Мой новый день

Глава 1

1946 год. Лето. Французская Ривьера. Я приехал, чтобы подлечить старые раны, полученные в последней войне. Болела нога, и осколок в легком все чаще давал о себе знать тупой болью и хроническим воспалением. Родившись в Швейцарии, я привык думать, что нет целебнее воздуха, чем воздух Швейцарских Альп, но мой лечащий врач был иного мнения. Я не хотел ехать сюда. Слишком много тяжелых воспоминаний связано с этими местами. Память о любви к жене, с которой провели здесь медовый месяц, о лучшем друге, родившемся в окрестностях Марселя, о сыне, который провел здесь последние месяцы своей жизни. Я не хотел ехать сюда…

Судьба ничем не обделила меня. Ласковая мать и заботливый отец, старший брат и младшая сестра, добрые бабушки и дедушки, кузены, дяди и тети. Приятная внешность и природное здоровье. Я получил образование в Цюрихе, по окончании университета устроился на работу в крупную торговую компанию, а к двадцати четырем годам уже открыл собственный бизнес. Мой близкий друг Ханс увлекался живописью и предложил мне заняться продажей антиквариата и предметов искусства. Это было его страстью, и я, как человек понимающий и не совсем далекий от искусства, пошел у него на поводу. Я получал удовольствие от этого дела, да и бизнес оказался вполне успешным.

Вскоре я женился. Матильда была на пару лет моложе меня, дочь соседа и подруга детства. Она нравилась мне с самого первого дня нашего знакомства. Моему счастью не было предела, когда я узнал, что эти чувства взаимны. Впрочем… С появлением сына Клауса, я растерялся. Своей благополучной жизнью я не был подготовлен к трудностям. Мальчик родился слабым, а в три года ему поставили диагноз — туберкулез костей. Дальше — больницы, санатории… Французская Ривьера. Жена не выдержала и ушла, оставив ребенка на моих руках.

А потом была война. Я оставил мальчика с теткой и мобилизовался. Война отняла родителей и старшего брата. Швейцария держала нейтралитет, но накаленная обстановка и проблемы с продовольствием подкашивали самых слабых. Брат завербовался во французскую армию и погиб в сорок втором. Почему-то, моя семья попала в число тех, кому так не повезло. Осталась кучка дальних родственников, младшая сестра Поли и та самая тетка — Ханна — с моим сыном.

Весной сорок четвертого года я получил серьезное ранение, в конце лета вернулся в строй, но вскоре узнал, что Клаусу стало хуже. Мне позволили демобилизоваться досрочно, осенью сорок четвертого. Я наспех собрал ребенка и увез сюда, на Ривьеру, как раз после освобождения этого региона от фашистов. А через несколько месяцев сына не стало. Прошло уже полтора года, но боль так и не притупилась.

И вот я снова здесь. Солнце все то же, Средиземное море, песок. Отели за время войны изменились, контингент постоянных жителей — тоже. Появились новые виллы, перестроены были деревни. Жизнь потихоньку входила в прежнее русло. В Канне в этом году впервые прошел Кинофестиваль. Много нового, много старого. Отель, где я остановился, находился неподалеку от Кассиса, в одном из госпиталей которого я намеревался получать медицинскую помощь. Каждое утро солнце пригревало широкие листья платанов, во множестве росших в парке отеля, от чего свет во дворе становился немного зеленоватым, добавляя свежести окружающей обстановке. Деревья шептали свою летнюю сказку, отражаясь в едва рябившей глади Средиземного моря, а далекие крики чаек возвещали о начале нового дня. Тишина была здесь обычна и естественна. Человек, попадавший сюда, не мог позволить себе повысить голос даже днем, просто потому что интуитивно понимал, что нарушит гармонию этого места. Да, я не хотел сюда ехать, но оказавшись здесь, я понял, что вполне могу провести время с пользой для души и тела.

Этим утром в ресторане отеля появились новые лица. Я уезжал на несколько дней в Марсель, поэтому, вернувшись, сразу заметил изменения. За столиком у выхода на веранду в полном одиночестве сидел мужчина. Блондин с проседью, гладко выбритый и очень элегантный: его легкий летний костюм песочного цвета был явно сшит на заказ и не у самого дешевого портного. Он напоминал собой американца, был еще не стар, и лицо его с явными признаками богатого жизненного опыта выглядело довольно красивым. И вообще, весь подтянутый вид нового постояльца говорил о том, что он еще и не задумывается о возрасте.

Мужчина читал газету, попивая утренний кофе. Но вдруг обстановка переменилась. Оторвавшись от чтения и вскинув взгляд, он посмотрел в сторону входа в ресторан и широко улыбнулся. Его лицо настолько преобразилось, что, если бы не явственные признаки возраста во внешности, его можно было бы назвать мальчишкой.

— Я здесь! — воскликнул он по-английски и помахал рукой.

Я проследил за направлением его взгляда и увидел женщину. Если быть честным, в первый момент я подумал, что никогда не видел подобной красоты. Но, вместе с тем, появилось чувство, что я уже где-то встречал ее. Даже с большого расстояния в глаза сразу же бросилась зелень ее — озорных? — глаз. Да, именно озорных. Это была девочка возрастом не менее сорока лет. Очень светлые вьющиеся волосы, небрежно собранные несколькими шпильками на затылке, лицо ее, усыпанное золотистыми веснушками, и стройная фигура, облаченная в легкое белое платье с кружевом, казались настолько свежими, что я только лишь по собственному опыту мог понять, что ей уже далеко за сорок. Женщина нежно улыбнулась и почти вприпрыжку устремилась к столику. Сев на стул рядом, она коротко поцеловала мужчину и, энергичным жестом подозвав официанта, заказала простой завтрак. Между тем, мужчина сложил газету и, оперевшись локтями о стол, немного склонился к ней и с усмешкой произнес:

— Соня…

— Эй! Мы отдыхаем вообще-то! И тебе, кстати, тоже не мешает спать подольше, — ее простоватая манера изъясняться добавляла молодости ее образу.

— А куда делись дети? Когда я проснулся, я заходил к ним, но их уже не было.

— Они рано ушли. Там какая-то интересная компания. Кати и Тони были еще вчера приглашены Брэтфордами, той семейной парой, с которой они познакомились позавчера в танцевальном салоне. Ребята решили взять с собой и Чарли.

— Не маловат ли он для такой компании?

— Кати сказала, что там будут дети. У Брэтфордов двое примерно того же возраста.

— Ясно. Чем займемся после завтрака?

— Я хочу съездить в Марсель: узнала, что там сейчас живет одна моя приятельница. Мари Ксавье, помнишь?

— Да. Восемнадцатый год.

Мужчина улыбнулся, и они молча продолжили свой завтрак. Мне было неловко от сознания того, что я, хоть и невольно, но подслушиваю. Прикрывшись газетой, чтобы мои соседи не заметили моего внимания, я вскоре понял, что они настолько заняты друг другом и своим завтраком, что вряд ли замечают происходящее вокруг. Я был удивлен их отношениями. В них, казалось бы, не было ничего особенного, но между мужчиной и женщиной чувствовалась какая-то невидимая, но очень сильная магнетическая связь. Может быть, это лишь мои домыслы, но что есть — то есть. Со мной это было впервые: еще никогда я не встречал пару людей, явно проживших вместе много лет, и вызывавших у меня подобные эмоции.

Мои размышления прервало появление третьего персонажа. В ресторан вошел высокий молодой человек в светлом летнем костюме в мелкую клетку. Он привлек мое внимание тем, что очень сильно походил на мужчину за столиком у веранды, разве что был раза в два моложе. Он подошел незамеченным и довольно громко и смешливо изрек:

— Боже, Ардли, да вас днем с огнем не сыщешь! Я и не предполагал застать вас так поздно в ресторане!

В эту секунду женщина, только что с аппетитом уплетавшая свой завтрак, сорвалась со своего места и повисла на шее у молодого человека, а мужчина, встав из-за стола, наблюдал за этой эскападой, сложив руки на груди.

— Лем! — обрадованно крикнула женщина. — Откуда ты здесь? Боже! Как ты тут оказался?

— Кэнди, потише и поаккуратнее! Ты его задушишь! — изрек ее муж, а меня снова посетило чувство узнавания… Дежавю?

— Мама, папа прав, держи себя в руках, мы не дома, — смеясь, уговаривал свою мать молодой человек. — Я к вам с новостями из Аргентины.

Сын освободился от цепких объятий матери, обнял отца и они уселись, видимо, намереваясь обсудить свои новости прямо здесь.

— Так что у тебя там из Аргентины? Мы недавно получили письма от Роберта и Мигеля. Произошло что-то новое? — спросил отец.

— Ну, в общем, когда я был еще в Чикаго, я получил письмо от Инес…

— Письмо от Инес? Я не знала, что вы переписываетесь, — удивилась мать.

— Мы переписываемся…

— Так-так… — что-то смекнув, проговорил отец.

— В общем… Она попросила приехать. Ну, я вылетел ближайшим рейсом. В общем…

— Ну, говори, говори! — подгонял его отец.

— Мы поговорили… Словом… мы любим друг друга, и уже давно помолвлены. А сейчас Инес сказала, что тянуть больше не стоит, и мы решили пожениться. Я сразу отправился к вам сюда, чтобы сообщить лично, а не письмом.

— Господи, я думала, ты скажешь, что-то страшное! — рассмеялась мать.

— Ну, я боялся, что для вас это будет неожиданно…

— Знаешь, дорогой сын, если бы я не видел, как она провожала тебя в Европу в сорок втором году, тогда, в порту Нью-Йорка, я бы очень удивился сейчас твоим словам. Но я уже тогда знал, что вы без памяти влюблены друг в друга, так что ты не открыл мне ничего нового.

— Неужели это было так очевидно? — удивился сын.

— Только влюбленная девушка может проделать путь из Аргентины в США лишь для того чтобы проводить на войну сына друзей своих родителей, — хохотнул отец.

— Да уж, вот это действительно было неожиданно. Когда Инес появилась в порту, я не поверила своим глазам.

Молодой человек заказал себе кофе и продолжил тихую беседу с родителями, а я решил, что уже пора покинуть ресторан. Эта семья привлекла меня своей жизнерадостностью и необъяснимой энергией, исходящей от них. Находясь в тяжелой депрессии, я, тем не менее, не замыкался в себе, а старался цепляться за любую возможность получить хоть какой-то заряд положительных эмоций. Поэтому я решил, во что бы то ни стало, познакомиться с ними. Проходя через вестибюль, я поинтересовался у портье об этих Ардли.

Уильям Альберт Ардли, банкир из Чикаго, а также писатель, пишущий под псевдонимом Альберт Уайт, прибыл неделю назад с женой и тремя детьми, как раз после моего отъезда в Марсель. Дочь его, Каталина, двадцати лет от роду, сразу завоевала всеобщую симпатию своей живостью и красотой. Ее младший брат Энтони, восемнадцати лет, во всем следовал за ней, а самый маленький — шестилетний Чарлз — по большей части проводил время с родителями, изредка оставаясь с сестрой. Старший сын Ардли — Лиам — приехал только сегодня, поэтому сложно было составить о нем хоть какое-то суждение. Известен был только его возраст — двадцать семь лет, да еще, что он не женат и приехал один. Негусто. Но я хотя бы смог сообразить, что Ардли любят детей, раз у них их четверо, а это говорило о многом.

Я поднялся на свой этаж, чтобы переодеться и отправиться в местный госпиталь на процедуры. Открывая дверь номера, я услышал за спиной знакомый голос. Это была Сесиль Флавиньи.

— Венсан, я слышала, вы интересовались этими Ардли? Хотите узнать побольше?

— С чего вы взяли?

— Я слышала ваш разговор с портье, — ответила женщина с легкой усмешкой на лице.

Это была стройная, высокая и немного вульгарная француженка, возрастом около тридцати пяти лет. Лицо ее было фактически нарисовано, но макияж всегда выглядел довольно искусным, поэтому не смотрелся слишком тяжелым. Она носила яркие модные платья. Коротко стриженные волосы, уложенные завитками и волнами, смотрелись на манер тридцатых годов. Сотрудница одного из модных домов Парижа, она приезжала на Лазурный берег в поисках красивых девушек. Интерес мадемуазель Флавиньи был не только профессиональным. Ходили слухи о ее нездоровом пристрастии к нежным юным особам. Я познакомился с ней в Париже на одной вечеринке через мою бывшую жену Матильду еще в прошлом году. Это была ничего не значащая встреча почти незнакомых людей. Но женщина, почему-то, отметила меня и при любом удобном случае давала о себе знать.

— Я не думаю, что это ваше дело, Сесиль, — ответил я не в меру любопытной даме.

Я вошел в номер и собирался захлопнуть дверь за собой, наплевав на правила приличия, только бы отвязаться от нее. Но Сесиль протиснулась в щель следом и бесцеремонно расселась на моей кровати, покуривая сигарету в длинном мундштуке.

— Как же, как же… Меня интересует эта маленькая девочка, Кати. Совершенно изумительная особа. Она очаровала здесь всех, хоть и относится к вниманию со стороны окружающих довольно небрежно.

— Я не видел ее, поэтому ничего не могу сказать.

— Ах, Венсан, если бы вы могли разузнать кое-что для меня. Я бы хотела убедиться, что мне тут нечего делать. Я понимаю, что эта девочка слишком богата, чтобы стремиться к труду, но, возможно, тщеславие подтолкнет ее к карьере модели и актрисы. При своей внешности и грации она вполне может рассчитывать стать актрисой. За вашу поддержку я бы могла оказать вам какую-нибудь услугу. Например, позвать сюда Матильду.

Когда Сесиль видела «ценный экземпляр», она старалась действовать осторожно, чтобы не спугнуть добычу, поэтому находила «разведчиков», чтобы сначала оценить обстановку и свои возможности. Ходили слухи, что из девушек, которых она приводила в модный бизнес, многие становились содержанками богатых мужчин. Поэтому я не был склонен общаться с ней на эту тему, а тем более, помогать в ее делах.

— Пойдите и просто познакомьтесь с мадемуазель Ардли, — безразлично ответил я на ее пространные рассуждения.

— Ах, Венсан, не знаете вы жизни…

— Сесиль, прошу, уходите. Мне нужно в госпиталь. Я опаздываю.

— Хорошо, милый. Но Матильда сейчас колеблется. А я могу склонить ее к решению приехать сюда, — женщина ехидно подмигнула мне и скрылась за дверью.

А я переоделся и отправился в госпиталь.

Глава 2

Доктор Моро с сомнением смотрел в мою карту и на рентгеновские снимки. Я понимал, что все плохо, но боялся услышать правду.

— Что ж, дорогой мой, — начал доктор. — Нехороший у вас осколок. Хроническое воспаление не дает образоваться капсуле, поэтому ждать бессмысленно. Нужно рисковать. У вас один путь — операция. Хотите — в Марселе, хотите — у вас в Цюрихе. Это не принципиально. Но вам нужен очень хороший хирург с опытом извлечения такого рода осколков в подобной ситуации. Я поищу для вас, а пока пройдете обследование.

— Я понимал, что все плохо… Но вы знаете, как мы всегда стараемся отложить неприятное на потом.

— Ну, голубчик, в вашем случае… Я хотел бы посмотреть в глаза тому хирургу, который обрабатывал вашу рану. Я не могу понять, почему он принял решение не извлекать осколок.

— Мне сказали, что я потерял много крови, и риск смерти был выше в случае, если бы врач занялся извлечением этого осколка. Поэтому рану решили просто поскорее закрыть. А потом я стал восстанавливаться, инфекции не было, и врачи решили оставить его в покое.

— Да, в полевых условиях… Тут, конечно, сто раз подумаешь… Ну да ладно. Главное, что сейчас однозначно нужно рисковать. Да, операция сложная, с вскрыванием грудной клетки, тем более, мы не можем до конца быть уверенными в том, что не будет непредвиденных трудностей, но риск оправдан. Иначе вы просто умрете от распространения этой инфекции. Да и организм ваш устал бороться с нею. Вы просто угаснете.

Не очень получается радоваться солнцу и замечательной погоде, когда тебя решили резать. Я вернулся в отель и залег в своей комнате. Сначала пытался читать, потом решил уснуть: думал, что после сна мне станет легче. Но сон не шел. И тогда я подумал, что нужно пообедать. В ресторане было людно. Ардли отсутствовали: видимо, они обедали где-то в городе. Я заказал какой-то нежирный обед и без энтузиазма съел его, а затем вернулся в комнату и снова улегся на кровать. Сна не было, настроение не позволяло думать ни о чем, кроме планируемой операции. Я многое пережил, но знание об опасности для жизни и ее неотвратимость довлели надо мной как дамоклов меч. В восемь часов я решил взбодриться и принял холодный душ. Одевшись в элегантный светлый костюм, который купил позавчера в Марселе, я отправился в танцевальный салон. Нога не беспокоила, поэтому я решил, что стоит немного потанцевать, чтобы развеять тоску.

В почти переполненном салоне играл фокстрот, танцевало довольно много пар. Я сразу приметил в гуще танцующих чету Ардли. Мужчина был одет с иголочки. Его темный костюм смотрелся как вечерний, хотя, при ближайшем рассмотрении, оказался обычным повседневным костюмом. Жена не уступала ему в элегантности. Темно-зеленое платье прямого покроя не скрывало стройность ее фигуры, а длинная нитка жемчуга и небрежная прическа делали ее похожей на речную нимфу. Они танцевали очень хорошо, почти как профессионалы. Еще раз удивившись красоте этой пары, я присел за свободный столик и заказал белого вина. За столиком по другую сторону зала сидел Лиам Ардли. Он курил и пил какой-то коктейль, расслабленно наблюдая за танцующими парами.

Вдруг я поймал себя на том, что не могу оторвать взгляд от девушки… Нет, скорее, это был ангел! Она вошла в зал и остановилась у входа, выискивая кого-то взглядом. Нежное личико с подростковым румянцем, золотистые веснушки на вздернутом носике, огромные прекрасные зеленые глаза и нежные губы… Боже, я не думал, что могу испытывать такие чувства к незнакомому человеку, пусть и красивой женщине. Я тут же спокойно признался себе в том, что хочу поцеловать эти губы. Аккуратная фигурка, совсем не худая, но довольно миниатюрная, облаченная в нежно-розовое летящее шелковое платье, светлые волосы, убранные спереди наверх блестящей заколкой, и собранные в пушистую косу, лежащую на плече. Она олицетворяла собой самый цвет юности. Девушка нашла взглядом того, кого искала, и помахала рукой в сторону танцующих. Я понял, что она машет чете Ардли, потому что они улыбнулись, увидев ее. Каталина Ардли? Это, несомненно, была она. Невероятно похожая на мать, она все же обладала яркой индивидуальностью в своей внешности. Да. Безусловно, девушка поразила меня. Она прошла к столику, за которым сидел ее брат, и уселась, обводя взглядом присутствующих. Остановившись на мне, ее глаза удивленно расширились, а потом она очень осторожно улыбнулась и кивнула, как будто здороваясь. В ней было что-то знакомое, но я все еще не мог вспомнить, где я видел ее или миссис Ардли. Но девушка определенно встречала меня раньше и помнит эту встречу.

Я продолжал смотреть на нее, а она отвела взгляд и занялась винной картой. Через какое-то время к ней подошел мужчина. «Джеральд Джонс» — вспомнил я его имя. Военный-карьерист из Ливерпуля. Я знал его давно, еще с войны. Он приезжал в Швейцарию по какому-то поручению своего командования. Как ни странно, мир тесен, особенно, если это Ривьера. Джонс и Каталина присоединились к танцующим, когда заиграла новая мелодия. Какое-то популярное танго. Девушка танцевала очень хорошо. А ее родители и вовсе были безупречны и приковывали к себе всеобщее внимание. Эта семья определенно питала слабость к танго. Но их дочери не повезло с партнером. Джонс танцевал буднично и топорно, без чувства, и его партнерша явно скучала. Когда танец закончился, девушка что-то сказала своему партнеру, кивнув в мою сторону, и они, оглядевшись, направились к моему столику.

— Привет, Миллер! — с фирменной улыбкой обратился ко мне Джонс.

— Джонс! Как жизнь?

— Все отлично. Вот, хочу тебя познакомить. Мисс Ардли. Каталина. Это мой фронтовой знакомый Винсент Миллер, швейцарец, — представил нас друг другу Джеральд.

— Здравствуйте, мистер Миллер! — сказала девушка приятным глубоким голосом и протянула мне руку.

Я не мог решить, что должен сделать: поцеловать или пожать эту тонкую ручку. Она была холодной, рукопожатие сильным, почти мужским, а кожа невероятно нежной. Я заметил чуть выше локтя несколько тонких фиолетовых шрамов, как будто эту чудесную руку полосовали тупым ножом. Она выжидающе посмотрела мне в глаза, а потом — разочарованно? — отвела взгляд.

— Вы не танцуете? — спросила она, снова вскинув глаза, уже с другим, дружелюбно-холодным, выражением.

— Танцую, но я не нашел достойной партнерши, — пошутил я, чтобы разрядить эту неловкую обстановку. — Если вы не против, я готов.

Девушка широко, и снова нежно, улыбнулась. И это опять было танго. «Tomo y obligo» Карлоса Гарделя. Я ужасно нервничал, но вел ее уверенно и аккуратно. И тут она сказала:

— Расслабьтесь, — и на какой-то момент взяла инициативу на себя. — Простите, я немного нарушила правила, но вы так скованны, что я не получаю удовольствия от танца.

Я расслабился. Впервые в жизни я танцевал не заученными шагами, а так, как чувствовал сердцем. Эта девушка обладала каким-то волшебством. Она как будто жила танцем. Она была легкой, гибкой и нежной, но в то же время сильной и крепкой. Наш танец начал привлекать внимание окружающих, и вокруг образовалось пустое пространство. Мне стало неловко, но я решил, что должен идти до конца. И потерял голову, упиваясь танцем и своей партнершей. Я понял, что мой мир никогда не будет прежним. Когда танец закончился, девушка не дала мне времени опомниться, и потащила меня к столику своих родителей, которые уже сидели и пили вино.

— Мам, пап, это Винсент Миллер, он из Швейцарии, говорит по-английски, — сказала девушка. — Мистер Миллер, это мой отец, мистер Уильям Ардли, моя мама, миссис Эллен Ардли, мой брат, мистер Лиам Ардли.

— Очень приятно, мистер Миллер, — чуть не хором отозвалась чета, а брат просто вежливо кивнул

— Очень приятно, — сказал я, все еще стараясь сконцентрироваться.

— Может быть, переберетесь за наш столик? — с теплой улыбкой спросила миссис Ардли. — Вы производите впечатление интересного человека, мы будем рады с вами пообщаться.

Официант уже принес мою бутылку с вином, новый бокал и мою трость.

— Ранение? — спросил мистер Ардли, указывая глазами на трость. — Сейчас просто так с тростью мало кто ходит.

— Да, в сорок четвертом, — ответил я.

— Я воевал только в семнадцатом — восемнадцатом, правда, в начале войны был в Европе как гражданское лицо, получил контузию с амнезией. Супруга меня выхаживала, — он с улыбкой посмотрел на жену, — правда, тогда она еще не была супругой.

— Амнезия — это тяжело. Я видел в госпитале в Цюрихе несколько пациентов с амнезией. Это люди абсолютно растерянные. Выглядит страшно.

— Не так страшно, если рядом заботливый человек. Иногда даже медицинские сестры могут заменить родных.

— Согласен, — ответил я и сменил тему: — Вы, кажется, серьезно увлекаетесь танго? Никто в этом салоне не танцует лучше вас.

— Мы много лет прожили в Аргентине. Там и увлеклись танго, — охотно объяснила миссис Ардли.

— Мой брат назван в честь Карлоса Гарделя, — улыбнулась Каталина. — Самый младший брат, Чарли.

Я улыбнулся, но ничего не ответил. Мы немного помолчали, попивая вино и уставившись на толпу танцоров.

— Мистер Миллер, а чем вы занимаетесь? — поинтересовалась миссис Ардли. — Вы представляетесь мне человеком довольно утонченным.

— Я занимаюсь продажей предметов искусства и антиквариатом. Кроме того, помогаю некоторым не очень известным талантливым художникам найти покупателей. Неплохой бизнес и занятие для души, — улыбнулся я.

Мы много беседовали и танцевали в этот вечер. Я заметил, что Ардли, видимо, памятуя о прошедшей войне, не расспрашивали о моей семье и о ранении. Они казались очень дружелюбными, веселыми и деликатными людьми. Я чувствовал себя с ними очень комфортно, а мисс Ардли — такая теплая и живая — сидела со мной рядом, и я ощущал ее всей своей сущностью. Ардли, казалось бы, не замечали того, насколько я поглощен их дочерью. Я думал, что ни одна женщина, после Матильды, не сможет тронуть моего сердца. Что никто и никогда не сможет растопить стужу, поселившуюся внутри после смерти сына. Я как будто забыл все и вернулся в те времена, когда все было хорошо. Но без Матильды и Клауса. Я будто бы возрождался к новой жизни.

Глава 3

Тяготясь большим скоплением людей, я всегда ходил на пляж очень рано утром. В отеле и на окрестных виллах была еще пара-тройка таких же, как я. Загар меня не интересовал, но теплое утреннее солнце приятно бодрило. В это утро я пришел сюда почти сразу после рассвета, когда ночная прохлада еще витала в воздухе. Пляж казался пустынным. Нет… У самой кромки воды я приметил тонкую фигурку в зеленом платье. Это была Каталина Ардли. Теплое солнце пригрело ее нежную щеку, она стояла босиком на песке и смотрела куда-то за горизонт.

— Не купаетесь? — спросил я, подойдя к девушке.

— Нет, — она улыбнулась. — Не люблю соленую воду.

— Зря, она полезна для кожи и нервной системы.

Мисс Ардли снова улыбнулась и пошла прочь, в сторону вилл. Я хотел, чтобы она осталась, но не мог придумать, как задержать ее. Тогда я просто решил быть честным.

— Мисс Ардли! — позвал я. — Не уходите…

Она обернулась и тут же зашагала обратно. Я был удивлен. Девушка поравнялась со мной и свернула к лежакам. Там она села на первый попавшийся деревянный лежак и выжидающе посмотрела на меня. Я подошел, бросил полотенце на соседний и стал раздеваться. Оставшись в плавках, направился к воде. Каталина все это время наблюдала за мной. Я был немного смущен, но решил, что, раз девушка не смущается, то и мне стоит чувствовать себя свободнее. Проплыв довольно много, я вернулся на берег и сел рядом с ней.

— Я думала, что вы субтильнее. Когда вы в костюме, совершенно невозможно предположить, что у вас такие мышцы, — она смело провела ладонью по моему плечу от ключицы до локтя.

— Я просто стараюсь держать себя в форме, не более, — сказал я, а она улыбнулась и ничего не ответила.

Затем мисс Ардли перевела взгляд на мою спину и, нахмурив брови, осторожно потрогала пальцами выступающие фиолетовые шрамы. Я не знал, как они выглядят со стороны. Но по ее лицу прошла гримаса боли.

— Мисс Ардли. Нас могут увидеть. Уверен, мы выглядим очень двусмысленно сейчас.

— Вы же сами попросили меня остаться.

— Я не думал, что вы будете проводить исследование моего тела, — усмехнулся я.

Она улыбнулась и встала с лежака.

— Купайтесь. Я пойду в отель. Сейчас здесь начнут собираться постояльцы. Пока! — она направилась в сторону лестницы, ведущей к отелю, и вскоре скрылась в зарослях олеандра.

Весь день я не видел ее, но вечером мы снова встретились. Брэтфорды пригласили несколько человек из отеля, с которыми водили знакомство, на свою виллу. Был довольно приятный ужин и коктейль. Беседы велись отвлеченные, без дискуссий и споров: о кино, погоде, о том, как хороша Ривьера этим летом, и прочее. Мне хотелось хоть на несколько минут оказаться рядом с Каталиной, но нас все время что-то разделяло, а она изредка смотрела в мою сторону и улыбалась. Не имея возможности забыть прикосновения ее рук, я понимал, что эта девушка особенная, раз смогла так быстро привязать мое внимание к себе. Я сидел у открытого окна, остальные разместились кто на террасе, кто в саду, кто здесь же, в гостиной. Ко мне подошел Лиам Ардли и присел рядом на диван.

— Вы скучаете. Зачем тогда пришли? — спросил он.

— Захотелось отвлечься.

— Мистер Миллер, вам нравится моя сестра?

— Да.

— А вы прямолинейный человек, — усмехнулся Лиам.

— А что мне остается? Если бы я сказал «нет», вы бы мне все равно не поверили. Это ведь был риторический вопрос. Только к чему он?

— Она нравится многим, но не многие способны выдержать ее характер. Пока она училась в школе, на моих глазах надежды нескольких молодых людей потерпели крах.

— Мне нравится ее характер. Хотя, конечно, не могу утверждать, что знаю ее хорошо. Мы ведь едва знакомы.

— Познакомьтесь поближе. Моим родителям вы явно нравитесь. Честно, я не знаю, что они в вас нашли, но их мнению доверяю.

— Вы тоже очень прямолинейны.

— Я бизнесмен.

— Вы очень любите свою сестру.

— Да, и я не так прагматичен, каким кажусь, — рассмеялся молодой человек.

— Я это понял. Ваш отец, кажется, довольно мягкий человек, притом, он отличный бизнесмен. Я читал в газетах о том, как компания Ардли вышла из кризиса в годы Великой депрессии, и что вы сыграли в этом не последнюю роль, хоть тогда еще учились в школе. Но я не думаю, что вы сильно отличаетесь от отца по характеру.

— Ваша правда. О сестре я беспокоюсь, поэтому стараюсь проверять всех ее друзей. Может быть, это лишнее, но так я чувствую спокойствие. Назовите меня эгоистом, если хотите.

— Не назову. У меня тоже есть младшая сестра. Она на пять лет моложе. Я всегда беспокоился о ней. И даже сейчас, когда она замужем и у нее дети. Думаю, что это нормально.

Мы не заметили, как подошла Каталина. Она сообщила, что Брэтфорды хотят устроить танцы. На террасу вынесли граммофон и ящик с пластинками.

— Вы танцуете? — спросила меня Каталина.

— Если вы танцуете, — ответил я.

— С удовольствием! — она улыбнулась и протянула мне руку.

У Брэтфордов, как и в нашем отеле, все еще были в почете фокстроты, они тоже любили танго, кто-то из присутствующих танцевал и свинги, но моя нога не позволяла мне этого, да и Каталина не любила такие танцы. Она могла танцевать с другими, но, почему-то, не хотела. Выбрав меня постоянным партнером, девушка пережидала те мелодии, которые были ей не интересны, подле меня.

Вечер перевалил за полночь. Часть гостей ушла в отель, в их числе был и Лиам. Перепоручив сестру мне, он поблагодарил хозяев и откланялся около одиннадцати часов.

— Не хотите спуститься к морю? — спросила Каталина, когда мы проходили мимо лестницы, ведущей на пляж.

— Мисс Ардли, я не думаю, что это хорошая идея, нам лучше вернуться в отель, уже поздно.

Девушка расстроилась.

— Хорошо, только пять минут, — согласился я.

Мы спустились по лестнице, пару раз споткнувшись в темноте. С моря дул легкий бриз, песок был еще теплым.

— Тсс… — Каталина приложила палец к губам.

Тишина… Все, что я слышал — это тихий свист ветра в ушах, прибой и шелест кустарника за спиной. Было темно и тихо. И ничего не хотелось. Только быть здесь и сейчас. Но такие моменты потому и ценны, что длятся не вечно. Время текло неумолимо, поэтому мы, пройдясь вдоль кромки воды, все же вернулись к лестнице.

К счастью, по пути в отель мы встретили еще одну припозднившуюся компанию постояльцев, поэтому наше возвращение вместе осталось незамеченным. Сейчас было уже не то время, когда нас могли заклеймить позором и очернить слухами, но было бы неприятно, если бы эти самые слухи расползлись по отелю.

Я проводил Каталину до номера. Она могла дойти и сама, но мне хотелось побыть с ней наедине хотя бы еще пару минут. Подойдя к двери, она внезапно обернулась, так, что мы оказались очень близко лицом к лицу.

— Спокойной ночи, Винс… Увидимся завтра, — тихо сказала она.

— Мисс Ардли, я… — признание так и просилось наружу: я не знал, о чем буду говорить ей, но так хотелось излить душу.

— Спокойной ночи! — и она скрылась за дверью.

— Спокойной ночи… — произнес я в уже закрытую дверь.

Мы виделись каждый день. И я чувствовал, что с каждым днем становлюсь все ближе к Каталине. Эта девушка охотно шла мне навстречу. В конце концов, появилось ощущение предопределенности. Как будто я должен был встретить ее и сблизиться с ней. Признаваясь себе в том, что она привлекает меня не просто как интересный человек, я не был уверен, что могу рассчитывать на большее. Она явно симпатизировала мне, но и только. Я боялся узнать истинную сущность ее отношения ко мне, поэтому старался избегать моментов, когда ее настоящие чувства могли открыться. Если быть честным, я в конец извел себя, поэтому на пару дней уехал в Тулон, чтобы немного остыть.

Вернувшись, я обнаружил, что обстановка переменилась. Я приехал поздно вечером, а утром увидел Каталину в компании Сесиль. Они сидели на пляже. Каталина по-прежнему не купалась и не загорала, Сесиль расслабленно сидела на лежаке в купальнике и солнечных очках. Увидев меня, она помахала рукой.

— Венсан, пришли искупаться? Что-то вы припозднились. Обычно вы ранняя пташка.

— Я вчера поздно вернулся.

— Где вы были? — спросила Каталина.

— Ездил в Тулон к старому приятелю. Я смотрю, вы подружились?

— Сесиль увидела, что у меня нос обгорел, и предложила свои услуги в качестве косметолога. Я пользуюсь своими средствами для кожи, но мы мило пообщались.

Каталина улыбалась. Не было ощущения, что она тяготится обществом Сесиль. Кроме того, я не заметил, чтобы девушка скучала по мне. Это в конец испортило мне настроение. Я отправился к воде. Плавал долго, в надежде, что женщины уйдут раньше, чем я выберусь на берег. Но они продолжали сидеть на пляже, правда, Каталина забралась под зонт. Когда я вышел из воды, Сесиль оглядела меня придирчивым взглядом и изрекла:

— А вы в хорошей форме, Венсан… Думаю, если бы вы ходили на пляж не только ранним утром, вы бы были звездой у местных гостей.

— Никогда к этому не стремился.

— Зря. В ваших глазах слишком много одиночества. Это привлекает добрых женщин, которые стремятся опекать мужчин. Такая женщина была бы отличным приобретением для вас.

— Сесиль, вы решили стать свахой? Я думал, ваш труд несколько другого рода.

— Какой вы грубый человек, Венсан. Вам не стыдно?

— Я пойду в отель, не буду мешать вашей милой беседе, — сказала Каталина и поднялась, чтобы уйти.

— Если вам не хочется уходить, оставайтесь. У меня нет намерения продолжать беседу с мадемуазель Флавиньи.

Я сел на один из лежаков неподалеку. Каталина, подумав, подошла и села рядом.

— Она вам не нравится? Вы что, ревнуете?

— О чем вы?

— Вы хотите, чтобы я общалась только с вами?

— С чего вы это взяли?

— Одни вопросы… — она очень мило улыбнулась.

Господи… Кажется, стало еще хуже. Сейчас, смотря на ее нежную кожу, еле тронутую загаром, я понимал, что скучал невероятно сильно. Мне захотелось обнять ее. Естественно, я сдержался. Каталина нарушила затянувшуюся паузу.

— Не переживайте. Я в курсе слухов о ней. Но, при всех ее особенностях, она может быть довольно приятной собеседницей. Тем более, вы же знаете, что девушки любят говорить о моде и им нравится быть красивыми. Да, я не крашу волос и лица, но это не значит, что я не интересуюсь обычными женскими радостями. А Сесиль дала мне много полезных советов касаемо одежды и диеты.

— Диеты? Не смешите меня. Она вам совсем не нужна.

— Вот я и подловила вас! — она расхохоталась.

Я даже покраснел от неожиданности. Теперь она знала, что я думал о ее теле.

— Это нормально. Если мужчина не смотрит на женщину, это наводит на мысли о его неполноценности, — обиженно проговорил я.

— Теперь мы квиты. Вы подкололи меня тогда, а теперь я вам отомстила. Когда-нибудь вы увидите меня в купальнике, быть может, — сказав это, она посмотрела себе под ноги, нашла под лежаком палочку и стала чертить на песке какие-то письмена.

Я не знал, что еще сказать. Решив, что надо бы немного охладиться, я встал и отправился к воде. Проплыв еще довольно много, я вышел из воды, собираясь вернуться в отель. Каталины не было. Сесиль тоже исчезла.

Весь день я был под впечатлением утреннего разговора. Я не заметил, чтобы Каталина сильно интересовалась Сесиль, скорее, она учтиво принимала знаки внимания со стороны женщины. Моя душа успокоилась хотя бы на этот счет. Но то, что Каталина явно флиртовала со мной утром, не выходило у меня из головы. Эта странная девушка, молчаливая, сдержанная, но готовая расхохотаться от любой мелочи, своим поведением наводила на мысли о нестабильности ее психики. Но в то же время, меня непреодолимо тянуло к ней. Это была мука, которую было очень сложно преодолеть.

Глава 4

…Я лежал на койке в полевом госпитале. Все тело ныло. Глаза открывать не хотелось, но сквозь опущенные веки я чувствовал теплый солнечный свет, льющийся через открытое окно. По палате ходила медсестра и нежным глубоким голосом напевала какой-то вальс на испанском языке. Я не мог ее видеть, даже если бы открыл глаза, потому что лежал на животе, а мое лицо было повернуто в сторону окна. Захотелось спать. Я снова провалился в сон…

Проснувшись, я понял, что слышу это пение наяву. Окно было открыто, полупрозрачные шторы пропускали солнечный свет, а легкий ветер колыхал их с тихим шорохом. За окном кто-то пел. Я открыл глаза и повернулся, чтобы посмотреть на часы. Грудь и спина болели. Да, наверное, правда, пора резать. Я так устал за эти три года, что мне уже было все равно: умереть на операционном столе было не страшнее, чем продолжать носить в себе эту железку.

Я сделал усилие и поднялся. Подойдя к окну, я отодвинул штору и выглянул, чтобы посмотреть, кто это поет. Со второго этажа открывался отличный вид на ту часть гостиничного парка, которая выходила к морю, метров через десять круто обрываясь вниз. На бровке холма был выстроен низкий широкий каменный парапет, устланный крашеными досками, чтобы желающие могли использовать его как скамью. На парапете сидела Каталина Ардли. Было далеко, но я понял, что это она по особенной грации ее движений, которую невозможно было не заметить. Она что-то вязала крючком и пела. Прямо как девушки минувших лет, коротавшие тягучие часы своей юности за рукоделием и песнями. Но она не была такой. Эта юная женщина не могла скрыть в своих глазах глубокое понимание жизни, за которое она заплатила обычной девичьей окрыленностью и, можно сказать, допустимой в ее возрасте некоторой легкомысленностью. Она была тверда, как скала, всегда знала, чего хочет, планировала свои действия и обо всем имела свое обоснованное суждение. За время нашего знакомства, иногда имея возможность поговорить с нею наедине, я понял это очень отчетливо. Она говорила такие вещи, которые не могла сказать девушка ее лет, не знавшая жизни. Видимое благополучное положение ее семьи, богатство, ее красота и кажущаяся безмятежность ее нынешней жизни никак не вязались с этим ее качеством. Может быть, дело в войне?

Каталина закончила свою песню и, было, уже принялась за новую, но потом заметила меня. Она улыбнулась и помахала рукой.

— Доброе утро, Винс! Ну вы и соня! — засмеялась она своим заливистым смехом. — Одиннадцать часов, а вы все спите. В ресторане уже съели весь завтрак.

— Ничего, мисс Ардли, я не голоден. Мне будет достаточно кофе, — улыбнулся я.

И тут я вспомнил, что не одет. Кивнув ей на прощание, я ретировался за штору, и отправился в душ.

В ресторане было довольно пустынно. Я заказал себе яичницу с беконом, гренки и кофе. Через десять минут появилась мисс Ардли. Она держала в руке корзинку со своим рукоделием.

— Винс, вы вчера говорили, что поедете в Марсель, — сказала она, усаживаясь напротив. — Возьмите меня с собой.

— Без проблем. У вас там какое-то дело?

— Нет, просто хотела развеяться. Родители сегодня собираются залезть в какую-то чащобу. Им уже много лет, но эти оголтелые лесные жители все еще умудряются забираться на деревья, — расхохоталась девушка.

— На деревья? — честно сказать, я был изумлен этим заявлением. — Вы серьезно?

— Абсолютно. У нас в Лейквуде замечательные леса. Там есть один заброшенный дом, так родители могут проводить там дни, не показываясь в большом доме. Возьмут с собой еды, Чарли в охапку — и в лес. Они гуляют, общаются со зверьем и залезают на деревья. Часто к ним и Энтони присоединяется: он собирается стать ученым в области естествознания. Такая у них романтика, — девушка смеялась, но было видно, что она немного завидует своим родителями, и, вместе с тем, восхищается их отношениями.

— А ваши братья?

— Лем уехал домой, там какая-то важная сделка срочно потребовала его внимания. Тони ходит где-то с мадемуазель Жюли, практикуется во французском… Боже мой, ну что за имя! Когда я его слышу, представляю померанского шпица, — расхохоталась Каталина. — А Чарли пойдет с родителями. Так что я сегодня свободна и одинока. Я могла бы вытащить на прогулку Джеральда, но он стал мне докучать своими чувственными речами. Он убежден, что нравится мне.

Через час я взял в отеле машину и ждал Каталину у подъезда. Она переоделась, и теперь на ней было светло-зеленое платье с фиолетовыми ирисами и широкополая соломенная шляпа с желтой лентой. Босоножки на высоком каблуке добавляли ей роста, и она стала всего на полголовы ниже меня. Мы сели в машину и выехали с территории отеля. Дорога на Марсель сегодня была удивительно пустынной, поэтому я решил продолжить наш утренний разговор.

— А сколько же вашим родителям лет? Они выглядят еще молодыми, хоть вашему старшему брату почти тридцать, — поинтересовался я.

— Папе пятьдесят шесть, а маме сорок восемь. Они действительно очень молодо выглядят. Наверное, из-за того, что увлечены танцами. Да и вообще, важно эмоциональное состояние. Они молоды душой, поэтому, как бы они ни выглядели, вы все равно будете воспринимать их моложе, чем есть на самом деле. Кроме того, у них маленький ребенок. Чарли родился всего шесть лет назад. Поэтому у родителей вторая молодость. Он заставил папу вспомнить о том, что для него важнее всего. Появление позднего малыша помогло им склеить семью.

— Склеить семью?

Каталина кивнула и охотно принялась рассказывать дальше:

— Мама с папой безумно любят друг друга. Но был период, когда у отца был кризис среднего возраста, и он ушел из семьи, — объяснила девушка. — Родители не развелись, но папа жил с другой женщиной. Мне тогда было пятнадцать. А когда та женщина его оставила, он вернулся домой и узнал, что мама беременна. Из-за Чарли она не уехала в Европу с сестрами милосердия, а папа остался с нами. С тех пор они всегда вместе. Мне кажется, их чувства сейчас даже сильнее, чем пятнадцать и двадцать лет назад. Недавно отметили двадцать два года совместной жизни, — она взглянула на мое удивленное лицо и улыбнулась. — Да, мой старший брат рожден вне брака. Когда родители поженились, ему было почти семь, а меня мама носила под сердцем. Пути Господни неисповедимы. Лем — ребенок войны. И он, как и Чарли, был тем, что соединило родителей, вопреки всему.

— Вы хотите сказать…

— Я когда-нибудь расскажу, если вам будет интересно.

— Мне интересно сейчас, — с улыбкой признался я.

— Ох, это довольно долгая история, — вздохнула Каталина, — но, если вкратце… Мама была сиротой, находилась под опекой семьи Ардли. В двенадцать лет ее взяли из приюта в дом сестры отца в компаньонки для ее дочери, но та ее невзлюбили, и отправили помогать на конюшне. В то время мама подружилась с папиными племянниками, и те попросили его удочерить девочку. Она прошла огонь, воду и медные трубы из-за нелюбви со стороны папиной тетушки Элрой и семьи одной из его старших сестер. В пятнадцать лет мама полюбила одного человека, но была вынуждена расстаться с ним. Возможно, вы знаете его. Террус Бейкер, его настоящая фамилия — Гранчестер, он актер, играет на Бродвее, — она вопросительно посмотрела на меня, а я утвердительно кивнул. — Отец всегда любил маму. Еще с тех пор, когда она была подростком. И он не мог смириться с ее горем, поэтому всячески поддерживал, что было ей в тягость. В конце концов она все бросила и уехала в Ирландию служить медсестрой в военном госпитале. А позже попросила его аннулировать опекунство. Отец ушел на фронт в семнадцатом году, когда США вступили в войну. Они встретились спустя полтора года после расставания, во Франции, в Довиле. Мама работала в госпитале и училась на операционную сестру, а папа долечивался после ранения. Одна ночь — и еще семь лет они не видели друг друга. Много причин было. Сначала мама не решалась написать ему, а потом он женился. К тому моменту, когда он расстался с женой, она уже привыкла жить так, как живет, да и боялась, что отец изменился за эти годы не в лучшую сторону. Вернувшись в восемнадцатом году из Франции в Ирландию, мама встретила своего родного брата Роберта и обрела семью. После поездки с братом в Аргентину, влюбилась в эту страну и переехала туда. А потом папа случайно увидел ее в одном из клубов Чикаго, когда она приезжала по работе на конференцию в Северо-Западный Университет. Она танцевала с дядей Мигелем, своим коллегой и другом нашей семьи. Брат Лем, кстати, собирается жениться на его дочке, Инес. Вот… Отец потом разузнал, где живут мама и Лем, и приехал к ним в Буэнос-Айрес.

— История, достойная экранизации, — улыбнулся я.

— Дядя Терри как-то в шутку сказал, что их жизнь можно оформить в роман, — рассмеялась Каталина. — Это он намекал на то, чтобы папа взялся за это. Но отец не хотел выставлять на всеобщее обозрение то сокровенное, что связывало его с мамой на протяжении многих лет. Папа понимает, что простое изложение фактов вряд ли будет интересно читателю, а выворачивать душу и описывать все переживания героев этого романа длиною в жизнь он бы не хотел. Это слишком личное. Они ведь встретились впервые, когда маме было шесть, а папе четырнадцать. Такая милая и красивая история о девочке-сироте. Вот ее папа опубликовал однажды. Может, вы читали?

— Кажется, читал… Что-то про приют и девчонку-сорванца — вспомнил я прочитанную несколько лет назад повесть.

— Вот!

— Надо же… Никогда бы не поверил, что это основано на реальных событиях… А ничего, что вы обсуждаете биографию своей семьи с чужим человеком?

— Я не считаю вас чужим, Винс…

Я не знал, что ответить. Девушка умолкла, глядя на дорогу. Ее лицо выглядело спокойным, но грудь вздымалась от глубокого трепещущего дыхания. Я не мог понять, что с ней происходит, почему она уделяет мне столько внимания, при этом, лишь изредка давая понять, что я нравлюсь ей, как мужчина. Я не тот человек, в которого можно было влюбиться с первого взгляда. Я знал, что хорош собой и могу нравиться женщинам, но ее отношение было новым для меня. Я совсем не помнил ее, но спросить, откуда она меня знает, не решался.

— А куда мы едем? — наконец нарушила молчание Каталина.

— Мне нужно в больницу. Мой лечащий врач из местного госпиталя, доктор Моро, договорился с одним марсельским врачом, который служил в Италии полевым хирургом, чтобы тот меня осмотрел и решил насчет операции.

— Осколок?

— Откуда вы знаете?

— Догадалась.

— Вы можете погулять, пока я буду у врача, а потом сходим куда-нибудь.

— Нет. Я пойду с вами.

— Что за удовольствие?

Она только улыбнулась и продолжила смотреть на дорогу.

В больнице было довольно людно. Туда-сюда деловито сновали медсестры, врачи и санитарки. Мы подошли к стойке регистратора и справились о докторе Фабиани.

— Вам назначено на три часа. Он ждет вас. Вот, пройдите на второй этаж. Кабинет номер двести десять, — сказала сестра, протягивая мне лист посещения.

— Ну что, пошли? — я неуверенно посмотрел на Каталину, а она, сжав мою руку, ободряюще-сочувственно посмотрела мне в глаза.

Что-то произошло со мной. Рядом с этой девушкой мне было так хорошо, что я не мог расстраиваться в полную силу. Каждый раз, когда я готов был скатиться в отчаяние, я вспоминал ее лицо, ее голос, ее песню… Я влюбился?

Мы поднялись на второй этаж, и я постучал в дверь.

— Войдите! — раздался из кабинета звучный баритон доктора.

Я открыл дверь и вошел. Доктор оказался пожилым брюнетом с проседью. Довольно крупный мужчина с приятным лицом. Вся его внешность говорила о том, что он чистокровный итальянец.

— Добрый день, доктор! — поздоровался я.

— Здравствуйте, молодой человек. Доктор Моро известил меня о вашем положении. Я изучил документы и результаты анализов. Ну, что ж, давайте я вас осмотрю, а потом будем решать, — доктор говорил по-французски с сильным итальянским акцентом.

— Я уже решил, что соглашусь на операцию… — начал было я.

— Ну, я же все равно должен вас осмотреть, — с добродушной улыбкой ответил доктор Фабиани.

Он провел тщательный осмотр, поминутно качая головой, от чего у меня сразу начинало колотиться сердце. Я надеялся, что все хотя бы не хуже, чем считает доктор Моро.

— У вас сильные хрипы в левом легком. Судя по снимкам и описаниям из старого эпикриза, осколок находится в непосредственной близости от дуги аорты, но ближе к передней стенке грудной клетки. Думаю, это было главной причиной, почему его не стали извлекать. Рана со спины хорошо зарубцевалась, мелких осколков нет. Остался только этот, самый большой. Удивительно, как, при такой подвижности, он не добрался до сосуда. Но извлекать его нужно. И я согласен с мнением вашего швейцарского врача и доктора Моро. Воспаление мы не снимем, вам уже перестали помогать стандартные препараты, поэтому ваши показатели вряд ли улучшатся, так что, думаю, тянуть не стоит. Вы можете выбрать, ехать вам в Швейцарию или оперироваться здесь.

— Наверное, мне не следует раздумывать и сомневаться. Я должен благодарить судьбу, что попал к вам.

— Я скажу вам: «истина!» — расхохотался доктор.

Мне сразу стало легче. Я боялся, что мне не понравится врач, и я стану колебаться. Но сейчас я был уверен, что, если кто и способен мне помочь, так это доктор Фабиани. Мы вышли из кабинета вместе. И тут, доктор резко остановился, так, что я чуть не налетел на него сзади.

— Господи! Какие люди! — воскликнул врач.

— Доктор Фабиани! — Каталина вскочила с диванчика, на котором дожидалась меня, и бросилась к мужчине.

— Откуда здесь взялась эта маленькая конфетка? А ты подросла, малышка. Как ты? Учишься?

— Учусь. Закончила первый курс.

— Только хирургия! Поняла меня? Ты единственная девушка из всех, кого я знаю, кто так любит копаться во внутренностях, — и он захохотал пуще прежнего. — Да какими судьбами ты тут?

— Я с Вин… С мсье Миллером. Мы живем в одном отеле. Я тут с родителями и братьями отдыхаю. Доктор, вы решили насчет операции?

— Да, мы договорились через две недели. Ему нужно пройти курс лечения и диеты. Думаю, через недельку можно ложиться к нам.

— Хорошо, — Каталина вздохнула. — А то с этой железкой — не жизнь.

— А вы переживаете за этого молодого человека, мадемуазель, — улыбнулся доктор.

Каталина покраснела. Сейчас, когда она говорила обо мне с другим человеком, я увидел ее отношение. Мне показалось, что она больше переживает за мое здоровье, чем любит меня. Может быть, это и не любовь совсем? Где же я ее встречал?

— Ах, да… Винсент, вам, наверно, непонятно, откуда мы знакомы с доктором, — спохватилась вдруг девушка. — В сорок третьем году я служила в полевой медсанчасти в Салерно после перехода Южной Италии на сторону Объединенных Наций. Доктор Фабиани служил там же.

— Так вы служили? — я был изумлен, я не мог предположить… но шрамы на ее руке, твердость ее характера, жизненный опыт. — Вам же было…

— Восемнадцать. Правда, я немного приврала, когда вербовалась. Восемнадцать мне исполнилось только в октябре, а мобилизовалась я летом.

— И вы не побоялись?

— Эта девочка ничего не боится. Я часто ругал ее, когда она рисковала жизнью, выезжая «в поле». Она всегда была в первых рядах. И отличная хирургическая сестра, — доктор Фабиани по-отечески потрепал девушку по плечу, а его глаза наполнились влагой.

— Ну, ладно… Давайте не будем вспоминать. Война прошла. Теперь все хорошо. Только вот вытащим из Винса эту железку — и все будет отлично, — с бодрой улыбкой сказала девушка.

— А ты не хочешь поучаствовать? — вдруг спросил доктор.

— Я? Вы уверены? — изумилась Каталина.

— Ну, только если ты не будешь нервничать из-за того, что этот парень тебе не безразличен, — хохотнул врач, а мисс Ардли снова залилась румянцем.

— Если Винс не против, чтобы я увидела его голое сердце, — пошутила она, с улыбкой взглянув на меня, а мне вдруг стало не по себе.

— Я… Я не против. Правда, — неуверенно ответил я.

— Ну, вот и славно. На днях оформим тебя временно в штат. У нас своих сестер полно, но я не хочу упускать возможность снова поработать со своей фронтовой любимицей, — улыбнулся доктор.

Мы распрощались и вышли из больницы. Светило очень яркое солнце. От пережитого волнения разыгрался аппетит, и мы, не сговариваясь, направились в сторону торговой улицы, надеясь найти какое-нибудь хорошее кафе с подходящим меню. Мы молчали. Было неловко. Мое смущение было даже сильнее, чем когда она рассказывала мне об отношениях своих родителей. Сейчас у меня было ощущение, как будто я увидел ее обнаженной. Я не мог понять, почему. Многие люди рассказывают о своем фронтовом прошлом и это никого не смущает. Почему же сейчас я так смущен? Я стал вспоминать их лица. Слезы доктора Фабиани. Это было что-то, что очень глубоко тронуло их сердца. Воспоминание о чем-то, что оставило слишком яркий отпечаток в их памяти. Я не знал, что это, и, честно говоря, боялся узнать.

Глава 5

Следующие три дня мы не виделись. Я не понял, что произошло. В тот день мы вернулись из Марселя, когда уже темнело. Я спросил ее, танцует ли она сегодня, но Каталина ничего не ответила, попрощалась и ушла в свой номер. В обычное время я появился в танцевальном салоне. Ардли сидели почти полным составом за своим обычным столиком, и с ними была мадемуазель Жюли. Каталина отсутствовала. Я справился о ней у родителей, но те деликатно ответили, что ей нездоровится. Я спросил, можно ли ее навестить, они ответили, что она вряд ли сможет общаться: у нее очень сильная головная боль. Мистер и миссис Ардли были настолько любезны, что мне ничего не оставалось, как поверить им.

Когда по окончании вечера я выходил из салона, меня догнала миссис Ардли и с тревогой на лице объяснилась:

— Мистер Миллер, я надеюсь, вы не обижены на Кати? Она хорошая девушка, и вы ей явно нравитесь, поэтому, прошу вас, не думайте, что мы лжем. У нее действительно есть причины замкнуться сейчас. Возможно, раз вы столь близки, она расскажет вам. Но только сама. У нас нет на это права.

Я понял лишь только то, что мне не нужно сейчас добиваться встречи с ней. И я не стал. Слова миссис Ардли немного успокоили меня. Но теперь я стал переживать не за свой статус рядом с Каталиной, а за саму девушку.

На четвертый день, утром, я не выдержал и постучал в ее номер.

— Каталина! Я переживаю за вас. С вами все в порядке? — спросил я тихо сквозь дверь. — Каталина! Я не хочу на вас давить, но мне не по себе от того, что я не вижу вашей улыбки. Пожалейте меня!

Я услышал шорох шагов за дверью. Она подошла и явно прислонилась к двери. Спустя полминуты замок щелкнул и дверь открылась. В проеме показалось бледное, усталое лицо девушки. Я испугался. Она как будто высохла. Обычно круглые и румяные щеки ввалились и приобрели землистый оттенок, а глаза смотрели настороженно и тускло. Ее руки дрожали, а дыхание было шумным и поминутно сбивалось. В следующую секунду ее ноги подкосились, и она стала падать. Я подхватил ее на руки и отнес на постель. На ней было платье, в котором она ездила в Марсель, оно уже давно было несвежим, волосы спутались, а сама она как будто уменьшилась.

— Что с вами? — я отошел к двери и прикрыл ее. — Что-то случилось? Я что-то сделал не так?

Она молча покачала головой. Я подошел, сел на постель и попытался обнять ее, но она отстранилась.

— Лучше не трогайте меня, а то я могу вас покалечить. Милый Винс, уходите, пожалуйста. Со мной все будет хорошо. Честно, — она улыбалась, и я уже был готов поверить ей.

— Каталина… Кати… Не мучайте меня. Я ничего не понимаю. Зачем же вы открыли тогда, если хотите, чтобы я ушел?

— Я думала, мне станет лучше. Но я ошиблась.

— Расскажите мне. Это как-то связано с Италией? Вы стали странной после встречи с доктором Фабиани.

Кати молчала. У меня внутри все переворачивалось от ее жалкого вида. Такая красивая, яркая, пышущая здоровьем девочка в одночасье превратилась в изможденную, испуганную женщину. Она молчала и смотрела мне в глаза. А потом взяла меня за руку и стала гладить мою ладонь. Она опустила взгляд, чтобы не смотреть мне в глаза, и говорила:

— Это было в конце сорок третьего. Вы знаете, что творилось в Северной Италии. Мы поехали к партизанам, на границу между Северной и Южной Италией. Там нужна была серьезная медицинская помощь. Отряд попал под обстрел с Северной стороны. Я помогала раненому и не успела укрыться… От попадания снаряда взорвались ящики с боеприпасами… Мне повезло, что я была не совсем рядом, и раны оказались поверхностными. Всего пара осколков застряли глубоко в мягких тканях…

Ее руки заметно дрожали, и в тишине комнаты я услышал, как скрипят ее зубы. Она сжала мою руку и, согнувшись пополам, тяжело задышала, потом порывисто вскинула голову и широко раскрытыми глазами посмотрела на меня.

— Я… Я благодарю Бога, Судьбу, Случай за то, что я жива и цела… — продолжала Кати. — Руки и ноги на месте… Но я не могу смириться… Я знаю, что мне ужасно повезло… но…

Каталина поднялась с постели и неверными шагами подошла к окну. Раздвинув шторы, она впустила в комнату солнечный свет. Девушка встала передо мной. Расстегнув платье, она сняла его, оставшись в одном белье. Я не понимал, что происходит, поэтому даже не смог попытаться ее остановить. Ее тело было прекрасно. Но… Шрамы… Фиолетовые змейки и пятна ожогов. Как они спасли ее лицо, я не понимал. При таком поражении, лицо просто не могло остаться нетронутым. И руки… Лодыжки… Из-под одежды всегда были видны только те шрамы на руке выше локтя. Она так прекрасна в своих замечательных легких платьях… Я холодно отметил, что все раны были явно иссечены и заботливо и аккуратно зашиты, но в некоторых местах явно недоставало плоти. Я ничего не знаю о хирургии, но я видел шрамы от ран после взрывов осколочных гранат, и понял, что здесь явно поработал гениальный хирург. Доктор Фабиани? Ожоги были хуже. Было видно, что их старательно и заботливо лечили, некоторые оставили только пигментированные пятна, но было большое пятно на бедре, которое вряд ли когда-нибудь исчезнет.

Я встал с постели и подошел к ней. Она смотрела прямо мне в глаза, как будто спрашивая: «я противна вам?» Взяв ее за плечи и притянув к себе, я прижал к груди это тонкое, изможденное тело. Меня охватило непреодолимое желание защитить эту маленькую женщину. От чего? Я не знал. Наверное, от нее самой, от воспоминаний, живущих в ее голове, в ее душе. Я всем сердцем проклинал тех, кто способен изуродовать такое прекрасное тело и убить такую чистую и красивую душу. Бедная девочка.

— Ваша мама сказала, что у вас есть причина, что моей вины в этом нет, — тихим голосом стал объяснять я. — Но я не мог успокоиться, и пришел. Простите меня. Вы вспомнили все из-за встречи с доктором Фабиани?

— Да… Но… Мое тело напоминает мне каждый день… Доктор Фабиани постарался, зная, что я молода и красива. Но он не смог ничего сделать с большими ранами.

— Кати… Как мне вас защитить?

Девушка не шевелилась в моих объятиях. Она не плакала. Наверное, мне было бы легче, если бы я увидел ее слезы. Слезы очищают, избавляют от боли. После того, что я увидел, мои собственные страдания притупились.

Посадив Каталину на постель, я принес из ванной халат и одел ее. Потом уложил ее и накрыл одеялом. Она очень скоро уснула. Я боялся уходить, но вынужден был покинуть комнату. Внутри родилось какое-то чувство. Я понял, что только что смотрел на полуобнаженную женщину с изуродованным телом, но я не испытывал страха или отвращения. Напротив, то, что она доверилась мне, заставило меня приблизиться к ней. Меня не отталкивали эти шрамы. Они были частью ее жизни, частью ее судьбы, частью ее тела. Ее тела…

Проходя мимо номера Ардли, я постучал. Открыл мистер Ардли.

— О, мистер Миллер? Доброе утро! Что-то случилось? — удивился мужчина, пропуская меня в номер.

— Здравствуйте, мистер Ардли! Я только что был у вашей дочери. Мы поговорили. Она сейчас спит, но, я думаю, ей через некоторое время понадобится помощь миссис Ардли. Она очень слаба.

— Каталина вам открыла? Вы должны были понять, что это не в первый раз, и обычно она впускает только мать, — проговорил отец. — Что ж, спасибо вам. Вы только что укоротили ее обычный период затвора, — улыбнулся он.

— Мистер Миллер, простите, я не знала, как с вами говорить. Нам нелегко с ней в такие моменты. Мы очень любим нашу дочь, но помочь ничем не можем. Это очень больно, — грустно сказала миссис Ардли. — Мы пробовали ее лечить, но она слишком упрямая, чтобы довериться психиатрам. А препараты, которые используют в подобных случаях, оказывают слишком сильное влияние на личность. Врачи понадеялись, что с возрастом, со временем все уляжется, что она примет себя.

— Я прошу прощения, что так внезапно стал близок с вашей семьей. Я не знаю причины. Не знаю, приятно ли вам это. Но… — я не договорил, собираясь с мыслями.

— Не переживайте, — успокоила меня женщина. — Нам приятно общение с вами. И Кати привязалась к вам. Судя по всему, у нее есть причины. Если общение с ней вам не в тягость, думаю, все будет хорошо.

— Совершенно не в тягость и даже очень приятно, — заверил я.

Вечером в танцевальном салоне людей было мало. Вообще, вечер казался невероятно унылым. Ко мне снова пристала Сесиль Флавиньи.

— Венсан, я смотрю, вы сблизились с Ардли. Неужели они такие интересные? Каталина очень мила, но ее родители, кажется, люди довольно специфических интересов.

— Я думаю, что вам стоит отказаться от нее, — я решил пресечь дальнейшие ее поползновения в сторону девушки, судьба которой мне была не безразлична. — У Каталины есть профессия, и, я думаю, она предпочтет ее всем остальным.

— Профессия? И что же это за профессия? Мне она не говорила.

— Она медсестра. Собирается стать хирургом. Учится на медицинском факультете Северо-Западного Университета в Чикаго.

— О, надо же! — явно удивилась Сесиль. — Никогда бы не подумала… Впрочем, я и так отказалась от нее. Я решила, что богатенькая дочка — слишком проблемный экземпляр. Но все же хочу познакомиться с ней поближе. Кстати, Матильда приедет на днях.

Мое сердце пропустило удар. Я хотел и не хотел видеть свою бывшую жену. Она, несомненно, найдет повод общаться со мной. Наш сын похоронен недалеко от Марселя. Это может стать предлогом, чтобы нам поехать туда вместе. Я боялся, что снова не сдержусь. Как тогда, в сорок пятом, в Париже. Это была ошибка. Я не хотел повторять ее дважды, но не был уверен в своем сердце. В раздумьях, идя по коридору отеля, я не заметил, как оказался у двери номера Каталины. Я постучал.

— Да? — послышалось бодрое из-за двери.

— Кати, это я. Вы не хотите прогуляться? Сейчас на улице очень приятно.

Щелкнул замок, дверь приоткрылась. Каталина выглядела намного лучше, чем утром. Ее лицо порозовело, волосы были распущены, но вымыты и причесаны. На ней был комнатный халатик.

— Винс… — она посмотрела на меня смущенно и немного виновато. — Проходите. Подождите меня немного тут, мне нужно одеться. Если хотите, выпейте сок. У меня остался от ужина, — и она, схватив какое-то платье, скрылась в ванной.

Я прошел в комнату, сел в кресло и налил себе сок. Пить не хотелось, я сделал это машинально. Моя голова была занята водоворотом мыслей, роящихся и непонятных. Через несколько минут Каталина появилась на пороге ванной в красивом сером платье с блестками. Ее волосы оставались распущенными, а изящные ножки были обуты в лодочки на низком каблуке.

— Я готова, — сказала она с улыбкой, взяла шаль в тон платью и направилась к двери.

Вечерняя тишина наполняла сад. Горели фонари, светила луна, стрекотали сверчки. Легкий бриз приятно холодил кожу. Прогулявшись почти по всем дорожкам, мы достигли парапета над обрывом и остановились, не решаясь заговорить.

— Винс… Простите меня… — нарушила молчание девушка. — Если вы относитесь ко мне так, как я предполагаю, то я опустила на вашу душу тяжкий груз.

Я промолчал. Я просто стоял и смотрел в ее глаза. Каталина протянула руку к моему лицу и нежно погладила щеку. Ее рука обожгла холодом. Но от этого прикосновения по телу разлилось блаженное тепло. Я прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Она не отрывала руки от моего лица, будто чего-то ожидая. Когда я открыл глаза, то обнаружил, что девушка улыбается. И тогда я решился. Мои ладони приласкали ее тонкую талию, заставив Каталину прильнуть ко мне. Поднявшись на цыпочки, она обвила руками мою шею, и наши губы слились в нежном, глубоком поцелуе. Насладившись, я крепко обнял дрожащую девушку и немного приподнял ее над землей. Она охотно отдалась в мои руки, отвечая на объятие. Мягкие золотистые волосы щекотали мое лицо, а аромат девичьей кожи пьянил и отбирал разум.

— Мне кажется, нам лучше вернуться в отель, — тихо сказал я, возвращая разомлевшую девушку на твердую землю. — Уже поздно. Вам нужно поспать. Вы, наверное, сегодня днем спали впервые за трое суток.

— Винс… Проводите меня до номера. У меня что-то ноги ослабели, — улыбнулась она.

— Хорошо, но только до двери…

Я наклонился и еще раз коротко поцеловал ее пленительные губы. Кати охотно ответила, а потом, улыбнувшись, направилась в сторону отеля. Я подхватил ее под руку. Она дрожала. У двери номера Каталина дала мне ключ, а сама прислонилась к стене и закрыла глаза. Открыв дверь, я повернулся к ней и спросил:

— Кати, вы в порядке?

— Кажется, да. Мне только холодно.

— Заходите, я сейчас вернусь.

Мне пришлось подхватить ее на руки и занести в комнату. Усадив девушку в кресло и накрыв пледом, я поспешил на кухню. К счастью, там оказалось несколько официантов, один из которых любезно подогрел для меня молоко и добавил в него мед. Вернувшись в номер, я отдал чашку Каталине, а сам присел у ее ног на пол.

— Вы сказали, только до двери, — отпив молоко и улыбнувшись сказала девушка.

— Что с вами? Вы нездоровы?

— Со мной все будет хорошо, не переживайте. Я сильная.

— Иногда быть сильной вредно.

— Вы правы, но я уверена, что все будет хорошо. Мне по наследству передался мамин оптимизм, помноженный на десять, — усмехнулась Каталина. — Идите. Вам нельзя здесь быть.

— Я хочу еще немного побыть с вами.

— Вы теперь, наверное, боитесь моего участия в вашей операции, — улыбнулась девушка. — Но, не переживайте. Когда я захожу в операционную, то очень хорошо концентрируюсь и четко выполняю свои обязанности. Тем более что не я буду вас резать, а доктор Фабиани.

Я улыбался и смотрел на нее. А она запела свой любимый вальс. Я вспомнил: Франсиско Канаро. Его исполнял Карлос Гардель. И еще кто-то. Но мне всегда нравилось исполнение Гарделя. Что-то про глаза. Я не знал испанского, но в эту минуту мне, почему-то, хотелось выучить его. Мне хотелось понимать и знать все, что понимает и знает она. Мне хотелось быть с ней единым целым. Мне хотелось связать свою жизнь с этой женщиной. И не важно, что мы знакомы так мало. Мне казалось, что я знаю ее всю свою жизнь. Где же я ее встречал? Спросить? Страшно…

— Идите, милый… Идите к себе. Завтра мы увидимся, — шептала девушка.

Я поднялся и, опершись о подлокотники кресла, склонился к ее лицу. Запечатлев на ее губах долгий и сладкий поцелуй, я покинул комнату.

Глава 6

Я решил навестить могилу сына поскорее, чтобы не быть связанным с Матильдой. Для меня она до сих пор была предательницей. Поэтому я собирался съездить на кладбище сегодня. Встав пораньше, я спустился в ресторан, по пути договорившись с портье о машине.

Погода была отличная. Жара еще не наступила, но солнце приятно пригревало, и от этого становилось легко на душе. Дорога обещала быть замечательной, несмотря на печальную цель поездки. Подойдя к машине и уже собираясь сесть на водительское сидение, я поднял голову и увидел в окне Каталину.

— Вы далеко? — спросила она.

Ее лицо было совсем прежним. Несмотря на ранний час, она уже была одета и причесана.

— Мне нужно на кладбище близ Марселя. Навестить пару могил.

— Ясно. Счастливого пути! — улыбнулась девушка.

— Хотите со мной?

— Наверное, это неудобно. Это же ваши могилы, не мои.

— Ничего. Вы обо мне почти ничего не знаете. Узнаете хоть что-то, — я улыбался и сейчас уже всем сердцем желал взять ее с собой.

Через пару минут она сидела в машине. Мы ехали в полном молчании. Наш путь был тем же, что и в день посещения доктора Фабиани, поэтому мы невольно вспомнили все события того дня. Говорить не хотелось. Мне было просто приятно, что рядом со мной сейчас именно эта женщина. Я, кажется, даже был готов к холодной встрече с Матильдой.

Оставив машину у ворот кладбища, мы купили цветов у торговца, удачно поставившего здесь свой лоток, зашли в часовню, а затем отправились искать могилу Ханса.

— Ханс… Это ваш лучший друг? — спросила Каталина, когда я положил цветы на еще не осевший за три года холмик.

— Да, мы друзья детства. Его родители переехали из Марселя в Цюрих, когда ему было пять. Тогда мы и подружились. Он на год старше меня. Сейчас ему было бы тридцать шесть. Мы вместе открыли бизнес, все шло отлично, а потом началась война. В начале сорок третьего он погиб. Не успел увидеть освобождения своей родины от фашистов.

— А вторая могила?

Я молча направился в западную часть кладбища. Подходя к могиле сына, я заметил на дорожке женщину… Это была Матильда. Я резко остановился, от чего следовавшая за мой Каталина налетела на мою спину. Я обернулся и обнял ее.

— Что с вами? — удивилась девушка, а затем взглянула на Матильду и, посмотрев мне в глаза, спросила: — Это ваша бывшая жена?

Я был удивлен. Я никогда не говорил ей ни о Матильде, ни о Клаусе. С чего она взяла? Может, Сесиль рассказала?

— Как вы узнали? — спросил я вслух.

— Догадалась.

Я решил, что сейчас не время обсуждать подобные вопросы, потому что Матильда заметила меня и направилась в нашу сторону.

— Винсент… Здравствуй, — холодно проговорила Матильда.

Она была все так же красива, как и десять лет назад в Швейцарии, как год назад в Париже.

— Матильда…

— Ты не один? Какая милашка…

— Это мисс Ардли, мой добрый друг.

— Друг? Ну-ну.

— Каталина, — представилась Кати, протягивая руку.

— Матильда.

Каталина явно сжала ладонь Матильды сильнее, чем этого требовал этикет, от чего лицо моей бывшей жены исказилось в гримасе боли. Ревность? Я знал, насколько сильные руки у этой девочки, но применять силу целенаправленно… Этого я от нее не ожидал. Матильда тут же потеряла интерес к Кати и обратилась ко мне:

— Я уже ухожу. Я планирую остановиться в том же отеле, что и ты. Там живет Сесиль. Поэтому, думаю, нам придется видеться каждый день. Если тебе неприятно, можешь съехать.

— Мне все равно.

— Год назад тебе было не все равно… Ах, ну да… Молодая кровь лечит старые раны, — с насмешкой сказала она, бесцеремонно оглядывая Каталину с головы до ног.

Матильда удалилась, а я еще с минуту стоял, пытаясь успокоить сердце. Я не видел ничего вокруг. Но тут в поле моего зрения появилось личико Каталины. Она нежно поцеловала меня в губы и погладила по щеке.

— Все хорошо, она ушла.

Кати взяла меня за руку и мы вместе подошли к могиле Клауса. Когда она прочитала имя и даты рождения и смерти на надгробье, ее рука в моей руке задрожала и с силой сжала мои пальцы. Я не ожидал такой реакции. Будто бы она испытала настоящую боль. Отпустив мою руку, она забрала у меня цветы и присела перед надгробьем.

— Ну, вот мы и встретились, Клаус. Как ты? Твой папа грустит. Попроси там у них, чтоб позаботились о нем. У него скоро сложная операция. Ему нужно жить. Потому что ты не смог.

Я не смог сдержать слезы. Впервые в жизни я рыдал на плече у обнимавшей меня женщины.

В отеле мы не стали расставаться, а направились в мой номер. Пройдя в комнату, Каталина сбросила туфли, забралась на застеленную постель и улеглась там, повернувшись на бок лицом к окну. Я открыл створку, впуская ветер с моря, снял пиджак и улегся рядом с ней, обняв за талию и прижав девушку спиной к своей груди. Я лежал и вдыхал чудесный аромат ее кожи и волос, а она напевала что-то новенькое, чего я еще не слышал из ее уст. Через некоторое время мы уснули.

Мне снова снился тот сон. Палата госпиталя и медсестра, напевающая аргентинский вальс. Проснулся я от того, что меня трясла за плечо Каталина.

— Винс, — звала она шепотом. — Проснись. Ты весь мокрый.

— Что? — я не понимал, где нахожусь.

— Ты вспотел. Тебе что-то снилось. Ты болтал во сне. Звал медсестру. И еще мы проспали до вечера. Смотри, уже темнеет.

— Боже… Я ничего не соображаю. Как будто выпил накануне бутылку виски.

— Эй, тебе нельзя болеть! — настороженно предупредила она. — У тебя операция скоро. Если простудишься, ее отменят.

— Кати…

— Что? — Каталина удивленно смотрела на мое одуревшее лицо.

— Кати… Не бросай меня. Будь рядом… — я прижался лицом к ее животу, чувствуя сквозь платье тепло ее тела, и застыл в страхе, что ее присутствие здесь окажется сонным наваждением, и сейчас она исчезнет.

— Ты что? Брось эти глупости! Никуда я не денусь, — она нежно гладила меня по волосам.

Я поднялся, сел на постели и, притянув ее к себе, жадно впился в ее губы. Через несколько минут Каталина с усилием отстранилась и сквозь сбившееся дыхание сказала:

— Винс… Нам надо выбираться отсюда. Мои родители невесть что подумают. Мама меня Каталиной окрестила, чтоб я выросла порядочной девушкой. А сейчас мое доброе имя под угрозой.

Я улыбнулся и отпустил ее. Сейчас я чувствовал, что она моя. У меня не было никаких причин спешить. Да, я хотел ее тело, но все же важнее было сердце, душа. А они уже были моими. И от сознания этого обладания в моем сердце разливалось солнечное тепло, которое согревало раненную душу и лечило ее. Сейчас я верил, что жизнь продолжится. Она продолжится, потому что по-другому и быть не может. Я уже люблю эту женщину. И она любит меня. И так ли важно, когда мы сможем соединить не только наши души, но и тела. А это произойдет. Обязательно произойдет. Я уверен.

Каталина убежала в свой номер переодеться. Так вышло, что мы проснулись почти к ужину. Я принял душ и надел легкий костюм. Вечер был теплым, и я надеялся прогуляться с Кати наедине после ужина.

Очутившись в ресторане, я обнаружил, что Ардли заняли большой стол. Здесь были все: отец и мать, сыновья, вездесущая Жюли и Каталина. Рядом с ней место было свободно. Она помахала мне и указала на свободный стул. Усевшись, я огляделся и увидел за соседним столиком Матильду и Сесиль. Сесиль широко улыбнулась и помахала мне рукой. Я кивнул и отвел взгляд. Это не укрылось от внимания родителей Каталины, и миссис Ардли вопросительно посмотрела на дочь.

— Мадемуазель Флавиньи — знакомая Винсента. А с ней за столом его бывшая жена, Матильда. Она приехала сегодня утром, — объяснила Каталина.

Внешне она была спокойна, но я чувствовал ее волнение. Ей было неприятно это соседство.

— Иногда я думаю, что лучше бы я был вдовцом, а Клаус был бы жив… — шепотом проговорил я, так, чтобы слышала только Кати, но та больно ткнула меня в бок.

— Ты с ума сошел! — шепотом кричала девушка. — Никогда не произноси подобных слов! Возьми их обратно, сейчас же!

— Ладно, беру, — уязвленный ее недовольством, согласился я.

— Ты прости… Я понимаю твои чувства. Очень хорошо понимаю. Но так и правда не говорят. Не нам решать, кому жить, а кому умереть.

— Да я все понимаю.

Мистер и миссис Ардли украдкой наблюдали за нами. Похоже, им было приятно, что именно я нахожусь рядом с их дочерью. Их не смущал ни мой возраст, ни то, что я разведен. Это были поистине приятные, честные и добрые люди, готовые принять каждого, кто отвечал их понятиям о доброте, порядочности и надежности. Мне было лестно такое отношение, и уж тем более, я должен был очень постараться, чтобы не разочаровать их. Я хочу жениться? Да, безусловно.

После ужина нам удалось уединиться в саду. Парапет был занят многочисленными отдыхающими, но мы нашли укромное местечко у живой изгороди. Днем там всегда была тень, поэтому место было довольно прохладным и безлюдным. Я сел на скамью и посадил Кати себе на колени.

— Папа так делает всегда, — улыбнулась Каталина.

— Сажает тебя на колени?

— Не меня, маму. Я давно перестала сидеть у него на коленях. Мне это казалось пережитком детства.

Каталина обняла меня и поцеловала в макушку. Я вспомнил свою мать. Она всегда так делала в моменты нежности. Мне было очень тепло, но не оставлял страх, что, если я погибну, все это канет в лету. Девушка будет страдать. Ей будет очень плохо, если меня не станет. Я понимал, что не должен привязывать ее к себе, но не мог ничего поделать. Мне было слишком хорошо с ней. И зная, что через неделю я могу умереть, я эгоистично желал ее тепла и брал то, что она дает, в надежде насладиться ею, насколько это возможно.

— Винс… — нарушила молчание Кати. — Ты не умрешь, слышишь? Ты будешь жить. Даже не думай! Мы с тобой не для того встретились сейчас, чтоб ты ушел, оставив меня одну с этой болью. Ты понял? Ты будешь жить, потому что я так хочу.

Я молча поднял лицо и посмотрел в ее глаза. Они смотрели уверенно и требовательно. Она не оставляла мне выбора. Поэтому я твердо решил выжить.

Глава 7

Я проснулся в своем номере, и, повернувшись на бок, увидел Каталину. Она мирно спала, разбросав по подушке свои прекрасные волосы, а легкая ночная сорочка сползла с плеча и обнажила нежную белую кожу, чудесным образом чистую. Я не знал, благодаря ли это тому, что ее не тронули осколки, или это мастерская работа доктора Фабиани… Я не должен был думать об этом.

Каталина постучалась ночью. Сказала, что ей приснился плохой сон, и попросилась ко мне. Я позволил ей переночевать со мной. Конечно, половину оставшегося на сон времени я боролся с желанием приласкать девушку. Уже под утро эта борьба в конец измотала меня, и я уснул мертвым сном.

Я поцеловал обнаженное плечо и позвал ее по имени. Она лишь сладко вздохнула и продолжила свое сонное путешествие. Я поправил ее сорочку и поднялся с постели. Было восемь утра. Через несколько часов мне нужно быть в больнице. Госпитализация. Я нервничал. Операция только через неделю, но сейчас я думал, что лучше бы я лег на операционный стол завтра. Поскорее бы прошли эти семь дней. Я распахнул окно и вернулся в постель.

— Каталина! Кати, проснись! Тебе нужно вернуться в свою комнату!

— Винс, еще чуть-чуть… — протянула девушка сквозь сон и снова засопела.

— Нельзя. Ты же помнишь… Мама будет переживать. Да и слухи пойдут по отелю. Нехорошо.

— Мне все равно… Пусть говорят, что хотят.

— Каталина! Это несерьезно.

Девушка обвила руками мою шею и наши губы слились в долгом поцелуе. Мне в голову проникла шальная мысль, которую надо было бы отогнать. Но я не мог.

— Кати…

— Что?

— Разденься…

— Зачем?

— Разденься, пожалуйста…

Она поднялась с подушек, притянула ноги к груди и обхватила их руками. Уткнувшись лицом в колени, она закрыла глаза и замерла.

— Не хочешь? Тогда я в душ, — я встал с постели и направился в сторону ванной.

Я не знал, как еще заставить ее привыкнуть к этому телу. Все уговоры, что она молода и большинство шрамов станут со временем менее яркими, не могли помочь, потому что это все был детский лепет по сравнению с видом поверхности ее кожи. Все что мне оставалось — это показать ей, что я люблю ее тело именно таким. Я на самом деле хотел смотреть на нее.

Услышав за спиной шорох простыней, я обернулся. Девушка стояла в солнечных лучах, льющихся из проема окна. Она спустила сорочку с плеч, и ткань свободно упала на пол, обнажив все ее тело. Я видел только силуэт, заслоняющий солнечный свет. Чтобы увидеть больше, я приблизился и встал у нее за спиной. Убрав от шеи пушистые спутанные со сна волосы, стал целовать бархатную кожу. У самой линии волос на шее обнаружился глубокий фиолетовый шрам, я поцеловал его, а затем сделал то же с каждой отметиной на ее теле. Не позволяя себе прикасаться к ней руками, я вкладывал в свои поцелуи всю нежность и любовь, на которые только был способен. Я завершил завоевание территории на ее губах. Нетрудно догадаться, что девушка чувствовала мое желание, да и сама испытывала чувства, сходные с моими. Головой я лихорадочно соображал, как быть, перебирал возможные варианты развития событий и не мог решить, как поступить. Я мог прогнать ее, но не хотел. Но в ту же секунду понимал, что еще не время. Тогда я сделал над собой усилие и, наклонившись, поднял ее сорочку и одел девушку. Теперь она знала, что ее тело может быть желанным. Она доверилась мне и молча ушла из комнаты.

За завтраком собралась уже ставшая постоянной компания. Ардли, Жюли и я. Мадемуазель Жюли игнорировала своих родителей, увлеченная Тони. Тони же уже тяготился ее обществом. «Так тебе и надо! — думал я. — Нечего девушкой пользоваться. Вот, теперь попробуй, отвяжись».

— Мам, пап, я перееду на некоторое время в Марсель, — объявила Каталина.

— Как? Зачем? — удивилась миссис Ардли.

— Ты что, ничего не говорила? — я был удивлен, что Каталина не сказала ничего родителям.

— Я не говорила, чтобы они не переживали. Мам, пап, у Винсента через неделю операция.

— Операция? — переспросил мистер Ардли.

— У меня осколок в легком. Врачи сказали, что его нужно поскорее извлечь. Доктор Фабиани будет меня оперировать. Он пригласил Каталину участвовать в операции. Тряхнуть стариной, — я попытался пошутить, но вышло уныло, ведь я страшно нервничал.

— Доктор Фабиани — замечательный хирург! — воскликнула миссис Ардли. — Можете ни о чем не волноваться. Я уверена, операция пройдет идеально.

— Я в это верю, так как видел его работу, — я не смог промолчать.

Родители и старший из братьев удивленно уставились на Каталину.

— Я рассказала Винсу, что, если бы не доктор Фабиани, мое лицо и руки не были бы сейчас такими… — сказала девушка, толкнув меня ногой под столом, из чего я понял, что она рассказывает матери далеко не все.

Но все же миссис Ардли взглянула на меня такими глазами, которые не оставляли сомнения, что она догадывается о том, что происходит между мной и ее дочерью. Она была уверена, что я знаю и видел все. Я прочел в ее глазах благодарность.

— На счет переезда, я думаю, что это хорошая идея. И дополнительная практика для тебя, — одобрил мистер Ардли желание дочери.

Вещи были уже давно собраны, и Каталина благополучно выехала из номера. Я тоже освободил свой, забрав с собой все вещи. Когда мы грузили чемоданы в такси, я увидел Матильду. Она вышла в сад и стояла поодаль, наблюдая за нашими манипуляциями. Поняв, что я ее заметил, моя бывшая жена подошла к машине.

— Уезжаешь?

— Как видишь.

— Как семья этих американских толстосумов позволила тебе просто так забрать их милую дочку?

— Я ее не забираю. Она едет работать.

— Работать?

— Мне будут делать операцию. Она операционная сестра.

— Она? — Матильда с сомнением оглядела Каталину.

— Она. Все, до свидания, мы опаздываем.

— Постой. Что за операция? Ты болен?

— Осколок.

— А… Ясно… В какой больнице? Я навещу тебя.

— Не стоит. В этом нет необходимости.

Я прекратил этот бессмысленный разговор и, посадив Каталину на заднее сидение, сам занял место рядом с водителем.

Незадолго до госпитализации мы сняли в Марселе квартиру, поэтому решили заехать сначала туда, несмотря на то, что мои больничные вещи были собраны заранее и лежали в отдельной сумке. Квартирка была небольшой, но уютной, с комнатой, двумя кроватями, кухней и ванной. Мы поставили чемоданы в прихожей и прошли в комнату. Я сел на одну из кроватей и протянул руку к Каталине. Она подошла и уселась ко мне на колени.

— Ты решил сделать это каждодневной практикой? — спросила Кати.

— Мне это приятно. Приятно ощущать на своих коленях вес твоего тела и чувствовать твое тепло так близко.

Моя рука ласково прошлась по ее бедру и, не задержавшись на талии, проследовала выше. В ладонь легла ее теплая полная грудь. Девушка сделала глубокий вдох и отняла мою руку от груди.

— Тебе это сейчас ни к чему. Нам пора в больницу, — она решительно поднялась с моих колен и вышла в прихожую.

Разочарованный, я поплелся вслед за ней. До больницы было рукой подать, поэтому мы пошли пешком. Погода была замечательной. Памятуя о том, что через неделю мне, возможно, предстояло скончаться на операционном столе, я жалел, что не могу сейчас быть свободным и насладиться теплыми деньками вдоволь. Пока, как я думал, моей жизни ничто не угрожало, я не ценил эту возможность так высоко, как сейчас.

В больнице нас встретил веселый доктор Фабиани. Он проводил нас в палату, где мне предстояло пробыть, в случае успешной операции, по меньшей мере, месяц. Соседей пока не было. Палата была рассчитана на четверых, две койки были свободны, одна была закреплена за мной, а моего соседа по палате, занимавшего койку напротив, видно не было. Я стал разбирать свои вещи, а Кати ушла куда-то с доктором.

— Что он сказал? — спросил я, когда она вернулась.

— Осмотрел мои рубцы. Дал какой-то новый препарат, который, яко бы, ускоряет регенерацию кожи. Он считает, что шрамы могут потускнеть от него. Раньше я всегда пользовалась облепиховым маслом.

— Я вообще считаю, что еще слишком мало времени прошло. Они ведь немного погасли по сравнению с сорок третьим годом? Значит, и дальше будут гаснуть. Я думаю, что года через три останутся только те, что были самыми яркими.

— Знаешь, Винс…

— Что?

— Мне сейчас уже не так важно, чтобы они потускнели. Я немного успокоилась, потому что поняла, что тебя не пугает вид моего тела. И не столь важно, что я не могу загорать и купаться на людях…

— Это важно, милая, — возразил я, — но мы с тобой и это преодолеем. Дай только выздороветь. Моя спина тоже исполосована, а теперь еще и на груди прямо посередине будет здоровенный длинный шрам. Хотя, конечно, я — другое дело, я мужчина…

— Я попрошу доктора, чтобы он сам зашил тебя, а не доверял это ассистенту. Тогда шрам будет хотя бы аккуратным.

Я никогда в жизни не думал, что буду так буднично беседовать с любимой женщиной о подобных вещах. Это определенно было что-то необычное и очень интимное. Эта близость, возникшая столь внезапно, и развивавшаяся столь стремительно, и пугала меня и радовала.

Каталина планировала стать моей персональной сиделкой, и доктор Фабиани был совсем не против. Меня беспокоило только то, что она будет дни и ночи проводить в больнице без отдыха. Я слишком хорошо изучил ее за то время, что мы вместе, чтобы четко понимать это. Доктор заверил, что поставит ей ультиматум: или она отдыхает время от времени или он ее выгонит до моего выздоровления.

Неделя прошла за принятием необходимых процедур, лекарств, проведением обследований. Я уже привык к больничному быту, ибо последние три года был постоянным клиентом медицинских заведений. Больше общаясь с доктором Фабиани, я стал меньше бояться предстоящей операции. Каталина проводила в больнице целые дни. Она очень мило выглядела в аккуратном белом халатике и шапочке, прикрывавшей ее волосы. Сейчас она вызывала ощущение надежности и доверия, вела себя сдержанно и профессионально холодно, изредка, когда мы оставались в палате вдвоем, позволяя обнять себя и с теплом отвечая на мои поцелуи. Ей не нравилось это, так как больничная дисциплина и распорядок были для нее одной из важных составляющих успешного лечения, но она не могла противиться мне, при этом ругаясь и грозясь оставить меня на попечение местных сестер. А я смеялся. Я судорожно пытался насладиться ею, насколько это было возможно, потому что знал, что скоро мне предстоит стать беспомощным.

Утром в день операции я почувствовал нервозность любимой намного сильнее, чем обычно. Каталина пришла очень рано и сидела на моей койке, держа меня за руку. Я чувствовал, как дрожат ее пальчики. В этот день мне запретили ходить, есть и даже пить, поэтому она не отходила от меня ни на шаг, боясь, что я нарушу какое-нибудь правило.

В десять утра пришел доктор Фабиани и сообщил, что пора готовить операционную. Кати ушла. А через час за мной прибыли санитары с каталкой. Меня охватила настоящая паника. Сердце колотилось так, как не колотилось даже на экзаменах в университете. Оно отчаянно кричало: «Спасайся!». Но моя голова понимала, что эта операция, возможно, продлит мою жизнь на много лет. Я старался не думать, что могу не проснуться. Успокаивало только то, что это будет не больно. Страшнее было оставить Каталину. Мою нежную милую девочку. Да, в этот момент я переживал больше за нее, чем за себя.

В операционной было светло и бело. Пахло йодом, спиртом, сталью и кипячеными простынями. Меня переложили на стол, и доктор Фабиани с улыбкой пожелал мне счастливого завершения операции. Я закрыл глаза от слишком яркого света. Перед тем, как анестезиолог наложил мне маску, я почувствовал на своих губах легчайший поцелуй моей Каталины и услышал смешок доктора. А затем провалился в блаженное забытье…

Глава 8

Я шел по светлому больничному коридору. Окружающие провожали меня безразличными взглядами. Было тихо и холодно. Я знал, что холодно, но поймал себя на том, что ничего не чувствую. Я чувствовал только эмоции. Мне было хорошо, но в то же время что-то тяготило. В конце коридора, у широкой двустворчатой двери стоял мальчик. «Откуда здесь ребенок?» — пронеслось в голове. Подойдя ближе, я понял, что это мой сын.

— Клаус? Что ты тут делаешь?

— Папа! Вот мы и увиделись, — мой ребенок улыбался.

Я так скучал по его улыбке. Я упал на колени и обнял его. Клаус был теплым, таким же теплым, как раньше.

— Я скучал, малыш…

— Я тоже, пап. Но… Мы с тобой не сможем снова жить вместе. Так уж получилось. Ты не думай, мне совсем не плохо. Мне было больно, когда я болел, а сейчас ничего не болит.

Я не знал, что сказать. Я был счастлив, что ему хорошо, но эгоистичное желание вернуть его себе не позволяло радоваться. Почему так случилось? Я никогда не роптал. Я знал, что раз так произошло, значит, это было нужно для чего-то. Но я не мог понять, для чего. Я страдал.

— Папа, у тебя все будет хорошо. Только не злись на маму. Прости ее. Она несчастна. Она чувствует свою вину. Я знаю, что ты тоже. Ты думаешь, что, если бы не ушел служить, я бы не умер. Но я бы прожил всего чуточку дольше. Поэтому прости маму и живи дальше. Ты должен жить, потому что она этого хочет. Если ты умрешь, она не простит себе… — и он указал рукой куда-то за мою спину.

Я обернулся и увидел Каталину. Она стояла у двери, из которой я только что вышел, и беззвучно произносила мое имя.

— Иди к ней. Она хорошая. Она любит тебя. И ты ей нужен.

— Клаус…

— Иди, пап, — он снова весело улыбнулся.

— Я люблю тебя, сын. Спасибо, что ты родился.

Клаус ничего не ответил, отвернулся и скрылся за дверью. Голова была пуста. Мыслей не было. Только непреодолимое желание последовать за ним в место, где нет боли. Я взялся за ручку двери, собираясь пойти за сыном, но какая-то сила заставила меня обернуться. Я снова увидел ее. Она стояла и молча смотрела на меня. А затем протянула руку. Я подошел к ней…

Северная граница. 1944 год, весна. Приграничные бомбардировки Германии постоянно захватывали территорию Швейцарии. Не знаю, заслужили ли мы это. Но люди гибли. Медиков в полевом лагере не хватало, и к нам прислали санитарный отряд из Цюриха. Я не знал ее настоящего имени. Американская медсестра, которую все называли «Кэнди». Конфетка. Она стояла около грузовика, вытаскивала мешки с медикаментами, пересчитывала, сверяла накладные. Стройная, красивая блондиночка в полевой форме медсанчасти, лет восемнадцати — девятнадцати. Тонкий розовый шрам на гладкой щеке, еще точно такой же над бровью, и множество мелких отметин. Я смотрел на нее всего две минуты… А потом начался налет. Американские самолеты бомбили южные границы Германии, задевая нас. Я, не раздумывая, схватил эту девочку в охапку и закрыл собой. А дальше адская боль и темнота.

Я очнулся… Хм… Как сказать — очнулся… соприкоснулся с реальностью в полевом госпитале. Я ничего не видел, затылок затек и болел, спина болела. Я лежал на животе с повернутой набок головой. Все что было в поле моего зрения — белая подушка со следами моей слюны и крови, простыня и чьи-то юные лодыжки, выглядывавшие из-под белой ткани. Еще — нежные, но холодные руки. И голос. Девичий, но довольно глубокий:

— Спасибо! Спасибо вам!

Она плакала. И повторяла эти слова по-немецки, по-французски, по-английски… Я ничего не соображал, а только смотрел на ее лодыжки, и мне хотелось плакать. Я не понимал, как очутился здесь и за что она меня благодарит. Она поудобнее устроила мою голову, дав мне возможность попить воды через трубочку. Мне было очень плохо. Честно говоря, в этот момент я надеялся, что сейчас умру, и больше не буду испытывать этой боли.

Спустя пару дней сознание стало яснее. Я вспомнил о Матильде и Клаусе. Я знал, что если стану инвалидом, мой сын навсегда останется на попечении моей тетки или младшей сестры, у которой и так есть своя семья. А если я умру, то Клаус теперь увидит меня только в гробу. Я рассказывал медсестре о своей семье. Я говорил очень много, так много, что иногда ей приходилось прикрикнуть на меня, чтобы я замолчал. Мне нельзя было говорить, но я говорил. Я просил ее пойти к моему сыну и передать ему, как я его люблю. Я знал, что она не может этого сделать. Потому что тетка, испугавшись за жизнь Клауса и за свою жизнь, переехала из Цюриха в Люцерн, подальше от границы. Точного адреса у меня не было, поэтому я даже не мог надиктовать письмо.

По утрам, раздавая градусники, медсестра пела. Почему-то на испанском. Какой-то вальс. Ее голос приходил вместе с солнцем, поэтому постепенно я стал ассоциировать ее с новым днем и жизнью. Да, несмотря на мое состояние и не прекращающуюся боль, я все же хотел жить. И каждый раз, еще не открыв глаза, я слышал этот вальс, и понимал, что наступил новый день и я жив.

Когда мое состояние стабилизировалось, было решено перевести меня в госпиталь в Цюрих вместе с еще тремя ранеными. Когда сестра говорила мне об этом, ее голос дрожал.

— Винсент. Выживите, пожалуйста! Иначе, я себе не прощу. Прошу вас, живите! — говорила она и плакала.

Больше я ее не видел.

В госпитале Цюриха я очень быстро пошел на поправку. Через два месяца меня выписали с подробным эпикризом и осколком в левом легком.

Сознание медленно возвращалось… Первое, что я почувствовал — теплые солнечные лучи на своей щеке и холодную девичью руку в своей руке. Я лежал так и чувствовал, что она улыбается. Она знала, что я уже здесь, и улыбалась. Сколько времени прошло, я не знал. В каком я состоянии — тоже. Я прислушался к себе. Грудь болела. Но болела как-то не надсадно, а правильно. За то время, что я носил в себе осколок, я научился чувствовать «плохую» и «хорошую» боль. На основе своих первичных наблюдений я сделал вывод: жить буду. Я попытался разлепить губы, и это далось мне с большим трудом.

— Каталина… — просипел я. — Как твое полное имя?

— Каталина Кэндис… — я почувствовал, как ее рука дрогнула.

— Кэнди… Ты была такая красивая… Я не мог иначе… Я теперь буду жить, и ты уйдешь?

— Нет, я с тобой. Я твоя.

— Хорошо… — я попытался сжать ее руку, но мне это не удалось.

Через мгновение я провалился в глубокий и спокойный сон.

Снова утро… Какое по счету? В палате был только мой сосед Жак. Я слышал шуршание газеты и хруст яблока, которое он жевал. Я прислушался к себе. Боль стала слабее. Должно было болеть очень сильно. Морфин, наверное. Я попытался приподняться. Жак это заметил и тут же вскочил.

— Эй, парень, тебе нельзя вставать. Подожди, я сейчас позову твою супругу и доктора, — переполошился мужчина и выскочил за дверь.

«Супругу»… Было приятно. А ведь я ей так ни разу и не сказал, что люблю. Мы сказали друг другу очень много нежных слов, но ни разу не говорили о любви. Почему? Первым появился доктор Фабиани. Он подошел и со своим обычным бодрым выражением на лице стал щупать мой пульс, смотреть зрачки, слушать сердце.

— Ну, что ж, идете на поправку. Все будет отлично, я думаю, — констатировал врач. — Ваша барышня только проснулась, сейчас придет. Я ее заставил поспать. Она от вас сутками не отходила. Была сильная лихорадка несколько дней, поэтому вы, наверное, ничего не помните.

— Вообще ничего. Только как приходил в себя один раз.

— Ах, да. Это было на третий день после операции. А потом вам стало хуже. Но сейчас все позади.

— Сколько я уже лежу так?

— Неделю.

— Господи, она, наверно, похудела в два раза.

— Я заставляю ее есть. Не пускаю домой, а каждый день вожу к себе. Моя жена кормит ее своими вкусностями. Один раз мы не могли ее вытащить из комнаты, но потом она пришла в себя, и сейчас все хорошо. Не переживайте, — доктор присел на стул рядом с кроватью. — Приходили ваши новоиспеченные родственники.

— Кто?

— Ардли.

— Мы не родственники, — усмехнулся я.

— Ну, они считают по-другому. Они вас уже, похоже, признали. А мадам Ардли сидела у вашей постели последние два дня, пока ее не сменила дочь. Она замечательная медсестра с большим опытом. Могла бы стать хорошим врачом, но выбрала семью. Вот у меня детей нет, поэтому я немного завидую.

— Не завидуйте. Вы спасли столько жизней… И мою в том числе. И тело Каталины… Это произведение искусства. Честное слово.

— А говорите не родственники, — хохотнул доктор.

— Между нами ничего не было. Я просто видел ее шрамы — и все. Это правда…

— Верю, — доктор поднялся со стула. — Ну, пришлю ее к вам.

— Спасибо, доктор.

Жак куда-то деликатно испарился. Через несколько минут в палату вошла Каталина. Она и правда похудела, но не так, как я думал увидеть. Заспанное личико выглядело бледным, а глаза смотрели настороженно.

— Как ты, Винс? — тихо спросила она, садясь на мою койку.

— Все хорошо, родная, — я взял ее ладошку.

— Тебе больно?

— Немного. Но это же пройдет…

— Господи, как мне было страшно, — не выпуская моей руки, она легла рядом, устроив голову на моей подушке.

— Все позади. Кати…

— М?

— Я встретил Клауса. Я шел по коридору и в конце, у дверей, увидел его. Мы поговорили. Он просил меня не держать зла на Матильду. Я хотел пойти за ним, но он сказал, чтобы я возвращался к тебе. Там была и ты…

— Да? Может, это был сон?

— Не знаю. Это было, кажется, еще во время операции.

Кати молчала. Потом она вздохнула и сказала:

— Я выходила из операционной во время операции. Доктор Фабиани меня потом сильно ругал. Мне что-то показалось, появилось непреодолимое желание выйти. Но потом я вернулась.

— Да… Странно…

— Винс… У меня кое-что есть для тебя, — она сунула руку в карман халата и достала оттуда конверт. — Вот. Это твое. Осталось, когда тебя забирали в Цюрих. Я хранила, чтобы отдать, если встречу тебя еще.

Неверными руками я взял конверт. Внутри оказалось фото моей семьи: я, Матильда и Клаус. А еще два обручальных кольца — мое и Матильды. Я не знал, что с этим делать.

— Эти вещи мне, наверное, больше не нужны… Но я благодарен, что ты их сохранила. Кстати, а как ты попала в Швейцарию?

— После ранения я отказывалась возвращаться домой: боялась, что стану никчемной и в итоге просто сойду с ума. Тогда меня отправили туда, где должно было быть спокойнее. В нейтральную Швейцарию. В Цюрих.

— Судьба любит играть…

Кати молчала. Я не знал, что она чувствует. Она просто лежала и молчала. А я вспоминал, как рассказывал ей о своей любви к Матильде и о том, как она предала нас с Клаусом, как болен мой сын и как я хотел бы еще хоть раз его увидеть.

— Каталина… Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, Винс…

— Кати… Ты будешь моей женой?

Она немного помедлила, а потом перевернулась на живот, обвила руками мою шею и крепко прижалась щекой к моей колючей щеке.

— Да… Спасибо, что ты есть…

Глава 9

Спустя три недели меня выписали под ответственность Каталины. Она повеселела, несмотря на то, что постоянно нервничала из-за моего состояния. Но я быстро шел на поправку, поэтому ей, по большому счету, не о чем было волноваться. Я четко выполнял все предписания доктора Фабиани: правильно питался, принимал лекарства, делал дыхательную гимнастику. По вечерам мы ходили на пляж, просто подышать морским воздухом. Было хорошо вдвоем. Мы не говорили ни о будущем, ни о прошлом, а просто жили настоящим. Мы вообще очень мало разговаривали в это время. Ардли, убедившись в том, что я в порядке, полным составом вернулись в Чикаго. Матильда давно уехала в Париж вместе с Сесиль. Каникулы в университете подходили к концу, и Каталине предстояло в скором времени тоже вернуться в Америку. Мы условились, что я провожу ее, а сам вернусь в Швейцарию, навещу родственников и улажу запущенные дела. Кати просила меня провести хотя бы неделю в каком-нибудь альпийском пансионате, и я, нехотя, пообещал ей это.

Вернувшись в Швейцарию, я, первым делом решил навестить семью сестры в Берне. Поли сокрушалась, что я не сообщил ей о своей операции. Я прожил у них неделю, а затем отправился к себе в Цюрих. Как ни странно, я встретил там Матильду. У нее оставались ключи от моей квартиры, и она приехала, чтобы забрать какие-то свои вещи, оставшиеся там еще с того времени, когда она ушла. Это было обычным совпадением, но я был рад возможности поговорить с ней. Я рассказал ей о том, что видел Клауса, пока был под наркозом во время операции. Она всегда была чужда подобных вещей, но рассказ о сыне вызвал у нее слезы. Мати проплакала в моих объятиях половину вечера.

— Винсент… Может, нам попробовать все вернуть? — спросила она. — Я могла бы родить еще ребенка.

— Прости, но матерью моих детей будет другая женщина.

— Та американочка? И что ты в ней нашел. Милое личико — и только…

— Давай не будем ссориться. Ты слишком хорошо меня знаешь, чтобы понять, что просто милое личико меня вряд ли привлекло бы.

— Прости. Мне, наверное, пора…

— Я вызову тебе такси.

— Не надо, я переночую у мамы. Здесь же недалеко.

— Я провожу тебя.

— Не нужно… Я могу сама о себе позаботиться. И знаешь… Я виновата… Я сама виновата, что теперь одна. Если бы мы пережили смерть сына вместе, наша семья могла стать только крепче. Но я не смогла. Я слабая, но не собираюсь себя жалеть. Я была матерью и должна была справиться. Бог не дает ребенка тем, кто не сможет о нем заботиться, а я решила вопреки его желанию. Не захотела… Я завидую этой девочке. Она еще такая юная, но, судя по всему, очень сильная. После того, что произошло между нами, ты бы не выбрал слабую.

— Отнюдь. Она нуждается в поддержке так же, как и ты, как я… Просто она знает, что такое трудности и готова к ним, несмотря на то, что родилась и выросла в благополучной богатой семье. Ее серьезно задела война.

— А я прячусь от всего, что меня пугает… Ладно. Я пойду.

— Матильда… Я желаю тебе счастья. Будь счастлива… Пожалуйста…

Она подхватила свою сумку и вышла за дверь. Больше я ее никогда не видел. Позже, от общих знакомых я узнал, что Мати некоторое время жила в Париже с Сесиль, а потом вышла замуж за какого-то немца и уехала в ФРГ, разорвав связь со всеми старыми знакомыми, друзьями и даже с семьей.

Я приступил к исполнению своего обещания отдохнуть в горах. Решив, что курорт мне ни к чему, я написал своему фронтовому приятелю Микаэлю Ульриху в Майен с просьбой принять меня гостем хотя бы на неделю. Мики с радостью согласился. Он был очень хлебосольным домоседом, имел жену и двоих детей. Службу ему удалось пройти без единого ранения. Мы шутили потом, что он с тридцать девятого ни разу даже ногу не натер. Удачливый малый, добрый и веселый. Рядом с ним всегда чувствовалась какая-то аура безопасности и благополучия. Вот я и решил, что для моего полного восстановления мне не мешает побыть рядом с этим чудесным человеком.

Мики встретил меня один. Оказалось, что его жена сейчас в больнице, родила дочку, а старших близнецов он отправил в Берн, к сестре, погостить. Так что на неделю мы с Мики были предоставлены друг другу. Вспомнить фронтовые дни и помянуть погибших товарищей — святое дело. Мне еще нельзя было алкоголь, поэтому мы пили многочисленные ягодные морсы и травяные чаи, которые в изобилии имелись у Мики в кладовой.

— Эх, жаль, почти всю еду, которая у меня запасена, тебе нельзя, — сокрушался мой приятель.

— Я думаю, что немного уже можно, — подмигнул я ему. — Кати мы ничего не скажем.

— Так кто она, эта Кати? Где ты ее раздобыл?

— Помнишь ту девушку, американскую медсестру, которую я спас?

Мики посмотрел на меня расширенными от удивления глазами.

— Ее же звали как-то смешно…

— Кэнди.

— Точно!

— Ее полное имя — Каталина Кэндис, ее однополчанам понравилось второе имя, и они стали звать ее Конфеткой, — смеялся я.

— Ты сейчас так беззаботно об этом рассказываешь, а я тогда просто слезы лил, что с твоей спиной приключилось. И задницу, наверно, тоже поджарило.

— Нет, — я расхохотался. — Там только царапины были, все зажило, даже шрамов не осталось. Повезло моей заднице. Но, кроме спины, по голове шарахнуло хорошо. Я даже забыл все. Представляешь, я ее забыл!

— Девчонку?

— Да.

— Ну, ты даешь… А она совсем девочкой была. Лет восемнадцать, — задумчиво произнес Мики. — И что, теперь ты на ней женишься?

— Она сказала «да».

— Это хорошо… Только… Слушай, а ничего, что она такая молодая? Совсем ведь юная девчонка, а тебе-то уже четвертый десяток.

— Ну и что? Мы же любим друг друга.

— Это да… Вы приезжайте в гости тогда, что ли. Ну, ладно, брат, пойдем, покажу тебе свои «угодья».

Дом у Мики был замечательный, каменный, старой постройки. Рядом довольно большой огород, в котором мой друг управлялся сам, в одиночку. Почва была не очень плодородная, но Мики умудрился приспособиться. Была у него и небольшая пасека, с которой он имел довольно стабильный доход. А еще шла зарплата из городской нотариальной конторы, для которой он делал переводы и оформлял разные документы. Так что, мой приятель жил припеваючи и был абсолютно счастлив.

Пару раз мы навестили в больнице Ирму и малышку, которой все никак не могли дать имя из-за споров родителей. Глядя на маленькую дочку Мики, я невольно представил, как будет смотреться Каталина с малышом на руках. И вдруг я осознал, насколько сильно скучаю по ней. Я решил, что как только приеду к ней, возьму ее всю, без остатка, не задумываясь о том, что правильно, а что нет. Моя душа и мое тело просто не оставят мне выбора. Я понял, что не любил так даже Матильду, и мне стало немного совестно перед памятью Клауса, который был плодом нашей с Мати любви.

— Эй, парень, ты чего грустишь? — спросил Мики, увидев печаль на моем лице.

— Да так… Думаю о Мати и Клаусе… И о Каталине.

— Думаешь, предаешь память своего сына?

— Точно…

— Не переживай. Я думаю, он радуется, что ты нашел хорошую девушку. Главное — люби ее и никогда не обижай. Это самый верный способ сделать ее счастливой. А если твоя жена счастлива, то и ты будешь счастлив, если правда любишь ее. А ты ведь любишь ее?

— Очень.

— Тогда все отлично! — он похлопал меня по плечу, и от этого мне стало намного легче: этот человек и правда обладал какой-то волшебной силой.

Неделя пролетела очень быстро, но я почувствовал себя намного лучше. Боли не возвращались, дыхание стало полноценным, кашля и хрипов не осталось. Я чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Мне предстояло вернуться в Цюрих, уладить там кое-какие дела, дать распоряжения управляющим, оставить мои координаты на ближайший месяц и откланяться.

Я вернулся в Цюрих. Там меня ждало письмо от любимой.

Привет тебе, милый Винсент!

Мечтаю поскорее увидеть тебя. Невероятно сильно скучаю. Мама с папой тоже стали все чаще поминать тебя в своих разговорах в последнее время. Они нежно привязались к тебе. А я молчу. Родители ни разу не спросили меня о наших с тобой отношениях. Они всецело мне доверяют! А я ничего не говорю. Ни о том, как люблю тебя, ни о том, что мы с тобой уже давно связаны не только судьбой, но и словом.

Брат Лем улетел в Буэнос-Айрес, чтобы привезти оттуда свою невесту Инес и ее родителей. У них уже все готово к свадьбе, которая назначена на 15 октября. Праздновать будем в Лейквуде.

Чикаго ужасно скучен в это время года. Учеба идет хорошо, но я очень много думаю о тебе, так что на каждом шагу спотыкаюсь или что-нибудь забываю. Приезжай скорее, а то ко мне приклеится какое-нибудь обидное прозвище, сочиненное моими однокурсниками. Приезжай скорее, и я покажу тебе мой Университет, госпиталь, где я работаю, наше поместье и парк, и Дом Пони, где выросла моя мама. А в Лейквуде тебе очень понравится, я уверена.

Я хочу насладиться родными местами вместе с тобой. Потом мы поедем в Буэнос-Айрес: там тоже много памятных мест. После всего, мы вернемся в Европу и будем жить с тобой в Цюрихе… Или на Ривьере… А может, в Провансе? Да где ты захочешь — мне все равно! Ужасно хочу побыть с тобой наедине…

Я люблю тебя! Приезжай поскорее, я очень скучаю!

Твоя! Твоя! Всегда только твоя!

Каталина.

В моем сердце трепетали тысячи птиц. Тысячи белых пернатых, заставлявших его рваться из груди, лишь бы поскорее увидеть ту женщину, которой готов был отдать всю свою душу. Я не мог больше ждать, поэтому поменял билеты на неделю раньше и уладил все дела в кратчайшие сроки.

Мне предстояло добраться из Цюриха в Париж, а затем в Бордо, там сесть на пароход до Нью-Йорка, а из Нью-Йорка на поезде отправиться в Чикаго. Путь до Бордо не показался мне очень уж тяжелым. Сев на пароход, я окончательно уверился, что еще совсем немного, и я обниму девочку, которая навсегда станет моей…

Через несколько дней Нью-Йорк встречал меня маяками огней портовых кранов…