Мой самый (не)любимый Хам
Пролог
Ирина
– Это должна была быть я!
Голос срывается на писк, слезы душат, ярость жжет, руки дрожат…
Меня всю трясет. От злости, от беспомощности, от обиды и несправедливости.
– Я от перевода с повышением отказалась, дневала тут и ночевала, три месяца ночные смены закрывала, коллектив весь знаю вплоть до мужей, детей и внуков!
С силой кидаю на стол папки с историями болезни. Шлепок выходит знатные, аж ноутбук подпрыгивает. А табличка с надписью «и.о. заведующий отделением Волкова И.В» попросту слетает на пол.
Почти, как я.
Я попросту вылетаю. Так и не убрав противные две буквы на табличке перед должностью. Была И.О., стала И-А.
Дура! Впахивала за четверых, а завотделением назначили какого-то… Какого-то…
– Как его фамилия-то? – утирая слезы оборачиваюсь к Ольге Павловне.
– Да не знает никто? – тревожно крутит головой моя идеальная старшая медсестра.
Моя! Идеальная! Я ее с другого места переманивала, всему учила!
– Оль Павловна, – пищу, хмурясь…
Стискиваю зубы, опускаю лицо, закрываю глаза ладонями…
– Эта должность должна была достаться мне! – аж топаю ногой.
И вдруг…
– Да? – слышу над собой глубокий баритон, – С чего бы это?
Что? Что происходит?
Резко оборачиваюсь и…
Высокий, статный блондин с ярко голубыми глазами, широкими плечами…
Он стоит, опершись о косяк, занимая собой, кажется, весь дверной проем. Скрестил руки на груди, и смотрит на меня, прожигая насмешливым взглядом ледяных глаз.
– Тебе не повезло, – отрезает он хладнокровно, – Должность досталась мне, но… – его тон вдруг резко меняется, он делает шаг вперед, почти нависая надо мной, – Я могу чуть-чуть поделиться, – мурлычет он, словно сытый тигр, – при условии, что мне достанешься ты!
У меня перехватывает дыхание от такой наглости! Я распахиваю глаза:
– Свиридов? – сиплю, – Хам! – выплевываю резко, и изо всех своих сил, влепляю ему пощечину!
– Ах! – слышу испуганный голос старшей медсестры…
И тут же тишина.
Новый зав отделением медленно поворачивает голову. Но вместо злости в его взгляде… интерес.
.
_____________
Рада вам в своей новой книге!
Для начала представлю героев.
Совершенно очаровательная, уже знакомая вам по Волку для Красной Шапочки , Ирина Владимировна Волкова.
Она же Конопушка! Потому что Свиридову ниже плеча и конопатая.
Она сама всегда считала это своим недостатком. А вот чем это считал он мы узнаем ближе к финалу книги!
Кстати, Свиридов. Егор. Почему-то все время представляется без отчества. Многие считают это признаком карьеризма и заносчивости. А вот что это на самом деле...
Стоп! Так я вам все секреты в первой главе раскрою.
Давайте пока начнем с внешности.
Свиридов Егор.
Пока мы о нем знаем только то, что он красивый и... Наглый! Хам, подлец, выскочка.... Не так уж и мало, на самом деле. Но соответствуют ли эти знания действительности -- скоро увидим!
Итак, добро пожаловать в следующую главу!
Ах да, дорогие мои, я очень прошу вас добавить книгу в библиотеку. Особенно, если вы пришли по рекламе.
На всякий случай напомню, что вы находитесь у Ани Вьёри в книге Мой самый (не)любимый Хам.
Приятного чтения! Идем дальше!
Глава 1
Ирина
Иду по отделению, размышляя о собственной судьбе.
Генеральская дочь.
Почти по Пушкину.
Это я. И отец у меня действительно генерал. Для меня, конечно, всегда «па», но для других генерал.
И это, одновременно, и шикарнейшее преимущество и проклятье.
Вот, например, Свиридов.
Он точно это считал преимуществом.
А я…
О! Из собственных грустных мыслей меня выдергивает розовенькая кофточка и кокетливо заколотая шапочка. Света Сыч! Она-то мне и нужна!
– Света… Светланочка… Светлана Ильинична!
Пытаюсь поймать свою процедурную медсестру.
Тяжело мне с ней. Я ее по отделению уже три раза переводила. Везде косячит. Но должно же быть и для нее место! Найду. Обязательно найду.
– Светлана Ильинична, – обращаюсь я с улыбкой к женщине чуть старше себя.
Вечно испуганная, вечно готовая оправдываться…
– У нас тут лаборатория ругается, – произношу вполголоса, – говорят, что у одного человека вдруг разные группы крови, – вскидываю брови.
А она бледнеет.
Мы обе прекрасно понимаем, что произошло.
При заборе анализов она перепутала этикетки. И теперь непонятно, то ли у Калинина повышен сахар, то ли у Нестерова нереально высокий СОЭ…
– Калинин и Нестеров. Перезабор! Завтра утром! – произношу тихонько, но очень категорично, – И чтобы в последний раз!
Я договорилась с лабораторией, чтобы эти анализы мне сделали вне очереди.
Но… Если честно, утомила она меня уже… Куда ж ее деть? По проф несоответствию уволить – жизнь человеку испортить. А сама не напишет. Очень ей работа нужна. Она разведенная мать больного ребенка. Да и нам персонала не хватает…
Когда я пришла в это отделение… Обычным хирургом, кстати, недобор по медсестрам был сорок процентов! А это значило, что операционная медсестра была вынуждена оставаться в ночь, а потом снова выходить днем…
Даже если не думать о семьях несчастных женщин… Вы представляете, что может сделать невыспавшаяся операционная медсестра? Тут риск посерьезней, чем перепутать этикетки на анализах.
Сейчас у нас штат укомплектован на сто процентов! На сто! Я сдаю Свиридову практически идеальное отделение!
Свиридову…
Я…
Боже! Как же я хотела больше никогда в жизни его не видеть? Вообще забыть о его существовании. В идеале – никогда с ним не встречаться!
Но…
Увы…
Мы не то, что встречались. Мы за одной партой сидели. Почти год. Учились мы вместе в мединституте.
Он – шикарный красавчик, ростом под два метра и какая-то там сажень в плечах.
Я – мелкая, рыжая и конопатая. Кнопка. Так он меня звал, когда… Когда я еще думала, что нравлюсь ему… Я, а не должность моего отца.
– Лен Дмитриевна, новый график дежурств видели? – пробегаю мимо сестринского поста.
Она мне просто кивает и улыбается.
Улыбается.
Ее все устраивает! Я из кожи вон лезла, чтобы собрать вокруг себя сильных сестер и сделать так, чтобы их все устраивало…
Этому учил еще отец…
«Собирай команду! Своих! Всегда!»
Вот я и собирала.
Учил он не только этому.
В конце концов, дураки генералами не становятся, чтобы не думали о них те, кто застрял навсегда в майорах.
«Слушай! Всегда слушай! Не слова, а темп, интонацию… И на руки смотри, когда люди говорят» – вдалбливал он мне лет с семи.
«Любая система – это либо пирамида, либо цепь! Пойми, что перед тобой, и поймешь, как управлять» – этот урок мне преподали лет в двенадцать…
«Цени верность. Умный легко может подставить, верный – никогда» – это уже в семнадцать…
Была, правда, у этой медали и обратная сторона.
«Ты же ВОЛКОВА!» – это я слышала с самого рождения. Слышу и до сих пор.
И эта фраза, произносимая с разными интонациями, запрещала мне любую блажь, любой каприз, любую слабость.
Веселиться, прогуливать уроки, ошибаться, влюбляться…
Особенно влюбляться.
Я же Волкова…
На секунду замираю около двери кабинета, который еще утром был моим. На двери виден след от недавно снятой таблички. Внутри что-то неприятно екает и проворачивается. Быстро же он!
Хотя…
Имеет право. Это даже правильно. Теперь за это отделение отвечаю не я. Нечего мою фамилию на двери вешать.
Глубокий вдох, выдох, заношу руку…
Черт! Как-то даже дико стучать!
Но…
Субординация обязывает.
Тройной стук, и не дожидаясь ответа нажимаю на ручку двери.
Обойдется без лишнего пиетета!
– Простите! – киваю официально, – Егор… – щурюсь, подчеркнуто задумчиво, – Забыла ваше отчество…
– Для тебя, – он разворачивается, и я вижу, как под халатом играют мышцы на его плечах, чуть не разрывая ткань…
Медленным, ленивым шагом от приближается ко мне близко… Очень близко… Опасно близко…
– Для тебя, – повторяет он с едва заметной хрипотцой, – Просто Егор…
Произносит мой новый начальник, и поднимает руку, чтобы…
Глава 2
Ирина
– Руки убрал!
Я отшатываюсь от него, как от прокаженного, аж ударяюсь спиной о дверь.
Больно.
Громко.
Глупо.
– Эй, – ехидно улыбается Свиридов, – Поаккуратнее! Нам нужны хорошие хирурги, – ухмыляется, – Я просто хотел…
И он шлепает себя по волосам, указывая взглядом на мою макушку…
Поднимаю руку…
А! Черт! Забыла!
Я вечно теряю заколки, и зажала волосы зажимом для бумаг!
Боже, как стыдно!
– Простите! – демонстративно кладу железную скобку на стол, – Я вовсе не хотела присваивать казенное имущество! – шиплю, прожигая его взглядом.
– Думаю, – хмыкает он, – больница может позволить себе такие расходы… Если дочери генерала Волкова не хватает на заколки! – улыбается он широко.
– Старшему ординатору отделения, – произношу жестко, – хватает!
– Верю, Ирина, верю, – улыбается он, миролюбиво поднимая ладони…
– Ирина Владимировна, пожалуйста! – требую, уже кипя от ярости, – А ваше отчество? – вскидываю бровь, – Табличка еще не готова! – киваю на дверь, – старую быстро сняли. да вот новую еще не повесили, – улыбаюсь ехидно.
– Ирина, – он откашливается, делая ехидную паузу, – Владимировна, если вам чем-то не нравится мое имя, то можете звать меня доктор Свиридов, – улыбается очень вежливо, почти официально, – Это вас устроит?
– Устроит, доктор Свиридов, – вскидываю подбородок, – Я хотела спросить, когда вы желаете принять дела.
– Хороший вопрос, – почти естественно кивает он, смотрит на часы, – У меня через час совещание у главврача больницы, потом планерка, потом… – он поджимает губы, – Как на счет вечера? – понижает голос до бархатного рычания, – Часов в восемь? Или девять?
– В восемь? – я задыхаюсь от гнева, – Что вы себе позволяете?
– Я? – хмыкает он, опираясь бедрами о край стола, – Я всего лишь пытаюсь облегчить вам жизнь, – ведет плечом, – Разве вы сегодня не на дежурстве? – вскидывает брови, – А я готов остаться, чтобы вы передавали дела не завтра с ночи. Сами понимаете, тут много горящих вопросов, дать вам выспаться я не имею права, – качает головой Свиридов и внимательно на меня смотрит, – Ну так что? – спрашивает спокойно, безо всяких издевок, – Сегодня в восемь? Или завтра с ночи?
Выдыхаю. Закрываю глаза, мысленно считаю до десяти. Дежурство! Как я забыла про дежурство?!
Хотя… Я не забыла… Мне просто в голову не пришло…
– Сегодня в восемь, – киваю спокойно.
– Отлично! – улыбается он, – Тогда я вернусь после совещания.
И, когда я уже разворачиваюсь уходить, до меня долетает фраза:
– Может, – тянет он, – тебе, – откашливается, – то есть вам, что-нибудь привезти?
Глава 3
Ирина
– Привезите мне мыло и веревку, доктор Свиридов! – улыбаюсь карикатурно, – Потому что от вашего присутствия мне уже удавиться хочется! Ну или вас удавить! – растягиваю губы еще шире!
– Позвольте, Ирина Владимировна, – патетично хмыкает он, – Неужели в отделении не найдется куска хозяйственного мыла? – удивленно разводит руки, – Или вы предпочитаете какой-то особый сорт? – он внимательно смотрит на меня, – Земляничное?
И…
Мои плечи дергаются, я до боли закусываю щеку.
В этот момент я еле сдерживаюсь, чтобы не захохотать! Внутри все вибрирует – аж щекочет горло.
Сволочь! Свиридов!
Ну как это у него получается?
Ненавижу! Ведь ненавижу! Его в частности, и ловеласов, как он, вообще.
Но жутко хочется смеяться.
– Вы правы, доктор Свиридов, мыла не надо!
Закусив губу, отворачиваюсь, с громким щелчком закрываю за собой дверь. И только тут позволяю себе нервно хмыкнуть. Все тело расслабляется и растекается, словно застиранная тряпочка. Это значит, что два шага назад, я была в диком напряжении и не отдавала себе в этом отчета. Да-а.
Ох и весело же нам будет.
Ох и весело…
Особенно, учитывая то, что ждет нас вечером…
Хм! – я ехидно ухмыляюсь, – А он же, похоже, не знает! Даже не подозревает!
Мр-р! Будет сюрприз!
Глава 4
Егор
Кофе… Интересно, она по прежнему ненавидит кофе?
Надо два. Черных. Без сахара. Остывших…
И стул… Черт, надо убрать из этого кабинета мягкий стул… Пойдет вот эта вот табуретка. Она еще и качается! Великолепно!
Ну и что, что Волкова прекрасно знает тут всю мебель. Я не обязан ей отчитываться!
Так…
Что еще?
Что бы еще придумать, чтобы у нее в глазах заискрило… Как же я люблю это пламя в ее зеленых… Черт… Да… Зеленых…
– Доктор Свиридов? – слышу натянутое из-за спины.
– Да, да, проходите, – оборачиваюсь с максимально дружелюбной улыбкой.
Уж кто-то, а она знает цену этой улыбке!
Точно! Попал! Глазки-то запылали.
Ну ничего, это только начало!
– Кофе, Ирина Владимировна?
Демонстративно беру чашку, плюхаюсь в свое кресло…
– О да! Спасибо!
Черт!
Когда это она успела полюбить кофе?
Блин… Ладно, запомню… Теперь в кабинете только чай. Зеленый. Ладно, погнали.
– Ну, – вздыхаю, – Я готов… День был, – рассеянно оглядываюсь, – суетный. Надеюсь, там у вас не много.
– Нет! – очень довольно тянет она, – Не много!
И садится напротив с таким видом, что я понимаю – эту ночь мы проведем вместе!
Табуретка жалобно скрипит, словно ей уже тут все не нравится, Ирка же довольно улыбается.
Вот, коза! Даже табуретка ей не помеха!
– Давайте начнем с комплектации отделения!
И она подсовывает мне расписанную цветными ручками сетку дежурств.
– Вау! – присвистываю, – Чувствуется стратегическое мышление генерала Волкова!
– Вообще-то, – все еще без бешенства в глазах, поправляет меня Ира, – Это делает Ольга Павловна, старшая медсестра отделения. Но у нее муж военный, так что вы почти угадали. Кстати! Старшую очень рекомендую сохранить, я ее переманила из…
– Спасибо, учту! – перебиваю резко.
И смотрю на Ирку максимально невозмутимо.
Что?
Да! Вот такая я сволочь! Почти как она сама! А то, что старшая пришла к нам из неврологии, прошла обучение на повышение квалификации, сдала аттестацию, да еще и под ее руководством почти все медсестры категории повысили, это я уже и так знаю.
Сейчас мне нужно не это.
Сейчас мне нужно взбесить Ирку Волкову.
– Хорошо, – как-то удивительно покорно склоняет голову она, – Тогда журналы.
Передо мной ложится пухленькая папка с кучей ярлыков, торчащих сбоку.
– Журнал перевязок. Журнал процедур. Журнал учета крови. Учет наркотических препаратов. Учёт антибиотикотерапии.
У меня начинает рябить в глазах.
Ну ладно. Сам напросился.
Наугад открываю первый попавшийся.
– Почему даты не по порядку? – кривлюсь, – Вписывали задним числом? – щурюсь строго.
– Вы, – елейным голосочком произносит Волкова, – Смотрите не те даты! Это сроки годности препаратов!
И хлопает глазками, как сама невинность.
Да елки!
У меня ощущение, что она меня выведет из себя быстрее, чем я ее.
Ладно.
Меняем стратегию.
– Так, хорошо! – кладу стопку перед собой, – Завтра с утра на свежую голову займусь. Что-то еще?
– Аптека! Остатки! – мне протягивают пухлую тетрадь.
Красивую. С котиками. Ну что за детский сад?!
Но у меня тут же появляется очень нехорошее предчувствие. Все системы сейчас электронные. И вести такой вот талмуд имеет смысл только в одном случае. Если в электронной системе все, как надо, а красивой тетрадочке с котиком все, как есть в реальности. И помоги мне Бог, если это традиция местного начальства, а не инициатива медсестер.
– Обратите внимание на перевязочные материалы! А также на шовный. С ними не все просто! Также нужно контролировать спец системы… Катетеры…
В смысле? В хирургии не все просто с перевязочными материалами? Мы в каком веке?
Боже, говорил же мне Черкасов – откажись! Собственно, я и не планировал. Я собирался на стажировку в Дублин. Но…
Но…
Но тут я увидел фамилию и.о. зав отделением…
И мой мозг в тот момент явно выключился… Никак по другому объяснить все это я не могу. Даже сам себе. Блин.
Какое-то дикое количество деталей и нестыковок. Я уже и забыл, что так бывает.
Нет, я знаю эту кухню. Отделением я уже руководил и во всем этом я разбираюсь. И даже подозреваю, что смогу наладить все как надо.
Но не среди ночи, после издевательски долгого совещания.
– Ирина Владимировна, – откашливаюсь, – Я расписываюсь, что принял журнал, а все нюансы вы объясните мне по ходу работы. Вы не против?
– Почему не сейчас? – красиво изгибает бровь она.
– Потому что я сейчас упаду лицом вот в эту красиво раскрашенную тетрадочку и умру на месте от эстетического шока!
Язвлю, намекая на все те же цветные ручки и ярлычки.
Она отводит взгляд, у нее чуть дергаются уголки губ.
– Хорошо, – кивает, – Теперь оборудование, – она закидывает ногу на ногу, пытается откинуться на несуществующую спинку табуретки, осекается!
А! Блин! Я улыбнулся!
Но и она! Вот! Вот оно! То самое зеленое пламя!
Но тут же выпрямляет спину, отточенным движением расправляет халат на коленях.
– Есть аппараты, которые работают неудовлетворительно, но тем не менее работают, – произносит она не глядя мне в глаза…
Как жаль!
Не аппаратов, конечно!
Того, что я не вижу сейчас тех самых искр.
Она быстро и четко перечисляет системы и замолкает, отвернувшись к окну.
– Это значит, – продолжает Волкова ровным голосом, – Что средств на закупку вам не выделят, но по факту вы с одним ИВЛ в ПИТах вместо двух, и… – она хмурится, – там у меня все указано…
Опять тетрадь… А в электронной системе все идеально, зуб даю.
– Что-то еще? – уточняю
– Да! – кивает она с готовностью, – Мелочь!
И Волкова протягивает мне лист… Один… Затертый на сгибах, и с замятыми углами…
Я беру эту бумажку и…
Всю шутливость как рукой снимает. Так же, как и сонливость, так же, как и игривость!
– Что это? – хриплю.
– Приказ об оптимизации штатного расписания и лимита финансирования отделения! Вступает в силу в понедельник, – на ее лице появляется скорбное выражение, – Я не смогла отстоять, – произносит она тихо, – Очень пыталась. – ее голос вздрагивает, – Очень, – она вздыхает, – Думаю, что именно поэтому назначили не меня, а, – тут она очень ехидно и очень довольно улыбается, – Вас!
И в этот момент я понимаю, что по всем статьям попал!
Глава 5
Егор
– Черкасов, если я еще раз услышу твое ехидное «сам напросился», клянусь Гиппократом, я утром буду в твоем отделении, младшим медбратом устраиваться! Хорошо, старшим! И вот тогда ты у меня будешь совсем по другому смеяться!
Это я звоню другу. Ага. Среди ночи. Потому что друг тоже врач. И более того, тоже зав отделением. Правда, кардиологией. И он сегодня на смене. Я ему написал сообщение, а он ответил тут же: «Набери, я не сплю». Вот и набрал.
Мы учились все вместе. Один поток. Общие лекции, общие вечера в забегаловке рядом с общежитием.
Арс знает и меня, и…
– Вот не надо мне сейчас про Волкову! – шиплю, – Я без тебя себе уже все сказал и много еще скажу! Давай мне сейчас про палаты интенсивной терапии!
– У-у-ф-ф-р-р-р… – выдыхает в трубку Черкасов, и я хорошо представляю, как он в этот момент закатывает глаза и выдергивает себе волосы.
Я тоже себе волосы выдергиваю. Хорошо, что пока густые.
– Слушай, Гох, вот че ты в Дублин не поехал? – слышу вопрос, полный сочувствия.
– Арс! – фыркаю, – А ты чего из крутой частной клиники уволился?
Повисает пауза.
Ну да, ну да… Плавали, знаем…
Черкасову не дали дочку прооперировать. Так он быстренько из загнивающего отделения региональной больнички устроил лучшее в области, и уже там…
Чувствую, мне предстоят те же подвиги…
– Свиридов, а там у Ирки случаем детей нет? – хмыкает эта сволочь надменно.
– Слышь? – воплю…
И тут бы высказать, что я в отличие от некоторых…
Но это будет такой за уши притянутой ложью…
Потому что… Потому что я точно также потерял голову… Потому что Ирка точно также залетела…
Только в отличие от Алинки теперь уже Черкасовой, Ирина Владимировна Волкова пошла и сделала аборт.
Я, когда узнал, орал раненым зверем. Думал, разнесу все к чертям, рвался к ней. Спросить, сказать.. Не знаю что. А она… Она даже говорить со мной не стала. Через кого-то из подручных отца передала мне записку. Дескать, мы все равно не пара… Кто ты, и кто я… Генеральская дочь…
Какой-то странный звук выдергивает меня из воспоминаний…
Черт! Я стиснул трубку так, что по дисплею поползла трещина.
– Эй, что там у тебя? – хрипит голос Черкасова в трубке.
– Все норм, Арс. – встряхиваю трубку, глядя на нее с искренней жалостью, – Мне бы получить данные по ИВЛам и аппаратуре ПИТов. Что считается нормой, что допущением, откуда финансирование идет… Вот это все… Пока, – вздыхаю тяжело, глядя на стопку разноцветных тетрадей.
– Гох, оборудование в ПИТы сейчас только через тендер, – тяжело вздыхает Арс, – Но! – слышу почти веселое восклицание, – С обслуживанием все намного легче! Я даже знаю, у кого это спросить. Славку помнишь?
– Зарецкого? – хмурюсь…
– Ага, – смеется Арс, – Только он теперь Сорин, – и тут же добавляет, – Не спрашивай. Не среди ночи!
– Я даже среди дня спрашивать не буду, если он поможет.
– Поможет, он свое отделение с подручных материалов на коленке собирал. – с явным уважением в голосе произносит Черкасов, – Правда, он травматолог, но ПИТы у него совершенно точно есть.
– Ага! – стискиваю переносицу, борясь с резью в глазах, – Заметано, с меня причитается.
– Это если ты на должности усидишь, с тебя причитаться будет, – хохочет Черкасов.
– Усижу! – произношу ехидно, – Меня сюда специально взяли, чтобы был покорный и ручной завотделением со стороны. – скривившись, смотрю на тетради с двойной «бухгалтерией».
– Покорный и ручной, – откровенно ржет Арс, – Они что, справок не навели?
– А что? У меня в личном деле приводов и дебошей нет! – произношу гордо.
И ржем уже оба.
Потому что оба старательно вычищали свои личные дела.
Арс не сильно драчлив, но спорщик тот еще. Вспыхивал, как спичка. А я… Я в девятнадцать лет был готов вписать любому, кто меня спрашивал про отчество… Не одну бровь разбил… Потом сам же и зашивал. Фигле, хирург же…
– Так, ладно, – вздыхаю тяжело, примеряясь взглядом к стоящему в кабинете дивану, – Я уже с ног валюсь. Пришлешь номер Зарецкого… Или Сорина… Как его там…
– Пришлю… – спокойно вздыхает Арс, – Давай, друг… Спокойной ночи не желаю…
– И я тебе, – хмыкаю.
Плохая примета врачу на ночном дежурстве спокойной ночи желать.
Я не на дежурстве, конечно, но…
Примета, есть примета…
Только вот сегодня она почему-то не сработала. Потому что едва я примостился на этом пыточном орудии под названием «диван двухместный» на весь коридор отделения раздался совершенно душераздирающий крик.
___________________
ПИТы в непрофильных отделениях -- это палаты интенсивной терапии. Для тех пациентов, кому специфическая медпомощь нужнее, чем реанимация.
ИВЛ, наверное, уже всем знакомый термин. Искусственная вентиляция легких.
Ну и, конечно, я не могу не показать книги о друзьях Егора.
История Арса Черкасова
Врач. Ты в ее сердце. - Аня Вьёри
https://author.today/work/599809
А про Славку Зарецкого, который вдруг стал Сориным, можно прочитать тут.
(Не) мой доктор - Аня Вьёри
https://author.today/work/599825
Дорогие мои, мне очень нужны ваши комментарии. Я вижу, что книгу читают и много. Мне очень важно знать ваше мнение. Пожалуйста, пишите автору! Не только же мне вам писать)
Глава 6
Ирина
Женский визг на все отделение:
– Спасите! Сделайте что-нибудь! Умоляю!
И тут же мужской голос:
– Почему хирургия?! Должен быть невролог! Рентген! КТ! МРТ! Вы обязаны!
Черт… Такие крики могут означать только одно! Привезли ребенка.
Подрываюсь с кушетки, забыв обуться, вылетаю в коридор.
– Почему к нам?
Есть же педиатрия… Почему к нам? Но едва я подхожу к смотровой, мне сразу становится понятно, почему к нам…
– Рассечение головы, – коротко и очень многозначительно сообщает сопровождающий фельдшер.
– Девушка! – кидается мне наперерез крупный мужик с выпученными глазами. – Нам нужно в неврологию! В детский центр! Вызовите вертолет!
– Пустите, я должна осмотреть рану, – пытаюсь его обойти.
– Вы не понимаете! Ребенок упал! Повреждена голова! А если она теперь будет… – и он как-то странно кривится, но фразу не заканчивает. – Нужен невролог и МРТ! – аж топает ногой он.
– Дайте мне осмотреть пациента! – рычу.
Ребенок! Ударился головой! Весь коридор уже в крови! Да пустит он меня к своей дочери или нет?!
– Нам нужны другие специалисты! – срываясь на противный скрипучий визг, орет он, пытаясь схватить меня за халат.
И тут я слышу за спиной низкий мужской голос:
– Руки от врача убрал!
В эту секунду кто-то ставит реальность на паузу. Даже мать перестает скулить, ошарашенно глядя на нас.
Мужик замирает с открытым ртом. Его жена нервно дергается. Сестры уважительно переглядываются.
Я оборачиваюсь.
Свиридов.
– Обувь, – бросает он мне под ноги мои резиновые тапки, которые так и остались стоять в ординаторской.
Молча вступаю. Поднимаю взгляд.
– Работай! – кивает на девочку он.
– А вы!.. – пыхтит мужик.
Запинается, сглатывает, начинает уже другим голосом:
– Вы, собственно, кто?
– Заведующий отделением! – басит Егор, напирая на это семейство. – Кто пустил в хирургию посторонних? – это он выставляет претензии фельдшерам.
– Я не посторонний! Я отец! – опять пытается топнуть ногой потный мужик, только у него почему-то не получается.
– Достаточно матери! – отрезает Егор. – Охрану в отделение вызовите! – оборачивается он к постовым.
– Вы… – начинает задыхаться мужик. – Вы… Я буду жаловаться!
– Да пожалуйста! Запоминайте данные: Свиридов Егор, врач-хирург высшей квалификационной категории, заведующий отделением экстренной хирургии… – он почти уже вытеснил мужика в коридор. – Запомнили? Запоминайте хорошенько! Потому что если сейчас же не уберетесь, я буду вам в снах сниться! В страшных! Долго!
Слышу за спиной, как медсестры тихо , но довольно хихикают. Сама против воли улыбаюсь. Как же хорошо работать, когда можно просто работать! А не решать кучу вопросов не касающихся хирургии, прежде чем коснуться больного.
– Рвота была? – спрашиваю я у трясущейся матери, держащей на руках девочку лет трех.
– Н-нет… – крутит головой она.
– Судороги, потеря сознания, остановка дыхания? – перечисляю я признаки неврологического поражения.
На первый взгляд тут просто рассечение кожного покрова… Но голова, да. Сосудов миллион и крови – море.
– Н-нет, ничего не было. Просто плакала! И кровь! – мать, кажется, сейчас сорвется в истерику.
– Девочка разговаривает? – я ловлю взгляд зареванной малышки.
– Да! Конечно! – словно возмущается мать.
– Тебя как зовут? – спрашиваю малышку.
– Даса… – всхлипывает юное создание, очень похожее на свою белокурую мать.
– Даша, сколько пальцев? – понимаю руку в тайной надежде, что ребенок уже умеет считать хотя бы до двух.
А в идеале – до четырех.
– Два! – не подводит меня она.
– Молодец! – выдыхаю облегченно.
Поворачиваюсь к матери:
– Ожидайте! – я киваю сестрам, чтобы увели женщину.
Опытные работницы понимают меня без слов. Я уверена, ей даже чай предложат. С новопасситом.
– Пойдем, крошка! Сейчас уберем весь этот ужас! – воркую я. – Девчат, – оборачиваюсь к операционным сестрам, – давайте с волосами поаккуратнее. Девочка все-таки, – перебираю испачканные в крови пряди. – Что тут у нас по сосудам?
Склоняюсь.
– Плотная компрессия, гемостатик, местное обезболивающее, – командую, осматривая рану.
– Что у тебя? – слышу от дверей уже знакомый бас, только совсем с другими интонациями.
– Похоже на простое рассечение, – отзываюсь, не оборачиваясь. – По крайней мере, вдавлений или открытых осколков не вижу.
– Хорошо, работай, я подниму дежурного невролога.
Вау!
«Работай!» И за неврологом побегу даже не я…
– Свиридов, – окликаю того, кого проклинала все утро.
Он молча замирает в дверях, глядя на меня выжидающе.
– Никогда не думала, что это скажу, – вздыхаю, – но я рада, что эту должность получил ты!
Я улыбаюсь и жду того же от Егора, но он вдруг плотно сжимает губы. Смотрит на то, как я держу ребенка, щурится, резко разворачивается и молча выходит из смотровой.
А у меня внутри почему-то все неприятно холодеет.
Глава 7
Ирина
Выхожу из перевязочной спустя двадцать минут.
Это даже не операция: один сосуд прижгли да три шва наложили. Невролог отклонений не нашел. Оставил в карте пометку: “Наблюдение».
Забинтовали малышку, уговаривая, что она у нас теперь Нюша из малышариков:
– Вот, косичку тут выведем и бантик завяжем! – исхищряется моя перевязочная медсестра.
Белокурая непоседа хлюпает носом и улыбается сквозь слезы.
Отлично. Сейчас уложим ее в палату с мамой. А к выходным можно будет уже и отпустить.
Коридор уже чистый, отца не видно, мать покорно пьет чай рядом с нашей техничкой.
Старенькая Насть Иванна. Она тут, наверное, со дня основания отделения. И всю жизнь техничкой. Ну как ее можно было поменять на клининговую компанию? А ведь наш главврач хотел…
– Ой, в этом возрасте они такие непоседы! – по-старчески кряхтит Насть Иванна. – Я помню, привезли одного: в компостную кучу провалился и орёт на всё отделение! Рассечение – ерунда. Я ему: “Чего орёшь?” А он мне басом: “Стыдно-о!” А я: “Чего стыдного? Отмывать-то мне!”
И только что бившаяся в истерике мать тихонько смеется, отпивая еще один глоток явно травяного чая.
– О! – замечает меня Насть Иванна, – Вышли!
– Пойдемте, – кивая я матери с полуулыбкой, – В палату вас определять будем.
– Что с ней? – прижимает руки к груди женщина.
– Да ничего серьезного, – пожимаю плечами, – Один сосуд прижгли, – кровил сильно. Шовчик вышел аккуратный, под волосами и не видно будет. У невролога претензий нет, наблюдаем…
– Слава Богу, – всхлипывает мать и вдруг медленно оседает на пол…
– Да что ж вы! – подхватываю ее.
– Я сейчас, сейчас… – пытается удержаться она, но я вижу, что ей это не по силам.
– Насть Иванна, а главный наш где?
Уточняю я, делая вид, что мне просто физическая помощь нужна, хотя…
Нет! Никаких хотя! Не буду я у него ничего спрашивать! Я ему тут “спасибо” , а он фыркает! Нашелся! Принц! Повелитель отделения. Он просто выполнил свою работу, чтобы я могла выполнить свою.
Только вот на груди все равно гаденько…
Во-первых, я знаю цену этой работе. Стать грудью поперек коридора и всех врачей прикрыть…
Я бы не смогла.
Звала бы охрану, но отца бы удержать не смогла.
А он… “Еще шаг и я тебе в страшных снах сниться буду!”
Надо будет запомнить фразочку…
А во-вторых…
Во вторых, он так на меня посмотрел. Там, в дверях перевязочной… Почему? Что я ему плохого сделала? Это же он ушел? Институт распределял гранты, и он, даже не спрашивая меня пошел к отцу…. Дескать, помогите будущему зятю. А отец дал ему понять, что на его протекцию рассчитывать бессмысленно! И Свиридов свалил в даль далекую. К его чести – грант получил. Отец тогда разозлился. Ему показалось, что Егор все же воспользовался его именем.
Я… Я хотела спросить, только вот… Он очень быстро уехал. Очень. Даже смелости не набрался в лицо мне сказать, что без папиных связей я ему не интересна. Просто исчез. А сейчас вот… Смотрит на меня так, будто это я перед ним в чем-то виновата…
Какое он имеет право?
– Главный? – зачем-то переспрашивает Насть Иванна, – Так ушел, – растерянно разводит руками она, – Он же ж не на смене, – нахмурилась наша старенькая техничка. – Сказал, что его рабочий день с девяти, вот к девяти и придет…
Я медленно перевожу взгляд на часы…
Три двадцать.
Да…
Я и забыла…
Это ж я дежурная. Не он.
– Я в норме, – все же встала, опираясь на меня, мать моей юной пациентки.
– Хорошо! – киваю, – Пойдемте. – окидываю ее оценивающим взглядом. – Вам, кажется, тоже нужен невролог! И не отказывайтесь! – вскидываю руку в предупреждающем жесте, – У вас сейчас с дочерью хлопот будет: ни поспать, ни присесть. Вы ей сильная нужны, а не в обмороки падающая!
И то ли от моей суровости, то ли от осознания своего материнского долга, женщина покорно кивает, сжимает свои тонкие пальцы в кулаки и больше не возражает.
– Идемте…
Веду ее в процедурку.
У меня еще три часа рабочей смены.
.
Егор
Тогда, когда мне сказали о поступке Ирки, я впервые узнал, что такое «выворачивает наизнанку».
Это когда кто-то заводит тебе ладонь под ребра, медленно собирает все кишки в плотный пучок и настойчиво и уверенно тянет. Наружу.
Это не больно. Но это не совместимо с жизнью.
И вот сейчас, после ее «Я рада, что эту должность получил ты» у меня те же самые ощущения.
Ирка Волкова моя травма несовместимая с жизнью.
Зачем? Почему? На кой черт я вообще ввязался в это? Что я хотел доказать? Кому? Себе?
Я стою, опершись обеими руками на фаянсовую раковину в собственной квартире и смотрю в свои красные, воспаленные от недосыпа глаза.
Из крана льется ледяная вода, руки уже онемели от холода, но это все равно не помогает.
Жжет. Садистки больно жжет.
В который раз набираю полные ладони воды и плещу себе в лицо.
Черт! Слюни распустил! А ну собраться, тряпка! Ну сказала тебе баба «спасибо», улыбнулась даже… И что? Поплыл? Тебе что, четырнадцать? Гормональный взрыв? Ты – взрослый мужик! Взять себя в руки!
Я с ожесточением растираю кожу на лице полотенцем. Прохожу мимо кухни – завтрак все равно сейчас в горло не полезет.
Подхожу к гардеробу, выхватываю первый попавшийся костюм.
Реально первый попавшийся. Подлецу все к лицу. Это я давно уяснил. Не раз и не два мне прилетало что-то вроде: «вам с такой внешностью в кино бы сниматься»
Только вот не интересно было мне в кино сниматься. Мне интересно совсем другое.
Затягиваю потуже дорогой галстук, приглаживаю волосы и… подхватываю стопку журналов, с аккуратными синими ярлыками, приклеенными к страницам. “СОЭ”. “Кровь”. “Нарк.” “Перевяз.” “ПИТ”. “Оборуд.”
Меня наняли в противовес Волковой Ирине Владимировне. Ну что ж. В противовес, так в противовес. Приступим!
Я закрываю за собой входную дверь с громким хлопком. Сегодня утром у меня встреча с главврачом.
Глава 8
Егор
– Вы слишком гуманны! На таких должностях нужна жесткость! – выплевывает мне в лицо спесивый мужичок.
– Я минимум три раза в неделю живым людям брюшину вскрываю, вы считаете меня мягким? – изгибаю бровь, улыбаюсь своей фирменной улыбкой.
Такой, когда глаза остаются ледяными. Научился. После расставания с Иркой этому научился. Мужики говорили, что у меня взгляд такой, будто я всех убить готов, а на лице улыбка. Вот я эту мимику запомнил и себе на вооружение взял.
Убить готов.
Но в лицо улыбаюсь.
– Это другое! – фыркает все тот же плешивый зам по экономической части.
– Да, вы правы, – тяну задумчиво, – издеваться над людьми можно по-разному, – откидываюсь на спинку стула, смотрю на главврача, – И все же я настаиваю на том, что сокращение персонала – это не выход. Вы так попросту столкнете людей в пропасть переработок, потеряете умело подобранные квалифицированные кадры, и, как следствие, отделение в целом, – отрезаю жестко.
Пусть послушает.
Не эмоциональную Ирку, которая тут кричит, что у ее медсестер дети и семьи, а спокойного мужика, которому плевать на эти семьи. Детей отцы должны кормить, а не матери. А матери должны эффективно работать! И я могу показать как…
– И что вы… – несмело начинает главный, словно исподтишка поглядывая на своего зама, – кхм… предлагаете?
– Для начала, – я подталкиваю ему папку с цветными ярлыками, – разобраться с логистикой перевязочных материалов и лексредств!
Главврач медленно, неуверенно открывает мои бумаги. И с его лица тут же пропадает весь скепсис!
.
Ирина
Ноги ватные, голова гудит, в глаза словно песка насыпали, а уйти домой не могу!
– Вы понимаете, у меня муж… – прикладывает руки к груди эта полоумная… малохольная… придурковатая…
Я аж язык себе прикусываю, чтобы на более крепкие выражения не перейти.
– Ваш муж взрослый человек, а тут у вас ребенок, – смотрю на нее настойчиво.
Наша маленькая Нюша спит. Косичку, торчащую вертикально вверх из чепчика перевязки, медсестры ей перевязали красной ленточкой от упаковки торта. Она даже улыбалась нам тут. Успокоилась. Сопит безмятежно.
А ее мать рвется домой. На полчасика.
– Я только обед ему приготовлю и вернусь! – скулит она с выражением глаз побитой собаки.
А мне встряхнуть ее хочется. Вот прям сильно. И пощечину залепить.
Стискиваю кулаки, так что короткие ногти впиваются в ладони, считаю в уме до десяти…
– Хорошо! – киваю невозмутимо.
Вижу на ее лице счастливую улыбку. Вижу, как она радостно подпрыгивает, и заканчиваю фразу.
– Только подождите, мы вызовем представителя органов опеки и попечительства.
И резко разворачиваюсь, чтобы выйти из палаты.
– К-какой опеки? – кидается мне наперерез она, – Зачем опеки?
– У нас тут нет нянь, – развожу руками, – Мы не детское отделение. Никто из персонала не уполномочен присматривать за вашим ребенком.
– Ну я же быстро! – возмущается эта дура со слезами в глазах.
– Опека тоже приезжает быстро, – киваю.
И быстрым шагом выхожу из палаты.
Домой.
Как можно быстрее домой.
Конечно, никакую опеку я вызывать не буду. С совершенно садистским удовольствием думаю, что это заботы заведующего отделением!
Распахиваю дверь ординаторской и…
Ох…
Вот вспомни… Он и появится…
.
Егор
Ирка.
Какая же она…
Волосы растрепаны, губы чуть опухли, наверное, искусаны. Глаза устали, но при этом блестят…
Ирка…
Замираю на мгновенье и…
Забываю, что раздет!
Ну да.
Пиджак снял, рубашка расстегнута. Я после встречи у главного переодеваюсь.
Сейчас я по пояс обнажен и… И ее возбужденный чем-то другим взгляд уперся точно в мою грудь.
Да? Даже так? Не забыла? Нравлюсь?
– Ира? – произношу тихо, намекая, вообще-то, на то, чтобы она вышла на секунду.
– А? – распахивает свои и без того огромные глаза она.
Видит на моем лице усмешку, тут же все понимает.
– А! – заливается яркой краской до самых корней волос, – Да! Да, конечно! Я… Я зайду попозж…
Резко разворачивается и ударяется переносицей о незакрытую до конца дверь!
– Ай! – хватается за лицо.
– Ирка! Черт!
Бросаю на пол смятую футболку, подлетаю к ней!
– Покажи! – перехватываю ее ладонь, отодвигая от этого крохотного вздернутого носика, который вечно лезет не в свое дело, – Не разбила?
И вдруг понимаю, что мы рядом. Между нашими телами нет и сантиметра. Даже не так. Между моим полуобнаженным телом и ее хрупкой тонкой фигуркой…
– Ира… – хриплю…
А мои пальцы сами собой скользят по ее щеке, очерчивают ее острые скулы… Кожа вся горит, по кончикам пальцев там, где ее касаюсь, словно электрический ток пробегает…
Ее губы дрожат, она, кажется, не может вздохнуть.
А я же наоборот, дышу часто-часто, чуть не срываясь в штопор…
Она ахает, кажется, подается чуть вперед, но…
Словно вспомнив что-то тут же отстраняется!
– В чем дело, господин Свиридов! – вдруг яростно шипит она, – Вы забыли, как меня зовут?
Ну уж нет…
Не могу!
Не отпущу.
Не сейчас…
– Ни на одну секунду своей жизни не забывал, Ирина Владимировна, – зеркалю ее официоз, не выпуская ее из своих рук.
– Ирина Владимировна? – вдруг очень натянуто улыбается она, – Как же, как же! Понимаю! Самое важное во мне это отчество! Не так ли? Егор… Простите, как вас по батюшке? – ехидничает она.
– Ир, – резко отстраняюсь.
Умеет Волкова по больному.
– Пусти! – отталкивает мои руки от себя она, – У тебя там мать пациентки сбежать пытается! – выдает скривившись, – Мужу борща не успела наварить. Дочь помешала! Голову разбила!
– Что? – кривлюсь.
– А что не так? – хмыкает Ира, – Мечта ж всех мужиков! Идеальная жена! Не то, что я, да?
И пытается оттолкнуть меня со всех своих девичьих сил!
– Знаешь что? – возмущенно рычу я, перехватываю ее за талию, резко притягиваю к себе и…
– Мне нужно видеть главного! Сейчас! – слышу я разъяренный мужской голос из коридора.
Глава 9
Егор
– Где тут заведующий! – голос приближается, – Сказали же, что там ерунда!
И тут дверь распахивается. В коридоре стоит тот самый мужик, которого я уже выставлял отсюда. Пока что без охраны.
– Я хочу забрать дочку домой! – рявкает он, но тут же замирает, его брови ползут вверх, на губах появляется гаденькая улыбочка, – О-па, о-па! А что тут у нас в рабочее время! – начинает довольно пританцовывать он.
И я не знаю, что взрывает меня сильнее…
Его наглая морда с этими панибратскими «О-па», то, что он вламывается в ординаторскую, или то, что он пытается забрать домой свою раненую дочь, а точнее жену. Видимо, очень соскучился. По борщу.
– Покиньте помещение! – рычу, стиснув кулаки.
– Так я даже не там, – он хмыкает, отступая, но оставляя открытой дверь, – Я тут!
– Кто дал вам право?! – я делаю шаг, еле сдерживая себя в руках.
– А ваше начальство знает, что тут у вас?.. – и он крутит пальцами в воздухе, присвистывая.
– Вы… – срываюсь!
Просто пелена на глаза падает! Срываюсь!
– Егор!
Что-то хрупкое, но очень твердое впивается мне в грудь.
Иришка. Иринушка моя. Конопушка маленькая…
И в это мгновенье я не помню ни то, что мы только что спорили, ни то, что натворили много лет назад. В этот момент для меня существуют только ее широко распахнутые глаза и крохотный вздернутый носик!
Но только мгновенье.
Она чуть отстраняется, смущенно смотрит на мой обнаженный торс, отступает.
И я все вспоминаю вновь…
– Ир… – я захлопываю дверь, да так и держу ее, упершись рукой, – У тебя смена окончена, я разберусь с этим семейством. Иди домой.
Не смотрю на нее. Отвернулся. Взгляд спрятал.
Потому что больше всего на свете не хочу, чтобы она сейчас уходила.
И потому что понимаю, что никогда сам себе этого не прощу.
– Ну ты дверь дай открыть что ли? – чуть насмешливо просит она.
Я выдыхаю, все так же не глядя на нее отступаю, наклоняюсь, подобрать с пола футболку.
– Давай, хорошего дня, – желаю скупо.
Даже на формальную улыбку или любезность у меня сейчас нет сил.
Слишком она близко. Слишком она живая. Тело помнит. Каждой клеточкой, каждым вздохом. Помнит.
– Тебе тоже хорошего дежурства, – бормочет Ирка, распахивает дверь и…
– Ирина Владимировна! – врывается в кабинет старшая, – Ой! – видит меня, – Егор… – запинается, – Доктор Свиридов! Скорые! Много! На трассе автобус перевернулся.
– Ч-черт! – распахиваю глаза, – Ирка! Не уходи!
Рывком натягиваю на себя футболку, подхватываю халат.
– Так вы мне ребенка отдадите? – орет мне в спину чудак на букву «м», – Вам тут, похоже, койки сейчас будут нужны!
– Как врач, я считаю, что есть угроза жизни и здоровью ребенка! – выкрикиваю на бегу, – Если вы ее сейчас заберете, я подам на вас в суд, за ненадлежащее исполнение родительских обязанностей!
– Что, вот прям ты и подашь? – переходит на «ты» этот придурок.
Но за это цепляться мне уже некогда.
– Юристы больницы! – выкрикиваю через плечо и кидаюсь к каталкам.
В коридоре, кажется, все звенит.
Я такое видел в своей жизни лишь дважды: когда просто нет свободного места.
Люди. В крови. Все. И пострадавшие, и фельдшеры.
На жестких носилках, на мягких, кого-то несут на руках.
– Готовим обе операционные! – кричу старшей, – Сортировка на входе: красные в шоковую! Жёлтые – в перевязочную! Зелёные – в смотровую!
– У нас бригада одна, – жалобно отзывается Ольга Павловна.
– Сейчас вызову! – достаю телефон, – Подготовить кислород, монитор, две системы!
Экстренное. Поднимаем всех. С выходных, с отпусков. Даже с больничных, если они не заразные.
По каталке мимо проносят мужчину, лицо серое, губы синеватые. Фельдшер кричит на бегу:
– Давление падает! Пульс нитевидный! Таз, похоже, “поплыл”!
– В шоковую! Две широкие вены! Тёплые растворы! Транексам! – командую и сам перехожу на бег.
Я резко оборачиваюсь на Ирину – она рядом, уже собранная, как пружина.
– В какую мне?
– Тебе в операционную нельзя. Ты с ночи. – говорю жестко, потому что иначе она полезет туда на злости. – Ты мне нужна в перевязочной. Садись на поток: раны, шины, швы, обезболивание. И следи за сознанием у “жёлтых” – чтобы не пропустить ЧМТ.
– Но…
– Не спорь. – и тише, только для неё: – Ты мне нужна живой.
В ее глазах мелькает удивление, потом понимание с благодарностью и, кажется, с болью, но мне всматриваться уже некогда.
– Ольга Павловна – на сортировку! Вызовите анестезиологов, – это я командую постовым.
И… Сам заскакиваю в предоперационный тамбур.
В нос ударяет резкий запах антисептика.
Подставляю руки под горячую струю воды, считая секунды, и вслушиваясь в крики фельдшеров.
А в коридоре уже снова кричат:
– Еще поступление!
Глава 10
Егор
В тот момент, когда заносишь скальпель над телом живого человека, реальность замирает.
Я знаю, как это смотрится со стороны. Быстро, резко, уверенно.
Но никто, кроме меня, не знает, как это чувствуется внутри…
Смех. Почему-то я всегда представляю их себе смех. Тот, кто лежит под моим ножом имеет право засмеяться еще раз.
Поэтому дыхание останавливается. Мое. Чтобы ни за что не остановилось его.
Точнее ее. Сейчас ее.
Передо мной женщина лет двадцати восьми. Сочетанная травма. Она была в автобусе. Удар грудью о спинку впереди стоящего сиденья.
Грудная клетка сплюснулась: ребра под кожей стоят неровными дугами, а под пальцами самый мерзкий хруст. Как снег под ботинком. Подкожная эмфизема. Значит, лёгкое порвалось. Воздух ушёл туда, куда ему нельзя.
– Сатурация восемьдесят два! – докладывает сестра, не отрываясь от монитора. – ЧСС сто сорок восемь. Давление семьдесят на сорок…
Монитор пищит тонко, истерично. Пульс скачет, как заяц в свете фар. На губах синь, кисти ледяные. Это шок. Не у меня, у нее. Действовать надо быстро. Мы ее теряем.
Времени на диагностику нет совсем. Куда-то уходит кровь.
– Дыхание слева не прослушивается! – громко комментирую ситуацию, – Ставлю дренаж плевры.
Пальцы считают межреберные впадины. Третья, четвертая, вот… Разрез. Трубка. Водяной затвор.
Система тут же радостно булькает, и по трубке идет темная кровь.
– Пошла, – медсестра собирает кровь в градуированную емкость, – Двести, двести пятьдесят, двести восемьдесят.
Замедляется.
Сатурация тут же радостно ползет вверх, а вот давление нет. Давление продолжает падать…
Что-то еще. Не только прокол легкого.
– Готовим интубацию, – смотрю на анестезиолога, – УЗИ! Мне нужно УЗИ!
– УЗИ в шоковой операционной, – виновато отзывается медсестра.
Черт!
И тут я вспоминаю Иркин доклад. Формально аппарата два, а по факту рабочий только один.
Но ждать нельзя. У девчонки уже губы синеют.
Кладу ладонь на ее живот. Округлый и твердый. Как барабан. Кажется, на нем играть можно.
Только вот воздух мы выпустили… Значит, там кровь.
– Работаем по клинике! – командую бригаде, – Срединная лапаротомия. Руки над столом.
Скальпель.
Разрез по средней линии. Наружу выплескивается теплая темная кровь. Поле мгновенно заливает. Видимость – ноль.
– Отсос! – коротко.
Отсос жадно пьёт, салфетки ложатся одна за другой.
Кровь отступает – и органы начинают проявляться, будто кто-то возвращает миру контуры.
– Печень. – произношу. – Разрыв.
Это не просто сосуд прижечь. Печень кровит как губка, когда повреждена.
– Пакетирование правого подреберья! – командую. – Тампоны. Плотно. Если не держится — Прингл приготовьте.
Салфетки, тампоны ложатся плотным слоем. Я прижимаю. Считаю секунды, наблюдаю как меняется цвет поля.
Кровь становится медленнее. Значит, мы попали в точку.
– Давление? – бросаю анестезиологу.
– Пятьдесят. – отвечает Лариса Сергеевна. – Включаю вазопрессор. Кровь пошла.
– Не гони до нормы. – отвечаю. – Дай перфузию. Нам надо выиграть время.
Отсос продолжает работать. Виден кишечник. Видна диафрагма.
И вот тут взгляд цепляется за то, что никак не должно быть здесь, в этой картине.
Внизу – ровный, плотный купол.
Матка.
Кишки смещены вверх. Анатомия другая.
И у меня по спине идет ледяной пот – не от страха даже. От понимания ставки.
– Вашу ж мать… – вырывается само, грязно, по-человечески. – Акушера в операционную. Срочно. Она беременна.
Тут же поворачиваюсь к капельнице:
– Кеторол стоп! – отсекаю. – Фентанил – титровать! Сейчас!
Сестра уже тянется к зажиму на магистрали. Клапан щелкает, будто ставят точку. А у меня внутри — мелкая, мерзкая дрожь, как после удара током.
Вот за что мне это?
Я не представляю, что испытает мать, если мы сейчас не сохраним этот плод. Или отец.
Точнее, наоборот. Я очень хорошо себе это представляю.
– И принесите наконец-то сюда УЗИ! – ору, давая себе зарок завтра же достать второй переносной аппарат.
Выбью из главврача его, хоть и в прямом смысле слова. Черт, сбор средств по фондам объявлю. Но куплю.
В операционную влетает акушер, чуть дернувшись, подходит к столу.
Ну да. Обычно он видит немного другую картину. Но ничего. Молодец. Держится.
– Плод жив! – объявляет он спустя целый полторы минуты.
И я чувствую, как земля уходит у меня из под ног.
Нет! Стоп! Стоять! Девчонку еще закрыть надо!
– Работаем дальше. Печень держим. Пакетирование плотнее. Отсос сюда. Временное закрытие – по готовности.
Мы отправим ее в реанимацию. Их. Живыми. Обоих.
Из операционной выхожу так же быстро, как заходил. Увы, это только начало.
– Еще две скорых! – кричат сестры, – Вытащили машину из кювета, там все сочетанные.
И уже потише:
– Может, в травматологию отправят?
Может. А может и не отправят. И даже если отправят – требуху выходить нам проверять.
– Ольга Павловна, сейчас пациентку поднимут в реанимацию, готовьте снова стерильный стол. Подогреватели не выключать. – отдаю распоряжение старшей, – Савельев и Приходько вышли?
– Савельев уже тут, Приходько едет, – кивает медсестра, – За городом был. Я еле нашла. Но спешит.
Благодарно киваю в ответ.
Иришка была права. Старшая в отделении золотая.
– Так, хорошо, Ольга Павловна, – начинаю я, но тут же забываю, что хотел сказать, потому что вижу то, от чего у меня попросту глаза лезут на лоб.
Мужик! Эта наглая сволочь, которая лезла к нам все утро. Спокойно и уверенно выводит из отделения свою жену. А та несет на руках девочку.
Вот, скотина! Суматохой воспользовался!
Кидаюсь к нему:
– Э! Стой!
Но даже шагу сделать не успеваю, потому что в меня тут же врезается какое-то белое чудо, нагруженное…
Кровью!
Не в контейнере, не в термосумке. У медсестры, кажется, Светланы Сыч, в пакеты просто в руках.
Эритроцитарная масса – красная, тяжелая, с бирками. И плазма – светлее.
У меня на секунду темнеет в глазах.
– Это что? – спрашиваю тихо. Очень тихо.
Она вздрагивает, и пакеты летят на пол. Пластик хлопает о плитку. Один из пакетов скользит, второй переворачивается.
Бирка на одном надрывается и слетает.
– Ой! – Света падает на колени, собирая пакеты, будто это не кровь, а пакет молока, – Простите, доктор! Я сейчас! Я быстро! Я же помочь…
Она хватает слетевшую бирку — и, не думая, липкой стороной лепит её на ближайший пакет.
Не на тот.
Глава 11
Ирина
– Она же попросту поубивает нам людей!
Давно я не слышала, как он орет. Очень давно.
С ним так. При наличии опасности, он в доли секунды превращается из уверенного в себе самца в нападающего хищника.
И сейчас этот альфа самец нападает на меня.
По делу.
Он прав.
Только я не сдамся!
– Она же дура! Набитая, тупая дура! – выплевывает Свиридов.
Слова летят в стены ординаторской как металлические инструменты: коротко, тяжело, с ударом. У меня по коже пробегает жар, и ладони сами сжимаются в кулаки. Я чувствую, как напрягается шея, как пульс начинает бить в висках — будто я не в больнице, а на арене.
То, что вытворила Светка, конечно, трындец. Я сама, наверное, порвала бы ее прямо там в коридоре.
У Свиридова хватило выдержки довести ее до ординаторской. Закрыть дверь. И только тогда…
И в первую очередь он отдал распоряжение всю кровь, изъятую из контейнеров, отправить на перемаркировку.
Светке Сыч тут же открыли больничный. От работы отстранили.
А уже потом…
Уже потом…
– Не смей оскорблять человека, которого знаешь всего неделю! – рычу в ответ.
– Неделю? – он мечется по ординаторской и вдруг замирает около меня.
Слишком близко около меня. Настолько, что я чувствую его запах. Выглаженная еще утром форма, мужской шампунь и… Пот. Еле ощутимый запах мужчины, несущего на себе невыносимое.
И почему-то именно от этого запаха у меня подкашиваются коленки и живот будто стягивает ремнем. Потому что знаю.
Потому что помню…
– Я не знаю ее неделю! – фыркает он, вскидывая руки кверху, – Я вижу ее второй раз и мне этого хватило, чтобы понять… – Свиридов замирает, прожигает меня яростным взглядом.
– Она старается!
– Пусть идет уборщицей и там старается!
– У нее образование!
– Плевать!
– У нее дети!
Замолкает. Не сразу. Еще пару мгновений кипит, потом, словно проглатывает все то, что у нее на языке…
Дышит яростно, глаза пылают, челюсти сжаты так, что аж зубы скрипят.
Но молчит.
– Ира, – качает головой, уже без криков, – Ир, такого человека нельзя подпускать к перевязке и процедурам. Ее надо куда-нибудь… – он жмурится, – Ну хоть в архив!
– Знаешь, Свиридов! Тебе легко рассуждать! – вспыхиваю я.
Архив…
Свету Сыч ко мне прислали… Точнее, выкинули из архива. “Ирочка, у нас такая девочка старательная, категорию повышает!”
И я, дура, взяла…
Нет, я видела, но… Была уверена, что научу, что ее попросту шпыняют, и она от этого не может раскрыться…
– Свиридов, тебе легко рассуждать, – иду в нападение я, – Вот пойми простую человеческую ситуацию! – растопыриваю пальцы на ладонях я, – Мать одиночка… По крупному не косячит… Любой свой промах оплакивает так, будто лично она виновата во всех грехах человечества….
– Ир, да она же попросту манипулирует тобой! Умно, жестко и цинично… Ведь передо мной она плакать не пыталась! Глазками моргала, халатик расстегнула.
И я замираю, огорошенная.
В смысле?
То есть?
То есть все эти Светкины слезы были … Издевкой?
– Нет, Егор, тебе показалось! – выдавливаю изумленно.
– Ну, верь в то, что тебе удобно! – хмыкает он и медленно отворачивается к двери.
– Егор!
– Ир! – резко вскидывает руку он, – Ирина Владимировна, я подумаю, как решить данный кадровый вопрос. – смотрит он на меня уже как-то слишком официально, – Тебя я отпускаю домой, ты еле на ногах стоишь, а я еще вернусь в операционную.
.
Егор
Ирка…
Дура!
Ну дура же!
Но почему же так хочется ее от всего этого оградить? Ведь это ее ошибка. Ошибка, которая может кому-то стоить здоровья или жизни.
А я держу. На ручках. Грудью прикрываю. Идиотку эту из процедурки не на внутреннее рассмотрение дела, а на больничный отправил.
Блин, выходит я тоже дурак.
Встряхиваю головой, закрываю ладонями лицо.
Так… С операционными немного разгребли. То, что везли нам мы обработали.
Что теперь?
Обвожу взглядом коридоры… Какие-то формальные картинки, какие-то стенды, на которых что-то написано явно женской рукой. Объявление, размещенное так, словно это государственная тайна, поздравление со смешными мишками.
Люди.
За каждой этой бумажкой живые люди.
Человеческие судьбы.
Жизни целых семей.
И я не имею права вот так… С наскока… Нет.
Я разберусь.
Сейчас надо обойти красную зону. В свете последних событий, простите уж за каламбур, надо самому составить заявки на расходники, перевязочные и кровь. Надо будет еще пересмотреть график дежурств. По возможности, тем, кто сегодня не в свою смену вышел, надо будет предложить отгул. Ну или попробую выбить им премию по выше…
Погруженный в свои мысли иду в сторону ПИТов, как вдруг…
– Доктор! Доктор Свиридов! – кидается ко мне медсестра.
И вид у нее при этом такой, будто она сама лично прооперировала только что весь тот перевернувшийся автобус.
– Что? Еще? – я перевожу взгляд на каталку и понимаю причину страданий моего персонала.
На носилках мальчишка. Едва ли шестнадцать. Наглый, дерзкий и… До жути испуганный.
У него голова рассечена. Странно рассечена, будто не он летел, а его ударили.
– Откуда ж ты такой красивый! – присвистываю я, – Где катался так долго.
– Доктор, это не с автобуса, это…– начинает сестра.
– Упал! – тут же перебивает ее мальчишка, – Я упал! Ударился! Вот…
А у самого аж губа нижняя дрожит, чуть не ревет, красавчик.
– Геройствуешь, значит! – хмыкаю я, убирая руки в халат.
– Я не геройствую! Я за свои слова отвечаю! – ерепенится мальчишка.
– Да? Точно отвечаешь? А то, может, надо родителям позвонить? – изгибаю бровь, намекая на то, что мы, вообще-то, обязаны сделать.
– Не надо родителям! – орет он, но не просящим тоном, а…
Кидается на меня, словно шавка, кусающая оленя за ноги…
– Причем тут родители? Вы что, без них обойтись не можете? Вы же тут вон… Заведующий! – произносит он, скривившись.
– Точняк, – хмыкаю, – заведующий.
– Ну вот и ведайте, заведуйте! – кривится этот молодой хам… – А то я домой, вообще, пойду! Тут рана-то плевая! – трогает он свое рассеченное темечко.
А я вдруг…
У меня тут автобус с людьми… У меня тут девчонка под ножом, которая даже не могла сказать, что беременна… У меня преступница, которую мне как-то прикрыть надо, а он…
– Слышь! – шагаю я вперед…
И, несмотря на то, что говорю тихо, что-то в моем облике настолько пугает парня, что он чуть с каталки не падает, смотрит на меня широко распахнув глаза…
И вдруг:
– Фамилия, имя, отчество, – точно между мной и ним встревает крохотная фигурка с рыжей шевелюрой.
– Я уже все называл, – бурчит тот, вроде как нехотя.
– Ну то ты там называл, для страховой, а тут я карточку заполняю. Аллергии, непереносимости, хронические заболевания? – очень монотонно и размеренно опрашивает этого выскочку Иришка.
– Н-не знаю…
– Что, матери позвонить?
– Не надо! – выкрикивает он.
– Ну, – вздыхает она, почти сочувственно, – Дело такое… Скорая все равно сообщит. А мы это…Мы можем к приезду мамы уже навести порядок! – она осматривает голову парня, – Где еще болит? Только голова?
– Плечо еще, – неуверенно бормочет он, – И тут… Грудь…
Показывает на совсем другую сторону…
– Угу, – кивает Ира, – проверим ребра. – и оборачивается ко мне, – Доктор?
– Да, конечно, – киваю ей с благодарностью.
Подхватываю каталку, везу этого бесценного пациента, на долю которого выпало аж два хирурга, в перевязочную…
– Не ушла? – спрашиваю тихо.
– Ну куда ж я тебя брошу, – отзывается так же.
И от ее теплого, но в то же время обреченного тона мне становится отчего-то теплее…
– Так. Давай сюда!
Мы перекладываем парня, и работаем над ним вдвоем.
Говорит с ним Иринка. Я осматриваю и обрабатываю раны.
– А этот, – вдруг шмыгает она носом, помогая мне накладывать повязку на голову, – Нюшеньку-то нашу забрал, – жмурится Ира.
Черт!
Значит вынес все-таки! В суматохе не доглядели.
Я шумно выдыхаю, жмурюсь.
– Ир, не переживай, ну там правда, легкое рассечение кожных покровов. У героя нашего, – я киваю на стол, – И то серьезнее. Все будет в порядке.
– Я мать не понимаю, – вдруг горько шепчет Ира… – Как можно предать собственного ребенка? Променять ребенка… На что? На мужа? На дом? На борщи? Как?
И от этих слов у меня внутри вдруг взвывают все мои оголенные нервы… Ее фраза врезается в меня, как скальпель в мышцу – аккуратно, но до кости. Внутри что-то дёргается и рвётся – то самое, что я держал годами на замке.
Я смотрю на её руки. На тонкие пальцы в перчатках. На привычные, уверенные движение. И понимаю, что сейчас скажу то, что нельзя говорить. Никогда нельзя говорить. Но тормоза уже слетели.
– Ир, – замираю, ловлю ее взгляд, – Но ты же сделала точно также. Ты же, – почти шепчу, – предала и променяла ребенка…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге