кремень из огнива, высек из его сердца огонь возвышенной радости и заставил его много повидавшие глаза источать слёзы очистительного восторга…» Только Дофлер в своём «Листке» позволяет себе писать то, что и так все знают: для хорошеньких актрис путь на сцену «Небесного сада» лежит через постель директора!

— Эжени, милая, а ты не переоцениваешь пыл сьера Кропье? — Аврелий с улыбкой потрепал невесту по руке. — Он всё-таки далеко не мальчик.

— Тем омерзительней выглядит положение дел, не находишь? — парировала мажисьен. — Да, мир несправедлив. Простой бедной девушке сцена открывает двери в общество, что в свою очередь сулит массу возможностей. И всё же я не понимаю… Верити, дорогая, скажите, согласились бы вы ради удовольствия блистать на подмостках… или иной сокровенной мечты переспать с директором Кропье?

Щекам стало жарко. Но непохоже, что Евгения хотела меня смутить — ей просто требовался ещё один довод в споре. Я знала, как выглядит директор. Перед каждой премьерой он выходил на сцену приветствовать публику, а в антрактах иногда показывался в фойе — проверить, всё ли ладно в его маленьком королевстве. В иссиня-чёрном парике, тучный, одышливый, с короткими пальцами, обрюзгшими щеками, мясистым носом, набриолиненными усами и влажным синюшным ртом, он походил на опереточного злодея. Да на такого и смотреть не хотелось.

Ответ сорвался с губ раньше, чем я успела задуматься:

— Нет, нет! Ни за что!

— Эжени, ты смущаешь свою новую подругу, — попрекнул сестру Дитмар. — Простите, Верити. Мы привыкли говорить обо всём без церемоний.

К счастью, в этот момент зазвучал звонок, призывая слушателей в зал.

— Идёмте с нами, — жизнерадостно предложила Евгения. — У нас прекрасный бенуар. Обычно мы ходим вчетвером, но, к несчастью, моя подруга Присцилла заболела, и мы остались, так сказать, в неполном составе.

Разве мажисьеры болеют? Дерзкий вопрос просился с языка, и я изо всех сил стиснула зубы. Молчи, пока тебя не спрашивают. Ты же можешь!

— Мы не стали приглашать кого-то ещё, — щебетала Евгения. — Зачем нам чужой человек? Вы — другое дело, Верити. Вы так милы!

Напрасно я твердила, что у меня отличное место в бельэтаже.

— Поверьте, — заверил Дитмар, беря меня под руку, — из бенуара представление воспринимается совершенно иначе. Вы словно бы становитесь его участником. Слышите дыхание артиста, видите, как лоснится грим на его щеках...

— Дитмар! — воскликнула Евгения и рассмеялась.

Они были очень настойчивы, и я не нашла ни одного возражения, которое не прозвучало бы оскорбительно. Честно говоря, мне и самой хотелось согласиться. Много лет в моей жизни не было такого захватывающего и волнительного вечера.

Сьер Б. К. настоятельно рекомендовал воздерживаться от контактов с магнетиками и не привлекать их внимания. Но рекомендация — не запрет, верно? Не будет беды, если я пару часов посижу с ними в ложе.

Дитмар оказался прав. Бенуар располагался на одном уровне со сценой, над оркестровой ямой, но всё было устроено так, что оркестр не оглушал, а голоса певцов, напротив, звучали ближе, отчётливей, и от этого по спине бегали мурашки. Можно было заглянуть артистам в глаза, увидеть, как у Фелиции подрагивают руки, заметить расстёгнутый крючок на спине Королевы Роз и ниточки морщин на худощавом лице Лукаса Рагетти, который исполнял партию Принца-Сокола. Лёгкий и стройный, из бельэтажа он казался едва ли не юношей, хотя на самом деле годился Фелиции в отцы. Левая, ближняя к нам, кулиса перекрывала край сцены: исчез из виду домик Колдуньи, к которой Фредерика ходила за советом. Зато можно было заглянуть за правую кулису: там хористы в ожидании своего выхода переговаривались и оправляли костюмы, высокую голую стену позади них покрывали крупные трещины, а дальше, в глубине, зияла пугающая чернота. Театр приоткрыл мне своё тайное лицо, но отдаться новым впечатлениям целиком не удавалось. Мажисьеры без конца смеялись, болтали, пытались вовлечь меня в разговор, дважды вызывали лакея, прося принести по рюмке версента для мужчин и засахаренных орешков для Евгении, и всё время спрашивали, не хочется ли мне чего-нибудь. Когда Принц-Сокол спускался с небес, чтобы вырвать возлюбленную Фредерику из лап Короля-Дракона, Евгения вдруг схватила меня за руку: — Смотрите, у него за спиной блестит лонжа! Вон-вон! Видите? В самом деле, над неподвижным крылом посверкивал, уходя в тёмную высь, за падуги, тонкий серебристый пунктир… В полумраке, на фоне клубящихся дымов и задника из мерцающей ткани, страховочный трос был едва различим, но разглядев, я уже не выпускала его из вида. Потом заметила второй, над другим крылом. Принц достиг сцены, высвободился из крыльев, как из тяжёлой шубы, и Фредерика бросилась ему в объятья. — О Сокол мой, — пела она, — летим скорее прочь! Неси меня сквозь день, неси меня сквозь ночь... — А в каком, собственно, смысле, сокол? — игриво-скучающим тоном осведомился Дитмар. — Наш принц, случаем, не из оборотней? — Сокол-оборотень? Вздор! — отозвался Аврелий. — Эти твари бегают по земле, а не парят под облаками. — Ты забыл крыланов. — Отнюдь, — Аврелий усмехнулся. — Не ты ли рассказывал, что они с трудом перелетают трёхметровый забор? Ни с соколом, ни с драконом твоим крыланам не сравниться. Если допустить, что так называемые драконы вообще были способны летать... — А в самом деле, — оживилась Евгения. — Принц-Сокол, Король-Дракон. Целая стая оборотней! Сьер Ольрих занимается подрывной пропагандой. Они с Дитмаром рассмеялись. — Тебе стоит поделиться этой мыслью с милягой Дофлером, — предложил брат сестре. — Его писаки тут же поднимут режиссёра на перья. И директора Кропье заодно. — И композитора Меллизона, и либретиста Арно-Голля, — проворчал Аврелий. — Полно вам. Это же классика. — Возможно, во времена Меллизона, — Евгения подмигнула Дитмару, — популяция оборотней отличалась большим видовым разнообразием. Аврелий заметил небрежно: — Ещё скажи, что Меллизон был соколом, а Арно-Голль — драконом. — Ты гений! — воскликнула Евгения. — Нет-нет, — запротестовал Дитмар. — Драконом был Меллизон! Ибо он — по-настоящему крупная личность! О Меллизоне писали, что к концу жизни он так растолстел, что перестал выходить из дома и сочинял музыку, сидя в кровати. Теперь рассмеялись все трое, даже Аврелий. Между тем Принц-Сокол допел свою арию и унёс Фредерику в тёмную вышину. Бедная Фелиция! Висеть между небом и землёй, надеясь на крепость рук партнёра и два почти невидимых троса… Неудивительно, что она дрожала и не могла как следует отдаться роли. Зал взревел. Пышка Диди Леко в небеса не улетала, а рука об руку с моложавым Принцем степенно восходила по громоздкой лестнице, которая затем уезжала вглубь сцены. Пал занавес. Публика продолжала аплодировать, и через минуту Фелиция и Лукас Рагетти вышли на поклон. — Думаю, у этой девочки всё будет хорошо, — заключила Евгения, поднимаясь. — А знаете что? Мне надоело. Она по очереди оглядела мужчин. — Поедем в «Золотого гусака»! — Эжени, дорогая, — возразил Аврелий, — разве ты не хочешь узнать, какие ещё сюрпризы приготовил нам сьер Ольрих? Думаю, этот полёт только затравка, и в финале нас ждёт что-то по-настоящему ошеломительное. — Сюрпризом здесь была только дамзель Киффер, — отрезала Евгения. — А о ней я своё мнение составила. — Поддерживаю, — объявил Дитмар. — Остаток вечера можно провести и повеселее. Аврелий вскинул руки, капитулируя. Вот и всё. Сказка кончилась. Они уедут, я вернусь на своё место в бельэтаже и спокойно дослушаю оперу, что, несомненно, к лучшему… — Верити, дорогая, вы идёте? — Да, конечно, — на этот раз я успела подготовиться. — Спасибо вам за необыкновенную возможность. Было очень интересно увидеть сцену под непривычным углом... — Только не говорите, что собираетесь остаться, — Евгения опять ловко ухватила меня под руку. — Нет, нет и нет. Вы едете с нами! Будет весело, поверьте! — Простите мою сестру, Верити, — сказал Дитмар. — Она ужасно прямолинейна. Но признайтесь честно, вы уже видели эту оперу и сегодня здесь лишь затем, чтобы взглянуть на малышку Фелицию. Как и мы. Что ж, взглянули, послушали, оценили. Стоит ли терять целый вечер на весьма скучном, будем называть вещи своими именами, представлении? Он не касался меня, но шёл рядом, почти вплотную. Запах его одеколона щекотал ноздри. — Вы когда-нибудь были в «Золотом гусаке»? — спросил Аврелий. Я покачала головой. — Вот видите! А там, поверьте, стоит побывать. Похоже, они считали дело решённым. Я пыталась найти причины для отказа, но после встречи с этой троицей «Королева орхидей», Фелиция Киффер и все фокусы модного режиссёра Ольриха потеряли для меня привлекательность. Могу я раз в жизни провести вечер, как мне хочется?

Я думала, меня ожидает катание на лимузине модели «фантом», но слуга подогнал к подъезду истинное чудо — «лунную карету». Отсветы театральных огней омывали её лаковый кузов; мягко поблёскивал тонкий серебряный декор, в чувствительных щупальцах под днищем мобиля бродило потустороннее голубоватое мерцание. В сверкающей ночи «карета» казалась кораблём лунян из бульварных фантастических романов. «Кто станет покупать мажи-мобиль на одних флюидах за десять миллионов астр, если гибрид стоит шесть и не уступает ему ни в чём, кроме сущей малости? — вопрошала Мод Альвиони в «Высоком стиле» и сама же давала ответ: — Тот, кто не желает зависеть от капризов погоды, а экономии предпочитает шик и только шик». Даже в мечтах, видя себя в кресле собственного мажи-мобиля, я воображала обычный солнечно-флюидный гибрид с фотонапылением. Газеты писали, что в ясный день напыление способно дать мобилю половину необходимой энергии, а значит, внутрь можно поставить магнетический кристалл послабее и подешевле. Из-за напыления корпус солнечно-флюидного мобиля всегда сверкает зеркальным блеском. Владелец монофлюида волен выбирать цвет по собственному вкусу. Но вкусы богачей на удивление схожи. Я видела «лунную карету» всего несколько раз в жизни. И всегда она была бездонно, космически чёрной и всегда возмущала и восхищала своей вызывающей роскошью. Я и помыслить не могла, что однажды, опираясь на руку мажисьера, поднимусь по изящным хромированным ступенькам в салон, отделанный деревом и шёлком, сяду на мягкий диван, вдохну запах фиалок из фарфоровой вазочки и то ли полечу, то ли поплыву, глядя на ночной город из окна, кристально прозрачного изнутри и непроницаемо-тёмного снаружи. Театральная улица и бульвар Грёз были полны гуляющих, нарядные толпы роились на площади Гектора Бальвиля и текли дальше к набережной Огней, над которой высилась башня Четырёх Светил, заливая всё вокруг разноцветным сиянием. Евгения воскликнула: — Взгляните на реку! Это чудесно! — Как будто сумасшедший художник пролил краски, — усмехнулся Аврелий. — Лес Кассид, — предположил Дитмар, — или ещё кто-то из этих пресловутых абстракционистов. Он сидел на шофёрском месте, но совершенно не следил за дорогой, то и дело оборачивался в салон, балагурил, жестикулировал, пил крино, которое Аврелий достал из выдвижного бара и разлил по бокалам. Я притворилась, что пью вместе со всеми, но сама только смочила губы. За окном плыли шумные улицы Песочного квартала с неоновыми вывесками многочисленных кофеин, рестораций, кабаре и синематографических театров. Ночной Каше-Абри кипел и бурлил. Яркий, сумасбродный мир, и я в самой его гуще! Осмелев, я полюбопытствовала, как Дитмар управляет мобилем без чувствительной петли. Мажисьеры рассмеялись. Но Евгения тут же замахала руками: — Хватит, хватит! Верити, дорогая, прошу, не обижайтесь! — Меня часто об этом спрашивают, — Дитмар вытянул откуда-то из-под приборной панели тонкий чёрный шнур и надел на запястье. — Так вам спокойнее? На самом деле мне не нужна физическая связь с мобилем, чтобы подавать команды и считывать данные приборов. Мы с кристаллом обмениваемся флюидами напрямую. — Но вы даже не смотрите, куда ехать. — Отчего же? Смотрю, — он демонстративно бросил взгляд в лобовое стекло. — А дорогу чувствую через щупальца на дне. — А если пешеход? — У нас зажжены фары, — Дитмар широко улыбнулся, показав идеальные зубы с мощными клыками, длиннее и острее, чем у обычного человека. — Кому этого мало, пусть пеняет на себя! На миг перехватило горло, и я выпалила: — Позавчера меня чуть не сбила «стрела»! В карете стало очень тихо. Три пары глаз глядели на меня с серьёзным вниманием — молча, неотрывно. Уличный шум не проникал внутрь, лишь равнодушно тикал подвешенный под потолком дорожный хронометр. Дело шло к полуночи. Легко ли в это время найти свободный таксомобиль? Если меня высадят прямо сейчас… Неужели лишь из-за того, что я попрекнула Дитмара пренебрежением к человеческим жизням? Да и не попрекнула даже — дала понять, к чему это может привести. Кто только за язык тянул. Под безмолвными взглядами мажисьеров мне было жутко. Однако ничего страшного не произошло. Шевельнулась, меняя позу, Евгения, Аврелий посмотрел на зажатый в руке бокал и поставил его на столик. Дитмар спросил: — Вы обратили внимание на номерной знак? Я покачала головой. — Где это случилось? В котором часу? — Угол Суконной и Пиньона, около четырёх вечера. Я как раз возвращалась с лекции... Аврелий нахмурился: — Сколько в городе «стрел» — сорок, пятьдесят? Проверять все выйдет хлопотно. — Надо быть осторожнее, дорогая, — Евгения тронула меня за руку. — Мы не хотим потерять вас. К счастью, на этом расспросы прекратились. Не стоило говорить мажисьерам, как я избежала гибели под брюхом «стрелы». Ни к чему им знать о Фалько. Я и сама не понимала уже, был ли он на самом деле, мой загадочный рыцарь-спаситель в чёрном полупальто, человек без лица, или в момент испуга и потрясения в уличной пыли мне явился мираж. Наш странный разговор посреди каменно-асфальтовой пустыни — что это, если не нервный бред? И как объяснить ночной обман слуха — голос, прорвавшийся сквозь шелест дождя? Нет, о таком лучше промолчать. Сегодня у меня в избытке реальных впечатлений, а иллюзию надо выкинуть из головы!

Глава 3. Ночные приключения

Мы свернули в боковую улицу, освещённую одиноким фонарём и жёлтыми огнями единственного здесь заведения. «Лунная карета» замерла у входа. Дитмар подал руку мне, Аврелий — Евгении. Навстречу нам выбежал слуга, одетый клоуном — напудренное лицо с нарисованной улыбкой, красный шарик носа, лиловый фрак с фалдами до земли и помпонами вместо пуговиц. Дитмар швырнул ему монету, и лиловый поспешил к мобилю, чтобы отогнать его на стоянку. Другой клоун, в рыжем парике и смешной красной шляпе, уже распахивал перед нами дверь. Цирк это, что ли?

Внутри было сумрачно, многолюдно, жарко и шумно. Играла музыка. Вернее, ревела, завывала, визжала, громыхала и трещала. Сумасшедшая дикарская бузза, от которой корчился желудок и сводило скулы. Но моим компаньонам это, судя по всему, было не внове.

К нам устремились девушки-клоунессы в малиновых чулках, мужских манишках на голое тело и белых юбочках, по виду нижних, да ещё и бесстыдно обрезанных до середины бедра. Евгения без колебаний сбросила им на руки свои богатые меха, и я заставила себя последовать её примеру.

Верхнего света в огромной зале не было, но по стенам, колоннам и полу были рассыпаны фонарики в цветах четырёх светил: жёлтые, синие, красные, белые. Вокруг колыхалась толпа — безумные глаза, потные лица, разинутые рты, хваткие руки. Дитмар приобнял меня за плечи — непозволительная вольность, за которую в тот момент я была ему благодарна — и уверенно повёл за очередным клоуном к возвышению, тесно заставленному столами. За каждым сидели, жевали, галдели. Казалось, мест нет, я молилась, чтобы и не нашлось, но видимо, клоун на самом деле был фокусником: откуда, если не по волшебству, взялся свободный стол у самой эстрады, где как раз начиналось новое представление?

Две одинаковые блондинки в старомодных платьях с кринолином исполняли грациозный танец. За их спинами виднелся то ли ещё один стол, то ли какая-то подставка. Рядом надрывался бузза-бун — дюжина темнолицых туземцев с Южных островов извлекали из обычных труб, скрипок, виолончелей и валторн нечеловеческие звуки, приправленные барабанным громом и стрекотанием трещоток. В газетах писали, что словом «бун» называют воровские шайки дикарей в портах южного побережья. Как можно танцевать под этот тарарам?

Внезапно блондинки синхронным движением сбросили шляпки и начали раздеваться: их платья оказались костюмами из нескольких предметов. Я поспешно отвела взгляд. Внутри нарастала паника. Одна я ни за что на свете не пошла бы в такое заведение, а если бы, по случайности, заглянула, то сейчас же выскочила обратно.

Мы сидели полукругом, чтобы всем было видно сцену. Евгения с понимающей улыбкой наклонилась ко мне через Аврелия и шепнула на ухо:

— Не бойтесь, они не голые.

И действительно, оказалось, что девушки по самое горло затянуты в трико телесного цвета. Взобравшись на подставку, они принялись извиваться, сплетая или расплетая гибкие тела, словно лишённые костей.

Вспомнилось, как в детстве папа водил меня в цирк смотреть на львов, тигров, воздушных акробатов, факиров, клоунов и «каучуковую женщину». В полупрозрачной блузке и нешироких чёрных шальварах, расшитых серебром, она виделась мне сказочной принцессой. А какой-то мальчик громко спросил: «Тётя — оборотень?»

Не знаю, какими глазами я смотрела бы на неё сейчас. Гуттаперчевые блондинки явно не уступали в мастерстве принцессе из моего детства, но в этом кошмарном месте их искусные трюки выглядели непристойно.

— Верити, хотите овощного рагу со сладким перцем? Или свиных колбасок с белой фасолью? — я едва расслышала слова Дитмара в одуряющем грохоте буззы. — Кухня здесь простая, но вкусная.

— Простите, я не ем так поздно.

Он улыбнулся:

— Вашей стройности ничего не грозит, поверьте. Мы будем танцевать всю ночь! Вам понадобятся силы.

— Тогда на ваше усмотрение. Кажется, я и правда проголодалась. Но боюсь, мне станет дурно… от всего этого, — беспомощно повела рукой, имея в виду сразу и зал, и эстраду, и буззу, и публику, и мигающие в темноте огни, которые сбивали с толку.

Дитмар весело рассмеялся.

Все они сначала смеются. Потом думают, что имеют дело с сумасшедшей. Потом исчезают — или пытаются воспользоваться ситуацией, как Ральф.

— Возьмите картофельный гратен, — предложила Евгения. — Он здесь весьма неплох. Но наш повар готовит лучше. Вы непременно должны приехать к нам в «Гиацинтовые холмы»!

Подошёл официант, и Аврелий сделал заказ.

Девушки в трико, между тем, перебрались с эстрады в зал и ходили на руках по одному из столов, среди тарелок и бокалов — к полному восторгу посетителей «Золотого гусака». Едоки побросали вилки и ножи, пьющие отставили рюмки, курильщики выпустили из пальцев папиросы, и на акробаток обрушились овации — куда там ценителям оперы! Услышь этот гром и рёв Фелиция Киффер, право слово, умерла бы от зависти…

Духи Светил, куда я попала?

Первый шок прошёл, и я стала замечать вокруг людей со светскими повадками, одетых дорого и со вкусом. Значит, это не притон для жуликов и уличных женщин, куда мажисьеры явились пощекотать себе нервы, зная, что никто не посмеет их тронуть. Так теперь развлекается респектабельная публика?

— Взгляните, какая прелесть!

Я не сразу поняла, что умилили Евгению не кульбиты гимнасток, а поднос с нашим заказом, прикативший сам собой на мигающей огоньками тумбе.

— Механический разносчик, — хмыкнул Дитмар. — В прошлый раз его не было.

Тумба выдвинула манипулятор, водрузила поднос посреди стола, едва не повалив вазочку с искусственными цветами, и собралась уезжать.

— Не так быстро, дружок.

Аврелий провёл над разносчиком рукой, замер, слегка нахмурив брови, потом резко стукнул тумбу ладонью по боковой стенке. Разносчик заново выпростал манипулятор и под взглядом мажисьера плавными, совершенно человеческими движениями расставил перед нами посуду и бутылки, разложил приборы — всё в полном согласии с правилами этикета.

— Совсем другое дело, — взмахом руки Аврелий отпустил разносчика. — Примитивное устройство.

— Без кристалла, — констатировал Дитмар.

— Ну и пусть! — горячо воскликнула Евгения. — Да, с автоматонами Клаффарда Планка эта жестянка не сравнится, но и «Золотой гусак» не «Пьяная кошка»! В прошлый раз мадам Саержи пригласила Галлана с его механической певицей, теперь решила завести официанта на колёсиках... В нашем медвежьем углу определённо приживается мода на прогресс.

Я не сразу сообразила, о чём она говорит: «Пьяная кошка» — это же самое знаменитое и скандальное кабаре Шафлю! О нём постоянно пишут в газетах. И о том, что гостей там обслуживают божественно прекрасные механические куклы, созданные в мастерской инженера Планка. Любопытно было бы на них взглянуть.

— Скорее, пародия на прогресс, — возразил невесте Аврелий. — Это чудо техники не в состоянии ни принять заказ, ни подать его должным образом. Скоро посетители начнут жаловаться, мадам Саержи избавится от своей новой игрушки и станет избегать рискованных вложений. На этом прогресс в «Золотом гусаке» закончится.

— Я бы не был так уверен.

Дитмар кивнул на соседний стол, возле которого остановился механический разносчик. Гости даже привстали, желая рассмотреть необычного «официанта», а одна из дам наклонилась потрогать переднюю панель с огоньками.

— Это всё ажиотаж вокруг «Ночного зеркала», — заключил Дитмар неприязненно. — Им кажется, что завтра на континенте наступит технический рай, энергия станет бесплатной, у каждого дома будет стоять мажи-мобиль, а грошовые болванки превратятся в идеальную прислугу.

— Может быть, это потому что они просто не знают, как будет на самом деле, — не выдержала я. — В тот день, когда меня чуть не сбила «стрела», я была на лекции, посвящённой «Ночному зеркалу», но не услышала ничего внятного.

— И не услышите, — заверила Евгения. — Все доступные сведения есть в газетах, прочее — домыслы. Нам самим известно немногое. «Ночное зеркало» — закрытый проект. Впрочем, мы с Дитмаром натурологи, точнее биомагнетики. Вот Аврелий — настоящий технарь. Но его интересы лежат в другой области.

Через стол она протянула жениху длинную руку, и он охотно сплёл свои пальцы с её — тонкими и драгоценными. Пара обменялась улыбками, Аврелий что-то ответил, слегка качнув головой, и перевёл взгляд на меня.

Его слова потонули в громе барабанов и звоне литавр. Музыканты-островитяне старались вовсю, выкатывая глаза и скаля лошадиные зубы. Мажисьерам шум явно не мешал, они переговаривались, не повышая голоса. Пришлось сознаться, что я ничего не слышу.

Аврелий бросил взгляд на эстраду и коротко рубанул воздух ладонью, будто рассекая пустоту надвое или ставя барьер. Тиски адского шума разжались, громогласная бузза вместе с гвалтом разгульной толпы откатилась вдаль, как морские волны при отливе.

— Моё конструкторское бюро получило заказ, косвенно связанный с «Ночным зеркалом», — сказал мажисьер. — Разработка трансконтинентального железнодорожного лунно-флюидного экспресса на магнитной подушке. Суть в том, чтобы с помощью электромагнитного поля заставить состав левитировать, то есть двигаться вперёд, паря над рельсами. Точнее, над единственным рельсом. Но вам это, наверное, не интересно.

— Что вы, очень интересно, — заверила я. — Летающий поезд!

— Тут я вас разочарую, — Аврелий снисходительно улыбнулся. — Зазор между составом и полотном дороги так мал, что вы едва ли его заметите. Нам важно не поднять поезд в облака, для этого есть дирижабли и аэромобили, а избавиться от трения, что позволит развить скорость, сравнимую со скоростью воздушных судов, а возможно, и большую. Мы рассчитываем, что экспресс сможет пересечь континент с запада на восток приблизительно за шесть-семь часов.

— Невероятно!

Обычному электропоезду на это требуется трое суток.

— Вопрос в том, как создать поле достаточной силы. Подходящие магнитные установки слишком массивны, чтобы разместить их в поезде, а магнетические кристаллы — настолько дороги, что вся затея становится экономически бессмысленной. Но есть третье решение. Мы получили патент на специальное напыление для рельсов и вагонов. Действует оно по тому же принципу, что и фотоэлектрическое, только вместо солнца источником энергии станет «Ночное зеркало». Если его коллекторы смогут давать столько флюидов, сколько все мы надеемся, напыление быстро накопит заряд, необходимый для создания мощного магнитного поля.

— «Ночное зеркало» — сомнительная утопия, — заявил Дитмар.

Аврелий пожал плечами:

— Заказчик готов рискнуть. По контракту, наша работа будет оплачена в любом случае.

— Многие в Магистериуме считают, что «Ночное зеркало» опережает своё время, — сказала Евгения. — Может быть, лет через тридцать появятся технологии и материалы, которые позволят застроить континент дешёвыми флюидно-электрическими станциями, но сейчас мы просто не готовы. Это всё равно, как если бы во времена первых паровых машин кто-то вдруг затеял производство электросолнечных мобилей. Принцип вроде бы понятен, однако получить достаточно энергии невозможно.

Я удивилась:

— Простите, но разве не Магистериум строит «Ночное зеркало»?

— На деньги частного инвестора, который пожелал остаться неизвестным, — хмыкнул Дитмар.

— Идея коллектора лунной энергии возникла ещё до Раскола, — объяснил Аврелий, — и каждое суперлуние её вспоминают вновь. Мы одержимы прогрессом. Зачем ждать ещё сто лет, если можно совершить энергетический прорыв прямо сейчас? Я слышал, проект был готов десять лет назад, но его сочли авантюрным и нерентабельным. А в прошлом году объявился анонимный вкладчик, и «Ночное зеркало» извлекли из-под сукна.

— Но кто он, этот загадочный богач? Почему о нём не пишут?

— Таково его условие, — пожала плечами Евгения. — Максимум шумихи вокруг проекта, и ни слова о нём самом. Ну хватит! Идёмте танцевать.

Лёгким взмахом руки мажисьен смела воздвигнутый Аврелием заслон, и нас с головой накрыло штормовым валом музыки, рёва, хохота и гула. Любопытно. Евгения биомагнетик, но умеет то же, что и Аврелий. Или это он умеет то же, что Евгения? Управление воздухом и звуком, должно быть, дело натурологов.

До сих пор я мало задумывалась о таких нюансах. Все знают, что Раскол разделил мажисьеров на техномагнетиков и натурологов. А двадцать лет назад среди натурологов, изучающих природу во всех её проявлениях, выделилась секция биомагнетиков. Сфера их интересов — живые организмы. Но значит ли это, что Евгения не сумела бы управиться с механическим разносчиком?

Пока мы говорили о «Ночном зеркале», бузза-бун исчез со своего пятачка. Теперь на главной эстраде стоял рояль, пронзительно играли скрипки, и дама в предельно открытом платье пела о любви и смерти низким бархатным голосом. Толпа на танцевальной площадке распалась на пары. Мужчины обнимали дам с пылкостью любовников, и я поняла, что воочию вижу танец шагган, который журнал «Голос Литезии» назвал вызывающе аморальным.

В бальных классах Каше-Абри шаггану не обучали. «Голос Литезии» утверждал, что люди из общества перенимают неприличный танец у своих слуг, выходцев с бедного юга, где всегда царили свободные нравы. На континенте больше нет государственных границ, однако провинции всё ещё отличаются друг друга и экономическим состоянием и образом жизни, а их взаимное влияние не всегда оказывается благотворным.

Евгения и Аврелий поднялись из-за стола первыми, и я с замиранием сердца ждала, что Дитмар пригласит меня. Но песня кончилась, место дамы в открытом платье заняли два аккордеониста, и ансамбль заиграл ритмичный тротт.

— Вы позволите? — Дитмар взял меня за руку раньше, чем я сказала «да».

Только бы не наступить ему на ногу!

Я дважды ходила в бальные классы, последний раз — полгода назад, и с тех пор упражнялась только дома, под звуки радио и, разумеется, в одиночку. От шума, духоты и разноцветных огней кружилась голова, кровь стучала в висках, как барабанщик из бузза-буна. К счастью, Дитмар, оказался опытным танцором, вёл легко и уверенно, так что я совсем не думала о шагах и движениях, а думала о его горячей ладони на моей спине, о гипнотических глазах, смотрящих неотрывно, в упор, и о запахе одеколона, от которого чудилось, что мы танцуем не пристойный тротт, а бесстыдный шагган.

Как такое может быть? За столом мы сидели рядом, почти вплотную, воздух наполняла смесь табачного дыма, съестных ароматов, тяжёлого духа разгорячённых тел и алкогольных паров, полностью заглушая одеколон Дитмара. Сейчас знакомый запах густо бил в ноздри, проникал в поры кожи, заставляя мысли путаться, а колени слабеть. Я отчаянно боялась лишиться чувств, повиснув у мажисьера на руках. Это давало мне силы держаться, но, увы, не сдерживаться.

— Скажите, вы с Евгенией — близнецы?

Вопрос бился в голове с тех пор, как мы вошли в «Золотого гусака». Не сразу я разглядела, насколько брат и сестра похожи. Черты Дитмара были по-мужски крупнее и твёрже…

Эти глаза, от которых невозможно отвести взгляд. И мраморно-белая кожа, до которой так хотелось дотронуться... Может, я простудилась, и у меня жар?

— Она на четыре минуты старше, — Дитмар наклонился к моему уху, коснувшись щеки горячим дыханием. — Вас это шокирует? Всё это, вокруг?

Хотела бы я ответить «нет», казаться такой же смелой и искушённой, как Евгения. А впрочем, какая разница? Они же и так всё видят...

— Я никогда не бывала в кабаре. Думала, «Золотой гусак» — это какой-нибудь комический театрик.

Мне даже стыдно за своё признание не было, такой сумбур стоял в голове, и таким тяжёлым огнём горела кровь — словно в жилах тёк расплавленный металл.

— Мы живём в эпоху прогресса и упадка, — голос Дитмара изменился, стал низким и бархатным. — Вы скажете, парадокс? Технологии развиваются, уровень жизни растёт, но люди хотят больше. Больше одежды, безделушек, драгоценностей, мобилей, развлечений, они спешат жить, потому что в глубине души чувствуют, что скоро всё это закончится. Магнетических кристаллов не хватает уже сейчас, кристаллы новых поколений уступают прежним в мощности и качестве, и мы ничего не можем с этим поделать. Скоро наступит кризис. Солнце и ветер нас не прокормят, придётся вновь разогреть топки паровых машин. Города окутает смог, привычные вещи станут роскошью, окраины, которые только начали выбираться из бедности, откатятся в нищету, вспыхнет насилие. Люди завидуют мажисьерам и ненавидят оборотней, оборотни ненавидят всех подряд и ждут подходящего момента, чтобы выйти из своих тайных укрытий и начать убивать… Вот почему нам так нужно «Ночное зеркало». Вот почему обыватели проводят вечера в душных кабаках, слушая трещотки дикарей с Южных островов и глядя на девушек в трико.

Его слова поразили меня. Что-то такое и правда витало в воздухе, и теперь я знала — что. Прекрасная мечта оказалась блефом. Мир рушился, будущее подёрнулось кровавой пеленой, в ушах стоял звон, перед глазами плыло. Я вцепилась в руку Дитмара, изо всех сил стараясь удержать равновесие. Не упасть, не обмякнуть безвольной куклой в его объятьях…

— Что с вами, Верити? Вам нехорошо?

Я смогла кивнуть, и Дитмар повёл меня, поддерживая уверенной рукой — мимо танцующих пар, обратно, к столу.

— Пожалуйста. Мне надо домой. Попросите метрдотеля... пусть подадут таксомобиль.

— Какой таксомобиль, Верити? Мы вас отвезём! — Евгения и Аврелий возникли рядом, разгорячённые танцем, с огнём в глазах.

— Нет-нет, останьтесь, прошу! Не хочу портить вам вечер.

— О чём вы? Нам самим давно пора.

Девушки-клоуны принесли нашу одежду, Аврелий задержался оплатить счёт. Мы с Дитмаром и Евгенией ждали его на улице, у мобиля, дыша ночным воздухом, упоительно свежим, живым и неожиданно тёплым.

— Пахнет весной! — Евгения зажмурилась от удовольствия.

Я всё ещё чувствовала слабость, во рту стоял прикус железа, но дурнота прошла. Лёгкий ветерок ласкал щёки. Хотелось остановить время, чтобы этот прекрасный момент длился и длился.

А кстати, сколько сейчас — три часа? Четыре? Небо всё ещё было чёрно-сизым, но серпики двух лун, красной и синей, висели над самыми крышами домов, а белая успела почти скатиться за горизонт. Три пятнышка в вышине — и от них, от того, захотят ли они поделиться своей тайной силой, зависела судьба нашего мира!

Вышел Аврелий, и Дитмар подал мне руку, помогая подняться в «лунную карету». Я боязливо потянула носом воздух — ни следа одуряющего амбре, и даже в замкнутом пространстве мобиля одеколон совсем не ощущался.

— Куда изволите? — шутливо осведомился Дитмар, плюхаясь на шофёрское место.

Вопрос был адресован мне.

Разумеется, я назвала улицу и номер дома, но при этом испытала неприятное чувство, будто лишаю себя защиты. Как в страшной сказке про волка-оборотня: «Теперь я знаю, где ты спишь, и я приду за тобой».

Мобиль плыл по улицам, в этот час почти пустым, я мучительно боролась со сном, мечтая об одном: сбросить провонявшее табаком платье, принять ванну, упасть в постель, и пусть все на свете луны, и «Ночные зеркала», и «Королевы орхидей», и «Золотые гусаки», и Дитмар с его одеколоном пропадут пропадом.

Но мажисьер был слишком хорошо воспитан, чтобы позволить мне самой выйти из мобиля, а вслед за ним наружу выбрались и Аврелий с Евгенией.

— Спасибо за незабываемый вечер, — сказала я чистую правду. — Думаю, сегодняшних впечатлений мне хватит на год.

Получилось грубовато, но подбирать слова не было сил.

— Прокуренный кабак, вульгарные кривляки и пьяный сброд? — воскликнула Евгения с притворным возмущением. Кажется, притворным. — Я не могу допустить, чтобы вы думали об этом целый год! Верити, дорогая, мы говорили, что хотим пригласить вас на нашу виллу «Гиацинтовые холмы»?

Она твёрдо взяла меня под руку. Похоже, Евгения делала так всякий раз, когда собиралась настоять на своём.

— Завтра у нас собирается интересное общество. Вы слышали о драматурге Говальде Тьери? Его «Летний дождь» имел успех на Большой сцене в Шафлю. Будет художник Доден Кройцмар со своей красавицей Ливией. После обеда мы пришлём за вами мобиль.

— Завтра? — тупо переспросила я, пытаясь заставить извилины в голове шевелиться. — Но я не могу… Это неловко…

— Никакой неловкости! Мы будем только рады.

— Моё сердце разорвётся, если вы скажите «нет», — Дитмар прижал руку к груди и согнулся в шутовском поклоне.

Евгения несильно стукнула его сумочкой по плечу:

— Прекрати паясничать, Дит! Скажите, Верити, вы видели, как цветут гиацинты ранней весной? А как растут магнетические кристаллы? Ну чем ещё вас соблазнить — танцем автоматонов? А, знаю! Картофельным гратеном от нашего повара. Я же обещала!

Противиться её напору было невозможно. Я крепко зажмурилась. Это же так просто: «Завтра у мой бабушки день рождения. Она умрёт от обиды, если я не приду». Или: «Завтра у меня поезд в Мисьюд. Врач рекомендовал мне морской воздух. Курортная карта уже оплачена». На худой конец: «На завтра у меня дантист. Настоящий волшебник, но запись к нему на три недели вперёд. А я не выдержу ещё три недели, этот зуб не даёт мне спать». Люди постоянно так делают. Почему я не могу? За что мне это?

— Что вы сказали, Верити? Вам опять дурно?

По телу прокатился озноб: неужели я говорила вслух? Заставила себя взглянуть в лицо Евгении и произнести со всей возможной твёрдостью:

— Простите, но я не поеду. Я не вашего круга, и ни к чему хорошему это не приведёт.

Единственная правда, которую я могла позволить себе высказать.

Дитмар бросил:

— Какой вздор! Вы хотите нас обидеть?

— В самом деле, — с чувством воскликнул Аврелий.

Теперь они взялись за меня втроём и наседали, пока я не ответила «да».

— Хочу сделать вам на память маленький подарок, — улыбнулся Дитмар. — Не пугайтесь, это сущая безделица, которая ни к чему вас не обязывает.

Он вложил мне в ладонь тёмную фигурку на блестящей цепочке. Какой-то зверёк… котёнок?

— Миляга, не правда ли? Это брелок. Хотите я прикреплю его к вашим ключам?

— Спасибо, я сама, — ответила машинально и, как всегда, правду.

Не стоило давать ключи от дома в руки чужому человеку, тем более магнетику, каким бы привлекательным и галантным мужчиной он ни был, это я понимала даже без предостережений сьера Б. К.

Дитмар вдруг шагнул вплотную, наклонился к самому лицу. Я хотела попятиться, но ноги вросли в землю, по спине пробежал электрический холодок. Он что, собирается меня поцеловать? В день знакомства, на глазах у сестры и приятеля... И я ему позволю? В последний момент, когда его губы были уже у самых моих губ, Дитмар вдруг хитро сощурился и подался в сторону, шепнув мне в ухо:

— Его зовут Мартид.

Распрямился и отошёл, улыбаясь — элегантный, небрежный, уверенный в себе.

— Спокойной ночи, Верити, — сказала Евгения с ласковой улыбкой. — И до завтра! Не забудьте собрать вещи — вы едите с ночёвкой.

— Будем вас ждать, — добавил Аврелий.

А Дитмар вновь прижал руку к сердцу и склонил передо мной голову.

Стало ясно, что мажисьеры не уедут, пока я не войду в дом. Пальцы дрожали, нащупывая в сумочке ключи. На прощанье я взмахнула рукой, шмыгнула в дверь и поспешно заперлась. Зажгла свет — чтобы им было видно в оконце над дверью, а сама кинулась на тёмную кухню и припала к окну, надеясь проследить, как отъезжает «лунная карета».

Но улица в тусклом свете фонаря была пустынна и тиха. Как истинные волшебники, трое мажисьеров растворились в воздухе, прихватив с собой мажи-мобиль. И лишь брелок в моей руке подтверждал, что это был не сон.

Вот и всё. Всё. Ноги подломились, и я, прямо в пальто, упала на стул. Голова была чугунным ядром, в ванну уже не хотелось. Сползти бы на пол, свернуться калачиком…

Что-то больно цапнуло за лодыжку. Я брыкнула ногой, чуть не опрокинув стул, вылетела на середину кухни и сквозь муть в глазах вгляделась в темноту.

Отсветы уличного фонаря лежали на подоконниках, на столах и шкафах, слабо очерчивая привычные силуэты кухонных приборов и предметов утвари, серебрили плитки пола и гофрированный хобот пылеглота.

Магнетический уборщик замер у стула, наставив на меня чёрный бездонный раструб, на его кольчатой спине дрожали блики, а я стояла и слушала своё дыхание, стук сердца в груди и равнодушное тиканье напольных часов, доносящееся из столовой.

Трудолюбивый пылеглот был для меня спасением. Иначе я бы только и делала целыми днями, что протирала, мыла, подметала, пытаясь содержать в чистоте огромный дом. На этот счёт сьер Б. К. был категоричен: никакой прислуги. Можно приглашать работников для кратковременных дел, скажем, для починки водопроводных труб или электрической проводки. Но горничную или кухарку, даже приходящую, иметь нельзя.

Пылеглот был настроен работать по ночам, не беспокоя хозяев, и никогда не пытался проникнуть за закрытые двери. И всё же это творение магнетиков до сих пор вызывало во мне опаску.

Разума в нём, конечно, не было, но ощущалась какая-то самодостаточная, бездушная воля. Что, если однажды внутри этой твари что-то заклинит, и она начнёт поедать не только пыль, но и вещи, мебель, а потом и до меня доберётся? Как сейчас. Я слишком долго сидела без движения, машина приняла меня за неодушевлённый предмет и теперь, обнаружив свою ошибку, смиренно ждала, когда можно будет вернуться к работе. Однако в её демонстративной неподвижности чудилось злорадство.

— Ладно, сейчас твоё время, — голос охрип, и я кашлянула, прочищая горло.

Сбросила пальто на тот самый стул, с которого меня прогнал пылеглот, и поплелась к лестнице. Ноги гудели. Никуда я завтра не поеду. Буду спать весь день, и пусть шофёр Евгении оборвёт дверной колокольчик!

Сверху по лестнице тянуло сквозняком. Странно. Уходя, я оставила дверь в спальню открытой, чтобы магнетический уборщик почистил там в моё отсутствие, но сквозняка из-за этого быть не должно. Может, пылеглот в чрезмерном усердии зацепил оконный шпингалет?

Уже из коридора было видно, что за лёгким тюлем просвечивают приоткрытые створки балконной двери.

Я повернула выключатель.

Он стоял посреди комнаты и смотрел на меня. Человек в чёрном полупальто. Мой загадочный спаситель. Тот, кого я назвала Фалько.

Запомнить его было невозможно, не узнать — нельзя.

Он ничего не делал. Просто стоял. Просто смотрел. И я приросла к полу, не понимая, как быть, не в силах даже испугаться по-настоящему.

— Что вы… Как вы…

Дуновение ветра шевельнуло занавеску за его спиной. Ну да. Как — понятно.

— Вы меня выследили, а теперь пришли ограбить? Почему вы молчите?

Глупые, бессмысленные вопросы.

Духи Светил, в моём доме посреди ночи чужой человек! Это не сон, не фантазия, не шорох веток за окном. Он не исчезнет сам собой, и никто мне не поможет.

— Что вам нужно?

Он нехорошо усмехнулся и заговорил хриплым, словно простуженным голосом:

— Когда спасаешь человеку жизнь, чувствуешь себя в ответе за него. Вас долго не было, и я зашёл проверить, всё ли в порядке. Но похоже, беспокоиться не о чём. Вы весело провели время с мажи!

И таким презрением дохнуло от этих слов, что меня бросило в жар.

— С кем я провожу время — не ваше дело! Кто вы такой? Шпионите за мной, врываетесь в дом, да ещё смеете в чём-то обвинять...

Он сделал шаг, и мой запал вмиг угас.

— Не подходите, или я закричу!

Сбежать вниз по тёмной лестнице, отомкнуть входную дверь...

В следующее мгновение он оказался рядом. Сердце жарким комком прыгнуло к горлу и застряло, враз отняв воздух и голос. Поздно кричать. В тёмных безднах его глаз плескалось жидкое пламя. Вот и всё? Я умру? Сейчас?

Он вцепился мне в руку, рывком выковырнул что-то из сжатых в кулак пальцев. Я и не помнила, что всё ещё держу в ладони подарок Дитмара...

Нет, уже не держу.

Мой незваный гость стоял на своём прежнем месте, покачивая брелок на пальце.

— Милый котик, — теперь его голос походил на рычание.

— Отдайте! — вскрикнула я.

Он пригляделся к звериной фигурке на цепочке, затем принюхался и, брезгливо скривив рот, отшвырнул брелок в сторону.

— Что мажи шепнул вам на ушко — какую-нибудь непристойность?

Так он и это видел.

— Не смейте, — выдохнула я, — говорить со мной в таком тоне!

И сжалась, чувствуя себя мышонком перед лисой.

Фалько задумался на миг, слегка кивнул.

— Пожалуй, вы правы. Всё это меня не касается. Но скажу ещё раз: будьте осторожны. Вы разве не чуете? В воздухе пахнет переменами, и эти перемены не к лучшему.

Вроде бы я смотрела на него не отрываясь: он лишь чуть двинулся с места… В лицо плеснуло ветром, хлопнула створка, взлетел и опал лёгкий занавес.

Я осталась одна.

Сейчас же кинулась к балконной двери и трясущимися руками задвинула шпингалет.

Глава 4. «Гиацинтовые холмы»

«Здравствуйте, мои дорогие! Вчера я опять ходила на «Королеву орхидей». У новой примы чудесный голос, а режиссёр придумал занятный трюк с полётом…» Было хорошо писать на кухонном подоконнике, чувствуя солнце на лице и глядя, как зеленеет на дворе юная травка.

Дымчатый котёнок на цепочке лежал тут же, блестя опаловыми капельками глаз.

После ухода ночного визитёра — называть его Фалько больше не хотелось — я подобрала брелок на ковре. Долго металась по дому, зажигая свет, проверяя замки и задвижки и вздрагивая от малейшего шороха. Когда не осталось сил, обречённо легла в постель и положила котёнка под подушку, не представляя себе, как усну, как теперь вообще буду спать под крышей дома, куда в любой момент может войти чужой... Даже глаза боялась закрыть — разве что на минутку.

Однако за эту минутку мгла за окном куда-то исчезла. По комнате разлился золотой предполуденный свет, и при мысли о ночном происшествии уже не холодели пальцы. Хотелось всё забыть, выбросить из головы, списав на буззу и вино. Но я больше не обманывалась и не считала себя сумасшедшей. Человек, которому я опрометчиво дала имя опереточного героя-любовника, действительно стоял посреди моей спальни — и он может прийти снова. Наверняка придёт. Никакие запоры его не остановят.

На первый раз он не причинил мне вреда, но дал понять, что я в его власти, и теперь станет этой властью пользоваться. Есть такая разновидность душевной болезни: человек становится одержим идеей, вещью или другим человеком и добивается своего со слепым упорством, переступая через все моральные запреты. А если в нём и правда течёт кровь магнетика, кто меня защитит?

Ответ был ясен. Я поеду в «Гиацинтовые холмы» и в подходящий момент попрошу мажисьеров о помощи.

На сборы ушло около часа. Евгения и Дитмар принадлежат к высшему обществу. Значит, мне понадобится по меньшей мере один вечерний туалет, возможно платье для коктейля, утреннее платье и одежда для прогулок на свежем воздухе. Обувь, шляпки, украшения, предметы гигиены. Разумеется, ночная сорочка и лучшее бельё. Не то чтобы я собиралась его демонстрировать… но кто знает, как заведено у мажисьеров? Может, там прислуга приносит кофе в постель или помогает одеваться к обеду.

Закончив, я села писать открытку родителям.

Наша маленькая уловка.

В инструкции сьера Б. К. говорилось о письмах, дневниках, записках, телеграммах, и ни слова — об открытках. Наверное, он просто упустил из виду этот нюанс. Не может человек, даже такой дотошный, как сьер Б. К., предусмотреть абсолютно всё. Получать и отправлять письма он не запрещал (тривечные знают, сознательно или по забывчивости) — только хранить, и первое время мы с родителями писали друг другу на трёх-четырёх листах. Сжигать эти трогательные послания по прочтении, словно мы заговорщики-антимажисты, было нелепо и обидно. Тогда я перечитала инструкцию и отправила в Нид первую открытку. Тем более, что со временем наши письма друг к другу и так стали короче.

Родителям я писала в доме, ответы читала в садовой беседке и прятала в жестяную коробку из-под чая, а коробку — в сундучок под откидным сидением скамейки. Просто на всякий случай. Сьер Б. К. не хотел, чтобы частная корреспонденция хранилась в доме — так её там и не было.

Часы в столовой пробили полдень. Следовало поторопиться. Я прошла в кабинет, достала из секретера конверт, подняла закрывающий клапан, собираясь вложить открытку внутрь… Пальцы дрогнули, и конверт птицей с подбитым крылом порхнул на пол.

Опять!

Не хочу!..

Вот сейчас крепко зажмурюсь, досчитаю до ста, потом подниму конверт, и в нём не будет плотного листка бумаги цвета пергамента с короткой надписью типографским шрифтом... Конверт новый, куплен в лавке писчих принадлежностей сьера Пико в прошлом месяце вместе с десятком других, никаких вложений в нём быть должно. Я собственными руками убрала всю пачку в ящик секретера и каждую неделю брала по одному…

Они всегда появлялись в неожиданных местах, эти листки с предостережениями, вызывая одинаковое чувство протеста и беспомощности. Ни поговорить, ни объясниться, ни обсудить. Никаких компромиссов. Можно только подчиниться — или потерять всё.

Надпись гласила: «Не следует водить дружбу с магнетиками». И ниже подпись — «Б. К.».

Почему так скоро? Всего один вечер, ни к чему не обязывающее знакомство. Встретились, разошлись и никогда больше не увидимся… Как он узнал, что я собираюсь в гости?

Пальцы снова задрожали — на этот раз от облегчения.

Давно было ясно, что за мной следят, но так искусно, что я вспоминала об этом лишь при появлении очередной записки. Откуда ещё поверенные сьера Б. К. узнавали о малейших нарушениях? И эти листки. Кто-то должен был их подбрасывать. Как? Возможно, теперь я знала ответ.

Фалько приходил, чтобы подложить записку, и не успел уйти.

Всё остальное тоже встало на места. Он следил за мной с помощью магнетических уловок, заметил приближающийся мажи-мобиль и решил вмешаться. А потом, у театра, он меня упустил — я же никогда не убегала с середины представления, да ещё в обществе незнакомых магнетиков. Не зная, где искать, ждал у дома, встревоженный и злой, видел «лунную карету», слышал наш разговор и не удержался — выплеснул эмоции. В любом случае, он не сумасшедший, просто курьер или соглядатай. Точка.

Теперь стоило проявить благоразумие и остаться дома. Но я больше не хотела быть благоразумной, я хотела жить полной жизнью, отбросив навязанные правила. Гулять ночи напролёт, предаваться сомнительным развлечениям, ввязываться в авантюры, заводить знакомства, встречаться с друзьями и без страха глядеть в глаза мажисьеру с фиолетовым венчиком вокруг зрачков.

Почти пять лет я заживо хоронила себя в этих роскошных и мрачных стенах. Подождать ещё четыре года — до двадцати семи, как велено? Но молодость уходит, а потом... кто знает, будет ли у меня шанс? И не начнут ли возникать записки типа «Он тебе не пара. Порви с ним». Или того хуже: «Обрати внимание на усатого сьера из дома № 18 по Можжевеловой улице. Вы идеально подходите друг другу». Пункт насчёт замужества на фоне прочих инструкций выглядел весьма неопределённо. Так сколько ещё ждать, сколько держать себя в узде? Могу я хоть раз позволить себе пару дней безрассудства!

Записка от сьера Б. К. полетела на пол — сама исчезнет. Я сунула открытку в конверт, торопливо надписала адрес и поднялась со стула, чтобы идти в прихожую. В этот момент раздался звон дверного колокольчика.

На пороге стоял крупный мужчина, похожий скорее на начальника жандармского участка, а не на слугу: отглаженный мундир, два ряда начищенных пуговиц, холёное лицо, надменный взгляд.

— Добрый день, дамзель Войль, — он приложил пальцы к лаковому козырьку фуражки. — Моё имя Дюваль. Меня прислала мажисьен Карассис. Вы готовы ехать?

— Нет! — вырвалось у меня. — Не совсем…

Карассис! Духи Светил, Евгения и Дитмар принадлежат к роду Карассисов!

Наверное, я выглядела нелепо — испуганная, растерянная, суетливая. Но на каменном лице шофёра не дрогнул ни один мускул.

— Если угодно, я подожду снаружи, — он помедлил. — Но возможно, вам требуется помощь?

— Нет-нет. Я просто не успела отправить письмо.

Он взглянул на конверт в моей руке.

— Мы можем завернуть на почту.

— Правда? Это было бы замечательно! — мне самой бы и в голову не пришло попросить об услуге этого чопорного и важного великана.

— Позвольте ваш багаж.

Скрипя начищенными сапогами, он прошёл в прихожую и подхватил мои чемоданы легко, будто они пустые. Вообще-то я не собиралась ехать вот так — в серой шерстяной юбке, блузке без прикрас и... что надеть сверху? Шерстяной кардиган? Нет, лучше жакет. Ох, чуть шляпку не забыла!

У тротуара парил, занимая почти всю ширину проезжей части, огромный и величественный «фантом».

Если «стрелу» хотелось сравнить с акулой, то «фантом» представлялся китом, отлитым из амальгамы. Дверца отъехала в сторону сама собой. Заметив моё удивление, Дюваль показал руку с петлёй на запястье, только шнур от неё был длиной с палец и заканчивался туго завязанным узлом.

— Дистанционное управление. Но надо быть в трёх метрах от мобиля. Прошу вас!

В просторном салоне могли бы с комфортом разместиться человек десять — под ногами ковёр, широкие диваны по периметру, пара столиков, зеркала, бюро, небольшой шкафчик... И вся эта роскошь, достойная морской яхты, — для меня одной?

— Здесь мини-бар с прохладительными напитками, фрукты, сладости, — Дюваль отворил изогнутую дверцу палисандровой тумбы. — Если пожелаете отдохнуть, есть подушки и пледы. Освежиться можно в конце салона... дверца там, за шкафом. Если вам захочется уединения, нажмите эту кнопку, опустится шторка, отделяющая салон от кабины. Вот переговорное устройство, чтобы связаться со мной. Просто поверните рычажок и говорите.

Он перебрался на водительское место, и «фантом» заскользил вниз по Вишнёвой улице с лёгкостью солнечного луча. Из-за решётчатой ограды дома напротив во все глаза глядела мадам Зайфер, большая любительница сплетен. Надо придумать, как отделаться от её расспросов, когда вернусь.

— Сколько нам ехать? — спросила я.

— Часа полтора, если шоссе будет свободно.

«Фантом» свернул на Черёмуховую, потом на улицу Акаций и выплыл на Торговую, прямо к почтовому отделению. Добежать пешком — четверть часа, на мажи-мобиле — пара минут. Я поднялась выходить, но Дюваль снова оказался в салоне и протянул руку в перчатке за открыткой, сказав почтительно, но твёрдо:

— Позвольте мне, дамзель Войль.

Спрыгнул на асфальт и деловито зашагал к одноэтажному зданию постройки прошлого века, где помещалось почтовое отделение.

На Торговой было много мелких лавок, прохожие так и сновали туда-сюда. Многие замедляли шаг, с любопытством поглядывая на шикарный «фантом». Так жители заштатного портового городка, должно быть, глазели бы на круизный лайнер, затесавшийся на местном рейде среди рыбацких шхун. И никому не приходило в голову, что за зеркальными стёклами сидит невидимкой не важная особа, а обыкновенная девушка двадцати трёх лет с досадным изъяном психики, из-за которого ей следует держаться подальше от приличных людей. И уж тем более, не стоит разъезжать в чужих мажи-мобилях…

Чёрные перчатки шофёра напомнили о Фалько. Видел ли он мой отъезд — или сегодня на карауле стоял кто-то другой? Нет, в самом деле, не могут же они наблюдать за мной круглые сутки, это просто расточительно!

Дюваль доложил, что письмо отправлено, занял своё место и повёл мобиль, легко обходя электросолнечные гибриды. Ощущение нарастающей скорости завораживало. Мимо проносились дома, вывески, полосатые маркизы, редкие деревья в лёгком зелёном пушке, люди, спешащие по своим делам. Затем потянулись склады, заборы, промышленные корпуса, над которыми густо синело вольное небо.

Наконец и они остались позади, «фантом» вырвался на скоростное шоссе, полетел мимо пригородных рощ, сверкающих вдалеке зеркальных тарелок городской электростанции, фермерских усадеб с голыми ещё полями и шеренгами солнечных панелей — прочь от Каше-Абри.

Что будет, когда я вернусь?

Первые три месяца после вступления в наследство я прожила в своё удовольствие. Каждый день обедала в дорогих ресторанах, покупала одежду и драгоценности, туфли, сумочки, шляпки, перчатки и ещё миллион женских мелочей — всё, на что падал взгляд, так что денег едва хватало до следующей выплаты. Заглушая тоску по дому, записалась в бальную школу, познакомилась с приятным молодым человеком... Вот тогда и пришла первая записка, вызвав приступ обиды и гнева: «Никаких амурных приключений».

К счастью — или к сожалению — до визита поверенного в тот раз не дошло. Я сама всё испортила. Как всегда.

Герберт прочёл мне свои стихи. Я сказала «спасибо», потому что в самом деле была тронута. Но что такое «спасибо» для непризнанного гения! Он ответил, что не спал всю ночь, что это, наверно, его лучшие строки, и не стоит ли послать их в «Одинокий голос» на суд самого Скаретти? Он жаждал похвалы, восхищения, предлагал мне роль музы и первейшей, самой верной поклонницы. Но я не могла принять этот дар. Стихи были откровенно слабыми, в чём я с тяжёлым сердцем и призналась, постаравшись смягчить жестокие слова извинениями и сожалениями.

Конечно, Герберт счёл себя униженным. А я проплакала неделю, проклиная сьера Б. К. и его бесчеловечные правила. Словно это он отнял у меня шанс на любовь, а не моё душевное увечье. Думала всё бросить, вернуться домой. Но у этих мыслей был вкус позора и безысходности. Что мне делать в Ниде — сидеть в четырёх стенах, прячась от людей до конца жизни?

С тех пор каждый месяц я откладывала половину выделяемого мне содержания на чёрный день, зная с кристальной ясностью, что однажды этот день наступит. Когда-нибудь я оступлюсь непоправимо, потому что не смогу или не захочу подчиниться чужой воле. Выплаты прекратятся, дом отнимут… К этому моменту я должна быть готова начать самостоятельную жизнь. Сейчас в моём тайнике почти шестьдесят тысяч астр — этого хватит на годы.

Всегда следует готовиться к худшему, но как приятно тешить себя надеждой на лучшее! Я украдкой достала брелок с котёнком и, бросив взгляд на шторку между мной и Дювалем, поднесла к носу. Первый раз я понюхала брелок ещё ночью, но так и не поняла, отчего кривился Фалько. Должно быть, от возмущения моим недостойным поведением.

Изящная и неожиданно тяжёлая фигурка из бархатистого материала не пахла ничем. В этом я убедилась не раз и не два, пока писала родителям скучную открытку. Было приятно отвлечься, провести пальцем по крохотному, словно бы живому, тельцу, приложить его к щеке — фигурка казалась тёплой.

Ради чего Дитмар сделал мне подарок, пусть и пустяковый? Зачем мажисьеры целый вечер таскали за собой девушку низкого происхождения, а потом ещё и пригласили в гости? Что самим Карассисам нужно от скромной посетительницы оперы?

Как бы наивно и самонадеянно это ни было, ответ мне виделся только один: я понравилась Дитмару. Да, он мажисьер. Он — Карассис. Но я тоже не замарашка. И не уродка, в конце концов.

Возможно, это мимолётное увлечение. А если нет? Иногда магнетики вступают в брак с обычными людьми. Осенью в газетах писали о свадьбе мажисьен Антонии Балассар и Георга Оттона, сына пароходного магната. Он богач, но в его жилах нет магнетической крови. Так почему бы и мне не помечтать о мажисьере?

Как мерцали его глаза в неверном свете уличного фонаря, каким низким, интимным стал голос, шептавший слова о конце мира, словно признания в любви. И губы… у самого уха, у щеки, у моих губ… всё время рядом, в миге от поцелуя... Он бы поцеловал меня, если бы не Евгения и Аврелий… а хоть бы и при них, что в этом дурного? Заслонил бы собой, чтобы им было не видно…

О духи Светил!

Я обнаружила, что прижимаю котёнка к губам. Сердце стучало, как сумасшедшее, в голове стоял туман. Далеко же завели меня фантазии.

Брелок отправился в ридикюль — незачем вертеть его в руках. Я перевела дух и выпила стакан фруктовой воды. За окном плыли поля и перелески, над горизонтом стелились низкие облака. Если я выйду замуж за Дитмара… пусть сьер Б. К. подавится своим наследством!

Дорога пошла под уклон, взгляду открылась долина в окружении низких холмов, и я не поверила своим глазам: кругом всё было бело от яблоневого цвета. Словно мы не только проехали сто километров, а ещё и переместились во времени к самой границе лета. Земля зеленела и цвела. Мы плыли по белоснежному морю, лепестки трепетали на ветру. Казалось, это стаи бабочек присели отдохнуть; сейчас они сорвутся и унесутся ввысь, чтобы стать ещё одним облаком в синеве. Сладкий аромат проникал в салон, хотелось распахнуть окно и окунуться в него с головой...

Сады кончились, впереди возник городок: солнечные панели на крышах чередовались с красной черепицей и раскидистыми кронами деревьев. Через пару минут мы уже ехали вдоль городской окраины — белые домики, синие, красные и зелёные ставни, цветы в палисадниках, цветы на окнах. Всё было таким уютным, чистеньким, ухоженным, а немногочисленные прохожие выглядели такими довольными, что я повернула рычаг переговорного устройства:

— Простите, сьер Дюваль, что это за место?

— Деревня Эссей. Патронат семьи Карассисов. И — просто Дюваль, пожалуйста, — он помолчал. — Я здесь родился. Семья Крассисов вот уже триста лет платит налоги на землю и дома за всех жителей деревни. Кроме того, у нас всегда отличные урожаи.

Патронат — особая форма собственности, которую я никогда не понимала до конца. Когда-то жители милой деревушки были ленниками, потом арендаторами Карассисов, теперь владели домами и землёй, но под опекой бывших хозяев. Кажется, это означало, что любая сделка с недвижимостью должна быть одобрена патроном. Похоже на мою зависимость от сьера Б. К. Только я продать свой дом вовсе не имела права.

Петляя между холмами, дорога опять стала забирать в гору и вдруг упёрлась в ажурные ворота, за которыми виднелся цветущий сад. Я подняла шторку. Надпись на скромной кованой табличке гласила: «Гиацинтовые холмы». Дюваль сбавил ход, и ворота перед «фантомом» открылись сами собой. Мажи-мобиль заскользил среди кустов, деревьев и цветочных клумб.

По-летнему били фонтаны. Над крокусами вились золотые стрекозы. Дорога сделала крюк и вывела нас на просторную лужайку, посреди которой царил белый особняк в три этажа с большими арочными окнами. Его длинные флигели раскинулись в стороны, будто крылья. Мобиль остановился у лестницы, ведущей на широкое крыльцо, или скорее веранду, которая тянулась вдоль всего центрального фасада, украшенного строгими полуколоннами.

Пока я оглядывалась и разминала ноги, поражаясь размерам дома, а Дюваль выгружал мои чемоданы, из высоких стеклянных дверей появилась Евгения в широких брюках и вязаном кардигане. Легко сбежала по ступеням, протянула мне руки:

— Верити, дорогая, как я рада вас видеть!

При свете дня её фарфоровая кожа казалась прозрачной.

— Идёмте скорее, я познакомлю вас со всеми!

Со всеми? Признаться, я и забыла, что мне обещали светское общество. Интересно, где Дитмар? Знала бы Евгения, что я уже мысленно вышла за него замуж!..

Дверь нам открыл карикатурный дворецкий в огненно-красной ливрее — изрядного роста, с крупной головой, мощным бочкообразным телом и короткими ногами. Лицо его закрывала карнавальная маска в золотых узорах, перьях и бубенчиках. На искусственных губах застыла зловредная ухмылка, но влажные тёмные глаза в прорезях глядели очень серьёзно.

Дворецкий склонился в поклоне, взмахнув неестественно длинной рукой в белой перчатке, и пропел тонким механическим голосом:

— Добро пожаловать в «Гиацинтовые холмы»!

Евгения рассмеялась:

— Это наш Бобо! Творение природы и двух ветвей магнетической науки. Бобо, сними маску. Не пугайтесь, Верити.

Не предупреди она, я бы не удержалась от вскрика. А так лишь отшатнулась и прижала ладонь ко рту: вместо маски злого проказника на плечах у дворецкого сидела мохнатая башка с чёрной звериной харей, и это было так жутко, что хотелось умереть, лишь бы не видеть... Что-то коснулось моего локтя, я дёрнулась и позорно взвизгнула.

— Тише, тише, всё хорошо!

Меня схватили за плечи, развернули... Дитмар смотрел с тревогой и сочувствием, а его глаза в этот миг казались тёмно-фиолетовыми.

— Ничего страшного, Верити. Это просто обезьяна. Чёрная горилла с острова Колланса.

Он обернулся к сестре:

— Эжени, сколько можно? Прежде чем хвалиться своей поделкой, стоило бы объяснить нашей гостье, что она увидит.

— Ты прав, — Евгения поспешила взять меня за руку. — Дорогая, простите, прошу! Мне так жаль. Я совсем забыла, какой эффект производит внешность Бобо.

В её голосе звучало искреннее раскаяние, но для того людям и дана ложь, чтобы смягчать некрасивость поступка медовым нектаром слов. Жаль, я так не могу.

— Думаю, ради этого эффекта вы и предъявляете Бобо каждому, кто впервые входит в двери вашего дома.

Перед отъездом я поклялась себе быть сдержанной, однако выходка Евгении вывела меня из равновесия.

— Так и есть, признаю, — мажисьен мило улыбнулась. — Но я правда не хотела вас напугать, только поразить.

Кажется, на мою прямоту она не обиделась.

Всё это время Бобо стоял, держа в могучих руках свою человеческую маску, прямой и неподвижный, как чучело в музее естественной истории. Массивная челюсть, широкий плоский нос ноздрями наружу, морщинистая кожа, в обрамлении чёрного, с лёгкой сединой, меха, и живые, пугающе умные глаза. Теперь я разглядела всё это, а ещё — круглые металлические бляшки на висках и широкий ошейник, словно бы вросший в кожу.

— Просто обезьяна? — я взглянула на Дитмара, потом на Евгению. — Что он такое?

— Идеальный слуга будущего, — мажисьен снова оживилась. — Наше с Аврелием совместное творение. Автоматоны на флюидах слишком трудоёмки и дороги, а их обучаемость ограничена. Прислуживать за столом или делать уборку — да. Управлять мажи-мобилем — возможно. Быть секретарём или личным слугой — однозначно нет. Лучше всего куклы Клаффарда Планка годятся для акробатических шоу. Что представляют из себя механические автоматы, вроде разносчика мадам Саержи, вы уже видели. А обезьяны очень умны. Я бы сказала, на бытовом уровне их разум не уступает человеческому. Природа дала приматам силу, подвижность, превосходные рефлексы, умение делать выбор и учиться. Если подавить агрессию, обеспечить беспрекословное повиновение и дать обезьяне способность говорить, мы получим совершенного слугу. Надень маску, Бобо.

Горилла подчинилась.

— Символично, вы не находите? Звериная сущность обуздана и поставлена на службу человеку.

На этот раз мне удалось промолчать, хотя личина злого проказника вовсе не казалась символом идеального слуги.

— Возьми меня на руки, — велела Евгения.

Я внутренне ахнула, когда могучие лапы подхватили хрупкую, воздушную фигурку, прижали к широкой груди. Евгения улыбалась и болтала ногами, как девчонка-озорница.

— Бобо, брось меня.

— Не могу, мажисьен Евгения, — отозвался кукольный голосок.

— Почему?

— Вы убьётесь.

— Тогда поставь на ноги.

— Как пожелаете, мажисьен.

Бобо наклонился и ссадил Евгению с рук. Родная мать не смогла бы сделать этого бережнее и нежнее.

— Молодец, — мажисьен потрепала обезьяну по плечу и кивнула нам с Дитмаром. — Идёмте.

Я думала, что живу в роскоши, а мой дом на Вишнёвой улице огромен, но старый особняк легко уместился бы в необъятном мраморном холле виллы Карассисов. Двойная лестница вела на галерею второго этажа, с потолка, высокого, как небо, свисали люстры, величиной не уступавшие театральным, но в строгом современном вкусе. Три яруса окон заливали пространство дневным светом.

Осмотреться как следует я не успела. Евгения увлекла нас за собой — стремительная, летящая, лёгкая, как ветер. Каучуковые подошвы её спортивных туфель гасили звуки шагов. Даже Дитмар едва мог угнаться за сестрой.

— Управлять животными с помощью магнетической силы нетрудно, — объясняла мажисьен на ходу. — К несчастью, воздействие всегда кратковременно, и закрепить его нельзя. Однажды Аврелий сказал мне: «Ты хочешь, чтобы звери были надёжны, как машины». И я подумала: почему бы нет? Соединить гибкость и отзывчивость живого организма с предсказуемостью автомата! Аврелий помог мне разработать мозговые контроллеры и речевое устройство. Мы написали статью в «Вестник науки», а мой брат придумал название.

— Органический автоматон — прорыв на стыке магнетической физиологии и нейротехники! — с шутливым пафосом провозгласил Дитмар.

— Органический автоматон, или, коротко, оргамат — это гениально! — воскликнула Евгения. — Вы представляете себе перспективы? Можно создавать оргаматы на основе птиц или, скажем, дельфинов и с их помощью заглядывать в такие уголки мира, до которых иначе добраться невозможно. Всерьёз исследовать Дальние острова, погрузиться на дно океана и раскрыть тайны Затонувшего материка! Впрочем, это дело будущего. Бобо — опытный образец. Пока мы с Аврелием работаем над созданием оргамата-горничной и оргамата-садовника.

Ужас от вида Бобо забылся, энтузиазм Евгении захватил меня с головой. Какой увлекательной может быть жизнь. Эти люди творят будущее нашего мира, и мне выпал шанс быть рядом!

Мы обогнули лестницу и направились к неплотно прикрытым дверями, откуда доносились звуки рояля. Приятный женский голос пел популярный романс Креймлиха «А я ждала тебя на берегу». В последний момент Дитмар обогнал Евгению и толкнул тяжёлые створки.

Первым, что я увидела, был рояль на фоне большого окна и объятая светом женская фигурка в драматической позе. При нашем появлении с широких диванов поднялись трое мужчин, четвёртый, за роялем, остался сидеть.

— Наша последняя гостья — Верити Войль, — объявила Евгения.

А я не смогла вспомнить, когда успела назвать мажисьерам свою фамилию. Ведь и шофёр Дюваль обратился ко мне «дамзель Войль». Это звучало так естественно, что я даже не задумалась: откуда он знает. Вчерашняя ночь слилась в сознании в сумасшедшую карусель. О чём говорили, что спрашивали, какие глупости творили, что я могла выболтать и выдать о себе среди угарного веселья и безобразия «Золотого гусака», теперь оставалось только гадать. Может быть, ничего. У магнетиков свои способы. Поэтому сьер Б. К. и требовал их сторониться. Но что бы Карассисы ни знали обо мне, их это не оттолкнуло.

Евгения, сама любезность, поспешила представить остальных гостей.

Долговязый лопоухий человек с костистым лицом оказался модным драматургом Говальдом Тьери. Маленькая темноволосая женщина в сером, как у меня, костюме — его женой Иолантой. Лысеющий доктор антропологии Роберт Барро лишь едва превосходил её в росте. Живописец Доден Кройцмар и сам был живописен: большой, грузный, но толстяком не назовёшь, грива смоляных волос, бордовый пиджак, ворот рубашки распахнут, под ним шейный платок с жемчужной булавкой.

Кройцмар сидел отдельно от других, любуясь певицей, похожей на фирамскую статую. Его модель и муза Ливия Этелли. Так сказала о девушке Евгения — кажется, с долей иронии.

Все гости были обычными людьми, не магнетиками. Кроме, пожалуй, пианиста. Слишком изысканным казался его силуэт, словно вычерченный грифелем на бледном листе окна. Вьющиеся волосы до плеч подозрительно поблёскивали серебром. Сколько должен прожить мажисьер, чтобы поседеть?

Евгения разрешила мои сомнения:

— А это наш дядя Герхард.

В ответ пианист слегка наклонил голову и взял пару аккордов.

Герхард Карассис. Очевидно назван в честь знаменитого предка, лидера Раскола и первого сопредседателя Магистериума от партии натурологов.

— А где остальные? — удивился Дитмар.

Ответил ему профессор Барро:

— Мажисьер Элассьяр пригласил своих друзей посмотреть лабораторию внизу, — в голосе учёного проскользнула нотка желчи.

— Роберт, дорогой, не обижайтесь, — Евгения ласково коснулась его руки. — Наши мальчики готовят сюрприз для гостей. Вы всё увидите.

— Вам понравится, — уверил Дитмар. — Пойду взгляну, как там дела.

Открылась дверь, и две служанки вкатили тележку с закусками.

— Очень кстати! У нас как раз всё закончилось, — Евгения взмахом руки указала на фуршетный стол, заставленный полупустыми блюдами. — Давайте подкрепимся, а потом отправимся на экскурсию по саду!

— Так мы, собственно, уже, — живописный Кройцмар отсалютовал ей бокалом. — А впрочем, не грех и повторить. Ливи, крошка, ты не принесёшь мне пару тарталеток... тех, с красной рыбой и творожным сыром? Да, и пожалуй, эклеров с печенью. И мяса, мяса побольше... Ну, ты знаешь.

— Конечно, котик, — певица приблизилась, слегка покачивая бёдрами, и у меня перехватило дыхание.

Таких красивых женщин не бывает.

Чистая золотисто-смуглая кожа, точёное лицо, огромные тёмно-карие глаза в тени пушистых ресниц, сочный рот — нежность и чувственность в каждой чёрточке. И сложена идеально. Не по современной моде, которая велит женщине быть узкой и плоской, а так, что глядишь и сразу понимаешь: если существует на свете образец, с которого боги стихий лепили лучших из нас, так это он.

Она.

Даже лёгкая грациозная Евгения рядом с подругой Кройцмара казалась угловатым подростком.

Каждый мужчина в этой комнате должен смотреть только на Ливию Этелли, мечтать о ней, сражаться за неё, стремиться завоевать. А больше всего шансов на это у... Я невольно поискала глазами Дитмара. Ах да, он вышел. Но скоро вернётся.

Горло сдавило. Каких-то полчаса назад в клубничных грёзах я видела себя его женой. Смешно и глупо. Шёпотом спросила у Евгении, как попасть в дамскую комнату, и выскользнула из гостиной за миг до того, как слёзы неудержимо покатились по щекам.

Глава 5. Изнанка процветания

Сквозь кристальной чистоты окно во всю стену гостиной отлично просматривались зелёные лужайки, очаровательные беседки, небольшие водоёмы, живописные композиции из дикого камня, деревья и кустарники. Казалось, между комнатой с лёгкой светлой мебелью и садом за её пределами нет преград. Как же чудесно, должно быть, любоваться этой красотой каждый день и в любой момент просто распахнуть дверь, выйти наружу и вдохнуть свежий воздух, пахнущий травой, цветами и зноем.

На дворе и впрямь было тепло. Так тепло, что сразу захотелось расстегнуть жакет, а лучше снять совсем. Над лужайкой порхали бабочки, солнце ласкало лицо, и заноза пустой, придуманной ревности, саднившая в груди, растаяла, как льдинка.

Ленивец Кройцмар экскурсии предпочёл общество фуршетного стола и дяди Герхарда, а свою темнокудрую натурщицу поручил заботам профессора Барро. И это был мудрый выбор. Сам художник отнюдь не мечта девушки. Но едва ли высокая грациозная Ливия променяет его на коротышку Барро, даже если тот костьми ляжет. Рядом с ней бедняга профессор выглядел комично — щуплый, лысоватый, глаза навыкате, нос клювиком, круглые очки, галстук-бабочка. Типичный кабинетный червь. Однако его опека убережёт красавицу от внимания более перспективных кавалеров — если таковые объявятся. Драматурга Тьери можно не брать в расчёт. С ним жена, и судя по взглядам, бросаемым на певицу, она начеку.

По белой галечной дорожке Евгения повела нас вглубь сада, где среди деревьев проглядывало алое, розовое, жёлтое, белое...

— Тюльпаны! — Ливия захлопала в ладоши.

На ней было длинное платье и накидка из перьев — не самый подходящий наряд для прогулок на природе.

— Нарциссы, — еле слышно выдохнула Иоланта. — У вас словно вечная весна... или лето?

— Пожалуй, и весна, и лето, — Евгения улыбнулась, явно довольная произведённым эффектом. — Мы любим тепло.

— А разве мажисьеры не боятся солнца? — живо спросила Ливия.

Духи Светил! А я ещё стыжусь своей прямоты.

— Это заблуждение, дамзель Этелли, — отозвался профессор Барро сухим наставительным тоном. Так мог бы обращаться гувернёр к своей воспитаннице. — Сила, основанная на природном магнетизме, достигает пика ночью, при тройном полнолунии, и немного слабеет днём, но к солнцу большинство магнетиков относятся совершенно так же, как и мы с вами, обычные люди, лишённые дара. Евгения, прошу простить меня за эту неучтивую сентенцию.

Он поклонился хозяйке дома.

Та отмахнулась:

— Что вы, Роберт, какие пустяки! Идёмте дальше. Впереди много интересного.

Дамзель Этелли сладко улыбнулась профессору:

— Зовите меня Ливией.

— С удовольствием, — Барро предложил спутнице руку, но держался при этом подчёркнуто чопорно, явно не собираясь играть роль безнадёжного воздыхателя — скорее мудрого усталого опекуна взбалмошной девицы.

Ливия тут же доказала, что в самом деле такова. Деревья расступились, открыв освещённый солнцем взгорок, сплошь затканный разноцветным цветочным ковром. Сиреневые, фиолетовые, голубые, белые, розовые, красные, жёлтые...

— Гиацинты!

Оставив профессора, Ливия устремилась навстречу новому чуду.

— Какая прелесть! Я сорву один, — она протянула руку к стеблю, увенчанному соцветием-конусом из маленьких колокольчиков — лиловых, в тон её накидке.

— Не стоит, дорогая. Позже садовник срежет для вас несколько штук.

Холодок в голосе Евгении отрезвил Ливию. Она выпрямилась, неловко поведя плечами, и я ощутила мелкую мстительную радость. Красавица не всегда получает, что хочет.

— Они восхитительны, — негромко сказала Иоланта.

Драматург Тьери кашлянул.

— Я как раз заканчиваю новую пьесу, где общую гостиную старинного замка украшают гиацинтами, причём каждый день другого цвета.

— Чудесная находка, — отозвалась Евгения. — Запишите, какие нужны цвета. Я велю прислать вам к премьере.

— Новая пьеса? — обрадовалась Ливия. — Её ещё нигде не ставили?

Губы Иоланты тронула улыбка:

— Разумеется, не ставили, милочка. Ведь Говальд пока её не закончил.

Ливия не заметила иронии.

— Так может быть, у вас найдётся роль для молодой красивой девушки?

Пожалуй, я поторопилась назвать её голос приятным. Пела Ливия неплохо, но говорила слишком резко, напористо, высоким тоном, опасно близким к визгу. Маленький изъян в совершенной красоте.

Тьери замялся, и Иоланта ответила за него:

— Едва ли, милочка. Если только вы не хотите играть умирающую старуху графиню или её наследницу, которую находят в луже крови уже в начале второй сцены первого акта.

Ливия не смутилась:

— Но ведь у вас есть и другие женские персонажи?

Тьери кивнул, пожирая красавицу взглядом, уши его горели.

Ливия вдруг всем телом откинулась назад, взметнула над головой прекрасные руки:

— О Демио, любимый мой! Как одинока, как страшна без тебя ночь! Демоны мрака стучатся в окно, и стынет душа, и разум ищет забвения в вечности. Лишь одно держит меня на этой земле — ребёнок, которого ношу под сердцем, залог нашей любви...

Трагедия Виллия Лектона «Демио и Ариана». Не назову себя знатоком театра, но даже мне ясно: Ливия безбожно переигрывала.

— О Демио, единственный! Жду тебя, как ждёт ливня иссохшая земля, как цветок ждёт солнца. Приди! Иначе мне не жить...

Иоланта захлопала в ладоши:

— Браво, дорогая! Вы отлично знаете текст.

Улыбка её была полна яда.

Евгения вела нас от пригорка к пригорку, и каждый поражал своей цветовой композицией. Сочетание белого с голубым наводило на мысль о вспененных волнах, красные и жёлтые соцветия вздымались, как языки пламени, плавные переходы между розовыми и сиреневыми оттенками настраивали на мечтательный лад. Над царством гиацинтов висело облако горьковато-сладкого дурмана.

— Это наши собственные сорта. Цветут почти круглый год, — бойко рассказывала Евгения. — На период зимнего солнцестояния мы делаем перерыв, чтобы луковицы немного отдохнули. В результате длительной селекции наши гиацинты превосходно отзываются на магнетическое воздействие. И разумеется, мы поддерживаем в поместье подходящий режим температуры и влажности.

— Эти узоры из цветов должны красиво смотреться сверху, скажем из аэромобиля, — предположил профессор Барро. — Вы создали живой фантастический орнамент.

— Спасибо, Роберт. Это мамина идея, и почти все цветы посажены её руками. Мама сама ухаживает за нашими гиацинтами, когда бывает дома. Это её хобби.

Мама? Обычно газеты упоминали о поместье Карассисов под Каше-Абри в связи с очередным приездом гранд-мажисьен Октавии Карассис, самой известной представительницы рода в нынешнем поколении. Двадцать лет назад она стала первым председателем секции биомагнетиков и вошла в Малый Совет, а недавно возглавила всю фракцию натурологов. И никто никогда не писал о её семье и детях. Казалось, в жизни этой женщины нет ничего, кроме карьеры.

— Наше поместье не называлось бы «Гиацинтовые холмы», если бы всё ограничивалось нашим маленьким садиком, — Евгения обвела рукой цветочный пригорок. — Вам стоит приехать ещё разок через пару недель. К тому времени все окрестности покроются гиацинтами. Мы не хвастаем этим феноменом, потому что не хотим нашествия туристов, но друзьям всегда рады.

«Маленький садик» Карассисов поражал воображение. Могучие секвойи и платаны, вечнозелёные рододендроны и можжевельник, гордые кедры и раскидистые фиговые деревья, барбарис и сирень, азалии и розы. Казалось, на одном клочке земли собрано всё, что родила природа континента и исследованных островов.

Участки с экзотическими растениями были опоясаны ограждениями из столбиков в рост человека, кое-где поблёскивали стеклянные навесы, парящие в воздухе без видимых опор. Под навесами сияли лампы, похожие на маленькие солнца, разбрызгиватели распространяли вокруг водяной пар, клубящийся плотным облаком в строго обозначенных границах. Входить на участки следовало по одному через невидимые «ворота», помеченные столбиками с набалдашниками в зелёную полоску.

— Здесь жарко и влажно, — предупредила Евгения, ведя гостей в заросли бамбука. — Чужеродным видам нужны особые условия, и нам удаётся их поддерживать, не запирая растения в стенах оранжерей.

— А если пройти в другом месте, хотя вот бы здесь? — полюбопытствовал Тьери, указывая на пару соседних столбиков.

Ответил ему профессор Барро:

— Вы нарушите микроклимат участка, а сами испытаете крайне неприятные ощущения.

— Просто идите за мной, — Евгения очаровательно улыбнулась. — И всё будет хорошо.

В детстве я бывала в ботаническом саду. Но увидеть на открытом воздухе огромные кактусы, пальмы, баобабы с толстыми стволами, изысканные орхидеи, огромные цветки длинноноса и хищную «руку дьявола»… Только ради этого стоило приехать в «Гиацинтовые холмы»! Больше всего поразили гигантские кувшинки, застилающие поверхность обширного пруда. Круглые листья с загнутыми краями казались блюдами со стола великана. На каждом мог бы растянуться в полный рост взрослый мужчина — и не достать до краёв.

— Эти листья без труда выдержат вес нетяжёлого человека, — Евгения скинула туфли и ступила на лежащий у берега лист. Прошла по нему, аккуратно переставляя узкие босые ступни, перебралась на другой, на третий...

— Какая прелесть! — взвизгнула Ливия. — Я тоже хочу!

Кажется, она не выносила, когда кто-то другой был в центре внимания.

— Вас, милочка, листья могут не выдержать, — с видом искренней заботы предположила Иоланта.

В отличии от Ливии, она владела голосом виртуозно. Вот бы кому на сцену.

Профессор Барро твёрдо заявил, что не простит себе, если прекрасная Ливия по его недосмотру совершит невольное купание, а посему он, на правах доверенного лица сьера Кройцмара, намерен всячески этому препятствовать. Слово «прекрасная» Барро выговорил тем же скучным учительским тоном, каким разъяснял природные особенности магнетиков. Весьма, кстати, любопытные.

Евгения вернулась на берег, сунула ноги в туфли, застегнула ремешки.

— Не устали? Тогда вперёд! Сейчас будет самое интересное.

Обогнув рощицу эвкалиптов с удивительной корой, как будто раскрашенной кистью художника в разные цвета, мы вышли к комплексу павильонов в духе древних дворцов с острова Рикта близ Фирама. Те же строгие прямоугольные формы, тот же портик с красными колоннами, облупившиеся фрески с плоскостными фигурами смуглых мужчин и бледных женщин.

Внутри царил полумрак, было тепло и сыро. Оконца под самым потолком пропускали мало света.

— Похоже на минералогический музей, — заметил Тьери.

— Или на сад камней, — отозвался профессор Барро. — Это инкубатор, я полагаю?

— Совершенно верно, — Евгения торжественно улыбнулась. — Здесь рождаются лунные кристаллы.

Журчала вода, блестели влажные бока низких валунов, в углублениях между ними отсвечивали лужицы, а в лужицах лежали небольшие округлые камни, словно расколотые яйца ископаемых ящеров, внутри полые, но с толстыми неровными стенками. Что-то там топорщилось, что-то посверкивало...

— Это жеоды, особые геологические образования. Возникают обычно в осадочных породах, но нас интересуют только вулканические. Внутри на стенках несколько слоёв минеральных отложений. В нашем случае это мелкие кристаллы. Сейчас их несметное множество, но в конце выживет, вырастет и наполнится флюидами только один. Или, возможно, два-три. Уже сейчас можно сказать — которых. Выберете себе по жеоде и присмотритесь. Но осторожно, камни могут быть скользкими.

Тьери взял под локоть жену, профессор Барро подал правую руку Ливии, левую — мне. По правде, я бы справилась сама, но обижать заботливого профессора не хотелось. Так, втроём, голова к голове, мы склонились над овальной жеодой. Её наружная поверхность походила на высохшую картофельную шкурку, внутреннюю выстилали два слоя крапинок-кристаллов — белый и сиреневатый.

— Горный хрусталь и аметист, — сказал профессор.

— Смотрите, искорка! — Ливия протянула руку, но не осмелилась дотронуться. — Вторая! Ой, третья!

— Я ничего не вижу, — ответил профессор с неудовольствием.

— Вы не там стоите! Перейдите на моё место.

Он уступил настойчивости Ливии, выпустив мою руку.

Я отошла к соседней жеоде.

И впрямь искорка — тёплая, золотистая. Но только одна. Значит, это и есть тот самый кристалл-победитель, который выживет, когда остальные погибнут?

От лужицы, в которой лежал камень с жеодой, поднимался тёплый пар.

— Горячий минеральный источник — идеальное место для плантации кристаллов. Питательные микроэлементы, энергия основных стихий. Земля, — Евгения топнула по каменной плите. — Воздух. Вода. Вместо огня — тепло и свет.

Она театрально взмахнула рукой, и нам на головы пролился водопад солнечных лучей. Крыша павильона оказалась раздвижной. Когда отзвучали потрясённые охи и ахи, Тьери спросил:

— А кристаллам не вреден дневной свет? Я думал, они растут только под луной.

— Солнце тоже необходимо, особенно на первом этапе, но облучение нужно строго дозировать. Кристаллы не рождаются сами собой, им следует помогать. Каждая жеода подвергается определённым магнетическим воздействиям, добавляются недостающие ингредиенты.

— Например, кровь ликантропов? — уточнил профессор Барро.

Прозвучало это резко и чуть ли не осуждающе. Или мне показалось?

— И кровь ликантропов в том числе, — безмятежно подтвердила Евгения. — Идёмте дальше.

В следующем павильоне обитали кристаллы-подростки. Совсем маленькие, с ноготь мизинца, поодиночке или друзами, они сидели в остатках жеоды, как ростки в горшках, и слабо мерцали. В скором времени друзам предстояло срастись в один кристалл или, если индивиды, как назвала их Евгения, примерно равны по силе, расколоться на несколько, а жеода должна была окончательно рассыпаться.

В двух других павильонах, сухих и прохладных, дозревали почти взрослые кристаллы, посаженные в полупрозрачную желеобразную массу. В каждом поддоне — экземпляры одного размера и цвета. То есть назначения и мощности. Большие, наполненные бело-синим свечением. Маленькие, искрящиеся золотом. Средние, с тревожным красновато-малиновым отливом. Зелёные, голубые, лиловые, как гиацинты, белые, оранжевые... Евгения не стала открывать заслонки потолка. Кристаллы, выстроенные фалангами, как воины древней армии, заливали павильон неземным светом.

— Часть мы оставляем для собственных нужд, остальные продаём. Вот этот, например, — Евгения взяла двумя пальцами небольшой, с напёрсток, белый кристаллик, — подойдёт для «лунной кареты».

Тривечные, это же баснословные деньги! Не будь у Карассисов сельскохозяйственных угодий, химических и фармацевтических предприятий и духи знают чего ещё, они процветали бы на одних кристаллах. Неудивительно, что хозяева «Гиацинтовых холмов» платят налоги за своих... как их назвать — подданными? Или в духе древнего Фирама — клиентами? А те боготворят своих патронов и благодетелей.

— Ваши кристаллы, — проговорил профессор, — выглядят более... живыми, я бы сказал, чем промышленные. И светятся ярче.

— Разумеется, — улыбнулась Евгения. — Мы выращиваем их с душой. И с полным соблюдением старых технологий — почти всех. Большинству кристаллов для полного созревания требуется пять-семь лет, но некоторые мы растим до пятнадцати, а то и двадцати. Для крупного производства такие сроки непозволительны. Зато наши кристаллы более энергоёмки и долговечны, так что недостатка в заказах мы не испытываем.

Ещё бы. Особенно если слова Дитмара о нехватке кристаллов — правда.

После сумрака павильона солнечный свет показался особенно ярким, но когда глаза привыкли, стало ясно, что день клонится к закату. Экскурсия была окончена. Евгения предложила вернуться в дом и воздать должное талантам семейного повара Карассисов.

— Постойте, — сказал Тьери. — А ваша ферма оборотней? Мы её не увидим?

— Ферма оборотней? Как интересно! — оживилась Ливия. — Никогда не слышала, что оборотней разводят на фермах, как коров. Вы берёте у них кровь для кристаллов? А они не бросятся на нас?

— Кристаллы? — съязвила Иоланта.

— Да нет же, оборотни! — похоже, Ливия решила, что мадам Тьери туго соображает.

— Думаю, здесь приняты все меры безопасности, — заметил Барро.

— Безусловно, — мажисьен чуточку нахмурилась. — Однако мы не показываем ферму гостям. Это не самое приятное зрелище, тем более для дам.

Всю экскурсию я держала себя в руках, но сейчас сорвалась, удивившись явному парадоксу:

— И вы тоже там не бываете? Вы же дама.

— Я — мажисьен, — Евгения обвела нас холодным взглядом. — Моей матери прочат пост сопредседателя Магистериума, и я смогу однажды подняться так же высоко, если буду упорно работать. Может ли женщина без магнетического дара надеяться стать главой академии наук, директором завода или театра? Или хотя бы продолжить артистическую карьеру после замужества?

Она остро взглянула на Иоланту, и та опустила глаза.

Ливия воскликнула:

— Когда я стану актрисой, ни за что не уйду со сцены!..

— Вас там никогда не будет! — прошипела Иоланта.

— Дамы, дамы! — Евгения возвысила голос, ставший вдруг льдисто-звонким, таким, что нельзя не слушать. — Я говорю всё это не для того, чтобы кого-то унизить, я объясняю разницу между положением женщины в моём мире и в вашем. Обычно я не провожу подобных границ, но сейчас не вижу другого выхода. У нас мажисьен собственными руками собирает паровой двигатель Стирля и препарирует мышей. У вас дама из общества, чуя запах компоста, прикладывает к носу надушенный платочек и норовит упасть в обморок при виде крови.

— Я не упаду! — заявила Ливия. — В детстве я охотилась вместе с братьями и самолично потрошила уток. Покажите нам ферму оборотней!

— Пожалуй, я бы тоже взглянул, — неожиданно поддержал её профессор.

Евгения пожала плечами и снова превратилась в радушную хозяйку.

— Что ж, здесь недалеко. Кристаллы любят свежую кровь. Через четверть часа после забора эффективность реагента снижается вдвое, а водить ликантропов в инкубатор небезопасно. Поэтому ферму мы спрятали вон в тех зарослях, — она указала в сторону цветущей калины.

Иоланта остановилась понюхать необычные розовые цветы, заметив, что лучше прогуляется по саду. После стычки с Ливией она держалась тихо и задумчиво. А я позавидовала Евгении: надо родиться мажисьен, чтобы люди проглатывали правду из твоих уст без обид и скандалов.

Оставив мадам Тьери наслаждаться запахом калины, мы углубились в хвойный лесок и через пару минут вышли к дощатому забору, выкрашенному зелёной краской — среди пихт и лиственниц он был почти незаметен. Лязгнули запоры, дюжий работник отворил нам калитку. Честно говоря, я не знала, хочу ли входить. Было любопытно, но жутко.

До сих пор я видела оборотней лишь на картинках и на экране синематографа. В детстве мы с Маргаритой и Таис бегали подглядывать за бродячим цирком, в котором, если верить афишам, был свой оборотень. Шатёр стоял на пустыре за городом, артисты жили рядом в фургонах. У них были лошади, паровые мобили, слон, медведи и пара тигров. А оборотень оказался обманом: два ловких трюкача, звериная шкура, ящик с двойным дном, лампы и зеркала. Изображая превращение человека в монстра, они даже настоящим магнетизмом не пользовались. Сейчас мне виделся в этом особый шик — творить чудеса без помощи чудес, но ребёнком я была разочарована.

Порой казалось, что оборотни существуют только на страницах бульварных листков и в людской молве, при этом одно питается другим и реальной почвы под слухами нет. Невеста-волчица в брачную ночь перегрызла горло молодому мужу. Подросток совершил оборот прямо на уроке, набросился на одноклассников, убил двоих и покалечил семерых. Сотрудник городского телеграфа, не совладав со своей звериной природой, растерзал жену и троих детей. Медсестра-оборотень поедала внутренние органы пациентов. И всегда кто-нибудь рассказывал о соседе своего знакомца или о приятеле дальнего родственника, которого жандармы вывели из дома рычащим и поросшим шерстью...

Во двор фермы я вошла последней, боязливо озираясь. Странно было попасть из зелёной роскоши на вытоптанную площадь без единого кустика. Здесь даже воздух был другой — сухой, пыльный, холодный. Сразу захотелось застегнуть жакет.

На территории помещались четыре крепких бревенчатых барака, несколько служебных строений и множество знакомых уже столбиков, помеченных двумя полосками — зелёной и жёлтой. Гости сбились в кучку, не решаясь двигаться самостоятельно.

— О, не волнуйтесь! Чувствуйте себя свободно, — успокоила Евгения. — Для людей эти вешки безопасны.

Она представила нам работников фермы — лаборантов, уборщиков, раздатчиков корма и охранников.

— Бранд, Жанно! Возьмите стрекала и проводите нас в третий корпус.

Один из охранников принёс электрические шесты в руку длиной (похожие я иногда видела у жандармов Магистериума), другой отпер тяжёлую дверь в барак.

— Прошу не шуметь и не делать резких движений, — Евгения первой вступила в тёмный проём. — А главное, не приближайтесь к клеткам.

Все молчали. Даже Ливия присмирела и поглядывала по сторонам с опасливым любопытством.

В бараке были такие же крохотные окошки под потолком, как и в инкубаторе кристаллов, только зарешеченные, внутри царил такой же полумрак, но атмосфера разительно отличалась. Спёртый воздух, тесный коридори гнетущее ощущение мышеловки, из которой не выбраться.

Охранник повернул выключатель, под потолком зажглись лампочки, измазав грубые дощатые стены тусклой желтизной.

— Похоже на загон для скота, — пробормотала Ливия.

По коридору тянуло характерным запашком, и я пожалела, что не осталась с Иолантой вдыхать аромат розовой калины. Откуда-то слышались звуки — шорохи, стуки, глухие неразборчивые голоса.

Евгения остановилась:

— Все ликантропы в клетках за надёжными запорами и опасности не представляют. Но предупреждаю, их вид может оскорбить вашу стыдливость.

Тьери хмыкнул:

— Они что, без одежды?

— Одежду носят люди, — отрезала Евгения. — Ликантропам это ни к чему. Сами увидите.

Коридор вёл в просторное помещение. Справа и слева тянулись железные решётки; за частоколом крепких прутьев виднелись каморки, отделённые друг от друга толстыми стенами, в каждой — тёмная фигура.

Евгения щёлкнула пальцами, и лампочки загорелись ярче.

— Можете подойти поближе. Но держитесь за вешками.

Вдоль решёток, отстоя от них примерно на метр, шли ряды знакомых столбиков. Профессор Барро первым приблизился к указанной границе и вытянул шею, вглядываясь вглубь отгороженного отсека. Я встала рядом с ним. В ноздри ударила отчётливая вонь уборной.

У дальней стены скорчилось странное существо, похожее на обезьяну в волчьей шкуре. Очень странную обезьяну, с вытянутой мордой и — я ощутила дрожь — совершенно человеческими глазами.

Глаза моргнули и уставились прямо на меня. Существо приоткрыло пасть, демонстрируя крупные клыки.

Чувствует, что я боюсь. Звери всегда это чувствуют. Но он же не совсем зверь. Этот взгляд, тяжёлый и чуть презрительный... Способен обитатель клетки думать и говорить? Есть у него имя?

В голове теснились вопросы, но ни один я не решилась задать. Профессор тоже смотрел молча. Постоял и двинулся к следующему отсеку, и я, как привязанная, — за ним. Не хотелось оставаться наедине со взглядом человекозверя.

Соседнюю каморку занимало хрупкое крылатое создание, но вряд ли крылышки в сизых перьях могли поднять его в воздух... вернее, её. Я отвела взгляд. Тело женщины-оборотня покрывал светлый пушок, словно вуаль, способная приглушить, но не утаить. Кроме этого пушка и крыльев, в ней не было ничего звериного. Светлые волосы, полные губы, длинные ресницы — молода и сложена недурно.

Глаз девушка не поднимала. Вдруг, не выдержав внимания, повернулась к нам спиной и распустила крылья, пытаясь скрыть себя от любопытных взглядов. На её шее блеснул узкий ошейник.

Самка. Самка, а не девушка. Неверно думать о ней, как о человеке. Обезьяны тоже похожи на людей.

Но говорящего оргамата Бобо хотя бы одели.

Из третьей клетки смотрел подросток — по человеческим меркам лет двенадцати. Чёрный мех с белыми подпалинами, широкие руки-лапы, приплюснутый нос. Юный оборотень придвинулся к самым прутьям, в его блестящих зрачках светилось доверчивое любопытство. Я улыбнулась, и он растянул губы в ответной улыбке. Так мог бы улыбаться Бобо по приказу Евгении — резиново, одним ртом, не меняя выражения глаз, не напрягая ни одной мимической мышцы в верхней части лица.

Я поспешила перейти к четвёртой клетке, просторнее других. В ней обитали сразу три оборотня: самец, самка и детёныш, все в густой бурой шерсти. Увидев нас с профессором, самка склонилась над малышом, прикрывая его своим телом, а самец прыжком подскочил к решётке и зарычал, оскалив клыки. Я невольно отшатнулась. Барро остался на месте.

К клетке шагнул охранник со стрекалом.

— Не стоит, — быстро сказал профессор. — Это родительский инстинкт. Он защищает своё потомство. Идёмте, Верити, пусть успокоится.

Мы отступили от заграждения, и угрожающий рык стих. Я бы с удовольствием прервала эту жуткую экскурсию, но рядом возникла Евгения:

— Верити, Роберт, что скажите?

— Вы всё время держите их в начале зооморфной стадии, — заметил профессор.

— Это общепринятая практика, — мажисьен говорила негромко и сдержанно. — Полные зооморфы не живут в неволе. Кровь антропоморфов малоэффективна, а искусственно вызывать трансформацию перед каждым забором хлопотно и куда более жестоко, чем просто поддерживать полузвериную форму. Как видите, загоны чистые, солома свежая, доноры здоровы и ухожены. Периодичность заборов крови строго выверена. Большинство наших ликантропов родились тут, на ферме, другой жизни они не знают. Постоянные партнёры и родители с детёнышами содержатся вместе. Давайте я покажу вам прогулочную площадку.

Дверь в конце помещения открывалась во внутренний дворик, окружённый глухим забором и забранный поверху решёткой. Даже если бы крылья у юной летуньи были достаточно велики и сильны, она не смогла бы вырваться на свободу. Во дворике росла трава, лежали камни и коряги, торчали из земли пни и сухие деревья с толстыми стволами и крепкими сучьями, отлично подходящими для лазанья.

Оборотни в своих клетках волновались и негромко ворчали, явно предвкушая внеочередную прогулку.

— О, котята! — раздался за спиной возглас Ливии. — Какие хорошенькие!

Евгения стремительно обернулась. Ливия и Тьери наблюдали за львиноподобным семейством. Самец щеголял пышной гривой, самка — длинным хвостом, но оба вполне напоминали людей. А двое малышей между ними были совершенными львятами — с круглыми мохнатыми ушками и пухлыми лапами. В строении их тел и усатых мордочек не было ничего человеческого.

— Жанно, каталку! Бранд, за Лавалем! — отрывистые команды Евгении напоминали хлопки выстрелов. — И пусть Ален готовит морфокамеру! Ливия, Говальд, прошу вас отойти.

— Что случилось? — взволнованно спросил Тьери.

Евгения поджала губы:

— Нельзя допускать полного оборота. Просмотрели.

Это мало походило на объяснение, но её тон исключал дальнейшие расспросы.

На мгновение повисла тишина, и в этой тишине отчётливо прозвучал хриплый женский голос:

— Не отдам!

Меня обдало ледяным ужасом.

Самец с рыком взметнулся в полный рост. Сложен он был непропорционально — не лев и не человек, — но под рыжеватой шерстью бугрились мускулы, а когти и клыки не уступали когтям и клыкам настоящего льва. Самка отогнала детёнышей в угол и встала рядом с самцом, издавая странный и жуткий звук — то ли рычание, то ли вой. Подняли шум оборотни в соседних клетках.

Вернулся охранник, толкая перед собой небольшую каталку, и лев всем телом кинулся на заграждение. Решётка лязгнула, лев отпрянул, корчась и скуля, будто от боли, но через мгновение повторил свой яростный бросок.

Евгения с невозмутимым лицом шагнула за вешки, к самой клетке. Оборотни попытались достать её сквозь прутья — и вдруг оба рухнули на пол, как подрубленные. Решётка поползла вверх. Чудовища не шевелились, но их золотистые глаза глядели осмысленно и страшно. Похоже, они были в сознании. В углу так же неподвижно, один на другом, лежали котята. Охранник отодвинул самку в сторону и втолкнул внутрь каталку.

Барак пришёл в неистовство. Видно было, как оборотни мечутся в своих клетках. То один, то другой, по примеру льва, бросался на решётки. Уши заложило от рёва, грохота, визга, и сквозь эту какофонию прорывался низкий голос, размеренно завывающий:

— И-изверги! И-изверги! И-изверги-и!

Я больше не могла этого выносить. По полутёмному коридору почти бегом выскочила наружу — к свету, воздуху, простору, к шуму деревьев за высоким забором. К бараку спешили давешний охранник и долговязый молодой человек в очках. Должно быть, Лаваль. Я посторонилась, давая им дорогу, а сама направилась к калитке. Тело казалось деревянным, в голове дрожала липкая мыслишка: вдруг не выпустят, запрут в звериной клетке, превратят в мохнатое, клыкастое, рычащее...

Из сторожки вышел работник. Бычья шея, грубое лицо, сломанный нос. Задвижки и щеколды заплясали под его корявым пальцам, и я выбралась в зелёный и живой мир, словно очнулась от кошмара. Сказать «спасибо» не хватило сил — слишком жутким было это место и этот детина с глазами убийцы.

Глава 6. «Завещание старой графини»

Хвойный сумрак пах смолой, невдалеке перекликались птицы.

Где остальные? Неужели остались смотреть, как бедных котят будут превращать в человекоподобных уродцев с когтями и хвостами? Или оборотни вырвались из клеток и загрызли своих мучителей вместе с незадачливыми экскурсантами?..

День мерк на глазах, вот-вот станет темно. Но в паре минут — розовая калина, плантации кристаллов и пруд с гигантскими кувшинками, а оттуда рукой подать до большого белого дома, где ждут мягкие диваны и стынет обед от хвалёного повара Карассисов.

Дорожка под ногами распалась на две, одинаково узкие и чуть извилистые. Пришлось остановиться. Почему я не заметила эту развилку по пути на ферму? Потому что шла за Евгенией вместе с остальными, как цыплёнок за наседкой, утомлённая избытком впечатлений и уверенная, что в положенное время меня точно так же отведут назад.

Свернула налево, но вскоре стало ясно, что, следуя выбранной тропинке, я рискую вновь очутиться на ферме оборотней.

За деревьями как раз показалась зелёная стена. Не забор — одиночное строение. Приземистое, длинное, с шиферной крышей, высокие оконца забраны решётками. На двери — запоры и задвижки, как на воротах фермы, а в придачу к ним стальной висячий замок. Словно объявление: «Никого нет дома».

Сердце подпрыгнуло, когда изнутри долетел глухой рык и раздались тяжёлые удары. Перед глазами встала картина: оборотни, с остервенением бьющиеся о прутья. Изнанка благосостояния великолепного магнетического семейства. Кровь, на которой растут кристаллы…

Духи Светил, я ничего не хочу об этом знать! Хочу туда, где свет, красивая обстановка, люди с хорошими манерами и столовое серебро, блестящее в огнях люстр. Надо возвращаться. Остальные наверняка уже вышли с фермы и недоумевают, куда запропастилась эта странная Верити Войль.

Я решительно повернула назад — и задохнулась от ужаса.

Дорогу преграждала тёмная фигура. В следующий миг она обрела черты Дитмара, но испуг был настолько силён, что по телу разлилась слабость, ноги отказались держать. Дитмар шагнул навстречу, подхватил под локти. И запах его одеколона, едва уловимый в смолистом воздухе, показался неожиданно приятным.

— Как подойти к девушке в тёмном саду, чтобы не напугать? — от его голоса и мягкой иронии сразу стало легче. — Простите. Наверное, надо было окликнуть.

Я кивнула и отступила на шаг. Он понял — отпустил.

— А я вас ищу.

— Меня? — переспросила глупо. Нет, не меня, конечно. Всех нас — гостей поместья, Евгению. — Остальные на ферме. Были, по крайней мере.

— Я догадался. Зря Эжени это затеяла. Ферма — не развлекательный аттракцион.

— Её попросили.

— Кто — профессор? Гавольд? Или эта самовлюблённая кукла в куриных перьях?

Должно быть, вид у меня сделался удивлённый. Дитмар рассмеялся:

— Вы правы, я не должен так отзываться о гостье. Но Ливия Этелли успела надоесть всем до зубовного скрежета. Будь моя воля, превратил бы её в статую. Неподвижная и немая она в самом деле хороша.

Я невольно хмыкнула. Хотя мне было совсем не смешно.

— А вы в самом деле можете? Превратить человека в статую.

Дитмар посерьёзнел:

— Вижу, визит на ферму вас по-настоящему расстроил. Держать в клетках существ, наделённых разумом — в наше гуманное время это выглядит варварством. Но ликантропы опасны, потому что их разум подчинён инстинктам. Настолько опасны, что в прежние времена люди их попросту убивали, а магнетики отнимали всю кровь до последней капли, то есть убивали тоже. Сейчас оборотням даётся шанс жить... и быть полезными. Нам нужны кристаллы, Верити. Без них континент скатится в каменный век. Если бы «Ночное зеркало» могло оправдать возлагаемые на него надежды...

Глубоко в недрах запертого дома раздался ещё один хриплый протяжный звук — то ли рык, то ли стон.

Я не смогла сдержать дрожь.

— Это не ликантропы, — мягко сказал Дитмар. — Это обезьяны для оргаматов Эжени.

Он вгляделся мне в лицо.

— Вот что. Давайте-ка уйдём отсюда. Хотите немного света? Оп-ля!

Дитмар подбросил что-то в воздух, и оно жёлто засияло, трепеща крылышками, будто маленькая летучая лампочка.

— Что это?

Он улыбнулся и щёлкнул пальцами. В ответ в густой тени деревьев зажглись огненные точки — одна, другая, третья... Пять магических светляков устремились на помощь своему собрату, висящему над дорожкой в нескольких шагах от нас. Мы шли, а стайка послушных огней летела впереди, освещая тропинку и рассеивая окружающий мрак.

— Они живые?

— И да, и нет. Вы правда хотите знать?

— Не уверена, — малодушно призналась я.

После фермы оборотней и обезьяньего дома Евгении раскрывать магнетические секреты Карассисов было боязно.

— Это бионические устройства, — объяснил Дитмар, — то есть созданные по образу творений природы. В данном случае механические детали соединены с живыми тканями, но мы вырастили их искусственно, жукам крылья не отрывали.

На мой вкус, шутка вышла грубоватой, однако он пытался меня ободрить и успокоить, а это было приятно.

— Так вот, — буднично продолжал Дитмар, — я вас искал. Именно вас, Верити. Мне подумалось, что к вашему костюму подойдёт вот этот гиацинт.

В его руках, пустых мгновение назад, оказался бледно-лиловый цветок, свежий и благоухающий, словно только что срезанный.

— Позвольте, я приколю.

Парой уверенных движений Дитмар прицепил веточку к лацкану моего жакета. Я ощутила мимолётное касание его пальцев, скользнувших под ворот чуть ниже ключицы, запах гиацинта с нотками знакомого одеколона... Это было непристойно, недопустимо, но я не сказала ни слова, не отстранилась, а Дитмар улыбался, глядя на меня своими необыкновенными глазами, и в его зрачках мерцала гиацинтовая бездна.

— Просто шикарно!

Он отступил на шаг, любуясь украшением, взял меня за руку и повёл по тропинке. Кружилась голова — от полубессонной ночи со страхами и приключениями, от восторга, красоты, ужаса и потрясений сегодняшнего дня и от того, как Дитмар то и дело поглаживал мою ладонь: большим пальцем — тыльную сторону, указательным — внутреннюю. По телу катались тёплые волны, взгляд застилало странное марево, и было всё равно, куда идти, лишь бы с ним.

Ведь если я ничего для него не значу, зачем он искал меняв огромном саду с только что срезанным цветком гиацинта?

Обед накрыли в просторном зале с зеркальными стенами, воздушными портьерами и фруктовыми деревцами в кадках. Высокий потолок и простенки между зеркалами были расписаны птицами, пол выложен мозаикой в морских тонах.

За столом, застеленном крахмальной скатертью, к участникам прогулки присоединились живописец Доден Кройцмар, дядя Герхард и Аврелий с парой приятелей — молодых мажисьеров. Их звали Оскар и Марсий. Мужчины сменили твидовые костюмы спортивного кроя на фраки, дамы облачились в вечерние платья. Я переоделась в чёрное, расшитое серебряными блёстками, а жакет с гиацинтом аккуратно повесила в шкаф. Дитмар уверил, что ставить цветок в воду не нужно — он не завянет как минимум две недели.

Изысканная кухня не всегда вкусна, в этом я убедилась в пору увлечения дорогими ресторанами. Но блюда, подаваемые на стол под жизнерадостные комментарии Евгении и восторженные возгласы гостей, источали такие умопомрачительные запахи, что я забыла об осторожности. Суп с фрикадельками из фарша раков, овощами, грибами и жареным миндалём, паштет из дроздов, омары, запечённые с трюфелями, седло барашка с салатом из свежей зелени и земляники, — всё было божественно. Евгения не зря превозносила достоинства своего повара.

Первое время проголодавшиеся гости говорили только о еде и винах, которые, само собой, тоже были выше всяких похвал. Белое крино понравилось даже мне. Евгения с удовольствием принимала комплименты, но после третьей перемены блюд решила, что довольно, и обратилась к Тьери:

— Гавольд, расскажите о вашей новой пьесе. Как она называется?

— Да, нам очень интересно! — поддержала её Ливия.

К обеду она явилась в золотом платье, открытом спереди и сзади сверх всякой меры. Драматург бросил на красавицу взгляд, покраснел и ответил, обращаясь к Евгении:

— «Завещание старой графини», но это временное название. Действие происходит в старинном замке в отдалённом районе Гуллирии, в горах на границе с Ветгелем. Владелица при смерти, и в замок съезжаются претенденты на наследство. Первая в списке — единственная внучка графини, но уже на следующий день её находят убитой. Все подозревают друг друга. Мост через пропасть, который связывает замок с остальным миром, разрушен, телефонная связь прервана. В замке начинают происходить странные и, как кажется, сверхъестественные явления.

— Восхитительно! — Ливия захлопала в ладоши, и Кройцмар покровительственно потрепал её по голой спине.

— Мы с Гавольдом однажды побывали в таком замке, — заметила Иоланта, метнув взгляд на красавицу. — Сквозняки в каменных коридорах, сумрачные залы, портреты предков, чёрные от копоти из огромных каминов, стены, пропитанные памятью былых веков и древними преданиями.

В её голосе, ставшем низким и глубоким, в задумчиво-скорбных интонациях, в туманном взгляде чудилось обещание роковых тайн и зловещих откровений. Всё-таки зря мадам Тьери оставила сцену.

— Да-да, — подхватил драматург блёклым тенором. — Я изучал фольклор Пиллиан и Отир и, должен признать, увлёкся. Все эти мифы о духах гор и лесов, сказания о стихийных магах, легенды об озере покаяния, о справедливой королеве, о кровососах…

— О кровососах? — переспросила Евгения, приподняв тонкую бровь.

— Да, в старинных источниках их ещё называют упырями, вурдалаками, вампирами. Это очень интересно. Я съездил в Шафлю, чтобы поработать в архивах Магистериума, — тёмные глаза Тьери загорелись. — Сегодня между нами нет границ, жителей континента объединяет общий язык и научное представление о мире, а в прежние времена у каждого народа, да что там, в каждой горной деревушке было своё наречие, свои божества и сказки, порой настолько самобытные, что просто диву даёшься. Сведений, конечно, мало, и они весьма обрывочны, но вот что любопытно: те же кровососы упоминаются и в легендах лясов с восточного побережья, и в эпосе северных салопов, и в отирских песнях.

— Вам стоило бы написать научную статью, — заметил профессор Барро, и было непонятно, всерьёз он говорит или иронизирует.

— С вашего позволения, я лучше напишу пьесу, — улыбнулся Тьери. — В Хрониках Брэма, это летописный памятник времён Руфиуса Оборотня, я обнаружил премилую сказку о владельце замка, который как раз был вампиром. Питался он исключительно кровью младенцев и девственниц. А если таковых под рукой не оказывалось, ложился в гроб и погружался в сон, похожий на смерть, пока верные слуги подыскивали ему подходящую жертву. Также утверждается, что он боялся солнечных лучей и умел летать. Мне сразу увиделась завязка. Наши дни. В древний замок приезжают гости, среди них — юная невинная девушка, а в подземном склепе пробуждается от трёхсотлетнего сна голодный вампир…

— Какой ужас, — восхитилась Ливия.

Профессор спросил очень вежливо:

— Вы собираетесь строить сюжет на истории из закрытого сектора?

Разговоры за столом стихли, все мажисьеры смотрели на Тьери с одинаковым выражением. Пожалуй, я назвала бы это выражение снисходительно-насмешливым.

У драматурга покраснели уши:

— Что вы хотите этим сказать…

— Всегда ли тайное становится явным? — громко произнёс вдруг дядя Герхард.

По-настоящему я рассмотрела его только за обедом. Оказалось, что старший Карассис не стар и не сед, он — альбинос. Кудри белые, как свежевыпавший снег, кожа молочного оттенка, блестящие красные глаза и меланхоличное выражение лица с характерными семейными чертами. Он и одет был во всё белое. Старомодный сюртук с застёжкой под горло украшала алая бутоньерка.

Подчеркнуть свои странности вместо того, чтобы пытаться их утаить — в этом ощущался вызов и смирение человека, который устал что-то доказывать миру. Быть не таким, как все — печальная участь, я знала это по себе, но невольно отводила взгляд от белого лица с кровавыми зрачками. И его странные слова…

— Дядя, ты смущаешь наших гостей, — сказала Евгения.

Тьери и правда выглядел потерянным.

— Гавольд, дружище, — подал голос Доден Кройцмар, — так он жил при короле-оборотне, этот ваш кровосос?

Весь вечер художника не интересовало ничего, кроме еды, выпивки и Ливии, но он, оказывается, следил за разговором.

— Кровососы, вампиры. Может, это был особый вид летучих оборотней, которые потом вымерли, как те древние ящеры, которых рисуют в книжках по естественной истории?

Кройцмар говорил спотыкаясь и растягивая слова. Похоже, он успел всерьёз перебрать. И профессор Барро ответил художнику с неприкрытой иронией:

— Едва ли. Если предположить, что вампиры могли летать, скорее всего, они пользовались некими техническими устройствами… вроде вашего левитационного аппарата, Аврелий, или крылоплана инженера Лилиена.

Аврелий удивлённо поднял брови и отозвался в своей вальяжной манере:

— Мой аппарат пока в стадии разработки. До испытаний ещё далеко. Это личный проект — для души. Как, собственно, и крылоплан Лилиена. Игрушка. Пощекотать нервы, помериться силой и храбростью. Практической пользы от крылоплана никакой, а Лилиен однажды свернёт себе шею. Если бы мифические кровососы существовали, они не стали бы иметь дело со столь примитивным устройством.

— Вы находите немагнетическую науку примитивной? — Барро язвительно улыбнулся. — Но крылоплан летает уже сейчас, а когда поднимется в воздух ваш аппарат, неизвестно.

Русоволосый Оскар повернулся к профессору всем корпусом.

— Если бы не высокоэффективные солнечные батареи, изобретённые нашими учёными, люди до сих пор задыхались бы в угольном чаду! — запальчиво воскликнул он.

— Прототип солнечной батареи создал фирамский фотохимик Луиджи Джакомо, — с ехидцей возразил Барро. — А солнечные нагреватели в тех краях строили ещё в прошлом веке.

— Начнём с того, что Джакомо опирался на идеи натуролога Альбрехта Игнассиса, — в тон профессору ответил пепельный блондин Марсий. — И не прототип Джакомо, а разработка Лукреция Деласса стала основой для промышленного производства солнечных панелей.

Начался спор. Оскар и Марсий пытались доказать вторичность немагнетической науки, Аврелий изредка поддерживал их небрежными репликами, Евгения шутила, Дитмар посмеивался. Сначала профессор Барро держал оборону в одиночку, но неожиданно ему на помощь пришла Иоланта, а за ней и Тьери, оскорбившийся за человеческий род. Ливия восклицала, что ей скучно, Кройцмар пил и ел. Дядя Герхард отошёл к окну, сел за рояль, такой же белый, как он сам, и заиграл что-то печально-романтическое. В тёмном саду за его спиной мерцали жёлтые и сиреневые фонарики, озаряя призрачные силуэты деревьев.

Меня разрывали противоречивые чувства. Хотелось доказать, что обычные люди способны многого достичь и без помощи магнетизма. В конце концов, нас большинство, и на нас держится мир. Но глупо отрицать очевидное: нынешним процветанием континент обязан именно мажисьерам, их талантам и магнетическим флюидам.

Я возразила Оскару, потом профессору, и от обоих получила такие резкие отповеди, что к глазам подступили слёзы. Дитмар накрыл мою руку своей и наклонился к уху: «Не принимайте близко к сердцу. Это просто забава. Тренировка остроумия». Я изо всех сил сжала зубы и проглотила готовое сорваться с языка: «А я для вас тоже забава?»

Между нами — пропасть. Ему нужен кто-то вроде Евгении — яркая, умная, одарённая женщина. Настоящая мажисьен.

Чтобы не расплакаться, глотнула крино. Кажется, сегодня за обедом я слишком много пью…

Когда был съеден десерт, а спорщики перешли к личным оскорблениям, Евгения призвала к миру:

— Давайте признаем благотворное взаимовлияние двух ветвей знания и перейдём в гостиную!..

— Лучше в подвал, Эжени, — прервал её Аврелий. — Сегодня мы зовём гостей в подвал. Принять участие в маленьком эксперименте, который имеет непосредственное отношение к нашему спору.

— Помните, Роберт, мы обещали вам сюрприз? — Евгения лукаво улыбнулась профессору.

Признаться, мне не хотелось никуда идти. Я устала, сытно поела и была слегка пьяна. Чем ещё объяснить эту слабость в ногах и странную рассеянность восприятия?

Дитмар поддержал меня под локоть, помогая подняться, и шепнул: «Идёмте, Верити, будет интересно». После возвращения с прогулки он всё время держался рядом, дотрагивался до моей руки или спины, словно демонстрируя всем, что мы теперь вместе. Это было приятно, но смущало и немного пугало. Что, если я всё неправильно поняла, что, если он ведёт себя так со всеми, просто сегодня выбрал меня?..

Вся нарядная, разгорячённая спором компания дружно поднялась из-за стола, только Кройцмар остался сидеть, а дядя Герхард махнул от рояля изящной кистью с длинными музыкальными пальцами:

— Мы с Доденом подождём вас тут. Он будет пить, я — петь.

И вывел красивым баритоном:

— С малюткой Кэт, тра-ля-ля-ля, встречал я вечер томный...

Евгения хрустально рассмеялась:

— Дядя, ты неисправим!

Глава 7. Немного правды

Мы шли просторными коридорами чёрно-белого мрамора мимо угловатых статуй, купленных, как похвасталась Евгения, на последней всеконтинентальной выставке в Шафлю у скульптора-дамы:

— Мадам Дюмон собирает композиции из простых геометрических фигур, а всем материалам предпочитает металл и, между прочим, отлично управляется со сварочным аппаратом!

В конце пути перед нами распахнул двери просторный лифт с зеркальными стенами и латунными поручнями. Дитмар встал рядом со мной, Ливия наслаждалась вниманием Оскара и Марсия, профессор Барро держался отчуждённо.

Минута — и мы в подземелье. Коридоры здесь были уже, чем наверху, стены лишены украшений, свет шёл от круглых ламп, пунктиром бегущих по низкому потолку.

— Внизу у нас лаборатории, — объяснил Дитмар, распахивая дверь в небольшое помещение, где едва хватило места, чтобы десять человек разместились, не толкая друг друга. — Прошу сюда.

Вдоль стен стояли простые кушетки, вероятно принесённые специально для сегодняшней демонстрации — дамам сейчас же предложили сесть. У дальней стены расположились простой конторский стол и шкаф для бумаг.

Главным объектом в комнате было кресло наподобие зубоврачебного, только массивнее, сложнее, с какими-то конструкциями на подлокотниках и над спинкой; сбоку к креслу прирастал ящик с тумблерами, лампочками и индикаторами.

Аврелий оперся о край стола:

— Помните шумиху вокруг дела о садовнике-убийце?

Гости помнили: посыпались подробности о жертвах, о почерке преступника, о ходе расследования. Обычно я не читаю криминальную хронику, но с полгода назад о серийном убийце, который оставлял на телах жертв свежесрезанные цветы, писали на первых полосах.

— Тогда вы, возможно, помните, что изобличить преступника помогло устройство, которое пресса окрестила правдовидцем.

Профессор Барро, стоявший у двери, скрестив руки на груди, кашлянул:

— Изобретатель этого устройства предпочитает называть его физиографом, поскольку оно определяет ложь по физиологическим параметрам, таким как давление крови, пульс, дыхание и электрическое сопротивление кожи.

— Ваш друг Виллим Ларсон, — улыбнулась Евгения.

— После той истории, — снова заговорил Аврелий, — нам подумалось: да, важно знать, когда подозреваемый говорит правду, но ещё важнее принудить его к откровенности...

— Не прибегая к пыткам, — весело уточнил Дитмар.

Он стоял рядом со мной, то и дело невзначай касаясь пальцами моего плеча.

— Человек и под пыткой может лгать, — флегматично заметил Аврелий. — Или он может оговорить себя и других. К счастью, в наш просвещённый век этот метод ведения допроса непопулярен. Так вот, мы с друзьями, — неопределённый кивок в сторону то ли Дитмара, то ли Оскара с Марсием, которые ни на шаг не отходили от красавицы Ливии, — создали прибор, способный побудить любого говорить правду. Подчёркиваю, именно побудить, а не заставить или принудить. Прибор, которому мы дали рабочее название ресивер правды, вызывает у человека внутреннюю потребность без утайки отвечать на любые обращённые к нему вопросы. Предлагаю провести демонстрацию. Оскар, не согласишься стать первым подопытным?

— С удовольствием!

Молодой мажисьер пружинисто поднялся, поцеловал пальчики Ливии и попросил пожелать ему удачи. Сев в кресло, позволил Аврелию пристегнуть свои руки к подлокотникам.

— Это нужно для поддержания постоянного контакта с детекторами, — пояснил Дитмар.

У меня засосало под ложечкой.

Аврелий водрузил на голову подопытному высокий куполообразный шлем и защёлкал тумблерами. На ящике сбоку кресла загорелись лампочки, задрожали стрелки индикаторов. Профессор Барро придвинулся ближе.

Оскар обежал собравшихся взглядом и рассмеялся:

— Надеюсь, вы не станете разоблачать все мои страшные тайны?

— Всего три вопроса, — сказал Аврелий. — Первый задам я. Ты собираешься возвращать мне карточный долг?

У Оскара округлились глаза.

— Боюсь, я не думал об этом, — произнёс он обескураженно.

Мажисьеры дружно засмеялись. Гости, словно эхо, отозвались неуверенными смешками. Профессор Барро дёрнул краем рта, демонстрируя сомнение. Я заставила себя улыбнуться. По спине бегали холодные мурашки.

— Теперь моя очередь, — сказала Евгения. — Ответь-ка, Оскар, будь добр, чего ты больше всего боишься?

Молодой магнетик явственно побледнел.

— Не знаю, — выговорил запинаясь. — Как-то не задумывался.

— Мы ждём ответа.

На лбу Оскара выступили бисеринки пота. Все в комнате замерли.

— Собственно... больше всего... пожалуй... я боюсь… — он сглотнул. — Я боюсь котов.

— Что-что? — весело переспросил Дитмар.

— Котов. Кошек, — с обидой подтвердил Оскар. — Домашних кошек. Да, знаю, это смешно. Но когда кошка смотрит своими дьявольскими светящимися глазами, невольно начинаешь думать, что сейчас она прыгнет и вопьётся тебе в лицо. Мне в лицо... А как они шипят! Кошка только на вид маленький и слабый зверь, у неё острые клыки и когти, как кривые ножи ресаббарских разбойников.

На этот раз рассмеялись все — с видимым облегчением.

Оскар прикрыл глаза:

— О духи. Я опозорен на веки вечные.

— Что вы! — воскликнула Ливия. — Это так мило.

— Теперь моя очередь, — шутливо-угрожающим тоном начал Дитмар.

— Нет-нет, — перебила Ливия. — Прошу, позвольте мне задать последний вопрос. Ну пожалуйста!

— Уступаю прекрасной даме, — Дитмар склонил голову, а сам вдруг вскользь пробежал пальцами по моей шее.

Тело прострелила электрическая молния, дыхание пресеклось. Вспыхнула паника: сейчас все заметят, как я таю под его рукой. Только эта паника и позволила мне сохранить на лице вежливый интерес, не вздрогнуть, не выдохнуть с шумом.

К счастью, в центре внимания была Ливия. Она грудью подалась вперёд, облизнула губы цвета спелой вишни.

— Скажите, Оскар, в данный момент… ваше сердце свободно?

Тьери весело вскинул брови, а Иоланта произнесла очень тихо, но отчётливо:

— Какая пошлость.

Ливия не удостоила её вниманием, тёмные блестящие глаза красавицы были устремлены на Оскара.

Дитмар наклонился ко мне, шепнул в самое ухо:

— Вот кошка, которой ему следует опасаться.

И будто невзначай поправил бретельку на моём плече, поведя пальцем по обнажённой коже вверх-вниз.

Никогда моё тело не отзывалось так на прикосновения мужчины, да ещё публичные! На этот раз я не выдержала, дёрнула плечом, подняла к нему лицо, изо всех сил стараясь изобразить негодование, и произнесла одними губами: «Прекратите это!» В результате чуть не пропустила ответ Оскара. Кажется, он сказал: «И да, и нет».

Точно!

— Что значит «и да, и нет»? — озадачилась Ливия.

— До сегодняшнего дня моё сердце действительно было свободно, но сейчас я чувствую, что им всё больше овладевает одна прекрасная особа.

— У неё есть имя?

— Это уже четвёртый вопрос, — усмехнулась Евгения. — А если точно, пятый. Можешь, не отвечать, Оскар.

— Нет, отчего же, — сказал мажисьер, не отрывая взгляда от Ливии. — Я готов сказать, что имя у неё есть, и это имя начинается на букву эл.

Иоланта возвела глаза к потолку. А Тьери заявил:

— Он уклонился от ответа. Не назвал имя.

— Его об этом и не просили, — возразил Барро. — Вопрос был «У неё есть имя?» Наш подопытный ответил, и даже более развёрнуто, чем требовалось.

— Что ж, — вмешался Аврелий. — На этом первую часть демонстрации объявляю законченной.

Он освободил Оскара от шлема и ремней.

— Вы вправе задать вопрос: а не было ли увиденное представлением, которое мы разыграли по взаимному уговору? Я верно истолковал скептическое выражение на вашем лице, Роберт?

— Вы просто ясновидец, — сухо отозвался профессор.

— Ни в коем случае, — улыбнулся Аврелий. — Но я представляю себе ход мыслей учёного.

— Любой трезвомыслящий человек усомнится, — заметила Евгения.

— Именно так. Поэтому предлагаю желающим испытать действие прибора на себе, — Аврелий указал на кресло. — Добровольцы есть?

— Я! — Ливия вскочила с кушетки с проворством маленькой девочки, которую позвали играть в салки.

— Браво! — поддержали её Оскар и Марсий. — Вы удивительно храбрая девушка!

Евгения обратилась к профессору:

— Роберт, честно говоря, я ожидала, что вы вызоветесь первым. Как мужчина и как человек науки. Чтобы убедиться в действенности прибора, надо испробовать его самому.

— Благодарю за честь, — Барро поклонился, — но я предпочту остаться наблюдателем. Вы позволите рассмотреть устройство поближе?

Ливия бросила на Евгению торжествующий взгляд:

— Вот видите, а вы говорили, что женщины в нашем мире на вторых ролях!

— Вы уверены, милочка? — обеспокоенно спросила Иоланта.

Ливия с видом победительницы уселась в кресло, Оскар и Марсий вдвоём привязали её к подлокотникам и водрузили на голову шлем, как королевскую корону.

— Итак, кто начнёт? — спросил Аврелий.

— Если позволите, я, — вызвалась Иоланта. — Скажите, Ливия, сколько вам лет?

В дивных ночных глазах промелькнул испуг, смуглые щёки потемнели, но ответила красавица с вызовом:

— Двадцать девять!

— О, это не так много, — уверила её Иоланта, — не стоит расстраиваться.

И я вдруг поняла, что прямодушная бестактность Ливии вызывает у меня меньшее неприятие, чем змеиная любезность Иоланты.

Даже Евгения вступилась за красавицу:

— В самом деле, дорогая. Мне, например, тридцать один, и я нисколько не грущу.

Выглядела она не старше двадцати пяти, но все знали — почему.

— Вы мажисьен, — улыбнулась Иоланта, — и проживёте на свете вдвое дольше, чем я или наша милая Ливия, и даже на закате дней сохраните цветущий вид, чего не скажешь о нас, женщинах, лишённых магнетического дара. Взгляните на юную Верити. Как она прелестна и свежа и как чудесно смотрится рядом с вашим братом. Но пройдёт двадцать лет, и их можно будет принять за мать и сына. Увы.

От общего внимания у меня загорелось лицо, но когда Иоланта договорила, жар смущения превратился в жар гнева и сжёг барьеры самоконтроля, которые я так тщательно выстраивала, собираясь в «Гиацинтовые холмы»:

— Я сделала вам что-то плохое, Иоланта? Или дело в том, что вы здесь старше всех?

Сказала и поняла, что права. Миниатюрная, изящная и очень ухоженная женщина без видимых признаков возраста. Взглянешь коротко, и решишь: вполне молода. Но если присмотреться — к лицу, фигуре, манере двигаться, становится ясно, что лучшие её годы осталась далеко позади. Она определённо старше своего мужа и даже профессора Барро...

Дитмар успокаивающе сжал моё плечо, не таясь от чужих взглядов.

— Внимание! — громко объявила Евгения. — Второй вопрос Ливии задаю я. Скажите, дорогая, какова ваша самая большая мечта?

Красавица просияла и в этот момент показалась совершенно ослепительной:

— Я хочу стать актрисой и сняться в синематографической картине. Непременно музыкальной, такой как «Певица буззы» или «Под крышами Шафлю», чтобы можно было показать голос.

Оскар и Марсий встретили её признание аплодисментами. Иоланта презрительно усмехнулась, но ничего не сказала.

— Третий вопрос — мой, — заявил Марсий. — Прекрасная Ливия, откройте своё сердце. Ответьте, кто из нас с Оскаром нравится вам больше?

— Право, я не могу выбрать, — заявила красавица уверенным тоном. — Меня влечёт к вам обоим с одинаковой страстью. И если правда нужно выбирать... я выбираю двоих сразу!

Оскар и Марсий пришли в восторг. Тьери выглядел слегка шокированным. Профессор Барро наблюдал за происходящим с невозмутимостью истинного учёного.

— Я не могу этого выносить, — Иоланта встала и направилась к двери.

Как же мне хотелось уйти вместе с ней! Но рука Дитмара лежала на моём плече, и я знала: он не отпустит.

Тьери неохотно поднялся, собираясь последовать за женой. Евгения замахала на него руками: «Сидите! Сидите!» — и сама поспешила вдогонку Иоланте.

— Не думаю, что она в самом деле так строга нравом, — шепнул мне Дитмар. — Это профессиональная ревность к той, что блистает на подмостках жизни много ярче неё... И к вашей юной прелести, моя чудесная Верити.

Его дыхание обжигало щёку, запах одеколона пьянил. Я больше не удивлялась тому, что этот запах то исчезал, то проявлялся с необычайной интенсивностью. Мой избранник — мажисьер, и этим всё сказано.

Тьери долго отказывался сесть в кресло и уступил, лишь когда Ливия упрекнула его в недостатке мужественности. Иоланта наверняка удержала бы супруга от неразумного шага, но её рядом не было, и после первых вопросов мы узнали историю их знакомства.

Гавольд Тьери, безвестный начинающий сочинитель, принёс в театр свою первую пьесу и, естественно, получил отказ. Вернее, получил бы — если бы не местная прима Иоланта Монтелло. Она полистала материал и настояла, чтобы его взяли в работу. Спектакль имел успех, Тьери проснулся знаменитым. После третьей пьесы и третьей постановки с Иолантой в главной роли он сказал ей: «Я не могу писать только для одной актрисы, я должен идти дальше, но не хочу расставаться с вами, поэтому прошу: будьте моей женой». Очевидно, лучшего предложения у Иоланты не было, и она согласилась оставить сцену. Жена не должна затмевать мужа, объяснил Тьери, и тем более не должна ставить под удар его репутацию, разъезжая по гастролям. Неудивительно, что простившись с творческими амбициями, мадам Тьери стала несколько желчной.

Третий вопрос задал Дитмар, и этот вопрос не имел отношения к семейной жизни супругов Тьери:

— Вы верите, что кровососы существовали на самом деле?

— Я работал в первом отделении закрытого сектора, — сказал драматург. — Во второе меня не пустили. Познакомился с записями фольклорных произведений и трудами этнографов прошлого века. Археологических и антропологических материалов там нет, современных источников тоже, так что судить не берусь. Но в Отирах местные жители показали мне могилу в пещере… Скелет хорошо сохранился, и это обычный человеческий скелет во всём, кроме черепа. Затылочная область несколько вытянутая, я читал, что древние народы добивались такой формы, привязывая дощечки к головам младенцев, но главное отличие — это челюсти. Они длиннее, чем обычно бывает, и заметно выступают вперёд, зубы частые, мелкие, но клыки — о, да! — клыки вдвое больше ваших, Дитмар, и явно острее.

Предупреждая возражения, скажу, что это не может быть оборотень, если только вы не предъявите мне оборотня, у которого трансформируется одна голова, а тело остаётся человеческим. И ещё протез, искусственная кисть руки, сделанная из нержавеющего металла и прикреплённая к лучевой кости так ловко, что соединение кажется естественным. Эта кисть — механический шедевр, она явно обладала полной подвижностью, а может быть, обладает до сих пор. Если могила и впрямь настолько древняя, как кажется… в те времена просто не было таких технологий!

Аврелий мягко улыбнулся:

— А вы не думаете, что стали жертвой мистификации?

Ответить драматург не успел.

— Я бы хотел взглянуть на захоронение, — вклинился профессор Барро. — Это можно устроить?

— Разумеется, — пообещал Тьери несколько растерянно.

А потом настала моя очередь. Я понимала, что отказаться без объяснения причин не смогу, и уговаривала себя не трусить. Надо просто собраться и помнить два простых правила. Первое: не говорить больше того, о чём спрашивают. И второе: правду можно высказать разными словами.

А бывает, что правд несколько, и тогда есть шанс выбрать — главное, не спешить с ответом. Они ничего не знают обо мне и вряд ли спросят о чём-то более страшном или скандальном, чем других. Мечты, страхи... с этим я справлюсь. В конце концов, на моей стороне многолетний опыт, а у них всего три вопроса.

И всё же я шла к креслу, как на эшафот. Рукам стало холодно, свет потолочных ламп резал глаза, тело казалось окостеневшим. Дитмар помог мне сесть, сам затянул ремни на запястьях — не до боли, разумеется, но достаточно крепко, чтобы было невозможно высвободить руки, и ободряюще улыбнулся: «Всё хорошо, Верити, я рядом».

Тут же Аврелий задал первый вопрос:

— Верити Войль — ваше настоящее имя?

Этого я не ожидала. Случайность? Или... они знают?

Горло сдавило от дурного предчувствия, но губы уже раскрылись, чтобы сказать:

— Да.

— Почему вы замешкались с ответом? — быстро спросил Дитмар.

— Я думала.

— О чём? — спросил Оскар.

— Какой ответ будет правильным.

— У вас были сомнения? — спросил Марсий.

— Да. Но это уже четвёртый вопрос. Я не обязана была на него отвечать.

— Это наводящий вопрос, — сказал Аврелий, — в дополнение к первому, на который вы так и не дали ответа.

— Я дала ответ.

— Но вы сомневались, — сказал Дитмар, — и я хочу знать — почему. Почему вы не уверены в том, что ваше имя Верити Войль?

Они перебрасывались вопросами, не давая мне опомниться.

— Так вы Верити Войль? Или вас зовут иначе?

— Меня удочерили! Приёмные родители дали мне свою фамилию.

— Что случилось с вашими настоящими родителями?

— Они погибли. Я не хочу говорить об этом.

— Как они погибли?

— Упали с моста на неисправном паромобиле. Несчастный случай. Прошу вас, хватит! Развяжите меня.

— Как фамилия ваших настоящих родителей?

— Клес, — я попыталась вырвать руки из ремней. — Дитмар, зачем вы так со мной?

— Всё в порядке, Верити, не волнуйтесь, — он наклонился, коротко дотронулся до плеча. — Это просто игра.

Гиацинтовые глаза смотрели холодно и твёрдо. От запаха его одеколона к горлу подкатила тошнота.

— Почему вы живёте одна?

— Я переехала.

— Откуда у вас дом?

— Это наследство. Пожалуйста, прекратите.

— Духи Светил, она плачет! — ахнула Ливия.

— В самом деле, — нервно сказал Тьери. — По-моему, это зашло слишком далеко.

На него не обратили внимания.

— Кто оставил вам наследство?

— Двоюродный дед.

— Как его имя?

— Послушайте, — возмутился Тьери, — это уже настоящий допрос!

— Как его имя!

Комната перед глазами сузилась и потемнела, я падала в глухой колодец, голоса моих мучителей долетали из ватной глубины. Но не слышать их было невозможно. Оставалось одно: зажмуриться, стиснуть зубы и молчать, молчать… но проклятый прибор рвал из меня ответы пыточными клещами.

— Берт… Бертран Конрад.

— Роберт! — раздался голос Аврелия, громче и взволнованней прежнего. — Не трогайте прибор! Вы же не мальчик, должны понимать!

— Я тоже хотел бы задать вопрос, — торопливо проговорил профессор. — Верити, вы хоть раз состояли в интимной близости с мужчиной?

Он стоял прямо передо мной, глядел в лицо.

— Я… что? Нет. Да… Нет!

Вспомнилось жаркое дыхание Ральфа, тяжесть его тела, руки на моих бёдрах… там, куда я не собиралась его пускать…

— Нет! Прекратите это! Я больше не буду отвечать! Освободите меня!

Проклятые ремни не пускали, выступы внутри шлема давили на виски.

— Вы не смеете держать меня силой! Это издевательство!

Поднялся гвалт. Дитмар, другие мажисьеры, Тьери, Ливия, Барро, — все они что-то говорили. Общий галдёж перекрыл высокий звонкий голос Евгении:

— Замолчите сейчас же!

Я не заметила, когда она вернулась.

— Что вы здесь устроили? Роберт, — Евгения повернулась к профессору, — ваше поведение недопустимо.

— Я готов принести извинения, — тут же отозвался Барро своим обычным сухим тоном.

— Вы все принесёте извинения.

Евгения обвела взглядом мажисьеров, подошла ко мне и стала расстёгивать ремни на запястьях.

— Верити, дорогая, мне очень жаль. А вам, Роберт, — бросила не оборачиваясь, — придётся покинуть поместье.

— Как прикажите, — он склонил голову, затем повернулся ко мне. — Дамзель Войль, я глубоко сожалею о случившемся.

Мне пришлось выслушать то же самое от четверых мажисьеров, вытерпеть их холодные насмешливые взгляды, а потом выйти с гордо поднятой головой под конвоем утешительницы Евгении. В висках резкими толчками пульса билось одно желание: бежать. Из этой комнаты, из этого дома, из Каше-Абри — как можно дальше… Прямо сейчас!

Но Евгения, объяснила, что это невозможно. Дюваль дома, в кругу семьи. Нельзя же просто так среди ночи выдернуть из супружеской постели отца троих детей. Мой отъезд может подождать до завтра. Для меня самой так будет лучше — отдохну, успокоюсь, взгляну на происшедшее трезвым взглядом. Да, молодые люди повели себя некрасиво. Заигрались в эксперимент, забыв, что перед ними не подопытный зверёк, а нежная, ранимая девушка. С другой стороны, ничего по-настоящему страшного не произошло...

В самом деле, ничего страшного. Просто меня предали. Только и всего.

Глава 8. Нападение

Автоматонов инженера Планка я так и не увидела. Пока в большом бальном зале Карассисов самые совершенные в мире механические куклы на флюидах исполняли балетную миниатюру «Пришествие весны» для десятка мажисьеров и людей, я гуляла по саду в благословенном одиночестве. Тюльпаны, нарциссы. Цветущий оазис в пустыне жестокости и обмана...

Порой и я способна обмануть — как сейчас. Пообещать Евгении вернуться к началу представления, искренне веря, что обязана сделать это хотя бы из простой учтивости. А через полчаса, бредя мимо гиацинтовых пригорков, понять, что не хочу играть в её игру. Мажисьен была добра ко мне, опекала, как больного ребёнка, но не хотела отпускать. Сначала под предлогом того, что Дюваль увёз в город Барро и вернётся не раньше полудня, а второй их шофёр в отпуске, потом из заботы о моём желудке, и наконец из желания, как она выразилась, сохранить приятное общество.

— Верити, дорогая, прошу, сделайте мне одолжение, останьтесь на обед. Я понимаю, вам неловко и неприятно встречаться с остальными, но за завтраком вы почти ничего не ели, а если откажитесь от обеда, вконец расстроите себе пищеварение и заставите меня страдать от чувства вины. Давайте считать вчерашний инцидент недоразумением. А любое недоразумение можно преодолеть, правда? Проявите чуточку великодушия, ради меня, и увидите, что ваши обидчики полностью раскаялись. Мужчины, как дети, не сознают последствий своих шалостей, пока их не поставишь в угол... о, я утрирую, конечно! Но мой брат, Аврелий и их друзья не хотели причинить вам боль и теперь, поверьте, сделают всё, чтобы заслужить прощение. А лицемер Барро после своей безобразной выходки навсегда изгнан из нашего дома.

Что ж, на обед я сходила. Повар Карассисов вновь постарался на славу, но мне кусок в горло не лез. Все вели себя, как после экскурсии на ферму оборотней — словно ничего не случилось. Светски беседовали, шутили, смеялись, восторгались яствами и винами, а Ливия и Тьери, кажется, вовсе не считали себя жертвами жестокого розыгрыша. Возможно, Евгения права, это просто недоразумение, а я слишком изнежилась вдали от людей и слишком долго лелеяла свою тайну, чтобы посмотреть на произошедшее здраво.

Но стоило поймать взгляд Дитмара, как все доводы рассудка разлетелись вдребезги — ни раскаяния, ни хотя бы сожаления в этом взгляде не было, только самоуверенность и превосходство. Он предложил мне попробовать картофельный гратен, тот самый, который нахваливала Евгения. Я согласилась, но не почувствовала вкуса. Он заговорил о театре — я отвечала, едва понимая, о чём речь.

На этот раз он сидел напротив, а не рядом, и не смог задержать меня, когда обед закончился. Едва все поднялись из-за стола, чтобы идти в бальный зал, я поспешила к себе в комнату и не отвечала на стук, пока не услышала голос Евгении, зовущий на представление...

Смотреть на механических кукол желания не было. Я сама чувствовала себя марионеткой, которую дёргали за нитки, заставляя плясать под чужую музыку. С другой стороны, что такое Верити Войль, или Верити Клес, если угодно, чтобы устраивать ради неё сложный спектакль с десятком второстепенных персонажей? Может быть, у Верити мания величия?

В любом случае, моя дружба с мажисьерами кончена. Пусть только отправят домой. Иначе придётся идти пешком в деревню Эссей и выяснить, как добраться до города.

Сад Карассисов по-прежнему цвёл и благоухал, наполняя душу покоем. Днём следовать знакомой дорогой было легко — мимо кактусов и орхидей, к пруду с гигантскими кувшинками и симпатичной беседкой на берегу. В воде резвились красные и жёлтые рыбки. Я немного посидела, любуясь окружающей красотой и давая отдых ногам, потом решила, что здесь будут искать в первую очередь, и направилась по тропинке, ведущей в заросли сиреневых кустов. На этот раз заблудиться не боялась, у меня был план: не торопиться, смотреть по сторонам и замечать ориентиры.

В кармане плаща обнаружился брелок, подаренный Дитмаром. Подумала зашвырнуть его в заросли, но маленькие глазки на милой кошачьей мордочке смотрели так ласково и доверчиво, что рука дрогнула, и котёнок вернулся обратно в карман. В конце концов, зверёк не виноват, что его даритель оказался... а кем, собственно? Лицемером? Подлецом? Так он мне ничего не обещал, я сама всё придумала.

Свет дня потускнел. Я очнулась от раздумий и поняла, что нарушила свой план — перестала следить за местностью и забрела в хвойный лесок. Пихты и лиственницы с мягкими иголками затеняли тропинку под ногами, впереди маячило зелёное строение под шиферной крышей, подозрительно похожее на обезьяний домик Евгении. А ведь я нарочно свернула в другую сторону от пруда, чтобы не оказаться вблизи неприятного места.

Кажется, у меня открылся новый талант — принимать неверные решения. Если соединить его с неумением лгать, остаётся одна дорога — в петлю.

Я огляделась вокруг: нет ли движения в хороводе стройных стволов и зелёных раскидистых лап. Здесь меня нашёл Дитмар. А если он со своим магнетическим чутьём пройдёт по моему следу и сейчас? Не хотелось бы остаться с ним один на один в безлюдном месте.

Мужская фигура выступила из-за пушистой лиственницы в десяти шагах передо мной, не качнув ни одной ветки, внезапно и бесшумно, словно призрак. Мешковатые парусиновые брюки, свободная вязаная кофта цвета сливок, шляпа с широкими мягкими полями, закрывающими лицо… От сердца отлегло: это не Дитмар. Человек был сухощав и не слишком высок, но двигался с грацией и быстротой мажисьера. Я поняла, кто передо мной, за секунду до того, как пришелец заговорил:

— Интересуетесь работой моих племянников?

— Просто гуляла… задумалась, и ноги сами принесли сюда.

Я заставила себя замолчать. Никто не запрещал гостям ходить к ферме и обезьяньему дому, значит, и оправдываться незачем.

Дядя Герхард приблизился, лёгкий, как дух воздуха. Тень от полей шляпы милосердно скрывала его красные глаза, были видны лишь тонкие губы, острый нос и щёки, будто натёртые белилами.

— Я тоже люблю здесь прогуливаться. Солнечные лучи вредны для моей кожи, а хвойный лес даёт тень и прохладу. Кроме того, в оборотнях много жизненной силы, это притягивает, не правда ли?

— Н-не знаю.

Дядя Герхард с улыбкой кивнул на обезьяний дом:

— Вам интересно, что там? Хотите взглянуть?

— Нет, спасибо.

— Отчего же? — он чуть склонил голову на бок.

— Простите, но я видела страдания оборотней. Не хочу смотреть, как мучаются обезьяны.

Прозвучало грубо. Но дядя Герхард не обиделся:

— В наш порочный век приятно встретить здоровую натуру. Обычно люди с охотой наблюдают за чужими муками.

Из дома опять раздались рык и звуки ударов. Я поёжилась.

— Они чувствуют наше присутствие, — объяснил дядя Герхард. — И бесятся от бессильной ярости.

— Или от отчаяния. Ваша племянница говорила, что обезьяний ум близок к человеческому, и сейчас я невольно представляю себя на месте её подопытных. Знать, что кто-то собирается вживить тебе устройства для контроля над мозгом, чтобы управлять каждым твоим движением и желанием… От этого можно сойти с ума. А ещё страшнее не знать, но чувствовать, как у тебя день за днём отнимают власть над собственным телом, мыслями, эмоциями.

Я не стала говорить, что вчера на своём опыте ощутила, каково это.

Дядя Герхард усмехнулся:

— Разум ликантропов даже в зооморфном состоянии остаётся практически человеческим, но вы говорите только об обезьянах.

— Потому что ваша племянница превращает в органические автоматы обезьян, а не оборотней.

— Ах, так вы не в курсе? — мажисьер кивнул на зелёный дом. — Это их совместная лаборатория — Эжени и Дитти. Эжени пытается создать идеальных слуг из обезьян, а Дит считает, что это мелко, и ставит эксперименты на оборотнях. Мальчик талантлив, они оба талантливы. Но у Эжени острый целеустремлённый ум, а Дитти смотрит на науку, как на потеху, и занимается необязательными вещами не ради результата, а ради удовольствия от процесса.

Он продолжал говорить, но я едва слышала. Это было, как удар по голове. Дитмар превращает в оргаматы оборотней. Почти людей.

Да, все они потенциальные убийцы, звериная природа рано или поздно возьмёт своё. Но от экспериментов на оборотнях один шаг до экспериментов на людях. Какая разница между хищным оборотнем и тем же садовником-маньяком, которого разоблачил физиограф Ларсона? Для Дитмара, скорее всего, никакой. Для него любой человек без магнетического дара — потенциальная подопытная крыса. Даже девушка, которую он нежно держал за руку и для которой призывал волшебных светляков.

— ...основные лаборатории находятся в подвале под домом, — голос дяди Герхарда вывел меня из самопогружения. — Там имеется полный набор оборудования, а благодаря мощным кристаллам, нет недостатка в энергии. Но для работы с оргаматами детям приходится бегать сюда, в лес. Моя сестра не разрешает держать подопытных в доме.

— А как же Бобо? — спросила я.

— Это законченный образец. Эжени смогла доказать, что он абсолютно функционален и безопасен, и Тави разрешила сделать для Бобо исключение. Вообще-то она не одобряет их с Дитти проекты и предпочла бы, чтобы дети занимались энергетикой, но бить по рукам не хочет.

— А над каким проектом работаете вы, мажисьер Карассис? — я постаралась задать этот вопрос предельно учтивым тоном, но видимо, не справилась.

Дядя Герхард неприятно рассмеялся:

— У меня нет проектов, милое дитя, потому что мажисьер я только по рождению. Волей природы и судьбы мне не дано ни магнетического таланта, ни склонности к наукам. Я нахлебник, прожигатель жизни, урод, который транжирит семейное состояние, тогда как другие его приумножают...

— Простите, — прошептала я.

— О нет-нет! Не извиняйтесь. Это я поставил вас в неловкое положение своими желчными речами, — он откинул голову назад, и на мгновение под шляпой рубинами блеснули глаза. — Давайте я провожу вас к дому. Должен сказать, вы самая приятная гостья из всех, кого дети завлекли под нашу крышу на сей раз. В вас есть непосредственность и блеск истинной жизни, что нынче нечасто встретишь, а я смыслю в таких делах, уж поверьте. Да, иногда мои племянники делают удачный выбор... В прошлом месяце пригласили пианистку, уже немолодую даму, и мы два дня подряд играли дуэтом. Не помню, когда ещё я получал такое удовольствие.

Мы выбрались из-под сумрачной сени пихт и оказались в обычной берёзовой рощице. Эту часть сада Евгения гостям не показала. Наверное, сочла недостаточно эффектной. Но мне в радость был свет среди белых стволов. Солнце и ветер играли с листвой, рассыпая вокруг лёгкие блики, я следила за их танцем, почти не слушая дядю Герхарда. От меня уже не требовалось поддерживать беседу — странный мажисьер болтал без умолку, забыв о моём присутствии. Речь его становилась всё более лихорадочной и бессвязной, словно он пьянел на ходу. Но дороги не терял и вскоре вывел меня к знакомым орхидеям. Отсюда и до гиацинтовых пригорков рукой подать. А там — Дитмар, Евгения, остальные...

— Спасибо, что проводили, мажисьер Карассис, но пожалуй, я предпочту ещё немного погулять.

Казалось, дядя Герхард так увлечён собой, что пойдёт дальше, не услышав моих слов и не заметив, что меня нет рядом, но мажисьер без магнетизма оборвал себя на полуслове и даже изобразил некое подобие галантного поклона:

— В таком случае, милое дитя, я вынужден вас покинуть. Мне надо принять лекарство. Не уходите далеко, а то потеряетесь.

И он двинулся прочь стремительной, но какой-то сбивчивой походкой, словно хромая водомерка. А я направилась в другую сторону, спеша уйти подальше до того, как он расскажет «детям» о нашей встрече.

Наверное, это глупо — прятаться, убегать. От долгих прогулок по саду второй день подряд гудели ноги, но после откровений дяди Герхарда семейство Карассисов приводило меня в ужас, и мысль о пешем марше в Эссей уже не казалась безумием. В голове зародилось дикое подозрение: что, если Дитмар и правда готов перейти к экспериментам на людях и как раз ищет подопытного, молодого, здорового, без родных и друзей. Такого никто не хватится в случае пропажи.

Если это будет женщина, тем лучше. Оргамат полностью покорен воле хозяина и готов исполнить любой приказ. Я не ошиблась, думая, что нравлюсь Дитмару, и его поведение теперь понятно. Он обращался со мной, как со своей собственностью. Как с игрушкой, которая подойдёт и для опытов, и для постельных забав.

Экзотика и роскошь зачарованного сада раздражали, и я выбрала тропинку, ведущую к самым обычным осинам и кустам шиповника. Было уже всё равно, удастся ли найти дорогу назад. Может, и не стоило её искать. Выйду на шоссе, спрошу, в какой стороне город... Но с собой у меня ни денег, ни чековой книжки. До Эссея можно добрести пешком, до Каше-Абри — нет. А ловить попутный мобиль одинокой девушке рискованно.

Надо вернуться и потребовать, чтобы меня отвезли в город или вызвали такси, и плевать на светские приличия, глупые страхи и фантазии впечатлительного ума! Никто не наденет на меня ошейник и не посадит в клетку. Так ведь?

Деревья поредели, я вышла на лужайку с разбросанными тут и там купами высоких кустов. Выглядела лужайка совершенно обыденно, и было непонятно, зачем понадобилось устанавливать на ней заградительные вешки.

Метки зелёные, значит, проход безопасен.

Я почему-то обрадовалась. Будто за условной границей ждали спасение и покой. Хотелось сесть прямо на траву, а лучше лечь, дать отдых ногам и мыслям, глядеть вверх, в сочную синь, где бегут облака, потом заснуть под тёплыми лучами и, открыв глаза, обнаружить, что я дома, на Вишнёвой улице, а последние два дня — сон, просто сон…

Я будто вырвалась из-под власти злых чар, и пожалуй, в этой метафоре могла быть доля истины. Карассисы — биомагнетики. Что, если они каким-то образом воздействовали на меня, с самого начала, со встречи в опере?

Но теперь я, кажется, свободна?..

Один шаг к ближайшему кусту, один вздох — и что-то изменилось. В шорохе листвы, в колыхании теней чудилось угроза, казалось, с каждой травинки смотрят недобрые глаза.

Бежать было поздно. Но я всё равно попыталась — и поворачивая назад, краем глаза увидела, как взмыло из-за кустов что-то тёмное и большое. На плечи обрушилась каменная тяжесть, в уши ударил рык, щёку обожгло влажным жаром.

Я поняла, что сейчас умру — или уже умерла. Потому что кругом был ад. Он рычал и ревел, скалил клыки, сверкал огненными зрачками, тянул ко мне когтистые лапы, вставал на дыбы — огромный, мохнатый, жуткий...

Потом всё смешалось и полетело кувырком — земля, небо, кусты, косматые монстры. Меня вертели, как куклу, подбрасывали, стискивали так, что вышибало дух. На мгновение в этой дикой свистопляске возникло человеческое лицо и стало абсолютно тихо. Человек сказал: «Беги! За столбы! Не останавливайся!»

В следующий миг лицо смазалось, потонуло в серой мути. Меня подхватило, швырнуло... Это было как на качелях — чувство полёта, ветер. И падение, от которого на миг померкло в глазах.

Впереди на расстоянии вытянутой руки торчала вешка, и я поползла к ней, потом поднялась на ноги и побежала. Вдогонку нёсся яростный рык, и я всё ждала, что сейчас догонят, повалят, вопьются, в груди было горячо, и до одури хотелось оглянуться, увидеть, что там, за спиной. Но это значило потерять драгоценные секунды, поэтому я бежала, бежала, и первые деревья были уже близко. Как будто деревья меня спасут! Искры рассыпались перед глазами, в боку кололо...

Кто-то бежал навстречу. Я в ужасе метнулась в сторону, потом поняла, что это люди. Рискнула наконец оглянуться, подвернула ногу и упала на бок. Вешки остались далеко позади, частью повалены и поломаны, словно их давили паровым катком. И этим катком, очевидно, был лохматый монстр, похожий на волка. Он сильно хромал, но плёлся ко мне, потихоньку прибавляя шаг. Остальные — трое, четверо? — сплелись в мохнатый рычащий клубок по ту сторону изгороди. Казалось, они дерутся между собой.

Люди, бежавшие из редколесья, пронеслись мимо меня — наперерез волку. Я узнала Дитмара и Аврелия, третьим был, кажется, Марсий. Клубок тел за изгородью распался, всколыхнулись кусты, будто от сильного ветра. Монстры, забыв распри, бросились на штурм вешек — в том самом месте, где уже прошёл их товарищ, и я собственными глазами увидела, какая сила заключена в этих тонких столбиках. Разбитые, погнутые, накренившиеся, они всё равно сдерживали оборотней. Звери рычали и корчились, словно продираясь сквозь невидимый бурелом. Справился только один, двое других остались бесноваться по ту сторону барьера. Но и по эту теперь были два чудовища, и оба направлялись ко мне. Нас разделяло метров сто.

Я заставила себя подняться и заковыляла дальше в лес. Левую щиколотку при каждом шаге простреливала боль, нога подгибалась, я боялась упасть и всё равно поминутно оглядывалась. Мажисьеры на бегу странно вскидывали руки. Из-за их спин было плохо видно, что происходит с монстрами, но грозный рык сменился жалобным воем и вскриками, почти человеческими. Двое за изгородью бросились наутёк, а спустя четыре удара сердца к ним присоединился третий, выбравшийся обратно за вешки. Я прислонилась к дереву, обняла серый ствол и смотрела, как три огромных зверя мчатся прочь и исчезают среди кустов.

Мажисьеры не стали их преследовать. Постояли, сбившись в кучку, и поспешили назад — ко мне. Лица озабоченные, сочувственные. Дитмар подбежал первым:

— Верити! Вы ранены?

В отдалении бесформенной кучей лежал первый пробившийся через вешки зверь. Видимо, он был мёртв, иначе мои спасители не подставили бы ему спины.

— Бедная вы моя, — Дитмар обнял меня за плечи.

— Я не ваша.

Высвободилась, забыв о больной ноге, сделала шаг назад и чуть не упала.

— Верити!

Дитмар подхватил меня на руки — легко, одним движением.

Спорить и вырываться не было сил.

Аврелий и Марсий что-то говорили, их разговор колыхался, как волны, уплывал, отдалялся. Дитмар пару раз вставлял слово, и его голос выдёргивал меня из полуобморочного состояния. «Силён, дьявол», — сказал он в ответ на какую-то реплику Аврелия, а чуть погодя: «Хорошо подготовились». Мимо плыли деревья, среди дрожащей от лёгкого ветерка листвы коротко вспыхивало солнце. Я держалась за лацкан Дитмара и изо всех сил старалась не потерять сознание.

Глава 9. Домой

Потом были ванна, и постель, и травяной чай из рук Евгении, и внимательный доктор-мажисьер, который целый час колдовал над моими ушибами, ссадинами и покалеченной ногой. На плечах обнаружились довольно глубокие раны от когтей. К счастью, боль проявилась, лишь когда прошёл нервный шок, и совсем ненадолго. Доктор-мажисьер сотворил чудо — как ему и полагалось.

А к вечеру явилась полиция.

Все знали, что оборотнями занимается жандармерия Магистериума, но первичное расследование подобных инцидентов находилось в ведении специального отдела городского полицейского управления. Так сказал шеф-инспектор Астусье, катая во рту незажжённую папиросу. Это был немолодой человек с бесцеремонными манерами, усталый и весь какой-то мятый. Мятая шляпа, мятый плащ, мятое, плохо выбритое лицо, мешки под глазами... Но сами глаза, светлые, с красными, будто от недосыпа, белками, глядели подозрительно и остро.

— Итак, вы вышли за границу сада, обозначенную отпугивающими вехами. Зачем? — спросил он, барабаня жёлтыми от никотина пальцами по подлокотнику кресла, а молодой белёсый помощник в таком же сером плаще занёс над блокнотом остро отточенный карандаш.

— Я не знала, что это граница. Просто гуляла. Ни о чём не думала.

Закатное солнце заливало комнату тёплым светом, огненные квадраты лежали на полу у ног Астусье, золотя седой ворс шарнанского шёлкового ковра и пыль на поношенных ботинках инспектора.

Сейчас надо было очень точно подбирать слова, чтобы не сказать лишнего. Иначе он вытянет из меня историю с испытанием в подвале, а потом и мою собственную, и я не смогу уклониться от ответов — ведь он полицейский.

Астусье загнал папиросу в угол рта:

— У семьи Карассисов большой красивый сад, но вы отправились на его окраину, где смотреть особенно нечего, — он говорил монотонно, глухим, сипловатым голосом, но его глаза были, как бульдожьи челюсти, держали за горло, готовые сжаться в любой момент. — Вы не были на представлении с куклами Планка, которым наслаждались все остальные. Не участвовали в карточных играх, не пели под рояль, как другие. Все провели этот день в доме, некоторые выходили прогуляться, но не больше, чем на полчаса. И только вас не было с обеда. Вы можете объяснить, почему?

Было ужасно неловко лежать в постели под взглядами незнакомых мужчин — в ночной сорочке, с неприбранными волосами. И всё же это не повод терять голову. Я выжила после нападения своры оборотней, а эти двое — обычные люди, и ресивера правды, принуждающего к ответу, у них нет... В горле застрял ком. Я не в силах солгать, но могу выбирать, какую правду открыть, а какую оставить при себе, пусть это и отчаянно трудно.

— Вас неверно информировали, шеф-инспектор. — Ком удалось проглотить. — Не все находились в доме. Я встретила в саду мажисьера Герхарда Карассиса. Он определённо совершал длительную прогулку.

— И вернулся как раз к концу представления. А вы — нет. Ответьте на простой вопрос: что заставило вас полдня блуждать по саду и в конце концов выйти за охранное ограждение? Вы кого-то или что-то искали? От кого-то скрывались? Может быть, у вас была назначена встреча?

Хорошо, что последним он задал именно этот вопрос, и я смогла с лёгкостью сказать:

— Никаких встреч. Простите, но это на меня напали чудовища. Почему вы обращаетесь со мной так, будто в чём-то подозреваете?

— Потому что вы не говорите мне правды.

— Я всегда говорю правду!

Это была ошибка. Однако раньше, чем инспектор успел ею воспользоваться, дверь отворилась и вошла Евгения.

Помощник дёрнулся встать, Астусье не шелохнулся, и молодой полицейский тоже остался на месте. Впрочем, он, в отличие от своего начальника, хотя бы снял шляпу.

— Шеф-инспектор, вы обещали не нервировать пострадавшую, — Евгения села в изножье кровати, лицом к стражам закона, показывая, что готова защищать мои интересы.

Астусье пожевал папиросу.

— При всём уважении, мажисьен, я должен допросить дамзель Войль без посторонних, и если вы будете мешать, мне придётся забрать её в управление.

— Допросить? — возмутилась Евгения. — Дамзель Войль едва не растерзали озверевшие оборотни, а вы собираетесь её допрашивать?

Инспектор вздохнул и откинулся в кресле.

— Вот именно, едва не растерзали, — просипел он, жуя папиросу. — Едва! Я видел тело. Это здоровенная зверюга, и свидетели утверждают, что остальные были такими же. Волку-оборотню достаточно один раз махнуть лапой, чтобы, прошу прощения, свернуть дамзель Войль шею. А их было трое или четверо, как мне сказали. Но ей каким-то чудом удалось вырваться и убежать за вехи. Удивительно, не так ли? Кроме того, вы сами говорили, мажисьен, что ограждение настроено на максимальный уровень защиты, и оборотень не способен преодолеть его без использования специальных средств. Тем не менее две твари прорвались внутрь периметра. Значит, они располагали этими самыми специальными средствами и готовились к прорыву. Зачем — чтобы вытоптать ваши гиацинты? И не странно ли, что в этот самый момент на границе сада, в безлюдном месте, куда никто не заходит неделями, оказалась дамзель Войль?

Молодой помощник оторвался от блокнота и с восхищением смотрел на своего шефа. Должно быть, тот казался ему гением прозорливости и логики.

— Вы считаете, что я в сговоре с оборотнями? — это было настолько дико, что захотелось рассмеяться.

Астусье пожал плечами:

— Это вы сказали, не я.

— В жизни не слышала большей нелепицы, — Евгения покачала головой. — Должна заметить, инспектор, — похоже, она намеренно опустила приставку «шеф», — что мы очень тщательно выбираем гостей и друзей. Предъявляя дамзель Войль абсурдные обвинения, вы бросаете тень на этот дом и на доброе имя нашей семьи. Хочу уточнить, вы настаиваете на своей позиции?

Инспектор вынул изо рта папиросу, смял и сунул в карман. По комнате поплыл запах крепкого табака.

— Я ни на чём не настаиваю, мажисьен, и пока никого ни в чём не обвиняю. Но в отличие от вас, слышал и видел я всякое, и меня трудно запугать. Если вы цените покой вашей гостьи, позвольте нам закончить допрос здесь и сейчас. А дальше будем разбираться.

Они препирались ещё пару минут, потом Евгения уступила. Но уходя, обещала держаться поблизости.

— Если будут слишком наседать, дёрните звонок, — она кивнула на сонетку с кисточкой, висящую над моей кроватью. — Или просто кричите.

Дверь за ней закрылась. Инспектор вытащил из кармана простенький портсигар, сунул в рот новую папиросу.

— Итак, дамзель Войль.

— Хорошо, шеф-инспектор, я объясню.

Евгения дала мне время подумать и найти подходящие слова. Осталось произнести их так, чтобы полицейские не заметили, насколько мне трудно опускать подробности.

— Дело в том, что Дитмар... — пусть это выглядит как оговорка, надо только застенчиво отвести глаза. — Мажисьер Дитмар Карассис оказывал мне знаки внимания, чем вызвал... ответные чувства. Но затем... обманул мои надежды и показал себя не тем человеком, каким я его считала.

Придумать проще, чем выполнить. Признание далось нелегко, и играть смущение уже не понадобилось, щёки сами запылали огнём.

— Это меня глубоко расстроило. А поскольку он не испытывал раскаяния, мне не хотелось с ним встречаться и было трудно притворяться светски беспечной. Так что я решила укрыться от общества в единственном месте, где это можно было сделать — в саду.

Инспектор слушал, полуприкрыв набрякшие веки, помощник писал, подрагивая белёсыми ресницами и морща веснушчатый нос. Возражений мои признания не вызвали: о чём ещё может волноваться праздная молодая девушка, как не о мужчине?

Дальше продолжать было рискованно, и всё же я решилась:

— И ещё. Могу предположить, почему оборотни не убили меня, — странно было произносить эти слова «не убили меня». — Они в чём-то очень не поладили. Настолько, что схватились друг с другом, и один из них оттолкнул меня к вешкам.

Вспомнилось лицо, исчезающее в пылевом вихре, но я прогнала видение прочь. Это не могло быть правдой. А если могло, то всё ещё больше запутывалось. В любом случае, о лице полицейским говорить не стоило.

— Любопытная версия, — заметил инспектор.

— Настаивать не буду. Я была в ужасе и не понимала, что происходит. Но как ещё я могла выжить?

Астусье рывком поднялся, и молодой помощник вскочил следом.

— Это я непременно выясню, — слова инспектора прозвучали, как угроза. — Как долго вы собираетесь оставаться в поместье?

— Сегодня же возвращаюсь в город. Вы не могли бы меня подвезти?

— Что-о?

А я думала, что инспектор не способен удивляться.

— Дамзель, вы перепутали полицию с таксомобильным парком?

— Пожалуйста, очень прошу! Неужели в вашем мобиле не найдётся одного местечка? Дайте мне полчаса на сборы!

Возможно, в моём голосе было слишком много мольбы. Повисла пауза. Астусье почесал щетинистый подбородок, пытливо глядя на меня. Бросил:

— Двадцать минут, — и вышел вон.

Помощник кинулся следом.

Я выбралась из постели. Ничего не болело, нога слушалась отменно. Ехать в полицейском мобиле идея отчаянная — можно угодить прямиком за решётку, да и на галантность полицейских вряд ли стоило рассчитывать. Но другого шанса сбежать из «Гиацинтовых холмов» могло не представиться.

Наскоро побросала вещи в чемоданы, лишь бы влезли. Это отняло добрую четверть часа. Местная прислуга успела всё развесить и разложить как следует — пришлось метаться между шкафами, комодами, тумбочками и ванной. Простое платье и лёгкий плащ, в которых я гуляла сегодня, пришли в полную негодность. Но не наряжаться же в дорогу, как на бал! Оставался серый костюм, в котором я приехала.

Сняла с вешалки жакет с гиацинтом на лацкане. Отколоть? Затем вспомнила, как Дитмар нёс меня на руках через весь сад, без остановок, без отдыха — и пожалела. Если бы не он с Аврелием и Марсием, некому было бы сейчас затевать лихорадочные сборы и объясняться с полицией. Пусть цветок останется на память о том хорошем, что Дитмар для меня сделал.

В коридоре навстречу попалась горничная и ахнула, увидев мои чемоданы:

— Дамзель, что же вы сами! Надо было позвонить!

Вызвала лакея. Следовало прогнать их обоих, но я не готова была грубить людям, которые предлагали помощь. За что и поплатилась.

В холле слонялись Дитмар и Аврелий. Едва мы спустились с лестницы, Дитмар велел лакею стоять, окликнул меня и спорым шагом двинулся наперерез.

Сквозь большие окна были видны два угловатых полицейских гибрид-мобиля, готовых отъезжать. Я бегом кинулась к выходу, отчаянно боясь, что в последний момент Дитмар велит Бобо: «Держи её!» Оргамат уже согнулся в предупредительном поклоне, уже взялся за ручки дверей, створки начали растворяться...

— Верити, да постойте же!

Он почти настиг меня, хотя не бежал, а просто шёл быстрым шагом, и протянул руку схватить, но я оказалась проворнее. Поднырнула под лапищу Бобо и вылетела на крыльцо навстречу малиновым лучам заходящего солнца. Внизу, у подножия лестницы, инспектор Астусье разговаривал с Евгенией.

— Я готова! — крикнула, сбегая по ступенькам.

За спиной звучали спорые шаги Дитмара.

Инспектор и Евгения, оба с удивлением обернулись.

— Верити, что случилось? — спросила мажисьен. Перевела взгляд на брата. — Дитмар?

— Она собрала чемоданы, — его голос прозвучал так обескураженно, что я ощутила укол вины.

— Верити, дорогая, в чём дело? — Евгения взяла меня под руку, в её глазах цвели гиацинты. — Вы не обязаны с ними ехать. Никто не может вас принудить.

— Но я хочу! — произнести эти слова почему-то оказалось трудно, хотя они были чистейшей правдой. — Я не могу здесь оставаться. Мне надо домой.

— На ночь глядя? Дорогая, успокойтесь. Мы отвезём вас завтра утром. А сегодня отдохните, наберитесь сил...

— Нет, я должна уехать сейчас. Шеф-инспектор, вы обещали!

Астусье наблюдал за нашими препирательствами с равнодушным любопытством. В ответ на мою мольбу процедил, не выпуская папиросы изо рта:

— Садитесь.

Но мажисьен крепко держала за локоть, и вещей было жаль. Силой вырвать руку? Бросить платья, туфли, чемоданы... Евгения не сделала мне ничего дурного. Просто оплела своей гиацинтовой паутиной, лишающей воли и сладкой, как патока.

— Я понимаю, вы пережили потрясение и сильно напуганы, — её голос напоминал мурлыканье кошки. — Вам хочется вернуться в Каше-Абри, где ликантропы не посмеют напасть открыто, ощутить безопасность родных стен. Это неразумно, но если вы настаиваете, вас доставят в город сегодня же...

— Я сам отвезу, — Дитмар встал рядом.

— Нет, не вы!

Прозвучало мелодраматично, но остаться с ним наедине в замкнутом пространстве мобиля было немыслимо.

— Ах что вы, дорогая! — воскликнула Евгения.

Астусье усмехнулся:

— Ну, раз вопрос решён, я позволю себе откланяться.

Всё верно, размолвка влюблённых — не забота полиции. Я сама подкинула ему эту версию.

Инспектор прищурился, перевёл взгляд с Евгении на меня.

— Дамзель Войль, настоятельно советую не покидать город до окончания расследования, — что-то в его глазах изменилось. — Я загляну к вам на днях. Надеюсь, к этому времени появятся новые данные.

Он хлопнул дверцей. Сейчас же мобили с синими табличками «Полиция» тронулись, шурша шинами и ловя зеркальными боками отсветы последних всполохов заката.

Хватка Евгении на моей руке ослабела, на лице расцвела любезнейшая улыбка.

— Давайте вернёмся в дом. Ужин накрыт, вам стоит подкрепиться перед дорогой.

— Нет! Отправьте меня сейчас. Вы обещали.

Если я войду в дом, то уже не выйду. Не хватит воли.

— Дорогая, успокойтесь.

— Оставь, Эжени, — вмешался Дитмар. — Я подгоню мобиль. Вели Дижону вынести чемоданы.

Он ушёл, и голос Евгении вновь заструился медовым потоком, зовя меня вернуться, отдохнуть, поужинать, побеседовать, посмотреть на механических кукол, как следует познакомиться с домом — я ведь ещё не видела дома, а он прекрасен...

Солнце скрылось, и когда к крыльцу подплыла «стрела», её акулье тело отражало лишь поблёкшее небо в зелёных отсветах от окрестной растительности.

— Почему «стрела», а не «фантом»? — спросила я, хотя и так знала ответ.

— «Стрела» быстрее, — сухо сказал Дитмар. — Так едем или вы передумали?

Чемоданы с трудом уместились в крошечном багажном отделении спортивного мобиля, Евгения обняла меня на прощанье, пообещала обязательно пригласить в городской дом Карассисов, и Дитмар открыл передо мной дверцу.

Кресла шофёра и пассажира разделял лишь зазор в руку шириной, спинки были сильно откинуты назад, так что мы оба оказались в положении полулёжа — иначе под низким потолком не поместиться. Я, насколько могла, отодвинулась к дверце и плотно сжала колени. Ладони стали мокрыми. Зря я всё-таки не выбросила цветок.

— В городе «стрела» это глупость, — сказал Дитмар, демонстративно надевая на руку управляющую петлю, — а на шоссе даст фору любому наземному транспорту. По крайней мере до тех пор, пока Аврелий не построил свой мажи-экспресс, — блеснули в короткой улыбке белоснежные зубы. — Не бойтесь, я буду пристально следить за дорогой. Не задавлю ни овечку, ни кошку, ни утёнка.

Мобиль тронулся, и деревья, кусты, клумбы, фонтаны поплыли мимо. Узкая лента асфальта вилась сквозь садовые посадки, и мне пришло в голову: вдруг за оградой поместья ждут оборотни, чтобы закончить начатое или поквитаться за гибель товарища?..

Остались позади растворенные ворота, снежным вихрем унеслись в сумрак яблоневые сады, «стрела» зажгла носовые фары, вырвалась на шоссе и полетела среди темнеющих полей быстрее ветра. Дитмар, как обещал, глядел на дорогу, и я немного расслабилась.

Возможно, оборотни из внешнего мира пришли в «Гиацинтовые холмы», чтобы освободить своих сородичей, и трудно их за это винить. Страшная судьба: тюрьма от рождения до смерти, кровопускания, насильственное удержание в полезвериной форме, да ещё эксперименты Дитмара…

Он не искал меня вчера вечером, а шёл в лабораторию проведать своих подопытных и вставить им в головы пару новых железок, но на пути подвернулась я, и он решил, что влюблённая девица лучше возни с ликантропами.

А гиацинт? Тут и вовсе просто. Дитмар сорвал цветок по пути, просто от скуки или рассчитывая приколоть на обеденный фрак. А может, прямо на спортивный коверкотовый пиджак, хоть цветочное украшение к нему и не шло. Зато ясно, зачем захватил с собой булавку.

Или всё объясняется ещё проще: он биомагнетик в своём саду. Может призвать светляков, может достать цветок из рукава.

Я осознала, что больше не злюсь на Дитмара, хотя всё ещё побаиваюсь — и ищу ему оправдания. Допрос в подвале заслонили хищные морды оборотней и спины мажисьеров, вставших между мной и убийцами.

В этот момент Дитмар заговорил:

— Я должен объясниться, — он не повернул ко мне головы и всё так же глядел перед собой, выстреливая словами в полукруг света, бегущий по асфальту впереди «стрелы». — Я человек увлекающийся и в своём азарте бываю слеп. Могу задеть, обидеть и понимаю это лишь по прошествии времени. Таково свойство моей натуры, я с ним борюсь, но часто проигрываю. Мои близкие научились принимать меня таким, каков я есть, и не только из любви ко мне. Мы, магнетики, сделаны из прочного материала и часто забываем, какими уязвимыми могут быть люди. Вы нежная девушка, с трепетными и ранимыми чувствами. Я не принял это в расчёт и теперь глубоко сожалею. Не хочу думать, что потеряю вас из-за глупой ошибки. Повернуть время вспять не в моей власти, я могу лишь просить вас забыть прошлое и начать всё сначала. Начать, как обычно делают, с простого свидания. Давайте встретимся в парке Тьюри, это ведь недалеко от вас... Завтра, скажем, в три часа. Будем гулять, беседовать, есть мороженое. Только молчите! Не говорите сейчас ничего. Ответите, когда доедем.

Он умолк внезапно, рука его с накинутой на запястье петлёй сжалась в кулак, скулы напряглись. «Стрела» неслась вперёд сквозь сумрачный простор, а я не находила слов для ответа, тихо радуясь тому, что он просил молчать, и чему-то ещё — тёплому чувству, которое дрожало в груди, как огонёк свечи.

Весь остаток пути я несла это чувство в себе, как великую драгоценность, как целебную воду из сказочного источника — и боялась расплескать. Едва заметила, как промелькнул за окном неприютный пригород, как загорелись огни улиц и бульваров, и очнулась, лишь когда круг света впереди исчез и «стрела» вдруг осела на асфальт. В свете фонаря видны были вишни, в одни сутки опушившиеся свежей клейкой листвой, и тёмные окна дома, который за пять лет я почти научилась считать своим. Останется ли он таковым завтра?

Дитмар подал мне руку, молча выгрузил чемоданы и пошёл следом, как шофёр или носильщик. Попросить его оставить багаж на крыльце значило бы обидеть и окончательно оттолкнуть, а впустить внутрь... от этой мысли ослабели руки, ключ в пальцах дрогнул и не сразу попал в замочную скважину.

Он вошёл, опустил чемоданы на пол, бросил взгляд на полуприкрытую входную дверь, но затворять не стал, повернулся ко мне.

— Итак, Верити, что скажете? — голос его прозвучал неожиданно робко.

Ответ сорвался с губ сам собой:

— Хорошо, я приду. Парк Тьюри, в три часа.

Дитмар шагнул ближе, тронул пальцами гиацинт на моём вороте.

— Спасибо, Верити.

В темноте прихожей его глаза светились, как далёкие звёзды. Он взял меня за плечи, притянул к себе, и звёзды стали ближе. Я глубоко вдохнула запах его одеколона, сладко-пряный, пьянящий, и не смогла поверить, что всего два дня назад этот запах вызывал неприязнь. Дитмар медленно наклонился и коснулся губами моих губ. От первого его поцелуя, мягкого, бережного, по телу разлилось тепло, от второго, настойчивого, глубокого, внутри сладко заныло. Сейчас, в эту самую минуту, он мог сделать со мной всё, что угодно, и я бы позволила... Но минута истекла, Дитмар оторвался от моих губ, отступил на шаг, сказав очень тихо:

— До завтра, Верити, — и вышел вон.

Я опустилась прямо на чемодан и минут пять сидела, выравнивая дыхание и собираясь с силами, чтобы встать и закрыть дверь. Затем прошла на кухню, на ходу снимая жакет. Может, гиацинт и зачарован, но лучше поставить его в воду.

Записка лежала на столике для завтраков, в самом центре — свёрнутый вдвое листок бумаги неизменного коричневатого цвета. Надпись внутри оказалось длиннее обычной: «Крайняя степень опасности. Следует переехать. Завтра же. Трёхчасовой экспресс. Носсуа, переулок Лудильщиков, дом 6. Гравировальная мастерская Сумсо. Спросить Фосэра. Следовать его указаниям. Адрес не записывать — выучить наизусть».

Надо же, Носсуа! Почти Шафлю.

Указания почти всегда были выражены в безличной форме, словно автор записок не знал, кому они предназначались. На всякий случай я повторила про себя: «Носсуа, переулок Лудильщиков, дом шесть. Гравировальная мастерская Сумсо. Спросить Фосэра», и бросила листок на стол.

— Что это значит? — спросила вслух. — Ты же здесь, я знаю!

Если в прошлый раз Фалько явился отчитать меня за слишком вольное прощание с мажисьерами у крыльца, то сейчас, после поцелуя Дитмара, он должен быть в ярости.

— Хочешь, чтобы я поднялась наверх? Хорошо. У меня к тебе вопросы.

Страшно не было. Слишком многое случилось за эти два дня. Бояться я устала. Удивляться, пожалуй, тоже.

Взошла по лестнице, по пути зажигая свет. Окна в спальне были заперты, как и дверь на балкон. Дом полнился тишиной. Ни намёка на чужое присутствие. Оставил записку и ушёл, не желая тратить время на непослушную девицу? Или...

Что, если оборотень, убитый мажисьерами, и есть Фалько? Бредовая мысль. Фалько — человек, магнетик, кто угодно, только не зверь. И у «Гиацинтовых холмов» ему делать нечего. Но тогда почему среди рычащих морд, клыков и когтей в пыльном вихре я видела его лицо?

Глава 10. Бежать?

Утром записки от сьера Б. К. на кухонном столе не оказалось — сгинула, как всегда. Любопытства ради я припомнила адрес в Носсуа — переулок Лудильщиков и тэ дэ, не спеша поджарила себе тосты, намазала вареньем и позавтракала, глядя в окно на пичужек, играющих в молодой траве. День выдался пасмурным. Жаль, если нашу с Дитмаром прогулку испортит дождь. Надо прихватить с собой зонтик.

Ах, как хотелось поверить, что никакой записки не было. «Крайняя степень опасности». Неужели из-за оборотней? Да какое им до меня дело! Я просто оказалась не в том месте не в то время. В городе мне ничего не грозит.

Только поди объясни это поверенному. Странно, что человек в сером френче ещё не стучит ко мне в дверь, грозя отчуждением наследства…

Я не хочу уезжать. Не сейчас! У меня свидание. Может быть, мой единственный шанс на счастливое будущее. Дитмар — сложный человек. Но было бы странно рассчитывать на простые отношения с мажисьером.

В руках оказался брелок с котёнком. Сама не заметила, когда переложила его в карман домашнего платья. Кажется, это вошло в привычку — носить подарок Дитмара при себе.

Знал бы он, как мне хотелось завести кошку! Моя любимица, серая пушистая Мышь, осталась у родителей, и в новом доме, таком большом и чужом, мне отчаянно не хватало друга, пусть даже мохнатого и хвостатого. Как славно было бы в пустой ночи прижать к себе маленькое тёплое тело и уснуть под музыку довольного урчания. Но условие сьера Б. К. было однозначным: никаких домашних животных.

Однажды на улице мне попался тощенький чумазый котёнок, и я взяла его домой, решив, что если не рассказывать соседям и выпускать найдёныша во двор лишь с наступлением темноты, удастся сохранить всё в тайне. В самом деле, какая беда в том, что я заведу котика?

Первая записка появилась спустя четыре дня, ещё через три пришла вторая, а затем возник и поверенный с последним предупреждением. Хорошо, что котёнок, к тому времени отмытый и отъевшийся, приглянулся соседской девочке, и родители уважили её каприз. Иногда я видела Проказника на садовой изгороди дома Хюттенхофов, он вырос в роскошного котищу и, разумеется, совершенно не помнил свою первую хозяйку.

Что ж, теперь у меня наконец-то был собственный кот. И опять вопреки воле сьера Б. К. Я провела фигуркой по щеке, кожей ощущая тёплую бархатистую фактуру, затем поднесла к носу. Надо же, не показалось! Котёнок отчётливо пах одеколоном Дитмара.

Наряд я выбрала весёлый, весенний — бледно-салатовое платье и летящий жакетик с декором из золотисто-зелёных спиралей. В самый раз, чтобы развеять мрачность пасмурного дня и, может быть, вызвать улыбку на строгом лице Дитмара. Пусть видит, что я больше не сержусь.

Шляпка, зонт, сумочка. И перчатки. Без них неловко, хоть мода и требует. Взглянула в зеркало и осталась довольна: стройна, почти как Евгения, и интересная бледность присутствует. Сбежала по ступеням в самом радужном расположении духа...

Мужчина в плаще и шляпе, стоявший на тротуаре спиной к крыльцу, обернулся на звук моих шагов — и оказался профессором Робертом Барро.

Первым побуждением было — скорее назад, в дом! Но пришлось бы потратить время, чтобы отпереть дверь. А если он захочет войти вместе со мной и применит силу?

— Дамзель Войль!

Барро заступил мне путь — губы поджаты, в глазах лихорадочный блеск.

Я схватила зонт обеими руками, подняла на уровень груди. Как щит, как оружие.

— Уйдите с дороги, или я закричу.

Он отступил на полшага, дёрнул ртом и глухо, скороговоркой произнёс:

— Дамзель Войль! Верити! Знаю, в ваших глазах я чудовище, но, прошу, выслушайте, это важно.

Я проскочила мимо него — бочком, через клумбу у крыльца — и быстрым шагом двинулась вверх по улице, высматривая, нет ли кого в соседских дворах, чтобы позвать на помощь.

Барро догнал, пошёл рядом:

— Пять минут! Дайте мне пять минут, потом я уйду и никогда больше не потревожу вас.

Голос у профессора был напряжённый, вид озабоченный, мрачный, словно речь шла о жизни и смерти. Может, он не в себе? Склонен к нервным срывам, маниям, необъяснимым выходкам, а потом испытывает угрызения совести. Как бы там ни было, лучше отделаться от него поскорей.

— Хорошо, говорите. Пять минут.

Шаг сбавила, но останавливаться не стала. Я и так припозднилась со сборами, а заставлять Дитмара ждать не хотелось. Он мог решить, что я передумала.

Барро зачастил:

— Я не силён в импровизации, знаю, надо было найти другие слова, другой способ, но в тот момент я думал лишь о том, как это остановить, быстро и наверняка. Если бы я просто потребовал прервать опыт, не мучить вас, меня бы проигнорировали как ретрограда от немагнетической науки, но вошла Евгения, и я решил спровоцировать вас на истерику в надежде, что она не потерпит скандала. Есть и ещё одна причина…

Впрочем, это всё неважно. Главное, вы должны знать: никакого опыта не было! Когда вы сидели в кресле, прибор не действовал. Да-да! Он был приведён в рабочую готовность, поэтому лампочки мигали, создавая видимость активности. Я с самого начала наблюдал за включением тумблеров, за положением индикаторов и могу утверждать, что в случае с Оскаром, Ливией и Гавольдом картина была всё время одна и та же. Когда же в кресло сели вы, Аврелий просто не включил последний тумблер, а предпоследний включил и тут же выключил, индикаторы дрогнули и вернулись на начальные позиции. Но кто, кроме меня, смотрел на индикаторы?

Потом посыпались эти странные вопросы, и я понял, что вся демонстрация была затеяна ради того, чтобы под видом игры усадить в кресло вас, а у остальных вызвать впечатление, что вы отвечаете под воздействием прибора...

Он перевёл дух, и я обнаружила, что уже никуда не иду, а стою столбом и смотрю на профессора, открыв рот:

— Что вы такое говорите? Зачем?

— Я тоже задавался этим вопросом, — Барро глядел серьёзно и встревоженно. — А утром услышал о вчерашнем происшествии и понял, что должен вас предупредить.

— О чём?

— За вами охотятся. Мажисьеры, теперь оборотни...

— Что за чушь? Оборотни просто хотели прорваться в поместье, а мне не повезло очутиться у них на пути.

— Прорваться в поместье Карассисов? Бросьте! — в голосе Барро зазвучали резкие нотки. — Вы ведь знаете, что им нужно, им всем… Или не знаете?

Он испытующе взглянул мне в глаза.

— У меня есть друг, этнограф, профессор Жюстен. Вам бы с ним потолковать. Жаль, он сейчас в Шафлю, читает лекции на курсах, вернётся только к осени… Три источника, ключи, сила стихий — вам это о чём-нибудь говорит? Знаете сказку о справедливой королеве?

— Сказку? — а ведь я почти поверила ему. — Вы пришли посмеяться надо мной? Вам мало было унизить меня в доме Карассисов?

— Постойте, во имя Равновесия! — воскликнул Барро с таким отчаянием, будто сама его жизнь зависела от меня. — Может быть, вы наш последний шанс, единственная надежда континента на спасение и справедливость!

Это выходило уже за всякие рамки.

— Сьер Барро, ваши пять минут истекли. Прощайте!

— Дамзель Войль...

— На помощь! — негромко крикнула я.

— Хорошо-хорошо, — он вскинул руки, признавая поражение. — Только прошу, возьмите мою визитку. Если захотите поговорить...

— Не захочу.

— Как угодно. Просто возьмите.

Я неохотно приняла из его рук глянцевую карточку с университетским вензелем. Хорошо, что на мне перчатки.

— Прощайте, дамзель Войль, — Барро чопорно поклонился, став в этот миг похожим на себя прежнего. — Простите за всё. И умоляю, берегите себя.

Он повернулся на каблуках и почти бегом припустил через улицу, словно был рад покончить с неприятной миссией и оказаться как можно дальше от меня.

Со стороны сквера дохнуло прохладой, сердце кольнула необъяснимая тревога. Профессор был как раз на середине проезжей части. Я открыла рот, чтобы крикнуть...

«Стрела» вылетела из-за поворота блестящим росчерком и, подняв ветер, исчезла. А в ушах осталось эхо удара, короткого и жёсткого.

Всё было совсем не так, как рисовалось мне в тот день на углу доходного дома сьера Пиньона. Никаких картинных полётов над крышей мажи-мобиля. Вот профессор Барро вприпрыжку спешит через улицу... А вот его нет. Только лежит у обочины серое смятое тело, да шляпа валяется на тротуаре.

Я шла к нему медленно, как сквозь воду, шла целую вечность. Уже подбежали какие-то люди, склонились над лежащим. Их голоса звучали гулким колокольным боем:

— ...пульс есть?

— ...насмерть.

Кто-то взял меня за плечи, деликатно отвёл в сторону:

— Идите, дамзель. Вам не нужно это видеть.

И я пошла, потом побежала. Как в бреду, отперла дверь, ввалилась в дом. Руки задрожали, ключ со звоном упал на пол, выстланный хатламской плиткой, и со мной случилась истерика.

Наверное, доктор-мажисьер, вызванный Евгенией, не только залечил раны и ушибы, но и приглушил шок от столкновения с оборотнями. Теперь действие магнетических чар кончилось, и навалилось всё сразу: потрясение, ужас, боль, паника и сминающее душу чувство беспомощности перед молохом судьбы. Я осела на пол, привалилась боком к дверце гардеробного шкафа... Но трясясь, как в падучей, скуля, завывая и давясь слезами, в глубине души уже знала, что надо делать.

Как только смогла подняться, поплелась на кухню, залпом выпила два стакана воды и села писать: «Примите сообщение для мажисьера Дитмара Карассиса от дамзель Верити Войль. Я стала свидетельницей несчастного случая, это глубоко меня потрясло, я почувствовала себя плохо и вынуждена была вернуться домой. Простите великодушно, но сегодня прийти не смогу. Прошу не держать обиду». В телефонной книге легко отыскался номер городского особняка Карассисов, но со звонком я спешить не стала — голос был ещё гундосым и слезливо дрожал. Вместо этого бегом кинулась наверх и стала выбрасывать из шкафов и комодов платья, жакеты, пальто, туфли...

Хотелось взять всё — любимые книжки и пластинки, посуду сенвенского фарфора, гаугсбургское серебро, милые безделицы с полок, набор для вышивания, фотографический аппарат, краски и холсты. Даже мольберт было жаль оставлять, хоть я не подходила к нему года полтора. Сколько разных увлечений я перепробовала за эти пять лет, и все они стали вдруг неизбывно дороги.

Рядом с мольбертом лицом к стене стояли «Утопленница» и «Блудница» Карла Брандта, снятые со стен холла. Выкинуть рука не поднялась. Шедевры всё-таки, пусть и копии. Оригиналы висели в постоянной экспозиции Главной художественной галереи Шафлю. По этим мрачным образцам высокого искусства я точно скучать не буду.

Бросила сборы и спустилась в гостиную, к телефону, назвала номер барышне на коммутаторе, прокашлялась. Соединили быстро. После трёх гудков ответил исполненный достоинства мужской голос:

— Дом семьи Карассис.

Хвала духам земли — слуга!

Чётко и без спешки я зачитала ему подготовленный текст, потом сожгла бумажку в камине и вернулась к чемоданам. Два, побывавших со мной в «Гиацинтовых холмах», так и стояли не разобранными. Куплены уже в Каше-Абри на случай коротких поездок — фирма «Ву Луиттон», дорогая лоснящаяся кожа, небольшой размер, как раз для девушки. Ещё четыре, громоздких, потёртых, родители отдали мне перед отъездом из Нида. Я наскоро побросала в них повседневную одежду на все сезоны, стараясь не забыть о мелочах — нижнем белье, чулках, шпильках, косметике. Чем больше увезу с собой, тем проще будет наладить жизнь на новом месте. В результате чемоданы пришлось стаскивать вниз по одному чуть ли не волоком.

Последним из самой глубины обширной кладовки, из-под груды старого хлама, явился на свет саквояж, подготовленный как раз на случай спешного отъезда. В нём хранилась половина моих накоплений. Остальные были припрятаны в тайных уголках по всему дому. Драгоценности я ссыпала в мешочек с бархатной подкладкой и сунула в один из внутренних кармашков. Сверху накидала разных женских мелочей, снесла вниз и пристроила у стойки для зонтов — чтобы не бросался в глаза от дверей.

Теперь пора заказать таксомобиль. И хорошо бы позвонить на вокзал — узнать, есть ли в ближайшие час-два поезд на Шафлю. Если нет, не беда. Поеду, куда угодно, а там пересяду. Медлить до завтра нет сил.

О тривечные, открытки!..

С серого неба сеялся мелкий дождик. Я бегом кинулась во двор, к беседке, выудила из сундучка под сидением чайную коробку с открытками от родителей. Бросила в саквояж, поверх всего, и с облегчением опустилась в кресло — ждать таксомобиль, твердя про себя: «Носсуа, переулок Лудильщиков...»

На третьем повторе в дверь позвонили.

Слишком быстро для такси.

Дитмар? Не дождался и пришёл узнать, в чём дело. Нет, для этого он слишком горд, и времени прошло многовато. Скорее, вернулся домой, прочёл телефонное сообщение и поспешил ко мне...

Мысли неслись вскачь под бешеный стук сердца. Если бы я не попыталась увезти с собой полдома... То же самое было в «Гиацинтовых холмах». Провозилась с вещами и угодила прямо в руки мажисьерам. Как можно дважды совершить одну ошибку!

Колокольчик зазвенел снова, громко и настойчиво.

Может ли биомагнетик наверняка понять, что в доме кто-то есть?..

Я на цыпочках подкралась к двери. Открыть, броситься на шею, всё рассказать, попросить защиты... А если профессор прав и Дитмару нужна лишь моя тайна, духи знают, зачем?

Требовательный перезвон на секунду стих, и раздался голос:

— Откройте, полиция!

Не знаю, чему я обрадовалась.

На пороге стоял шеф-инспектор Астусье с неизменной папиросой в зубах, за его спиной — пара подручных. Шляпы и плечи у них были мокрые, на дороге влажно темнел асфальт.

— С вами всё в порядке, дамзель Войль? — инспектор был хмур, в глазах тень тревоги. — Ещё немного, и мы начали бы ломать дверь.

Я отступила в сторону, давая полицейским войти.

Выражение лица инспектора изменилось:

— Далеко собрались, дамзель Войль?

Откуда он узнал?.. Ах да, чемоданы.

— Хочу уехать.

— Так просто и откровенно, — он усмехнулся. — А ведь я просил вас оставаться в городе.

Потребовалось полминуты, чтобы вспомнить отъезд полиции из поместья Карассисов и прощальные слова инспектора.

— Ох. Простите. Я забыла.

— Забыли? — Астусье прошёлся среди чемоданов, оглядел холл. — Вы сама невинность, дамзель.

— Послушайте, только что на моих глазах сбили человека. Я испугалась, я хотела...

— Сбежать?

Да, звучало это плохо. Удержаться от ответа на прямой вопрос всегда трудно. Я сумела. Но это не помогло.

— Рад, что не отрицаете. Вот что, дамзель. Я рассчитывал побеседовать с вами в неофициальной обстановке, но учитывая ситуацию... Вы ведь хотели прокатиться на полицейском мобиле? Считайте, что вам повезло.

— Не понимаю.

Помощники инспектора, по примеру шефа, разгуливали по холлу, ко всему присматривались, трогали вещи на столике у зеркала, подушки на диване, позавчерашние газеты, забытую на спинке кресла шаль... Это выводило из себя, мешало сосредоточиться.

— Что тут понимать? — инспектор развернулся ко мне. — Вы поедите с нами в управление, где я вас допрошу. Пока в качестве свидетеля.

Он выделил голосом слово «пока».

— Свидетеля чего? Зачем всё это? Что вам от меня нужно?

— Не притворяйтесь дурочкой, дамзель! Как вы только что признали, меньше двух часов назад на ваших глазах сбили человека, и по стечению обстоятельств, этим человеком оказался доктор антропологии Роберт Барро, который гостил в поместье «Гиацинтовые холмы» в одно время с вами, однако спешно вернулся в город вчера утром. Причин его отъезда мне не объяснили, но теперь я начинаю думать, что они связаны с вами. Прошу!

Он резким движением указал на дверь.

По крайней мере, обошлось без наручников. Полицейские терпеливо ждали, пока я надевала шляпку и дождевик — ни один не вызвался помочь, — брала зонт и сумочку, запирала дверь. Никто не тронул меня и пальцем, но это всё равно выглядело, как арест. Передо мной открыли дверцу, велели подвинуться на середину сидения, один полицейский сел слева, другой справа, шеф-инспектор Астусье устроился рядом с шофёром.

Это сон, безумный сон. Казалось, голова набита ватой. Мысли вязли в глухой, душной черноте. Откуда он узнал о Барро? Ах, это как раз просто: свидетели вызвали полицию, при профессоре нашли документы, его имя попало в сводки, привлекло внимание Астусье. Соседи видели, как я разговаривала с погибшим... Всё объяснимо. Надо только взять себя в руки. Я не преступница. И я это докажу.

На повороте к скверу нам встретился таксомобиль. Фирменные оранжевые полосы между его солнечными панелями под дождём казались особенно яркими. Важный шофёр в чёрной куртке и лаковом кепи взглянул на полицейский мобиль без интереса, не подозревая, что эта неуклюжая колымага увозит его клиентку. Я представила, как он звонит в дверь дома номер шесть, нетерпеливо поглядывая на наручные часы, и капли дождя блестят на козырьке его кепи моими невыплаканными слезами.

В поездке на полицейском гибрид-мобиле не было ничего увлекательного. Тесный салон пах пылью, табаком и дешёвым одеколоном. Я старалась сжаться в струнку, но мужчины по бокам всё равно давили плечами и коленями. Мобиль въехал во двор городского полицейского управления, остановился у низкого крыльца, и я наконец вышла на воздух, чувствуя себя испачканной.

Массивное шестиэтажное здание тёмно-красного кирпича глядело исподлобья тусклыми глазами окон, зарешеченных, как в тюрьме. Мы вступили в мрачный мужской мир. Дежурный в будке с маленьким окошком, серые пиджаки, грубые голоса, запах папиросного дыма, стук печатных машинок и деловитых шагов. Коридоры, лестницы, коридоры. Пару раз я замечала женщин у дверей кабинетов. Тоже свидетели? Пока.

Кабинет Астусье выходил окнами во внутренний двор на крыши то ли гаражей, то ли ещё каких-то подсобных построек. Интерьер был не лучше: голые крашеные стены, железный шкаф, старый обшарпанный стол, за который инспектор и сел, указав мне стул напротив. Помощник расположился за боковым столиком, приготовив блокнот и карандаш.

— Итак, дамзель Войль, я хочу знать, о чём вы говорили с профессором Барро.

— Ни о чём. Это он со мной говорил. У него странная идея, что оборотни у «Гиацинтовых холмов» охотились за мной.

Я поняла, что говорю о профессоре, как о живом. Горло перехватило. Вспомнилось, как Барро бежал через улицу, потом — промельк серебряной молнии и тело у обочины. С губ сорвалось:

— Я опять не запомнила номер. Даже разглядеть не успела.

— Опять? — нахмурился Астусье.

— Несколько дней назад меня тоже чуть не сбила «стрела».

Рассказать о происшествии на углу Пиньона и Суконной оказалось проще, чем о разговоре с профессором — меньше умолчаний.

Собственно, от разговора после мысленной ревизии остались лишь жалкие обрывки. Первую часть, о ресивере правды, я отбросила сразу. Казалось немыслимым заново пройти через унижение, пережитое в подвальной лаборатории «Гиацинтовых холмов». Очевидно, что полиция не пощадит ни мои чувства, ни мои тайны. Карассисам всё сойдёт с рук, а меня инспектор Астусье выпотрошит, как рыбу перед фаршировкой. Странные слова о сказках, источниках и надежде континента тоже повторять не стоило. Иначе Барро выглядел бы совсем безумцем — и я вместе с ним. Что оставалось? Только оборотни.

— И зачем вы им понадобились? — спросил Астусье, не скрывая иронии.

— Скорее всего, низачем. Но профессор Барро считал иначе.

Инспектор бросил изжёванную папиросу в пепельницу, где уже громоздилась горка таких же, откинулся на спинку стула.

— Вы занимательная личность, дамзель Войль. Появились в Каше-Абри ниоткуда, поселились в доме, который принадлежал человеку, умершему двадцать лет назад. Человеку, который, насколько известно, никогда в этом доме не жил... Вы не дружите с соседями, не принимаете гостей, у вас ни подруг, ни поклонников. За исключением мажисьера Дитмара Карассиса, — Астусье нехорошо усмехнулся. — Похоже, вам есть, что скрывать.

Из ящика стола он достал новую папиросу, сунул в рот.

— По словам соседей, все годы, пока дом пустовал, за его содержанием следили специально нанятые люди. Мы их пока не нашли, но это дело времени. А там выйдем и на адвокатскую контору, назначенную распоряжаться имуществом покойного. Или вы сэкономите нам силы и расскажите всё сами.

Может быть, он прав. Сьер Б. К. строго-настрого запретил иметь дело с полицией. Но какой теперь прок в его запретах?

— Я мало что знаю. Бумаги о вступлении в права наследования, которые мне дали подписать, заверил сьер Хаусворт. Кажется, вверху на бланках было название конторы, но я не обратила на него внимания.

— Я бы взглянул на эти бумаги.

— Сьер Хаусворт забрал их, чтобы оформить всё, как полагается, потом передал мне документы на дом.

— Бертран Конрад оставил вам не только дом, но и кругленькую сумму в банке. Вы можете объяснить причины подобной щедрости?

— Он мой двоюродный дед. Мне сказали, у него нет других наследников... Почему вы спрашиваете о наследстве? Какое отношение это имеет к оборотням? Вы ведь их разыскиваете?

— Потому что всё в этой истории крутится вокруг вас, дамзель. И я должен знать, что вы такое. Почему профессор Барро уехал от Карассисов раньше других?

Неожиданная перемена темы сбила с толку.

— Он меня оскорбил. Его попросили покинуть поместье.

— Что произошло? Расскажите подробно.

— Мне неприятно об этом вспоминать. И это не имеет отношения к нападению.

Я едва успела договорить. Инспектор вдруг подался вперёд, глаза его, без того красные, налились кровью, лицо потемнело.

— Здесь я решаю, что имеет отношение к делу, а что нет! — гаркнул он сиплым низким голосом. — Сегодня погиб человек, и я чую, что он погиб из-за тебя! Ты расскажешь мне всё здесь и сейчас, чёртова маленькая лгунья!

Папироса выпала из его рта. Но это было не смешно, это было страшно.

— Не смейте так со мной говорить. Я никому не сделала ничего плохого, — голос прозвучал жалко, плаксиво. — А этот лихач носится тут не первый день. Я же сказала вам, меня чуть не сби...

— Хватит врать! — казалось, инспектор сейчас вцепится мне в горло.

Стиснуть зубы, зажмуриться, сжаться в комочек. Но слёзы, предательские слёзы бежали из глаз, обидные, жгучие, злые...

— Я не лгу! Я всегда говорю только правду, даже себе во вред. Иначе не могу! Это болезнь, психическое отклонение. Из-за него мне пришлось уехать из дома, из-за него я не общаюсь с людьми... Возможно, мой случай уникален, я читала книги по психиатрии, и там нет ничего подобного. Но видят тривечные, это не повод открывать на меня охоту — оборотням, мажисьерам, кому бы то ни было. А других тайн у меня нет, ищите сколько угодно! Или проверьте меня на физиографе сьера Ларсона, пусть подтвердит, что я говорю правду!

Повисло молчание.

Я приоткрыла глаза.

Инспектор смотрел на меня с холодной усмешкой, как на занятную букашку.

— У нас тут не Шафлю, физиографов и прочих затей нет. Поэтому сейчас, девочка, ты расскажешь мне всё, что случилось в «Гиацинтовых холмах», и начнёшь с того, как свела знакомство с Карассисами. А я посмотрю, что из твоих слов будет правдой.

— Ничего я вам больше не скажу!

Подбородок дрожал. Если произнесу ещё хоть слово, безобразно разрыдаюсь на глазах у полицейских... Я ведь и мысли не допускала, что инспектор мне не поверит и что будет обращаться со мной, как с продажной девкой из подворотни.

Нельзя плакать, не стоит доставлять им удовольствие.

— Отлично! — сказал Астусье. — Сейчас я отправлю тебя в камеру к шлюхам, мелким воровкам и побирушкам. Пусть они тебе посочувствуют. А завтра...

Дверь со стуком распахнулась. Глаза инспектора расширились, его помощник вскочил с места, уронив карандаш. За моей спиной прозвучал знакомый хрустальный голос — холодней зимнего ветра:

— Я закрою глаза на то, что сейчас услышала, шеф-инспектор. Вам нечего предъявить дамзель Войль. Она в этом деле жертва, и наша семья берёт её под свою опеку. Если пожелаете снова побеседовать с дамзель, обращайтесь к нашим адвокатам.

Я обернулась. Они стояли в дверях, ослепительные, как пришельцы из иных сфер: Евгения, в бриллиантах и манто из меха полярной лисицы, и Дитмар, в костюме с иголочки, который стоил дороже всего полицейского кабинета, инспектора Астусье и его помощника в придачу.

— Верити, дорогая, идёмте отсюда, — сказала Евгения.

Дитмар широко улыбнулся и подмигнул.

Глава 11. Бежать!

Остаток дня пролетел, как во сне.

Роскошный салон «фантома» пах лакированным деревом, кожей, цветами и дорогим парфюмом; в букете ароматов отчётливой ноткой выделялся одеколон Дитмара. Рука нащупала в кармане брелок с котёнком — мой счастливый талисман. Хотелось плакать, теперь от облегчения и благодарности.

— Нет-нет, дорогая, домой вам нельзя, — щебетала Евгения. — Там вы станете лёгкой добычей для этих полицейских шакалов. Сделаем так. Пока идёт следствие, поживёте у нас. Здесь, в городе.

Её голос звучал, как музыка. Слова не имели значения. Жизнь продолжалась. Страшный инспектор, призрак тюремной камеры, мрачное здание с зарешеченными окнами растаяли, как ночной кошмар в лучах утра.

— А потом, когда всё закончится, мы вместе отправимся путешествовать.

— Совершим круиз по Южным островам, — Дитмар блеснул глазами с шофёрского места. — Заодно проверим, каков в деле «Альбатрос».

— Это яхта океанского класса, — объяснила Евгения. — Новая игрушка моего маленького братика.

Дитмар рассмеялся:

— Завидуешь, старушка?

Они согласились заехать за чемоданами, а после отвезли меня в свой городской дом на улице Света, в двух шагах от набережной Огней. Над крышами богатых особняков виднелась башня Четырёх Светил. До наступления темноты главная иллюминация не работала, но по ажурной металлической конструкции пробегали разноцветные сполохи, оживляя ранние сумерки.

Дом Карассисов выделялся среди других. Лепной декор, не тяжёлый, классический, как у соседей, а тонкий, затейливый, оплетал фасад с закруглёнными окнами и лёгкими балконами, будто стебли вьющихся роз. Внутри было не так просторно, как в «Гиацинтовых холмах», но гораздо уютнее. Вместо мрамора — паркет, изящная мебель из древесины тёплых золотистых оттенков, всюду шарнанские ковры.

— У нас вы будете в полной безопасности, дорогая, — жизнерадостно заверила Евгения, сбрасывая манто на руки служанке в крахмальном переднике. — Полиция сюда не сунется, разве что с ордером от прокурора Литезии. Не бойтесь, любой ордер бессилен против рубиновой печати. Впрочем, это средство мы оставим на крайний случай.

Рубиновая печать, один из пяти символов высшей власти Магистериума, — в руках Евгении? Нет, должно быть, она имела в виду свою мать. Но захочет ли великая Октавия Карассис вступиться за безвестную девушку без магнетического дара, примечательную лишь неудобной правдивостью и умением притягивать неприятности?..

Слуги в скромной серой униформе в один приём перенесли мои чемоданы в спальню на втором этаже. Саквояж достался молодому долговязому брюнету. Он поднимался последним, а я шла следом, не спуская глаз с его левой руки, в которой покачивалось, прикрытое ненадёжным кожаным футляром, всё моё состояние.

Хвала тривечным — поставил и вышел, даже не взглянув.

Евгения заставила меня лечь в постель, словно больную, затем прислала горничную с бульоном и гренками. Все слуги и служанки у Карассисов были хороши собой. Эта, блондинка с точёными чертами, накрыла мне столик-поднос, и впервые в жизни я ужинала лёжа.

Ни о чём не хотелось думать. Но Роберт Барро погиб, и в этом была моя вина, пусть и косвенная. Перед внутренним взором проявилось гномье лицо профессора в тот самый миг, когда он задал свой гадкий вопрос. Тогда я смотрела, но не видела, слепая от страха и унижения. Однако взгляд, как линза фотографического аппарата, запечатлел на плёнке памяти мельчайшие детали: блёстки пота на лбу, напряжение мимических мышц, выражение глаз. В них читалась сосредоточенная решимость. И ещё сочувствие. Сочувствие, которого не было в глазах Дитмара.

После еды меня разморило, но я всё же нашла в себе силы подняться и спрятать саквояж под кровать. Потом легла снова и уснула.

Новый день начался завтраком в компании Евгении и Дитмара под аккомпанемент лёгкой светской беседы. Продолжился прогулкой по небольшому огороженному саду, вид которого соответствовал календарю, затем обедом, составленным исключительно из даров южных морей, и игрой в карты. А завершился здоровым ужином из овощей и фруктов, за которым к нам присоединился Аврелий. Я ни минуты не оставалась одна. Казалось, у мажисьеров нет иных забот, кроме как развлекать свою нечаянную гостью.

В свою комнату я вернулась лишь поздним вечером, опьянённая сладким сойо, разговорами, весельем и ненавязчивым флиртом. Целый день среди людей! И катастрофы не разразилось: моё неумение льстить и притворяться никого не покоробило, меня не заклеймили бесстыдной грубиянкой, не пригрозили иском за оскорбления и пренебрежение общественными нормами. Неужели я зря провела затворницей большую часть жизни, сперва в родительском доме, потом здесь, в Каше-Абри?

Мои вещи из шести чемоданов были разобраны, разглажены, разложены и развешены. Саквояж из-под кровати исчез, но к счастью, отыскался в гардеробном шкафу. Содержимое выглядело нетронутым.

На следующее утро после завтрака Евгения извинилась, сказав, что намерена поработать до обеда. Оказывается, в городском доме тоже имелась лаборатория. Я объявила, что поднимусь к себе, потому что мне надо побыть наедине с собой. Это была чистая правда — моя привычка к одиночеству ковалась годами и не могла исчезнуть за пару дней. Мне требовалось уединение, чтобы перевести дух и осмыслить своё положение.

Но была и другая причина. Страх остаться наедине с Дитмаром. Вчера днём у меня случился приступ. Мы втроём играли в девятку — простая, знакомая с детства забава. Потом пришёл Аврелий и заявил, что это скучно. Предложил преферанс. Я сразу сказала «пас». Моё знакомство с игрой было давнее и шапочное, садиться за стол с опытными преферансистами и пытаться не стоило. «Чушь! — ответил Дитмар. — Довольно знать основные правила и понимать логику. Давайте я вас научу». Придвинулся вплотную, бегло набросал пульку на листе бумаги, заговорил о взятках, очках, прикупе, для примера изобразил раздачу и вложил карты мне в руки.

В этот момент его одеколон ударил в ноздри особенно сильно, а беглое прикосновение пальцев стало спичкой, брошенной в сухую солому. В одну секунду тело наполнилось жаркой истомой, карты исчезли из головы, осталось только желание ощутить объятья Дитмара в темноте спальни... или прямо на сукне карточного стола. И — о ужас! — сквозь одеколон пробился запах телесной влаги, которой моё естество порой отзывалось на смелые ночные фантазии.

Я делала вид, что ничего не происходит. Но было чувство, что моё состояние очевидно каждому в комнате и этот запах ощущают все, и если сейчас спросят: «Верити, отчего вы разрумянились?» — я не смогу удержаться от ответа. Правдивого, как всегда... Проницательный взгляд Евгении кольнул глаза. «Хватит, Дит, — сказала она нарочито беспечным тоном. — Уверена, Верити всё поняла». Каким-то чудом мне и правда удалось не выглядеть полным профаном в игре, тем более что мысли были заняты совсем другим.

Что будет, если мы с Дитмаром останемся вдвоём? Он скажет «Пойдём», и я пойду. Он скажет «Отдай», и я отдам. Тело, разум, душу...

К счастью, Дитмар не собирался впустую торчать дома ещё целый день. Сказал, что съездит по делам в контору семейной компании. Обещал вернуться к вечеру, просил не скучать. И я осталась одна. Если не считать целого батальона слуг — стройных, подтянутых, в неброской униформе, настолько одинаковых, что становилось не по себе. Словно, это не люди, а оргаматы, созданные в тайной лаборатории, чтобы без устали и сомнений служить своим хозяевам.

Они казались частью обстановки и проявляли себя, лишь когда были нужны. Один подсказал путь в библиотеку. Я полистала несколько книг, выбрала роман Агнессы Пасьон «Чужая» и около часа читала, сидя у окна. Дождя сегодня не было, но день выдался какой-то бесцветный, не радостный. Захотелось прилечь, и я взяла книгу с собой наверх. Переоделась в домашнее платье, устроилась на кушетке-рекамье под пледом, перевернула страницу:

«Когда он вернулся в комнату, она успела защёлкнуть сумочку и поднялась с дивана, неловко улыбаясь.

— Простите, мне пора. Время позднее.

Он прошёл за ней к выходу, взялся за ручку двери и замер, глядя в тёмные, с лунной поволокой глаза так, будто в мире не было никого, кроме них двоих.

— Зачем же вы приходили, если убегаете так скоро. Вы ведь убегаете, верно? Боитесь меня? — двумя пальцами он приподнял её подбородок. — Или себя?

Она попыталась уклониться от поцелуя, но он прижал её к двери. Створки с дребезгом содрогнулись, медная ручка в виде львиной лапы впилась ей в бок.

— Вы пришли ко мне сами, и вы останетесь, — выдохнул он, склоняясь к нежной белой шее...»

Я отложила книгу, подняла глаза: в дверях стоял Дитмар. Он вошёл неслышно — как, когда? — и петли не скрипнули, и каблуки щегольских ботинок не стукнули о паркет. Я села, поспешно оправив под пледом платье. Дитмар улыбнулся и притворил за собой дверь.

— Решил заглянуть, проверить, как вы тут. Не скучали? — мягко, как кошка, он прошёл вперёд, с паркета на ковёр. — О, не вставайте, прошу! Что читаете?

В горле пересохло, я молча показала ему книгу. Хорошо, что успела подняться до того, как он приблизился — почти вплотную. Сидеть перед ним сейчас, а тем более лежать, беспомощной и доступной, было выше моих сил. А он даже не подумал извиниться за то, что вторгся без стука и спроса!

— «Чужая», — прочёл на обложке. — История запретной страсти. Жаль, конец печальный. Не люблю печальные концы. А вы?

Я покачала головой.

Он взял книгу из моих рук, небрежно бросил на кушетку. В его глазах цвели гиацинты, запах одеколона был таким густым, что казалось, ещё чуть, и можно будет увидеть облако, в котором смешались струи сандала, бергамота, кедра, мускатного ореха... Что там ещё — кардамон, имбирь, пачули... мускус и амбра? Не знаю! Что-то такое, от чего убыстряется пульс, а мысли путаются.

— Признаться, терпеть не могу бумажную работу, — сказал Дитмар с улыбкой. — Решил сбежать пораньше. Намного раньше... Вы меня ждали?

— Что? — от дерзкого вопроса ко мне вернулся дар речи.

Он нахмурился.

— У вас испуганный вид, — тон его изменился, из насмешливо-самоуверенного стал мягким, сочувственным. — Вам многое пришлось пережить, Верити. С этим трудно справиться в одиночку. Тем более, молодой девушке.

Кончиками пальцев он коснулся моей щеки.

— Но вы теперь не одна.

Пальцы скользнули по подбородку, обежали вокруг рта, тронули губы, легонько надавили...

В словах больше не было нужды. Я беспомощно ощущала, как рука Дитмара спустилась на шею, чуть сжала, погладила и двинулась ниже. Он мог бы задушить меня в этот миг, и я бы не дёрнулась, не пискнула. Так, наверное, чувствует себя кролик перед удавом — понимает свою участь и всё равно подчиняется воле хищника.

Мне бы протестовать, отбиваться, гнать наглеца вон или бежать самой, но слабость, и нега, и жар в крови заглушали шёпот гордости и рассудка. Дитмар целовал меня, не по-вчерашнему, с осторожностью, а жадно и властно, как завоеватель пленницу, руки его гуляли по моему телу, тискали и мяли всё, до чего могли добраться поверх одежды. Вдруг он рывком подхватил меня под ягодицы, притиснул к себе, к твёрдой выпуклости внизу живота, и так, навесу, пронёс до постели, бросил спиной на покрывало и сам упал сверху. Тяжёлый, сильный, будто оборотень в «Гиацинтовых холмах»...

Это было, как с Ральфом — неправильно. Слишком быстро, слишком грубо. Но Ральф против Дитмара кутёнок, и тело моё никогда не отзывалось на ласки Ральфа таким пожаром, такой жаждой подчинения.

Что теперь? Бессильно отталкивать руки Дитмара, отворачивать лицо от поцелуев, умолять:

— Нет, не надо, остановитесь, пожалуйста...

— Чего ты боишься? — тяжёлое дыхание, фиолетовый свет в глазах. — Позора? Кто посмеет тебя осудить, если рядом буду я! Забеременеть? Я биомагнетик. Не хочешь ребёнка — его не будет! Разбитого сердца? Не бойся. Я теперь всегда буду с тобой, ни за что не оставлю одну, не отдам никому. Ты моя, сейчас будешь моей!

Сопротивляться не было сил, сладкий ужас тёк по жилам. Я закрыла глаза...

Звон разбитого стекла, глухой тяжёлый удар — совсем близко. Холод сквозняка на обнажённой коже. И лёгкость оттого, что мужское тело больше не давило на меня. Дитмар успел откатиться, привстать и теперь глядел на дыру в стекле и на тротуарный брусок на ковре в двух шагах от кровати.

В следующую секунду он был уже у окна, потом — у двери. Бросил «Я сейчас» и исчез.

А мне остались острое разочарование и обида. Довёл до точки кипения, сломил волю — и оставил. Обещал, что всегда будет рядом — и нет его. Мужчина посулит, что угодно, лишь бы получить желаемое. Ральф клялся жениться, а потом...

Я осознала, что лежу на кровати с обнажённой грудью, подол мой задран до пояса, короткие шёлковые панталоны приспущены... А в окно веет свежий ветер, разгоняя мускусно-пряный дурман. Запах похоти, безмозглого звериного влечения, разгорячённой плоти и потных простыней. Запах, который пугал и отталкивал меня в день знакомства с мажисьерами, а потом заворожил, взял в плен и превратил в вожделеющую самку.

«Я биомагнетик, — сказал он. — Не хочешь ребёнка — его не будет».

Или: хочешь женщину — и она станет твоей.

Это наверняка проще, чем остановить зачатие. Нужен только верно подобранный аромат, гипноз магнетического взгляда и голоса...

Дитмар вернулся через пять минут. К этому времени я успела наскоро привести себя в порядок, а когда он вошёл, забилась в угол между окном и комодом. Между нами оборонительным валом раскинулась смятая кровать.

— Стервец успел удрать, — сообщил Дитмар с весёлой злостью. — Но ничего, это мы сейчас залатаем.

В руке у него что-то блеснуло. Драгоценный камень? Магнетический кристалл! Дитмар провёл крохотным камушком по стеклу вокруг дыры — как делают воры в синематографических картинах, прорезая проём в окне, чтобы открыть шпингалет и пробраться в чужой дом. Едва он закончил, дыра стала на глазах уменьшаться. Казалось, неровные края пробоины растут внутрь... Так лёд затягивает прорубь. Меньше, чем за минуту, стекло стало целым. А кристаллик в пальцах Дитмара уменьшился до крохотной крупинки.

Мажисьер повернулся ко мне. Он явно был доволен собой и уверен, что его трюк произвёл сильный эффект. Но увидев моё лицо, сейчас же надел маску сострадания и заботы.

— Испугалась? Иди ко мне, маленькая, — в его голосе проскользнула нотка досады от того, что приходится начинать всё сначала.

— Не трогайте меня!

Я схватила с комода статуэтку синего стекла, замахнулась. Жалкое оружие, и отнять ничего не стоит. Но иногда довольно намерения. Дитмар замер, так и не сделав последнего шага.

— Верити, успокойтесь, — теперь он был встревожен всерьёз. — Что случилось?

Вокруг уже клубился аромат соблазна. Был это одеколон, или Дитмар, как мускусная крыса, сам выделял пахучее вещество сладострастия, — всё равно. Запах, только что сводивший с ума, показался отвратительным. Но хуже всего, что глубоко внутри меня, в тёмной клоаке древних инстинктов, вновь затлело погасшее было желание... Только на этот раз пламя не разгорится. Я не позволю.

— Вы использовали магнетизм. Это бесчестно и мерзко!

— Верити...

Фиалковые венчики вокруг его зрачков то расцветали, затопляя собой всю радужку, то сжимались в бутон. Сине-фиолетовые соцветия, как узоры калейдоскопа, строились из лепестков и крупинок разных оттенков. Следить за их взаимными перетеканиями и метаморфозами, нечеловечески жуткими, но гармоничными, хотелось без конца, до шума в голове, до огненных мух в глазах... Нет, сьер мажисьер, довольно с меня ваших чар.

— Только подойдите, я буду царапаться, кусаться и кричать!

Он смотрел молча, долго, пристально — взглядом тяжелее гранитных плит на набережной Огней. Потом вдруг откинулся назад, качнулся на каблуках, заговорил отрывисто, с напором:

— Что ж, каюсь, без магнетизма не обошлось. Но и вы признайте: я вам небезразличен. Нас тянет друг к другу, с первой встречи, с той минуты, как в театральном ресторане, над столом с креветками и рыбой, соединились наши руки. Моя страсть горячее вашей. Вы сводите меня с ума, я всё время думаю о вас, не могу спать ночами, горю, как в лихорадке… Так устроены мужчины. Женская любовь созревает тихо и медленно, лишая нас терпения и здравого смысла. Я устал ждать, пока вы поймёте свои чувства и решитесь отбросить условности, внушённые ханжеским воспитанием и лицемерной общественной моралью. Я поспешил, решил форсировать события… Сожалею ли я о том, что рискнул? Ни грана! Но проклинаю себя за то, что испугал вас и оттолкнул, и прошу прощения — всей душой, всем сердцем.

О, Дитмар умел говорить, знал, как найти самые верные, самые проникновенные слова!

— Похоже, Барро прав — ликантропам нужны именно вы. Зачем, я непременно выясню. Войти сюда они не смогут, этот дом защищён куда лучше загородного сада. Им остаётся только злиться.

А сейчас злился сам Дитмар. Духи Светил, да он в бешенстве! Но кого он ненавидел больше — меня за то, что раскусила магнетический трюк, или того, кто бросил камень, помешав ему получить желаемое?

Дитмар перевёл взгляд на окно, на то место, где совсем недавно была пробоина.

— Я укрепил стекло, насколько смог, но завтра же заменю его бронированным. Здесь вам ничего не грозит. И чтобы вы чувствовали себя в безопасности, я смирю свои желания. Навсегда или на время — решать только вам.

Он замер, низко склонив голову, потом развернулся и стремительным шагом вышел вон.

Вот и всё. Я узница зачарованного дома с бронёй на окнах, в полной власти человека, которым движут животные инстинкты. Значит, рано или поздно он повторит попытку. И непременно отомстит за унижение.

Меня не заперли — уже хорошо.

Надо спешить!

Скинуть домашнее платье, подтянуть и закрепить потуже сползший чулок, надеть уличные туфли. Платье... синее. Простое, но элегантное, а главное, удобное и почти без застёжек. Лёгкое пальто в тон. И шляпку, без шляпки нельзя... Куда они подевали перчатки? К демонам перчатки! И запасные чулки туда же. В третий раз одну ошибку я не повторю. Сумочку и саквояж — в левую руку, правая пусть будет свободна.

На цыпочках я выскользнула в коридор, спустилась на первый этаж и, как мышь в доме полном котов, прокралась к входной двери, почти уверенная, что сейчас Евгения, будто дух, просочится наверх из своего подвала, чтобы преградить мне путь. Или, пока вожусь с запорами, сзади неслышной поступью барса подойдёт Дитмар и схватит за плечо.

В тот момент, когда лязгнул, отворяясь, последний замок и тяжёлая створка наконец подалась, за спиной прозвучал оклик:

— Дамзель, куда вы?

Сердце в груди сделало кульбит, я вылетела на улицу и пустилась бегом. Свернула в первый же переулок, перешла на быстрый шаг. Прохожие косились — бегущий человек всегда заметен, особенно женщина.

Ещё один поворот — и вот она, набережная Огней с ажурным обелиском башни и изрядной толпой, в которой праздно гуляющие и спешащие по делам мешались в один человеческий водоворот. В центре всегда людно. Но набережная — слишком открытое место, и если за мной сейчас бегут слуги Карассисов, а то и сам Дитмар…

Ноги сразу ослабели. От Дитмара не убежишь. Потом вспомнилась его угроза: оборотни, рыщущие вокруг особняка. Возможно ли такое — в самом сердце Каше-Абри, под стенами дома одной из самых влиятельных магнетических семей континента? Но кто-то же кинул булыжник в окно! Моя комната глядела во двор, от неё до ограды метров десять-пятнадцать, кругом высокие деревья, и бросать надо наискось. Или можно забраться в сад... но кто станет так рисковать ради хулиганской выходки? И какая сила необходима, чтобы добросить тяжёлый каменный брусок до второго этажа, проделав дыру в оконном стекле, но не разбив его полностью?

В голове вновь закрутились звериные морды и оскаленные пасти. Может быть, я совершила ошибку, покинув своё единственное убежище?

Облачная завеса, затянувшая небо, прорвалась, выпустив на волю весеннее солнце. Свет озарил мостовую, заиграл на зыбких водах реки, словно приветствуя моё освобождение.

Со звоном и грохотом подкатил солнечно-электрический трамвай. В прежние времена я села бы в вагон первого класса, но сейчас предпочла второй. Людей там больше — на соседа лишний раз никто не взглянет, а билеты дешевле. Пора думать об экономии. Да и ехать недалеко.

На ветвях лип за окном уже проклюнулись юные листочки, мимо проплыло жёлтое здание главного почтамта и серое — городского вокзала. Я вышла на следующей станции — у публичной оранжереи. Небольшая предосторожность. Прогулялась среди пальм и папоротников, безнадёжно убогих после шикарного сада Карассисов, и опустилась на скамейку у фонтана.

Дитмар откуда-то знал, что профессор Барро предупредил меня об оборотнях. Я этого не говорила, а они с Евгенией не спрашивали. Значит ли это, что Дитмар ездил не в семейную контору, а к инспектору Астусье — познакомиться с протоколом допроса? Или он выудил всё у меня из головы магнетическим способом. А если полиция заодно с Карассисами и сцена моего чудесного «спасения» разыграна, как спектакль? Но зачем такие сложности? Не из-за того же, чтобы Дитмар мог соблазнить меня!

Они многое обо мне знали — Дитмар и Евгения. И сьер Б. К. Он был в курсе, что я предпочитаю ездить на поездах, а не летать на дирижаблях, хотя умер до того, как у меня успели возникнуть хоть какие-то предпочтения. Вот и теперь он велел сесть на электрический экспресс до Шафлю, выйти в пригороде, отыскать улицу Лудильщиков… А может, хватит с меня указаний сьера Б. К.? Да и Дитмар с Евгенией могут знать о моей маленькой слабости.

Машинально сунула руку в карман — и заледенела. Пальцы ощутили знакомое сочетание: холодный металл — цепочка, тёплая бархатистая фигурка — котёнок. Но я не брала его с собой. Собираясь второпях, даже не вспомнила!

Медленно, с тихим ужасом достала брелок. Симпатичная улыбчивая мордочка, глазки — капельки янтаря. Даже сейчас при взгляде на очаровательную зверушку в душе поднялась волна умиления. Крошка Мартид глядел на меня доверчиво и беззащитно.

Маленький прилипала…

Все эти дни я безотчётно выбирала одежду с карманами и, не сознавая, что делаю, брала с собой котёнка, а ложась спать, клала под подушку. Осторожно поднесла фигурку к носу… О духи Светил! Запах проклятого одеколона был так силён, что показалось, Дитмар стоит рядом.

Мартид… Как же я сразу не догадалась! Мартид значит Дитмар.

Он — это я, вот что шепнул мне в тот вечер проклятый колдун.

Только сейчас я поняла, почему сьер Б. К. не позволил мне завести кошку. Он был прав, тысячу раз прав, мой загадочный покровитель, живой или мёртвый. Ни друзей, не возлюбленных, ни домашних питомцев. Я любила бы свою кошку со всей нежностью изголодавшегося по теплу сердца. И когда пришлось бы срочно бежать, разве смогла бы я оставить единственное близкое существо?

Котёнка жаль. Он не виноват, что хозяин превратил его в диверсанта и наверняка — соглядатая. Дитмар всегда знал, где меня найти. Возможно, и сейчас не торопился захлопнуть ловушку, потому что был убеждён: птичка никуда не денется...

Прости, малыш.

Я бережно пристроила котёнка под широким листом монстеры, крепче сжала ручку саквояжа и, озираясь по сторонам, покинула оранжерею через боковой выход.

Глава 12. Тамона

Флюидный дирижабль класса «кондор» фирмы «Пал Наже» опустился на лётное поле Атриссы за час до заката. Были сброшены гайдропы, рабочие посадочной команды с помощью электрофлюидного усилителя-манипулятора подтянули летучего гиганта к причальной мачте. Стыковочные узлы с лязгом соединились, и двухсотметровая дюралюминиевая сигара зависла над травой, уткнувшись рылом в верхушку мачты. Оболочку из прочного хлопка покрывал пластичный целлон и алюминиевый порошок; фотоэлектрическое напыление на воздушном судне слишком дорого, а в грозу ещё и опасно.

Внизу носовой части «кондора» открылся длинный люк, и пассажиры, боязливо поглядывая в щель между сходнями и трапом, по одному перебрались на смотровую площадку, а затем по длинной гремящей лестнице, проложенной внутри причальной мачты, сошли на землю.

Меня среди них не было. Кто-то другой не дрогнувшей рукой передал кассиру двести астр за билет до прибрежной Нолы. Кто-то начисто безумный поднялся на борт небесного аппарата, до боли стискивая ручку саквояжа потными пальцами. Эта бесчувственная кукла забилась в свою каюту немногим просторнее гроба и четыре часа дрожала на алюминиевой койке, в полуобмороке от страха. В то время как другие наслаждались полётом, разглядывая землю и облака из окон ресторана и просторной кают-компании.

В своё тело — и в разум — я вернулась только в здании лётного вокзала. Села на диван в зале ожидания, крепко зажмурилась и долго сидела ни живая ни мёртвая. Атрисса большой город, здесь «кондор» должен был принять на борт новый груз и новых пассажиров, а через два часа стоянки, в ночь, отправиться дальше на юг.

Без меня.

Глядя в окна вокзала на дирижабль, диковинной рыбой парящий в невидимом воздушном океане, я поняла, что ни за что на свете не отважусь снова взойти на его борт. Пусть до Нолы ночь полёта, а значит, большая часть денег на билет потрачена зря. Это даже к лучшему. Если Карассисы дознаются, что я покинула Каше-Абри по воздуху, то станут искать там, куда куплен билет.

Впрочем, едва ли до этого дойдёт. Мои родители знали, что я боюсь высоты. Сьер Б. К. знал, что я боюсь высоты. И Дитмару с Евгенией это тоже известно почти наверняка. Они станут проверять вокзалы и станции дилижансов, будут прочёсывать гостиницы и пансионы на случай, если я осталась в Каше-Абри, обследуют окрестные деревушки, расспросят соседей, выясняя, нет ли у меня доверенных подруг…

Руки и ноги были, как желе, голову наполнял тяжёлый газ. Это у «кондора» в баллонах гелий, он создан летать, а я не в силах даже ползти.

Но миновало полчаса, я заставила себя встать, взяла такси и поехала в город.

Ночь провела в гостинице под чужим именем, благо называть его вслух было не нужно — только записать в журнале. Первым делом приняла ванну, смыв с себя пот похоти и страха. Наутро прошлась по магазинам, купила две пары чулок, смену белья и неброский серый костюм. Хотелось переодеться. Да и люди Карассисов будет спрашивать о женщине в синем. Подумав, добавила к покупкам небольшой чемоданчик. Дорога предстояла неблизкая, наверняка придётся обзавестись ещё некоторым количеством вещей.

Путешествовать дилижансом долго и некомфортно, зато попутчики меняются часто, проводников нет, вожатый не следит за входящими и выходящими, а кондукторам на станциях не интересны те, кто сидит внутри.

Два дня тряски в жёстком кресле, две пересадки и две ночёвки, сперва в Верионе, у самой границы с провинцией Ветгель, затем в крохотной ветгельской уже Кретолле. И новый дилижанс, на этот раз не солнечно-электрический, а паровой — словно привет из детства.

В чугунном вагоне на высоких колёсах было своё изящество. Наружные стенки украшал литой узор и полустёршийся гравированный вензель фирмы «Меде Лебо», которая давно перешла на выпуск кухонной техники; открытый салон ограждали перила с фигурными балясинами. В голове родилась философская мысль: нам кажется, что время везде течёт одинаково, но внутри общего потока сходятся разные временные линии. Одна линия силой магнетических кристаллов возносит в воздух небесные суда, другая в клубах пыли, с грохотом и чадом гонит по дорогам колымаги, которым самое место в музее.

Дорога шла среди полей, пастбищ, садов и крохотных деревушек. По левую руку плыли в голубой дымке далёкие Отиры. Я собиралась доехать до Трапьяты и там наконец сесть на комфортабельный экспресс, идущий в Гардиану, главный город Гардин-Лаго, самой богатой и благополучной из южных провинций. Если уж бежать, так в благодатные края.

После полудня дилижанс сделал остановку в местечке под названием Тамона, и я вышла прогуляться до ближайшей траттории. Городок чем-то напоминал Эссей Карассисов: весёлые расцветки домов, много зелени, улицы не так ухожены, но на окнах цветы, люди улыбчивы и, похоже, довольны жизнью. Весна стремительно катилась к лету. Ярко синело небо, солнце грело до пота. Прохожие приветствовали меня, чужачку, как свою. Подумалось: стоит ли искать счастья у моря?

Запах сдобы и ванили завлёк в кондитерскую лавку, я купила себе заварное пирожное и спросила усатого хозяина с румянцем во всю щёку, где в Тамоне можно остановиться.

— Моя жена сдаёт комнаты, — ответил он, сияя радушной улыбкой. — Прямо здесь, наверху. Вам понравится, синьорина.

Синьорина? Ну да, население в Ветгеле смешанное, а хаймы и гуллы не прочь ввернуть словечко на родном языке. Тамона явно гулльский город.

Цену кондитер назвал разумную, и я сразу решилась. Поживу немного, осмотрюсь. Не понравится — поеду дальше. В этом тихом старомодном месте искать меня точно не станут.

Надо было забрать из дилижанса чемодан, и хозяин послал со мной младшего сына, черноглазого босоногого мальчика лет двенадцати в полотняной рубашке и коротких штанах с помочами.

— Оставили бы саквояж, синьорина, — мой юный носильщик сверкнул белозубой улыбкой. — Чего зря таскать туда-сюда лишний груз?

Другая ответила бы, что не подумала об этом, или сочинила ещё какую-нибудь отговорку. Мне же осталось только пожать плечами.

— Давайте я понесу, — вызвался мальчик. — Вы не думайте, я сильный.

Он согнул руку к локте и напрягся — под рубашкой обозначился округлый бугорок бицепса.

— Верю. Но не нужно, я сама.

— А, знаю, — сорванец хитро прищурился, — у вас там алмазы! Да вы не бойтесь, мы, тамонские, не воруем!

Я посмеялась вместе с ним, сделав вид, что оценила шутку, но не смогла заставить себя доверить мальчишке саквояж. Вдруг пустится наутёк, сверкая пятками, и затеряется в местных переулках, которые наверняка знает, как свои карманы.

Мальчик оказался болтунишкой. Пока мы шли до стоянки дилижанса, а потом обратно, он успел рассказать мне о своей семье. Несколько лет назад в большом родовом доме было полно народа — дедушка с бабушкой, отец с матерью, неженатый дядя, брат отца, шесть дочерей, Агепито, старший сын, и младший Пьетро, мой носильщик. Дядя был коммивояжёром, продавал женские чулки, много ездил, пока не нашёл себе в Трапьяте добрую вдовушку. Сёстры вышли замуж, дедушка с бабушкой умерли, а Агепито позапрошлым летом подался в циркачи и слушать никого не стал.

Пустующие комнаты решено было сдавать. Благо, Тамона стояла близ красивейших озёр, и летом сюда ехали из Трапьяты, Верионы и даже самой Лофренты, главного города провинции Ветгель. Сейчас, правда, не сезон и в доме всего два постояльца: сьер Кардалли, литератор, и Гвидо, вроде бы студент, а там демоны его знают.

Кондитер успел предупредить жену, и матушка Аннели, так она просила себя называть, встретила нас на крыльце у дверей, выкрашенных изумрудной краской. Мне досталась просторная спальня в левом крыле дома, которую занимали некогда родители сьера, то есть синьора Бартоло. Стоила она дороже других, располагалась на первом этаже, что в доме, полном мужчин, было явным неудобством. Однако услышав, что в этой спальне, единственной из всех, имеется собственная ванная комната, я уже не колебалась. Глупо разбрасываться деньгами, но делить ванную с посторонними людьми я была пока не готова.

Задёрнула льняные шторы, привела себя в порядок и принялась за разбор вещей. Первым делом открыла новенький чемодан, повесила в шкаф платье, разложила по полкам немногочисленные покупки. Настала очередь саквояжа. Там лежали гигиенические принадлежности, расчёска, зеркальце, ночная сорочка, носовые платки и прочие мелочи, которые могли пригодиться при спешном отъезде и в то же время отлично маскировали основное содержимое.

Деньги, драгоценности — всё было на месте. Но мучила смутная тревога. Лишь за ужином, разглядывая семейные фотографии хозяев на стене столовой, я поняла, чего не хватает в саквояже: жестяной коробки из-под чая с открытками от моих приёмных родителей.

В большом гостеприимном доме супругов Бартоло и Аннели Виникайо постояльцы не сидели по комнатам затворниками. Можно было ходить, где вздумается, заглядывать, куда угодно, кроме хозяйских спален в правом крыле, пользоваться кухней, столовой и просторной гостиной с радиоприёмником и патефоном.

Жаль, послушать новости или музыку удавалось нечасто, потому что гостиную по полдня оккупировал его сиятельство великий романист Жозе Кардалли со своими бумагами, книгами и закусками, принесёнными с кухни доброй матушкой Аннели.

Обитал сьер Кардалли на втором этаже. Но там ему отчего-то не читалось. Вставал к полудню, на завтрак, естественно, не поспевал, просил хозяйку «пожаловать опоздавшего вкусненьким», волок со второго этажа своё хозяйство, разваливался на диване у окна и погружался в безделье. Изредка пролистывал книгу или толстую тетрадь, черкал пару строк в блокноте, потом закидывал руки за голову и таращился в потолок, а то и дремал, пригревшись на солнышке. Сам он называл это «работать с материалом».

Работа, с перерывом на обед и короткую прогулку, продолжалась до вечера, затем мастер слова возвращался к себе, и свет в его окне не гас до середины ночи. Он утверждал, что способен писать, лишь когда мир погружается в сон. А чем он там занимался на самом деле, одни тривечные знают.

Каждому в доме Кардалли успел между делом сообщить о том, что он побочный потомок последнего графа Кардалье, некогда владевшего половиной Гуллирии, поэтому фамилия его несколько изменена, но безоговорочно указывает на родство с сиятельным предком.

Сьеру Кардалли было далеко за сорок, но он явно считал себя неотразимым, и не без оснований: высокий рост, широкие плечи, чёрные глаза, смоляные кудри с мазками благородной седины на висках и барские манеры наверняка привлекали к нему определённый сорт девиц. Кардалли с первого дня пытался флиртовать со мной в весьма фривольной манере. Я поставила его на место и старалась держать дистанцию. Но книги на его столе влекли меня, как торт сладкоежку.

Я привыкла читать после обеда, могла заснуть с томиком стихов, порой целыми днями не отрывалась от увлекательного романа, и сейчас мне этого очень не доставало. Матушка Аннели многое могла предложить своим постояльцам, но библиотеки в доме не было — только школьные учебники, справочник садовода да календарь лунных праздников. Чего я стесняюсь? Попрошу у Кардалли один из его романов, которыми он так хвалится. А может, и в стопке книг на столе найдётся что-нибудь любопытное.

Литератор, как всегда, полулежал на диване, небрежно листая одну из книг.

— Читаете, сьер Кардалли?

— Работаю, прекрасная Верити. Но ради вас я готов пренебречь своими обязательствами перед издателем... Присядете?

Он спустил ноги на пол и похлопал рядом с собой по сидению.

Обычный человек сказал бы «нет, спасибо». Вежливое слово — пустая формальность. Для всех, кроме меня. А поблагодарить неприятного Кардалли от души я не смогла бы даже ради спасения своей жизни. Поэтому сказала просто:

— Я хотела одолжить у вас книгу. Позволите взглянуть?

— Конечно-конечно! — Кардалли глядел на меня с весёлым любопытством.

Толстый потрёпанный том наверху стопки определённо не был сентиментальным романом. Длинное название, оттиснутое старинным угловатым шрифтом, почти стёрлось. Какие-то «Истории». Автор Альпиус или Альмиус... Может, что-то познавательное? Я взяла книгу в руки, открыла наугад. Взгляд выхватил: «И за это люди прозвали её Справедливой Королевой…» Дальше я прочесть не успела. Горячая ладонь Кардалли легла поверх моей.

— Интересно? Едва ли, — глаза его сиятельства сально блестели. — Это неподходящее чтение для хорошенькой молодой девушки.

Я попыталась высвободить руку, но пальцы Кардалли ловко переместились с ладони на запястье, крепко сжали. Литератор отобрал у меня книгу, положил на стол.

— Давайте поднимемся ко мне, и я подпишу вам свой последний роман.

— Что вы себе позволяете? Пустите меня.

— Ну-ну, милая, хватит изображать недотрогу. Иди сюда, — и он потянул меня к себе с явным намерением усадить на колени.

— Нет! Пустите! Вы бессовестный хам!

Свободной рукой я смела со стола все книги, тетради и папки с бумагами — прямо ему в лицо. И вырвалась наконец. Под пронзительный крик от дверей:

— Оставь её, скотина!

В гостиную, неуклюжий, как журавль, влетел Гвидо и кинулся на Кардалли с кулаками. Тот упал на спину, закрываясь папками и подушками, отбрыкиваясь ногами и приглушённо бранясь.

— Хватит! Перестаньте! Он этого не стоит, — я попыталась ухватить Гвидо за локоть и чудом увернулась от удара в лицо. — Да прекратите же! Или хотите, чтобы на шум прибежала матушка Аннели?

Это возымело действие. Перед хозяйкой студент робел.

— Ну знаете... — угрожающе начал Кардалли, поднимаясь на ноги. Из носа у него текла кровь.

— А вы лучше помолчите! И впредь ведите себя прилично. Идёмте, Гвидо, — я взяла юношу под руку и поспешила увести с поля боя.

Вслед нам неслись проклятья и угрозы. Впрочем, голоса Кардалли не повышал. Он тоже не хотел скандала с хозяевами.

Я вывела юношу во двор — к солнцу, цветам и щебету птиц.

— Спасибо, Гвидо. Я вам бесконечно признательна, правда. Но бить этого мерзавца не стоило. Человек он явно злопамятный и найдёт способ поквитаться.

Студент, угрюмый и злой, шмыгнул носом.

— Пусть попробует. Пусть только тронет вас, дамзель Верити... я убью его!

— Вот этого, ради тривечных, не надо! Честно говоря... Да, пожалуй, я сама его спровоцировала.

— Не может быть, — твёрдо заявил Гвидо. — Вы не такая.

— О! Разумеется, нет. Не в этом смысле. Меня заинтересовала книга на его столе. А он принял этот интерес на свой счёт. Беда в том, что книга мне действительно нужна, но теперь до неё не добраться.

— Какая книга? — оживился Гвидо. — Серая — про замки?

— Нет, тёмно-коричневая, историческая. Или возможно, этнографическая. О магах, героях... — я попыталась вспомнить все слова, которые успела различить на обложке. — Там в конце ещё старинные сказки.

— Знаю! Знаю! — Гвидо обрадовался, как ребёнок. — Дамзель Верити, я достану вам эту книгу.

Всё на нём смотрелось нелепо — заношенный до крайности пиджачок с штопанными локтями, куцые брюки со штрипками, старомодные штиблеты, откопанные духи знают на каком чердаке. И сам Гвидо Леонзайо, взъерошенный, как уличный воробей, долговязый, сутулый, с добрыми коровьими глазами, выглядел сплошным недоразумением. Но как такого прогнать, если он явился, пунцовый от смущения, с веткой жёлтой азалии в протянутой руке, глядя на меня с надеждой и восхищением?

Трогательный жест, и я приняла подарок без малейшего усилия над собой:

— Спасибо, Гвидо. Очень красивые цветы.

Он широко улыбнулся, демонстрируя лошадиные зубы, спросил со счастливым волнением в юношеском баске:

— Дамзель Верити, вы не согласитесь погулять со мной у озера? Я покажу вам, где растут такие цветы. Там ещё много. Красивое место, тихое.

Милый мальчик — и надо же всё испортить.

— Простите, Гвидо, мне не хочется.

— Сейчас не хочется? — не сообразил он. — А после обеда? Будет тепло, солнышко!

— И после обеда — нет. Мне жаль, Гвидо.

Румянец с его лица разом схлынул, глаза блеснули. Злится? Все они, получая прямой отказ, злятся.

Светлые пушистые ресницы задрожали, веки опустились и снова поднялись, открыв несчастный взгляд обиженного ребёнка без толики гнева.

— Я вам не нравлюсь, дамзель Верити?

Его прямодушие, как и моя вынужденная правдивость, наверняка не раз ставили людей в неловкое положение.

— Увы, Гвидо, в этом смысле — нет. Но я не отказалась бы видеть вас своим кузеном.

— Правда? — он грустно улыбнулся.

— Чистая правда.

За младшего брата — такого, как Гвидо — было бы больно, а кузен... кузена можно жалеть, баловать вниманием, умиляться его наивности, а потом возвращаться в собственный уютный мир, где этот неказистый юноша лишь редкий гость.

Жестоко. Но если я не могу лгать другим, обманывать себя и вовсе глупость.

Всё же хорошо бы чем-то порадовать Гвидо.

— Если ты хо... вы хотите, можем немного посидеть на скамейке под розами.

— Правда? — он весь просиял. — Очень хочу!

Гвидо утверждал, что ему двадцать один, но выглядел на семнадцать, а вёл себя, как дитя, поэтому тянуло говорить ему «ты».

Он застал меня у выхода во внутренний двор, и сейчас нам требовалось лишь пройти наискосок к арке, увитой ползучими розами. Со скамьи под аркой удобно любоваться розовыми кустами и маленьким прудом с крохотными кувшинками — на виду у супругов Виникайо и неугомонного Пьетро с приятелями, которые прибегали угоститься булочкой и бисквитом из добрых рук матушки.

Во второй половине дня, когда солнце становилось особенно горячим, скамейку накрывала тень. Но сейчас время только приближалось к обеду, и можно было наслаждаться светом и теплом. Я купила лёгкое платье, соломенную шляпу и чувствовала себя курортницей на отдыхе. Только моря не хватало.

Похожую шляпу я носила прошлым летом в Мисьюде, куда ездила на встречу с родителями. Сердце заныло от привычной уже тревоги. Сколько раз за эти дни я думала бросить всё и помчаться в Нид — предупредить, но благоразумие брало верх. Карассисы вышли бы на них и без открыток — рано или поздно. Как и полиция. А я рисковала угодить в ловушку.

Родителям ничего не угрожало, пока они не знали, где я. Несколько неприятных разговоров, два-три полицейских допроса. Хорошо, что с дороги я не послала в Нид письмо. А ведь хотела... Вот почему сьер Б. К. запрещал держать в доме личную переписку, вот почему не велел мне возвращаться домой и настаивал, чтобы наши ежегодные встречи с родителями происходили в разных местах. Он знал, что меня будут искать. Он всё знал. Но ничего не счёл нужным объяснить.

— Вам так неприятно рядом со мной, дамзель Верити? — расстроенный голос Гвидо отвлёк меня от раздумий. — У вас сердитый вид.

— Скорее, озабоченный. Я думала о родителях.

Ну вот. Расслабилась, разнежилась в покое и потеряла бдительность.

— Родители — это важно, — протянул Гвидо. — Они здоровы, с ними всё в порядке?

— Очень надеюсь. А ваши, Гвидо? Они местные?

Он повесил голову.

— Нет, они далеко. Всё равно что умерли. Не думаю, что мы увидимся, — в его голосе слышалась глубокая боль.

Слова утешения застряли в горле.

— Как же вы здесь... один?

Ответил он странно:

— Я люблю цифры. Вижу их красоту, понимаю, как они устроены. Хочу учиться на математика, стать учёным. Но тётя Матильда против. Говорит, я должен работать в мастерской дяди Лоренцо, вместе с ним кормить семью, младших. Это правильно. Они же приютили меня, укрыли. Но я не могу. Цифры мне снятся, зовут меня, танцуют вокруг, как прекрасные девушки. Я пошёл на лекцию профессора Леонарда, он написал на доске простую теорему из школьного курса, про катеты и гипотенузу, — Гвидо улыбнулся. — Потом каждый член возвёл в квадрат и попросил кого-нибудь доказать, что существует бесконечное множество фагорейских троек — целых чисел, для которых выполняется условие, заданное теоремой на доске. То есть икс в квадрате плюс игрек в квадрате равно зет в квадрате, понимаете?

Я промолчала, не в силах заставить себя хотя бы кивнуть. Но Гвидо подтверждение и не требовалось, он увлёкся:

— Это же совсем просто, это доказали тысячу лет назад, я даже постеснялся выйти к доске. Вышел другой человек. Потом профессор заменил квадрат на куб и спросил, кто докажет, что для этого случая верных троек целых чисел не существуют. Это тоже давно известно, и тот другой человек начал писать, но сбился. Тогда я вышел и доказал. Профессор возвёл члены уравнения в четвёртую степень. А теперь, спрашивает. Я подумал и сделал. А в пятую? Если, говорит, докажете, приму вас без экзаменов. Я доказал. Он говорит, считайте, что вы зачислены, приходите осенью, только подтяните прочие науки. Так небрежно и сказал — прочие. Университет это же не только математика. Я стал рано уходить из мастерской, подолгу сидел в библиотеке. Я ведь эти прочие науки, историю там, философию, не очень понимаю, мне разбираться надо. А тётя пригрозила: не бросишь дурь...

Он умолк, глаза потемнели. Интересно, чем могла пугать его тётка? Спрашивать я не стала. Кто хочет сберечь свои секреты, не должен совать нос в чужие.

— Я и сбежал, — вздохнул Гвидо. — Утром помогаю сьеру Бартоло в кондитерской, за это мне матушка Аннели половину платы скостила, днём работаю у сьера Каспара в книжной лавке, заодно читаю, а если что непонятно, так он объяснит. Побуду до осени, а там студентом стану, настоящим, не только по названию, так уж тётя, небось, зауважает. Она ведь не злая, просто не верит, что из меня, недотёпы, толк выйти может.

Если у Гвидо и правда талант к точным наукам, он вполне может преуспеть. Магнетикам и математикам прощается эксцентричность. На секунду я даже пожалела, что отказалась прогуляться с ним среди диких азалий. Но лишь на секунду. Безобидный воробушек вдали от чужих глаз легко мог превратиться в хищного коршуна...

Под ноги упала тень.

— Отдыхаете в приятной компании, дамзель Войль? — тонкая ехидца в глубоком баритоне.

После случая в гостиной два дня назад сьер Кардалли обращался ко мне строго официально. Он был в светлом костюме, широкополой шляпе и с неизменной тростью чёрного дерева в руках, которую, очевидно, носил для шика — я ни разу не видела, чтобы он на эту трость опирался.

— А вы гуляете в печальном одиночестве, сьер Кардалли? — в тон ему ответила я.

Иногда от злости мне удавалось парировать колкие вопросы, не испытывая побуждения ответить по существу. Особенно когда ответ и не требовался.

— В благотворном одиночестве, дамзель Войль, в благотворном, — Кардалли снисходительно улыбнулся. — Впрочем, истинно творческий человек никогда не бывает одинок, ему повсюду сопутствуют духи вдохновения, прекрасные девы с глазами цвета предгрозовых небес и волосами, в которых играет солнце. Тела их едва прикрыты лёгкой кисеёй...

Он прошёлся по мне жадным мужским взглядом. Щёки сразу загорелись, будто под кожу зашили уголья.

— ...их лиры источают сладчайшие звуки, и звуки эти тем слышнее, чем меньше вокруг суетливых невежд.

Теперь взгляд Кардалли царапнул Гвидо, и тот поддался на провокацию:

— Я попрошу вас, сьер Кардалли!

— Да-да, мой мальчик? Просите, я слушаю. Хотите автограф? Давно бы сказали. По такому случаю я даже подарю вам книгу. Что предпочтёте, «Слёзы после дождя» или «Голову синеокого рыцаря»?

На протяжении этой тирады красный, как рак, Гвидо безуспешно пытался что-то возразить и вдруг выдал яростное:

— Вашу голову, сьер Кардалли, отдельно от вашего тела! — и даже сопроводил последние слова приглушённым рычанием.

Он и выглядел так, будто впрямь готов разорвать литератора на части.

— Браво, юноша! Какой слог! — воскликнул Кардалли. — Бульварных романов начитались?

На всякий случай он отступил на два шага назад и будто невзначай поудобнее перехватил трость.

К счастью, в этот момент в открытое окно высунулась матушка Аннели и позвала нас обедать.

Обычно за большой дубовый стол садились все вместе — семейство Виникайо и мы, трое постояльцев. Так было заведено. Почти каждый день в гости заходила одна из дочерей, нередко с мужем и детьми, и компания становилась шумной. При хозяевах Гвидо вёл себя тише воды, а Кардалли не опускался до откровенных издёвок.

Обеды матушка Аннели готовила простые, но сытные и кое в чём для меня неожиданные. К жареной щуке, например, подала тыкву, тушёную с овощами. Но с особым предвкушением я ждала десерта, для которого сьер Бартоло всегда предоставлял нечто особенное. Сегодня это были медово-шоколадные пирожные, вредные для фигуры, но пользительные для вкуса.

Едва обед завершился, я поспешила уйти к себе. Не хотелось быть объектом схватки мужчин, ни один из которых не представлял для меня интереса.

Солнце пронзало лёгкие дневные занавески, озаряя комнату золотым сиянием. Я запустила руки в волосы и рассмеялась. Каше-Абри, Дитмар, оборотни, полиция, — всё отдалилось, подёрнулось дымкой нереальности. Нехорошо так говорить, но пусть же петушиные бои Гвидо и Кардалли отныне будут моей единственной проблемой!

Сев у окна, я открыла книгу, которую вчера раздобыл мой юный воздыхатель, теперь ясно — где. Альвиус Амброзиус, «Истории о стихийных магах, древних богах, героях и владыках в трудах Кальвиуса Письмоведа, Игнатиуса Многоречивого и народных сказаниях Нижних Отир».

Семь страниц оглавления…

А вот и то, что нужно: «Сказка о Воине, Мудреце и Справедливой Королеве».

Глава 13. Сказка — ложь

«В приведённом изложении всем известной сказки особенно интересен зачин, отсылающий к древнейшим космогоническим мифам и первобогам — сотворцам мира, подобным фирамским Гиорну и Ноттате. Премного советую также обратить внимание на необычный финал, в коем очевидно предпринята попытка истолковать происхождение великих источников и стихийной магии как таковой. Отмечу, что упомянутым источникам целиком посвящена следующая глава, где собраны и подвергнуты подробному разбору все известные сведения о сём предмете, почерпнутые равно из трудов моих усердных предшественников и архаичного отирского фольклора».

Признаться, никогда не питала интереса к мифологии. В школьном курсе истории было кое-что о фирамских богах — кто отвечал за войну, кто за ремесло, кто за погоду и урожай, кто кому приходился матерью, братом или мужем и из-за какой мелкой корысти вмешивался в дела людей. Учить всё это было невыразимо скучно. Как и многословные баллады о розовощёкой Маттине, отворяющей врата утру, или о безутешной красавице Тенерезе, которая оплакивала возлюбленного, убитого ревнивым Гиорном в облике то ли быка, то ли носорога…

Фирамские боги были оборотнями, но это никого не смущало. Потому что Фирама нет уже тысячи лет. Уцелели лишь свитки, статуи, амфоры, фрески, руины храмов и идея о высшем принципе Равновесия.

А от первобытных жителей Литезии или Вильскога не осталось ничего. Разве что простонародные названия лун и лунные праздники. Или их тоже придумали в Фираме? Считалось, что древние поклонялись ручьям, траве, ветру, солнцу, лунам и звёздам, камням, оленям, птицам, деревьям, плодородной почве и сухому песку, а стихийные маги были у них вроде жрецов.

Но Альвиус Амброзиус писал: «Укоренившиеся представления о стихийных чародеях как о толпе заклинателей, одетых в звериные шкуры и пляшущих в ночи у костра, в корне неверны. Само это наименование «стихийные чародеи» словно бы предназначено упрощать и искажать суть явления. Между тем, речь должна идти о целом сословии со сложной иерархией и системой образования. Это сословие включало разнообразных служителей культа, хранителей знаний, колдунов всевозможных видов, гадателей, ясновидцев, ведунов, поэтов, сказителей и т.д. Среди них были те, кто впрямь полагал себя владыками стихий — воды, воздуха, огня, земли, небесных светил, а возможно и иных, более узких и тонких разновидностей природных сил. Некоторые чародеи умели управлять токами жизненных энергий людей, животных, растений. Впрочем, не буду повторяться. Для нас важно, что герои сказки олицетворяют собой единение стихийных сил природы и человеческого духа, то есть в некотором роде являют образы чародеев в наивысшем их положении — в положении правителей мира».

Дочитав заумное предисловие, я перевернула страницу. Наконец-то сказка!

«Встретились однажды Небо и Земля и полюбили друг друга, и от любви их родились четверо детей. И поделили дети власть над миром. Старший сын Солнце стал править днём, а трое младших — ночью. Но тесно было им на небе, и спустились они на землю, и воплотились в людском обличье. Построили они в лесу дом и зажили в мире и согласии — старший брат Воин, средний брат Мудрец и сестра их младшая Ненагляда. Пошла о них молва по всей земле и дошла до самого короля. Приехал он к лесному домику и сказал такие слова:

— Ты, Воин, силён и храбр превыше всех людей. Иди ко мне на службу, будь старшим над моим войском. Ты, Мудрец, знаешь все тайны земли и неба, посему будь моим советником. Награду обоим дам щедрую. Будет вам богатство, и слава, и почёт. А ты, Ненагляда, дева нежная, полюбилась мне с первого взгляда. Не видал я прекрасней тебя во всём белом свете. Прошу, стань моей королевой!

Был король могуч и собой хорош, золотом блистали одежды и сбруя коня его, и забилось сердце Ненагляды пойманной птичкой, и взглянула она на короля глазами любви».

Дальше ритм повествования менялся:

«Как приехали они в замок, тотчас сыграли свадьбу. И потекла жизнь их покойно и счастливо. Воин стерёг пределы королевства, Мудрец наперёд упреждал все беды и угрозы, а король и королева не отходили друг от друга ни на шаг.

Но минул год, и сказал король Мудрецу:

— Пора бы твоей сестре понести. Надобен трону наследник.

— Всему свой срок, — отвечал Мудрец. — Как пройдёт три года, родит Ненагляда тебе сына, какого ни одна жена не рождала до сей поры. Будет он сильнее, мудрее и краше всех, и народы и земли склонятся пред ним и по доброй воле отдадут ему власть над собой. Только ты люби Ненагляду, береги, лелей, храни ей верность и к другим взора не обращай.

Не послушался король. Привык он жить в удовольствие, во всём потакая прихотям своим. Минул месяц, другой, и королева пожаловалась брату:

— Открылись у меня глаза, и вижу я теперь всю правду. Не любит меня мой муж, на губах его чую я вкус чужих поцелуев. Вельможи льстят мне в лицо, а за спиной смеются да злословят. Они лгут друг другу, лгут жёнам и детям, лгут королю и народу... Ложь жалит мне сердце, отравляет кровь, отнимает охоту жить.

И ответил ей брат:

— Видеть ложь — великий и трудный дар. Болит от него душа, но им же исцелится и наполнится. Завтра день королевского суда. Приходи, погляди, послушай и реши, есть ли в твоём даре прок».

Королева пришла — и с блеском раскрыла запутанное дело об убийстве младенца. Обвиняемым был молодой знахарь, обвинителем — тот, кого считали отцом ребёнка. Знахарь отрицал свою вину, и королева увидела, что он говорит правду, а истец лжёт. Его жена, мать младенца, от горя лишилась дара речи и не могла свидетельствовать. Однако в ходе разбирательства выяснилось, что настоящий отец несчастного малыша — знахарь, а муж заплатил злой ведьме, чтобы сжила со свету чужое дитя. Знахарь сумел вовремя снять порчу, но коварный муж задушил ребёнка, обвинив в преступлении любовника жены. Лишь благодаря королеве детоубийца получил по заслугам.

«Прослышал об этом народ, и со дня того всяк, кто правоту свою доказать хотел, а клевету разоблачить, припадал к её стопам, моля выслушать. И увидел король, что не красой единой славится жена его и дар её правдовидческий к пользе королевства послужить может. Испросил он у королевы прощения, одарил дорогими подарками, и зажили они снова в мире и ладу, как супругам и полагается».

За окном млел под солнцем пышный сад, чуждый людских страстей и неправедных дел. Пьетро и его друзья, покрутившись у пруда, исчезли за деревьями. А я заставила себя вернуться к «Историям».

В тексте, приведённом Альвиусом Амброзиусом, угадывались мотивы знакомых сказок из детства, но в таком виде я не встречала их никогда. Измены, насилие, убийства не для детских книжек. Там должно торжествовать добро и содержаться поучение. Наверно, в своём более-менее подлинном виде эти сказки остались лишь в монографиях учёных, а многое просто потерялось в глубине веков. Амброзиус отмечал, что собрал и свёл вместе десятки историй, пытаясь, как он писал, реконструировать исходный сюжет, и сам не был уверен, что преуспел до конца.

В следующей части говорилось, что у супругов родился долгожданный сын. Король на радостях целый месяц кутил и веселился, а королева грустнела и бледнела день ото дня. Ей оставалось одно утешение — благодарность подданных. «Но шло время, и поселилась в сердце короля ревность. Не его народ прозвал Справедливым, не к нему, владыке могучему, за судом праведным шёл, не на его милость уповал».

Сестра короля вышла замуж за соседского князя, среди прочего получив в приданое заливные луга, на которых паслись овцы редкой породы. «Шерсть с тех овец была как ни с каких других — красивая, прочная, тёплая. И пряли из той шерсти дивную пряжу, и вязали из той пряжи шали, до того лёгкие и тонкие, что через игольное ушко протащить можно. Пожалел король, что отдал луга чудесные, возжелал воротить их во что бы то ни было…»

Мудрец уговорил его не ходить на зятя войной, а просто выкупить свои бывшие угодья. Но король задумал подлость: заплачу, мол, князю, сколько попросит, а сам пошлю воинов, переодетых разбойниками, ограбить повозку с золотом, так что и луга получу, и деньги верну. Однако сперва ему требовалось убедить зятя в честности своих намерений. И король позвал жену.

«Дал он слово отсыпать князю злата полновесного. Не мало и не много — ровно семь мешков. А в ответ обещался князь, как получит всё, передать королю луга желанные в безраздельное его обладание.

— Правду ль молвит сосед мой? — обратился к жене король.

И сказала она:

— Правду истинную.

— Правду ли молвлю я? — вопросил король с улыбкой ласковой.

Стала королева белее полотна. И взмолилась она тихим голосом:

— Сжалься, муж мой и господин, не вели отвечать мне на твой вопрос.

Но спросил король её сызнова:

— Правдивы ли, жёнушка, слова мои?

Задрожала королева, как лист осиновый, прошептала, едва не лишилась чувств:

— Не губи несчастную, дозволь смолчать.

Насупил брови король, сверкнул очами соколиными и в третий раз спросил:

— Правду ли я говорю?

Встала королева с места почётного и сняла с головы драгоценный венец, и сказала она с болью в голосе:

— Я люблю тебя, муж мой, люблю всей душой, но солгать не могу даже из любви. Нет на то сил моих человеческих. И скажу, не тая, что открылось мне. Правды нет ни грана в твоих словах, есть одно лишь коварство жестокое».

Я отложила книгу и несколько минут сидела с закрытыми глазами. Сердце стучало, как барабан сумасшедшего буззамена. Сказка о справедливой королеве! Вот что имел в виду профессор Барро. Но это же просто выдумка. Случайное совпадение. Прежде чем разучиться лгать, королева обрела способность распознавать ложь, а это не мой случай. Обмануть меня проще простого. С другой стороны, у моей патологии могут быть вариации. Или это просто авторский вымысел...

Что дальше?

Сделка сорвалась, князь уехал, а король велел заточить жену в темницу за то, что выставила его лжецом перед гостями и двором.

Сказка двигалась к концу, слог стал напевным.

«И пришёл король в каземат к жене, и повёл тяжёлый он разговор:

— Как, скажи, могла ты меня предать? Ты, жена моя, мать королевича! Что на подлость тебя подвигнуло? Может, золота посулили тебе или ум колдовством затуманили? Иль другого полюбила ты и сгубить меня этак придумала? Повинись, покайся, и я прощу. Ради сына и нашего прошлого.

И ответила Справедливая:

— Если лгут, не могу я не слышать ложь и сама никому не могу солгать. И ни злые чары, ни золото надо мной не имеют владычества. А любила я одного тебя. И других мне поныне не надобно.

Мрачен вышел король из узилища и велел строить плаху на площади. И читать по стране королевский указ. А в указе том было сказано, что на третий день на вечерней заре королеву казнят за предательство.

И напрасно Мудрец за сестру просил, и напрасно взывал к милосердию. Был король непреклонен. Вздохнул Мудрец. Снял с себя дорогую он мантию.

— Ты не слушал, владыка, советов моих. Знать, советник тебе и не надобен. Но позволь напоследок тебя остеречь: не простишь королеву — поплатишься.

А на третий день на вечерней заре собралась тьма народу на площади. Словно всё королевство к замку сошлось. Ропщет, плачет народ. Хмур и зол король. Привели королеву на эшафот. И туда же, не дрогнув, взошёл Мудрец.

— Отпусти нас, — сказал он, — или убей. Без сестры мне и жизнь не надобна.

— Палача! — в исступлении вскричал король.

И пришёл палач с острым длинным мечом, в чёрной маске, лицо скрывающей. Сдёрнул маску — и ахнули все вокруг. То был Воин, явился он с Рубежа, ну а вместе с ним сотня ратников. Побледнел король, задрожал король. И сказал ему Воин с презрением:

— Верой-правдой служил я тебе, король. Нынче служба моя окончена.

И сошли с эшафота они втроём — королева с верными братьями. И отправились прочь, а за ними — народ. Храбрецы и солдаты — за Воином. Кто учёность ценил, ум и здравый расчёт, Мудреца вожаком своим выбрали. Ну а люд простой, что не раз терпел от властителей притеснения, полюбил королеву за доброту и за сердце её неподкупное. Подала ей сына кормилица — тайным ходом из замка вынесла. И пошли они, трое и весь народ, за поля, за леса, в дальний дикий край. Стали строиться, обживаться там, в мире, ладе и благоденствии. А король умер с горя совсем один, без жены, без сына, без подданных».

Между тем, королевич вырос, мать и дядья передали ему власть, а сами зачем-то разошлись разные концы страны, где почили с миром, напоследок пообещав новому правителю: «И забьют на земле твоей три ключа, небывалой силой отмечены. И взойдут в полночь на небе три луны. Стражей верною, неусыпную будут луны те над землёй сиять, не простые огни небесные, а волшебные охранители — Мудрый, Воин и Справедливая. Будут чары их истекать с высот, будто воды, в ключи волшебные, чтоб наполнить их…»

Я перевернула страницу, чтобы дочитать про луны и ключи, они же, надо думать, источники, и в первый момент не поняла, что вижу:

«…обнаруживаем мотив оборотничества, который встречается также у Георга Атезейского. Интересны истории о превращении принца Серефена в благородного оленя…»

В книге не хватало страниц. Не одной и не двух, а целых двадцати семи — если верить цифрам на плотной замусоленной бумаге. Сказка о справедливой королеве обрывалась на четыреста девяносто восьмой странице, а рассуждения об оборотнях начинались на пятьсот двадцать шестой. Что было между ними? Глава тридцать седьмая. Как раз та, в которой почтенный Альвиус Амброзиус обещал рассказать о «великих источниках». Вся, целиком. А также одна страница до неё и одна после.

Значит, это не случайная потеря. Должно быть, страницы позаимствовал ленивый студент, не пожелавший конспектировать длинную главу, или прикарманил беззастенчивый любитель древних преданий. После книгу отреставрировали. Мастер перебрал листы и заново сшил книжный блок как есть. Переплёт был крепким и ровным, страницы плотно прилегали друг к другу. Определить на ощупь, что часть из них выпала или вырвана, было невозможно.

Ладно, хватит на сегодня. Я отложила книгу и решила прогуляться к озеру.

Проходя мимо гостиной, бросила взгляд внутрь: его сиятельство сьер Кардалли раскинулся на диване, свесив на пол правую руку, на груди — раскрытая книга, голова откинута, лицо в солнечных лучах похоже на копчёный окорок. Негромкие, но отчётливые всхрапы перемежались с мерным тиканьем тяжёлых напольных часов.

Часы считали секунды. Всхрапы не прекращались, литератор был неподвижен, и я решилась. На цыпочках, не дыша, приблизилась к столику. Сочинение Амброзиуса обнаружилось в середине стопки, под двумя другими книгами. Я осторожно переложила их на край и взяла в руки коричневый кожаный том «Историй». Торопливо пролистнула страницы. Красть книгу у Кардалли я, конечно, не буду, но хоть взгляну на эту таинственную главу — понять, стоит ли она сожалений…

Страницы с четыреста девяносто девятой по пятьсот двадцать пятую отсутствовали. Их кто-то грубо вырвал.

Глава 14. Оборотень

Казалось, время в Тамоне замерло. За две недели я не видела ни одного устройства на флюидах, и лишь кое-где на крышах среди тёмно-красной черепицы поблёскивали солнечные панели. Ни одну улицу не застелили асфальтом, удобным для мажи-мобилей — в городке таковых просто не было. По булыжным мостовым грохотали конные повозки и паровые экипажи, изредка прокатывались, дребезжа кузовом, электросолнечные гибриды.

Чаще всего здесь ходили пешком, небольшие грузы возили на ручных тачках. Человек с тачкой легко протискивался в тесные проулки, куда не было хода транспорту. Эти проулки пронизывали город, как кровеносные сосуды человеческий организм. Наверное, ловкий мальчишка вроде Пьетро мог бы пройти Тамону насквозь, ни разу не мелькнув на главных улицах. Сьер Бартоло утверждал, что во времена, когда Ветгель делили между собой Литезия и Гуллирия, городок на границе был гнездом контрабандистов.

Из открытых дверей неслись гортанные голоса, запахи сладостей и жареной рыбы, на балконах стояли кадки с лимонными деревьями и сушилось бельё. Чистильщик обуви на углу у кофейни трудился над башмаками сьера в полосатом костюме и в полный голос распевал фривольные куплеты. У него был хороший тенор. Решётчатые ставни на окнах, лестницы сразу на второй этаж, старинные фонари на стенах, заросших виноградом и глицинией, раскидистые деревья, с которых удобно перебираться на крыши…

Я гуляла по Тамоне и видела вокруг декорации к авантюрной синематографической картине. Герой, белозубый красавец со шпагой, лишь притворялся контрабандистом, на самом деле он борец за свободу и под тюками с заграничным табаком прятал ружья для повстанцев. И конечно, он влюблён в дочку градоначальника… или лучше шефа жандармов?

О духи Светил! Мне следовало думать о другом. О вырванных страницах. О сказке и её героине, поражённой той же психической болезнью, что и я. Но какой смысл? Что в этой сказке важного?

Недуг королевы не был врождённым, его вызвало сильное потрясение. Это первое. После смерти Справедливая вознеслась на луну. Или стала луной. А её братья — двумя другими лунами. То есть божествами, которых почитали древние. Это второе.

Луны — средоточие магии. Они насыщают флюидами энергетические кристаллы и дают мажисьерам силу магнетизма. Так что же, Барро считал, я могу управлять лунной магией? Нелепица! И причём здесь пресловутые источники, названные почему-то великими?

Из детства мне смутно помнилась сказка о ключе с двумя струями — мёртвой и живой. Принц-Сокол испил из источника жизни и получил силу для победы над Королём-Драконом. Что ещё? В каждой школе висит изречение Максимиллиана Амера: «Припадите к книге, как к источнику знаний». Нет, это явно пальцем в небо. Или вот ещё: «Клянусь священными водами, говорить правду и только правду». Откуда это — из какого-то древнего эпоса или из синематографической ленты? Надо бы вспомнить.

Ещё стоило подумать о работе. За пять лет я пробовала себя в разных занятиях, но умение составлять мозаику из ракушек или некоторый опыт с фотографическим аппаратом едва ли добудут мне деньги. Разве что открыть фотокружок для девочек. Но кому в Тамоне это нужно?

Я помнила, как обращаться с кульманом — спасибо папе. Однако и чертёжница в крохотном городке вряд ли пригодится. А машинистка? Автоматоны-печатники на флюидах, модные в Шафлю, нескоро доберутся до провинции. Курсы машинописи я прошла осознанно, как раз на случай, если придётся самой зарабатывать на хлеб. За пишущую машинку не садилась давно. Но это дело практики. Надо бы расспросить матушку Аннели, каковы в Тамоне шансы для машинистки...

Я так глубоко ушла в свои мысли, что не сразу заметила волнение на улицах, обычно сонных и малолюдных. Взрослые и дети, высыпав на прогретую солнцем мостовую, показывали куда-то руками, галдели возбуждённо и тревожно.

— Прямо тут, у нас, всё это время? Духи Светил!..

— До смерти? Не может быть?..

— Поймали?..

— Ведут сюда?..

В беспорядочном гомоне почудилось имя сьера Бартоло, произнесённое с сочувствием, и я спросила у молодой кудрявой толстухи в цветастом платье:

— Вы не знаете, что случилось?

— Оборотня поймали! — охотно поделилась та, блеснув чёрными любопытными глазами. — Говорят, загрыз кого-то. Ужас просто!

Самые нетерпеливые тянулись вверх по улице, и я пошла вместе с ними, стараясь прятаться за спинами и держаться ближе к домам. Это не может быть случайными совпадением. В тихой маленькой Тамоне — оборотень! Или оборотни. Пойман один. А сколько их всего? Может быть, прямо сейчас, на этой улице... И сьер Бартоло. Весёлый, сдобный, сахарный и ванильный сьер Бартоло — убит? Если пришли к нему, значит, точно за мной. Он умер из-за меня. Как и профессор Барро.

Неизвестность сводила с ума. Я должна была увидеть всё своими глазами...

Негустая толпа впереди смешалась и, распавшись надвое, откатилась к стенам домов. Я привстала на цыпочки, выглядывая из-за плеча молодого человека в рубахе с закатанными рукавами: посередине улицы показалась процессия. Впереди шли двое в коричневых мундирах — горели на солнце ряды медных пуговиц и кокарды на форменных кепи. Жандармы Магистериума. За ними, рослыми, широкоплечими, с длинными чёрными палками в руках, виднелись ещё какие-то люди в форме и в штатском, сколько, не рассмотреть. А между этими людьми, шагающими ровно и стройно, извивалось и вздрагивало что-то... кто-то...

— Сдохни, тварь! — крикнул вдруг молодой человек передо мной гулким страшным голосом, так громко, что уши заложило.

Толпа гудела, будто рассерженный пчелиный рой. Меня толкали, от мужчин в первом ряду разило табаком и потом, но я терпела.

А потом все чувства разом отказали: в окружении жандармов и полицейских неуклюже двигался, звеня кандалами и корчась, будто в припадке... Нет, не может быть! Или всё-таки... Гвидо?

Человек, похожий на Гвидо Леонзайо — или уже не человек? — на ходу вращал головой и дёргался в судорогах. Нос и губы его были разбиты, левый глаз заплыл, сквозь прорехи в изодранной одежде светило голое тело, белое, как опара. Железные кольца на его запястьях, лодыжках и шее соединялись толстыми цепями, их бряцанье долетало сквозь крики и гвалт.

Я не выдержала, на секунду отвела взгляд, но за эту секунду облик арестанта переменился. Гвидо раздался в груди, стал выше, массивнее, сквозь лохмотья полезла бурая шерсть, лицо превратилось в морду. Конвоир слева ткнул палкой в сгорбленную спину, зверь выгнулся дугой и взревел, раскрыв длинную пасть. Кто-то с другой стороны улицы кинул в чудовище огрызком яблока.

Это послужило сигналом. Со всех сторон полетели яйца, помидоры, какие-то обломки, огрызки, ошмётки. Сверху, с балкончика под зелёной маркизой, в косматое плечо ударил камень. Зверь протяжно взвыл… И стал человеком.

Толпа ревела. Мужчины сыпали бранью и угрозами. Почтенные матроны с сединой в кудрях призывали на Гвидо все кары земли и неба. Мальчишки бомбардировали арестанта всем, что попадалось под руку.

Конвоирам доставалось тоже, они ругались, теснили самых бойких и со злости охаживали Гвидо палками. А он всё силился превратиться в зверя. Начинал менять форму, покрываться шерстью и снова возвращался в человеческое обличье.

Или наоборот — изо всех сил пытался остаться человеком, боролся со своей животной сутью?

Это же не просто палки — это стрекала, связанные с ошейником Гвидо магнетическими силами. Как на ферме Карассисов. А назначение ошейника — удерживать оборотня в полузверином состоянии…

Окровавленные губы арестанта двигались, и я угадала его слова: «Я человек! Слышите? Мыслящий человек!»

Домой я шла оглушённая, не глядя по сторонами, ни о чём не думая, и только у самых дверей опомнилась: сьер Бартоло!

Вбежала в прихожую — и перевела дух. Из гостиной слышался раскатистый бас кондитера:

— ...одному в руку впился, а я хвать гадёныша за шиворот, встряхнул, как кутёнка, он и обмяк. Тут эти навалились, скрутили…

В голосе его гремело возбуждение и весёлое довольство собой. Если бы в доме кто-то пострадал, хозяин вёл бы себя иначе.

Гостиная была полна народу. Кажется, все дочери четы Виникайо с мужьями, детьми и прочей роднёй сбежались в отчий дом, чтобы узнать, всё ли в порядке, а заодно услышать подробности драматического происшествия из первых уст. Матушка Аннели заметила меня, всплеснула руками:

— Ой, деточка, на вас же лица нет! Целы? Не ранены? Налейте ей чарку... из той, плетёной бутыли... а то бедняжка вся белая!

Меня заставили хлебнуть кислого домашнего вина и, не дожидаясь расспросов, кинулись наперебой рассказывать, как сперва в кондитерскую вошли двое проезжих — будто бы пирожных купить. Спросили про комнаты внаём, а потом в лоб, но тихонько: «Где Гвидо Леонзайо?» И развернули перед носом казённую бумагу. Гвидо как раз был в подсобке, сьер Бартоло пошёл за ним, приезжие — следом. Гвидо увидел — и бежать, но у задней двери засели терьеры в коричневом... Терьерами в народе называли жандармов.

— Тут щенок и озверел, — многозначительно закончил сьер Бартоло.

— А папа не удержался и полез в драку, — вмешалась полногрудая молодая женщина в тёмно-зелёной суконной юбке — Адела или, может быть, Марселина. Я плохо различала хозяйских дочерей. — Ну зачем, папа, зачем? А если бы он тебя загрыз? Пусть терьеры делают свою грязную работу!

Сьер Бартоло важно крякнул, двумя лихими движениями пригладил усы.

— Терьерам с оборотнем не сдюжить. Тут крепкая рука нужна, мужицкая!

Он потряс кулаком, действительно и крепким, и увесистым. Только теперь я разглядела, что сьер Бартоло, хоть и в годах, мужчина крупный и сильный, подбородок у него тяжёлый, надбровья выпуклые, бугристые, а во взгляде за ширмой веселья и дружелюбия прячется колючая темнота.

Матушка Аннели прищёлкнула языком:

— И ведь ловок, паршивец! Притворялся таким милым, услужливым. Думаешь, мухи не обидит, а он — зверюга. Как из него шерсть полезла, я прямо обмерла!

Другая дочь, такая же невысокая, полноватая, со светлой косой, уложенной вокруг головы, кинулась обнимать её, утешать, но матушка не унималась:

— Ел с нами за одним столом, спал под нашим кровом. Ведь мог же в любой момент горло всем перегрызть! И нам, и постояльцам, и Пьетро, малышу нашему...

Она всхлипнула.

«Малыш» Пьетро крутился тут же, пыхтя от досады: его не было дома, он всё пропустил.

Матушка Аннели вдруг вырвалась из объятий дочери и сказала, зло блестя глазами:

— Пусть с него за всё спросится, за всё воздастся. Пусть шкуру с него сдерут и на подмётки пустят!

Семейство Веникайо, шумное, суетливое, заполняло собой всю гостиную. Из недр этого птичьего базара вороватой сорокой выскочил сьер Кардалли:

— Не беспокойтесь, матушка Аннели, выродок получит по заслугам. Я с самого начала чуял, что с этим гадёнышем что-то нечисто! Жаль, не прислушался к своей интуиции. Одна его умственная неполноценность должна была насторожить всех нас. Известно, что в интеллектуальном отношении оборотни стоят на ступень ниже человека. Мальчишка был откровенно туп, и это верный признак...

Он продолжал вещать, а я закрыла глаза, внутренне съёжилась, чтобы не разразиться истерическим хохотом и не наговорить Кардалли гадостей, после чего меня наверняка зачислят в пособницы оборотней.

— Верити, деточка, вам нехорошо?

Матушка Аннели. Я ухватилась за её вопрос, как за спасательный канат. Торопливо кивнула, выдавила:

— Пойду к себе, — и стиснула зубы, чтобы не сказать лишнего.

— Иди-иди, деточка, приляг, — она потрепала меня по плечу. — Я принесу тебе тёплого молочка.

— Не стоит... Я лучше посплю.

Её забота стала вдруг неприятна.

Заперев за собой дверь, я и правда рухнула на кровать. Надо было собирать чемодан. Но сил не осталась. Уже входя в дом, я знала, что завтра уеду, первым же дилижансом. В Трапьяту, Вериону, Лофренту, куда угодно, лишь бы прочь отсюда. Я думала, что попала в сказку, но сказка оказалась страшной. Приветливые, весёлые, отзывчивые жители Тамоны — вот кто настоящие оборотни. Я видела их истинные лица, потные, орущие, с налитыми кровью глазами. Дай им клыки и когти, порвут друг друга на куски. И сожрут. С каким наслаждением они пугали себя кровожадностью Гвидо!

В нём и правда ощущалось что-то странное... Он ненавидел Кардалли. Но даже в открытой стычке не дал волю звериной агрессии. Бедный Гвидо. Он мог бы стать учёным, жить в мире цифр, слыл бы чудаком, но чудаком почтенным, с положением. Мог ли зверь в нём однажды взять верх? Кто знает. Но человека безобиднее Гвидо я не встречала за всю жизнь.

Наверняка его выдала тётка. Поняла, что послушного раба не вернуть и решила возместить ущерб наградой за донос о местонахождении оборотня. Сколько там, сто астр? Теперь Гвидо посадят в клетку и до конца дней будут цедить из него кровь, чтобы лощёные молодые люди с бутоньерками в петлицах рассекали воздух на шикарных мажи-мобилях, а изнеженные девицы в огромных особняках не марали рук, стирая пыль с мебели.

Утром Пьетро отнёс мой чемодан на станцию.

Семью Веникайо не удивил поспешный отъезд постоялицы. Это же ужас — тонкой, впечатлительной девушке пережить такое. Две недели рядом с оборотнем! Отпуск испорчен. Дом запятнан присутствием зверя и его скандальным арестом... Я держала рот на замке — матушка Аннели высказала всё за меня.

Паровой мобиль, обслуживающий рейс Вериона-Лофрента, должен был прибыть в девять утра, но явно запаздывал. Пьетро, посланный меня проводить, томился от скуки. Я велела ему возвращаться домой и вздохнула с облегчением, когда ладная мальчишеская фигурка, пройдя по длинной пустой дороге, нырнула в лабиринт городских улочек.

Вот и всё. Прощай, Тамона!

За ночь я успокоилась и пришла в себя. Городок уже не казался пристанищем зла, а его жители исчадиями бездны. Обычные люди простого воспитания, которым из поколения в поколение внушали, что оборотни — чудовища без души и разума, убийцы, адские твари. Разве я сама не думала так же совсем недавно?

На станции был устроен летний павильон для отдыха туристов. Но его пока держали на замке, и я расположилась на скамейке под навесом рядом с пожилой вдовой с тёмным угрюмым лицом, к которой Пьетро обратился «синьора Такарри», и худым, бедного вида юношей — ему мой носильщик сказал «Привет», не назвав по имени.

К счастью, мои будущие попутчики не жаждали общения. Мадам Такарри сидела неподвижно, только время от времени поправляла серый вдовий платок. Руки у неё были совсем не женские, большие, тяжёлые, натруженные. Юноша часто ёрзал, тянул из несвежего ворота тощую кадыкастую шею, вглядываясь туда, где дорога упиралась в горизонт, и заслонял вид мне.

Попробовать, что ли, услышать «голоса воздуха», как тысячу лет назад учил таинственный Фалько. Вдруг так я узнаю о приближении дилижанса раньше всех? Улыбнулась про себя — неплохой способ скоротать время — и постаралась сосредоточиться.

Сзади едва ощутимо потянуло холодом. Сквозняк из павильона? Хотела оглянуться, но вдалеке раздался свисток, стал нарастать характерный лязгающий грохот, в небе расцвёл бледный плюмажик дыма.

Я передёрнула плечами. И уже поднимаясь, поняла, что за спиной кто-то есть. Резко обернулась: медные пуговицы, коричневое сукно, узкие витые погоны, твёрдый подбородок, раздражённый бритьём. Жандарм. Два жандарма. А рядом штатский, невысокий, с острым взглядом.

Первая мысль была о Гвидо. Вторая: ловко проделано. За грохотом дилижанса я не услышала их приближения.

Штатский спросил:

— Верити Войль?

Дурочка. Вчера глядела из толпы на арестную команду, ужасалась участи Гвидо. И в голову не пришло, что они могут явиться за мной. Дело жандармерии — ловить оборотней… Неужели инспектор Астусье объявил меня в розыск по всему континенту? Я молчала, и штатский велел:

— Назовите себя!

Лязг и пыхтение дилижанса как раз смолкли — в наступившей тишине его голос прозвучал, как выстрел.

— В чём дело? — выдавила я. — Что вам нужно?

На нас, должно быть, смотрели сейчас все — и мадам Такарри, и длинношеий юноша, и пассажиры, и вожатый дилижанса. Дилижанса, который поедет дальше без меня.

— Документы! — не отвечая на вопросы, потребовал штатский.

Жандарм в коричневом молча вырвал саквояж у меня из рук.

— Как вы смеете! Я не сделала ничего плохого!

— В этом мы разберёмся, — сухой голос штатского треснул насмешкой.

Меня крепко взяли за локти. Вырваться нечего и думать.

— Это арест? За что? — я старалась говорить как можно громче и отчаянней, чтобы все понимали — на их глазах творится произвол.

Штатский мотнул головой, и жандармы потянули меня куда-то за павильон. Но там же ничего нет! Все дома, все люди — дальше по дороге. А это окраина. Пустырь, поросший высокой травой, деревья в отдалении. И никаких посторонних.

Стало страшно. Что они собираются со мной сделать?.. Над головой синело небо, солнце карабкалось кверху, мир лучился красотой, как бывает в последние мгновения жизни.

— Вы не имеете права! — выкрикнула я. — Да, меня зовут Верити Войль! И моя вина в том, что я родилась не такой, как все. За это теперь сажают в тюрьму? Слышите, люди! Гвидо схватили за это! Он хороший человек! Человек, слышите!

Никто не затыкал мне рот, но хватка жандармов из крепкой стала стальной, мужские пальцы больно впились в предплечья. Меня не тянули уже, а тащили, так что едва хватало сил перебирать ногами. Стало видно, что за павильоном стоит большой высокий мобиль с решёткой на окошке задней двери.

Дверь распахнулась мне навстречу. Внутри шевелился сумрак, мерцали красноватые огоньки. Будто в бездне ада.

— Нет!

Я откинулась назад, изо всех сил упёрлась ногами. Меня вздёрнули вверх, толкнули — ад полетел навстречу. Тело охватила странная лёгкость, глаза застило мглой. Стало нечем дышать — будто из лёгких вынули воздух.

Это и есть смерть?..

...Жёлтая краска на дощатом заборе. Воздух, сладкий, как сама жизнь. Запах трав и пыли. Шум в голове. Далёкие голоса. Твёрдая земля под ногами…

Чувства возвращались медленно, по одному, будто кто-то поочерёдно щёлкал выключателями, ответственными за зрение, слух, осязание. Последним пришло ощущение чужого тела за спиной: одна сильная рука держала меня поперёк живота, другая сжимала плечо, лопатки упирались в чью-то твёрдую грудь, колючий мужской подбородок давил на висок.

Ни испугаться, ни запаниковать не успела — меня развернули так стремительно, что голова закружилась, и я оказалась лицом к лицу с...

— Ты? Что ты... Как...

Я не могла его запомнить, но узнавала всегда, в каких бы невозможных обстоятельствах он ни появлялся.

Фалько зажал мне рот, шепнул в самое ухо:

— Тише! Они рядом. Слышишь?

И правда: голоса звучали ближе, чем показалось вначале — резкие выкрики, команды.

Ладонь Фалько была сухой, шершавой и пахла горькими травами.

Травы были вокруг, покачивались под слабым ветром, в отдалении раскинули кроны высокие деревья, и эта жёлтая стена... Павильон станции дилижансов! А за углом — жандармы.

— Сейчас я уберу руку. Вдохни поглубже и задержи дыхание.

Я открыла рот, чтобы спросить:

— Зачем?

И снова провалилась в пустоту без воздуха и света. А потом сразу — зелень, тень, шум листвы, щебет птиц над головой и сердитое шипение Фалько:

— Я же сказал, вдохни!

Вдохнула. От души, полной грудью — целый килолитр тёплого пахучего воздуха, всё это щедрое солнечное утро. Ощутила спиной изогнутый шершавый ствол и руки Фалько на плечах. Спросила, быстро и на всякий случай шёпотом:

— Что это было? Я чуть не задохнулась! Откуда ты взялся? Что ты...

— Объясню потом, когда выберемся. Или хочешь вернуться к терьерам?

Он качнул головой в сторону, и я осторожно выглянула из-за дерева.

Ряд редких стволов, привольный луг, в полукилометре — станционный павильон, мобиль на высоких колёсах, покрытый фотоэлектрическим напылением, и суетящиеся фигурки вокруг.

— Сейчас мы опять переместимся. Обними меня за шею и вдохни.

Этот приказ подействовал отрезвляюще. Я осознала, что нахожусь в полной власти человека, которого видела три раза в жизни. Если быть точной, два. Третий раз пригрезился.

— А можно обойтись без объятий? Как ты там это делаешь...

Попыталась высвободиться из его рук. Не вышло. Фалько только крепче сжал плечи, слегка встряхнул, приблизил своё лицо к моему:

— Если не хочешь в кутузку, придётся доверять мне и делать, что скажу. Быстро, без споров и возражений. Понятно?

Его тёмные глаза были предельно серьёзны, и только поэтому я не стала артачиться. Кивнула. Осторожно сцепила руки у него на шее и по команде «Приготовься» набрала в лёгкие столько воздуха, сколько смогла.

Мутный серый вихрь, потеря ориентации... Я будто утратила вес, повисла между небом и землёй. Мгновение — и мы среди абрикосовых деревьев, у грубой каменной ограды.

— Отдышалась? Сейчас ещё один рывок, и всё. Он уже рядом... Давай!

Глубокий вдох, провал в невесомость — и солнце в глаза, дым в лицо, падение боком на что-то мягкое, упругое.

— Похоже, тюки с шерстью, — прошептал Фалько, шлёпнувшись рядом со мной.

Тюки дёргались и качались. По бокам — неструганые доски. Грохот, лязг, чёрно-серый дым, от которого першило в горле. Паровая повозка. Мы — в кузове. Я приподнялась, пытаясь выглянуть из-за высокого борта. Фалько схватил меня за плечо, повалил обратно:

— Лежи смирно! Не высовывайся!

В узкой волнистой щели между досками проносилась мимо какая-то зелень.

— Они далеко? — спросила я. — Мы оторвались?

— Молчи! — приказал Фалько коротко и сурово.

Я проглотила обиду. Едва ли машинист паромобиля за грохотом механизмов мог расслышать наш разговор. С другой стороны, осторожность не повредит. Должно быть, я казалась Фалько капризной девчонкой, которую надо удерживать от глупостей. Но мог бы быть повежливей. И для начала перестать «тыкать».

Ах нет, я первой обратилась к нему на «ты»! Против всех приличий. Или всё-таки раньше это сделал он? Кто сказал «Беги! Не останавливайся!» у границ поместья Карассисов? Если не Фалько, то его призрак.

Я опустила веки и стала исподволь, из-под ресниц, рассматривать человека который снова, в который раз, спас мне жизнь. Или, как минимум, свободу.

Он лежал на расстоянии вытянутой руки. Глядел в небо.

Как он меня нашёл? Для чего? Какое ему до меня дело?

Хотелось задать тысячу вопросов. Но это могло подождать. Солнце припекало, над головой было светло и ясно — дым из трубы над кабиной ветром сносило в сторону, мобиль подпрыгивал на ухабах, но это не мешало, наоборот, убаюкивало.

На Фалько было то же чёрное полупальто нараспашку, вместо шарфа лёгкое кашне. И как ему не жарко? Лицо — знакомое и каждую секунду чуть-чуть иное, новое. Я уже не удивлялась, просто смотрела, смотрела. Пока глаза не закрылись.

Не стоило роптать на судьбу. Если бы не Фалько, в эту самую минуту я тряслась бы в жандармском фургоне, и поездка по деревенской грунтовке показалась бы мне куда менее приятной.

Одни тривечные знают, что будет дальше... А впрочем, нет, не знают. Тривечные — это просто присказка, осколок памяти об утраченных богах. Будущее темно и тревожно.

Но пока стоило наслаждаться моментом. Небом, солнцем, теплом и обманчивым чувством свободы.

Конец первой части.

Вторая часть: https://author.today/reader/276674