Мой папа – Щелкунчик, или Как покорить принцессу

Глава 1

Ден

Багрово-красный шар закатного солнца постепенно погружался в море, подкрашивая воду алыми красками. Облака тоже получили какой-то розоватый оттенок, как и все небо. Зрелище было невероятно красивым – невозможно оторваться. Даниил Королев сидел на берегу, лениво наблюдая, как стайка девочек пытается сфотографироваться на фоне заката, поймать солнце в ладошку, на голову, на купальник, эффектно встать на фоне ускользающего в морские глубины шара.

Шел второй месяц гастролей в Китае. Все уже были порядком вымотаны спектаклями без выходных, постоянными переездами, устали и друг от друга. Ден – а Даниил любил именно такое сокращение своего имени – как солист имел право на одноместный номер, но пожить в одиночку удавалось редко. Это в Германии их селили, как положено по статусу, предоставляли автобус и личного повара, который готовил артистам еду прямо в театре, в Китае на такие условия рассчитывать не приходилось. Тем более теперь, когда он остался практически единственной страной, где охотно принимали гастрольные труппы из России. Раньше русским балетным театрам рукоплескала Европа, и за десять лет, что прошли после выпуска из училища, Ден успел побывать во многих странах, сейчас же все гастролировали по Китаю и Латинской Америке.

Ден вздохнул, вспоминая последние европейские гастроли четыре года назад…

– Даник, солнце, как я рада, что мы теперь в одном театре служим, – бывшая однокурсница Ника налетела на Дена у служебного входа, обняла, прижалась к губам. – Ты же тоже рад мне? Скажи, рад? – Она звонко рассмеялась.

– Рад, – выдохнул он, ближе притискивая к себе девушку. – Просто растерялся от неожиданности.

Он и в самом деле не ожидал от Вероники Чернявской такого порыва. Да что там, он и саму Нику не ожидал встретить в их провинциальном театре.

Она была лучшей на курсе, студенткой с большими амбициями, всегда говорила, что хочет стать не просто балериной – а примой, Этуалью[1], блистать в Кремле или в Большом театре, потому парней к себе близко не подпускала, чтобы не отвлекаться. Ден сразу уехал в провинцию, Вероника поступила в труппу столичного театра. Сначала он следил за ее успехами по постам в соцсетях, потом там начали появляться довольно откровенные фото с парнем, и он от Ники отписался.

Собственная карьера Дена была вполне успешной – он много танцевал сольных партий, был занят во всем репертуаре, и сейчас его фото на сайте театра стояло в ряду солистов. Осенью ему исполнилось двадцать семь, так что в целом можно было считать – карьера сложилась. Да, он не танцевал принцев, но и не хотелось: Ден считал, что там нечего играть – просто улыбайся и красиво делай свои па, ну, еще с улыбкой носи по сцене партнершу…

– Я еду с вами на гастроли, – тем временем радостно проворковала Ника, – меня ваш худрук пригласил.

– Это замечательно, – улыбнулся Ден. Он тогда еще не предполагал (да и никто из них обоих), что произойдет в новогоднюю ночь…

Праздновали все вместе – ужин, какие-то концертные номера, подарочки друг другу, танцы. Ден с Никой сначала танцевали, потом целовались, а утром проснулись в одной постели… Почему у обоих снесло крышу и отказали тормоза, выяснять не стали, просто супоением продолжили, тем более что Ден по счастливой случайности жил в номере один, и Ника просто переехала к нему. До конца гастролей оба ходили абсолютно шалые и влюбленные, держались за ручку и украдкой целовались. Вся труппа записала их в пару и многие радовались тому, что Королев перестал быть одним из самых завидных холостяков театра…

По возвращениииз Германиистали жить вместе… Беременность Ники наступила неожиданно, и Дену с трудом удалось уговорить ее рожать: узаконить отношения она так и не пожелала, хотя сына, которого назвали Марком, записала Данииловичем и Королевым.

Кормить грудью Вероника не захотела, как, впрочем, и заниматься ребенком – Марк был сдан бабушке: мать Дена Ольга Викторовна уже пару лет назад обосновалась в том же городе, где он служил в театре, и с радостью принялась воспитывать внука. Дену не сильно нравилась такая ситуация, но спорить и устраивать скандалы с Никой не хотелось, и Королев с головой ушел в работу – получил несколько ведущих партий, поднялся до первого солиста, что существенно увеличило зарплату: он смог нанять матери помощницу.

Вероника вернулась на сцену, но, видимо, во время беременности в ее организме произошел гормональный сбой, и она никак не могла войти в форму: вроде и худела, только все не то и не так. Сольные партии она больше не танцевала, да даже и корифейские[2] – только кордебалет[3], и не в первом ряду, что сильно раздражало Нику, привыкшую быть первой и мечтавшую стать примой. Все чаще она устраивала Дену скандалы и сцены ревности – не к девушкам, к карьере, вменяя ему в вину беременность, нежеланного ребенка, свою изменившуюся фигуру…

– Это все из-за тебя, Королев, – кричала Ника. – Этот театр, ребенок, и вообще все. Конечно, удобно быть звездой, загораживая дорогу другим.

– Прости, кому я что загораживаю? – злился и Ден. – То, что мне дают ведущие партии, значит всего лишь, что худрук видит потенциал…

– Потенциал? В этой глуши? Ну да, ну да, конечно, – не унималась Ника, стараясь уколоть побольнее. – Ты бы в Москве в глубокой корде стоял, а я…

– Так что же ты не осталась в своей Москве? – не выдержав, брякнул он в пылу ссоры. – Могла после гастролей вернуться.

– Беременная? Кому я там нафиг сдалась? – она подняла на Дена заплаканные глаза. – Вся карьера псу под хвост, а ты еще издеваешься…

Он пробовал уговаривать, обнимать, успокаивать, продолжая любить и списывая эмоциональные взрывы на гормоны, послеродовую депрессию. Год, два… Не помогало. Перед отъездом на гастроли в Китай они снова крупно поссорились, и Ника ушла, оставив записку, в которой просила забыть ее и не искать…

Солнечный шар окончательно утонул в море, резко стемнело и похолодало. Ден поднялся с песка, отряхнулся, закурил и медленно пошел в гостиницу. Ему предстояло еще три недели пробыть в Китае, а по возвращении – что-то решать: с собой, с Марком, с карьерой, с Никой… Надо попробовать все-таки ее разыскать и поставить все точки над i: возможно, уговорить вернуться ради сына, который тоскует по матери, или, наоборот, расстаться совсем и потребовать отказа от Марка, переехать куда-то, где у мальчика будет больше перспектив, самому заняться воспитанием ребенка, и если работа станет этому мешать, сменить работу. Педагог, фитнес-тренер, боди-балет – где там еще подвизаются его бывшие однокурсники? Ден понимал, что практически достиг потолка в балетной карьере – премьером ему не стать, разве театр постатуснее выбрать, вот этим он и займется по возвращении…

Гастрольные будни закрутили по полной – после спектакля оставались силы только принять душ и доползти до кровати, иногда даже без ужина. От переездов в неудобных автобусах и поездах болела спина, сводило ноги, он уставал настолько, что, порой, путал рисунок партии, и только многолетний опыт позволял сделать так, чтобы зрители этого не заметили. На последнем спектакле Ден чудом избежал травмы и, садясь в самолет в аэропорту Пекина, дал себе слово взять по возвращении домой хотя бы двухнедельный отпуск, благо, был май, а летом театр обещали закрыть на реконструкцию.

Не заезжая домой, Ден отправился к матери и сыну, но малыш уже спал, и будить его Королев не решился. Он купил Марку белого плюшевого котенка – такого, как кошка Снежка на рекламе, что так нравится сынишке. Тихо зайдя в детскую, Ден положил игрушку на тумбочку у кровати мальчика, а потом долго общался с Ольгой Викторовной: и по поводу Ники, и о своих карьерных планах.

– Не знаю, сына, мне кажется, ты сейчас на пике карьеры, и бросать все – последнее дело, – Ольга Викторовна посмотрела на Дена, устало опустившего голову к чашке чая. – Понимаю, гастроли были тяжелые, нужен отдых. Отпуск у вас когда?

– От гастролей зависит, в июле, скорее всего, но я завтра к худруку пойду, хоть неделю попрошу, пусть за свой счет, – он вздохнул, – вымотался, край. Ника не появлялась?

– Жди, ага, – усмехнулась мать. – Появится она. – Ольга Викторовна встала из-за стола и на некоторое время скрылась в комнате. – Вот, в почтовый ящик бросила. – Она передала Дену какую-то бумагу.

– Что это? – он развернул поданный матерью лист. – Отказ? Да еще и нотариально заверенный. Да-а-а, я был о ней лучшего мнения. – Ден скривился так, словно съел лимон. – Ника-Ника-Вероника… – Достав из кармана сигареты, Королев закурил, жадно затягиваясь. – Неприступная в училище, потом яркая вспышка на тех гастролях… А ведь я ее любил…

– Придумал ты ее себе, – парировала мать. – В училище еще придумал, а она пустышкой оказалась. Как Марка мне отдала, так и все. Ну, какая мать от ребенка откажется? – Ольга Викторовна посмотрела на сына. – Ему кроме матери и не нужен сейчас никто, все время спрашивает, на картинках и в мультиках каждую балерину мамой зовет. – Она махнула рукой и вытерла фартуком повлажневшие глаза. – Спать пошли, Марек рано встает, может и в шесть утра разбудить.

Мать ушла в свою комнату, а Ден еще какое-то время сидел и курил на балконе, вспоминая, анализируя, решая, как быть дальше. Он не снимал с себя вины за произошедшее, снова и снова прокручивая в голове годы жизни с Вероникой. «Ведь она же любила меня, не могла не любить, была искренней, отдавалась всегда так ярко… И я любил… Куда все ушло? Неужели правда, что любовь живет три года? Впрочем, наша и трех не прожила. Как там у классика – любовная лодка разбилась о быт… – он криво усмехнулся. – Быта у нас совсем не было. Гастроли, рестораны, клининг. Просто некогда было готовить и все прочее, хотя, другие же пары живут и все успевают. Мы не единственные в труппе, но, видимо, не судьба, – Ден затянулся, стряхнул пепел в банку из-под горошка, вдохнул запах росшего под окном жасмина, который очень любил. – Может, это и не любовь была вовсе? В училище я точно Нику любил, благоговел перед ней, потому что была недоступна, никому. Блин, да, она изменилась, вкусила в Москве свободы, славы, но что здесь такого? Она хорошая балерина, заслужила сольные партии, потому и получила их. За труд и старание, или? А мы ведь никогда не говорили о ее жизни в столице, о театре», – вдруг подумалось ему и вспомнились сразу разные сплетни о московских труппах, но он тут же прогнал эти мысли – «Ника не могла за роль, не такая она, да и не нужно было – талантливая, красивая, хорошо выученная, логично, что она танцевала соло. Просто все так неожиданно. Не того она хотела от жизни. Надо было не уговаривать… Нет, Марек это счастье. Счастье, что он есть, и ребенок, он же с самого начала живой. Нельзя с ним так – хочу, чтобы не было». – Ден загасил сигарету и тут же закурил снова. Надо было бы бросить курить. Мешает, прыгать стало тяжело, часто не хватает дыхания, но никак не получалось. «Хорошо хоть я практически не пью, а то любят у нас некоторые снимать стресс алкоголем», – он снова затянулся, понимая, что его заслуги в том нет – насмотрелся на пьяного отца, который однажды замерз в сугробе в двух шага от дома. Потому Ден не пил, практически – бокал шампанского на Новый год, бокал вина в компании, и то, только чтобы не стебали, а вот от сигарет отказаться не мог.

То, что Вероника уехала, бросила его, было больно, но как-то терпимо, и, в общем, ожидаемо. Разлад длился не один год, и когда-то это, наверное, должно было случиться. Больше всего его ударил ее отказ от сына, отказ, заверенный у нотариуса. Это не порыв, не послеродовая депрессия, а обдуманное решение. Для него такой поступок Ники – как удар поддых. Неожиданно и очень больно. Получается, он совсем не знал женщину, которую любил, с которой прожил несколько лет, не знал, или не хотел знать? Предпочитал прятать голову в песок и просто добывать деньги… Он, он один кругом виноват, не смог стать хорошим мужем, значит, надо стать хорошим отцом. Бросить все к чертовой матери и быть рядом с сыном. Он не видел, как Марк сел, пошел, не слышал его первых слов. Надо не упустить остальное…

«Ладно, утро вечера мудренее», – Ден загасил сигарету и отправился в постель, но долго еще ворочался и забылся сном перед самым рассветом и, естественно, не выспался, но был счастлив проснуться от детских объятий, поцелуя в щеку и громкого шепота на ухо: «спасибо, папочка, я так тебя люблю».

– Привет малыш, – Ден радостно улыбнулся сыну. – Рассказывай, как жизнь. Несмотря на свои неполные три года Марк говорил очень чисто, правильно строя фразы, выговаривая почти все буквы. Многие удивлялись такой хорошо поставленной речи у маленького ребенка, но Ольга Викторовна рассказала, что и сам Ден заговорил рано и очень правильно, сразу целыми предложениями, соответственно, сын пошел в папу.

– Папа, ты плиехал, – звук «р» малышу все-таки не давался. – Я ждал, ждал. Бубуся говолила, не сколо, а ты тут, – Марк радостно засмеялся. – Спасибо за косечку. Я такую и хотел, видел по телевизолу, когда няня смотлела. – После этих слов сына Ден решил поговорить с мамой и, возможно сменить няню на ту, что не будет смотреть ящик при ребенке.

– Я рад, малыш, – ответил он Марку. – Вот сейчас позавтракаем, я съезжу на работу надолго, а потом мы с тобой отправимся куда-нибудь вдвоем. Куда ты хочешь?

– В зоопалк, там лосадки. Я хочу кататься на них, – малыш прямо светился радостью.

– Ну, лошадки, так лошадки, – кивнул Ден, вставая с постели и направляясь в душ. – Я мыться пошел, а ты скажи бабушки, что мы сейчас придем завтракать.

Разговор с худруком вышел сложным. Он никак не хотел отпускать Дена до окончания сезона, долго уговаривал его поработать до июля, а там взять полноценный отпуск, но Королев стоял на своем.

– Юрий Всеволодович, поймите, я вымотался, – пытался объяснить свою позицию Ден. – Буду танцевать, могу травмироваться. Дайте мне две недели, ну, дней десять хотя бы именно сейчас, а потом я доработаю до конца сезона.

– Без ножа режешь, – вздохнул худрук. – Пользуешься моим хорошим отношением. Ты учти – незаменимых нет. Не вернешься в срок, уволю и возьму на твое место другого. – Он сурово посмотрел на Королева. – Пиши десять дней за свой счет, и по возвращении поедешь по России.

– Но, Юрий Всеволодович, – взмолился Ден. – Я в «Тщетной[4]» не танцую, да и в «Щелкунчике» тоже.

– Встанешь в корд, покажешь молодежи, как надо танцевать, а то совсем разболтались, – усмехнулся худрук, подписывая заявление. – Или слабО?

– Нет, почему? – пожал плечами Королев. – Детский танец я еще помню, даже порядок не перепутаю.

– Вот и прекрасно, – Юрий Всеволодович кивнул Дену. – Иди, не отсвечивай.

Выйдя от начальства, Королев заглянул в зал, где уже заканчивался класс, поболтал с парнями, сообщил, что сваливает на десять дней, и поехал домой.

Два часа они с Марком провели в зоопарке – смотрели слонов и носорогов, кормили бананами обезьян, побывали на площадке молодняка, потом зашли в аквариум, и там малыш завис, глядя на акул и скатов, проплывающих мимо него за стеклом.

– Папа, папа, смотли, она плямо на нас плывет, – испуганно жался Марк к отцу. – Больсая, – он засунул палец в рот и смотрел, не отрываясь.

– Она мимо проплывет, – успокоил сына Ден. – зато ты можешь ее хорошо рассмотреть.

– А оно не лазобьется? – малыш ткнул пальцем в стекло.

– Нет, конечно, – Королев поднял мальчика и посадил его на плечи. – Тут все специально устроено очень крепко. – Пойдем дальше. – И они направились к выходу из аквариума.

Потом ели пиццу и мороженое, сладкую вату и яблоки в карамели, пили газировку. Ден стрелял в тире, но не повалил нужное число мишеней и ничего не выиграл. Впрочем, Марку это было уже не важно – он и так был счастлив и от прогулки с папой, и от зоопарка. Эмоции настолько переполняли мальчика, что он уснул за столом, положив голову рядом с тарелкой супа, который так и не доел.

Уложив внука, Ольга Викторовна хотела попенять Дену, что так нельзя – слишком много всего за один раз, нервная система малыша может не выдержать, но. Посмотрев в счастливые глаза сына, ничего говорить не стала. Он же огорошил ее своим решением.

– Я в Москву должен съездить, – Ден сидел за столом и меланхолически доедал суп из тарелки Марка. – Позвоню Веронике и договорюсь. Нам надо поговорить. Я не буду оспаривать ее решения или навязываться: не хочет – не надо. Хочу убедиться, что она понимает, что творит, ведь обратной дороги не будет. Если она через какое-то время одумается и решит вернуться, не приму и к сыну не подпущу.

– Она все же мать, – вздохнула Ольга Викторовна. В душе она была на стороне сына и внука, считая, что манипулировать маленьким ребенком – последнее дело, но, возможно, объявись невестка прямо сейчас на пороге их квартиры, приняла бы ее обратно: женское сердце отходчиво.

– А поступила как кукушка, – отрезал Ден сердито, потом уже мягче проговорил, – вот я и хочу понять, насколько это взвешенное решение, а не сиюминутный порыв, чтобы потом не травмировать ни ее, ни Марека.

_____________________________________

[1] Этуаль – звезда, высшее звание в балете для девушки

[2]Корифеи в балете – ведущие артисты кордебалета. Артистам этого звания доверяют небольшие танцы в двойках, тройках и других ансамблях.

[3]Кордебалетом называют коллектив танцовщиков, исполняющих групповые и массовые танцы.

[4] «Тщетная предосторожность» – балет в двух действиях, созданный французским балетмейстером Жаном Добервалем.

Глава 2

Геля

Ангелина Ольшевская имя свое не любила до крайности. Не нравилось ей и обычное сокращение Лина, поэтому она всегда представлялась «Геля», и так ее обычно называли все окружающие. Правда, и тут не обходилось без шуток типа «гелендваген» или «гель для душа», и ее это порой обижало, но обида держалась недолго – Геля предпочитала отвечать на все смехом и улыбкой, и никому не хотелось в итоге ее задирать. Она была тихой, спокойной, худенькой, среднего роста с русыми волосами до плеч, никогда не влезала в авантюры, но и не ябедничала, училась хорошо, участвовала практически во всех постановках сценического репертуара, потому что с первого класса до последнего курса оставалась тонкой и звонкой. Сцену Геля любила, но на конкурсах почему-то тушевалась, и педагоги не любили ее туда посылать – идеально все сделав на репетиции, Ольшевская могла на самом показе споткнуться и накосячить буквально на ровном месте.

Родом Ангелина была из провинции, но в ее родном городе существовал неплохой театр оперы и балета – с традициями и историей – куда она и отправилась после выпуска. За семь лет доросла до солистки – танцевала Магнолию в «Чиполлино»[1], Сванильду в «Коппелии»[2], подруг Китри в «Дон Кихоте», все сольные танцы в «Щелкунчике» и очень хотела получить партию Маши, она даже пробовала ее танцевать, но педагогу-репетитору что-то все время не нравилось, и она даже не хотела показывать Гелю худруку театра, тем более что артисток на роль Машеньки было достаточно.

Геля порой расстраивалась по этому поводу, но бабушка Софья Эдуардовна, с которой жила девушка, все время говорила: «Значит, не пришло еще твое время, котенок», и Ангелина с ней соглашалась. В самом деле, ей и так повезло – в первый же месяц станцевала маленьких лебедей, потом встала в партию «невест» в том же «Лебедином», в «Спящей»[3] исполнила Фею Резвости и Фею, рассыпающую крошки. Да и в остальных спектаклях репертуара она не стояла в афише очень редко. Да, «пахать» приходилось много, и часто на гастролях у Гели было буквально несколько минут, чтобы переодеться из невесты в мазурку, но она так любила танцевать, что мирилась с этими, по ее собственным словам, маленькими неудобствами.

Коллектив в театре был хороший – всегда помогали и партию разучить, и переодеться, вместе отмечали праздники и ездили отдыхать. Правда, с отъездом у Гели появились в последнее время некоторые сложности – на день рождения ей подарили рыжего кота породы мейн-кун по имени Хьюстон, и он очень не любил отпускать хозяйку надолго. У Хьюстона было такое выражение лица (назвать его кошачью мордаху мордой язык не поворачивался), когда Геля возвращалась домой поздно, что ей становилось стыдно.

Хьюстон был еще очень избирателен в отношении друзей и гостей Гели – не всякого принимал и допускал в дом. Софью Эдуардовну он терпел, всячески показывая, что он «намного выше по статуса этой кожаной, которой, так и быть разрешает себя кормить». Был у Ангелины парень – студент радиотехнического колледжа Лев Бородин – Хьюстон его прямо-таки ненавидел и всегда показывал это: шипел, выгибал спину, пытался царапаться и непременно оставлял метки на обуви молодого человека, стоило тому не убрать ее в шкаф.

Бабушка говорила на это – «Бог шельму метит» – она тоже недолюбливала Левушку, но Геле Бородин нравился, поэтому слова Софьи Эдуардовны она пропускала мимо ушей, а Хьюстона за его пакости наказывала.

Все изменилось во время карантина, когда внезапно заболела бабушка, и Геля вместе с Хьюстоном вынуждена была на какое-то время съехать на дачу. Домик был старый – с печкой и удобствами на улице, и Лев напросился помочь с дровами, водой и прочими деревенскими радостями.

Геля была этому рада, кот – не очень, но ему пришлось в итоге смириться. Нет, Хьюстон не подружился с Левушкой, он по-прежнему шипел на него и на любую попытку погладить демонстрировал когти и зубы, но хотя бы гадить в обувь перестал.

Бабушка выздоровела, но возвращаться в город молодежь не спешила – Геля не хотела приводить Льва домой в качестве жениха, хотя предложение он ей сделал, и она его приняла, а своего жилья у Бородина не было.

По окончании карантина Геля уехала с театром на гастроли, где поняла, что выходить замуж за Льва вот прямо так сейчас она не готова. На фоне балетной компании он оказался скучным и неинтересным, в компанию эту абсолютно не вписывался и даже не пытался – на дне рождения Гели, куда был зван как ее парень, всю дорогу сидел в телефоне, что выглядело, мягко говоря, странно. В кино, театр, музей, куда звала его Ангелина, шел так, словно делал ей огромное одолжение, и если во время карантина вечер с пивом у телевизора был нормой, потому что больше делать было нечего, то в обычное время Гелю это не устраивало.

Потеряв необходимость находиться вместе круглые сутки в замкнутом пространстве, они стали постепенно отдаляться друг от друга, в конце концов перед очередными гастролями Геля вернула Льву кольцо, и они поссорились.

– Я отказываюсь тебя понимать, Ангелина, – пожал плечами Лев. – Все же было хорошо. Что случилось вдруг?

– Это не вдруг, – она сцепила руки в замок, что всегда делала, когда нервничала. – Ты никуда не хочешь ходить, тебе не нравятся мои друзья, ты не интересуешься мной.

– А чем интересоваться? Тем, как ты ноги задираешь, и мужик в колготках тебя под попу поднимает? – вдруг зло скривился Лев.

– В смысле??? – даже не нашлась, что ответить на такой выпад Геля. – Это же балет, классический танец. Что ты такое несешь?

– То и несу, – не унимался Бородин. – Мои родители вообще считают профессию балерины второй древнейшей. Я, конечно, доказывал им, что ты не такая… – Лев не договорил, потому что Геля со всего размаху залепила ему пощечину.

– Уходи, слышишь? Собирай свои вещи и уматывай. – девушку трясло от негодования. – Или нет, я еду в город. Мне с тобой одним воздухом дышать даже пять минут противно. Вечером бабушка приедет на дачу, она давно собиралась, чтобы духу твоего здесь не было.

Геля сунула ничего не понимающего Хьюстона в переноску, кинула в сумку самое необходимое и вышла из дома. Сев в электричку, она кинула номера Льва и его родителей в чс и заблокировала его во всех соцсетях.

***

Восьмой сезон в театре начался с очередных гастролей. Правда, не в Китай, а в Грецию, и всего на две недели. Геля тяжеловато входила в форму после отпуска, чувствовала себя плохо отдохнувшей, потому что на море съездить удалось всего на две недели – расхворалась бабушка, и Ольшевская, естественно сорвалась к ней.

Уезжая на гастроли, девушка переживала, что оставляет Софью Эдуардовну одну, но та наотрез отказалась ложиться в больницу, уверяя, что прекрасно справится вдвоем с Хьюстоном. Единственно, на что Геле удалось уломать строптивую родственницу – ежедневный приход соседки тети Клавы. Та обещалась «обиходить Сонечку как родную».

В Греции Ольшевская места себе не находила – в любую свободную минуту звонила тете Клаве или бабушке – проверяя самочувствие последней или просто слушая родной голос. В результате один раз она чуть не упала на сцене, в другой – спутала порядок в партии, которую танцевала уже много лет, все время ходила вялая и ни с кем не разговаривала.

– Гелька, очнись, что с тобой происходит? – теребили ее девочки из труппы.

– Сама не знаю, – отвечала та, – бабушке сильно нездоровится, боюсь ее потерять.

– Думай о хорошем, мысли материальны, – посоветовал ей премьер Коля Вязьников. – Выздоровеет твоя бабушка, куда денется, не ковид же.

– Надеюсь, – вздыхала та. – Очень надеюсь. У меня кроме нее никого нет.

– У тебя есть мы, – похлопал ее по плечу Коля. – Не унывай, Гелька, все образуется.

«Насчет «мы» он прав, – подумала Геля, сидя вечером с бокалом белого вина за ужином. – С людьми мне везет, всегда везло, особенно в театре. В самом деле – такой коллектив еще поискать – стекла в пальцы[4] не кладут, никто никого не подсиживает, друг за друга радуются, помощь предлагают». – Она вспомнила, как пыталась разучить партию Мирты[5], и одна из комбинаций никак не давалась. За ее бесплодными усилиями наблюдала, сидя в углу сцены на матах, прима-балерина Татьяна Вербицкая. В какой-то момент она встала, подошла к Геле и со словами: «смотри, как надо», показала ей комбинацию. Да не просто показала, а подождала, пока та сделает, поправила, потом еще раз и так, пока не получилось все абсолютно правильно и красиво. Сейчас Геля и сама помогала новеньким, правда, молодые артистки стали дерзкими и нагловатыми и редко даже «спасибо» можно было от них услышать.

На следующее утро они улетали домой, и, едва дождавшись в аэропорту багажа, Геля схватила такси и помчалась домой. Успела едва-едва – Софья Эдуардовна уже отходила…

Потом были похороны, поминки, где снова помогли балетные, они же собрали стол на девять дней. К сороковинам немного отпустило – Геля постепенно научилась жить одна, не вздрагивать от каждого шороха, не рыдать от воспоминаний о бабушке, не думать о ней постоянно везде и всюду.

Она снова съездила на гастроли в Китай, оставив Хьюстона тете Клаве. Тот поначалу возмущался и довольно сильно – не хотел есть, шипел на соседскую старушку, но постепенно привык, правда, когда Геля вернулась, какое-то время дулся на нее за такое вероломство.

Прошел февраль, которого Ольшевская почти и не заметила – она только в двадцатых числах этого месяца вернулась с гастролей, да и на Валентинов день ей поздравлять было некого. Наступил март, и словно в подарок к празднику худрук разрешил Геле готовить партию Машеньки.

– Сейчас? – удивилась девушка, – но мы же летом не танцуем «Щелкунчик».

– С чего ты взяла? – удивился Юрий Всеволодович. – Это, конечно, более новогодний балет, согласен, но он такой яркий и красочный, к тому же детский, так что вполне себе всесезонный. Короче, учи, вон, с Николаем, покажете мне через пару недель. Посмотрим.

Геля, конечно, с радостью, окунулась в музыку Чайковского, только танцевать с премьером у нее выходило не очень. Вязьников был сильно выше ростом, довольно крупный, хотя прыгал легко, и худенькая мелкая Ольшевская смотрелась с ним радом довольно странно. Плохо получались у них и поддержки: она все делала грамотно, и вскакивала вовремя, но «свечка»[6] никак не выходила – легкая репетиционная пачка падала девушке на лицо, она терялась, не могла как следует вытянуть стопы, и выглядело это ужасно.

Сменили партнера. Петя Кудашов был не столь высок, зато более строен и одновременно подкачан, пачку утяжелили, чтобы она не выворачивалась – и все получилось. Пусть не с первого раза, но педагог-репетитор Алла Николаевна Звонникова осталась довольна и сказала, что это можно показать «Юрасику». Геля даже не сразу поняла, что так был назван Юрий Всеволодович, а поняв, обрадовалась.

Вскоре труппа снова уехала в Китай, но в свободное время Алла Николаевна гоняла Петю и Гелю учить «Щелкунчик». Девушка была рада и выкладывалась полностью, партнер танцевал лениво, вполноги, объясняя это усталостью. Геля переживала, поскольку знала о предстоящих летом гастролях как раз с «Щелкунчиком». Да, по российской глубинке, на сценах Домов культуры, но это будет партия Машеньки, о которой она столько лет мечтала.

– Петька, прошу тебя, соберись, давай сделаем это, ты же можешь, – умоляла она Кудашова, и в конце концов тот внял ее просьбе: по возвращении из Китая репетировал с полной отдачей. Алла Николаевна наконец сказала, что все хорошо, записала на видео «адажио»[7] и отправила запись худруку.

На другой день Юрий Всеволодович явился в репетиционный зал, посмотрел несколько подготовленных Петром и Гелей кусочков балета и проговорил, потирая тонкую бородку:

– Ну что, неплохо, неплохо. Можно выпускать. Впрочем, в Ангелине я не сомневался, а вот Кудашов! Сменить бы, но пока не на кого.

Геля обрадовалась, Алла Николаевна немного расстроилась, а Петя даже не обиделся.

– Мне «Щелкунчик» не интересен, – заявил Кудашов Геле, когда они шли от театра к метро. Он сам начала этот разговор, видя ее удивление его пофигизмом. – Я вообще этот балет не люблю, да и Чайковского в целом. Мне бы в Стасик[8], Тройчатку[9] Илера[10] танцевать. Я вижу себя в современном театре.

– Ну так попробуй, вдруг возьмут, – пожала плечами Геля. – Она любила и хотела танцевать классику. Современная хореография не была ей близка.

– Там нет вакансий пока, но – как только, так сразу, – Петя закурил, глубоко затянувшись. – А пока – улыбаемся и пляшем. Хотите «Щелкуна» – будет «Щелкун». Тем более в российской глубинке. Там, небось, и театров нормальных нет, одни Дома культуры с маленькой сценой.

– Да какая разница? Люди придут смотреть сказку, и мы должны дать им эту сказку. – Геля посмотрела на Петю немного сердито. Ее начинал подбешивать этот разговор. – Зрителям пофиг – насколько ты устал, как тебе не нравится танцевать со мной, что у тебя болят ноги или спина – они пришли в театр, и надо выложиться по полной, чтобы им понравилось. И лично я ловлю кайф от танца, от сцены. Да, устала, все болит, но вышла танцевать, увидела глаза горящие в зале, и все – мне по кайфу, и когда хлопают, тоже. Поэтому не люблю Китай – там все такие кислые, вялые, аплодисменты жалеют, а наши как начнут хлопать и «браво» кричать – второе дыхание открывается. Мы в Крым ездили после карантина – это был ужас: старый автобус, плохие отели, по несколько партий за балет, я едва успевала переодеваться из невесты в мазурку, да и многие так. И вот выхожу в маленьких[11] – какой-то энный уже спектакль, на последнем издыхании, не то что улыбки на лице нет – ноги еле передвигаются. И тут зрители захлопали... Это был, не знаю шквал аплодисментов, и мы все заулыбались и взбодрились, и так как-то от души все сделали, выложились по полной. Они на поклонах встали, несколько раз нас вызывали, цветы подарили. Понимаешь – не родные там или друзья: чужие люди в чужом городе, и цветы, и слова благодарности. После этого так на душе радостно. Потом, конечно, умираешь от усталости, и все равно…

– Пфф, не знаю, мне до лампочки. Вот честно. Я и в зал особо не смотрю. Так – поверх голов. И если мне не нравится хореография или музыка, с трудом заставляю себя танцевать, через силу. – Петя кинул сигарету на асфальт и растоптал ее ногой. – Ты еще просто маленькая, Гелька, не наигралась в балерину. Ладно, пока, – Кудашов слегка щелкнул Гелю по носу. – Увидимся в поезде. И не дрейфь, раз я обещал, я тебя не подведу. Не испорчу премьеру.

Геля кивнула и вошла в метро. Предстоящие гастроли по России и радовали, и огорчали ее. Очень хотелось станцевать Машеньку, но Петя был прав – плохие сцены, старые Дома культуры, какие-то неизвестные города в глухой провинции, опять же Хьюстон… Кот с такой тоской каждое утро смотрит, как она уходит в театр, и встречает уже не так радостно – слишком часто приходится его оставлять или одного, или на соседку. Балет – это была вся ее жизнь с десяти лет, даже раньше, в десять Ангелина уже поступила в училище, а до того – Дом пионеров, хореографический кружок, студия, подготовка. Она даже не очень хотела поступать, просто любила танцы, и, возможно, родители отдали бы ее на бальные. Одно время она ходила туда, но педагог в кружке посоветовала училище – пошли на просмотр. А потом затянуло…

Геле многое давалось достаточно легко: где другие умирали и все равно не могли сделать как надо, у нее получалось если не с первого, то со второго раза, правда, и характер был упертый – она могла спорить с педагогом, отстаивая свою правоту, имела собственное мнение, часто не совпадавшее с мнением учителей, защищала часто не только себя, но и других. С таким характером было сложно, покладистых и смотрящих в рот педагогам любили больше, но талант, природная легкость и – тоже природная – форма – выручали Гелю в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях. А еще она была добра и отходчива, имела веселый нрав и довольно хорошо сходилась с людьми, поэтому и однокашники в училище, и коллеги в театре относились к ней по-доброму, помогали и поддерживали. Дружеское плечо балетных она ощутила, когда рассталась со Львом – вроде никто ничего не спрашивал и не говорил, но в кругу друзей становилось легче, и потом, после ухода бабушки – снова эта молчаливая поддержка помогла Ангелине, вытащила ее из депрессии, в которую девушка чуть было не скатилась. И сейчас этот разговор с Петром тоже тронул до глубины души – он не хочет, ему неинтересно, но у нее премьера, и он готов поддержать, и на спектакле, Геля была в этом уверена, Кудашов выложится по полной.

Она пришла домой, накормила Хьюстона, договорилась с соседкой, что та заберет кота утром, когда Геля уедет на вокзал, собрала чемодан, не забыв положить туда небольшую игрушку-талисман – зайца, которого подарили ей еще в первом классе училища. Он был уж старый и покоцанный, но Гелей очень любим, и на гастроли она без него не ездила.

Поезд уходил в десять утра. Позавтракать, проверить, что ничего не забыла, обнять Хьюстона – ритуал, ставший уже привычным за столько лет, только раньше ее провожала бабушка… Геля вздохнула, взяла чемодан – всякие «посидим на дорожку» она не любила – и вышла из квартиры. Старый дребезжащий трамвай довез до вокзала. Свой вагон она нашла сразу – там уже толпились ее балетные.

– Привет, привет, привет, – кто-то обнял, кто-то взял чемодан, чтобы занести в вагон, кто-то предложил кофе в термокружке.

– Только мне верхнюю полку, – уточнила Геля, боясь, что в этой суматохе ее как девушку уложат внизу.

– Да-да, все предпочтения учли, – откликнулся Костя Сомов, ответственный за паспорта и билеты. – Верхняя в четвертом купе.

– Спасибо, Костик, – Геля еще постояла у вагона, отвечая на приветствия, потом вошла внутрь. Скоро и все остальные расселись по местам.

Поезд тронулся, увозя Ангелину Ольшевскую на очередные гастроли, где она, наконец, станцует партию своей мечты.

[1] «Чиполлино» – балет Карэна Хачатуряна. Магнолия – одна из главных партий.

[2] «Коппелия» – комический балет Лео Делиба. Сванильда – главная героиня, дочь кукольного мастера Коппелиуса.

[3] Балет «Спящая красавица»

[4] пуанты

[5] Персонаж балета «Жизель»

[6] Поддержка «свечка» заключается в том, что партнер держит за бедра балерину, поднимает на вытянутые руки, корпус балерины стремится к полу, а ноги вверх.

[7] В балете «Щелкунчик» центральная часть танца Машеньки и принца. Самая важная.

[8] Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко в Москве

[9] Три одноактных балета, идущие в одном спектакле

[10] Лоран Илер – этуаль Парижской оперы, хореограф. Ставил современные балеты в Стасике

[11] Танец маленьких лебедей в балете «Лебединое озеро»

Балетные фото

Для наглядности покажу немного картинок балетных спектаклей. У меня дочь окончила балетное училище и уже несколько лет танцует в театре, сейчас - ведущая солистка, начинала, естественно, в кордебалете, как все. Все балетные термины она мне подсказала и репертуар я, в основном, брала из их театра. Тут разные балеты, "Щелкунчик" покажу позже

это в училище, моя мальчика танцует

Вариация реки Невы из балета "Дочь Фараона"

Дон Кихот. Вариация Гран - Па

Лебединое озеро. Невеста.