Мой отец — Мир

Пролог

Эту книгу посвящаю моей маме, научившей меня бороться за свои идеалы

Инквизиция — огонь — выражение адских мук... Человек средневековья пропитан мыслью о смерти. Иоганн Хейзинга. «Осень средневековья»

1

Путь следования за Христом будет тем путём, каким прошёл он. Освальд Чеймберс

Париж сегодня проснулся таким же, каким был вчера и каким будет завтра. В утренней рутине люди сновали по теплым улицам и не замечали вокруг себя ничего прекрасного. Жизнь просто текла своим чередом, а точнее, протекала мимо, ведь многие парижане, как и другие западные европейцы и люди средневековой Европы в целом, по-прежнему не понимали самого главного.

То был далёкий 1488 год, смутно предстающий перед современным человеком через призму времени.

Антуан Бастьен, известный в Париже мастер-оружейник, ещё с первыми птицами ушёл в мастерскую, как делал это ежедневно, и даже не подозревал о том, что прямо сейчас его дочь совершала тяжкое преступление.

Маленький черный комочек шерсти дрожал у ее груди, когда Клодетт несла его домой, пряча под плащом. Этого котенка она подобрала на пустой улице — похоже, кто-то испугался кары и избавился от бедного животного, — и собиралась позаботиться о нем, как и обо всех остальных своих кошках.

Клодетт Бастьен спасала чёрных кошек и развлекала горожан плясками и песнями на улицах Парижа, пока голова ее отца и бабушки Шарлотты была занята мыслями о том, как устроить ей замужество, которое пойдёт на пользу семье.

Сейчас больше всего Клодетт боялась, что котенок мяукнет или подаст любой признак своего присутствия. Если какой-то горожанин увидит его, Клодетт немедленно обвинят в колдовстве — христиане средневековья считали, что чёрные кошки связаны с нечистой силой, и что сам дьявол принимает образ черного кота. Ни бабушка Шарлотта, ни дедушка Клод в это никогда не верили, чего нельзя было сказать об Антуане, поэтому кошки Клодетт были для него секретом.

Молодой офицер благородной и приятной внешности, с легкой улыбкой на губах наблюдавший ее сегодняшнее выступление на углу дома №51, на своём сером коне патрулировал улицу Вилленова Двора и совсем скоро должен был проехать мимо Клодетт. Опасность стала почти физически ощутимой, когда он оказался рядом и с нескрываемым любопытством оглядел ее с головы до пят.

Клодетт опасливо выглянула из-под капюшона. Судя по мечу на его поясе, длинному плащу из дорогих тканей и отсутствию колчана стрел за спиной, это был капитан королевской гвардии. Она не в первый раз видела его. Капитан часто смотрел на то, как она плясала, и слушал ее пение. Даже бросал в мешочек монету-другую за каждое выступление, которое видел, но это отнюдь не значило, что он сжалится над Клодетт, обнаружив чёрного кота.

От страха ей показалось, что язык примерз к нёбу. Она поежилась и укуталась в плащ еще сильнее.

— Что же Вы там прячете? — невозмутимо поинтересовался он своим самоуверенным тоном.

— Хлеб, — столь же невозмутимо постаралась ответить Клодетт.

— Ах, хлеб? — переспросил молодой капитан.

— Да. С Шампо несу, — промолвила она.

«Глупая, — проскочило в голове. — На рынке Шампо хлеб не продают!»

— А прячете от чего? — не отставал капитан. — Неужто замерз? Может, боится улицы?

— Не прячу вовсе, — Клодетт ускорила шаг. Она боялась посмотреть ему в лицо и старательно избегала встречи с его бдительными глазами. — Это мне холодно, а хлеб тёплый .

Котенок тревожно завозился. «Как не вовремя!» — подумала Клодетт. Если офицер узнает, у неё будет только два пути — на костер или на виселицу.

Желая поскорее скрыться, торопливой поступью с очень заметными неуверенностью и волнением, Клодетт устремилась к толпе. Главное только затеряться среди этих людей — и капитан останется позади. Досада девушки росла, потому что Клодетт слышала цокот копыт лошади офицера за своей спиной. Ее сердце билось через удар. Побочным эффектом этой нервозности стало то, что Клодетт, укутывая котенка крепче, сжала его хрупкое тельце слишком сильно, и бедное животное издало громкий болезненный кошачий стон, как кричат кошки, когда им наступают на хвост.

Она ещё не успела смешаться с шумной толпой, где голос котенка стих бы в суете. Капитан слышал его. Иначе и быть не могло. Ко всему прочему, он точно знал, что мяукнувший кот был чёрным, ведь в другом случае девушка бы не стала его прятать.

Бледная, как снег, Клодетт изваянием застыла посреди улицы. Дрожа от страха, она медленно повернулась к опешившему капитану.

Забрало его начищенного до блеска шлема громко звякнуло по основной части, когда капитан уронил его. Мужчина покачал головой и снова поднял забрало, чтобы хорошо видеть Клодетт. Несчастная вновь содрогнулась под его суровым солдатским взглядом. Он сощурился, будто проверяя, не показалось ли ему.

— Господин?.. — Голос Клодетт дрожал.

Теперь она смотрела ему прямо в глаза. Ей казалось, если она поднимет свой кроткий взгляд, он прочитает в них все ее тайны, но теперь, когда капитан королевской гвардии знал главный секрет Клодетт Бастьен, ей было нечего терять. Пусть он только сделает это быстро.

— Ступайте домой, — вдруг с грубой простодушностью проговорил капитан, — и постарайтесь впредь быть осторожнее.

Глава 1

Клодетт не могла вымолвить ни слова. Она вымучила кивок, но благодарственную улыбку выдавить из себя так и не получилось. Затем она медленно попятилась, не сводя глаз с капитана, чтобы убедиться в том, что это не было ловушкой, а потом сорвалась на бег.

— Как Ваше имя? — прокричал капитан ей вслед.

Она услышала его порывистый, могучий голос, лишь на секунду обернулась, поймала молящий взгляд его темных глаз и помчалась дальше, пока он ее не догнал.

Капитан и раньше встречал Клодетт, но никогда не спрашивал ее имени. Почему? Вдруг он передумал и решил доложить о ней во Дворец правосудия?

Пробиваясь сквозь суетливую толпу, Клодетт случайно толкнула плотную женщину, чья плетенка, полная яблок, от удара перевернулась. На ходу Клодетт бросила искреннее извинение, но в ответ та засквернословила, точно сарацин.

Сложно поверить, что когда-то на этом месте квакало огромное болото. Местность еще в XII-XIII веках осушили тамплиеры, которые и были ее первыми жителями. После падения ордена этот квартал — можно сказать, окраину средневекового Парижа — заселили горожане, среди которых были и предки Клодетт Бастьен. И сегодня, в апреле 1488 года, ее семья все еще проживала на улице Вилленова двора.

Выйдя из-за угла, она увидела стены родного дома. С облегчением выдохнув, она отворила дверь.

Суетившаяся с приготовлением еды бабушка Шарлотта злобно сверкнула на внучку глазами. Она знала, что случилось: если Клодетт возвращалась домой посреди дня, а не как обычно, вечером, это значило только одно — она притащила домой очередного кота. Едва Клодетт открыла рот, чтобы признаться в этом, как получила оплеуху.

— Дуреха! Снова кот! Тебя могли заметить!

Если бы она узнала, что котенка заметил сам капитан королевской гвардии, то пришла бы в такую неистовую ярость, что Клодетт тотчас лишилась бы жизни от тяжелой руки собственной бабушки.

Она зажмурилась и потерла больное место, подставляя под удар другую щеку. Она не смела возразить, только повиновалась.

— Отнеси его в подвал. Быстро! — приказала бабушка Шарлотта и не забыла добавить подзатыльник.

Она всучила внучке свечу, и тут ее стальной голос вдруг смягчился:

— Сегодня к нам придут гости. Очень важные. Не смей показывать свой поганый характер.

Бабушка Шарлотта считала себя несчастной из-за того, что ее внучка беспокоилась о котах, когда в возрасте Клодетт уже пора бы заиметь детей.

Единственным очагом понимания в этом доме был дедушка Клод Мармонтель, отец ее покойной матери. Единственный из всех, кто не наставил на скорейшем замужестве и не спешил избавиться от внучки.

Тяжело вздохнув, бабушка смахнула со лба пот, выступивший от волнения и жара огня, и снова побежала к печи.

Если кто-то найдет кошек, Клодетт казнят. Эта мысль ни на минуту не покидала голову Шарлотты с того самого дня пять лет назад, когда двенадцатилетняя Клодетт тайком пронесла в дом своего первого котенка. Поэтому бабушка была такой строгой.

Спускаясь в подвал по темной лестнице, прижимая к себе дрожащего от страха котенка и вытягивая в темноту руку со свечой, чтобы осветить сырое подземное помещение, Клодетт снова и снова прокручивала в голове слова бабушки Шарлотты. Что за важные гости могли напроситься в их дом?

Запах в подвале стоял не очень приятный. Все кошки справляли нужду в углу — оттуда и шла вонь. Клодетт убирала за ними каждый день, но избавиться от запаха навсегда было невозможно: здесь ютились целых семь кошек, а убирать за каждой сразу она не имела возможности.

Едва завидев хозяйку, кошки замяукали. Тринадцать кошачьих глаз — не четырнадцать, ведь один из котов лишился левого глаза в борьбе за жизнь на улице — уставились на Клодетт.

— У нас пополнение! — шепнула девушка с торжественным видом.

Она поставила свечу на маленький стол и показала котенка своим животным. Одноглазый кот выступил вперед и принялся тереться о ее платье. Остальные дружно присоединились к нему. Все они просили ласки и еды.

Она выложила сегодняшний улов, на который кошки набросились с большим аппетитом, при этом громко причмокивая. Сегодняшний котенок при этом так разнервничался, что сначала спрятался за старыми ящиками, а потом завопил, что было мочи, но все-таки вышел к остальным. Клодетт улыбнулась этому зрелищу.

Шарль — так она назвала котенка за его отвагу — вскоре соскучился по новой хозяйке и забрался к ней на руки, где, уткнувшись в ладонь, сладко мурлыча, задремал.

— Клодетт! Клодетт! — раздался голос бабушки за дверью. — Поднимайся к нам!

Она звучала неожиданно ласково. Неужели гости так быстро пришли?

Клодетт с извинением поставила котенка на пол, схватила свечу и понеслась наверх. Нельзя, чтобы кто-то что-то заподозрил. В том числе и ее отец — Антуан считал кошек нечистыми тварями, и поэтому, как мы уже знаем, прятать их приходилось даже от него.

Подвал стал лучшим убежищем. Вивьен, мать Клодетт, умерла там, когда родильную горячку приняли за страшную болезнь. С тех пор Антуан никогда не спускался туда, видимо, чтобы не растравливать старые раны.

Оказавшись наверху, Клодетт быстро заперла за собой дверь. Заметив остатки кошачьей шерсти на плаще, она быстро сняла его и спрятала. Потом отчистит, сейчас времени на это нет — заметят.

Клодетт наскоро заколола свои темно-рыжие волосы и поправила платье травяного цвета. Достаточно благопристойный вид. Убедившись в этом, она наконец вышла к гостям.

Гость был всего один. Напротив ее отца, накручивая усы на указательный палец, за большим дубовым столом сидел Жюльен Дюваль.

Сын судьи.

Клодетт постаралась скрыть своё удивление.

Этот человек порою наблюдал за ее выступлениями, но никогда не платил. Клодетт давно заприметила этого неблагодарного зрителя, который при всем своём благосостоянии всегда скупился на копейку.

Во внешности Жюльена многое говорило об испанском происхождении — его мать была испанкой и свои лучшие черты передала сыну. Лицо его было симметричным и, если позабыть об усах, которые господин Дюваль оставлял нарочно, гладко выбритым; брови темными, как и волосы, густыми, но не безобразными; глаза умными, с вечным самодовольным прищуром, который их портил.

Он был красивее многих мужчин, но Клодетт не испытывала к нему добрых чувств. Если бы не ее доброе сердце, она бы его презирала. Она много раз видела его пьяным и необходительным, много слышала о его поступках и, хоть и не жаловала слухи, замечала, что все это соответствовало его образу.

Клодетт вовсе не была рада его присутствию в этом доме, но должна была принять гостя, как положено. Сделав книксен, она произнесла:

— Приветствую Вас, господин Дюваль.

Окинув ее оценивающим взглядом, Жюльен ничем не ответил на приветствие. Вместо этого, не сводя с девушки глаз, он обратился к ее отцу:

— Давно хотел поинтересоваться, господин Бастьен. Как так вышло, что дочь уважаемого мастера-оружейника пляшет на улицах, словно какая-нибудь цыганка?

Антуан опешил:

— Право, я не думаю, что это вредит ее нравам.

Вокруг них суетилась бабушка Шарлотта. Для такого важного гостя она достала лучшую посуду и очень хотела, чтобы все прошло наилучшим образом. Единственным препятствием тому была Клодетт.

— Прошу прощения, господин, — сказала она твёрдым голосом. — Мне нравится доставлять людям радость.

Она почти физически почувствовала, как напряглась Шарлотта за ее спиной.

— Не пристало девушке из достойной семьи развлекать всякую шваль на улицах, — возразил Жюльен. — Вам уже семнадцать лет, я прав?

Клодетт точно знала, что сейчас бабушка Шарлотта слушала особенно внимательно. Она заметно стала двигаться тише, чтобы ничего не пропустить мимо ушей.

— Да, семнадцать, господин.

Жюльен приподнял свои темные брови, отпивая из кружки, и вновь обратился к Антуану:

— Занятие женщины — забота о доме. Надеюсь, Ваша дочь знает об этом, господин Бастьен?

Теперь и Клодетт заволновалась. Ей не нравилась возможность того, куда мог вести этот разговор.

— Она хорошо воспитана, не сомневайтесь, — заверил Антуан.

Жюльен ещё раз посмотрел на Клодетт и выдал свой вердикт:

— В таком случае смею надеяться, Ваша дочь станет мне хорошей женой.

Последние его слова прозвучали в сознании Клодетт как раскат грома. Она почувствовала, как кровь отлила от ее лица. Кончики пальцев похолодели.

Нет, только не он! За кого угодно, только не за него!

— Я в этом уверен, господин Дюваль, — согласился отец.

Клодетт посмотрела на него испуганно и умоляюще, но Антуан на чувства дочери не обратил внимания — он был поглощён готовящейся сделкой. Выгодное устройство брака занимало его мысли так же крепко, как и мысли Шарлотты.

Чувствуя себя ужасно беспомощной, Клодетт принялась озираться по сторонам в поисках дедушки Клода, но его здесь не было. Наверняка он ещё был в мастерской, обучал подмастерьев.

— Что ж, я рад, что мой визит оказался столь плодотворным, — с заметно довольным видом резюмировал Жюльен. — Мы шли к этому слишком долго.

Ее переполняло негодование: с чего вдруг этот высокомерный индюк пришел свататься к ней? Почему для нее все произошло так быстро?

Она ощутила, как ее загоняют в клетку. Вот-вот дверца запрётся, и Клодетт больше никогда не увидит солнца. И потому она позволила себе эту ужасную дерзость, за которую потом ей придётся дорого заплатить.

— Господин Дюваль! — сказала она, сжимая в кулак подол платья. — При всем уважении, я не выйду за Вас замуж.

Воздух вдруг сгустился. Хищный взгляд Жюльена впился в неё, как острое лезвие кинжала.

Ещё немного, и внутри у Клодетт закровоточит. Но она выпрямила спину и повторила ещё раз:

— Я не могу стать Вашей женой, господин.

В комнате повисла тишина. Каменные стены дома остыли и вобрали в себя весь жар мирно потрескивающего за спиной Клодетт камина, не оставив для людей и капли тепла.

— Что за глупости ты говоришь! — разозлился Антуан и послал Клодетт грозный взгляд. — Не позорь меня!

Жюльен усмехнулся и парировал:

— Ваша семья глубоко уважаема в Париже, благодаря Вашему семейному делу. Но не зазнавайтесь, Клодетт. Лучше подумайте, какую услугу Вы оказываете самой себе, отвергая меня.

— Мне приятно, что Вы считаете, что я могу стать хорошей женой, господин, — парировала Клодетт. — Но Вы ошибаетесь. Я никогда не дам Вам своего согласия.

— Подумайте дважды, прежде чем совершать ошибку, о которой Вы непременно пожалеете.

— Уже решила.

Голос Клодетт не дрогнул. Она старалась держать голову гордо поднятой, но, когда в разговор вмешалась бабушка Шарлотта, не в силах больше противостоять этой компании, выскочила из дома.

***

День оказался таким же долгим, как и все его предшественники. Когда Клодетт вернулась домой, на неё налетел гневный ураган в виде бабушки Шарлотты и отца, но когда домой пришел дедушка Клод, все стихло.

Кошки и уличные выступления с Ноэлем были единственным, что скрашивало дни Клодетт Бастьен. Котенок Шарль забрался на ее плечо, спрятался в волосах и своим мурлыканьем убаюкал Клодетт. Она так и заснула в подвале на небольшой кошачьей лежанке, спиной прислонившись к холодной стене.

Утром она проводила дедушку и отца на работу, а бабушку — на рынок.

Когда кто-то яростно забарабанил в дверь, Клодетт плела косу. Рыжие волосы заструились по ее плечам, когда она отпустила их и метнулась открывать незваным гостям.

Перед ней стоял мужчина в начищенном нагруднике и с обеих сторон от него возвышались еще несколько таких же. Особняк обступила толпа зевак: всем было интересно, что сейчас случится, и зачем столько солдат пришли сюда.

— Чем могу помочь, господа?.. — растерянно спросила Клодетт.

На вопрос ей не ответили. Тот, что стоял впереди, прочистил горло, и громко провозгласил:

— Клодетт Рене Бастьен, Вы обвиняетесь в колдовстве и постоянном общении с дьяволом под видом черной кошки и будете публично казнены через повешение!

Ей показалось, будто весь дух из нее вышел. Ноги подкосились. Вслед за недоумением пришло и понимание: капитан королевской гвардии, отпустивший Клодетт домой, всё-таки сдал ее.

Глава 2

Двое мужчин подхватили Клодетт под руки и повели прочь. Девушка сопротивлялась и вырывалась всеми возможными способами: брыкалась, извивалась, пыталась укусить.

Окруженная со всех сторон, она почти потеряла всякую надежду, но не собиралась сдаваться без боя. Неважно, что ее обвинили в колдовстве. Неважно, что именно с ней хотят сделать эти жестокие суеверные люди. Они убьют всех кошек! Всех восьмерых! Всех, кого она приютила, о ком заботилась, кого любила и от кого получала взаимность и благодарность. Вот что волновало Клодетт Бастьен, когда ее вели на казнь.

— Нет! Пожалуйста! Пожалуйста! — взмолилась она. — Пожалуйста! У меня нет никаких кошек! Клянусь душой!

Клятвы были так распространены в те времена, что нарушить любую из них считалось страшным грехом. Должны ли были стражники ее послушать?

Надо же, чтобы увести несчастную девушку на казнь, явились столько стражников! Впрочем, ничего удивительного в этом не было — они ведь всерьез считали, что она была ведьмой, а значит боялись ее.

Клодетт чувствовала, как острая, точно лезвие, нить, которая держала ее над пропастью, трещала. Ее голос то захлебывался, то резал слух.

— Неужели вы в самом деле хотите это сделать? Говорю же вам, здесь нет кошек! — Она едва не задыхалась. Ее невидящий от слез взор блуждал по толпе, стражникам и останавливался на мужчине, который, по догадкам Клодетт, был ее палачом. — Я сто лет не видела черных кошек! Помогите! Помогите!

Толпа охала и свистела. Девушка заработала несколько сочувственных взглядов. Кто-то закрывал лица руками и отворачивался, качая головой. «Бедное дитя. Ну разве может она быть ведьмой!». Другие скандировали: «Вздернуть ведьму! Смерть колдунье!».

Уже и так белая, словно чистый снег, Клодетт побледнела еще сильнее. Ее вдруг охватил страх смерти.

— Нет! Пожалуйста! Говорю вам, там никого нет!.. — повторяла она, тратя последние силы. Девушка то складывала руки с мольбою, то ломала их. — Сжальтесь, господа стражники!

Но ничто — ни ее молящий взор, ни надрывающие сердце рыдания, ни безумная отрывистая речь — не дали зрительного результата. Палач указал на дверь в подвал, и стражники кивнули. Только не это! Они хотят проверить подвал!

— Нет! Нет! Нет! — выдав свой секрет, пронзительно закричала Клодетт и заплакала пуще прежнего.

У палача защемило сердце, но он справился со своей слабостью и потянул несчастную девушку прочь. Из груди Клодетт снова вырвались рыдания, но, окончательно обессилев, девушка позволила увести себя.

Она видела, как стражники выломали дверь в подвал, как один за другим они вошли в темноту и скрылись, спустившись по лестнице. Бедные, бедные животные! Слова не в силах описать, как разрывалось сердце Клодетт, знавшей, что прямо сейчас с ее любимцами, в которых она вложила всю свою душу, жестоко разделывались солдаты. Ну чем заслужили эти благодарные животные такую страшную смерть!

Было слишком поздно. Теперь, когда трагичная участь кошек была неизбежна, Клодетт больше ничего не волновало. Палач тащил ее по улице на Гревскую площадь, где ее уже ждала виселица, и девушка совсем не сопротивлялась. У нее был отсутствующий вид: голубые глаза уставились в одну точку мертвым взглядом, последние слезы равнодушно скатывались по щекам и останавливались. Пусть делают с ней, что хотят! Клодетт не реагировала ни на что.

Даже тогда, когда ее протащили мимо капитана, неизменно сидящего на лошади рядом с навесом, где расположился судья, ожидая казни ведьмы, на лице несчастной не дрогнул ни один мускул.

Как и большинство казней в те времена, эта основывалась на доносе. Может, оно и лучше, что никакого суда? Все равно ей не удалось бы спасти своих кошек или хотя бы спастись самой. Судья применил бы пытки и мучал ее до тех пор как она сама не созналось бы в совершенном преступлении, а после отправил бы на свидание с виселицей. Еще можно было допустить вариант, что Клодетт могла скончаться во время пыток при таких обстоятельствах.

Неважно, какой из путей они бы выбрали: итог у каждого из них предусматривался один — гибель Клодетт и убийство восьмерых кошек.

Зеваки уже успели столпиться на площади. Люди ждали казни и во все глаза наблюдали, как на виселицу, следом за палачом, девушка поднималась по лестнице навстречу своей смерти. Клодетт выпрямила спину. Нет, она не будет унижаться здесь. Она с достоинством примет смерть и не прольет больше ни одной слезы.

Лицо девушки выглядело решительным. Если умирать, так умирать, но с честью. Не стоит беспокоиться о том, чего не можешь изменить даже при всем желании. Сколько невинных девушек приняли здесь смерть? Сколько жизней забрала эта ненасытная виселица? Кто из них ушел с достоинством: те, кто в слезах умоляли о помиловании, понимая, что это не спасет им жизнь, или те, кто отважно встретил погибель, ни о чем не жалея? Так пусть все увидят, что Клодетт Рене Бастьен ни о чем не жалеет. Если бы она могла вернуться в прошлое и что-то там изменить, она все равно брала бы кошек под свою опеку. Это стоило того. Девушка гордо подняла голову вверх, демонстрируя всем свое безразличие, но губы у нее при этом дрожали, выдавая страх.

Мысль о том, что Бог был на ее стороне, утешала как никогда. Держаться на публике и притворяться непоколебимой с этой верой оказалось не так сложно.

Палач набросил веревку на тонкую шейку Клодетт, поправил петлю и проверил узел. Девушка сглотнула. Она смотрела куда-то вперед, игнорируя толпу, игнорируя палача, игнорируя удавку на своей шее, игнорируя холодный шепот смерти.

Взгляд госпожи Бастьен устремился на судью, приговорившего ее к гибели, когда она об этом даже не подозревала, скользнул в сторону и наткнулся на темные глаза капитана, предавшего ее.

На его застегнутом лице застыло такое же выражение, как у Клодетт. Он прятал свои чувства, свои эмоции. И что творилось у этого человека в голове? Капитан смотрел куда угодно, только не на Клодетт. Может, ему было стыдно за содеянное. А может, у этого человека совсем не было совести, может, голос Божий давно оставил его.

Во всяком случае, теперь он знал ее имя.

«Смерть ведьме! Казнить колдунью!» — скандировала толпа. Неужели она умрет вот так просто, будучи ненавистной всем Парижем? Но и сама Клодетт ненавидела весь Париж. Она удерживалась от слез, вызванных не только страхом, но и бесконечной ненавистью к этим людям. Нет ничего хуже, чем умереть в таком состоянии. Нет ничего страшнее, чем явиться перед Богом с такими мыслями на уме. Всепоглощающая ненависть всегда приводила людей в геенну огненную.

Неожиданно люди зашептались, буря гигиканья и свиста утихомирилась. Сквозь толпу отчаянно пробивалась бабушка Шарлотта, требовавшая освободить ее внучку. Следом за ней спешил дедушка Клод. Где же был ее отец? Клодетт разглядела его, стоявшего на самом краю площади. На его лице девушка не могла прочитать ни единой эмоции. Антуан слепо смотрел на дочь, но понять, злился он, сожалел или грустил, было сложно.

— Гнусные палачи! Сейчас же освободите мою внучку, грязные убийцы! — ругалась Шарлотта. — Вам нужна не она!

Сердце Клодетт заколотилось чаще. Что она задумала? Решила спасти ее? Это невозможно. Решение суда нельзя изменить. Эти жестокие люди не знают жалости и не умеют сострадать.

— Что ты хочешь сказать, старуха? — возмутился палач, одарив пожилую женщину таким взглядом, каким принято смотреть на мух.

Толпа вновь загалдела, но крайне заинтересованный судья пресек этот шум. Он подался вперед, сощурился, будто пытался прочитать мысли Шарлотты, и произнес следующее:

— Говори.

— Это бедное дитя не имеет к черным кошкам никакого отношения, — заявила Шарлотта громко, чтобы каждый горожанин на площади ее услышал. — Это мои кошки, судья Дюваль.

— Ты сознаешься в преступлении, старая ведьма? — спросил судья.

— Да, судья, сознаюсь.

Шокированная, толпа не проронила ни слова. На Гревской площади воцарилась тишина. Судья почесал седую бородку и сделал задумавшийся вид, прежде чем озвучил приговор.

— На виселицу ведьму! — приказал Лазар. — И отпустите девушку.

Было заметно, как с облегчением выдохнул капитан, но Клодетт не видела ничего, кроме своих слез перед глазами.

— Нет! — закричала она, глуша рыдания. — Бабушка, нет!

Бабушка Шарлотта ответила ей простой любящей улыбкой, будто говоря: «Ты спасена, дорогая». Такого теплого взгляда Шарлотты Клодетт удостоилась в первый раз. Или, быть может, она только сейчас заметила, как сильно бабушка ее любила?

Палач снял петлю с шеи девушки и грубо отпихнул несчастную в сторону. Клодетт повисла на его сильной руке, умоляя помиловать бабушку:

— Пожалуйста! Пожалуйста, она не ведьма! Послушайте меня!

Но палач не стал с ней церемониться. Он забросил госпожу Бастьен на плечо и отдал прямо в руки дедушки Клода, смиренно отошедшему в толпу, едва получив внучку назад.

— Дедушка, надо спасти ее! — плакала она, вырываясь, но Клод тянул ее прочь. — Как ты не понимаешь?! Бабушка, бабушка! Я здесь! Бабушка, я тут!

Тем временем Шарлотта уже поднималась по лестнице. Клодетт сделала еще один сильный рывок, норовясь освободить ее, когда на шее бабушки затянули петлю.

Клод обернулся и понял, что это случится прямо сейчас. Он закрыл мокрые от слез глаза внучки своей большой плотной ладонью, когда тело его жены закачалось над площадью, содрогаясь в предсмертной агонии.

Глава 3

Ей не нужно было видеть, чтобы знать, что бабушка Шарлотта была мертва. Клодетт почти физически ощутила, как оборвалась ее жизнь.

Она убрала руку дедушки, защищающую ее глаза от страшного зрелища, зажмурилась, чтобы не видеть тела, и пошла прочь. Ей хватило всего нескольких минут, чтобы потерять все.

Толпа молчаливо расступалась перед рыдающей девушкой. Кто-то жалел ее, кто-то все так же с подозрением на нее косился, а капитан королевских стрелков ее преследовал.

Клодетт слышала топот копыт его лошади за своей спиной, но не оборачивалась. Она ненавидела его. Но вовсе не из-за того, что капитан сдал ее, а за то, что он не сделал это сразу и заставил довериться себе, поверить в то, что все будет хорошо.

Едва капитан открыл рот, чтобы обратиться к девушке, слева от нее возник дедушка и заключил внучку в свои объятия. Это было не лучшим местом и временем для разговора с ней, но капитану было просто необходимо сказать ей одну очень важную вещь. И даже не одну. Но если и говорить с ней сейчас, то только наедине, а ждать, пока Клодетт успокоится, и смущать ее было не лучшим вариантом.

Офицер огляделся, увидел толпу, навострившую уши, и окончательно передумал разговаривать об этом на улице. Он пришпорил коня и умчался в неизвестном направлении.

— Ну, по́лно, Клодетт, по́лно, — утешал Клод внучку, поглаживая ее по спине.

— Зачем она это сделала? —молвила Клодетт, подняв на него красные от слез стеклянные глаза.

—Ты была самым большим сокровищем в ее жизни.

Клодетт не понимала, как дедушка может быть так спокоен. Неужели он не любил бабушку Шарлотту? Почему он кажется таким равнодушным?

До дома они дошли в полном молчании. Ни желания, ни нужды говорить не было.

Клодетт собралась с духом и сделала то, на что не мог решиться ее отец целых семнадцать лет.

Она спускалась в подвал. Оттуда веяло небывалым ужасом и страшным холодом, будто в стене зимним днем появилась брешь. С каждой ступенькой Клодетт чувствовала себя все хуже и хуже. Ее колени дрожали. Раньше это место согревалось мурчанием маленьких пушистых животных, но теперь здесь чувствовалось лишь дыхание смерти.

Когда нога девушки угодила в лужу чего-то темного, Клодетт поняла, что спускаться сюда было плохой идеей. Она медленно опустила покрасневшие глаза в пол и увидела кровь. Ее тонкие руки задрожали, едва не уронив свечу.

Здесь их убили.

Стоять больше не было сил. Ноги Клодетт вдруг стали ватными. Девушка медленно опустилась на колени и поставила свечу на подставке в лужу крови. Теперь пол хорошо освещался огнем.

Кровь была повсюду. Эта лужа оказалась самой большой. Прямо от нее до следующей бежали кровавые следы кошачьих лапок. Кто-то из них пытался убежать, но от следующей лужи никаких следов не шло, а значит, беглецу спастись не удалось. Здесь же, в невинной крови, плавала их черная шерсть.

Клодетт сорвалась.

Все это было зря! Все было зря! Кошек она не спасла, да еще и бабушки лишилась! Что она теперь будет делать! Потерять все за полчаса — что могло быть хуже?

Содрогаясь от рыданий, госпожа Бастьен рухнула на пол и свернулась в позе зародыша, подтянув колени к влажному от слез лицу, где ее платье было испачкано в кошачьей крови. Она вдыхала ее металлический запах, глотала слезы и мяла белую ткань в своих ледяных ладонях.

Клодетт всегда считала, что она отвечала за кошек самостоятельно, и забывала о том, что бабушка отвечала за нее саму. Госпожа Бастьен никогда даже и предположить не могла, что ответственность за это преступление ляжет на плечи Шарлотты. Это был ее выбор, но от этого дышать было еще больнее. Неужели бабушка так сильно любила свою внучку?

Шарлотта обзывала ее, много ругала и даже поднимала на нее руку. Но лишь потому, что до смерти ее любила. И сегодня она это доказала.

Девушка перевернулась на спину и продолжила рыдать, лежа на холодном полу.

Когда-то здесь обитали ее кошки. Теперь она лежала в их крови. Когда-то на кухне, сверху, хлопотала бабушка. Но сейчас ее тело, вздернутое на виселице, висело над Гревской площадью.

И кто был виноват в этом?

Клодетт потеряла свою мать, не успев даже узнать ее. Но все любили ее и горевали о ее смерти. А с бабушкой было по-другому. В последние минуты жизни Шарлотты толпа требовала ее казни. Никто не жалел ее и никто не будет чтить ее память. Никто, кроме ее семьи.

Она всегда думала, что дедушка любил бабушку. Но если так и было, как он мог вести себя так спокойно? Сколько лет он прожил вместе с Шарлоттой? Сорок с лишним. И почему он не плакал? Он что, не любил ее?

Эта девушка еще не умела прятать свои чувства и любого, кто держал себя в руках и не давал слабости взять верх над собой там, где она не могла, воспринимала как бессердечного. Ее голову не покидал вопрос: разве этот человек, дедушка Клод, которого так любила его дочь, ее мать, который научил ее читать, мог не любить свою жену, пожертвовавшую собой ради их внучки? Неужели ему и правда было все равно?

Госпожа Бастьен отказывалась в это верить, но не могла придумать другого оправдания его сдержанному поведению. Она не понимала, что некоторые сильные люди предпочитают держать боль в себе и справляться с этим самостоятельно. Клод собирался перенести это, не нагружая кого-то еще своими проблемами, и жить дальше ради своей внучки. Но сама Клодетт никакого смысла дальнейшего существования пока не видела.

Холодные слезы скатывались по ее щекам, смывая с нее вину, скатываясь вниз, оставляя за собой влажную дорожку горечи.

Ничего нельзя было вернуть. Никого нельзя было спасти.

Ее тонкое тело похолодело на стылом полу, а лицо побледнело. Она недвижимо лежала, погруженная в свою печаль. Сейчас Клодетт была похожа на покойницу. Она думала лишь о том, что убила больше, чем спасла.

Уныние одолело ее, и чистая, непорочная, светлая душа Клодетт беспомощно впорхнула в ледяные объятия греха. Она забыла о том, как крепка была ее вера всего час назад.

В углу кто-то завозился. Маленькие коготки пытались зацепиться и перепрыгнуть ящики. После нескольких неудачных попыток покрывало скатилось вниз, а вместе с ним на пол приземлились маленькие лапки.

Клодетт не сразу поняла, что случилось. Неожиданно ожив, она приподнялась на локтях, и обернулась в поисках источника звука.

Робкий котенок Шарль несмело шел к ней на дрожащих пушистых лапках, осторожно ступая по грязному полу, испачканному в крови его сородичей.

Клодетт смотрела на него и не верила своим глазам. Нет, это не могло быть правдой. Никто из них не мог выжить. Наверняка она просто сходила с ума.

Котенок сомневался. Он не знал, стоило ли приближаться к человеку, даже если этим человеком была та, кто спасла его. Сегодня он решил, что люди ему не нравятся. Сегодня он решил, что люди — монстры, от которых он спасся по нелепой случайности. Шарль сделал еще несколько маленьких шагов и замер. Клодетт заметила, что дрожали у него не только лапки — малыш дрожал всем телом.

Госпожа Бастьен зажмурилась до боли и покачала головой, прогоняя из своей головы образ хвостатого пушистика, но котенок никуда не делся. Он только испугался и попятился назад.

— Неужели ты выжил?.. — прошептала, почти прохрипела Клодетт, нежно вытянув руку к котенку. — Как тебе удалось? Где же ты спрятался?

Она подняла голову на то место, откуда появился Шарль, и ответила на свой вопрос — котенок забился в угол, и это помогло ему избежать гибели. Найдя объяснение, Клодетт перестала сомневаться. Да! Он был жив! Она не сошла с ума!

Клодетт быстро встала и подхватила напуганного малыша на руки. Извиняясь за то, что ему пришлось пережить, и благодаря за то, что он выжил, она прижала котенка к самому сердцу, делясь с ним любовью своего холодного тела и согревая все еще теплым сердцем.

Глава 4

Капитан занес кулак над дверью дома Бастьенов-Мармонтелей и дважды подумал, прежде чем постучать. Он почувствовал разочарование, когда на пороге появился Клод, а не Клодетт, как он рассчитывал.

— Капитан Рафаэль Ларивьер, — Клод едва не закатил глаза при виде офицера. Ему поперек горла стояла королевская гвардия. — Учитывая обстоятельства, могу с уверенностью сказать, что Ваш визит сегодня абсолютно неуместен.

— Вы отец Клодетт? — спросил Рафаэль, проигнорировав тот факт, что Клод был отнюдь не рад его присутствию.

— Нет, я ее дед, — ответил дедушка с видом утомленного жизнью человека, спешившего поскорее добраться до сути разговора и оказаться как можно дальше от неприятного собеседника.

— В таком случае, позовите...

— Ее отца нет дома, — перебил Клод. — Зайдите в другое время, капитан.

Он поспешил закрыть дверь, но Рафаэль не дал ему это сделать, поставив ногу между дверью и ее косяком. Клод выходил из себя и глазами метал в него молнии, но Рафаэля не напугал этот взгляд — напротив, он принял вызов, выпрямился во весь свой высокий рост, чтобы принять устрашающий вид, и в упор посмотрел на Клода. Со стороны это выглядело так, будто они пытались прожечь друг друга взглядами.

— Мне нужно поговорить с Вашей внучкой, — процедил капитан сквозь зубы.

— Вы выбрали неподходящее время для разговора, — Клод не собирался сдавать позиции.

Дверь подвала позади него жалобно заскрипела. Все в том же белом платье, теперь местами окрашенном в цвет крови, Клодетт стояла на самой верхней ступеньке подвального помещения и раскрасневшимися от слез глазами с негодованием смотрела на капитана и дедушку. Она поймала удивленный взгляд офицера и почувствовала, как сильно его ненавидела.

— Что он здесь делает? — почти прошипела девушка, не сводя буравящего взгляда с Рафаэля.

— Капитан хотел поговорить с тобой, — ласково ответил дедушка, и тон его являл разительный контраст с тем тоном, каким он разговаривал с Рафаэлем. — Но он уже уходит, — Его голос стал ниже, когда Клод снова повернулся к офицеру и наградил его таким же взглядом, каким смотрел раньше.

— Правда? — Клодетт вдруг смягчилась. — Я поговорю с ним.

Оба удивленные, Клод и Рафаэль в недоумении переглянулись.

— Вы не оставите нас на минутку? — с театрализованной любезностью поинтересовался Клод и закрыл дверь перед носом капитана, не дождавшись его ответа.

Рафаэль вздохнул. Сняв шлем, он поправил белокурые волосы, по длине доходившие ему почти до плеч, и встряхнул челку, сильно нервничая и надеясь выглядеть перед Клодетт наилучшим образом, когда она откроет дверь. Правда вот через две минуты он засомневался, стоило ли так торопиться с прихорашиванием — впускать его в дом никто, кажется, не собирался. Офицер по-хозяйски облокотился на стену и, постукивая пальцами по шлему, который он обхватил другой рукой и прижал к туловищу, принялся смиренно ждать. Он слепо пялился то в одну точку, то в другую, то разглядывал суетливых прохожих за низким старым заборчиком. Они ни на что вокруг не обращали внимания, но дом ведьмы Шарлотты, публично вздернутой сегодня на виселице, имел честь заработать их внимание. Некоторые с отвращением косились на несчастное здание, бросая на капитана подозревающие взгляды и строя догадки.

Порочная ведьма, еретичка, грешная Ева — как только ни называли Шарлотту эти люди. До ушей капитана то и дело доносились новые порции ругательств, которые он старался игнорировать. Что ж, опыт он имел многолетний, ведь всегда и везде такие люди найдутся.

Рафаэлю показалось, что в ожидании он состарился на десять лет. Что ж, может, это зачтется ему в Чистилище? Прошло еще немного времени, и офицер засомневался в том, что ему вообще когда-нибудь откроют, поэтому уже собирался снова постучать, но ровно в это же мгновение дверь отворилась. На пороге появилась Клодетт. Она пропустила дедушку, выходившего из дома с заступом в руках — по-видимому, он шел работать. Клод гневно сверкнул на капитана глазами, будто запугивая, и скрылся за домом. Можно было подумать, что он собирался вырыть ему могилу.

Клодетт тоже была не в лучшем расположении духа. Ее лицо было совсем близко, наконец Рафаэль мог рассмотреть его с такого расстояния. Он наблюдал за ней и раньше: смотрел, как шевелились ее губы, когда она пела, как двигалось ее грациозное тонкое тело, когда она плясала, и как благодарно улыбались ее голубые глаза, обрамленные пышными ресницами, когда кто-то бросал ей монету, но тогда все это было слишком далеко.

— И как Вам только хватило совести заявиться сюда, капитан? — покачала головой Клодетт, выждав паузу.

— Я лишь хотел объясниться, — начал он, но девушка его перебила:

— Проклятым фиглярам я больше верить не намерена, мессир, — Она нарочно выражалась такими словами, пренебрежительно отводя взгляд. — Но выслушаю Вас.

— Я вовсе не обманывал Вас, сударыня, — возразил офицер. Казалось, будто с ней сейчас говорило само его сердце. — И собираюсь прояснить ситуацию.

— Ни один плут не сознается в том, что совершил. На то он и обманщик, — заметила девушка, прищурившись.

Она сильно потеряла его в мнении, что открыто демонстрировала, но наш капитан, к счастью, был настойчив:

— Вы сильно ошибаетесь. Я действительно не скоморох.

Клодетт приблизилась к его лицу настолько, насколько только позволял ее невысокий рост, чтобы заглянуть в бессовестные глаза подлеца:

— Неважно, как Вы это называете. Невинная женщина, бездыханное тело которой ночью отнесут в склеп Монфокона и бросят среди человеческих остовов, убита не Вами, кровь в этом подвале пролита не от Вашей руки, но Вы отвечаете за это перед Господом.

Не было в Париже ничего, что пугало бы Клодетт больше, чем виселица Монфокона, которая могла принять пятьдесят грешников за раз. Именно об этом страшном сооружении писал Виктор Гюго, на любого человека с хорошей фантазией наводя ужас его описанием, от которого я читателя пока любезно избавляю.

— Прошу Вас, сперва дайте мне объясниться! — Капитан не помнил, чтобы прежде ему случалось умолять женщину. — Клянусь душой, Вы пожалеете о своих словах, когда сказанного будет уже не вернуть, как и невинные жизни, отошедшие сегодня в мир иной.

Это повлияло на Клодетт, снова пробудив ее эмоции, и она отступила, положа руку на разбитое сердце.

Рафаэль зашел в дом и закрыл за собой дверь. Он не прошел дальше, чтобы сесть и поговорить в спокойной обстановке, потому что ему не терпелось рассказать о том, что случилось на самом деле.

— Я бережно хранил Ваш секрет и храню его до сих пор, — низким голосом произнес Рафаэль, подойдя к Клодетт почти вплотную. Девушке пришлось вжаться в стену, чтобы сохранять между их телами хоть какое-то расстояние. — Вас сдал кое-кто другой.

Сердце Клодетт колотилось с бешеной скоростью. Непонятно, в чем было дело: в неприемлемой близости капитана или в том, что она была взволнована ситуацией в целом. В душе она ликовала, радуясь тому, что Рафаэль не был оборванцем, каким она его посчитала, но при этом боялась узнать о том, кто совершил на нее донос. Кто еще, кроме бабушки и дедушки, мог знать о кошках?

— Жюльен Дюваль доложил о Вас, — промолвил Рафаэль, глядя в большие глаза госпожи Бастьен. Она была похожа на испуганную кошку: если бы у Клодетт была шерсть, она точно стояла бы дыбом. — Он сделал это вчерашним вечером.

«Подумайте, какую услугу Вы оказываете самой себе, отвергая меня», — всплыла фраза господина Дюваля в голове Клодетт при звуке его имени. Голос Жюльена, предупреждавшего ее, эхом отдавался внутри, заставляя девушку дрожать.

— Вчера я отказала ему в предложении руки… — тихо призналасьКлодетт. —Но как он узнал о… ох, непонятно!

— Жюльен Дюваль, сын судьи, человек такого положения, сделал Вам предложение, и Вы его не приняли? — удивился капитан.

— Помилуйте, сударь!

Клодетт принялась прокручивать в голове вчерашний день. Как она себя выдала? Неужели, успешно пряча кошек столько лет, всего за один день она умудрилась быть такой неосторожной, что о них узнали сразу двое?

И тогда она поняла. Должно быть, Жюльен был рядом, когда она мыла Шарля, и услышал, как котенок завопил, испугавшись воды. Конечно же он сразу понял, какого цвета была его шерсть, ведь прятать белых, рыжих или серых просто не имело смысла,

— Это все сейчас неважно, — Рафаэль избавил ее от этой ужасной темы. — Я могу помочь.

— Вы уже ничего не сможете исправить. Никто не сможет, —промолвила Клодетт, выждав недолгую паузу.

Она старалась оставаться в себе, но ее глубочайшую печаль выдал ее собственный голос, надломившись в конце. Голос и глаза. Красные от слез и лопнувших сосудов.

— Вы правы, прошлого не возвратить, — кивнул капитан. — Но этого можно не допустить снова.

Клодетт недоуменно нахмурилась и недоверчиво на него поглядела.

— Если Вам понадобится убежище... — он наклонился к ее уху и зашептал: — я его предоставлю.

Рафаэль отстранился.

Как же она могла ему верить? Ему, кто служит обрекшему ее бабушку на страшную смерть?

— Вы великодушны, господин, — сказала Клодетт, не глядя ему в глаза. Она не хотела, чтобы он видел ее сомнения. — Но я не нуждаюсь в Вашей помощи. Мне нечего скрывать, я чиста перед законом и королем.

Капитан вздохнул.

— Это правда, сударыня?

— На Библии поклянусь.

Губы Рафаэля растянулись в снисходительной улыбке. В темных глазах сверкнул хитрый огонек, как свеча в ночном окне, и тут же спрятался в темноте.

Да что он себе позволяет!

Негодование в Клодетт возросло до исступления. Она уже была готова выплеснуть его наружу и выставить наглого офицера за дверь, когда вдруг Рафаэль позволил себе неслыханную дерзость — коснулся ее щеки. Клодетт вздрогнула и отшатнулась от него.

— За что же Вы так с Библией, госпожа? — спросил он, покручивая между пальцами черный кошачий волосок.

От его бдительных глаз редко что-то ускользало.

Сердце Клодетт заколотилось еще быстрее.

«Он знает! Теперь он знает, что не все кошки были убиты!»

Его темные глаза были спокойны и безмятежны, густые брови расслаблены. Сквозь свой страх Клодетт разглядывала его гладко выбритое лицо, — небольшая щетина была оставлена лишь на подбородке и придавала ему мужественности— размышляя, можно ли этому человеку довериться.

А был ли у нее выбор?

— Если кто-то узнает, что Вы сказали мне, Вас казнят... — прошептала Клодетт.

Она не понимала, почему Рафаэль так стремился обременить себя ею, незнакомой уличной плясуньей, которая может навлечь на него страшную беду. Это вызывало в ней скептицизм.

— Я не верю, что Вы кому-то расскажете, — спокойно произнес он. — Я доверился Вам. Теперь и моя жизнь в Ваших руках. Это справедливо.

Этогоей было недостаточно, чтобы поверить ему.

— Но как я могу знать, что это не уловка?.. — прямо спросила Клодетт, когда Рафаэль сделал шаг назад.

Капитан не возражал против такого вопроса.

— Мне не нужно строить Вам козни. Я могу прямо сейчас арестовать Вас и отправить на дыбу, — бесстрастно ответил Рафаэль. — И я позволил Вашей бабушке спасти Вас, когда мог сказать правду о том, что и Вы к этому причастны.

В самом деле. Если бы капитан хотел ее смерти, она уже была бы мертва.

Она задумалась. Все, что говорил Рафаэль, имело смысл, до которого она, ослепленная эмоциями и всепоглощающей ненавистью вкупе с унынием, не могла доискаться.

— Вы знаете, где меня найти, — бросил капитан напоследок и покинул ее, оставив Клодетт наедине со своими мыслями в пустом коридоре.

Глава 5

Господь не делает ошибок, но, думалось капитану, создавая Жюльена Дюваля, Он был навеселе. Готовый задушить этого подлого человека голыми руками, наш офицер не смыкал глаз целехонькую ночь и никак не мог отделаться от мысли о том, что если кто в этом городе и заслужил виселицу, так это сын судьи.

Рафаэль Ларивьер был примерным капитаном. Кто-то даже говорил, что он был лучшим. Многие считали, что на него следовало равняться всем солдатам королевской гвардии. Ни одного прокола, ни единой ошибки — его служба была безупречна. Он всегда демонстрировал безоговорочную верность королю, выполняя все приказы, однако, как оказалось, он был в любой момент готов нарушить закон. Но только ради чего-то стоящего.

И за семилетний срок своей службы он это стоящее нашел. Теперь на счету капитана королевской гвардии было сразу несколько преступлений.

Первое он совершил, когда не донес о преступлении Клодетт.

Второе, когда на казни не сообщил об обмане Шарлотты и позволил ей спасти внучку.

Третье, когда продолжал хранить молчание, утаивая от судьи правду.

Четвертое, когда предложил убежище ведьме и дьяволу в лице ее черной кошки.

Пятое, когда не сознался в этом на утренней исповеди.

Пять преступлений и всего два дня. Учитывая его звание, все это было даже вдвое хуже, чем для обычного горожанина. Он заслуживал быть торжественно повешенным в Монфоконе под рев толпы.

Рафаэль видел много девушек, ложно обвиненных в колдовстве, повешенных за украденную буханку хлеба, и считал это вопиющей несправедливостью, но никогда не рисковал своей жизнью ради кого-то из них. Иначе господин Ларивьерне стал бы таким великолепным в глазах других, в том числе и в безжалостных глазах судьи Лазара Дюваля. Но теперь он был готов распрощаться со всем этим: с безупречной репутацией, с высоким званием и даже с головой. Чем это было вызвано? Эти мысли не оставляли Рафаэля несколько часов сряду и именно они мешали уснуть.

Клодетт тоже не могла похвалиться, что провела спокойно эту ночь.

Она никогда и подумать не могла, что так дорого заплатит за отказ сыну судьи. Жюльен Дюваль совершенно оправданно мог получить звание самого большого мерзавца и самого мстительного человека Парижа.

Смерти «ведьм» требовали только те, кто в них верил. Жюльен узнал о кошках, но все равно хотел взять Клодетт в жены, из чего можно было сделать абсолютно резонный вывод о том, что в колдовство он не верил, ровно как и в ведьм. А значит, если он понимал, что Клодетт с ее кошками не представляли для Парижа никакой угрозы, но все равно хотел отправить ее на костер, он делал это просто из мести.

Этот человек, к несчастью, был жутко избалован и воображал, что все в этом мире было устроено нарочно для него, а потому решил следующее: если Клодетт откажет ему, так пусть пожалеет об этом и не достанется никому.

И что же особенного он нашел в Клодетт, что просил ее руки дважды? Он нуждался в примерной жене? Клодетт, хорошая девочка, чья красота заключалась в простоте, отлично подходила на эту роль.

Такие мужчины, как Жюльен, всегда хотят жениться на девушках, подобных Клодетт. Она будет воспитывать детей, готовить и хлопотать по дому, стараясь угодить ужасному мужу, а он в это время будет изменять ей, развлекаться с распутными девками в борделях и беспечно жить.

«Жюльен Дюваль, человек с таким достойным происхождением, сделал Вам предложение, и Вы его не приняли?» — слова Рафаэля с его удивленной интонацией все не шли из головы девушки, напоминая о самом ужасном дне и о самой большой ошибке в ее жизни. Клодетт не могла избавиться от мучительной мысли о том, что если бы она согласилась выйти за него замуж, ничего плохого — кроме того, что сама девушка была бы вынуждена делить свою жизнь с законченным поганцем — не случилось бы. Бабушка была бы жива. Животные тоже.

Впрочем, читатель, чей разум не затмили эмоции, мысли об утрате и вине, вероятно, отметил, что даже ее согласие никого бы не спасло — рано или поздно Жюльен все равно нашел бы причину выдать секрет Клодетт. Например, если бы она сделала что-то не по нем, не так, как он хотел.

А что капитан? Он явно не обманывал. Это она точно знала. Но зачем вызвался ей помочь? Выгода здесь шла только в одностороннем порядке, и Рафаэль лишь подвергал себя риску ради едва знакомой девушки и ее котенка. Полное безумие.

Нетерпение жгло. Едва солнечные лучи коснулись подушки, Клодетт поспешно подскочила и принялась собираться. Состояние девушки было просто ужасным, совсем неподходящим для танцев и пения, но сегодня это сделать ей было просто необходимо. И нет, не ради денег. Цель была другой.

Она надеялась, что Рафаэль снова придет посмотреть на ее выступление.

Мороз подирал по коже от одной только мысли об этой затее. Госпожа Бастьенпривела себя в порядок, заплела рыжие волосы в длинную косу, перебросила ее на правый бок и было села завтракать, но он у нее застрял в горле. Тогда Клодетт надела сверху свой плащ и торопливо покинула дом, проклиная себя за безрассудство.

Ноэль уже ждал на их привычном месте у дома №51. Шарлотта всегда удивлялась, почему они выступали перед приютом для бедняков, на что Клодетт отвечала так: «Такие зрители — самые благодарные». И это действительно было так. По возможности эти люди старались им платить, но даже если они этого не делали, их признательные смеющиеся лица делали дни плясуньи и музыканта радостнее. Богачей трудно было чем-то удивить, но бедняки ценили все, что им показывали.

Ноэль играл на поперечной флейте, держа ее в левую сторону и зажимая то одно, то другое отверстие — всего их было шесть и каждое имело идентичный диаметр. Завидев старую подругу, он улыбнулся.

Это был долговязый парнишка семнадцати лет, который так же, как и Клодетт пытался зарабатывать на хлеб. Впрочем, его ситуация была намного хуже. Если бы вы посмотрели на его лицо, — доброе, живое, покрытое веснушками, оно светилось, словно этого мальчика однажды поцеловало само солнце, — то никогда бы не поверили, как тяжело ему приходилось в жизни.

Ноэль был из бедной крестьянской семьи. В тринадцать лет он лишился матери — единственной, кто у него был, — и, оставшись сиротой, был вынужден бродяжничать и заниматься попрошайничеством. Каждый день его называли отребьем и пинали, — особенно лихо доставалось от школяров — пока однажды он не нашел старую флейту на улице.

Ноэль вспомнил уроки, которые когда-то преподносила своему ребенку его мама, и вскоре заново выучился играть на ней. Одним майским днем он встретил Клодетт. Восхищенный ее плясками и ангельским голосом, мальчик предложил выступать вместе. На том и порешили: Ноэль играл на флейте, Клодетт пела и плясала под его музыку. Вместе они смотрелись значительно эффектнее, и дело пошло — прохожие стали останавливаться гораздо чаще и класть денег тоже больше.

Он жил в доме священника на Монетной улице. Тот принял его, когда юноша пришел в церковь за помощью. Господь не заставил ждать. Однако, денег на многое не хватало, поэтому, когда прежняя флейта Ноэля сломалась, ему пришлось украсть чужую.

Клодетт вынула мешочек и сложила туда тройку монет, которые Ноэль уже успел заработать своим выступлением. Расправив платье, она села рядом с Ноэлем на их старенький коврик, разложенный на уличных булыжниках, и запела. Уставая, порой кто-то из них замолкал, и второму приходилось отдуваться за двоих, чтобы дать отдышаться уставшему, но только так они могли достигнуть полного равновесия.

Кто-то из прохожих останавливался, чтобы послушать льющиеся мелодии, кто-то их не замечал, а кто-то — просто бросал монеты в мешочек и бежал дальше. Клодетт не знала, кто был приятнее: первые или последние, но лучше всего было, если горожанин все это в себе совмещал. Как Рафаэль, которого нигде видно не было.

Услышав цокот копыт, Клодетт каждый раз оглядывалась в надежде увидеть капитана, но его все не было. Девушку стали терзать страшные мысли. Вдруг кто-то узнал о том, что он сделал для нее? Вдруг Рафаэля поймали?

Но вскоре он появился.

Ее красивый голос приятно обволакивал его слух, но Рафаэль впервые не остановился, завидев ее дающей выступление.

Ее грудь стеснилась. Клодетт поймала быстрый взгляд капитана, но не удосужилась ничего большего. Офицер не обратил на нее внимания, возможно, в спешке, а возможно и вовсе не собирался замечать.

Ее вдруг одолел страх. Сладкая улыбка, которой девушка обычно приправляла свое нежное пение, вдруг сменилась встревоженным, даже испуганным, выражением лица. Она не слышала больше ни флейты, ни разговоров, ни восхищенных возгласов зрителей — ничего, кроме биения собственного сердца. Почему он не смотрел на нее? Почему? Может, он передумал ей помогать? Может, ей стоило просто молча отпустить его, чтобы не попасть в беду? Вдруг Рафаэля взбесит ее настойчивость, и он выдаст ее тайну? Госпожа Бастьенподумала, что отступить, наверное, было бы правильнее, но она не могла этого так оставить.

— Капитан! — прервав пение, вскричала Клодетт, когда набралась достаточно смелости.

Офицер потянул поводья на себя, приказывая своему коню остановиться, и обернулся к девушке, будто все это время здесь только и ждал, когда она позовет его.

— Что-то стряслось? — поинтересовался он своим обыкновенным солдатским тоном.

Флейта Ноэля вдруг затихла. Из-за прерванного выступления толпа стала быстро расходиться.

Клодетт не сразу ответила. Она так и застыла там с открытым ртом, глядя капитану в глаза и боясь произнести что-то лишнее. Только сейчас госпожа Бастьензаметила, что рядом с Рафаэлем ехали еще двое стрелков. Несомненно, это были его подчиненные. Вероятно, именно они являлись причиной столь сдержанного поведения командира.

— Да, господин, — Она тут же выпрямилась и заговорила неожиданно уверенно. — Я боюсь, что кто-то пробрался в мой дом. Вы можете пойти со мной и проверить?

Стрелки с улыбкой переглянулись, посмотрели на командира, а затем рассмеялись.

— Отставить! — приказал капитан, смерив их строгим взглядом, а потом снова обратился к Клодетт. — Вы хотите, чтобы я проверил Ваш дом, сударыня?

Стрелки опять расхохотались, но Рафаэль снова пресек их веселье. Клодетт оставалась непоколебимой. Она твердо решила, что не позволит себя смутить.

— Отставить! — повторил капитан громче и строже. Потом он посмотрел на Клодетт, и его голос смягчился. — Конечно, госпожа. Показывайте дорогу.

Клодетт сумела только быстро кивнуть и проглотить волнение, словно кусочек угля. Она быстро накинулаплащ и, последовав за капитаном, оставила Ноэля в полном недоумении. Впрочем, как настоящий друг, он ни о чем не спросил, чем оказал Клодетт огромную услугу.

— Отправляйтесь патрулировать Ситэ! — скомандовал Рафаэль, как только госпожа Бастьеноказалась подле него.

— Есть, капитан! — отозвались гвардейцы.

До слуха Клодетт с их стороны частично донеслась их непристойная шутка.

— Не обращайте на них внимания, госпожа, — озвучил свои мысли Рафаэль, спрыгивая с лошади. — У них пока только одно на уме, можно посочувствовать.

Капитан взял своего коня под уздцы и повел его вперед. Клодетт шла справа от него.

И все же что-то ее смутило. Клодетт не смогла сдержать улыбки и попыталась согнать краску со своего лица.

— Не будем об этом, господин Ларивьер.

— Вы знаете мою фамилию?

— Как видите.

— Отрадно. А имя Вам известно?

— Это уже чересчур, капитан.

Рафаэль не мог понять, где заканчивались ее шутки и начинались оскорбления, поэтому он, по-птичьи склонив голову набок, сделав вопросительную физиономию и приподняв одну бровь вверх, с недоумением взглянул на нее. Это показалось Клодетт забавным, и она тихонько рассмеялась.

Эта девушка была сломлена, но все еще боролась. Рафаэль это видел. Может, Клодетт и смеялась, но глаза у нее были печальные, и в любой момент из них могли политься слезы.

Госпожа Бастьен кашлянула, как бы обозначив этим конец веселой минутки. Она выпрямила спину и с серьезным выражением ответила на его вопрос:

— Конечно же я знаю Ваше имя, капитан Рафаэль Ларивьер.

Они прошли мимо пустой виселицы, на которой вчера была повешена Шарлотта. Клодетт почувствовала, как ей тисками сдавило грудь.

Капитан заметил это и увеличил шаг, чтобы поскорее миновать это страшное место. Оно всегда наводило ужас. Но сейчас приобрело для Клодетт еще более жуткие цвета и пугало по-иному. Воспоминания о самом худшем дне ее жизни наводняли эту площадь и все прилегающие улицы, отскакивали от стен, свистели вместе с ветром в ушах и заполняли голову.

Они больше не разговаривали. Клодетт ничем не любовалась и не восхищалась. А ведь раньше она любила наблюдать за людьми. «Внутри каждого человека целый мир, непохожий на другие, каждый человек — это другая бесконечная историядлиною в жизнь. Ну разве это не удивительно!» — твердила она изо дня в день, докучая родным, но сегодняшний стал исключением. Сейчас госпожа Бастьенпросто молчала, уставившись себе под ноги с похоронным выражением лица, а капитан боялся сказать что-то, что лишь все усугубит.

— Где я могу привязать своего коня? — Рафаэль обрел дар речи, когда они подошли к дому.

Клодетт указала ему на коновязь, стоящую в тени, и устало толкнула дверь особняка. Когда капитан, прежде привязав лошадь, зашел следом за ней, она уже держала в руках две свечи и ждала его у лестницы, ведущей в подпол.

— Вы же понимаете, зачем я Вас позвала? — вдруг спросила она.

— Разумеется, госпожа.

— Я рассчитывала на это.

Девушка кивнула на дверь, за которой пряталась непроглядная тьма, всучила капитану горящую свечу и стала спускаться вниз. Рафаэль последовал за ней.

Внизу было намного холоднее. Он почувствовал странный запах. Капитан опустил глаза в пол и увидел странные красно-коричневые разводы. Выглядело это так, будто кто-то — без сомнения, это была Клодетт — пытался отмыть кровь, но не успел, и вся она впиталась в деревянный пол. Мужчина чертыхнулся. Скольких кошек здесь зарезали?

Чуть погодя, Рафаэль оторвал взгляд от пола и устремил его на Клодетт, стоявшую в двух метрах от него. Она поставила свечу на старый стол и теперь в руках держала черного котенка. Если бы кто-то из горожан увидал это, девушку сожгли бы прямо здесь.

— Вы не думаете, что я ведьма? — вопросила она, словно озвучив его мысли.

Капитан вздохнул. Сейчас он выглядел добрее и печальнее, чем раньше.

— Ведьма никогда не выбрала бы пойти на виселицу, чтобы сохранить жизнь бабушке, — тихо ответил он, чуть погодя. — Вы пытались встать туда вместо нее, когда она сделала это ради Вас. Только законченный дурак может считать иначе.

Сколько же тогда в Париже было законченных дураков?

— Почему Вы так добрый ко мне, господин? — выпалила Клодетт, вглядываясь в его лицо.

Огонь горящей свечи отражался в ее глазах, и это, вкупе с ее решительным взглядом, но почти плачущим от негодования голосом, выглядело так, будто пламя горело внутри девушки. Капитан подумал, что, возможно, так оно и было на самом деле.

— Я не могу допустить, чтобы еще одна невинная девушка была казнена за преступление, которого не совершала, — ответил Рафаэль.

— А другим невинным Вы тоже помогали? — Клодетт недоверчиво покосилась на него. —Зачем Вы подвергаете себя опасности ради незнакомого человека?

— В самом деле. Я никогда и ни за кого не вступался прежде. Но Вам я буду оградой.

— Вас убьют, если узнают, — упорствовала она. — Еще не поздно передумать и спастись, господин. Я сохраню Ваш секрет так же, как Вы храните мой.

Клодетт отпустила котенка и подалась вперед, едва ли не заглядывая капитану в душу своими блестящими глазами. Ее лицо выражало бесконечное беспокойство. Молящий взгляд метался: она смотрела то в его решительные темные глаза, то на мужественный нос, то на сжатые в полоску губы, то на щетину на подбородке.

Госпожа Бастьен была твердо намерена вытравить из него правду о его истинных намерениях. Она взывала за помощью в этом ко всем высшим силам.

— Я приду за Вами после заката, — решительно промолвил капитан, не оставляя Клодетт ни единой возможности возразить.

Она понимала, что ей нужна его помощь. Понимала, что ей хочется верить, что он не лжет. Но она боялась навредить кому-то еще, и потому надеялась, что он сам откажется от этой затеи.

Противоречивые чувства разрывали Клодетт душу, и сердце ее болезненно сжималось. На щеке замерли безмолвные слезы.

Рафаэль пресек все надежды. Он добровольно искалечил свою жизнь быстрее, чем кто-либо другой сделал бы то же самое случайно. Девушка почувствовала как его последние шансы на нормальную жизнь растворились в воздухе.

Она понапрасну ухватилась за его плащ, как за последнюю возможность, готовясь умолять о смене решения, как вчера палача, но Рафаэль отвернулся и стал подниматься по лестнице, ясно давая девушке понять, что разговор был окончен.

В тот день капитан королевской гвардии подписал себе смертный приговор. Пути назад больше не было.

Глава 6

Желая сколько-нибудь собраться с мыслями, Клодетт мучительно раздумывала весь вечер. Еще вчера она была погружена в свое горе и злилась на толпу, которая ревела на площади и посылала проклятия Шарлотте, стоявшей перед лицом смерти на эшафоте, и в своем озлоблении едва не возненавидела весь город, но Рафаэль помешал этому случиться.

Что проку ему было помогать ей? Клодетт с жаром и волнением пыталась доискаться смысла, расхаживая по комнате взад-вперед, как делают крупные хищники, нервничая в тесной клетке. Впрочем, это никак не сказалось на ее пунктуальности и готовности к предстоящей дороге.

Когда явился Рафаэль, девушка, полностью собранная, уже стояла у двери в ожидании капитана. Клодетт была облачена в тот самый плащ, в котором она была, когда читатель ее впервые встретил. Она с решительным видом держала в руках плетеную корзину, накрытую платком. Рафаэль смотрел на ее лицо, почти полностью скрытое в тени капюшона, и в который раз дивился чистоте и платонизму своих намерений.

Сам он сегодня был одет по-иному: штаны, просторная белая рубаха да высокие сапоги — ничто в нем не выдавало капитана гвардии, кроме гордой осанки и мужественного выражения лица. Рафаэля легко можно было бы спутать с обыкновенным крестьянином.

— Вы выглядите совсем как обычный человек, — озвучила Клодетт свои мысли.

— А Вы, как я погляжу, уже собраны, — констатировал капитан в ответ.

Он немного поразмыслил, а затем поспешно добавил:

— Я ведь и есть обычный человек.

Может Клодетт и улыбнулась бы на его реплику, но была слишком смущена его неожиданно простымвидом, поэтому получилось только поджать губы.

— Что в Вашей корзине? — поинтересовался Рафаэль, хоть и имел догадки на этот счет.

— Вы и сами знаете, что, — ответила госпожа Бастьен, и догадки офицера подтвердились.

Внутри был котенок Шарль. Клодетт посадила его на дно и накрыла такой же плетеной крышкой, оставив малышу достаточно места для движения, — воздух к нему поступал через отверстия в корзине — а на крышку наложила всяких гостинцев и сверху укутала платком, чтобы избежать подозрений. Это выглядело так, будто корзина была до отказа набита едой.

— Считаете, это безопасно? — засомневался господин Ларивьер.

— Не тревожьтесь, — Клодетт поспешила его успокоить. — Надежнее места нет.

— Почему же?

— Там он чувствует себя свободно. А если его стеснить, он испугается и станет пищать.

— Тут, пожалуй, Вам виднее, — уступил Рафаэль. — Но надеюсь, Вы понимаете: если что-то пойдет не так, если Вы будете неосторожны, на костре рядом с Вами буду гореть и я.

Она ответила ему тишиной. От одной только мысли о том, что за одну ее ошибку капитан заплатит жизнью, у Клодетт пересыхало в горле. Она отвечала за них двоих.

— Пойдемте же, — позвала она, проглотив последние сомнения, и вышла на улицу, оставив Рафаэля позади.

Стоило только затронуть болезненную тему как Клодетт в момент закрывалась ото всех. Так случилось и сейчас.

— Вы все-таки нашли, куда привязать свою лошадь, — отсутствующим тоном бросила она, завидев коня капитана, повод которого был обвязан вокруг крыльца.

Рафаэль улыбнулся, но едва ли эта девушка была в силах ответить ему тем же. Он отвязал коня и предложил Клодетт первой залезть на его спину. Или потому что она стала отличать самое важное от всего остального, и перестала бояться пустяков, или потому что лошадей никогда особо не пугалась — страшно ей не было. А вот сил не доставало. Госпожа Бастьенопустила корзинку на землю и вставила одну ногу в стремя, чтобы это помогло ей забраться наверх, но через несколько жалких и абсолютно неудачных попыток почувствовала руку капитана на своем бедре, подталкивавшую ее и служившую поддержкой, а уже через несколько секунд оказалась на лошади. Клодетт перебросила обе ноги на одну сторону, чтобы кое-как сымитировать «езду по-дамски» и не задирать подол юбки, поправила платье и приняла корзинку из рук Рафаэля.

Он залез следующим. Впрочем, у него это получилось значительно быстрее и успешнее — с первой же попытки и без особых усилий.

— Прижмитесь ко мне сильнее, — настоятельно порекомендовал Рафаэль и поставил корзинку перед собой. — Не смущайтесь. Иначе свалитесь.

Нельзя было сказать, что ей было абсолютно комфортно обхватывать руками его талию и прижиматься к нему, учитывая, что из одежды в верхней части тела на нем сегодня была одна лишь рубашка, но так Клодетт действительно чувствовала себя намного надежнее. Убедившись в этом, Рафаэль пришпорил лошадь. Это было именно тем, что сейчас мы, люди двадцать первого века, называем «с места в карьер». Клодетт едва удержалась на лошади, когда та понеслась галопом, и явственно ощутила, что упасть ей не давал только капитан, за которого она крепко ухватилась, словно за спасительную соломинку. Впрочем, как бы стыдно ей ни было, только тем он для нее и являлся.

Она не искала себе мужчину, не хотела замуж. И дружить тоже не очень хорошо умела — по природе Клодетт была одиночкой, и единственными ее друзьями всегда были животные, о которых она заботилась, как о родных детях, да и людей ее возраста в округе было не слишком много. Тогда кем был Рафаэль? Если не потенциальным мужем и не другом? Просто спасителем. Плечом, на которое можно было опереться и попросить помощи.

И за это Клодетт себя стыдила. Дураку ясно — ни один мужчина не станет рисковать жизнью ради равнодушной девушки, а значит Клодетт ему нравилась. Она это знала. Сердце ее мучительно сжималось каждый раз, когда госпожа Бастьеннапоминала себе о том, что она пользуется его чувствами, принимая помощь. Она не находила себе покоя, но и отпустить Рафаэля была не в силах, ведь это точно обрекло бы ее на неизбежную встречу с виселицей, если бы обман раскрылся, конечно, поэтому тешила себя. Ей было проще убеждать себя в том, что Рафаэль испытывает к ней самые теплые чувства, как и она к нему, но одни лишь дружеские. Так она и делала, но это помогало только кое-как унимать плохие мысли о собственном эгоизме, а груз вины все равно не сбрасывало, ведь если с Рафаэлем что-то сделают, повинной в этом будет она в независимости от того, влюблен он в нее или нет.

Служить королю и своей Франции, быть бравым офицером — все это у него получалось отлично. Но справится ли он нарушая закон?

Ах, что бы сказала бабушка Шарлотта, если бы видела, как Клодетт под покровом ночи сбегает из города, чтобы спрятать то, что позволит инквизиторам возложить на нее вину за все беды, происходившие в Париже!

Но это было и неважно. Пусть бабушка придет, пусть крепко ее разбранит, надает оплеух и отправит в постель — все, что угодно, пусть только она будет рядом! Клодетт никогда не думала, что Шарлотты ей будет так не хватать, и не знала, как сильно ее любила. Все те несправедливые обвинения, которыми бабушка то и дело бросалась, тогда делали Клодетт такой несчастной, но теперь она знала, что такое истинное горе.

— Это, безусловно, не моего ума дело, но я все же спрошу, — вдруг заговорил капитан, вырвав Клодетт из пучины изнурительных мыслей. — От чего же Вы не хотите выйти за Жюльена?

— Этот человек не страшится ни земного суда, ни небесного, ни Петра, ни Иоанна. Он смеется, когда дьявол шутит. Я не берусь его судить, но он вызывает гадливость, и провести свою жизнь с таким человеком я ни за какие деньги не соглашусь, — вздохнула она. — Жюльен не верит в связь кошек с сатаной, но он донес на меня как на ведьму. Он хотел отомстить мне, хотел, чтобы я заплатила жизнью за отказ ему. Когда я об этом догадалась, то поняла, что не ошиблась, когда не приняла его предложение. Жюльен шантажировал бы меня этим всю жизнь, и я бы мучилась. В конце концов, когда я устала бы выполнять его приказы, он сдал бы меня со всеми потрохами, а потом гулял с новой женой по площади, на которой по его вине повесили прежнюю.

Рафаэлю нечего было возразить на это.

Дорога им предстояла долгая, но ни одного из них это не могло напугать, ведь источником их беспокойства был только маленький пушистый черный секрет в корзинке Клодетт.

— Куда мы направляемся? — осмелилась поинтересоваться Клодетт.

— В деревню Монмартр, — ответил капитан невозмутимо. — У моей семьи там сохранился старый дом.

От одной только мысли о том, что сегодня им предстояло покинуть город, у девушки захватывало дух. Каждый француз в душе — истинный "paysan", то есть "пейзанин", и Клодетт не была исключением. Рафаэль разделял ее чувства относительно природы, но больше он радовался тому, что, пусть и на одну лишь ночь, наконец окажется вдали от всех своих парижских дел, нескончаемых казней и костров, инквизиторов, судьи Дюваля и его безнадежно испорченного сына.

Крепостная стена Карла V, сооруженная вокруг Парижа для его защиты в 1356-1383 годах, к тому времени уже была разобрана почти до основания. Местами все же оставались обветшалые каменные сооружения, но их обойти было проще простого, поэтому из города они выехали незамеченными, и узел беспокойства в животе Клодетт стал постепенно развязываться. По мере того как Париж отдалялся, она чувствовала себя спокойнее. Расстояние позволило ей расслабиться, но сердце ее одновременно сжималось от странного ощущения предательства — госпожа Бастьенушла без ведома отца и дедушки Клода, и из-за этого чувствовала себя так, будто предавала их. Вместе с жестоким городом позади оставались и родные люди. Она чувствовала как отдалялась от них. И казалось ей, что это навсегда.

Местность была не шибко разнообразной: равнины, да равнины, но за семнадцать лет шумный застроенный Париж успел ей прискучить, так что природа оказалась глотком свежего воздуха. Клодетт впервые испытывала ощущение простора.

Лунный свет освещал их дорогу в ночи. Он придавал всему вокруг мягкий, приятный синеватый оттенок. Падал на поля, сухую дорогу под копытами лошади, нежно ложился на кожу и делал ее совершенной. Дышать свежим ночным воздухом за пределами Парижа было втройне приятнее — он будто очищал изнутри.

Клодетт запрокинула голову и свой лик, сиявший юной красотой, обратила к звездному небу. Звезды, словно тысячи светлячков или брызги светлой краски, были беспорядочно разбросаны по темному небесному полотну. Тут и множества созвездий, и Млечный Путь — все мы знаем миф о том, как маленький Зевс разлил козье молоко.

Рафаэль тоже залюбовался этим бесподобным зрелищем. Он сколько раз видел это ночное явление, столько и не находил в нем ничего особенного, почти игнорировал, вспоминал о чем-то более важном, чем духовное спокойствие, и снова начинал суетиться. Но неподдельный интерес и восхищение Клодетт заставили капитана тоже прийти в восторг, и сегодня звезды для него горели ярче.

Глава 7

Вскоре на горизонте стали появляться ветхие домишки и первая ветреная мельница, которых в этой деревне к Великой Французской революции будет насчитываться не менее четырех. Путники пересекли большой каменный мост, под которым сверкала серебристая лента реки, отражавшая лунный свет, и выехали на прямую дорогу к деревне. Они быстро преодолели это расстояние.

Оказавшись в деревне, Клодетт отметила, что такой тишины в городе не бывало даже по ночам. Это место казалось ей необитаемым, погруженным в летаргический сон, но при этом по-настоящему живым. Где-то в высокой траве стрекотали кузнечики, ветер шумел вершинами редких деревьев, словно младенец играл погремушкой, и свистел в ушах — все звуки были естественными и в этой спокойной атмосфере неожиданно приятными.

Деревня находилась на возвышенности на открытом поле и свободно обдувалась всеми ветрами Франции, но дому Ларивьеров и этого оказалось недостаточно — он был построен ко всему прочему на холме на самом краю деревни.

Дом был одинок и окружен ветхим забором. Когда они въехали во двор, Рафаэль помог Клодетт спуститься на землю и привязал лошадь к старому колодцу.

Отсюда открывался изумительный вид на деревню. Это была светлая ночь, освещаемая множеством звезд. Лунный свет падал на крыши домов и тропинку, и, глядя с холма, Клодетт заметила, что он напоминал ей только что выпавший снег. Вдали, за этими домами чернел Париж. Любоваться этим зрелищем долго не получилось — бушующий на вершине ветер подхватывал ее волосы вместе с плащом и нес в сторону ее лица, поэтому Клодетт подбежала к другому краю холма.

С этой стороны никаких домов не было. Журчавший у пологого склона холма ручей отражал в себе звезды, будто маня из него напиться, и пересекал широкое поле, а где-то в далеке темнел густой лес — он на горизонте выглядел почти черной полосой, казался краем света, за который уходили звезды для восстановления сил.

Клодетт, молодая, свободолюбивая душа, совсем позабыла о том, зачем сюда приехала — столь велико было притяжение к прекрасной нетронутой природе, созданной одним лишь Богом, еще не затоптанной ногами и не испорченной руками людей. Как бы ни старался человек, никогда он не сможет превзойти Господа — в одной дикой травинке жизни и истинной первозданной красоты больше, чем в любом архитектурном строении. Капитан разделял это мнение, и потому позволил ей забыться.

Здесь царила гармония с природой, и здесь же Клодетт чувствовала с ней, а значит и с Создателем, родство. Она никогда не питала к Франции теплых чувств из-за того, что происходило в Париже, но сейчас в ее голове не было места тревоге. «La douce France!» — восхищалась она, что в переводе с французского на наш значит «милая Франция».

Однако, ветер здесь, наверху, был столь же силен, сколь красив был вид. За считанные минуты он заставил девушку дрожать от холода и обнимать себя руками, чтобы хоть как-то согреться. Рафаэль мог бы предложить свои объятия, но засмущался и вместо этого позвал Клодетт в дом.

Глаза ее после этого еще долго горели новым взглядом. Это вызывало у Рафаэля теплые чувства. Отчего-то ему и самому сделалось приятно. Наверное, потому что именно он привел Клодетт сюда и показал то, на что смотрел долгие годы. Впрочем, такого восхищения он не ожидал увидеть, ведь на протяжении многих лет жизни здесь каждый день видел эти пейзажи и оттого воспринимал их как данность.

Когда-нибудь она будет смело заходить в его дом, как в свой собственный. Когда-нибудь, но не сегодня. Сегодня Клодетт робко прошла внутрь, испытывая странное ощущение вины за свой визит.

Вслед за Рафаэлем, хозяином дома, девушка зашла в самую большую в этом маленьком доме комнату. Это была объединенная с кухней детская. В углу стояла колыбелька. Клодетт с улыбкой шагнула к ней навстречу с одной мыслью в голове: наверное, здесь спал Рафаэль, когда был младенцем. Возможно, он в этом же доме и родился. Приятно было видеть его маленькую родину.

— Я вырос в этом доме, — произнес он, замерев у крепкого деревянного стола в центре комнаты, будто прочитав мысли Клодетт.

На столе уже стояла зажженная им свеча. Окно в этой комнате выходило на зачаровавшие Клодетт поле и лес, в противоположную от деревни сторону, поэтому освещать ее было безопасно — никто не заметит света в доме и узнает, что по ночам сюда кто-то приходит только если увидит их визит собственными глазами, а значит пока секрет девушки и капитана будет оставаться под надежной защитой от парижской стражи.

— Должно быть, это Ваша колыбелька? — поинтересовалась Клодетт все с той же улыбкой.

— Да, — ответил Рафаэль, опустил глаза и тоже невольно улыбнулся. — Сначала здесь спал мой старший брат, потом я, затем моя младшая сестра, а после нее мой сын.

Эта весть Клодетт почему-то сильно удивила. Из-за того, какую доброту и нежность он проявлял в отношении к ней и разговаривал как с равной, госпожа Бастьен и позабыла о том, что Рафаэль являлся взрослым мужчиной, ведь, насколько мы все знаем, отношение к женщинам у мужчин феодальной Европы было скверное. Но капитан при общении с этой девушкой почему-то забывал о прародительнице Еве.

— У Вас есть сын? — спросила госпожа Бастьен. — Где он сейчас?

— Покоится в земле у подножия холма. Рядом с могилой его матери.

Капитан заметно помрачнел, но не выглядел подавленным и уж точно не собирался лить слезы. Это был человек, давно смирившийся со своей судьбой и потерей сына. Он не знал счастья, но и слез тоже.

— Ох, простите! — Клодетт искренне ему сочувствовала. Она положила руку на сердце. — Я не знала... Что... Что с ними случилось?

Рафаэль вздохнул. Он провел рукой по лбу, задел белокурые волосы и начал свой рассказ:

— У Марго были тяжелые и долгие роды. Единственным утешением для нее стало то, что Жан родился здоровым. Но кровотечение не остановилось, и к утру она... отошла в мир иной.

Повисло тяжелое молчание. За рассказом капитан почти не сводил глаз с Клодетт, но иногда поглядывал на пляшущий огонь свечи, будто читал в нем свою историю.

— Мне тогда было всего девятнадцать лет. Я был жутко напуган и не знал, что делать с ребенком одному, поэтому отдал Жана кормилице. Два недолгих, но счастливых месяца все было хорошо. Жан рос здоровым ребенком. Он так часто мне улыбался! — голос капитана вдруг надорвался.

Клодетт ошиблась. Даже столь мужественный взрослый мужчина мог заплакать, если дело касалось его ребенка. Глаза Рафаэля покраснели, а потом по его щеке скатилась одинокая мужская слеза, которую он быстро смахнул.

— Он сжимал мой палец в своей маленькой ладошке и разговаривал на своем детском языке, — теперь Рафаэль улыбался. — Но потом он заболел и...

Рафаэль замолчал. Из его глаз одна за другой, будто наперегонки, побежали слезы, а плечи затряслись. За четыре года это было первой минутой слабости капитана королевской гвардии. Четыре года. Столько времени прошло с момента последней улыбки Жана, с его последнего вздоха.

Клодетт успела десять раз пожалеть о заданном вопросе. Не стоило ей этого делать. Позабыв обо всяком смущении, она подбежала к Рафаэлю, чтобы утешить его. Девушка развернула капитана к себе и принялась заботливо утирать его слезы, разделяя вместе с этим и его боль. Ужасно, когда дети умирают раньше их родителей. Рафаэль невидящими глазами посмотрел на Клодетт. Он и так бесконечно уважал эту девушку, но сейчас ее лицо выглядело таким сочувствующим, что он зауважал бы ее еще сильнее, если бы уважать сильнее было возможно.

— Когда Марго вздохнула в последний раз, я понял, что Жан обречен ранней смерти, как помеченное лесником дерево. Вот уже четыре года я прихожу к месту захоронения и сижу там часами. Я будто умер вместе с ним. Такое возможно? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Наоборот, — неожиданно твердо ответила Клодетт. Она отодвинула капюшон и взяла лицо Рафаэля в ладони, чтобы поймать его прямой отсутствующий взгляд. — Ваш сын жив вместе с Вами. Внутри Вас.

И снова их накрыла тишина. Рафаэль смотрел в глаза Клодетт, а она — в его, и никто не знал, что делать дальше.

— Не надо было Вас об этом спрашивать, — первой дар речи обрела госпожа Бастьен. Она покачала головой и отвернулась. — Не стоило ворошить прошлое и тревожить Вашу память. Простите.

— Моя боль всегда со мной, — возразил капитан. — Она стала частью меня. Ее нельзя разбудить, но можно спрятать. От Вас прятать я больше не хочу.

Клодетт решительно повернулась к нему.

— Тогда я тоже поделюсь с Вами чем-то в ответ, — она сняла капюшон. — Моя мама погибла при родах. Как Ваша жена. У нас больше общего, чем кажется.

— Я сожалею о Вашей матери, — начал капитан, но Клодетт его перебила:

— Сегодня мы не будем сожалеть. Мы будем жить дальше, чтя их память. Это лучшее, что мы можем сделать.

Она поставила корзинку на стол, сняла крышку, на которой лежали пирожки, и с улыбкой произнесла:

— Угощайтесь!

Они уселись за стол друг напротив друга. Котенок тоже проснулся и выбрался из корзинки на запах еды. Клодетт с готовностью покормила его и посадила мурлыкающего Шарля на руки.

— Я начинаю все отчетливее понимать, почему сын судьи хочет жениться на Вас, — признался капитан с легкой улыбкой на губах.

— Ох, ну что же Вы? — засмущалась Клодетт и поспешила перевести тему. — Когда я смогу сюда приезжать? Шарля нужно кормить и...

— Я позабочусь о нем. И покормлю его сам. Буду приезжать каждый день, если получится. Сами понимаете, служба... — усмехнулся капитан.

— Конечно, — улыбнулась она. — Король и Франция, безусловно, превыше всего. Так что Вам вовсе не обязательно для меня так стараться. Когда появится время, просто заезжайте за мной, и поедем вместе. Думаю, так Вам будет проще. Забота о котенке не должна занимать мысли рыцаря, разве я не права?

— Не думаю, что это хорошая идея, — Рафаэль покачал головой. Сделал усилие и наконец произнес это. — Вы сможете проведывать его, но частить с этим не стоит, чтобы лишний раз не рисковать быть засеченными.

Эти слова капитану дались особенно трудно, ведь он хотел проводить с Клодетт как можно больше времени.

— Понимаю, — она не стала спорить и произнесла фразу, которую день назад для нее произнес Рафаэль. — Но, в случае чего, Вы знаете, где меня найти.