Мой любимый штурмбаннфюрер

Глава 1. MONTAG

Заповедь 8: "Не говорите, а делайте. Русского вы никогда не переговорите и речами не убедите. Говорить он умеет лучше вас, поскольку он прирожденный диалектик и унаследовал склонность к философствованию. В разговорах и дискуссиях он всегда одерживает верх"...

(Брошюра "12 заповедей для немецких административных чиновников в оккупированных восточных областях". Берлин, 1941 год, тираж 50 тыс. экз., одобрено лично министром пропаганды И. Геббельсом).

MONTAG

(Понедельник)

... Бомм, бомм, бомм, – гулко и солидно пробили часы, вырвав меня из сонной неги. Часы с боем? Это уже интересно. Только почему всего три раза? Спешат, что ли? Спорим на сотку баксов, что сейчас ровно шесть утра? Да, да, не три, не пять и не семь, а ровно шесть! Вот уже полгода я – злостная сова (в смысле не птица, а любитель изрядно подрыхнуть), просыпаюсь ровно в шесть часов утра. Несмотря на то, какой нынче день, рабочий, или выходной. Да хоть праздник всенародный, хоть похмельное утро после первомайской гулянки, я встаю в шесть. Не в том смысле, что вскакиваю с койки, потому как порой и койки-то самой не бывает, а в смысле, что просыпаюсь. Вот и сегодня. Понедельник, день тяжелый...

Тааак, и где это мы на этот раз? Кто это мне бочок греет в игривой полупрозрачной комбинашке, сопит, откинув атласное одеяло, губами причмокивает. М-да, первичный осмотр не особо порадовал, могло быть и лучше, значительно лучше. Портрет – явно не таинственная незнакомка. Впрочем, а чего вы хотите от заспанной женщины, не причесанной, не тронутой косметикой, да и сам я спросонья, наверняка, не красавец. Зато формы у нее очень даже ничего: округлые бедра, грудь большая, к тому же, почти блондинка и не в бигудях. Знать бы, как зовут? Да кто ж мне скажет. Придется прибегнуть к привычному дедуктивному методу. Сначала – диспозиция!

Я огляделся, благо светает, и все уже видно. Ого! Не слабо! Спальня размером с небольшое футбольное поле, паркетный пол, толстые ковры, люстра явно не из пластика, гарнитур цвета мореного дуба, кривоногие кресла с изогнутыми спинками в стиле какого-то из Людовиков. Зеркало на полстены в раме черного дерева и напольные часы с маятником. Я богач? Или так, залетный здесь? Нет, не залетный, это мой дом, моя спальня, вон мой портрет в золоченой рамке над камином. Какой дурак будет вешать мой портрет над своим камином? Итак, решено, эта спальня с прилегающим к ней домом – мои. Тогда, может быть, дама, что сопит по соседству, залетная? Ну и вкус у меня, не мог найти на ночку чего получше? Впрочем, нет, дама тоже местная, ее портрет в полный рост висит на другой стене. По стилю очень похоже на портрет Ермоловой в синем. Да, на картине моя соседка по койке выглядит куда лучше, статная дива в строгом синем платье с книгой в руках на фоне моря. Тургеневская девушка, вся такая воздушная и загадочная. Смотрит в даль задумчиво, видно, сюжетом книги увлеклась, или принца на белом коне ждет. И помоложе она на портрете явно, знать, давно сие писалось. Эх, жаль, что под картиной нет подписи. Было бы что-то вроде "Елена в синем", или "Портрет Ольги с книгой на Рижском взморье", как бы сразу жизнь упростилась. А теперь лежи, гадай, как ее зовут. Как бы там ни было, данная дама – моя жена. Иначе, с какой стати ее портрет здесь болтается? Что ж, придется исполнять супружеский долг, а то, скорее всего, больше случая не представится, да и имя заодно выясним.

Я осторожно приобнял спящее существо, намеренно коснувшись большой упругой груди, дама засопела чуть громче и как-то повелась всем телом. Я усилил натиск и запустил шкодливую длань под тонкую ткань ночнушки. Дама вздрогнула и почти сразу же открыла глаза. Несмотря на полусумрак я рассмотрел, что глаза у нее были голубые с заметным зеленоватым оттенком, и смотрели на меня эти голубые глаза с явным удивлением. Но отступать было поздно, к тому же дама и не возражала, даже наоборот. Ну, со знакомством, дорогая!

– О! Я! Я! – запричитала зеленоглазая в самый ответственный момент соития. – Я! Я! Натюрлих! Дас ист фантастиш!

Выкрикни она это минутой раньше, и я бы точно оконфузился. Но довел-таки дело до победного конца и, обессиленный, откинулся на подушках. Так, понятно, я женат на немке. Тоже мне, эстет выискался. А раскрасневшаяся немка тем временем, не переставая удивленно пялиться своими зелеными глазищами, гладила нежно мою грудь и шептала что-то нежное, но непонятное. Потому как по-немецки. Со школы немецкого терпеть не могу, наша училка зубрить заставляла, а в институте из-за хвостов по немецкому два раза чуть без стипендии не остался. Одно лишь я понял точно из длинного монолога немецкой фройлян, меня зовут Герман. Иначе, с какой стати ей постоянно повторять "Херман, Херман"? Херовый человек, если дословно на русский переводить. Да и дела херовые, как мне без знания языка с женушкой общаться? Из немецкого я хорошо помнил лишь "Хенде хох", "Гитлер капут", "Шумахер" и "Мамка, млеко, яйки". Ну, может еще что-то из школьно-институтского курса, вбиваемого в мою непутевую бошку бедными училками немецкого. Да и еще забавную присказку:

Фатер, фатер, ком цурюк,

Цвайн зольдатен мутер флюк.

Но вряд ли немка данный стихотворный шедевр оценит, оставалось только улыбнуться и осчастливить валькирию нежным поцелуем в шейку. Она опять залопотала, достала с ночного столика какой-то кусочек блестящего картона размером с карточку для метро (оказалось – календарик) и начала водить по нему длинным накрашенным ногтем. Я глянул на картонку и чуть с кровати не свалился. С календаря из рамочки дубовых листьев на меня пялился крошечный Гитлер. Он, без сомнения он! Заметно поседевший, но те же чаплинские усики, та же косая челка, наглый взгляд. А жена моя тем временем водила ногтем по цифрам и что-то мне втолковывала, порой заливаясь счастливым смехом и не переставая теребить свободной рукой мою грудь. Знать бы, о чем она говорит. Надеюсь, благодарит за утренний секс. А то, я старался!

Краем глаза я заметил на тумбочке со своей стороны пачку сигарет и серебристую зажигалку. Зажигалка белого металла была украшена жирной свастикой в обрамлении опять же дубовых листьев. На пачке фигурировал раскрашенный индеец в перьях. "AЦTEKA" – перевел я без словаря. Так, хоть небольшую, но паузу я себе обеспечил. Закурил, выпустив колечко к потолку. Сигареты были хорошие, чем-то похожи на "КЭМЭЛ – Лайт". Женщина громко рассмеялась, сказала что-то гортанное и пальчиком попыталась попасть в колечко.

"Кофе"? Она, кажется, сказала "кофе"? Ну да, "каffee" с долгим таким "е".

– О! Я! Кафееее, – сказал я по возможности по-немецки.

Жена моя опять рассмеялась, потянулась и дернула за золоченую кисть на длинном витом шнуре, прикрепленном прямо над кроватью. Через пару минут за дверями послышались легкие шаги, и на пороге после вежливого стука возникла молоденькая заспанная девчушка лет шестнадцати в белом фартучке и смешном чепчике на голове. Горничная?

Сделав легкий книксен, девушка сказала:

– Гутен морген, фройлян Магда, гутен морген герр Херман.

Уже легче – мою супружницу зовут Магда. Как жену у сеньора Робинзона. Попробую запомнить. А Магда тем временем что-то грозно внушала девчушке, та быстро кивала головой. Снова сделав книксен, горничная исчезла, а Магда обратилась ко мне с длинной фразой. Я опять разобрал "Херман" и еще два знакомых по фильмам про войну слова: "остфольксарбайт" и "гестапо". Ну вот, "гестапо", а ведь так все хорошо начиналось.

– Я, я, – сказал я глубокомысленно, Надеясь, что пронесет. Пронесло. Магда счастливо залилась смехом, выскользнула из-под атласного одеяла и накинула поверх ночнушки красивый шелковый халат. Перегнувшись через кровать и чмокнув меня в щечку, она сказала что-то про детей (я явственно разобрал слово "киндер", а может это она меня малышом назвала?) и упитанной козочкой выскочила за дверь.

– Гут, – сказал я вслух и глянул на часы. Большие напольные часы с качающимся маятником. 6.35. Получается, более получаса я в этом мире. И еще два с половиной часа мне придется что-то придумывать. Я прикурил вторую сигарету, откинув атласное одеяло, сел на кровати и обнаружил на спинке стула с гнутыми ножками еще один халат. Тоже шелковый, в драконах. Наверное, мой, а то чей же еще? Накинув его на плечи, я подошел к окну. Интересно, какой он, ЭТОТ мир? Сейчас посмотрим. Я дернул за шнур, и шторы с еле слышным жужжанием расползлись по сторонам. Благодать! Летнее утро, свежий ветерок, солнышко на востоке в облачках. Под окнами моей спальни шикарный цветник, дальше за низеньким заборчиком чистенькая улочка, мощеная булыжником. Вернее, тротуарной плиткой под булыжник, вон велосипедист в коротких замшевых штанишках проехал, по булыжнику так не покатаешься. Скорее всего, дом мой снаружи такой же, как тот, что напротив. Аккуратненький, двухэтажный с черепичной крышей, флигельком, увенчанным смешным флюгером в виде трубочиста. И тоже весь в цветах.

"Stromstrasse 15" – прочитал я название на табличке дома. Улица "Речная" или "Морская"? Нет, точно "Речная", "Морская" была бы "Seenstrasse". Прикольно, до сих пор меня в Германию не заносило, тем более – фашистскую. Вон, все столбы в красных флагах со свастиками и цифрами "70". Праздник что ли у них? Так, отнимем 70 лет от нашего времени, что получается? 1933? Что там за событие у них было? Рейхстаг подожгли, или это уже позже?

На улицу медленно въехала большая желтая машина. Она остановилась, чихнула и выбросила в стороны круглые щетки на штангах, тут же они закрутились, освежая и без того идеально чистую мостовую. А из форсунок на мощном бампере машины вырвались три пенные струи. Надо же, они дороги шампунем поливают, да еще с запахом фиалки. Зажрались, нибелунги! К моему удивлению, машина, начав работать, не заревела, как наши городские поливалки, а прокатилась по дороге с тихим шелестом, и игрушечная улочка со свежими каплями воды на бутонах роз за аккуратными заборчиками стала выглядеть еще игрушечнее.

– Гутен морген, херр Миглер, – донеслось снизу. Две белокурые девчушки в клетчатых юбочках и синих пиджачках, с ранцами за спиной, радостно махали мне ручками. Отлично, вот и фамилия моя выяснилась. Я глупо улыбнулся и тоже сделал киндерам ручкой. Близняшки заулыбались еще шире, в школу, видать, собираются. Я не ошибся, на улочку въехал большой желтый автобус с надписью "Schule" и портретом седого Гитлера на бортах. Водила, тщедушный мужичок в синем комбинезоне посмотрел в зеркало заднего вида, дождавшись, когда юные арийки загрузятся в салон, закрыл двери и, глянув на часы, явственно выругался. То, чего я больше всего и опасался. Это Россия! Больше в мире так нигде не ругаются! Впрочем, оставалась надежда, что в реальности, куда меня занесло в этот раз, это все-таки Германия, а шофер, так смачно ругающийся по-русски... ну, может быть, обычный шоферюга, приехал в бундесрепублик на иномарку неновую заработать. Как выразилась Магда – "остфольксарбайт".

С чувством глубокого неудовлетворения я щелкнул дымящимся окурком вниз, прямо на свежевымытую мостовую (мне показалось, что кот, сидящий в окошке дома напротив, от удивления вытаращил глазищи и едва не свалился с подоконника) и принялся за обследование своей спальни, осторожно прислушиваясь, не возвращается ли Магда. В большом шкафу обнаружилось несколько приличных гражданских костюмов и два военных мундира. Черные, с красной повязкой на рукаве, с витым погоном на левом плече, с серебряными черепами в петлицах. Я гестаповец? Или нет, черепа – это все-таки СС. Хрен редьки не слаще. Подошел к зеркалу, тому самому – в полстены и глянул на себя. Хорош, красавец! Из зеркала на меня глянул молодой человек моих примерно лет, очень на меня похожий, разве что коротко подстриженный с уставными прямыми височками. Ну правильно, я же, судя по мундирам в шкафу, офицер. Догадка моя тут же подтвердилось: в ящике ночного столика обнаружилось удостоверение (на цветном фото я в форме, в высокой фуражке с черепом и костями вместо кокарды), выписанное на имя штурмбанфюрера СС Германа Миглера, маленький русско-немецкий разговорник, кобура и черный пистолет в ней. Вальтер. С золотой пластинкой и какой-то выгравированной надписью. Именной, видать, за безупречную службу. Я снова прикурил сигаретку, осторожно взял оружие, прищурил левый глаз и прицелился в зеркало.

Сзади что-то пискнуло. Я резко обернулся, от неожиданности выронил сигарету, она ткнулась дымящимся кончиком мне прямо в пах, больно обожгла. Волей – неволей пришлось громко выругаться. Скинув бычок на пол, я затоптал его подошвой тапка с большим загнутым носом и снова обернулся к двери. На пороге стояла та самая горничная с подносом в руках. Она испуганно смотрела на пистолет, который я продолжал сжимать в руке, поднос в ее руках тихонько дрожал.

– О, херр Миглер, вы так хорошо освоили русский мат, – сказала она дрожащим голосом на чистом русском, – вы решили почистить пистолет?

– Я, я, натюрлих, – осторожно сказал я. А что я мог еще сказать?

Горничная осторожно поставила поднос с завтраком на ночной столик прямо передо мной, потупила глазки и шепотом проговорила:

– Херр Герман, можно я сегодня переночую дома, у меня мама приболела. Все равно у меня... критические дни. Последний день, – добавила она и многообещающе подмигнула.

Вот как? Если девушка говорит о таких интимных вещах, значит, либо мой нордический аналог в этом мире врач, либо состоит в преступной интимной связи с несовершеннолетней славянкой. Последнее – явно предпочтительнее. А как же чистота арийской расы? Или нынче это отменили? И интересно, знает ли об этой связи Магда? Кстати, куда она подевалась?

Я вооружился разговорником и, делая вид, что перевожу, сказал:

– Да, коньешно, милий дьефочка, идьи к своей муттер...

Горничная прыснула в кулачок:

– Как у вас смешно получается, Герман, вы же уже хорошо говорите по-русски.

Она воровато обернулась на дверь, вдруг обняла мою шею руками и вцепилась своими губами в мой рот. Французский поцелуй, однако. Я не сопротивлялся, я вообще редко сопротивляюсь в мирах, куда меня забрасывает. В чужой монастырь со своим уставом не ходят.

– Все, побегу, а то грымза засечет, – сказал горничная и ускакала.

Вот как? Эта славянская швайн называет мою арийскую супругу "грымзой", и я молчу? А может быть, я здесь – какой-нибудь Штирлиц, а горничная – моя радистка Кэт? Хрен их разберешь. Но радует одно – я и в этом мире хорошо говорю по-русски, а значит, появляется шанс...

***

Я не спеша принялся за еду, чем нынче захватчиков-то кормят? Завтрак, как завтрак, кофе с молоком в большой чашке, жареная сосиска, яичко всмятку, яблоко. Все как у нас, разве что еще крохотный бутербродик с черной икрой. Закусывая, я просматривал газету, что лежала с краю подноса. "Фелькишен беобахте". Что еще за "бахте" такой? Попробовал было перевести со словарем передовицу – без толку. Ведь говорила мне училка в школе: "Учи, Влад, язык, пригодится". Вот и пригодилось. Пришлось ограничиться картинками. Эти картинки испортили мне настроение напрочь. Дюжина эсэсовцев с крестами в вырезах воротников на фоне собора Василия Блаженного. Лыбятся, арийцы гребаные. А вот и мавзолей, вместо привычного «Ленин», латинские буквы "Hering" и пара мужиков в рогатых касках с карабинами в почетном карауле. Значит, они Ильича-то того, из мавзолея поперли и своего борова Геринга там заспиртовали. Круто оценили заслуги шефа люфтваффе, однако. Одно радует, Гитлер-таки сдох, вот его портретик в передовице и годы жизни "1895 – 1982", а то, как исследователи пишут, нацисты в своих изуверских исследованиях больших успехов достигли в увеличении сроков жизни.

А вот и моя Магдочка вернулась, теперь понятно, где она так долго пропадала – с детишками возилась. Я – счастливый папаша, вон у меня какая двойня, два пузанчика в коротких штанишах. Только что-то вы, ребятки, на истинных арийцев не очень тянете, глазки больно темные. Карие получились – в папу, то есть в меня. Да и не блондинчики вы, однако. Но маму это, видимо, устраивает, стоит, цветет, улыбка до ушей. И с няней на русском общается. На ломаном русском, но все-таки! У меня появляется шанс.

Показав детишкам козу и потрепав их за щечки, я дал няне, крупной такой сисястой тетке знак, что общение с потомством закончено, и взялся за разговорник:

– Магда, тафай сегодня говорить по-рюсски.

– О Херман, – снова удивленно вытаращила глаза Магда, – ми практиковаться в рюсский во фторник унд суппотта. Хойте итс... по...понье... монтаг.

По всему было видно, что русский ей дается с трудом. Ничего, переживет.

– Тафай махен хойте исключенье.

– Чито махен? – залистала Магда словарем, который лежал и на ее тумбочке. Я понял, что слово "исключение" переводить придется довольно долго, а потому решил снять все вопросы волюнтаристски и приказным тоном объявил:

– Говорить сегодня по-рюсски!

Магда покорилась и выволокла из тумбочки в дополнение к словарю толстую тетрадку для записей. Развернув, прочла:

– Как хорошо ты спал, мой дорогой мушш Херман?

– Я спал хорошо, – признался я.

– Сегоднья чутесное утро.

– Да уж, утро удалось.

Магда снова вскинула на меня удивленные глаза, но продолжила:

– Какие у тепя планы на день.

– Планы? Ну... на работу, наверно, пойду. В смысле, на службу...

– Успехов в труде, Херманн, твоя любяшшая шенушка путет тебя крепко штать, – закончила Магда и счастливо улыбнулась. Видимо, утренний тренинг в языке был закончен. Ну что ж, пора бы было отсюда сваливать. Я демонстративно посмотрел на часы и, благожелательно глянув на жену, отправился умываться.

Глава 2. U IVANA

Новые сапоги чуть жали, но терпимо, жить можно. Поначалу я хотел было облачиться в гражданку, но потом выбрал мундир. Когда еще придется пощеголять в мундире от Хьюго Босса? Магда очень удивилась, заметив, что я обряжаюсь в мундир. Либо на работу мне надо выходить несколько позже, либо мундир – не основная моя спецодежда, и надо было обрядиться в гражданское. А, впрочем, хрен с ней, с Магдой, больше я ее уже не увижу.

Я, не торопясь, шел по уютным улицам, утопавшим в цветах, не забывая отдавать честь встречавшимся людям в форме. Судя по тому, как автоматчики в касках и с жестяными полумесяцами на шеях вытягивались в струнку, едва меня завидев, херр Миглер – не последний человек в этом захолустье, поэтому особо я не усердствовал и салютовал несколько небрежно, как Гитлер в старых фильмах. Городок мне определенно нравился: уютные домики, везде цветы, люди улыбаются в такую-то рань. Время-то – полвосьмого утра. Какие мои планы? Сейчас я зайду вон в тот кабачок, закажу себе пива, (я проверил свой бумажник, там лежали какие-то незнакомые купюры с полуголой бабой и мужиком в крылатом шлеме) и от греха подальше буду дуть его все оставшееся до "перекида" время. А чтобы до меня особо не доматывались, буду делать вид, что читаю газету. Слова "цайтунг", "бир" и фразу "цвайн бир унд морген цайтунг" я заучил еще с института.

Кабачок назывался "U Ivana", на вывеске его щерился удалой казак в малиновой рубахе с саблей верхом на пивной бочке. Кабатчик, толстенький заспанный мужичок, увидев меня, заметно удивился, а услышав мой заказ, и вовсе вытаращил глазищи. Видимо, немецкий офицер, надувающийся с самого ранья пивом – здесь явление крайне редкое. Наверное, правильнее было заказать кофе. На хрен правила, на хрен кофе, пива хочу! Со вчерашнего головка бо-бо.

Толстяк – кабатчик покорно прошелся салфеточкой по и без того идеально белой скатерти стола у окна и с превеликой осторожностью поставил на картонный кружочек с тем же казаком, что на вывеске, кружку пенного напитка. Я уселся, кинул фуражку на соседний стул, туда же отправил тонкие кожаные перчатки (зачем-то прихватил, зачем именно – не знаю), по-хозяйски закинул ногу на ногу. Ждать не пришлось, заказ был немедленно исполнен, хозяин поставил на картонку пузатую кружку с аппетитным таким пенным подтеком, прихватил мою фуражку и как величайшую ценность переместил ее на специальную полочку у входа, туда же уложил перчатки. Я же приобщился к напитку. Неплохо, похоже на хороший "Гиннес", но не "Гиннес". Наверное, "Баварское". Тут же я демонстративно вытащил сигареты из кармана, кабатчик мухой метнулся и поставил передо мной хрустальную пепельницу, щелкнул зажигалкой. Я посмотрел на часы, потом на дверь, ясно давая кабатчику знать, что кого-то ожидаю, что беспокоить меня не надо, и закрылся газетой. "Маннштейнбург Морген Цайтунг" – утренняя газета. И чем же нас порадует нацистская «районка»? На развороте – здоровенный репортаж, кажется, вести с полей. Здоровенные комбайны странного вида, селянки с крепкими икрами на току, фермеры в коротких кожаных штанишках улыбаются в пшеничные усы. И еще классный фотопортрет, голубоглазая селянка с поросеночком на руках. Глаза у селянки василькового цвета. Красотища! Жаль, что все на немецком. Ан нет, на последней странице -- кириллица. Большей частью -- наем на работу вахтовым методом. Требуются работники рабочих специальностей на Урал. Зарплата офигенная, полный соцпакет. Медики еще нужны на Урале. Тут же требуются волонтеры в военные части и на подземные заводы, опять же на Урал. К зарплате и соцпакету обещалось бесплатное протезирование. Что, на Урале воюют? С кем? И тут же цветной плакат: пышногрудая блонда в обтягивающем мундире смотрит прямо в глаза и предлагает записаться военным волонтером.

Вторая кружка пошла еще лучше, и я с удовлетворением заметил, что напряжение, в коем я пребывал с самого пробуждения, постепенно спадает. Только что-то кабатчик этот на меня так пялится. Подумаешь, единственный клиент, я что, виноват, что не принято у немцев по утрам пиво хлестать. А может у меня здесь встреча? А может, я с женой поругался и теперь вот переживаю. Или немцы с женами не ругаются?

Я уже почти одолел третью кружку, когда за стойкой зазвонил телефон. Кабатчик схватился за трубку и быстро закивал головой, приговаривая: "Я, я, ферштейн, ферштейн".

Положив трубку, кабатчик приблизился ко мне и с видом заговорщика заговорил:

– Херр Миглер, видер фройлян Магда... шпрехен дас зы...

По всему кабатчик в немецком был не очень силен, а потому я милостиво распорядился:

– Говорить по-рюсски.

Кабатчик облегченно выдохнул:

– Герр Миглер, тут ваша жонка звонила, говорит, что на работу вы еще не пришли, и если случайно зайдете сюда, чтобы я вам передал... В общем, она хотела напомнить, что вы собирались зайти в Гестапо по поводу Ирмы. Я уж не стал говорить, что вы здесь, мало ли что... – и кабатчик мне подмигнул.

Я остался нордически спокоен, и снова глянул на часы. Без пяти девять. Что ж, пора готовиться к перекиду.

– Благодарю вас, милейший, вы все правильно сделали, – сказал я, не стараясь особо коверкать слова, – Но что-то у меня голова разболелась, принесите-ка таблеточку анальгина, или чего еще.

Я выволок из бумажника купюру в десять рейхсмарок, прикинул, что за пиво должно хватить, и важно заявил: "Сдачи не надо". Видимо, я оказался несказанно щедр, кабачник взял купюру, и в глазах его явно обозначилась горячая благодарность. Таблетку принес на блюдечке и стакан еще с водой. Едва успев проглотить таблетку, я почувствовал в голове легкое кружение и откинулся на спинку стула. Темнота...

Глава 3. ПОНЕДЕЛЬНИК

– ...сковское время девять часов. В эфире – радио Россия, последние новости к этому часу...

Вот уже почти полгода каждое утро я вторично просыпаюсь под эти слова. Пиканья сигналов еще не слышу, а вот голос дикторши, объявляющей точное время – в обязательном порядке. Мой мир, мой милый мир! Я снова Влад Мамичев, а не какая-то фашистская сволочь! Вот Наташка дрыхнет, сопит в две дырки, с медвежонком обнявшись. Здоровая уже дурища, сиськи, как у Клавки Шиффер, а она с медвежонком. Смехота! Вот ободранные обои моей съемной малосемейки, когда еще хотел ремонт сделать, да все руки не доходят и денег нет, вот комп, уже загудевший кулером. С недавних пор я дал себе слово в обязательном порядке записывать все свои сны прямо после пробуждения, дабы ничего не упустить. Но исключительно для личного пользования. Если кто прочитает – все, быть мне в психушке.

Я перелез через Наташку, как был голышом уселся за клаву, воткнул в зубы сигаретину, набрал пароль и бойко застучал по клавишам: "14 июля, понедельник. Чудесное летнее утро. Городок Манштейнбург где-то в центральной России, на Оке. Не исключено, что это наш Зареченск, только переименованный и совсем на себя не похожий, больно уж чистенький. Я – Герман Миглер, работаю, кажется, в СС. Женат, жена – Магда, минимум двое детей, близнецов, свой двухэтажный дом на "Штром-штрассе". Наверное, я достаточно обеспечен, домище здоровенный, а в лопатнике было марок триста – бешеные деньги по тамошним меркам. Кажется, состою в интимной связи с русской горничной. Частенько захаживаю в местный кабачок, по крайней мере, хозяин меня знает, и жена звонит туда, меня разыскивая". Я задумался на минуту, а потом продолжил: "Видимо, в той реальности фашисты победили нас в войне, в мавзолее у них вместо Ленина Геринг, дороги идеальные и пиво хорошее. Более детального изучения мира не получилось по причине незнания языка."

Наташка заворочалась в постели и начала хлопать по простыни ладошкой в поисках меня, не найдя, с трудом открыла заспанные очи:

– Что, малохольный, опять в своих виртуальных мирах по чужим девкам шлондался? А свою девочку погреть?

Я глянул на будильник. Ну ладно, пять минут меня не устроят. Я сохранил файл, вырубил комп и шмыгнул под бочок к Натали. Нет, все-таки куда лучше, чем дебелая арийка. Правда, пятью минутами от нее не отделаешься. Опять опоздаю на работу.

***

Я ехал в автобусе и размышлял по поводу последнего сна. Впрочем, я не был точно уверен, что это сон, как и все остальные, что мне привиделись за последние полгода. А началось все как раз после новогодней ночи, когда Белкин приволок свой ноутбук, новую шлем-маску для виртуалки, соединил все это дело с моим компом, вошел в «Цивилизацию ХХL», через игру связался по интернету со своими забугорными партнерами и союзниками по онлайну и предложил встретить Новый год по разным часовым поясам в разных странах мира. Выглядело это так: надеваешь шлем, опускаешь забрало, и видишь то, что видит человек в таком же шлеме где-нибудь в Германии, или Америке. И по всем часовым поясам. Классно! Просто отпад! Я своими глазами видел, как в Нью-Йорке спускается тот самый электрический шар, как прыгает и танцует восторженный и большей частью смуглый народ у Эйфелевой башни, как радуются новому году полуголые люди на пляже где-то в Австралии. Когда дошло время до нас, мы всей толпой двинули на городскую елку и вместе с толпой и хмельной Снегуркой вызывали Деда Мороза. Продрогшие, мы вернулись домой и продолжили просмотр, вот в Голландии меня и глюкнуло. Может быть, потому что голландец, показывавший нам новогодний Амстердам, до одури обкурился, а скорее всего из-за Белкина. Он стал стаскивать с меня шлем, не дождавшись очереди, задел какой-то штекер, торчавший из компа, тут как коротнет, у меня аж волосы на затылке дыбарем встали и задымились.

С тех пор и началось. Просыпаюсь на следующее утро первого января ровно в шесть. Башка гудит, комната незнакомая, телка рядом незнакомая, музыка из радио незнакомая, кажется, Зыкина надрывается. Впрочем, чего не бывает в Новый год? Я решил, что мы накануне по пьяному делу рванули куда-то в гости, там и остались. Бывает. И то, что подружка, сексапильная такая девчушка, называет меня Валериком, тоже особо не насторожило. Я и Федей могу представиться. Но вот когда по телеку – старому раздолбанному "Рубину" поутру заиграл гимн Советского Союза в старой текстовой трактовке С.В. Михалкова, когда на экране на фоне Спасской башни возник совсем древний Брежнев, увешанный геройскими звездами, как новогодняя елка, и начал поздравлять с праздником от имени КПСС весь советский народ, желать успехов в соцсоревновании и в борьбе за дело Ленина, я чуть было крышей не поехал. А мне эта деваха, что рядом отдыхала, червонец протягивает, мол, сгоняй за пивом, а на червонце Ленин... Я взял пару трехлитровых банок и сгонял, правда, пришлось выстоять длиннющую очередь у грязной пивнухи. Вернулся в незнакомый дом, пил пиво под здоровенного леща, похмелялся, попутно прикидывая, на каком маршруте добраться до дурдома. Но ровно в девять в глазах у меня потемнело, и через секунду я оказался на тахте в белкинской "конуре", под боком у меня сопела верная Натаха, а сам Белкин колдовал со штопором над бутылками с сухачом и горько сожалел о погоревшей накануне редкой и дорогущей компьютерной плате.

На следующее утро – еще не легче. Ровно в шесть утра просыпаюсь, вокруг опять люди незнакомые и обстановка ужасная. Елы – палы, казарма! Вонь от портянок, хоть противогаз одевай. Оказывается – служивый я в звании сержанта младшого. Какого хрена?! Я ведь уже служил. Но пришлось выводить свой взвод на зарядку, потом на завтрак. Конечно, напартачил много: в столовой не за свой стол сел, перед своим летехой "смирно" не скомандовал, и так еще по мелочам. Перед разводом пришлось бросить свой взвод, скрываться в санчасти и ссылаться на недомогание. Сижу вот я в приемной и думаю: "Все, хана мне, крыша съехала", но ровно в девять потемнело в глазах, и я снова у Наташки под боком в доме ее тетки – ведьмы.

Да что там говорить, где я только после этого не просыпался! В казарме было еще раз десять, в различных воинских частях, в шикарных апартаментах – было, но только пару раз, раз десять в заводской общаге, трижды – в собственной квартире (одна столичная – на Новослободской), два раза в каюте корабля, однажды – на подводной лодке. Разок я проснулся в одиночной камере в полосатой робе с мишенью на груди и спине. Видать, свершил я в том мире страшное преступление, знать бы, какое? Даже в пещере однажды оказался: жутко голодный я был обряжен в толстую шкуру, от меня жутко воняло, как и от толпы таких же дикарей, что почесываясь, просыпались и собирались охотиться на мамонта. Ну и здоров же этот зверь в натуре, я, когда его увидел, лохматого и с бивнями, чуть не обгадился со страху. Ну ничего, обошлось, забили зверюгу, нажрались потом от пуза. А пару раз правоверным мусульманином оказался и один раз иудеем. Пошел поутру отлить, а кожица на корешке обрезана. Хоть плачь, хоть смейся. Но всегда ровно в 9.00 меня возвращало обратно, в наш реальный мир...

Нет, вы не подумайте, я, конечно, просмотрел всю доступную литературу и видеоматериалы про параллельные миры. Рыбакова прочел, сериал "Скользящие" просмотрел пару раз, "Секретные материалы". Но разгадки по части данного феномена так и не нашел. А мой друг Юрец Белкин тот прямо заявил, что я еще радоваться должен, мол, кому еще выпадает прожить дополнительно по три часа чужой жизни в сутки. Опять же – тетки почти каждое утро новые, бесплатно, да и завтрак нахаляву. Белкин циничен, сволочь, до предела, но его правда – новая тетка у тебя под боком, это очень даже интересно, да и завтракать в реальной жизни я почти совсем перестал, в тех мирах наедался.

Я тут попробовал сделать небольшой анализ моих "перекидов".Получалась интересная картина. Разумеется, во время "перекидов" я поглядываю в зеркало, все-таки интересно, как ты там выглядишь. Так вот, мой аналог в зеркале, как правило, на меня бывает очень похож. Где-то в трети случаев я вообще остаюсь Владом Мамичевым и проживаю в мире, очень похожем на наш, за исключением деталей и мелочей. Еще в трети случаев я внешне на себя похож, но выступаю под другим именем и фамилией, то есть, меня зовут иначе, но проживаю я тут же, в Зареченске, или в Переяславле. Или в ином городе средней полосы. В крайнем случае – в Москве.

Но вот еще треть – экзотика. Видимо, в тех мирах моего виртуального аналога отрывало от родных корней и заносило черт те куда. Раз пять вообще в Римской империи просыпался, и ничего, приличная страна, не хуже других. И ситуации соответственные бывали. Где-то я вполне преуспевающий молодой человек, где-то не очень. Особо унизительной была сцена в Штатах, на побережье. Ко мне в вагончик ворвались какие-то жлобы в полицейской форме, повыбрасывали барахлишко на улицу, а самого в наручниках повезли в аэропорт депортировать. Видать, незаконным эмигрантом оказался. Особо усердствовал и издевался надо мной здоровенный такой негрила, все бурчавший, что от "нелегалов" жизни не стало. Коренной афроамериканец, мать его!

Честно говоря, порой меня эти "перекиды" напрягали, ну представьте, гульванишь с друзьями всю ночь напролет, а поутру, ровно в шесть, здрасьте, жопа – новый год, извольте вставать. И хорошо, когда можно просто отоспаться, раз десять было, что я и мира, куда меня занесло, не увидел, храпел, в подушку уткнувшись, благо, никто не тревожил. А поди, поспи, когда либо тревога боевая, либо погоня за тобой (и такое бывало). Я как-то попросил в виде опыта Наташку разбудить меня в обязательном порядке ровно в шесть. Соврал про важную встречу. Она чего только не делала: и трясла, и щипала, и водой поливала, разве только каленым железом пяток не жгла, а я дрых, как сурок, и ногами во сне отбивался. Мне снилось, что я в Рио на карнавале отплясываю румбу – самбу с очаровательной полуголой мулаткой. Выдохся от таких плясок, вспотел, хоть выжимай. Но ровно в девять вскочил со своей койки дома, весь исщипанный и мокрый, как цуцик. Да еще наорал на Натаху за излишний садизм.

Глава 4. ГАЗОВЫЙ КОНТРАКТ

Автобус зашипел дверями, заставив меня очнуться от воспоминаний. Вот и "работа" – наш "Офисный центр" – бывший НИИ, где помимо нашего издательства арендовали площади десятка три разных "контор". Лифт не работал, пришлось вверх по лестнице – бегом. На рабочее место я успел за три минуты до десяти, но наша офисная стукачка Балакова посмотрела на меня, всего запыхавшегося, своими глазищами лупатыми и все равно чиркнула что-то в своем блокнотике.

Пока грузился комп, я сморщился заранее, примерно ожидая, что меня ждет. Предчувствия меня не обманули. Письмо из ООО «Бидеевские котлеты» с очередным отвергнутым макетом. С этим заказом наша контора мучилась уже месяца три. Новый владелец мясокомбината в поселке Бидеево, прибыл, кажется, прямиком из 90-х. Он как-то наш офис посетил, золотая цепь на шее – в палец толщиной. Став хозяином крупногомясоперерабатывающего предприятия он, видимо, задумал совершить переворот на пельменно-котлетном рынке страны и заказал нашей фирме солидную рекламную компанию. Помню, что когда шеф подписал договор с бидеевскими, он разве что на столе от радости не плясал. Да и у нас как-то все похорошело, нам даже премию выдали и долги по зарплате закрыли, так что на заказ мы навалились дружно, скопом, но… Заказчик в пух и прах сразу разнес все предложенное, и презентацию в гипермаркете с поющими «котлетами на ножках», и перестрелку паралоновыми пельменями первоклашек в столовке элитной школы, и все наши слоганы, и наши банеры с аппетитными котлетками, шипевшими на сковородке. Заказчику не понравилось все! Ничего не понравилось вообще! Мы засучили рукава, все переделали-передумали и заслали ему новый пакет. Отказ! С тех пор в адрес ушлых мясников ушло штук сто разных макетов, и все были отвергнуты. И шипящие на сковородке котлеты, и упитанные буренки, и волоокие девы, испытывающие оргазм от поедания пельменей с майонезом, все было забраковано! Так что пока «бидеевские котлеты» продавались в серых картонных коробках с переплетенными буквами БК, а пельмени и вовсе -- в пластиковых пакетах. Кстати, котлеты – говно. Хоть и написано на коробке мелкими буквами, что состав – говядина 100% и изготовлено из мяса молодых бычков по старинным русским рецептам, а на вкус – херь какая-то.

Как я понял, шеф быстро сообразил, с кем связался, и на все это дело рукой махнул, благо платят понемножку, а уж брать-не брать – хозяин барин. Постепенно всю эту котлетную компанию свалили на меня, раз в неделю я отсылал заказчику макеты, придуманные нашими креативщиками и мною лично, и каждый понедельник получал такое же вот письмо. Сегодня креативщики, отходившие от бурных выходных, ничего не придумали, так что отдуваться придется мне.

Когда Балакова отбыла в кабинет шефа на «планерку», мы с ребятами переглянулись и дружно двинулись в курилку. Там, в табачном дыму я на судьбинушку свою пожаловался. Что еще предложить заказчику? Предложено было все! Ничего больше на ум не идет. Дружки-приятели, как обычно, все обратили в хохму. Вот предложенный ими сценарий: «Здоровенный бычара прет молодую Зорьку на лужку по-над речкой, на морде коровы – блаженство от соития и слоган: «Мне хорошо! Попробуй и ты!» Идиоты!

После перекура за компом снова вспомнил давешний сон. А икорка-то на завтрак хороша была! И еще эта Штромшрассе. Что за название? Ткнулся в переводчик. Штром – это ток, ежели по-немецки. Мой аналог в том мире живет на улице Токовая? По-нашему – Электрическая. С чего бы это? Ничего такого электрического я там поблизости не заметил. А Магда – ничего себе, телом пышновата, но очень страстная. И еще газетка эта утренняя, экие там буренки были упитанные. Черно-белые, голштинской породы. Буренку гладит селянка. Может такое заслать? Глянул в архив. Было! Все было! И буренка, и селянка.

К обеду сочинил жуткую ересь. Грустная корова смотрит из коробки с пучком травы во рту. Слоган «Жую, чтобы жевали вы». Знаю, что завернут, но отправил и пошел на обед.

***

Качество пищи в нашей столовке на третьем этаже оставляло желать лучшего. И это они называют бизнес-ланч? Я вяло ковырялся вилкой в бесформенном чудовище, гордо именуемом в меню "Голубцы пикантные", чувствуя, что мне до вечера не избавиться от мерзкого привкуса этой "пикантной" бурды и изжоги от супа "Харчо", съеденного на первое. За чугунной витой перегородкой, отделявшей столовку от бара, жировали более обеспеченные граждане, сотрудники разных контор, арендовавших помещения этого бывшего НИИ. Особо часто там отдыхали и харчевались "газовики", снимавшие под офисы весь второй этаж. Как не идешь мимо бара вечером – вечно у них корпоративный банкет. Я на их сабантуй разок попал случайно (так, мимолетный романчик с секретаршей), вкусил от щедрот, а потом все удивлялся. Вроде и кухня у бара со столовой общая, и продукты одна и та же фирма завозит, и повара те же, но как же они умудряются в баре кормить вкуснятиной, а в столовке – таким убожеством? Но выбирать мне не приходилось, в баре все было очень дорого, от сухомятки и пирожков с "котятами" из фастфуда у меня изжога, а ближайшего пункта питания в округе не наблюдалось. Есть, конечно, вариант брать обеды из дому, но вы моей Натахи не знаете. Готовить умеет, но ленится, так что приходиться гробить желудок в столовке.

– Привет, Владислав, – услышал я над своей головой. Незнакомый рыжий дядька в довольно приличном костюме усаживался за стол напротив меня и делал знак официантке. Глянув на содержимое моей тарелки, он сморщился:

– Это что, голубцы? Выглядит отвратно, наверное, и вкус соответственный. Да брось ты эту отраву, может по шашлычку пройдемся?

– Шашлычок нынче дорог, – предупредил я.

– Знаю, – не стал спорить рыжий, – но и мы не бедные, угощаю.

Я в сказки про добрых фей никогда не верил, а потому сразу напрягся. Если незнакомый мужик хочет угостить меня шашлыком, ему чего-то от меня надо. Я что, не прав? Впрочем, не такой уж и незнакомый, он мое имя назвал, да и я, кажется, видел рыжего на том самом сабантуе "газовиков", он тост толкал за процветание фирмы. То ли "зам", то ли "зав". А мужик уже объяснял официантке, что повару надо сделать с мясом, как именно его зажарить, чтобы не пересушить косточку. На салат он заказал кальмаров и свежие помидоры.

– А вы случаем залом не ошиблись? – намекнул я осторожно. – Гурманством вообще-то в баре занимаются, а тут так, введение в организм сомнительных жиров и небезопасных углеводов.

– Ничего, – успокоил меня дядька и разлил из непонятно когда возникшей на столе бутылки с высоким длинным горлышком. – Попробуй, чудесное вино, испанское, – предложил он, подвигая в мою сторону высокий бокал, – я сам больше водочку предпочитаю, но днем приходится... Сам понимаешь, работа...

Я понимал и, пригубив, согласился, что вино, действительно превосходное.

– Ты не стесняйся, налегай, – предложил дядька, когда официантка выставила на стол помидорчики и кальмара.

– У "газовиков" сегодня благотворительная акция? – поинтересовался я.

– Что-то типа этого, – хмыкнул дядька. – Не буду скрывать, есть дело к тебе.

– И на сколько тянет это самое дело? – вспомнил я приговорку моего друга Белкина.

– Этот как сказать... Ну, допустим, тыщ на десять. Долларов, естественно.

– Надеюсь, без конфискации имущества?

– Без! Ты ешь, ешь, молодому организму витамины очень даже полезны, а кальмары – чистый белок, для общения с прекрасным полом самое то.

Слушайте, а с какой стати я еще ломаюсь? Жрать-то реально хочется. Я решительно отодвинул от себя уебищные голубцы и взялся за кальмара. О! Очень даже ничего.

– Так вот, Владислав, не буду тянуть кота за хвост, – сказал рыжий, снова наполняя бокалы, – обрисую проблему, а ты там сам решай, браться, или нет. Не боись, никакого криминала, и обед, по любасу за мой счет. Так вот, наша фирма занимается газом, точнее – газовыми подстанциями. С разработки до внедрения.На хлеб с маслом хватает, на икру тоже, не бедствуем. Но можем жить совсем хорошо.

– Куда уж лучше? – съязвил я.

– Можно лучше, можно. Если выиграть конкурс. Сам знаешь, все сейчас ударились в экономию. В общем, объявлен конкурс на лучшую автономную газовую котельную для жилого фонда. Греть воду в централизованных котельных, а потом гнать кипяток по дырявым трубам – от этого во всем мире давно отказались. Все переходят на более экономичный газ, газовые котельные во дворах домов, или подвалах. Фирма, которая представит лучший проект, и получит государственный заказ. А это уже не только икра на бутерброде, но и "Ягуар" в личном гараже при личном доме с бассейном. Страна-то у нас громадная, соображаешь?

– Соображаю, но вынужден вас огорчить. Я в газовом оборудовании, как и в котельных, хоть газовых, хоть на угле – полный ноль, так что на кальмаров и помидорчики вы потратились зря. Может не поздно еще отменить шашлык?

– Поздно, – сказал рыжий, – вон, уже несут. Шашлык на косточке – пища богов, древнейшая, кстати. Очень советую косточку обглодать – очень вкусно, и не стесняйся, не на светском рауте. Так вот, продолжаю мысль. У нас есть хороший, даже очень хороший проект, весьма приспособленный под среднюю полосу России. Если сказать, во сколько он обошелся – не поверишь Мы ведь на инженерах не экономим, на испытаниях и оборудовании тоже. Целый полигон в Подмосковье отгрохали. В общем, к конкурсу мы шли с гордо поднятой головой, с самыми радужными надеждами, оттого и сабантуи чуть ли не каждый день. Шли, шли, пока случайно не познакомились с немецким проектом, который наши западные коллеги хотят предложить на конкурс.

– "Случайно"? Они вам сами по почте прислали? Нет, в интернете, наверное, наткнулись?

– Да неважно, где именно, ну, допустим, заплатили кому надо. Это ж бизнес, на войне, как на войне, "языки" тоже требуются. Так вот, наш проект хорош, но у немцев – прямо конфетка! Компактнее, проще, мощнее, газа меньше потребляет, да и эстетически выглядит – глаз радуется. Ничего подобного больше нигде ни у кого нет.

– Допустим. Ну и чем в этом случае я могу вам помочь, раз ни у кого лучше нет?

Рыжий придвинулся ко мне поближе и почти зашептал:

– Здесь, в этом мире нигде и ни у кого. Но там, там, возможно, есть что-то более... как сейчас молодежь говорит, более крутое.

А вы знаете, я и не удивился, когда он сказал "Там". Про мои вещие сны все давно на работе знали. Сначала Белкин но новогоднем корпаративе проболтался, потом Наташка, да и сам я особо не отпирался. Надо же чем-то объяснять мои чуть ли не ежедневные опоздания. Большинство народу в конторе, конечно, только смеялись, "вещуном" меня обзывали. Значит, слухи просочились и на второй этаж нашего здания.

– Разумеется, Влад, мы работаем во всех направлениях, наши инженеры ночами не спят, но к немцам мы пока и приблизиться не можем, – продолжал рыжий. – Есть у них там пара идеек, простых до гениальности. Ну, как колесо, или детский волчок. Проще простого, но и колесо и волчок тоже ведь кто-то когда-то придумал... В общем, конкурс через месяц, если у нас не будет подобной идеи, мы конкурс проиграем. Проиграем вчистую. Вот я и предлагаю тебе подсмотреть там, в тех мирах, куда тебя заносит, как устроена автономная газовая котельная.

– Так значит, вы считаете, что мои сны – не сны?

– Да мало ли, чего я считаю, а вдруг как... Как шашлык?

– Божественно, – промычал я с набитым ртом.

– Я же говорил! Так вот, насчет котельной. Вдруг повезет? Ведь придумал же во сне Менделеев свою таблицу, ведь сочинял Моцарт во сне. С другой стороны, а что мы теряем?

– Ну вы-то ничего, а что получу я, если вместо того, чтобы знакомиться с другими мирами, буду ковыряться в трубах, датчиках и нюхать пропан – бутан?

– Ты получишь сто американских долларов за каждое описание газовой котельной внутри, пятьдесят – снаружи, двести – за разговор с оператором или иным специалистом по интересующей нас теме – про устройство. Если где-то тебе встретится та самая идея, о которой я мечтаю, ты получаешь десять тысяч долларов наличными.

– В смысле, если вы выигрываете конкурс?

– Вот именно.

– Забавно. Вам каждому по "Ягуару" в гараж, мне, добывшему идею, десять "штук" – новый "Жигуль", или не слишком новый "Ауди". Спасибо вам за щедрость вашу, – ернически попытался скопировать я Шарапова из "Места встречи изменить нельзя".

– Ваши сомнения резонны, – спокойно продолжал рыжий, – но что вы теряете? Ягуар хотите? Но не все ведь сразу. Кроме этого для начала мы можем предложить тебе должность в нашей фирме, ну скажем, руководитель пресс-службы с хорошим окладом и полным отсутствием обязанностей. Как, идет?

Я подумал. А в принципе, действительно, чего я теряю?

– А если мне не встретится газовая котельная? Если в тех мирах таких просто нет?

– Ты просто не получишь своих денег, – спокойно объяснил рыжий. – Понимаешь, обратиться к тебе – моя частная инициатива, шеф, услышав про эту идею, только пальцем у виска повертел. Он у нас особо не церемонится. Но особо и не возражал. Месяц до конкурса, тут и с лукавым на сделку пойдешь. Значит договорились? Тогда тебе надо сейчас поговорить с нашими специалистами, они скажут, на что надо обратить внимание.

– Извиняйте, но сие никак невозможно. У меня, знаете ли, работа, и свой шеф. Он очень осерчает, если я хоть на пять минут с обеда опоздаю.

– Не осерчает, – заверил рыжий, разливая остаток вина по бокалам, и переходя на официальное "вы", – Вы сейчас прикомандированы к нашей фирме для написания серии рекламных статей о том, как важен природный газ для россиян, ну и прочей газовой ерунде. И я, Абрамов Евгений Николаевич в данный момент непосредственный куратор заказа. Но статьи — это так, ширма, главное, чтобы вы хорошо спали и там, во сне, подсмотрели идею к нашей общей радости. Мы уже проплатили вашему издательству аванс, а вот и вам лично небольшой задаток, – и на стол легла купюра с американским президентом.

Подумаешь, доллары, у меня утром в лопатнике рейхсмарки были. Но сотку я взял.

***

Наташка зеленым деньгам порадовалась и тут же поскакала на рынок, разменять и закупить, как она говаривала, "пистчи". А то в холодильнике пусто до неприличия. Я же улегся на тахту и раскрыл книжку с каким-то мудреным названием про газовое оборудование. Ничего не понимаю! Караул какой-то! Графики, схемы, давление, распределители, КПД. И еще знать бы, под каким предлогом в эти самые котельные заходить? Ну мне тут газовики посоветовали прикинуться работником ЖЭКа, или студентом нефтегазового техникума. Им легко советовать. А вдруг как в ТОМ мире, ни ЖЭКов, ни техникумов нет. Вт сейчас попробуй найди техникум – сплошь колледжи. Так завалишься самозванцем, могут и по шее накостылять, как в одном из "перекидов" в тех питерских трущобах, где нас, хиппарей, загнали в угол бритоголовые и "угостили" бейсбольными битами да велосипедными цепями. Больно, скажу вам, я потом два дня на работу не ходил, болел. Все тело ломило, а на коже – ни синячка, ни ссадинки. Ладно, разберемся по ходу дела, в случае чего нарисую им, как эта кочегарка газовая выглядит, (рисую-то я довольно сносно), получу свой зеленый полтинник, и то це дiло!

И тут в двери позвонили. Наташка что ли опять ключи забыла? Иду в коридор, открываю. На площадке дедок в выцветшей брезентовой куртке. Совершенно незнакомый дедок с седой бородкой. У ног его – выцветший рюкзак, в нем что-то объемное, в руках – трехлитровая банка с чем-то янтарного цвета. Мед? Дет торгует медом вразнос? Пенсии не хватает?

Ну да, не хватает, торгует. Предлагает недорого.

От меда отказываюсь. Тут на курево последние гроши наскребаешь…

Кот Рамзес протиснулся из коридора, уселся меж моих ног, посмотрел на дедка и зашипел. С чего это он?

Глава 5. DIENSTAG

(Вторник)

... Бомм, бомм, бомм... – закончили бить часы. Хватит спать, пора вставать. И где это мы в этот раз? Где у нас тут ближайшая газовая котельная? Я готов срисовать тебя, родная, и лучше всего изнутри. И поговорить за жизнь с оператором котельной. Стоп, стоп, опять «бомм», не может быть! Такого еще не было, чтобы я дважды попадал в одно и то же место. Спальня, та же спальня с моим портретом над камином. И Магда, вчерашняя белокурая валькирия под боком. Спит, раскинувшись, ночнушка задралась, обнажив крутые бедра примерной матери семейства. Не понял. Впрочем, та история с девочкой, которая потеряла маму. В Турции это было, три утра подряд я просыпался в вонючей турецкой ночлежке, три дня я посылал куда подальше чернявых ублюдков, предлагавших за девочку хорошие деньги, пока не догадался, что ждать бессмысленно, что никакой мамы не будет, и девочку надо вести в российское посольство. Интересно, как там она? Вернули ее на Родину? И как мой аналог выкрутился в той ситуации? Денег-то у него оставалось – кот наплакал, и документов – ноль. Неужели и вправду, решится вплавь на надувном матрасе до дому добираться, или придумал чего?

Но к черту Турцию, положение осложняется, я – опять немец, а немецкого по-прежнему не знаю. Что делать-то? Вариант номер один: как тогда в Париже, сделать вид, что спишь, и дождаться девяти часов, чтобы оказаться в своей комнатке с Наташкой под боком без особых потерь. И вспоминать, как сладок был свежий воздух весеннего Парижа из открытого окна. Вариант два: обмотать горло полотенцем и сипеть. Мол, охрип, говорить не могу. Это я на корабле с какими-то латиносами под больного закосил, там, действительно, все насквозь промерзло. Какие-то льды на горизонте были, Антарктида? А, впрочем, какой тут охрип, лето на дворе, жара. Да и Магда, наверняка, врача вызовет, а тот меня расколет в два счета. Вариант три: пройти проторенной дорожкой. Обрядиться в гражданский костюм, и в ту же пивнуху, с надеждой, что зеленоглазой Магды больше не увижу никогда. Стоп, сегодня – вторник. Если память мне не изменяет, именно сегодня мы должны с Магдой общаться по-русски. Может, стоит попробовать, а заодно потихоньку выведать про газовые котельные?

Я решил не торопить события, откинулся на подушке и с закрытыми глазами еще раз вспомнил, что именно интересует "газовиков". Через полчаса не выдержал и осторожно, чтобы не разбудить супружницу, поднялся и почти бегом проскакал в ванную комнату пописать. Справляя малую нужду, более внимательно знакомился с интерьером. Да, неплохо бюргеры обустроились на земле русской, везде мрамор и позолота, а в джакузи небольшого слона можно вымыть. Кстати, зачем слона? Мое бренное тело чем хуже? Да и время надо как-то убить. Я включил воду, побрызгал в ванную из каких-то хрустальных флаконов и, выждав немного, погрузился в пену по шейку.

– Херман, ду бист аллес гут?

Магда стояла на пороге и пялилась на меня во все зеленые глазищи. Видимо, утренняя ванна в привычки хера Миглера не входила.

– Зер гут! Хойте ист...– я порылся в памяти, – динстаг. Говорить по-рюсски.

– Ах, Херман, я так волноваться. Затшем ты не сказать твой Магда про твой плохой самотшуствий. Я сразу тшуствовать фчера, с утро ты есть не... в себя?

– Я в норме, – ответил я, пуская пузыри.

– Доктор сказать, тебе глотать таблетка и много покой. Ты много работать, Херман, ты нуждаться отдых.

– Нуждаться, – охотно согласился я.

Магда обернулась и осторожно прикрыла дверь в ванную комнату, испуг и тревога в ее глазах, как мне показалось, сменились несколько иными чувствами. Она сделала движение плечами, лямки скользнули по гладкой коже, полупрозрачная ночнушка упала к ногам белокурой бестии.

– Ах, Херман, я так скутшать по тфой ласка. Ты фчшера быть такой лютший люпофник! Ты люпить еше свой кляйне маус Магда?

Ни фига себе, маус, с такой-то попой! А бесстыдница уже вступала в ванну с явными похотливыми намерениями. Честно говоря, желания у меня особого не было, ну не драться же мне с ней, тем более, законная супруга. Немка была не оригинальна, те же самые: "О! Я! Я! Натюрлих! Дас ист фантастиш! Либер Херман!" Брызги по всей ванной, хлопья пены по кафелю, чуть не утопила, проказница.

Отдышавшись, Магда взялась за мочалку и довольно умело, и главное, нежно, начала отирать мое тело. Под левой мышкой у себя я обнаружил татуировку – две маленькие молнии. "SS"!

– Ты ходить сегодня на рапота? – поинтересовалась Магда, помогая мне выбраться из ванной.

Я неопределенно пожал плечами. В принципе, если не будет особо приставать с расспросами, можно и дома перекантоваться. Прикинуться больным, и все дела, вот и доктор говорит, что я надорвался на работе, знать бы только, чем я конкретно занимаюсь. С другой стороны, моя цель – газовая котельная, надо бы у кого-нибудь расспросить.

– Тогда я сама звонить в гестапо? – предложила Магда.

Блин, что ее все на карательные органы тянет? Далось ей это гестапо. И знать бы, чего она хочет от этой мюллеровской конторы? А Магда тут же пояснила:

– Я уверена, эта листоффка принесла этта мерзаффка Ирма....

– Какая листовка? – вырвалось у меня.

– Я ше тепе показыфать. – Магда как была голышом метнулась в комнату и вернулась с каким-то листком в руках, – Фот, смотри.

На хренового качества листовке, видно, отодранной от забора, с трудом можно было разобрать текст.

ТОВАРИЩИ! ЧАС СВОБОДЫ БЛИЗОК!

Предатели, продавшие Россию – матушку оккупантам, считают, что смогут уйти он народного гнева. Они жестоко ошибаются, никто не уйдет от расплаты! Власов и Сталин уже горят в Аду, для их прихлебателей черти уже готовят котлы! Никакие подачки типа "Дней русского языка" и Земских самоуправ не могут поколебать веру советского человека в освобождение. Не давайте себя подкупить, отвергайте подачки!

За Уралом власть уже взяли в свои руки истинные патриоты, близок час, когда и местных прихвостней фашистов настигнет праведный гнев советского народа. К оружию, товарищи, смерть фашистским прихвостням! Долой царя! Голосуйте за Истинных Патриотов!

Истинные Патриоты

Да, довольно эмоционально написано, но непонятно. К оружию прямо сейчас, или когда? И почему смерть "прихвостням", а не самим оккупантам? И царь этот. Что, в России опять монархия? И почему эти самые патриоты предлагают за себя голосовать? Что, выборы на дворе? Разве на оккупированных территориях проводились выборы?

Дополняла листовку карикатура: два мужика с голыми жопами, с хвостами и копытами режут Россию на куски страшными кривыми ножами. Где-то по Уралу режут, точно, прямо по Уральскому хребту. Один мужик мне явно знаком: усы, кавказский тип лица. Сталин. Второй – хлюпик в пенсне и шапке Мономаха. Кто такой, почему не знаю? На Гитлера, вроде, не похож. Ба! Так это же генерал Власов собственной персоной. Так, история этого мира постепенно вырисовывается. Значит, проигравший войну Сталин остался генсеком за Уралом, а фашистский прихлебатель Власов стал царем – батюшкой на среднерусской возвышенности? Но, судя по тому, что автор листовки утверждает, что оба они горят в аду, есть надежда, что оба они уже померли.

– Ты находить это у Ирмы? – поинтересовался я.

– Я нахотить эта мерзость в кладоффка сатоффник. Но я быть уферен, мерзаффка Ирма ее приносить.

Видимо, слово "мерзавка" у Магды было в особом почете. И еще я сообразил, что Магда не особо любит Ирму. А что за Ирма? Не та ли горничная, что кинулась вчера ко мне на шею целоваться? Да, по всему именно та, как на нее Магда-то зыркнула, когда она внесла завтрак.

Так, в ванной отсидеться – не судьба, Магда зовет в спальню, няня пришла, сейчас, видимо, придется общаться с законными наследниками. Интересно, смогу ли я придумать что-либо кроме "У-тю-тю" и банальной козы?

Но общения с киндерами не последовало, часы гулко забили.

– Ты ходить на рапота? – снова спросила Магда и протянула мне мундир на вешалке.

Ничего не поделаешь, немецкий порядок. Белая рубашка была идеально выглажена, от носков пахло утренней свежестью. Завтрак был подан на том же подносе и от вчерашнего совершенно не отличался.

А вот кабатчик со вчерашнего заметно изменился. Теперь вместо коротких до колен замшевых штанишек на лямках и белой блузки на нем были суконные шаровары, красная шелковая рубаха, подпоясанная золотым шнуром с кистями. В кабаке было людно и шумно, из динамиков звучала вроде как "Калинка", но, судя по всему, появление здесь с утра немецкого офицера не было традицией: увидев меня, посетители разом замолчали. Я заметил, что ассортимент напитков за спиной кабатчика заметно расширился, помимо бутылок с французскими винами и немецким шнапсом здесь фигурировали равновеликие емкости с этикетками "Перцовка", "Горилка", "Водка Русская", и даже "Первач". Однако! Я уселся за "свой" столик, кабатчик тут же подбежал ко мне и сказал на чистом русском:

– Чего изволите, господин офицер?

Я прикинул, сегодня вторник, с Магдой мы сегодня говорим по-русски, видимо, не в первой. И в листовке упоминались "Дни русского языка".

– Пифа, – сказал я с баварским акцентом, – и газету.

Народ в кабаке радостно загудел, видимо, я попал в точку. Хозяин быстро метнулся к прилавку, а я осмотрелся. Обычный народ, судя по натруженным рукам – мастеровые. Дуются пивом, закусывают раками и сосисками. В углу два солдатика с пилотками, засунутыми за погоны, на меня смотрят с опаской. Немцы? Вряд ли, вон на шевронах у них триколоры с орлами. Не иначе, как самоходчики, вон у них каски под столом виднеются и стволы автоматные. Блин, а мне куда фуражку девать? На стол положить? Или в руках держать? Вспомнить бы, как там Штирлиц-то со своим головным убором поступал?

– Дозволите фуражечку? – кабатчик широко улыбался, ставя передо мной кружечку пенного.

Слава Богу, а то я уже занервничал. Отдав фуражку, я облегченно вздохнул, глотнул пивка и украдкой глянул на часы. Без пяти восемь. Интересно, тут принято, что какой-нибудь штандартенфюрер, или, как меня там, просидел за кружкой пива часок – другой, прикрывшись газетой? Наверное, по вторникам принято, народ за столами закончил на меня пялиться и зашумел. Картинок в газете было опять маловато, и в последних мировых новостях я так и не разобрался. Зато разглядел знакомое лицо и фамилию. С фотографии улыбался железный Арнольд, если я правильно перевел подпись под фото, его на днях избрали гауляйтером Украины. Во дела!

Звякнул колокольчик, дверь кабачка распахнулась, и в зал вошли два офицера в форме, как у меня. Один высокий, статный блондин, второй – добродушный коротышка с заметным брюшком. Внутренний голос подсказал, что сии господа прибыли по мою душу, и он оказался прав.

– Херман! Мать тфою! Я так и знайль, что ты есть здесь! – громко закричал коротышка и погрозил мне пальцем, – ты опять собираться сегодня опоздать на собраний. Смотри, Кох загонять тьебя в Африк! Тафай, мы иметь аутомобилле, поехайт скорее!

Второй фашист, положив руку на кобуру, бычил на солдатиков – самоходчиков сидевших в углу зверским взглядом, видимо, прикидывал, сдать их в комендатуру, или пристрелить на месте. Я спокойно допил пиво, отложил газету, бросил на стол сложенную "пятерку" и направился к выходу. Хозяин с глубоким поклоном вручил мне фуражку и горсть монет. Я хотел было опять отказаться от сдачи, но вспомнил, что являюсь немцем, и пересчитал.Ровно 4.55. Так, запомнить, кружка пива с газетой здесь стоит 45 их копеек, то есть, пфеннингов. Пять "пфенек" я оставил "на чай".

"Аутомобилле" назывался "Фердинант Порше". Длинная черная машина с серебристой решеткой радиатора. Молоденький солдатик, выскочив из-за руля, зиганул и распахнул двери. Просторный салон, кресла с натуральной кожи. Елы – палы, так это электоромобиль, с места тронулся неслышно, да и выхлопной трубы я не заметил.

– Херман, ты нас напугал! – сказал коротышка, едва машина тронулась. – Тут рапоты не-впро-во-рот (это слово он произнес по слогам, видно, долго заучивал), а ты опять в пифнуха. Я понимать, что язык надо изучать много с нарот, но не забывать про рапота. И на собрании надо пыть не-пре-мен-но.

Второй эсэсовец сказал что-то гортанное.

– Клаус, – назидательно сказал коротышка, – сегодня есть фторник. Исфоль говорить по-рюсски. Если плохо знать язык, больше профоди время ф биплиотек, а не ф тир. Бери пример с наш друг Миглер, он по-русски говорить, как сам русский. Потшти без акцент, потшти Пушкин!

Длинный обиженно засопел, а я мысленно порадовался за своего аналога. Мелочь, а приятно. А что, правильно, приехал в страну – учи язык, хоть ты и оккупант. Машина сделала плавный поворот и остановилась перед высоким зданием странной постройки. Очень похоже на столичную "сталинку" с колоннами и лепниной. Фасад здания украшал орел, сжимающий когтистыми лапами свастику, у дверей по стойке смирно стояли два автоматчика в черных мундирах и белых рубашках. Мать моя, женщина, не иначе, как у них "Калашниковы"? Или только с виду похоже? На мраморной табличке, прикрепленной к стене значилось " Национал Социалистическая Рабочая Партия. Областной комитет", рядышком висела табличка с немецким переводом. Как все запущено! Я старался не отставать от своих попутчиков, и мучался вопросом, как их называть. Ну, длинный-то Клаус, а коротышка? А, впрочем, что я им могу сказать? Буду нордическим и молчаливым. Я глянул на часы, до "перекида" оставалось почти полчаса, лишь бы дотянуть. В вестибюле, тоже отделанном мрамором, пришлось предоставлять "корки" в раскрытом виде. Дежурные офицеры посмотрели сердито, но нас без базара пропустили. С пива очень захотелось отлить, но туалета не наблюдалось, а коротышка уже увлекал меня вверх по лестнице, болтая что-то про футбол и новый магазин рыбацких принадлежностей, открывшейся на Гудерианштрассе.

В большом светлом зале, украшенном красными нацистскими флагами со свастиками, было человек сто, в основном, в форме. На сцене перед здоровенным бюстом Гитлера и цифрой 70 в обрамлении дубовых листьев фигурировал стол, застеленный красной же скатертью. Мы с коротышкой и длинным подошли к рядам кресел и уселись с краешку.

– О! Миглер, Штольц! – обрадовался нам одноглазый капитан с медалью "Afrik Kom-panien", – слышайт нофый анектот? Юбилей партии, идут по празнишный Москва два еврей, переодетые для конспирацион в цыган, ха-ха-ха...

Окружающие залились смехом, видимо, анекдот был смешным. Я тоже улыбнулся, хотя юмора не понял.

– Господа официры! – раздалось со сцены. Все, как по команде вскочили, и выбросили вперед и вверх правые руки (я чуть было левой не отсалютовал, но вовремя спохватился). На сцену выходили и рассаживались за стол люди в форме, видимо, местное начальство, президиум.

– Господа, камрады, товарищи по партии! – сказал пузатый дядька в генеральской форме с красными лацканами, – позвольте торшественный собрание, посвященный подготоффке к юбилею считать открытым.

Все заорали "Зиг хайль!", я присоединился.

Говорил дядька довольно сносно, почти без ошибок. Что-то про повышенную бдительность накануне праздника, про беспощадную борьбу с терроризмом, про то, что нужно быть в постоянном контакте с местным населением, но при этом не терять бдительности и надеяться только на свои силы. Я оглянулся, половина офицеров слушали своего генерала в пол-уха, некоторые дремали, а одноглазый капитан – ветеран Африки откровенно клевал носом, облокотившись на руку. Выпитое пиво решительно попросилось наружу, я заерзал в кресле и глянул на часы. Без трех минут девять. Ну и ладно, пусть этот Миглер теперь со своим мочевым пузырем разбирается, а нам пора домой. Хотя свой "отход" лучше бы как-то замаскировать.

– Штольц, у тебя есть таблетка от головы? – спросил я, нагнувшись к коротышке.

Тот удивленно на меня глянул.

– Вас? Ой... что? Опьять?

Я кивнул и придал своему лицу мученический вид. Темнота...

Глава 6. ВТОРНИК

– В эфире радио Россия – гордо сообщил радиоприемник. – В Москве девять часов утра, новости к этому часу.

Слава Богу! Я дома! И писать хочется, спасу нет! Я вскочил с тахты, едва не наступив на Рамзеса, моего кота – персидское чудовище, и кинулся в ванную. Я блаженствовал, стоя над унитазом, а в дверь между тем долго и настойчиво позвонили. Что за новость? Я вроде никого не жду. На пороге квартиры стоял молодой человек в костюме с галстуком:

– Я к вам от Евгения Николаевича, – сообщил визитер.

Кто такой Евгений Николаевич? Ах да, рыжий "газовик". Эки вы ребята нетерпеливые... Я подтянул трусы и со смущенной улыбкой сообщил, что ничем порадовать газовую фирму сегодня не могу, разве что нарисовать в проекции электромобиль фирмы "Порше". Видимо, "Порше" парня не интересовал, он кивнул и убыл. Денег, естественно, не оставил. Несколько разочарованный я вернулся в комнату.

– А девочку погреть? – жеманно потянувшись, попросила любви похотливая Наташка.

– Перебьешься пока, – сурово сказал я и уселся за комп. Торопиться было некуда, я ж в командировке...

Список вопросов, присланный мне газовиками, оптимизма не внушал. Даже если заучу наизусть – ответы хрен запомню. Чего ж придумать-то? Ближе к вечеру приперся Белкин. Он уселся в кресло и, качая ногой в полосатом носке, начал делить мои виртуальные деньги:

– "Штуки" за четыре мы тебе подберем приличную "немку" – семилеточку, благо, права у тебя есть. Штуку – на приличный комп со всеми наворотами. Приодеться – две сотки, баксов сто – мобилка с подключением, а то тебя хрен найдешь, когда надо, а на остальное...

– А квартиру отремонтировать, – возразил я, – а то хозяйка взашей выгонит.

– В три сотки вполне уложишься, – заверил Белкин.

– А мне шубку на зиму, – влезла в разговор Наташка.

– Из шкурок молодых ежиков, – сурово сказал я.

– Колючками внутрь, – добавил Белкин. – И на пээмжэ в Сибирь

– Да ну вас, жмотины, – обиделась Наташка и ускакала на кухню, где на сковородке шкворчал цыпленок.

– А будешь у газовиков начальником пресс-службы, возьмешь меня замом, – продолжал Белкин.

– Слышь, Юрец, а тебе не кажется, что ты делишь шкуру неубитого медведя? Где я найду эту чертову газовую котельную? А если меня завтра опять к фашистам занесет? Хватать автомат, словарь и обыскивать кочегарки с пристрастием? Да даже если там будет супернавороченное ноу-хау, я все равно хрен че пойму. Розумиишь? В лучшем случае получу две стоки баксов за разговор про жизнь с кочегаром.

Белкин глянул на меня как на безнадежного идиота:

– Слушай, ты там кто? Эсесовец? Так лови партизан в кочегарках, соври, что там подпольная типография действует, или еще что. Пару кочегаров, или, как там их, операторов котельных приволоки на допрос, они тебе все и расскажут.

– Белкин, я не таскаю людей на допросы, я – боевой офицер и член партии. Ты спутал меня с гестапо. К тому же, я не знаю языка. Даже сегодня, когда все вокруг говорили, или пытались говорить по-русски, я был, как пень. Вокруг морды незнакомые, а все меня знают. Кстати, как тебе свежий анекдот: юбилей партии, по праздничной Москве идут два еврея одетых цыганами. Все! Где смеяться?

– Влад, ты – непроходимый тупица! Фашисты за десять лет шесть миллионов евреев угробили и цыган не считано. Представляешь, сколько их останется, если тысячелетний рейх будет справлять свой семидесятилетний юбилей? Откуда в Москве могут быть евреи, а тем более цыгане, которых они истребляли, как мы – колорадского жука? И физически, и химически. Скорее, мамонт живой отыщется. Вот тебе и юмор, что-то типа "Колобок повесился". Кстати, насчет языка, вот тебе компашка – Илона Давыдова, ускоренный курс немецкого. Учи во сне, пригодится. А вот тут пароли к Игре, друзья втихаря скинули. Тут придурок один у себя вроде как четвертый рейх строит, все с орлами да с флагами. Давай заглянем, может тебя к нему заносит?

Но поиграть нам было не суждено. Наташка позвала на кухню жрать цыпленка, а как пожрали, заставила двигать мебель и сдирать старый линолеум. Вот есть в ней что-то садистское!

Глава 7. MITTWOCH

(Среда)

... Боммм, боммм, боммм. Знакомый бой часов. Привет, Магда. Стоп, это – не Магда, свою арийскую жену я уж на ощупь узнаю, а тут стройненькое, худенькое тельце. И грудки упругие, как раз под размер ладони, как мне нравится. Подождите, сейчас угадаю. Горничная Ирма? Она! А Магда где?

С последним ударом часов девушка потянулась и открыла глаза, я, конечно, и виду не подал, что проснулся:

– Герочка мой, маленький, – прошептала Ирма, нежно проведя рукой по щетине на моих щеках, – как же мне хорошо с тобой, родненький. Ой, пора вставать, а то грымза нагрянет.

Ирма вскочила на пол и, как была голенькой, сделала перед портретом Магды глубокий жеманный книксен:

– Биттэ – дритте, фрау Магда, дуйттэ свой кофе, жриттэ свои булки, отращивайтэ жоппу...

Я не выдержал и хохотнул.

– Ах, ты не спишь, притворщик, – взвизгнула Ирма и кинулась мне на грудь.

– Пусти, Ирма, задавишь, – смеялся я. Радовало, что коверкать язык в общении с ней не придется.

– Ирма? Мне не нравится, когда меня зовут Ирма, – надула губки девчушка, – мне нравится, когда ты зовешь меня по-настоящему, Иринкой. У тебя это так мило получается.

– Послушай, Иринка, – сказал я. – А зачем Магда хочет, чтобы я позвонил про тебя в гестапо.

В глазах девушки явно промелькнул испуг.

– Гестапо? Это все из-за этой долбанной листовки? Твоя истеричка просто меня ревнует, догадывается, что мы с тобой тут... В открытую сделать ничего не может, вот и решила, сучка такая...

Лобик ее нахмурился, губки надулись, и оттого она стала такая забавная, что старый похотливец, то есть – я попытался юным телом овладеть.

– Ну ты – гигант! – восхитилась Иринка, выскальзывая из моих объятий. – После таких ночей обычно пластом лежат. Ну не надо, Гермаша, поздно уже. Сейчас садовник, этот стукач придет, засветиться можем. Да и твоя скоро подъедет, кормить надо. Все, пойду завтрак сервировать.

Она снова соскочила на пол, быстро натянула чулочки, трусики, надела платье, белый крахмальный фартук, вдела ножки в маленькие туфельки, напялила на голову смешной чепчик.

– Пока, милый, – послала она мне воздушный поцелуй и исчезла за дверью.

А мой аналог, оказывается, еще тот ходок. Не боится служанку в брачное ложе завлекать. Но, честно говоря, в этот момент мне стало как-то не по себе, что какой-то ариец – оккупант состябает юную русскую девчушку всю ночь напролет, а она в него по уши влюблена. Хотя умом понимал, что ревновать к своему аналогу в другом мире, в параллельной реальности – глупо!

Я закурил и обнаружил на своей тумбочке горсть таблеток и капсул. Не иначе, как мой аналог решил, что у него крыша поехала, лечиться задумал. Ну-ну. Я прошелся к окну, отодвинул гардины и глянул вниз. Лепота, а розами пахнет, закачаешься! Умеют все-таки бюргеры комфортно устраиваться. Да и с погодой повезло, третье утро, а на небе солнышко в легких облачках. Только в форме на улице жарковато. Интересно, здесь купаются?

Так, теперь бы разобраться, почему меня опять "перекинуло" в эту реальность? Где-то, что-то замкнуло? Параллельные миры заклинило? Надо будет посоветоваться с Белкиным. А пока пора позаботиться о материальном благополучии вашего покорного слуги в реальном мире и выяснить, где здесь поблизости может быть газовая котельная. Я с нетерпением мечтаю побыстрее пообщаться с ейным оператором. Хоть аванс отработать. Около частных домов искать бесперспективно, в них, как я понял, свои бойлерные в подвалах. А у семиэтажек, что я увидел через затонированное стекло "Порше", было там что-то похожее? Убей – не помню.

С трудом подавив желание щелкнуть бычком на тротуар, я подошел к кровати и затушил окурок в пепельнице. Рядом с ней я неожиданно обнаружил плоскую коробочку с кнопочками. Не иначе, как пульт к телевизору. И где же он здесь помещается? Ничего похожего я в спальне не обнаружил, а потому наугад ткнул в какую-то кнопку. Блин! Во дела! Телевизор у них – это то самое зеркало в полстены.

Комната сразу наполнилась звуками бравурного марша. По экрану зашагали стройные ряды блондинистых мальчиков в красных галстуках, белых рубашках и коротких штанишках. Гитлерюгенды держали равнение на трибуну, с которой улыбался невыразительный дядька в очках и коричневой форме. Не иначе, какой-то местный фюрер. Слушайте, а эта Илона Давыдова действует, я понимал почти все, что говорит диктор за кадром. В данный момент он вещает, что молодое поколение восточных земель с радостью выезжает в лагеря труда и отдыха, где активно загорает, набирает вес и помогает крестьянам в сельскохозяйственных работах. Тут же коренастый фермер в соломенной шляпе гладит по головке девочку – блондиночку, а она, умильно улыбаясь, кормит лопушком вислоухого кролика. И снова официоз. Какой-то тщедушный фашист, завывая и сжимая кулачки, что-то вещает с трибуны, украшенной свастикой. Все аплодируют и голосуют единогласно. Не иначе, как съезд. Или партконференция? Нет, это торжественное собрание по поводу трехсотлетия города Липецка. Вот и репортаж: площадь с пузатым бронзовым Герингом в авиационном шлеме на постаменте, колонны доблестных офицеров люфтваффе маршируют, держа равнение на трибуны. Крупным планом радостные и красивые лица русских девушек, восторженно взирающих на красавцев в летной форме, в небе эскадрильи истребителей построенные в форме свастики и… православного креста.

«Липецк – кузница лучших летчиков мира! – не без гордости сообщил диктор в заключение репортажа. – Великий летчик Герман Геринг закончил военное авиационное училище этого города с отличием» ...

Вот как? Кто бы мог подумать?

Следующий сюжет был с Волжского автозавода (Вольгамоторверк – прозвучало в одно слово), диктор важно сообщал, что с конвейера сошел десятимиллионный "народный автомобиль". Похожий на жука "Wolksvagen" весь в цветах и вымпелах с кучей нулей на покатом капоте медленно выкатывался на заводской двор. За его руль с широкой улыбкой усаживался сталевар Сидоров, уже третий год подряд числившийся в передовиках производства. Тут же семья сталевара, жена с толстой косой и в сарафане, пара детишек. Судя по широким улыбкам, семья ударника счастлива.

Репортаж с автопробега "Париж – Урал", по широкому в три полосы с каждой стороны автобану мчатся сверкающие автомобили с номерами на бортах. Им машут белыми платочками молодые загорелые селянки с крепкими икрами. Лидирует экипаж Кнабе – Патрикеев на "Хорьхе" из города Тсаритсын. Как я понял, они представляют общество "Трудовые резервы" им. Шпеера.

Снова загремел марш, и камера крупно показала большое стадо коров. Коровы, медленно жуя, важно передвигались по зеленому лужку. Не люблю животноводства. Я наугад переключил канал и неожиданно наткнулся на "Волга – Волга" с Орловой в главной роли. На русском, кстати, языке, с субтитрами на немецком. Это кино я уже видел не раз, а потому переключил. Следующий канал "Musik". "Рамштайн" во всей красе, на плечах наколки – серпы и молоты, звезды красные на майках. Лабают от души, солист кричит в микрофон "Фойя – фойя", толпа у сцены беснуется. Увлекшись, я не заметил, как на пороге спальни возникла Магда. Она была одета в дорожный костюм, который очень ей был к лицу, глазищи у нее были зеленые и удивленные. Видимо, это удивление во взгляде уже становится традицией. Магда внимательно посмотрела на скомканную кровать, как охотничья собака втянула ноздрями воздух, но, видимо, ничего подозрительного не унюхала.

– Херман! Ты разбудишь детей! – с трудом перекричала она "Рамштайна". И хотя говорила она на чистом немецком, я все понял, и тут же вырубил телек.

– О, милый Херман! Тебе лучше? Ты сможешь сегодня встать? Ты выглядишь таким утомленным.

Еще бы, не утомленным! Как я понял, мой арийский аналог в этом мире всю ночь кувыркался с юной горничной Ирмой на этом сексодроме, пользуясь отлучкой законной супружницы. Кстати, а куда она отлучалась? Да еще с ночевкой. Нет, я не против, но все-таки... А Магда между делом бросила на кровать какой-то пакет и уединилась в ванную. Там сразу же зажурчала вода.

В пакете были цветные фотографии отличного качества. На фотографиях Магда в разных ракурсах на фоне природы. Вот она с коровкой, вот с бычком, вот в костюме селянки кормит курочек – уточек, вот с умильным розовым поросенком на руках. На некоторых фотографиях она была снята со степенной семейной парой на фоне солидного трехэтажного сельского дома. Судя по внешнему сходству Магды со стариканами, на фото мои теща с тестем. Тесть с солидным пивным брюшком и в шляпе с пером улыбается в пшеничные усы. Теща – высокая сухонькая фройлян с постоянно поджатыми губами. Знать, Магда статью в папашу пошла. Интересно, а какие у меня отношения с родителями жены? Думаю, с тестем-то мы точно сошлись, вон он как кружку пива с любовью держит, а вот теща... Почему-то мне вспомнилось так часто упоминаемое Иринкой слово "грымза".

На одной из фотографий Магда позирует на фоне открытого кузова грузовика. В кузове большие мешки, корзины с яйцами, фруктами, пара свиных туш, куры со связанными лапками. Лежат, в объектив испуганно пялятся. Выходит, супружница моя ездила к предкам по части свежатинки запастись. А почему именно в четверг, а не в выходной? Съездили бы вместе, мне тоже, может, город надоел, я тоже, может, искупаться хочу? Ах, ну да, я же на службе…

Отдельной пачкой лежали фотографии киндеров. Карапузы на фоне лужайки, карапузы в одуванчиках, карапузы в надувном бассейне. Щечки-то какие упитанные. А вот и высокохудожественные фото. Магда в купальнике на фоне заката, Магда – яростная валькирия, с мечом и щитом, украшенным древним гербом, Магда с распущенными волосами на камушке, грустная, ну прямо Аленушка, страдающая по братику – козлику. Или это она по мне, законному супругу скучает? А в принципе, ничего фотки, профессионально исполнено. Интересно только, кто снимал? И Магде, пожалуй, надо намекнуть, что в бедрах она широковата стала, да и брюшко намечается. Пожрала бы что ли гербалайфа, или здесь такого нет?

Неожиданно я поймал себя на мысли, что делаю планы на будущее, чего во время прошлых "перекидов" я себе никогда не позволял. Какой гербалайф?!! Какая Магда?!! Я здесь – мимолетный гость! Мне про газовую котельную думать надо!

Магда вышла из ванной, вся такая голенькая, раскрасневшаяся, в капельках воды, волосы влажные распущенные чуть ли не до пояса.

– Херман, ты скучать по своей маленький шенушка? – сказала немка по-русски и улыбнулась похотливо. Опять! А ведь можно было прикинуться спящим. Или сказать, что у меня голова болит?

***

– Что тебе сказали в гестапо? – спросила Магда по-немецки, проводив Иринку зловещим взглядом. Я, еще не отошедший от мощного напора неистовой арийки, чуть не подавился сосиской. Надо же что-то отвечать. А как? Понимать, что говорит Магда я, благодаря Илоне Давыдовой и ее методу с грехом пополам научился, а вот говорить самому...

– Нихт гестапо, их нихт либен гестапо, – сказал я единственное пришедшее на ум. Магду, видимо, ответ мой не устроил, а потому она сразу насупилась и разразилась длинной тирадой о долге и бдительности. Я дожрал бутерброд с икрой, запил остатками кофе и поднялся с кровати, пропустив мимо ушей следующую длинную тираду женушки, кажется, о верности партии и принципам общего дела. Попробуем по утру обойтись без высоких фраз, мне, между прочим, на работу пора. Дверь в ванную я на всякий случай закрыл на щеколду.

"Жилет", лучше для мужчины нет! Благо у немцев не гоняют по телеку рекламу, а бритва, между тем прекрасная. Рурская сталь (фирма "Хенкель"), бреет, словно гладит. Смазав морду кремом "После бритья" (фирма "Шварцкопф) я вышел в спальню. Магда стояла у окна махала кому-то рукой. Повернулась ко мне:

– Херман, Пауль ждет тебя, ты уже выходишь?

Глава 8. РАБОТНИК ОБКОМА

Пауль? Что еще за Пауль такой? Я такси не заказывал. Выглянув в окно, я разглядел симпатичный такой грузовичок типа нашей "Газели", но поприличнее. Значительно приличнее. Это я определил, когда чмокнул в щечки карапузов, специально вынесенных на порог дома, и забрался в салон машины. Не помню, чтобы в наши "Газели" устанавливали кондиционеры и ортопедические сидения. Как я понял, именно на этом автомобиле моя женушка привезла из деревни кучу всякой провизии.

Водила, крепкий парень в спецовке приветливо мне улыбнулся и включил зажигание. Нет, определенно не "Газель», движок работает еле слышно, и на ухабах не трясет. А, впрочем, может и трясет, просто ни одного ухаба, ни одной ямы или хотя бы канализационного люка нам по дороге не попалось. Может, их здесь нет по определению? Водила вставил в щель какого-то устройства маленький серебристый диск и нажал кнопку. Из невидимых колонок сразу донеслось:

Как на вольный берег выгнали казаки,

Выгнали казаки тыщу резвых лошадей.

И покрылось поле, и покрылся берег

Сотнями порубанных, пострелянных людей...

Во время припева Пауль начал подпевать:

Любо, братцы, любо,

Любо, братцы, жить...

Подпевал он вполне по-русски, без акцента, из чего я сделал вывод, что передо мной еще один "остфольксарбайт". Интересно, он у меня работает, или так, вольными грузоперевозками занимается...

– Послушай, Пауль, – сказал я по возможности беспечнее с чуть баварским акцентом, – есть один парень, хороший парень, он приехал из деревни и ищет работу оператора газовой котельной. У тебя нет ничего на примете?

Водила залился хохотом. Конечно, что-либо еще более глупое вряд ли можно было придумать. Вы где-нибудь видели деревенского парня со специальностью оператор газовой котельной? Ну, прям в русских деревнях курсы открыты повсеместно по подготовке операторов газовых котельных на базе церковно-приходских школ. Но оказалось, водилу рассмешило совсем иное.

– Пашка я, герр Миглер, Павлуха. Это только ваша женка меня Паулем кличет, ну не нравятся ей почему-то русские имена. А парень-то этот арбайткарт имеет? Так пусть двигает прямо на биржу, там хоть в котельню, хоть на рудники...

Машина мягко тормознула перед въездом на площадь, я понял, что рейс закончен.

– В общем, я сейчас в деревню двигаю, – сказал Пашка, почесывая затылок, – если че, звоните. Рейс-то подпишите...

Я тупо уставился на небольшой листок с печатным текстом. Знать бы, за что расписываюсь? И подпись... Интересно, как по-немецки "Миглер" пишется? Да так, наверное, и пишется, чай, не аглицкий. Я обнаружил во внутреннем кармане своего кителя ручку с золотым пером (фирма "Монтблан", между прочим) и поставил внизу листка закорючку с большой заглавной "М". Но Пашка на подпись и не глянул, кинул листок в бардачок и взялся за руль. Я же выбрался из кабины и, не спеша, направился к серой громаде обкома. На минуту остановился и пропустил шествовавший с барабанным боем и красным флажком отряд детишек в коротких штанишках и юбочках. Пионеры, или, как их там, гитлерюгенды. Дети, ведомые жопастой вожатой в замшевых шортах, встали в каре вокруг гранитного парня в рогатой каске. Парень по всему оттопыривался, одной рукой он держался за грудь, второй крепко сжимал древко флага со свастикой. Лицо его было мужественное и нордическое, и хотя его арийское сердце пробила большевистская пуля, он умирал достойно, с верой в дело фюрера. У подножья постамента в центре древней руны горел вечный огонь.

"Nichtnamesoldat" – прочитал я на постаменте. Однако, памятник неизвестному солдату вермахта. А я думал, только в нашем бардаке неизвестные солдаты возможны. Неожиданно гитлерюгенды сделали равнение на меня и дружно отсалютовали, пришлось салютовать им в ответ. Чтобы не оконфузится, я сделал озабоченное лицо и быстрым шагом двинулся к громаде обкома. А то примут еще в почетные гитлерюгенды.

Теперь оставалось только выяснить, где именно, на каком этаже, в каком кабинете я работаю. Плевать, прорвемся! Вчера же меня пустили сюда без особых проблем. Эсэсовцы на входе мне зиганули, я ответил тем же и, развернув "корки" перед носом дежурного, гордо прошествовал через вестибюль. Теперь кто бы мне сказал, где конкретно мой кабинет? Не бродить же мне вечно по этим коридорам, не спрашивать каждого встречного: "Где здесь кабинет Германа Миглера? Я случайно забыл, где работаю". Проблема решилась неожиданно легко. На лестнице второго этажа, прямо над полкой с телефонным аппаратом в рамочке за стеклом висел список телефонов с номерами кабинетов. Я быстро нашел "свою" фамилию. " Н.Migler – kab. 45. tel: 24-2-79". Ну вот, теперь я и свой рабочий телефон знаю. Лестница и коридоры здания были почти пусты, оно и понятно, двадцать минут девятого, народ давно на рабочих местах, лишь я, неприкаянный, вечно опаздываю.

***

Мой кабинет находился в самом конце длинного широкого коридора, засланного ковровой дорожкой, почти напротив дверей с литыми "00". Ну вот, около туалета посадили, вечно мне с рабочим местом не везет. Благо из немецких сортиров не пахнет. На двери с номером 45 была прикреплена табличка с немецкими буквами и русским переводом: "Отдел по работе с кандидатами в НСРП. Русское отделение". Уже лучше, буду знать, с кем теперь работать. Тем более упоминание о "русском отделе" меня особо порадовало. Проблемы с языком решаются сами собой.

Я сунул руку в карман и обнаружил связку ключей. Судя по всему, вот этот ключик подойдет. Точно! Открываем... Однако, на работе я – аскет. Небольшой стол с телефонным аппаратом и скромным письменным прибором, настольная лампа, папки с бумагами, два стула для посетителей и стеллаж с вмонтированным сейфом в углу. В ящиках стола какие-то бумаги, на стеллажах – картотека. Я повесил фуражку на вешалку, уселся в мягкое и удобное кресло. Слушайте, а где компьютер? Телевизоры у них в полстены, водила "компашник" в машине слушает, а тут пустой стол и карточки на стеллажах. Прошлый век просто! Ан нет!Столик-то непростой! Я ткнул пальцем в незаметную клавишу около настольной лампы, часть крышки стола поднялась, обнаружив экран плоского монитора, другая сдвинулась, показав "клаву". И то легче, сейчас поглядим, на что сия машина способна, может игрушка какие есть? Однако на экране сразу высветилась надпись: "Guten Tag, herr Migler", а внизу замигали красные буковки "Parolle". Здрасьте, где же я возьму вам этот самый "паролле"? Я погасил машину, вернув стол в исходное состояние, и заметил над дверью два портрета, исполненные типографским методом. С одного, прищурясь, улыбался седой Гитлер, с другого немного испуганно смотрел мальчик в шапке Мономаха. Не иначе, как нынешний рассейский царь.

– Боже, царя храни, сильный, державный, – засвистел я, выбирая на связке ключи от сейфа. Как правило, самые интересные вещи мужик хранит не дома, а в служебном сейфе. Ключ отыскался довольно быстро, замок открылся без особых хлопот, но вот одно верхнее отделение сейфа было снабжено кодовым замком. Ладно, удовлетворимся оставшимся. Что у нас тут? Пистолетик "Парабеллум" – миротворец по-нашему, с запасной обоймой. Интересно, второй служебный, или изъятый у кого? Что еще? Початая бутылка коньяку. Армянский, между прочим, пять звездочек. Фотки какие-то в пачке. О, да этот Миглер мне начинает нравиться. В фуражке, сапогах и портупее (больше на служивом ничего нет) Миглер в обнимку с двумя обнаженными красотками на фоне мраморного бассейна. Что же ты, арийская рожа, такой компромат на самого себя в сейфе держишь, а вдруг шмон какой? Или у немцев шмонов не бывает? А этот дядька мне знаком, тот самый коротышка, Штольц, кажется. Тоже голый, тоже в фуражке, сапогах, портупее с девками. Грудь-то вся в шерсти, а в личном деле написано, наверняка, "характер – нордический, примерный семьянин". А вот фотка, где мы вместе в том же разоблаченном виде и с теми же девицами. Еще коробочка с серебристыми дисками, конверт с тысячей марок наличными, видать, заначка от жены. "Прифет, Магда, тфой мушшенек люпить тепя, майн кляйне маус"! Два красочных журнала с порнухой на немецком, называются "Varvar", еще один на русском. Название – "Медведь". Вот и все, Да, видно, что этот Миглер себя работой особо не утруждает, вот и ежедневник, почти все страницы чистые, лишь на некоторых телефонные номера и смешные рожицы.

К великому своему удовольствию я обнаружил на подоконнике хрустальную пепельницу (идеально чистую, видимо, недавно вымытую) и закурил. Что ж, отдельный кабинет, пусть и маленький – это круто. Очень надеюсь, что в оставшееся до "перекида" время меня не побеспокоят. На всякий случай я снял трубку с рычага и откинулся на стуле, сцепив пальцы рук на затылке. Полдевятого. Еще полчаса и "домой". Только что "газовикам" этим сказать, неужели придется аванс возвращать? Не хочется-то как! Краем глаза я заметил, что на корешках папок наряду с латинскими буквами фигурирует и кириллица. А что, интересно, может попробовать? Я наугад взял одну из толстых папок (попалась на букву "Б") и развернул. Бабурин Николай Степанович, русский, холостой, образование среднее, слесарь, работает на заводе тяжело прессового оборудования, член профсоюза, проживает на Гетештрассе. Домашний адрес, телефон.

Так, стоп, а разве Гете не запрещен? Если мне память не изменяет, нацисты вместе с книгами Маркса, Ленина и Толстого не менее активно жгли и своих Гете с Шиллером. Впрочем, времена меняются. Я снова взялся за чтение. В детстве Бабурин – активный член Власовюгенд, отвечал за стенгазету, сейчас активист Русского Монархического Союза Молодежи, организует субботники и туристические слеты, участвует в самодеятельности. Поет, играет на гитаре, сочиняет стихи, в том числе на немецком, активно участвует в сезонных сельскохозяйственных отрядах. С фотки на меня глянули умные глаза любителя бардовской песни. Тут же заявление, Бабурин Николай Степанович, активист и общественник гарантирует, что готов жизнь свою отдать в борьбе за социализм и за дело белой нации, а посему просит принять его кандидатом в НСРП. Дата, подпись. Вот так дела, а нас в школе учили, что фашисты славян за человеков не считали. Или это все времена, которые, как известно, имеют свойство меняться? Как бы там ни было, у меня созрел хороший план. А ну-ка, разыщу я в этих папках хоть одного оператора газовой котельной. Вон их сколько, кандидатов.

Повезло мне на букве "D". Дырмыденко Ольгерд Артурович, кандидат в члены НСРП с 55-го года (без всяких там тысяча девятьсот, просто с 55-го), малоросс, по профессии кочегар – истопник, оператор газовой котельной. Тут же остальные личные данные и домашний телефон. То, что надо! Я, посматривая на часы, торопливо набрал номер. Трубку почти сразу же взяли:

– Алло?

Голос женский, знать, жена.

– Фрау Дырмыденка? – спросил я.

– Да, – удивленно ответили на другом конце.

– Это штурмбанфюрер Герман Миглер из обкома партии, Ольгерд Артурович дома?

– Нееет, на работе он...

– Тогда передайте ему, что я жду его завтра ровно в 8.20 в 45-ом кабинете.

В трубке ясно и громко ойкнули. Знать бы, от испуга, или от радости? Успел, большая стрелка часов остановилась на цифре "12", темнота.

Глава 9. СРЕДА

– ... в эфире радио Россия! Новости к этому часу! Президент Российской Федерации посетил с официальным визитом"...

Я не особо интересовался, кого там посетил наш любимый президент, а потому крутанул ручку радио, заглушив бодрый голос дикторши, осторожно освободился от Наташкиных объятий и переместился за компьютер. Не успел я набрать пароль, как в дверь позвонили. Тот же парень в очках и костюме, что и вчера:

– Я к вам от Евгения Николаевича!

Эки вы нетерпеливы, газовые вы души!

– Завтра, завтра, – быстро заговорил я, подтягивая трусы, – завтра точно будет.

Очкарик кивнул и протянул мне тоненькую брошюру. Опять чего-то про газ. Я закрыл дверь, кинул книжку на холодильник и двинулся в ванную. Хочешь, не хочешь, а умываться и бриться тоже дважды приходится. Пока я раздумывал, принять ли душ, или ограничиться просто умыванием, в дверь снова позвонили. Опять что ли очкарик? Но на пороге квартиры стоял Белкин. Он с нетерпением приплясывал на месте, и едва дверь открылась, ринулся мимо меня в туалет. Видно, приспичило.

– Юрец, ты че, сдурел в такую рань? – спросил я, вставляя в зубы сигарету и прикрывая одеялом спящую Натаху.

– Идея есть, – объявил Белкин, бухаясь в кресло. – Меня как осенило, так я всю ночь не спал, думал. Еле – еле утра дождался.

– А днем тебя осенить не могло? – поинтересовалась Натаха, продирая заспанные глазоньки. – Сдурели совсем, скоро по ночам шляться будут. Слушайте, мужики, идите вы на... на кухню, я спать хочу, мне сегодня опять в ночную смену. Вот идиоты, один в мирах каких-то витает, другой, прется ни свет, ни заря, совсем ненормальные, – продолжала она бормотать, пока мы перемещались в крохотный пенал, именуемый кухней малосемейки. По пути я забрался в холодильник, прихватил яйца, молоко, лук, помидоры и колбасу – ингредиенты для утреннего омлета. На звук шкворчащей сковородки явился Рамзес, сел на пороге и уставился на меня своими немигающими глазищами. Белкина Рамзес игнорировал, словно соображал, что бывший хозяин от него отрекся.

– Что, плоскоморденко, проголодался? – сказал я добродушно и вывалил в миску кота здоровенный ломоть омлета. Рамзес сразу принялся выковыривать из омлета колбасу, а Белкин оглушительно чихнул. У него аллергия на кошек, или я это уже говорил?

– Так вот, Влад, слушай че я придумал, – сказал Белкин, берясь за вилку. – А нахрена нам сдались эти "газовики? Впрочем, и с ними можно поработать, но чего ограничиваться-то? Я тут с ребятами из патентного бюро поболтал, такие перспективы открываются! Помнишь ту тачку, на которой ты весной во время "перекида" гонял, у нее еще двигатель на воде работает, ты на озере бак заливал. Прикинь, узнаешь принцип работы, мы это все патентуем, и гребем бабки. Знаешь, сколько за такой движок тот же "БМВ" заплатит? На всю жизнь хватит, и самому и внукам. А как раскрутимся, свое патентное бюро организуем. Тебе и надо-то только по утру двигать в ихнюю библиотеку, в технический зал и почитать про технические новинки.

– Белкин, ты же знаешь, я в технике ни бум-бум. Спроси меня, почему лампочка горит, я час объяснять буду, да так и не объясню. Принцип работы карманного фонарика – мой технический предел, и то я до конца не понял, с какой стати в батарейке оказывается электричество.

– Наверстаешь, старик, – заверил меня Белкин. – Зашибем первые бабки, репетиторов тебе наймем, хоть профессоров с физмата. Нынче с этим без проблем. А у этих немцев, я думаю, есть че слямзить, у них, как у нас, с кибернетикой и генетикой не боролись.

– Слушай, Белкин, мне до чертиков надоели эти фашисты! Того и гляди, угодишь в гестапо. Мало того, что в опасности каждую минуту пребываешь, патриотические чувства страдают. Обидно все-таки сознавать, что твоя великая страна под пятой оккупанта.

– Да ладно тебе, а тот СССР от Тихого до Атлантического, Ледовитого и Индийского океана, куда ты месяц назад попал, лучше был? Забыл что ли, как в очереди за хлебом чуть не задавили?

– Это частности. Я ж тебе говорил, засуха была, зерновые не уродились, а империалисты эмбарго на пшеницу ввели. Вот и очереди. Но рису-то навалом было.

– Ну да, когда у нас цены на кофе – шоколад подняли, тоже все на неурожай в Бразилии сваливали. Но чего-то цены назад не вернули, ни через год, ни через десять, хотя на неурожай никто больше не жаловался.

– Я че-то этого не помню, – пробормотал я.

– Мал был, вот и не помнишь, – хмыкнул Белкин, – Так что давай обойдемся без частностей. Ничего страшного не случится, если ты кое-какие технологии у фашистов подсмотришь.

– Слышь, Белкин, – сказал я, дочищая тарелку хлебным мякишем. – А как ты думаешь, почему меня уже трижды в одну и ту же реальность заносит?

Белкин с сожалением глянул в пустую сковородку, отложил вилку и сказал:

– Вообще-то, хрен его знает, но... давай попробуем провести аналогии. В последний раз тебя трижды подряд заносило в одно и то же время к одному и тому же аналогу в Турции. Да? Почему? Может быть, из-за той самой девочки? Ведь прикинь, без твоей помощи ей бы точно был кирдык, согласен?

– Да, но мой аналог в том мире, он бы ее все равно не бросил.

– Бросил, не бросил, а в посольство ее отвести не допетрил. Все ждал... Так бы и дождался: его – в кутузку, девчонку – в гарем, а то и в бордель. А как ты девочку в надежные руки сдал, так понесло тебя дальше по мирам параллельным. Согласен? Но это только версия. Не исключено, что у "перекидов" иногда бывают повторения, но ограниченно. Так что, не исключено, что завтра окажешься ты еще где-то. Но Илону Давыдову на всякий случай на ночь поставь. Эх, жаль не меня тогда током шарахнуло. Вот бы мне побывать в мирах этих, эх бы я там оторвался.

– Могу тебе устроить, – тут же угрюмо предложил я, вспоминая свои ощущения от короткого замыкания, – давай, натягивай шлем, я его быстренько к розетке подключу.

– Что, куряки, – замахала ладошкой перед носом Наташка, появляясь на пороге кухни, – всю квартиру закурили! Влад, ты пока дрых, хозяйка квартирная звонила, опять насчет обещанного ремонта бурчала. На недельке обещала заехать. Может, прикупим обоев, пока деньги есть. Юр, ты на машине, до хозмага не подкинешь?

***

Кухню мы оклеили часа за два. Причем в роли поклейщиков сначала выступал Белкин, потом я, но оба были Наташкой осмеяны и с позором от этой ответственной работы отстранены по причине криворукости и косоглазия. Пришлось браться за валики и ножницы, мазать обои клеем и ассистировать Наташке, у которой на самом деле все получалось ровно и гладко.

– Эх вы, криворукие, – позорила нас девушка, – проблемы мировые решать беретесь, а обои поклеить не можете.

Белкин смущенно кряхтел и то и дело пялился на Наташкины сиськи, выпиравшие из-под майки, когда она прилаживала обои к потолку. С комнатой пришлось повозиться, мебель мешала, но к вечеру квартира сверкала свежееокленными стенами в голубенький цветочек. Рисунок Наташка сама выбирала. Так что к визиту хозяина жилья я был боле или менее готов. Белкин метнулся в "Ихтиандр", приволок пива и креветок, мы славно посидели и расписали пулечку. Едва Белкин откланялся, я достал с полки принесенную очкариком брошюрку и принялся ее штудировать. Прям, как послушник Библию. Засыпая, натянул наушники, пусть Илона Давыдова учит немецкому вместо колыбельной.

Глава 10. DONNERSTAG

(Четверг)

Бомм, бомм, бомм... Магда, даже не думай об этом! Я понимаю, что твой муж Герман Миглер уделяет тебе слишком мало внимания, интересуясь больше молоденькими горничными, но это вовсе не повод, чтобы я за него отдувался. Я старательно прикидывался спящим, не обращая внимания на манипулящии Магды с некоторыми частями моего тела, даже заворочался и перевернулся на другой бок. Как же! Разбежался! Женушку мою, наверное, несказанно удивили изменения в распорядке сексуальной жизни, привнесенные мною в прошлый понедельник, и закрепленные в следующие дни, что она решила сделать их доброй традицией. Знать бы мне тогда, что придется возвращаться, спал бы, как сурок. Какая же она настырная, вот что значит германский "драг нах остен". Немка буквально снасильничала меня, оседлав сверху. "Я, я, Херман! О! Дас ист Фантастиш!" И на этом не остановилась, а сделала попытку любовные игрища продолжить, так что пришлось спасаться бегством. То есть – бежать в ванную и закрываться на задвижку. Магда поскреблась в дверь, сказала, что Штольц, который меня вчера привез из бани, просил обязательно позвонить, но я сделал вид, что из-за шума воды ее не услышал.

Намыливая щеки пеной, я рассматривал свое изображение в здоровенном зеркале. Что-то сегодня я себе не нравился. Осунулся что ли, побледнел, в глазах усталость. И изо рта запах прескверный. Правильно доктор говорит, отдыхать мне надо больше и чаще. А тут еще живот скрутило, и не по-детски. Усевшись на золоченый стульчак, я предположил, что накануне герр Миглер предавался неумеренным возлияниям и чревоугодничеству. Вот незадача! Наглый фашист гуляет от души, а головной болью и внутренними расстройствами мне страдать. Порывшись в аптечке за зеркальной дверкой, я нашел несколько таблеток угля и упаковку капсул, на которой я разобрал слово "Diarea". Надеюсь, поможет...

К моему удивлению завтрак нам принесла не Ирма – Иринка, а жердеобразная деваха с постным невыразительным лицом.

– Во бист Ирма? – удивился я.

Магда мне объяснила, что поскольку я все время занят, ей самой пришлось позвонить в гестапо по поводу этой "мерсаффки" и "листоффки". Ирму тут же пригласили на беседу, а Магда сама сходила на биржу "остарбайтеров" и выбрала приличную и работящую девушку. Наверное, специально такую уродину выбрала, чтобы у меня соблазнов не возникало.

Я глянул на часы и стал решительно собираться на работу. Настроение мое резко ухудшилось, почему-то мне стало ужасно жалко маленькую русскую девчушку, пострадавшую явно из-за любви, а вовсе не по политическим мотивам. Выходя из дому, я познакомился с нашим "сатоффником", веселым дядькой Игнатием. Дядька от души, но очень нежно драил и без того блестящие бока небольшого "Опеля". Как выяснилось – моего личного, пригнанного вчера шофером Пашей с автосервиса. Какую-то новую фигню ему под капот ставили для повторной очистки выхлопных газов. Гринписовцы, мать их!

Помахав Магде рукой, я уселся за руль, благо ключи торчали в замке. Ничего сложного, правила, как у нас, коробка – автомат, всего две педали. Жми на правую и радуйся. На работу я доехал с ветерком, а что, дорога идеальная, машина рвет с места, из колонок магнитолы раздавалось что-то торжественное из Вагнера. Только большим усилием воли я заставлял себя сбрасывать скорость перед указателями и тормозить перед пешеходными переходами. Видимо, давить пешеходов здесь было не принято, а выделяться из общей массы автомобилистов мне не хотелось.

В свой кабинет я пробрался без особых проблем, правда, пришлось понервничать на стоянке перед обкомом. Стоянка была разрисована квадратами и расписана номерами. И какой, извините, тут мой? Пришлось выходить из-за руля и отдавать ключи охраннику, тот быстренько автомобиль оприходовал. Оказалось, мой номер – 45-ый, по номеру кабинета. Вот ведь немчура, как у них все расписано. Проходя по вестибюлю и поднимаясь по лестнице, я всем дежурно улыбался и с удовлетворением отмечал, что поведением своим не выделяюсь, разве что у всех сотрудников Обкома в руках были папки или портфели, я же шел налегке. И потому, войдя в кабинет, я первым делом выволок из ящика стола кожаную папку, бросил в нее стопку каких-то бумаг и положил на видное место. А вдруг как выйти придется.

Штольц завалился ко мне минут через десять после начала рабочего дня. Вошел без стука, плотно прикрыв за собой дверь, щелкнул замком и выразительно на меня посмотрел. Не надо было быть телепатом, чтобы понять, что именно выражал его взгляд, да и духан от него исходил соответственный, несмотря на терпкий запах одеколона, которым мой приятель пытался запах перегара скрыть. Но тщетно, видно, здорово мы с ним вчера "посидели". Я залез в карман, извлек ключ от сейфа и выставил на стол уже упомянутую бутыль коньяку и два малюсеньких серебряных стаканчика. Штольц трясущимися руками наполнил сосуды и, мощно выдохнув, принял напиток внутрь. Я поддержал, и Штольц тут же повторил процедуру. Зажмурившись от удовольствия, он мотнул головой и потянулся за сигаретами.

– Слафно ф бане фчера погуляли, – сказал Штольц, сделав первую затяжку. – Сильно покушались. Перепрали малеха. Я прафильно говорю?

– Правильно, правильно, – обрадовался я возможности говорить по-русски, – можно еще сказать: "нажрались влом", или: "надубасились до поросячьего визгу".

– До поросьятшего визгу?!! В смысле, как кричат маленький швайн? Хо-хо-хо! Заметшательно! Зафидую я тебе, Герман, как тепе русский тается. Нет, нам, немцам никокта не понять закаточный славянской души. Наш язык застрял где-то на эпохе Гете, у них язык постоянно меняться. Всекта зафитовал русским за топустимую фольность в построении претлошений. Как у нас: "Сопака пешала по дороге". И все! Только так: потлешашее, сказуемое, фто-ро-сте-пенные. И только ф таком порятке! А у них? Хочешь, "Пешала сопака по дороге", "По дороге пешала собака", "Сопака по дороге пешала"! Какая вольность в изъяснении и восмошности для стихотфорства. Нет, никокда я не изучить русский в софершенстве.

– Да брось ты, у тебя с языком порядок, – успокоил я и налил по третьей. – Только "в" говори тверже, а то у тебя все "ф" получается, и "п" вместо "б". Ну, по единой!

Штольц воровато оглянулся, словно кто мог зайти в запертую дверь, и приложился к напитку.

– Что есть быть такой грустный? – спросил он, снова затягиваясь сигаретой.

– Да вот... – я подумал и неожиданно для себя выложил все про историю с Ирмой.

– Рефность! – кивнул головой Штольц. – Это есть та самая малышка Ирма, которую ты флюк – флюк? Вихтиген медхен! А ф какой оттел ее запрали? Не знаешь? Айн момент, выясним.

Он потянулся к телефону, набрал номер, представился и что-то гаркнул в трубку. Потом подождал немного и быстро и грозно заговорил, иногда употребляя имя Ирма, а потом – Ирма Макароффа. Понял я не все, но все-таки Илоне спасибо. Мой друг Штольц очень сердился, что гестапо вместо того, чтобы заниматься террористами, устраивающими саботаж и аварии на предприятиях и железных дорогах накануне славного юбилея партии, бросает в камеры несовершеннолетних невинных девушек с отличными рекомендациями.

Вот как? Местный обком имеет такой вес, что обычный майор может запросто позвонить в гестапо и наорать?

– Поряток, – сообщил Штольц. – Они гофорят, что приглашать ее для беседы по поводу листоффка, и все. Фрут, конешна. Но опещали отпустить к обеду домой.

Я обрадовался и, наливая, чуть не расплескал коньяк. Штольц поколебался, но рюмочку принял. Тут же он заторопился и, пообещав заглянуть перед обедом, подхватил свою папку и вышел в коридор.

Телефон слабо звякнул, я быстро засунул «Медведя» в сейф и схватился за трубку. Дежурный из вестибюля сообщил, что ко мне на прием просится некий остарбайт Дырмыденко, а пропуск на него не заказан. Я резонно сообразил, что в таких солидных учреждениях пропуска заказываются заранее и начал лихорадочно подыскивать слова, а дежурный тем временем интересовался, гнать господина Дырмыденку в шею, или все-таки выписывать пропуск.

– Я, я, натюрлих! – сказал я в трубку, надеясь, что дежурный меня поймет. Он понял. Минут через пять в дверь поскреблись, я громко сказал: "Войдите". На пороге обнаружился крепенький коренастый мужичок лет 60-ти в шляпе и с тросточкой. В руке он держал портфельчик рыжей кожи. Старик широко, но несколько напряженно улыбнулся, показав качественные фарфоровые зубы, снял шляпу, обнажив крашеный в радикальный черный цвет "бобрик" и уселся на краешек стула.

Что ж, разговор с оператором котельной, стоимость по расценкам наших газовиков – двести "баксов". Начнем зарабатывать деньги. Я ободряюще улыбнулся.

– Ольгерд Артурович, – начал я официально с чуть баварским акцентом, – мы пригласили вас, как преданного кандидата в ряды НСРП для того...

Старик не дал мне договорить, закивал головой и, открыв портфель, выложил на стол несколько листов. Некоторые из них были исписаны от руки, пара отпечатаны на машинке, среди них я обнаружил уже знакомую мне листовку, подписанную «Истинные Патриоты", и еще пару, с подписью "Народный фронт" и "Коммунисты СССР".

Интересно, интересно, что это за фронт такой?

Соотечественники! Камрады!

Авантюристы, решившие заработать себе политический капитал на нашей с вами крови, не унимаются! Им не нужна Россия, где народ счастлив, им нужны потрясения и хаос! Вдумайтесь, кто пострадал от взрывов на химическом заводе весной? Оккупанты? Нет, простые люди, рабочие, труженики. Кто пострадал из-за крушения поезда в начале лета? Мы с вами! Предприниматели не получили сырья, дачники и фермеры не смогли вовремя добраться до своих участков, на ремонт моста из местного бюджета выделены огромные средства, а они ведь могли пойти на пособия безработным и увеличение пенсий. Кому стало лучше после покушения на бургомистра? Никому! Разве не сказано в Библии "Не убий"? Мы верим, Россия будет свободной, но пока благо для нас – сотрудничество с оккупационными властями на доверительной основе. Они дают нам столько самоуправления, сколько мы сами в состоянии взять. Разве была когда еще в нашей стране такая свободная Народная Дума, выборы которой намечены на март? Разве было еще такое в нашей многострадальной стране, чтобы каждый мог свободно высказать свое мнение? Спросите своих родителей, своих дедушек и бабушек, часто не имевших своего угла и второго костюма, могли они при кровавом режиме проклятого богоотступника Сталина представить себе такую благополучную жизнь, как сейчас? Спросите, и вам все будет ясно!

Сегодня весь русский народ должен еще крепче сплотиться вокруг батюшки – царя Алексея Павловича Власова, Богом избранного самодержца земли русской, вокруг Православной церкви и решительно пресекать все попытки дестабилизации ситуации в стране. Сообщайте властям о всех случаях попыток терактов, вступайте в добровольную дружину и народную милицию! Вступайте в "Народный фронт", голосуйте за "Народный фронт"!

Снабжена сия листовка была уже известным мне портретом царя – батюшки в подростковом возрасте в шапке Мономаха, чуть съехавшей на уши.

"Коммунисты СССР" не поскупились на типографию, их цветная листовка была куда круче. И по типографскому качеству, и по содержанию.

"Товарищи! Фашистская гадина еще сильна, но смертный час ее близок! В мучительной агонии оккупанты пытаются пролить свои дни унизительными подачками, именуемыми самоуправлением. Но тщетно! Антифашистский блок по всему миру копит силы и кует броню, в подполье уже готовы тысячи и тысячи отважных воинов, готовых завтра отдать свою жизнь за дело пролетариата, за идеи Ленина – Сталина! Все прогрессивное человечество с замиранием сердца следит за успехами народно-освободительных армий Китая и Вьетнама, весь мир восторгается трудовыми успехами страны Советов – Сибирской Советской Республики. Поднимается с колен африканский континент, в Анголе свободолюбивый негритянский народ уже почти сбросил колониальные цепи, преследуя белых колонизаторов. Оккупанты самоуверенно заявляют о разгроме подполья в европейской части СССР. Это наглая ложь! А взрывы военных предприятий! А крушения на железных дорогах, по которым оккупанты вывозят природные богатства, принадлежащие нашему народу. А убийства фашистских приспешников, казненных руками патриотов, а взрывы в торговых центрах! Товарищи! Подпольный ЦК КПСС призывает вас голосовать за блок "Свободная Держава". Наше дело правое, победа будет за нами! Подпольный обком КПСС.

Снабжено все это было портретом генералиссимуса Сталина в белом мундире с орденами и фоткой мужика, обвязанного взрывчаткой. Вот тебе и на! Так в этом мире тоже шахиды имеются? А куда зрит всевидящее око гестапо? Рукописные листы я пока читать не стал. По всему – доносы. Я уложил их вместе с листовками в отдельную папку и глянул на часы. Времени оставалось мало, так что я решил перейти к делу – то есть, к устройству газовой котельной.

– Ольгерд Артурович, не мне объяснять вам, истинному патриоту и активисту нашего движения о ситуации в стране...

Старик опять закивал головой, и даже открыл рот, чтобы что-то сказать, но я остановил его движением ладони:

– Есть информация, что некоторые темные силы, изготавливающие это – я положил руку на папку с листовками, – оборудуют подпольные типографии в помещениях газовых котельных. Мы надеемся, что вы, как опытный работник, укажете нам места, где злоумышленники могут разместить оборудование.

Старик явно засмущался.

– Видите ли, господин штурмбаннфюрер, я все больше... по профсоюзной линии.

– Но вы же работаете оператором газовой котельной в жилом районе "Дубравки".

– Да, числюсь, но... Я, так сказать, больше занимался общественной работой.

– Но на курсах-то операторов вы учились?

– О да! В техникуме, три года, у меня диплом имеется! Но я... как бы вам это лучше сказать... Все больше в комитете самоуправления и в самодеятельности. Ну, вы меня понимаете?

Я понимал. Старый хрыч сначала стучал на однокурсников в виде самодеятельности, потом на товарищей по работе на общественных началах, а в финале – за твердый оклад оператора газовой котельной Мой заработок в двести американских долларов становился довольно призрачным.

– Ну хоть как котельная устроена, вы знаете?

Старик виновато улыбнулся.

– Ну, хоть внутри бывали, снаружи описать можете?

Старик радостно закивал:

– А как же! У нас во дворе такая есть, я там встречи с сочувствующими оккупационным властям назначаю... Бегемот, ну вы понимаете...

Этот старик уже достал меня своим "вы понимаете". Понимаю, не маленький. Только вот толку с этих понятий? И при чем здесь бегемот? Не знаю, как насчет доносов, а вот в технических описаниях старик явно мастером не был. Вот уже десять минут он что-то бормотал, про какие-то газгольдеры, толстостенные емкости, переходники, горелки и поддувы. Видно, вспоминал учебник, который должен был изучить в техникуме. А что, учебник, это идея.

– Попробуйте нарисовать вид снаружи и внутри с указанием основных агрегатов, – предложил я.

Художник из Ольгерда Артуровича был тоже хреновый. Но кое-что я все же смог разобрать. Значит, немцы устраивают газовые котельные во дворах домов в виде экзотических зверушек? Вот это, кажется, бегемот. Или носорог? Неважно, главное, идея ясна. Я еще раз просмотрел чертеж, закрыл глаза, пытаясь воспроизвести его по памяти. В этот момент в животе опять заурчало и резко кольнуло. Я понял, что без посещения уборной мне не обойтись, и глянул на часы. Полдевятого, пора старика выпроваживать, мне почему-то совсем не хотелось, чтобы Герман Миглер очнувшись, увидел перед собой этого мерзкого стукача, и узнал, что именно меня интересует.

– Вот что, глубокоуважаемый Ольгерд Артурович. Я вас, наверное, утомил, поэтому давайте прервемся. Жду вас завтра ровно в восемь, принесите все документы по газовым котельным с их полным описанием, оборудованием, схемами. Ну, вы понимаете?

Старик удивленно вскинул на меня свои бесцветные глазенки.

– Да, но... завтра пятница – день политучебы.

– Ах да, – хлопнул я себя ладонью по лбу, хотя совершенно не понял, что это за день такой политучебный, и почему Дырмыденки в этот день не прити в Обком, но спорить не стал. – Извините, совсем заработался! Тогда встретимся в пивной "У Ивана" ровно в восемь. Знаете, где это, вот и прекрасно! Пропуск отметите внизу, до свидания...

Старик встал, натянул шляпу, но уходить не торопился. И чего тебе еще, старый пердун, надо? Ах, похвалить тебя надо? Извольте...

– Мы обязательно проинформируем ваше... руководство о той неоценимой помощи, что вы оказали властям, – посулил я.

– А нельзя ли сообщить кварталфюреру? – заканючил старикашка.

– Кварталфюреру – в первую очередь! – заверил я.

Дырмыденко счастливо улыбнулся и вышел вон. Едва шаги его стихли, я выскочил в коридор, дернул золоченую ручку двери с двумя нулями. Уборная, выложенная до потолка белым кафелем, была ослепительно чиста и благоухала какими-то цветочными ароматами. Я заскочил в кабинку, расстегивая на ходу ремень, и с удивлением обнаружил, что коробочка, где по идее должна храниться туалетная бумага, пуста. Не ожидал я такого от немцев. Вспомнив о доносах, принесенных Дырмыденкой, я вернулся в свой кабинет, сгреб их в охапку и почти бегом добрался до заветной кабинки. После окончания процесса с облегчением использовал доносы по прямому назначению. И лишь спуская воду, обнаружил, что туалетная бумага в коробочке все же была. Мягкие, чуть влажные салфетки с приятным запахом. Надо было просто нажать на рычаг сбоку коробочки. Сколько раз нажмешь, столько салфеток и выпадет. Немцы, они такие помешанные на экономии.

Утирая пот со лба, я вернулся в кабинет. Без пяти минут. Успею перекурить. Клевые все-таки сигареты эти "Ацтека". Американские, наверное? На пачке крохотными буквами было написано "Turcien tabak". Понятно, из Турции – от союзничков. Темнота...

Глава 11. ЧЕТВЕРГ

«... сковское время девять часов. В эфире "Радио Россия"! Последние новости к этому часу».

Я – дома! Дом, милый дом!

Натаха спала, уткнувшись носом в стенку, Рамзес дрых у нее в ногах в обнимку с медвежонком. Вставая, я зацепил его ногой, кот проснулся и возмущенно мявкнул. Ой, какие мы нежные.

Я уселся за стол и начал быстро чертить схему. По-моему, очень даже похоже, а бегемотик у меня получился довольно симпатичным. В этот момент в дверь позвонили. На пороге тот же тип, что и вчера:

– Я к вам от Евгения Николаевича.

Я подтянул трусы и торжественно вручил очкарику листок. Тот схватил его, словно наркоман во время ломки чек с герычем и впялился в него глазами.

– Домой не приглашаю, – сказал я твердо, – у меня не прибрано.

Очкарик меня, словно и не слышал, а потому я с чувством выполненного долга захлопнул дверь и вернулся в комнату. Рамзес разинул зубастую пасть на предмет пожрать, я показал ему фигу и уселся за комп. Через полчаса в дверь решительно позвонили.

***

Давненько я не катался на таких машинах. Что-то типа "Широкого" джипа с мыслимыми и немыслимыми прибамбасами внутри. Не хуже, чем у фашистов. Даже телевизор работал, в нем тетка из "Слабого звена" выделывала под водой ногами немыслимые па, а потом выныривала и предлагала телезрителям жрать "второе" и "Галину бланку". Сейчас бы я с удовольствием и "Бланку" сожрал, хоть в бульоне, хоть так, в кубиках. Эти двое приехали ко мне и очень настоятельно попросили «проехаться к Евгению Николаевичу по серьезному вопросу". Ну очень настоятельно! Я-то думал, ехать придется к нам на работу, тут минут десять автобусом, а мы пилили уже часа полтора по шоссе, причем, на приличной скорости. Так что на завтрак я обломился. И опять же, беспокоила неопределенность. Куда везут-то? Измученный такой неизвестностью, я сначала демонстративно закурил, а потом начал начинать разные кнопки. Одна из них включила кондиционер, и приятная прохлада немедленно овеяло все мое тело, вторая открыла небольшой бар с подсветкой, содержимым которого я немедленно воспользовался. Напитки были классные, особенно какая-то вишневая наливка. Шери, кажется. Спутники мои особо не возражали, так что на место я приехал изрядно хмельной. Правда, перед тем, как доехать в конечную точку путешествия, нас изрядно потрясло на ухабах, потому как джип свернул на проселочную дорогу и пробирался меж каких-то карьеров и свалок. Оказалось, мы приехали на полигон. Судя по всему, эти бетонные, кирпичные и пластиковые кубы, построенные в беспорядке, и есть экспериментальные газовые котельные. Только народ везде вкалывал какой-то странный, в одинаковых черных робах и кепках – пидорках. Наверное, спецодежда...

Рыжий нервно расхаживал по песку в окружении полудюжины дядек в пиджаках, дядьки по очереди ему что-то втолковывали. Надо думать, те самые высокооплачиваемые инженеры. Увидев меня, Евгений Николаевич быстро направился в нашу сторону и затряс мою руку.

– Ну, Влад, ты видел? Видел? Рассказывай, какая она?

– Кто, "какая"? – спросил я, осторожно освобождая свою длань из мощной пятерни с полустертыми синими буквами "ЖЕНЯ" на пальцах. Мизинец Евгения Николаевича украшал синий же вопросительный знак.

– Котельная! Что это за бегемот? Котельная выстроена в виде бегемота? А размер, размером он какой?

Черт возьми! А вот про размеры-то я и позабыл. Как я понял из бормотания хрыча Дырмыденки, бегемот этот очень нравится местной детворе, и они даже катаются с него на санках зимой. А что? Хорошая идея. Нежели ставить во дворах эти уродливые кирпичные коробки, лучше уж построить что-нибудь красивое: слоника, бегемотика, динозаврика, пароходик с трубой тоже можно. Пусть и дороже, зато эстетика. Ну согласитесь, гораздо приятнее, когда в вашем дворе стоит слон, нежели уродливая кочегарка. И объяснять друзьям гораздо проще свое место проживания: "Пройдешь мимо школы, там будет двор с носорогом. Не перепутаешь. Так вот, мой подъезд прямо напротив его морды". Круто, да? И я стал самозабвенно врать про слонов, драконов, сфинксов, в которых спрятаны кочегарки, договорился даже до Ти-Рекса. Очкастые инженеры слушали меня, открыв рты, один из них тут же начал делать наброски в блокнотике.

Евгений Николаич обнял меня, прижал к груди и расцеловал, как царь Петр гардемарина, получившего отличную аттестацию в Амстердаме. Возвращался домой я на том же джипе. Устроившись на сидении, я вскрыл конверт и рассмотрел "премию", врученную мне Рыжим. Двести баксов?! А радости-то было тысячи на полторы. Вот жмотина!

***

Наташка посмотрела на зеленые деньги с большим уважением и осторожно намекнула, что тут недалеко, в магазине "Пингвин" продаются замечательные и недорогие шубки из натурального меха. Я в ответ так же ненавязчиво намекнул, что тоже недалеко, в ресторане "Империя" по вечерам собираются жирные спонсоры, которые запросто купят Наташке и шубку, и шапку, и машину с откидывающейся крышей, и все остальное, что она видит в сладких снах.А я на спонсора пока не тяну, и предел моих мечтаний как-нибудь прокормиться самому, а заодно прокормить ее, дурищу ленивую и Рамзеса – оглоеда. Да еще довести до конца ремонт в квартире, а то хозяева точно вышибут нас на улицу за несоблюдение контракта. В ответ Наташка заявила, что тоже работает, а заодно и учится, так что устает не меньше моего. На что я тут же предложил ей купить шубку самостоятельно, раз так приперло. Наташка обиделась, надула губы и отвернулась к стене. Такое предложение показалось ей совершенно оскорбительным, ибо на ее стипендию и зарплату медсестры нынче не то что шубку купить, и хомячка не прокормишь.

Оскорбленная Наташка на мой резонный вопрос об обеде промолчала, зато Рамзес запрыгнул на стол и заорал мне прямо в физию. Я сообразил, что Наташка, эта ленивая эстетка с утра из койки не выбиралась, и кот голодает, а потому пошел на кухню, сварганил омлет с тертым сыром и поделился со зверюгой. Я имею в виду кота. После чего уселся за комп и решил-таки записать все произошедшее со мной за это время, но сначала все-таки определиться, что представляет собой мир, куда меня занесло. Сначала попытался вспомнить сводку погоды, которыми заканчивались «Мировые новости", которую я успел просмотреть на огромном экране перед тем, как натянул мундир и вышел из дому. Там была карта мира, раскрашенная в четыре, или пять цветов и ожидаемая температура на ближайшие сутки.

Я бойко застучал пальцами по клавишам. Итак, мы имеем параллельную реальность, где во второй мировой войне победили проклятые фашисты. По крайней мере, нас победили. Под ними вся Европа до Урала за исключением Британии, весь Кавказ, все солнечные среднеазиатские республики бывшего СССР, Афганистан, Персия, то есть Иран, западная Индия, то есть – Пакистан. И еще весь Тибет с Непалом. Вышли все-таки арийцы гребаные к индийскому океану. В Индии по-прежнему британцы, и у них по-прежнему король. Вся Северная Африка за исключением Египта под итальянцами. Они же делят с Третьим рейхом Балканы. Почти весь полуостров Индокитай под японцами, но им очень досаждают партизаны, народно-освободительная армия. На севере Джапани тоже продвинулись, оттяпав у нас весь Сахалин и Монголию.

Теперь что имеют союзники. Несколько колоний в центральной Африке, Ближний восток и Египет. В Индии и на Цейлоне англичане остались, и в Камбодже тоже. И как только умудрились? Американцы имеют свою Америку, только теперь это называется ОАК – Объединенная Атлантическая Конфедерация, куда входит также Англия с Ирландией, британские колонии вместе с Австралией и частью Ближнего востока. Что касается моей многострадальной Родины, то, как я уже указал, европейскую часть ее оттяпали фашисты, Украина теперь – великое Гетманство Украинское, в Крыму – ханство Крымское, Прибалтику прирезали к Восточной Пруссии, на Кавказе – феодальная раздробленность, советская же часть бывшей великой империи сузилась до размеров Сибири и Дальнего востока по Амуру. Нет, ну надо же! Нас загнали за Урал, а америкосы в войне все равно ничего не потеряли. Прямо Оруэлл какой-то. Интересно, они что, до сих пор воюют? Да вроде не похоже, сирен воздушной тревоги что-то не слышно. Правда, Штольц говорил что-то про африканскую кампанию, да и военных на улицах что-то многовато.

Теперь обратимся к месту моего нынешнего проживания. Европейская Россия стонет под гнетом оккупанта, но стонов особо не слышно. За все время, проведенное мною в том мире лишь горничная Иришка высказала недовольство захватчицей, то есть моей женой Магдой, что можно списать на обыкновенную ревность, да водила школьного автобуса выругался в сердцах матом. Ядрено так выругался, от души. Но не ясно, относилось ли это высказывание ко всему происходящему, или просто водитель не укладывался в график. Остальные "остфольксарбайтеры" выглядят вполне благополучными и сытыми, хлещут пиво, закусывают сосисками и свиными ножками. Судя по всему, нацисты практикуют на захваченной территории какие-то институты демократии. Исходя из текстов листовок, на носу – выборы, и система здесь отнюдь не однопартийная. Да, чуть не забыл про царя. На российском троне отрок лет пятнадцати, судя по всему – внук или правнук генерала – изменника Власова. Нет, может быть и сын, но уж больно молод. Во-вторых, немцы играют в сотрудничество с местным населением. Иначе как объяснить "Дни русского языка"? Как я понял, они проходят по вторникам и субботам. В эти дни все, включая оккупантов, говорят, или стараются говорить по-русски. И не безуспешно. Как тот боров в генеральском мундире со сцены обкома на русском грамотно изъяснялся.

Ладно, теперь остановим внимание на моей скромной персоне. Я – немецкий офицер, и несмотря на молодость, уже майор, если я правильно перевел звание штурмбаннфюрер. Четыре ромбика в петличке. Чаще употребляется сокращенное -- штубстер. Типа как у нас командир дивизии -- комдив. Я оккупант, да к тому же – нацист, работаю в обкоме нацистской партии. (Кстати, как бы выяснить, я здешний уроженец, или из Германии прибыл? Ладно, по ходу дела разберемся.) Судя по словам моего приятеля фон Штольца – я на хорошем счету и прекрасный специалист в языке. Чем конкретно занимаюсь, пока не понял, но, по-видимому, принимаю заявления от желающих вступить в партию и собираю доносы от добровольных фискалов, типа этого Дырмыденки.

Я поставил точку, еще раз прочитал написанное, вспомнил, что ничего конкретного не упомянул про Сибирскую Советскую Республику, где у власти еще КПСС, но менять пока ничего не стал и сохранил файл в "Моих документах". Все, теперь разменять зеленые деньги на русские рубли у "жучков", что постоянно тусуются у обменников, сходить на строительный рынок и присмотреть линолеум подешевле. Если я успею до понедельника уложить линолеум в зале и плитку в ванной, то визита хозяйки квартиры можно ждать без особых опасений.

Наташка продолжала дуться, уткнувшись носом в стенку, я на нее внимания не обращал. Подуется и перестанет. А жрать захочет, из койки выберется. В это время в дверь позвонили, ввалился Белкин с кучей каких-то журналов под мышкой. Я обрадовался, сообразив, что не придется переть линолеум на горбу, велел Юрцу сгрузить журналы на стол и предложил немедленно доехать до обменника. Белкин на "зелень" одобрительно посмотрел, показал мне большой палец правой руки и, позвякивая ключами, направился вниз по лестнице.

– Картошки купить не забудь, – крикнула мне вслед Наташка. Ну вот, другое дело, а то все "шубку, шубку".

***

– Вот прикинь, Влад, как много все-таки зависит от идеологии, – размышлял Белкин, небрежно держась за баранку своей раздолбанной "девятки". – Вот, допустим, я... Нет, лучше возьмем твоего шефа Владимира Михалыча. Что бы он сделал, если бы вместо тебя попал к этим фашистам? Сразу бы начал гадить фрицам где только можно, секреты выведывать, искать связь с подпольем. А почему? Потому что воспитан в пионерской организации на фильмах про пионеров – героев. А ты спокойно ходишь на работу в СС, трахаешь свою Магду, про газовые котельные выяснить пытаешься с корыстными намерениями.

– Можно подумать, что ты сразу бы в партизаны подался, – ехидно парировал я.

– Нет, мои юношеские годы совпали с угаром застоя, когда комсомольские секретари уже вовсю фарцевали джинсами, привезенными из Польши по линии обмена опытом с тамошним активом. Мы им утюги – пылесосы, они нам джинсы. И то, что нам говорили дяди с большим партийным стажем, мы уже слушали вполуха. И съездам партийным радовались только потому, что во время их трансляции по телевизору уроки отменяли. Но дед мой с фашистом воевал, и голову сложил, а потому к фрицам мое отношение соответственное. Но вот ваше поколение...

Я хмыкнул, подумаешь, на восемь лет всего старше, а уже туда же: "Ваше поколение".

– С другой стороны, – продолжал философствовать Белкин, – второй мой дед под Львовом всю войну в паровозном депо прослесарил. Не голодал особо, скорее, наоборот. Хозяева платили щедро, даже в дойчмарках. Лишения начались, когда воин – освободитель пришел, и дедуля начал уже наши паровозы ремонтировать для фронта, для победы. Голодно на Украине после войны было, хоть пайки на паровозоремонтном хорошие были, на всю семью не хватало – кошек есть приходилось.

– Кошек, есть? Гадость какая! Лучше уж собак.

– Собак всех еще в войну поели. Там у них рядом лагерь военнопленных был, так что у псин не было ни одного шанса.

***

На строительном рынке мне повезло. Какая-то фирма распродавала некондицию, и я нашел два куска линолеума цветом под дубовый паркет, и размером прям под плинтуса моей малосемейки. За полцены! Белкин выгнал меня на заднее сиденье, переднее опустил и впихнул-таки рулоны линолеума в машину.

Там же на рынке мне встретился тот самый дед, что приносил мед. Кроме меда он продавал еще и махру. Не знаю, почему я к нему подошел, вроде и мед я особо не люблю. Встретились с дедом глазами. Ну и взгляд! Такое в его глазах было, словами не передать! И дед на меня смотрел как-то особо. Че за херня?!

***

Наташка уже от обиды отошла, и, несмотря на то, что картошки я купить забыл, накормила нас вкусным обедом. Вечер мы полезно убили за компом. Я дважды выиграл у Белкина в битве при Каннах, в ответ он прорвал мою оборону Сталинграда. Когда вышли из игры, на экране возникла карта мира, раскрашенная разными цветами.

-- Че за фигня? – спросил Белкин, рассматривая цветовое мироразделение. Я объяснил. Белкин сообщил, что где-то недавно видел такое. Ну да, в «СуперЦыве» появился новый игрок, мощный и какой-то безбашенный. Скупает все подряд, и легальное -- все платные апгрейды купил на корню, и леваком не брезгует. Коды и пароли почти в открытую покупает. Так уже построил здоровенную империю и жмет соседей по всем фронтам. Причем, бывших союзников прилично кинул, а двоих и вовсе завоевал, ударив в их незащищенный тыл. А в общении – какая-то мерзота, хамит, называет всех лошарами да нищебродами.

Белкин зашел к нему в гости со своим патентом о нейтралитете, якобы для установки дипломатических отношений, очень близко новая империя у его границ оказалась, и чуть не офигел – везде флаги нацистские, орлы да свастики. И куда Создатели Игры смотрят? Или им по барабану? Платили бы побольше, да апгрейды покупали почаще, а что там у себя творят – дело третье. Вот в генштабе этого игрока посол Белкина, дожидавшийся приема у тамошнего фюрера, похожую карту и подсмотрел.

Глава 12. FREITAG

(Пятница)

... Бомм, Бомм, Бомм... и сразу незабываемые впечатления. Я лежал на спине, голая Иришка сидела на мне верхом и нежно гладила мне грудь и живот своими грудками. Эротический массаж? Видимо, процесс ей этот очень нравился, она даже постанывала. Ну вот, не успеешь проснуться, а тебя уже интимно гладят. Но, честно говоря, я был совсем не против, тем более, если Магда обвиняет меня в супружеской измене, то будет справедливо, если измена и в самом деле будет иметь место. И вот она имеет! Кстати, а где Магда, не иначе, как опять к старикам в деревню укатила? А Иришка змеей пробралась на супружеское ложе? Интересно, я добивался ее расположения, или это здесь не принято, и оккупант может вовсю пользоваться правом первой ночи? Надо бы как-нибудь потихоньку выяснить, как у нас с ней закрутилось.

Иришка закончила массаж, слезла с моего грешного тела, потянулась за зажигалкой, прикурила сразу две сигареты и одну протянула мне. Да она еще курит!

– А ты знаешь, что детям курить вредно? – спросил я сурово.

– Жить вообще вредно, – нашлась Иришка, выпуская колечко дыма к потолку, – от жизни умирают. В гестапо во дворе видела десяток свежих арбов, их в машину грузили. Вроде живые, а по сути -- уже трупы. А это правда, что ты звонил в гестапо и просил за меня?

– Не я, фон Штольц. Но я его попросил.

– Штольц? Это такой толстенький дядечка, с которым ты пиво пьешь? Он мне нравится, веселый. А я так в гестапо испугалась, там, говорят, в подвале везде решетки, и пытают. Меня, правда, на втором этаже допрашивали, но все равно страшно. А ты меня спас, спаситель ты мой, – и она чмокнула меня в щеку.

– Кстати, что там от тебя хотели?

– Да все про листовку расспрашивали, на предмет, кто мог ее в дом принести. А я откуда знаю? Да эти листовки на всех заборах налеплены. Ходит дядька какой-то с ведром клея, мажет кистью заборы и клеит. Вполне открыто. И никто его в кутузку не забирает. А тут… как грымза-то разозлилась, когда меня снова увидела, мордой покраснела. Мне, кстати, в профсоюзе обещали компенсацию выплатить за вынужденный прогул. Есть повод гульнуть!

***

Магда так и не объявилась, чему я был, признаться, весьма рад. С сожалением отпустив Иринку, которая по-прежнему очень опасалась "стукача – садовника", я помыл морду, облачился в гражданский костюм и вышел из дому. По дороге размышлял, что за арбы такие? Как-то не успел выяснить.

В пивнуху я вошел без десяти восемь. Несмотря на ранее время "У Ивана" было многолюдно, в основном мастеровые, решившие позавтракать перед сменой, но "мой столик" у окна был свободен. На нем фигурировала табличка "Спецобслуживание". Хозяин, увидев меня, радостно заулыбался, принял шляпу с пером, а высокая девица в русском кокошнике мигом убрала табличку и уже ставила на столик кружку пива и блюдо с жареными свиными ножками, аккуратно положила свежую газету. Интересно, с чего такая честь? Сегодня я был по гражданке, и легкий серый костюмчик мне очень даже шел. На лацкане моего пиджака блестела маленькая золотая свастика, такой же значок был на галстучной булавке.

– О, это такая честь для нас, такая честь, – расплывался от счастья хозяин.

Я не врубился, что за честь такая, и без особых эмоций уселся за стол, глянул на часы. До прибытия стукача Дырмыденки оставалось минут десять. Я отхлебнул из кружки и развернул газету «Völkischer Beobachter». И тут же перевод «Народное обозрение». Надо же, на двух языках! И это радует. Передовицу украшали два цветных портрета: Ленин и Гитлер, вещающие с трибун. Однако! Текст тоже был в тему, автор довольно аргументировано доказывал, что по сути и Гитлер и Ленин были единомышленниками. Их цель – мощное социалистическое государство под руководством одной мощной партии, государственный монополизм с сохранением мелкого и частично – среднего бизнеса. И в советской России после Октябрьского переворота все к этому и шло. Германия и Россия помирились и крепко дружили, только злой Сталин женился на еврейке, пошел на поводу у жидомассонов, отравил Ленина, обругал матом его верную русскую соратницу Крупскую и положил конец НЭПу, извратив великую идею. И начал лебезить перед прогнившими западными демократиями, чья верхушка была оптом скуплена жидами. По сути доблестные войска вермахта, сломав хребет сталинской системе подавления, вычистили всю жидовскую заразу и тем самым только восстановили цивилизационную справедливость. Заканчивалась передовица историческим экскурсом: "Адольф опоздал на каких-то пару минут. Он выбежал на берлинский перрон, буквально задыхаясь (сказывалось отравление газом под Ипром), и увидел лишь красные фонари последнего опломбированного вагона, увозившего Ленина в Россию, навстречу Октябрьскому перевороту, навстречу истории! Очень жаль, что они не встретились тогда в Германии, два гения эпохи Адольф и Владимир, им нашлось бы много о чем поговорить".

Я представил себе молодого, энергичного, но облысевшего Ленина, беседующего в опломбированном вагоне с отравленным ипритом немецким ефрейтором Шикльгрубером, и усмехнулся. А что, вариант, Ленину тогда такой помощник очень бы пригодился, он так мечтал о социалистической революции в Германии. Только если мне не изменяет память, в семнадцатом, когда Ленин ехал вершить историю в Питер, ефрейтор Гитлер гнил заживо в окопах на западном фронте и кормил вшей под Седаном. В Берлине его тогда быть никак не могло. Ну и ладно, у нас историю и не так перекраивали в свете, так сказать, текущего момента.

На второй странице газеты фигурировала таблица. В сравнении даны цены и зарплаты по «свободному от жидов» царству Российскому и Сибирской Советской Социалистической Республике по разным профессиям. Я вчитался, сравнение было явно не в пользу сибиряков. Очень даже не в пользу. Я вспомнил Белкина, евоного деда, нашел графу "Инженер вагоноремонтного завода". Выходило, инженер за Уралом, если в рейхсмарках, получал на порядок меньше. Тут же имелась и фотография прилавка продовольственного магазина где-то в Новосибе: какие-то кости, покрытые жилами, банки с морской капустой, селедка и сырки "Дружба". У прилавка очередь, лица серые и злые.

Тут же репортажик, что говорится, про русскую сельскую жисть. Нда, оптимизма не вызывает. Фоки цветные, колоритные. Коровник с тощими коровами, пьянющая доярка спит на куче силоса в обнимку с пьяным же водилой. Его ржавый «Зилок» снес створку ворот -- на дтп саркастично смотрят грязные и тощие козы. Еще фото: у крыльца сельской «Чайной» дерутся мужики с применением оглобель, цепей и кастетов. Люто бьются, один уже лежит в луже, голова разбита. И в финале репортажа – представитель власти. На сельской площади перед обезглавленной церковью стоит одетый в черную кожаную куртку комиссар и грозит толпе плохо одетых крестьян маузером. За его спиной авто, похожее на старую «Победу». Нос у комиссара крупноват, волос – черняв. Не иначе, семитской породы. Специально что ли подбирали?

В этот момент колокольчик над дверью звякнул, и в кабачок явился господин Дырмыденка. В круглых очках, в новом черном костюме, в черных же скрипучих ботинках, белой рубахе с галстуком, с седоватой щетиной на короткой шее он удивительно напоминал крота из мультика про Дюймовочку. К моему удивлению Дырмыденка сразу же начал принимать поздравления, какая-то тетка, сидевшая в компании с мастеровыми, даже встала и прицепила Дермиденке цветочек на лацкан. У него что, сегодня день рождения что ли?

Сдав тросточку и шляпу официантке в кокошнике, Дырмыденко подошел к моему столику и учтиво поклонился:

– Доброе утро, господин штурмбанфюрер, я принес, все вы просили, – сказал он громко, чтобы все слышали, и выложил на стол папку с бумагами и какие-то брошюры.

Я указал ему на стул напротив и занялся папкой. Дырмыденко уселся на краешек стула, кхекнул, и наклонившись в мою сторону громко прошептал:

– Большое спасибо, господин штурмбанфюрер.

– Спасибо за что?

– За возведение в официальные фискалы. О! Эта такая честь для меня!

Вот так дела. Не припоминаю я, чтобы куда-то Дырмыденку Ольгерда Альбертовича возводил. А может это настоящий Миглер вчера удосужился? Ну и хрен бы с ним. Я быстро перелистывал страницы "Руководства оператора газовой котельной", стараясь найти то, о чем мне все уши прожужжали эти самые газовые инженеры. Как достигнуть максимального КПД при минимальных затратах. Увлекшись, я не сразу заметил, что Дырмыденка что-то с заговорщическим видом говорит:

– ...истопник Петров, крайне ненадежен. В добровольных обществах не состоит, собрания не посещает, во время свадьбы старшей дочери играл на гитаре и пел цыганские песни. Во время дежурств был замечен за чтением подозрительных книг.

– Каких именно? – поинтересовался я.

– Подозрительных. Толстого читал и Кафку. Я сам видел. А песни пел про мохнатого шмеля и «спрячь за высоким забором девчонку, выкраду вместе с забором». И еще Есенина, не жалею, поет, не зову, не плачу. Он вообще смуглый и кучерявый, возможно даже цыган...

– Хорошо, хорошо, Ольгерд Альбертович, – кивнул я головой, – это очень важно, это я запомню. И обязательно доведу до сведения кварталфюрера. А что за материал используется вот здесь в качестве утеплителя? – и я ткнул пальцем в сложный узел на схеме в учебнике. Зря я это спросил. Глаза у Дырмыденки сразу стали, как у побитой собаки. Ну хоть заткнулся, и то хорошо. Я кивком головы указал ему на свиные ножки, чтобы жрал, не стеснялся, взял лист бумаги, и начал перерисовывать схему газонагревательной системы. Ну что поделаешь, так я лучше запоминаю.

За минуту до девяти я с утомленным видом отложил схему, откинулся на спинку стула велел Дермиденке убираться. Потом схватился рукой за голову.

– Эй, хозяин, таблеточку анальгина, пожалуйста, и побыстрее...

Глава 13. ПЯТНИЦА

Едва открыв глаза, я вскочил с тахты, уселся за стол и мигом накидал схему. По-моему, все так, сходится. Расставив по схеме циферки, я тут же расшифровал названия агрегатов газонагревательной системы и вполне довольный собой полюбовался выполненной работой.

– Зер гут, – сказал я вслух и, накинув халат, направился к двери, в которую уже звонили.

Тот же самый молодой человек в галстуке выжидательно на меня глянул. Я протянул ему листок, сообщил, что дома не прибрано, и в радостных чувствах отправился на кухню. Есть после свиных ножек не хотелось, а вот пивка... Первую бутылочку я выпил почти залпом прямо из горла, а вот когда открывал вторую, в дверь снова позвонили. Если опять это шофер Евгена, то он обломился. Три часа мчаться пусть даже в крутом джипере, да еще на кочках трястись... Я не такой любитель экстремальной езды. А если Белкин, то на него Натаха сейчас такого кобеля спустит за ранее явление...

Но это был не шофер, и даже не Белкин, это была моя квартирная хозяйка Мария Борисовна или МарБарка, как мы с Наташкой звали ее за глаза. Сюрприз, однако. До "Часа расплаты" – дня внесения денежной суммы за съем данного малометражного жилья была еще целая неделя, а до последнего срока выполнения ремонта – целые выходные, с чего бы это она приперлась раньше времени, да еще в такую рань?

МарБарка переступила с ноги на ногу, от нее явственно исходил запах бурно и с пользой проведенной ночи:

– Ты один?

– Нет, Наташка еще дома...

– А она... где?

– Дрыхнет в комнате. Она после дежурства.

– Тогда пошли на кухню.

Хотя сие было явным противоречием договору, заключенным вашим покорным слугой с хозяевами данного жилья МарБаркой и БорМиром – Борисом Мироновичем Жуковских, я препятствовать не стал и предложил даме разношенные тапки. Та обувку проигнорировала и прошла на кухню в туфлях, придирчиво оглядывая свежие обои. Заметив на столе пивные бутылки, она нахмурилась, но, когда я поставил перед ней высокий бокал и вылил туда живительной пенной влаги, смягчилась лицом и преподнесенный с поклоном бокал приняла.

В принципе, МарБарка была дамой приятной во всех отношениях. Возраст – под сорок, отличная фигура, фейс, стройные ножки. По этой самой причине у ейного супруга БорМира давно выросли приличные рожки. «А че, я нормальная баба, но не блядь какая, – разоткровенничалась как-то МарБарка под хмельком, – у меня было-то всего три мужика: муж, любовник, да так еще один, залетный»… Врет, конечно, насчет трех, не раз МарБарка просила меня освободить квартирку на пару часиков вечерком. Не псалмы же она там пела с товарищами, приехавшими якобы в командировку, но БорМир от этого, как мне показалось, особо не страдал, с головой окунувшись в научную работу, с бытовухой он старался не связываться. Писал себе диссертацию о зверствах Сталина и изведении под корень трудолюбивых немцев Поволжья. И хоть официальным владельцем квартиры считался он, взимала плату и клевала мозги по поводу обещанного ремонта именно МарБака. А "клевать мозги" у нее получалось, та еще стерва. Однажды чуть было не вытолкала вашего покорного слугу на улицу, да еще на ночь глядя. Я тогда за два месяца с квартплатой задолжал – черная полоса жизни, как-нибудь потом расскажу. И в благодушное расположение духа МарБарка приходила лишь после покупки какой-либо дорогой тряпки или под хмельком. Стыдно сказать, но я давно заметил у моей квартирной хозяйки неравнодушное отношение к хмельным напиткам, чем и пользовался, когда просил об отсрочке в платежах. А уговорить хозяйку разрешить поселиться здесь временно и Наташке мне удалось лишь после того, как я влил в МарБарку цельную бутылку хорошего коньяку. Кстати, это Наташка рассказала, что МарБарка на меня "глаз положила". «С чего это ты взяла»? – подивился я тогда. «Женские секреты, – разъяснила Наташка, – я заметила, как она тебя "глазами раздевала". В общем, мужикам этого не понять... Смотри, если затащит тебя в койку, требуй снижения квартплаты минимум на треть»! Честно говоря, забираться в койку с дамой на десять лет старше себя я не собирался, но информацию к сведению принял.

– Случилось что, МарьБорисна? – спросил я, когда пиво в бокале визитерши иссякло.

– Да так, – неопределенно сказала МарБарка, – проходила мимо, дай, думаю, загляну, погляжу, как у вас дела с ремонтом. А что у нас у подъезда за тачка такая крутая?

Я выглянул в окно и обнаружил у подъезда тот самый "широкий джип". Да, видно, от поездки в Подмосковье мне сегодня не отвертеться.

– Да так, – сказал я в тон МарБарке, – это ко мне, по делу.

В глазах визитерши промелькнуло что-то похожее на уважение.

– Крутыми друзьями обзавелся? Молодца! И кто такие?

-- Да так, газовики местные. Заказали мне пару рекламных статей о себе, любимых.

-- Заказали? А с деньгами как?

– Так, перебиваюсь помаленьку...

– А как бы занять мне в качестве квартплаты?

В общем-то это было решительно против всяких правил, требовать с бедного журналиста квартплаты раньше срока негуманно, но деньги, как вы знаете, у меня в этот момент были.

– Сколько?

– Штуку.

Я дал, а что было делать?

– И вот еще что, Владик, – улыбнулась МарБарка, пряча купюру в сумочку, – у меня завтра днем важная деловая встреча, приезжает деловой партнер из Сибири, так вот ему бы помыться, отдохнуть немного. А в гостинице сам знаешь, с водой горячей проблемы. Ты не мог бы часика на три квартиру освободить? Ну, может, на четыре.

Разве квартирной хозяйке откажешь? Когда МарБарка удалилась, я снова глянул в окно. Джипа под окнами не было. Странно... С другой стороны – ну и чудненько! Значит, будет время постелить линолеум.

Глава 14. SONNABEND

(Суббота)

... Бомм, бомм, бомм... Я заворочался. Кровать была та же, но рядом никого не было. Ни Магды, ни Иринки. Впрочем, Магда в комнате обнаружилась очень быстро, она стояла перед зеркалом – телевизором обнаженная и задумчиво рассматривала свое отражение. Судя по выражению ее глаз, она сама себе не очень нравилась. Магда ладонями приподняла свою грудь, чтобы соски торчали вертикально, повернулась так и этак. Вздохнула. Оставив грудь в покое, провела руками по широким бедрам. Да, пожалуй, в бедрах она несколько широковата, да и животик ей не мешало бы подтянуть. Немка снова горестно воздохнула и наклонилась, подняв с ковра что-то искристое. Я обратил внимание, что все створки шкафа были открыты, а ковер вокруг моей супруги усеян платьями и костюмами. Видимо, моя благоверная занималась примеркой. С трудом натянув на себя какое-то блестящее одеяние, она снова повернулась перед зеркалом, снова положила руки на живот. Молния у нее на спине не сходилась. Магда явственно выругалась по-немецки «шайсе», стянула с себя платье и взялась за следующее.

Я потянулся за сигаретами, Магда заметила мое движение и повернулась лицом ко мне.

– О Херманн! Я стал софсем тольстый. Теперь я понимать, пошему ты охладеть к твой маленький маус. Мне приносить платье из ателье – я не влезать в него. Мне не в тшем ити на праздншный фечер в обком.

– Фигня, другое купим, – сказал я, с сомнением глядючи на ворохи дамских одеяний, горкой лежащих у шкафа. Ну вот, две извечные дамские проблемы:

1 – нечего надеть;

2 – в шкафу нет свободного места.

– С лишним весом надо бороться, – вяло посоветовал я. – Ну, записалась бы на шейпин, на аэробику.

– Что есть аэробик? – округлила глаза Магда.

Я сообразил, что в этом мире вряд ли изобрели аэробику, и народ худеет как-то по-другому. А еще я сообразил, что сегодня суббота, и все будут говорить по-русски. Или, по крайней мере, пытаться.

– Гимнастикой тебе надо заниматься, Магда, в бассейне плавать, на велосипеде ездить.

– О я! Гимнастик, велосьипетт!

Нордическая дива снова разоблачилась из одежд и загадочно на меня посмотрела. Знаю я такие взгляды. Вот уж фигушки! Я устал как собака! Вчера мне пришлось в одиночку мебель в комнате перетаскивать, чтобы уложить этот проклятый линолеум, потом Наташка мне спать не давала чуть ли не всю ночь. Тут по кабельному придумали жесткую эротику по ночам крутить, а Наташка, она такая впечатлительная. В общем, насмотрелась она этой "Дикой орхидеи", и выжала меня, как лимон. А тут еще фрау пышнотелую ублажай? Я демонстративно потянулся, выбрался из-под одеяла и накинул халат. В глазах супружницы моей явно прочиталось разочарование, но я гордо прошествовал в ванную комнату и начал скоблить щеки бритвой. Интересно, сегодня суббота, надо ли мне сегодня идти на работу? И с чего это моя женушка стала говорить по-русски? Видимо, суббота у них тоже русоязычный день. Бреясь, я по привычке напевал: "Утекай, в подворотне вас ждет маньяк"... но вовремя спохватился.

Магда по-прежнему стояла перед зеркалом, теперь на ней был светлый брючный костюм, который ей очень шел, в лацкане пиджака я разглядел маленькую золотую свастику. На тумбочке у кровати уже стоял мой завтрак, сегодня вместо сосисок на тарелке фигурировал янтарный ломтик какой-то рыбы. Интересно, кто завтрак принес, Иринка, или та самая дылда, что вчера появилась?

– Херман, я хотеть с тобой серьезно погофорить, – неожиданно сказала моя супружница, усаживаясь на краешек кровати. – Сегодня эта мерзаффка возрашаться опять, а в гестапо говорить, ты поручаться за нее.

– Ну, поручаться, – не стал я отпираться, мысленно радуясь за своего аналога, не давшего в обиду русскую девушку.

– Но, Херман, мы же говорить с тобой об это. Она приносить нам беда, она погупить наш брак, погупить тебя.

– Ерунда, – ответил я, отведывая рыбки. О! Вкусно, похоже – копченая осетрина.

– О, Херман, Ирма приносить нам беда, ты путешь шалеть, – сказала Магда грустно, и я заметил, как по щеке ее скользнула слезинка. Ну вот, сейчас реветь начнет, Лорелея...

На столике около кровати лежала пачка каких-то книг и брошюр. О, да это те самые, что приволок Дырмыденка. И как они здесь оказались? Вот тупица!Если осведомитель приволок офицеру СС заказанные материалы, что ж ему их на помойку выбрасывать? Разумеется, принесет домой. Вот и славненько, есть чем заняться. Я демонстративно отвернулся от супруги, раскрыл книжку и углубился в изучение графиков и схем, порою делая зарисовки, и краем глаза посматривая в экран, на котором шел какой-то старый фильм. Потом увлекся. Фильм назывался "Последний Железный крест". Отважный офицер – танкист дивизии СС "Мертвая голова", ветеран войны собирает друзей ветеранов якобы на свои похороны. Сослуживцы съезжаются и вспоминают ратные подвиги. Тут он объявляется седой, но вполне живой, весь в орденах и напоминает, что вот они живы и благополучны, а за Уралом в холодной Сибири томятся и сталинских лагерях сотни арийцев, попавших в плен к кровожадным большевикам. Ветераны крепко жмут друг другу руки, угоняют десантный самолет и вместе со своими сыновьями, сплошь голубоглазыми блондинами – кадетами военных училищ, проникают в Сибирь. Там они захватывают танковый батальон (перепившиеся русские танкисты спали вповалку прямо на топливных баках) совершают массу подвигов, убивают тучи небритых солдат в фуфайках и ушанках со звездами, а в финале танки с закрашенными звездами и намалеванными поверх крестами ломают вышки, давят пулеметные гнезда и врываются на территорию концлагеря, где претерпевают страшные мучения пленные арийцы. Большевики с азиатскими харями разбегаются, над лагерем взамен красного флага с серпом и молотом поднимается красный флаг со свастикой. Звучит музыка Вагнера, освободители и освобожденные обнимаются и тут же загружаются в заправленный транспортный самолет, на котором и добираются до Уральских гор. Но не все так просто. У них уже кончается горючее, два двигателя из четырех горят, на хвосте у них висит дюжина краснозвездных истребителей, и они уже прощаются друг с другом перед неминуемой смертью, когда из-за облаков появляется эскадрилья доблестных люфтваффе с пиковыми тузами на фюзеляжах, и сталинские соколы позорно отступают. Кончается фильм картиной, где несколько поседевшая, но по-прежнему привлекательная фройлян видит своего Зигфрида, или как там его, пропавшего без вести еще в 46-ом, кидается ему на шею и рыдает от счастья, содрогаясь. Во время этой трогательной сцены Магда отложила свои тряпки, уставилась в экран и захлюпала носом. Эка она у меня чувствительная.

Но оказалось, что встреча героев – это еще не конец. Был еще напыщенный финальный эпизод, в ходе которого седой фюрер вручает всем героям, и седым ветеранам, и сопливым юнцам по железному кресту. Подойдя к главному герою, израненному, но бодрому, седой Гитлер с уважением осматривает грозди крестов, украшающих мундир ветерана, вешает еще один, с дубовыми листьями и орлом и крепко жмет руку. Финальный кадр: орел на ордене вроде как оживает, взмахивает крыльями и вот он уже парит над Берлином. Здоровенный, скажу я вам, город! И снято довольно прилично. Не Риффенштайн, но все-таки... Или она?

Сразу же после фильма Магда встала, дернула за шнурок вызова прислуги и швырнула Иринке в лицо блузку, якобы недостаточно свежую. Да еще наорала. Пока Магда разбиралась внизу с прислугой, я решил проверить свое прошлое, вернее, Германа Миглера. Интересно все же, каким он был? Но фотоальбома в секретере я не нашел, зато наткнулся на интересную пачку с фото. О! Магдочка! И вся такая голенькая, в таких видах интересных. Я посмотрел дату. А фотки-то совсем свежие, не иначе снимал тот же мастер, что и "моих" карапузов на лужайке в деревне. Вот теперь мне совсем интересно, а кто же все-таки фотограф? И хотите верьте, хотите нет, что-то у меня внутри кольнуло. Господи, неужели ревность? Спрятав пачку на место, я взглянул на часы – без минуты девять. Так, приготовились... Темнота.

Глава 15. СУББОТА

– Молодой человек, вам плохо?

Голос явно незнакомый. Я открыл глаза и с удивлением увидел перед собой стол с раскрытой книгой. Подняв голову, я встретился взглядами с бабушкой в очках, в розовой кофточке и с пучком седых волос на макушке. Взгляд у бабки был явно испуганный. А где Наташка? И вообще, где я? Видимо, последний вопрос я задал вслух, потому что бабушка сразу ответила:

– В библиотеке ты, милок, а где же еще. Видно, перезанимался ты, где это видано, чтобы в такую рань за книжки браться? Сессия что ли?

Я кивнул и осмотрелся по сторонам. Ну да, я в библиотеке, в читальном зале, в гордом одиночестве. Впрочем, нет, вон две девчонки с книжками рассаживаются. Видно, студентки, сейчас шпоры готовить будут. На меня смотрят и хихикают. Ну чего вылупились, дуры?! И какого хрена я здесь делаю? Я снова уставился на книгу перед собой, посмотрел обложку. "Современная история", пособие для студентов педагогических вузов". Тут же рядом книжка на немецком. Какое-то длинное слово, начинается на "Tehniscen", "Техника" что ли? Еще одна книжица с картинками: "Наука на рубеже XXI века". Издание Академии наук, Москва. Ничего не понимаю. С каких это пор я стал по библиотекам бродить, техникой и историей интересоваться, да еще в такую рань?

Я осторожно сложил книги в стопку, сдал их библиотекарше и получил на руки новенький читательский билет, пахнущий типографской краской. Судя по числу, выписан сегодня утром. Во дела! Я осторожно спустился по мраморной лестнице библиотеки, носящей имя великого пролетарского писателя Горького, и остановился перед большим зеркалом. Ну и чучело, теперь понятно, почему девчонки хихикали: на мне были явно девичьи джинсы с блестючками, а еще наташкина водолазка и кофточка с розочками. Если мне не изменяет память, все это с ночи сушилось в коридоре моей малосемейки. Только бы знакомых по дороге не встретить, а то подумают, что я ориентацию поменял. Я содрал с себя кофту, вышел на улицу и, прикидывая в голове самый короткий путь до дому дворами, в скором времени добрался до съемной квартиры.

***

Глазищи у Наташки были что твои блюдца:

– Влад, ты в порядке? – спросила она, едва я открыл дверь.

– А что?

– Как что? Да ты вскочил с утра, как ошпаренный, все вещи перевернул, чего-то искал, на вопросы не отвечал, потом мои шмотки схватил, что в коридоре сушилось, на себя напялил и убежал. Слава богу – не в моих босоножках. Я подумала, ты свихнулся. Хотела за тобой бежать, да ты дверь захлопнул. Влад, скажи мне честно – случилось чего?

– Думаю, случилось, – сказал я, прошел мимо Наташки в комнату и взялся за телефон. К счастью, Белкин был дома и приехал очень быстро.

***

– Да, дела, – только и сказал Белкин, когда я поведал ему о своем сегодняшнем пробуждении. -- В общем, Влад, гадать тут нечего, сегодня к тебе был ответный визит.

– В смысле?

– В смысле, как твой разум вселяется в чьи-то тела там, в других, параллельных мирах, так и кто-то другой стал на три часа Владом Мамичевым. И скажи спасибо, телом Наташки твоей не воспользовался, а то она только рада была бы.

– Дурак! – крикнула Наташка из кухни.

– Сама дурак! – не согласился Белкин и продолжил, – и не исключено, что и завтра, когда ты пойдешь поутру в свой обком работать нацистом, твой аналог из другого мира вселится в твое тщедушное тельце и снова рванет в библиотеку. Видимо, он, в отличие от тебя, сразу смекнул, что этими "перекидами" надо правильно пользоваться. Только вот подбор книжек меня несколько смутил, особенно эта на немецком. Как, говоришь, она называлась? Вот что, Влад, готовься к самому худшему. Не исключено, что сегодня утром тобою был твой параллельный аналог из мира победившего фашизма -- нацистская морда штурмбанфюрер СС Герман Миглер. Ну что, будем по этому поводу страдать, или едем на природу? А то лето проходит.

***

По дороге на "природу" я рассказывал Белкину содержание фильма "Последний Железный крест". Белкин крутил баранку, похохатывал, вспоминал второго Рэмбо и его героические похождения во Вьетнаме с кучей убиенных вьетконговцев, а потом поинтересовался, с каких это пор в сталинских лагерях стоят заправленные транспортные самолеты? Я признался, что понятия не имею, тут встряла Наташка и сказала, что все это фигня, вот вчера они на дежурстве с девчонками такой классный фильм смотрели с Томом Крузом. Ехидный Белкин заметил, что вот так у нас и получается, когда больным требуется помощь, дежурные медсестры смотрят слащавого Тома Круза. В общем, занялась словесная перепалка, в которой не принимала участия лишь... МарБарка. Да, да, с нами ехала и моя квартирная хозяйка. Она встретилась нам во дворе дома, сказала, что у нее с командированным приятелем чего-то не срослось, и Белкин, кобель старый, предложил ей заодно "прокатиться". К моему удивлению, она согласилась, но предложила, раз нам все равно, съездить в "Первомайское". У нее там какое-то дело, а природа, она везде природа, там и лес есть, и речка, и все остальное.

Кстати, МарБарка сама на себя не была похожа, она задумчиво смотрела в окно, без конца теребя свой мобильник. Ладно, выпьет, разговорится, я ее знаю. В конечном итоге в словесной баталии про кино победили мужики, то есть мы. Наташка обиделась, обозвала нас "козлами", сообщила, что "говорить с такими – себя не уважать", и принялась тормошить МарБарку. Та лишь промямлила, что кино смотрит редко, и снова уставилась в окно. Молчала она и всю остальную дорогу, иногда лишь на меня поглядывая и смущенно улыбаясь. Это она зря, Белкин ее приволок, вот пусть Белкин и развлекает.

Кстати, именно МарБарка и показала нам классную полянку на береги реки. Очень милую, с песчаным пляжиком, готовым костровищем и даже мангалом. Едва мы разгрузились и запалили костер, Марбарка засобиралась. Пошла пешком. Сказала, что пешком напрямик ближе будет. Ну а Белкин, как истинный джентльмен, вызвался даму проводить. Мы с Наташкой переглянулись, она многозначительно подмигнула. Мол, знаем мы эти проводы до ближайших кустов…

Оставшись одни, мы с Наташкой решили времени зря не тратить и развлекаться по полной. Играли в бадминтон, купались, я даже удочки закинул, правда не поймал ни хрена, а потом жарили куриный шашлык и пили легкое вино. В общем, пикничок удался. Правда, Белкин, после проводов МарБарки вернулся какой-то не такой. Шашлык ел без всякого аппетита, а всю обратную дорогу хмуро крутил баранку и молчал. Видно, у него с МарБаркой чего-то не срослось. Господи! Мне бы его проблемы... А она, напротив, быстро накидалась крепленым вином, дала Натахе пару дельных советов по части диет, или что там у них, и даже полезла в речку купаться.

МарБарку мы высадили на въезде в город. Она вышла из машины, подошла к водительской двери и, нагнувшись, поцеловала Белкина в ушко, промурлыкав что-то вроде «Звони мне, пупсик». Ого! Пупсик!? Ну Белкин, ну, ходок.

***

К дому мы вернулись, когда уже почти стемнело. Белкин неожиданно «ожил» и предложил "продолжить гуляния" в баре "Корсар", но мы с Наташкой отказались. Ему хорошо, он завтра хоть весь день дрыхнуть может, а мне в шесть вставать. И неизвестно еще где...

Около дома я увидел уже знакомый мне джип. Давно, наверное, сидят. Джип приветственно моргнул фарами, и из него немедленно выбрался уже знакомый мне очкарик.

– Евгений Николаевич просит вас... – начал он, но я лишь молча протянул ему сложенный листок с самыми свежими чертежами "кочегарки", а Натаха добавила:

– Сегодня суббота, родной. Сегодня люди отдыхают, личной жизнью занимаются. Шел бы и ты занялся что ли...

А завтра – воскресенье.

Глава 16. SONNTAG

(Воскресенье)

Привычного боя часов не было – вместо размеренного «бомм-бомм-бомм» мерзко ревела сирена. И я уже не лежал в кровати, а бежал. Да, да, проснулся я на бегу.Признаюсь, не самое приятное в жизни впечатление. Чуть было не грохнулся тут же, но чудом сумел сохранить равновесие и удержаться на ногах, и даже продолжил движение. Я бежал по какому-то темному тоннелю, освещаемому лишь красными вспышками аварийного освещения, чувствовал противную сухость во рту, ремень автомата тер шею, что-то тяжелое и угловатое хлопало меня по бедру. Кажется, сумка с противогазом.

Бежал я не один, за моей спиной явно кто-то еще бежал, и не один. Привыкнув к сумраку, я обернулся на ходу. Человек десять, в основном – в камуфляжных комбинезонах, в стальных шлемах, увенчанных фонариками, с автоматами на груди. Тааак, и что сие означает? В системе перекидов наконец-то что-то сдвинулось, и меня занесло еще куда-то, подальше от нацистов? Только не знаю еще, радоваться или огорчаться? Все-таки просыпаться в мягкой кровати рядом с пышнотелой Магдой было куда комфортнее.

Впереди показался слабый свет. Лампа в решетчатом кожухе, такие обычно в шахтах бывают. Лампа была укреплена на развилке – тоннель разделался на два коридора. Прямо под лампой слабо светилась светоотражающей краской здоровенная цифра «2». Ну, допустим, и что? И куда бежать дальше? И нужно ли куда-то бежать? Я остановился в замешательстве, бежавшие за мной остановились тоже, и теперь, тяжело дыша, выжидательно смотрели на меня, словно я был должен показать дорогу. А, может быть, и правда я? Судя по лицам, здесь совсем молодняк собрался, вон тому парнишке лет пятнадцать, не больше.

– Херр штурмбанфюрер, мы будем стоять здесь? – спросил по-немецки высокий парень с повязкой на рукаве. Кранной повязкой с белым кругом и черной паучьей свастикой. Руной благополучия, если верить индусам. Черт! Опять свастика, опять штурмбанфюрер! Ничего не изменилось, разве что тревога эта… Словно в подтверждение моих слов сирена стихла, и встревоженный бабский голос сообщил: «Алярм! Алярм!» Да без тебя вижу, что алярм, а дальше-то что? Баба тут же скороговоркой сообщила что-то на немецком и тут же перевела: «Тревога, тревога! Прорыв в третьем блоке! Прорыв в третьем блоке! Срочно заблокировать переходы блоков два и четыре. Повторяю, блоков два и четыре». Баба замолкла и тут же снова врубилась сирена. Тот самый парень с повязкой, посмотрел на меня, видя, что движений от меня не ожидается, сам подошел к стене с двойкой, решительно ухватился за какую-то ручку и открыл невидимую ранее дверцу. За ней было что-то вроде распределительного щитка. Парень быстро защелкал какими-то рубильниками, дождался, когда внутри щитка что-то загудело, и выжидательно уставился на меня:

– Код, херр штурмбанфюрер, давайте скорее код!

Здрасьте, и где же я возьму тебе код? Не знаю, как бы я выкрутился из этой ситуации, если бы в боковом коридоре не показался свет фонаря и не раздался голос. Кричали почти по-русски:

– Хальт! Стойте! Не закрывайте дверей, говорю вам! Хальт, твою мать!

Мои спутники без команды тут же взяли автоматы на изготовку, зазвякали затворы. Но я, сообразив, что являюсь сейчас вроде как старшим по званию, поднял руку: «Нихт шиссен!»

-- Помогите!!! Не справлюсь один, -- тем же голосом крикнуло из коридора и вдруг раздались выстрелы, длинная такая очередь. И еще одна. Даю команду, бежим на голос, тот самый --слишком активный в шортах что-то кричит на бегу, кажется, сообщает мне о моей ошибке, что бежать не нужно, что надо цурюк! Не слушаю. Через минуту натыкаемся на странную пару -- мужик лет пятидесяти и пацан в белой рубашке с галстуком и в коротких замшевых шортах. Мужик просто тащит пацана на себе, на груди у него болтается автомат, мужик опасливо оглядывается. Сморю в ту же сторону, даже не успеваю испугаться и сразу командую «Фойя»! И сам стреляю, крепко прижимая приклад к плечу. В кого? Да хрен знает, кто-то страшные видом с голыми черепами, много, бежали прямо на нас. Стреляем почти в упор, стреляем, пока движение в коридоре не прекращается. Соображаю, что мой автомат не стреляет. Испортился? Нет, патроны кончились. Беру с подсумка новый магазин.

Мужик тем временем сгрузил тело, посадив его к стене, аккуратно прислонил к ней подсумок с магазинами, два противогаза. После чего многоэтажно выругался на чистом русском, вставил в автомат новый магазин и стал шумно отдуваться. Судя по цвету лица, он сильно устал. Смотрит в сторону коридора, потом на меня:

-- Уф, думал уж не уйдем. Щитай от верной смертушки спасли. Ну что, двигаем отседова до шлюза.

И то верно. Стоять здесь – глупо. Жестами даю знак подчиненным (а они несомненно – мои подчиненные), чтобы прихватили парня у стены, возвращаемся к развилке. Видимо, она и есть – шлюз. Дядька дождался, пока все выйдут из коридора, всей грудью налег на тяжелую бронированную дверь, мы тут же кинулись помогать. Дядька дождался щелчка где-то внутри механизма и решительно крутанул железное запорное колесо.

Наконец я смог его рассмотреть. Дяденька этот мне почему-то сразу понравился. Знаете, есть такой тип русских мужиков – кряжистых, жилистых, степенных уверенных в себе. Чаще всего это мастера цехов на крупных заводах или токаря высшего разряда. Реже – водители дальнобойщики. Чувствуется в них какая-то солидность, надежность. Вот про таких обычно русские женщины говорят: «Как за каменной стеной». Мужик был одет в рабочую спецовку, на голове – оранжевая шахтерская каска с фонариком, на ногах – резиновые сапоги, на боку – противогазная сумка.

Отдышавшись, мужик достал из кармана пачку сигарет без фильтра и, чиркнув зажигалкой, сделанной из патронной гильзы, закурил.

– Здесь запрещено курить, – сказал по-немецки парень с повязкой, но мужик лишь усмехнулся и махнул рукой. Посмотрел на меня:

-- Ну спасибо, вашбродь, не бросил. За такое на Руси положено водкой до смерти поить. Я уж думал, хана нам. Этот парнишка последний, остальные – с концами. Погрызли его сильно.

В это время пацан у стенки жалобно застонал. С виду пацан был совсем плох, белая в прошлом рубашка была вся в каких-то бурых пятнах, один рукав оторван, на плече сочилась влагой глубокая царапина. Лицо пацана было почти черным, словно в копоти, одна щека разодрана, правый глаз заплыл. Неожиданно парень перестал стонать, поднял голову и, глядя на меня уцелевшим глазом, залопотал на немецком. В общем, если я правильно понял, дела совсем хреновые, они прут со всех сторон, охраны совсем не осталось, весь их отряд остался там… Кто они? Откуда прут? Какой отряд? Ничего не понял! А дядька тем временем докурил, глянул на часы, встал и полез в распределительный щиток. Сирена немедленно смолкла, мигнули и засветились лампы под потолком. В тоннеле стало светло.

– Не люблю я этого рева, – сказал мужик деловито вытирая руки какой-то тряпкой, – и с мигалки этой толку – грош, они уж давно в темноте видят.

Я, наконец, смог осмотреться по-настоящему. Да, это я, Генрих Миглер, на мне такой же пятнистый камуфляж, как и на десятке неизвестных мне молодых людей, на ногах – высокие шнурованные сапоги с толстыми подошвами. Мы стоим на развилке довольно широких тоннелей с металлическими стенами и длинными жгутами проводов вдоль них. Некоторые провода искрят, пол хоть и железный, ровный, но местами под ногами хлюпает вода. Спутники мои, действительно, в основном – молодняк. Смотрят на меня преданно, с надеждой. Так обычно новобранцы смотрят на командира из кадровых военных во время первого боя. Только один воин лет тридцати, но без руки. Левый рукав висит пустой, аккуратно подвернутый и на куртке значок «За африканскую компанию». Его-то каким боком туда занесло? А сюда? Аааа, это радист, вон у него рация за спиной. Маленькая, компактная. Мобильников у них здесь нет. А мужик, которого я про себя прозвал «мастером», тем временем вытащил из сапога карту, развернул ее, стал водить пальцем по каким-то линиям.

– Так, все ясно, – сказал он, – если они рванули по третьему блоку и уперлись в дверь, то вернутся назад и по главной галерее. То есть -- минут через пять здесь будут. Так что, герр майор, будем шлюз закрывать?

Гером майором мужик назвал меня. Мы что, знакомы? То есть, этот Миглер с мастером знаком? Как бы там ни было, я посчитал, что шлюз лучше все-таки закрыть и кивнул. Мужик подошел к щитку и начал крутить какими-то черными ручками, как на камерах хранения автовокзалов. При этом что-то бормотал, словно вспоминал код. Гудение в щитке усилилось, внезапно плиты вдоль стен тоннеля дрогнули и стали медленно двигаться, закрывая проходы. И почти одновременно в глубине левого от нас коридора раздался какой-то странный звук. Толи вой, то ли стон. И топот, громкий топот, шлепанье сотен босых ног по железному полу, покрытому водой. Мастер удивленно глянул на часы, поднял с полу автомат и подошел к медленно закрывающейся плите. И когда между нею и стеной осталась щель сантиметров в сорок, я увидел голову. Нет, сначала руку с неестественно длинными когтистыми пальцами, а только потом голову. Только не знаю, была ли это человеческая голова? Лишенный растительности череп без всякого намека на уши, беззубый провал рта, две дырки вместо носа и огромные черные глаза. Да все это я очень точно разглядел, хотя через секунду раздался грохот автоматной очереди, и голова разлетелась, как гнилой помидор, по которому вдарили палкой. А в быстро сдвигающуюся щель лезли еще какие-то руки, скорченные пальцы хватались за края, словно пытались остановить движение плиты. Зря они это, плита уверенно встала на свое место, на пол осыпались скорченные пальцы и целые кисти. А мужик спокойно кинул автомат с еще дымившимся дулом на колени все скулившему пацану, повернулся ко мне и сказал:

– Ну что стоим, майор, это не учения, отбоя не будет, надо делать ноги. Долго шлюз не продержится, бежать надо. Сматываться.

– Куда бежать-то? – спросил я, не заботясь об акценте.

– Знамо куда, на лифт, тут ловить больше нечего, – спокойно ответил мастер и указал рукой направление. И мы побежали, мужик первый, за ним однорукий радист, и остальная команда. Я, правда, успел тормознуть того самого парня с повязкой, вдвоем мы не без труда оторвали от стены стонущего пацана, подхватили его под руки и буквально потащили по тоннелю. Но когда мы пробежали метров тридцать, сзади раздался страшный грохот. Я оглянулся и увидел, как дрогнула железная дверь от страшного удара. Господи, да чем же так можно было ударить в толстенную стальную плиту?

Пацан быстро пришел в себя и теперь бежал уже сам, размазывая слезы и копоть по щекам. На бритых под польку височках его я явно заметил седые волоски. Видно, повидал сегодня парень такое, что… Знать бы, что именно?

Внезапно тоннель кончился, и мы вбежали в длинный заводской цех. Ну да, натуральный цех – огромные станки стоят ровными рядами, какие-то металлические заготовки в тележках, тут же ванные, полные машинного масла. В проходе между станков были уложены рельсы, об один я зацепился сапогом и чуть было не загремел кубарем.

«Алярм! Алярм!» – снова заорало с потолка. «Через минуту в цеха будет пущен газ! Срочно использовать меры защиты!» Противогаз? Извольте. Я немедленно использовал, остальные -- тоже. Даже тот раненый пацан натянул на голову резиновое изделие. Бежать в противогазе было еще труднее, но настоящий ад начался, когда мы почти добежали до ворот цеха. Первым начал стрелять, кажется, тот самый покусанный пацан. Да, именно он. Наверное, на всю жизнь запомню я нескладную юношескую фигуру в шортах и грязной рубашке, в противогазе, похожем на голову слоненка, обтянутую презервативом. Пацан стоит спиной к нам и поливает от живота в проход между станков. Его кто-то, тоже в противогазе, дергает за плечо и показывает рукой в сторону ворот – надо уходить! Пацан отмахивается и продолжает стрелять. Я останавливаюсь, оглядываюсь по сторонам. Вижу справа от себя в проходе между огромными станками какие-то тени. Люди, почему-то совсем голые люди. Откуда они здесь? На моих глазах один из них вылез из ванной с машинным маслом. Нет, это не люди, скорее – толпа претендентов на роль Горлума во «Властелине Колец», причем, уже в гриме. Они не обращают на меня внимания, они очень заняты – рвут в клочья что-то лежащее на полу. «Что-то» наряжено в камуфлированные штаны и высокие сапоги на шнуровке, как у меня. Скидываю с плеча автомат, передергиваю затвор. Но выстрелить не успеваю, мужик, тот самый мастер, но уже в противогазе хватает меня за рукав и чуть ли не силой тащит к воротам. Сзади гулко грохочет взрыв, волной меня подталкивает в спину, падаю на колени. Мужик подхватывает меня, помогает встать на ноги. Собираюсь нагнуться за автоматом. Мастер откидывает его ногой и тащит меня прочь от похожих на тени существ все прибывающих со всех сторон к воротам. У ворот остатки нашей команды, занявшие полукруговую оборону, и какой-то здоровяк с пулеметом. На стволе пулемета толстая такая блямба. Дождавшись, когда мы пробежим ему за спину, крепыш начинает стрелять длинными очередями. Резина противогаза, конечно, глушит звуки, но крики, вопли, звон падающих гильз слышен более чем отчетливо. Пулемет с глушителем? Почему-то именно это меня удивило больше всего. Пробегаю через ворота и сразу натыкаюсь на танк. Большой черный танк с квадратной башней и намалеванным на ней тевтонским крестом. «Тигр» чель? Останавливаюсь, но мастер тянет меня наверх, на броню. Подчиняюсь. Сажусь прямо на башню, пытаюсь отдышаться. В противогазе это получается плохо. Снова истошно ревет сирена – ворота медленно закрываются, открытой остается одна небольшая калитка. В нее заскакивает крепыш, что был за пулеметом, и тут же хочет ее закрыть. Что-то ему мешает. Он приоткрывает калитку. В нее протискивается всклокоченный парень в камуфляже. Противогаза на парне нет. Он ошарашено крутит головой и широко разевает рот, словно не может надышаться. Крепыш пропускает опоздавшего, наваливается на дверцу всем телом и задвигает затвор. Всклокоченный падает на колени, его тошнит пеной и кровью. Крепыш наклоняется над ним, кажется, рассматривает зрачки, потом выпрямляется, достает из кобуры пистолет. «Вальтер»? Нет, «Люггер». Сухо, как ветка под ногой, треснул выстрел. Всклокоченный затих. Крепыш забирается на танк, стучит пистолетом по башне. Танк выбрасывает облако сизого дыма и начинает пятиться, отчаянно звякая гусеницами. И правильно торопится – из дыр под потолком разом начинает литься вода, много воды, целые водопады. Не уверен, что в противогазе можно нырять, как в акваланге. Не помню, сколько мы так ехали, мне показалось, что очень долго, наблюдая, как вода поднимается все выше и выше. Наконец танк остановился. Спрыгиваю вслед за остальными прямо в воду, воды уже по пояс. Впереди вижу лифт и платформу на тросах, на нее уже набиваются люди. Танкисты, тоже в противогазах, покидают машину, не заглушив даже мотора. Бегу за ними, если это можно назвать бегом, заскакиваю на платформу. Здесь нас человек тридцать. Узнаю крепыша, парня с повязкой, мужика – мастера. Пацана в рубашке среди нас не нахожу, и однорукого связиста тоже. Кто-то задвигает решетчатую дверь, жмет красную кнопку. Платформа вздрагивает и начинает подниматься. В ее края вцепляются чьи-то пальцы, длинные и тонкие. Крепыш бьет по ним каблуком, скидывает с плеча автомат и начинает поливать вниз длинными очередями. Успеваю разглядеть внизу черную воду и безухие головы на ее поверхности.

***

Поднимается долго, очень долго. Или мне так показалось? Платформа, наконец, останавливается, гурьбой выбегаем с нее в какой-то зал. Совсем пустой, только трубы под потолком и фигни эти, как в душе. Все вокруг начинают раздеваться, скидывая одежду и оружие прямо под ноги. Я присоединяюсь к общему стриптизу. Остаемся в одних противогазах. Представляете, толпа голых мужиков и пацанов в одних противогазах. Сначала хорошенько так подуло, видимо, включили вытяжку. Потом с потолка начинает хлестать мутная пенная жидкость. Все стоят спокойно, с опущенными руками, спинку потереть не просят. Пена кончается, теперь сверху льется чистая, теплая вода. Наконец, душ закончен, вода с бульканьем и журчанием стекает в решетчатые дыры в полу. В противоположной от лифта стене открывается дверь. Выбегаем в нее, когда дверь закрывается, скидываем противогазы. Санитары в белых халатах с красными крестами тут же накидывают на нас мохнатые полотенца. Собираюсь первым делом вытереть волосы, санитар замечает у меня подмышкой две молнии, тут же подскакивает и помогает утереться. В этот момент в углу замечаю какое-то движение и шум. Кого-то бьют. Ногами. Заглядываю за спины. В углу извивается под ударами худой жилистый, бритый под ноль мужчина. Очень худой – налицо явный недостаток веса, слабо закрывается руками от ударов. На левой руке под размокшим и сползшим бинтом вижу татуировку – буквы «RV» и семизначный номер.

«Гляди-ка, сообразил», – чей-то знакомый голос за спиной. Оборачиваюсь. Тот самый мастер, что вывел нас из тоннеля. Смотрит на избиваемого вроде даже с сочувствием. Кричу: «Хальт». Меня слушаются, избиение прекращается. Санитары поднимают доходягу, заламывают ему руки и выводят в двери. Утираемся и следуем за ними. Еще одна комната, похожая на спортивную раздевалку. Сразу натыкаюсь на шкафчик с табличкой «Н.Migler», открываю дверцу, вижу свой черный мундир. Но одеваться не спешу, опускаюсь на лавку и вдруг понимаю, что безумно устал.

Глава 17. ПОСЛЕ АЛЯРМА

– А ты, кремень, майор, – сказал, усаживаясь рядом, мастер, замотанный в простынь, – на-ка, глотни.

Принимаю у него плоскую фляжку, делаю глоток. Коньяк, и очень хороший. Глотаю еще раз, возвращаю емкость.

– Обычно ваш брат под землей послабже бывает, -- добавил мастер.

– Какой брат? – отвечаю по-русски.

– Известно какой, партейный. Партейные, они обычно подземелий заводских не любют, они все больше под солнышком.

Почему-то начинаю подозревать в мужике провокатора.

– А ты, дядя, не боишься, что за такие слова я тебя сейчас...

– Я-то боюсь? Ха-ха-ха, – зашелся в смехе мужик, – да ты забыл, майор, я ж – подземный мастер, что мне сделают-то? В гестапу поволокут? Так я хоть отдохну от ужасов подземных. А кто ж взамен меня под землю полезет? Некому лезть! То-то! На-ка, майор, хлебни еще, и дядей меня больше не называй. Иван Кузьмич я, потомственный рабочий. Мастер! И тем горжусь! Можешь по-свойски звать Кузьмичом. Мы ж знакомились уже. Али забыл? Глотни, глотни, не стесняйся. Взбодрит!

Я глотнул, но бодрости почему-то не почувствовал, наоборот, в глазах моих поплыли разноцветные круги, в ушах – зажужжало. И если бы не плечо, поставленное Кузьмичом, я точно бы свалился прямо на кафельный пол.

– Эй, санитары, – раздался крик Кузьмича, – сюда быстро! Тут его благородию поплохело, Знать, наглотался газу-то…

Человек во всем белом наклонился надо мной. Что-то кольнуло меня в руку… Ни хрена себе, выходной денек выдался… Или мне это все приснилось? Ну, конечно же, это сон! И снится мне что-то ужасное: я лежу голый на каком-то камне, а вокруг меня какие-то монахи в черных рясах и островерхих колпаках... На хрен колпаки! Хочу домой! К Наташке под бочок. А вот и такое родное: «В Москве девять часов, в эфире радио «Россия». Уффф, пора вставать…

***

Вот фиг мне, а не радио «Россия». Я все еще Миглер, и я в подземелье, точнее – в раздевалке у душевых. И если настенным часам верить, сейчас – 7 часов утра. Вот тот ад там, внизу, продлился целый час, или я долго в отключке был? Я лежу на кушетке у шкафчиков, накрытый простынею, молодая фрау в костюме медсестры мне приветливо улыбается и спрашивает о самочувствии.

-- Шлехт, -- вспоминаю немецкое слово. А мне и в самом деле зер шлехт. Видимо, наглотался-таки газа, мутит.

Медсестра смотрит мне зрачки, качает головой, снова ставит укол в руку. От укола легчает. Благодарственно киваю, сестричка уходит, появляется давешний мастер Кузьмич уже одетый в серую спецовку, с папкой в руках.

-- Ну что, герр Миглер, посмотрите отчет, или хрен с ним?

Сажусь на кушетке и тут же жалею от этом, все-таки еще мутит.

-- Какой отчет?

-- Известно какой, о происшествии. Что ни говори, а чэпэ, а по званию ты здесь – старший остался. Остальные-то тю-тю. Ну, полетят теперь головы-погоны. А ты, вашбродь, себе новую дырку сверли.

-- Какую на хрен дырку?

-- О! Ты уж по-нашему ругаешься. Молодца! Совсем, как мы, уважаю! А дырку -- под орден. Ты, почитай, из обкомовских один по тревоге явился. Не зассал. Так что крест железный тебе обеспечен, не сомневайся.

Ничего не понимаю. За что мне крест? Благо – не деревянный. Пробую узнать про происшествие подробнее, спрашиваю:

-- Че там с отчетом?

-- Надо же, и спрашиваешь так же «че там»? А там – хреново. Нижний уровень затоплен начисто, все три цеха. Вместе с персоналом и арбами. А без нижнего завод продукцию не даст. Так что все квартальные планы, считай, похерены, не видать вашему обкому переходящего знамени.

Блин, какой-то странный этот Кузьмич. И говорит какую-то херню. Какие, на хрен, планы, какие знамена? Тут люди гибли, я сам видел. Своими глазами видел, как эти голые рвали того, который в штанах. И как взъерошенного добивали. В бошку. Из гуманизма. Точнее – из Вальтера. Или Люгера?

Видимо, Кузьмич чувства мои по глазам прочитал, посерьезнел, папку раскрыл, начал докладывать:

-- Потери: дежурная алярмовая егерская команда -- с концами, вместе с командиром. Все! Они, считай там в ловушке оказались, так что сам понимаешь. Вторая команда – наполовину, только дежурная смена осталась. Так что еще полдюжины спишем на безвозвратные. Третий танк тоже, не успели вылезти, так что еще минус четыре. Из ополчения потери: семеро из юнгеармии. Совсем юнцы, это когда с третьего блока рванули. Еще двое пацанов из югенда потерялись, не уверен, что найдем. Скорее, что нет. Ну и ветеранов с десяток безвозвратных, большей частью -- старики. По ранениям: штук двадцать ранены-покусаны. Считай, малой кровью отделались, если б не ты, вашбродь, много хуже было б.

Кузьмич продолжал докалывать, а я пытался сообразить. Так, я герой, это ясно, знать бы, в чем мой подвиг состоит? И что, блин, это за объект? Почему мы под землей? Я ж в обкоме работаю, мое дело – бумажки на столе перекладывать и стукачей добровольных про газ расспрашивать. Зачем я здесь? Вот Кузьмич все про завод говорит. Подземный завод? И кто эти голые, лысые? Это люди? А почему Кузьмич их среди потерь не назвал? Там ведь затопило все. И их тоже. Или их за потери не считают? И вообще, что здесь произошло? А арабы откуда? На заводе работают арабы? Долго тяну с вопросом:

-- Какие причины… происшествия?

-- Известно какие, -- пожимает плечами Кузьмич, -- нормы повысили, паек урезали. А обезболка в последней партии – совсем дрянь, я ж предупреждал. Скорее всего с обезболки все и началось. Они ж там большей частью старые, выработанные. Жалко новую партию волов, что недавно пригнали. Там штук триста было совсем свежих. Год могли бы вкалывать, на полную катушку, а так… Даже после гальвы с них мало толку будет.

Снова ничего не понимаю. А ведь по-русски вроде человек говорит. Какие гальвы, какая обезболка, какие волы? Волы – это быки? На них обычно пашут. Арбы -- это арабы иди сокращенно -- арбайтеры? Рабочие? Эти голые, лысые – рабочие? Вспоминаю Герберта Уэллса и морлоков. Бррр… Откуда у нацистов морлоки?

-- Так что, вашбродь, сейчас капо допрашивать будете, или апосля? – спрашивает Кузьмич.

-- Какое капо?

Кузьмич смотрит на меня удивленно, потом соображает, что я ядовитого газа наглотался, с башкой еще плохо, поэтому говорит медленно, как ребенку:

-- Капо из третьего гальвано-цеха. Это кажись -- из шестнадцатого блока. Когда все началось, переоделся в форму егерь-команды и попытался на лифте проникнуть наверх. Если бы парик под водой не размок – точно сбежал бы. Хитрый! Допрашивать будете или его сразу в окончательную дознавательную?

Вспоминаю того, что били в душевой. Наколка у него «ЭрВэ» латинское с номером на руке наколоты. Он и есть капо? Капо -- это бригадир? Старший по бараку? А били его за что? Сбежать хотел?

-- Давай, веди!

Кузьмич кивает, но перед уходом дает совет:

-- Ты бы это, вашбродь, накинул бы что на себя. Допрос ведь!

И то верно. Я ж немец, а у них – порядок. Как же можно допрашивать без мундира? Встаю, обряжаюсь в мундир, надеваю сапоги. Сапоги уже почти не жмут. Разносил? Два крупных мужика в пятнистых штанах приводят -- приволакивают доходягу, наряженного в какое-то серое рубище, сразу усаживают на лавку. Как я понял, мужики – те самые выжившие егеря, а доходяга – капо. Нет, правда, чего он такой тощий? Че их здесь не кормят? Много такой наработает? В этот момент соображаю, что не знаю, о чем спрашивать. Как начался бунт? А он знает?

И очень правильно, что спрашивать не стал. Он бы не ответил. Потому как в отключке, глаза закрыты, рот открыт. Но вот один егерь приносит какой-то ящик, как в старину у телефонистов, с проводами, и вот эти провода к капо цепляет. Один к ноге, второй к затылку, там у капо какая-то металлическая пластина. И начинает ручку ящика крутить. Что-то я подобное в кино видел, там человека током пытали. Но тут ничего подобного, капо никакого неудобства от электроразрядов, кажется, не почувствовал, наоборот, закрыл рот и открыл глаза. И взгляд почти осмысленный. Можно спрашивать? Постой, постой, а на каком языке? Илона! Помогай!

-- Вас махен зы…

Кузьмич кхекнул:

-- Вашбродь, он-то по-русски мало что сейчас понимает, а вы по-немецки. Давайте-ка лучше я.

Гляжу на мастера с благодарностью. Надо бы сообщить о его неоценимой помощи этому, как бишь его, кварталфюреру… Кузьмич дает команду егерю, чтобы еще покрутил свою шарманку, и начинает допрос. Отвечает капо как-то странно. Словно он отдельно, язык – отдельно. И слова приходится словно клещами вытягивать.

«Безболка совсем плохая. Ниже нормы совсем. Первый барак ночью не спал совсем. Безболка плохая. Знал, что рванет. Думал, еще вчера рванет. Дали двойную дозу безболки. Плохая. Сегодня рвануло. В третьем началось, потом остальные».

Понятного мало. По крайней мере для меня. А Кузьмичу, видно, все ясно. Снова дает знак егерю покрутить ручку, спрашивает про побег. Этот капо реально сбежать хотел. Кто приказал, кто научил?

«Никто не учил. Сам придумал. Тяжело под землей. Хотел солнце посмотреть. Форму егеря в отстойнике нашел. Егерь в цистерне с маслом в прошлом году утоп. Парик из мочалы сделал. Прятал в схроне на втором уровне. Когда все началось, решил бежать. Сам. Все придумал сам. Хотел на солнышко».

-- Смекаешь? – подмигивает мне Кузьмич. – Сам додумался! Значит, остались мозги-то! Жалко такого в окончательую дознавалку. Такого изучать нужно. Надо же, парик из мочалы смастерил. А ведь никто до душа и не заметил…

Подходит второй егерь, докладывает, что откачка третьего уровня закончена. Второй уровень полностью успокоен -- получил двойную порцию безболки, работает по графику. Что? После этого, они еще работают? Мне еще хреново, но я должен увидеть это сам. Смотрю на часы, до перекида полтора часа, должен успеть.

***

Кузьмич моему решению удивился, но возражать не стал. Посмотреть схрон? А что, даже забавно. Надо же, капо устроил схрон и хотел сбежать! Да расскажи кому – не поверят!

Егеря взяли автоматы и мне принесли такой же. Вроде калаш, а не калаш. Что за модель? Спускаемся на грузовом лифте. На площадке второго уровня перед воротами -- бронеколпак с торчащим из него стволом пулемета с блямбой. Тут же вход в раздевалку. Что, надо надеть защитные костюмы? Ну ладно, надо так надо. Костюмы серебристые, похожи на скафандры. Идти неудобно, как в ОЗК, но терпимо, кажется -- с внутренней вентиляцией. Входим в цех. Огромный, потолок теряется в темноте. Станков здесь нет, какие-то ванные, и в них что-то булькает. А рельсы есть. А вот и арбы. Катят по рельсам вагонетку. Голые, в юбках. Черепа лысые, очки, как для плавания, на затылках металлические блямбы. Это люди? Че ж такие дохлые? Да нет же, не может быть, чтобы люди. Это – биороботы, я про таких читал. На нас совершенно не обращают внимания. Останавливаются, стаскивают с вагонетки два бидона и льют зеленую жижу в ванную. Там что-то бурлит.

Капо-беглец идет впереди. Равнодушно проходит мимо еще одного капо в подобной рубахе до колен, но с дубинкой в руках, мимо еще одной парочки, мешающих что-то в чанах лопатами, сворачивает в коридор. Идем за ним. Это что, барак? Еще один капо с дубинкой у входа. Нары до потолка. На нарах видны бритые головы. Спят? Разве роботы спят? На затылках -- металлические блямбы. Больные или отдыхающая смена? Больные биороботы? Везде какие-то провода.

Капо приводит в «бытовку». Бытовка – прямоугольное помещение с деревянным топчаном и сваренными из труб козлами. На стенах крючки, на крючках – дубинки и плетки. Много. Здесь практикуют физические наказания? Капо показывает схрон. Две доски топчана легко поднимаются, схрон там. Он пуст, только на дне какой-то прозрачный пластиковый пакет. В пакете – фантики. Яркие фантики от конфет. Смотрю на капо. В его глазах какое-то подобие эмоций, кажется, ему эти фантики очень нравятся.

Кузьмич делает знаки руками, потом показывает три пальца резиновой перчатки, потом один, большой, вниз. Что? Спуститься на третий уровень? Там же вода! Пробую прочитать по губам. Кричали? А, откачали уже? А он откуда знает? Кузьмич показывает на запястье. Нужно что-то нажать? Тут, оказывается, есть внутренняя связь. Нажимаю на клавишу с изображением уха, во встроенных наушниках сразу слышны какие-то переговоры по-немецки. Ничего не понимаю. А вот голос Кузьмича слышен вполне четко: «Воду внизу откачали, смотреть будете?»

Идем к лифту, проходим по длинному коридору, с потолка нас окатывает какой-то пеной . Липкая, забрало скафандра приходится тереть губкой, потом протирать тряпкой. Смотрю на Кузьмича и старательно повторяю за ним все действия. Выходим к лифту, но скафандров мы с Кузьмичом не снимаем. А вот егеря от защитных костюмов избавляются и забирают капо наверх. Он, кстати не делает никаких попыток к бегству, стоит пень пнем, кажется, даже счастлив -- прижимает к груди мокрый пакет с фантиками, хлопья пены стекают с его лица. Мы же спускаемся на лифте вниз.

***

Пока спускаемся уже жалею, что задумал это подземное путешествие. Ведь догадывался, что ничего хорошего не увижу. Точно! Все пространство перед лифтом завалено телами. Голые, лысые безухие черепа, мощи в мокрых юбках. Недвижимые тела растаскивают такие же голые и безухие, только юбки на них сухие. Вид недвижимых тел -- удручающий. Видимо, это те самые, что гнали нас по коридорам. И вот теперь лежат мокрые и мертвые. Мертвые? Вдруг замечаю, что один труп у самой платформы дернулся. Судороги? Конвульсии? Ну да, это же роботы. Сам себя успокаиваю мыслью, что ничего здесь такого страшного нет. Жалко, конечно, умный прибор, я вот недавно телефон в ванной утопил, тоже жалел. Постойте, а разве роботы могут рвать в клочья человека? Я же сам видел, как рвали. А как же этот закон? Который у Азимова. Или на нацистских роботов это не распространяется?

Роботов? Ну точно, роботы. Два капо, очень похожих на того беглеца, тянут бухту провода. На концах проводов этакие крокодилы – у нас такими обычно зимой таксисты машины прикуривают. И вот эти провода цепляют прям к затылкам недвижимых арбов. Капо чем-то там щелкают на пульте, смотрю, бедолаг корежить стало. Да он ни на ноги поднимаются! Оглядываются очумело, капо им что-то говорят, они тут же хватают за ноги другого лежащего бедолагу и тащат его куда-то в темноту. Точно – роботы!

Но потом… На моих глазах пара безухих подхватили за ноги недвижимого бедолагу под самой платформой. У бедолаги живот в чем-то буром. Последствие автоматной очереди? И рук не видно. Прижало платформой? Так вот эти двое дернули раз, потом еще раз и… Никогда такого не видел, да и не представлял, что такое может быть. Это ж какой силы рывок должен быть, что тело… порвалось пополам. На мокрый бетон плюхнулись какие-то потроха, а безухие этого словно и не почувствовали, поволокли куда-то в сторону тоннеля ноги с тощей задницей и торчащими из нее окровавленными позвонками. Это совершенно не было похоже на робота! Это – человек! Я не выдержал и блеванул. Прям в скафандр.

-- Экий ты, вашбродь, нежный стал, -- сказал Кузьмич, поддерживая меня под локоток. – Как будто не видел никогда.

***

Я опять лежу на кушетке, и медсестра ставит мне очередной укол. Смотрю с надеждой на настенные часы. Погоди, а часы где? Я где? Это не было похоже на комнату со шкафчиками у душевой. Какая-то каморка с печкой-буржуйкой. За дощатым столом сидит Кузьмич с кружкой чая. Вот каким-то родным потянуло от этой каморки. И особо от вида стеганного ватника на вешалке в углу. И еще солнышко светит в мутное окошко. Слава богу, не под землей!

Появляется медсестра. Не та, что была раньше, а другая -- грудастая блонда в пилотке с черепом и костями, но в белом халате. Она буквально нависает над Кузьмичом и что-то ему сурово выговаривает. Спрашиваю у блонды время. Кажется, по-немецки. Она подходит и показывает маленькие золотые часики в виде сердечка. Без трех девять! Скорей отсюда! Нахрен эти утренние бутеры с икрой, нахрен это пиво! Хватит! Вернусь домой и утоплю системный блок в ванной, чтобы больше не перекинуло никуда.

Сестра ставит мне еще укол. В голове туман, кажется, началось! Сейчас проснусь и буду дома. Дома! Скорей бы!

Опять какой-то странный сон, какое-то мрачное помещение и жаровни с огнем, расставленные вокруг плоского черного камня. Что за наваждение?

Глава 18. ПРАЗДНИК

Я очнулся и… едва не оглох, пришлось даже уши руками зажимать. Потому как в трех шагах от меня располагался духовой оркестр, и музыканты разом дунули в свои трубы. Кажется, это был марш авиаторов "Все выше, выше и выше", или что-то очень похожее. Огляделся. Я в парадном мундире стоял в оцеплении, а на площадь перед нашим обкомом уже выходили колонны празднично одетых демонстрантов с портретами и транспарантами. Везде фигурировала цифра "70", наверное, именно сегодня отмечается тот самый юбилей, к которому все вокруг готовились всю эту безумную неделю. С портретов демонстрантов улыбались Гитлер, Геринг и еще какой-то фашист в очках. А еще почему-то дедушка Ленин, генерал Власов и юный царь – батюшка Алексей.

Что такое?! В чем дело?! Я опять сплю? Где моя малосемейка?! Смотрю на часы 10.00. Где Наташка?! Наташки и малосемейки не было, была площадь перед обкомом партии с монументом безымянному германскому солдату и трибуной. Точно помню, вчера еще ее здесь не было. На покрытой кумачом трибуне стояли дядьки. Все сплошь в мундирах с орденами. У микрофона надевал на нос очки пузатый генерал в черном мундире с красными лацканами. Кажется, секретарь нашего обкома партии Дитрих Кох в чине группенфюрера СС.

– Граждане свободного русского государства, камрады! – начал Кох важно, едва оркестр стих. Говорил он четко, с едва заметным акцентом. – Великая и славная история народов славянских, отличавшихся гордостью и мудростью. В стародавние времена славяне, изнывающие от усобиц, призвали на правление варягов – германо-норманских князей, и воцарился на русской земле порядок, появилось мощное государство, сломившее хребет диким полчищам варваров и недочеловеков из диких азиатских степей! Прошли века, и новые русские цари Романовы брали в жены исключительно немок, и широта русской души сочеталась с немецкой педантичностью и уважением к порядку. И великая Русь стала империей! Не зря немецкая принцесса Фике стала русской царицей Екатериной Великой! Бок о бок сражались русский и немецкий народы с многочисленными врагами: татарами, турками, шведами, поляками, вместе остановили кровавое наполеоновское нашествие. Что скрывать, были и недоразумения между нашими народами, размолвки, иногда приводившие к военным конфликтам. Часто, очень часто лукавая жидовская подлость ссорила великие народы. Но всегда находили в себе силы и мудрость русские и немцы, чтобы поладить все миром!

Толпа на площади, как по команде радостно загудела, послышались крики: "Ура"! Генерал воспользовался паузой, протер очки, отхлебнул водички из стакана. Мне почему-то показалось, что он сам растроган своей речью.

-- Но русский царь Николай Второй сделал ошибку – пошел на поводу у жидомассонов и вступил в братоубийственную войну с лучшими друзьями русского народа – немцами. И Бог покарал его, и всю его семью! Они все пали от кровавой руки жида Юровского, – сурово сказал Кох. – Но Господь милостив, и пощадил невинного ребенка, царевну Анастасию, ныне – вдовствующую царицу, а вместе с ней и великую державу...

Толпа снова взревела, а оркестр едва снова меня не оглушил, дружно сыграв: «Боже царя храни». Ах вот в чем дело, подивился я хитросплетениям истории данного мира, че немчура-то придумала. Власов-то, получается, законный царь! А что, женился на чудом спасшейся царевне Анастасии, и теперь внук его по праву занимает российский престол. А Кох тем временем перешел от исторического экскурса к делам нынешним и начал рассказывать, как прекрасно живет нынче русский народ, как растет его благосостояние. От слов он перешел к цифрам и радостно сообщил, сколько стали произведено в европейской России за минувший период, сколько нефти добыто, сколько центнеров зерна взято с гектара. И на сколько процентов это больше, чем за тот период прошлого года. Если ему верить, прогресс был налицо. Тем более, толпа демонстрантов, заполнившая собой всю площадь, ревела при оглашении каждого показателя. От успехов общих оратор перешел к достижениям местным. И намекнул, что по промышленным показателям наша «самоопределяющаяся территория» решительно двигается в лидеры, и намекнул о переходящем красном знамени.

Тут снова грянул оркестр, видимо, торжественная речь была закончена. Толпа, часто выкрикивая "Ура!", медленно двинулась вдоль трибун. Я зевнул, прикрыв лот ладошкой, и глянул на часы. 10.15. Чертовщина какая-то! Я же давно должен быть дома! Что-то пошло не так? И как я здесь оказался?

Почувствовал, как кто-то дергает меня за рукав. Обернулся, это был Штольц. Он подмигнул и кивнул головой куда-то в сторону. Я посмотрел туда и увидел за оцеплением уже знакомый мне "Порш", около него стоял долговязый Клаус и махал нам рукой.

– Шнель, шнель, – поторопил меня Штольц, и мы стали пробираться сквозь толпу.

***

"U IVANA" яблоку не было куда упасть, но наш столик под окном был свободен. Еще бы, вон табличка "Занято" на русском и немецком. А еще кувшин со светлым пивом, красные раки на большом блюде, непременные свиные ножки и горячие колбаски. Знать, праздничный завтрак по поводу юбилея. Трактирщик радостно нам улыбнулся, принял фуражки и громко поздравил с великим праздником. Клаус сел первым и произнес длинную фразу на немецком. Я понял не все, но, кажется, привыкший к порядку ариец сомневался, а не рано ли мы покинули оцепление, и не влетит ли нам за это от начальства? Штольц успокоил его, сказав что-то вроде: "Хойте ист гроссе праздник, так что имеем право". Нет, этот Штольц нравился мне все больше и больше. Чуть позже выяснилось, что они (то есть Клаус, Штольц и еще половина офицеров обкома) стояли в оцеплении всю ночь во избежание проникновения на площадь возможных террористов. Что касается меня, так я вообще отличился во время боевой тревоги на подземном спецобъекте. Оказывается, там была объявлена тревога, и по инструкции офицеры нашего идеологического отдела обкома партии должны были туда немедленно прибыть на усиление. Но поскольку они все были в приказном порядке брошены на оцепление праздничной площади, то на усиление не выехали. А я почему выехал? Мне что, больше всех надо? Или это Миглеру больше всех надо, или… все, совсем запутался!

– Я был в обком, – шепотом сообщил Штольц, – я слышать! Там готовить приказ! Миглер, ты есть герой, ты получать железный крест. Только какой черт ты приходить хойте на площать? Зачем ты сбешать с хоспиталь? Ты нуждаться лечений!

Я пожал плечами, сообразив, что утренние подземные события – не совсем сон. И я, оказывается, сбежал из госпиталя. Только, как площадь попал, все равно не помню. Я решил спросить про завод, но Штольц вдруг посерьезнел и прижал палец к губам. Что, на подземные заводы здесь установлено табу?

– Ну чито, по единой? – предложил Штольц, стараясь перекричать звуки бравурного марша, доносившегося из телевизора над стойкой (шла прямая трансляция с праздничной демонстрации из Москвы). Мы поднялись на ноги и чокнулись кружками. Тут же с соседних столиков донеслось:

– За здоровье господ офицеров!

Пиво сегодня пошло на редкость хорошо. Мы с Клаусом и Штольцем со звоном сдвигали свои кружки, разбрызгивая пену, и уже прикончили второй кувшин пива, когда колокольчик над дверью звякнул, и в помещении обозначился Дырмыденко. Увидев нас, он счастливо улыбнулся, поклонился чуть ли не до пола, и только после этого отдал шляпу с тросточкой официантке. А ему-то чего здесь надо? Но, оказалось, что у Дырмыденки здесь тоже было персональное место, за маленьким круглым столиком справа от пяточка эстрады. Вот, блин, а чего это я удивляюсь? Это ведь я, точнее, штурмбанфюрер CC Миглер возвел этого стукача в ранг официального фискала. Вот теперь сидит, фискалит.

– А знаешь, камрад Герман, – поведал мне Штольц шепотом, – эти подрушшки – операторши мне отшень понравиться.

– Какие операторши? – удивился я.

– Как какие? Практикантки из техникум. Мы ше фчера так слафно погулять... Мошет, навестим их хойте эшшо раз?

***

Ну вот, наконец, я в чреве газовой котельной, сбылась мечта идиота. В той самой котельной, что построена в виде смешного бегемотика. Но структура газовой котельной меня сейчас интересовала мало. Две девочки – практиканточки в одинаковых коротких юбочках, белых чулочках, белых блузочках и узких галстуках – селедочках развлекали господ – офицеров (то есть – нас), исполняя стриптиз под "Калинку". Мы со Штольцем хмельно улыбались и хлопали в такт, а у Клауса от вожделения аж варежка отвисла. Хороши девахи! И на нас смотрят с явной симпатией. Да, хорошо отдыхаем, несмотря на такую рань.

Я глянул на часы. Впрочем, не так уж и рано, половина двенадцатого. И тут меня словно током дернуло. Какого черта?!! Почему я еще здесь? Я что, навсегда здесь завис? А как же перекид?!! Я попытался было вскочить, но Клаус почти силой усадил меня обратно и сунул в руку стакан. Шнапс! Девицы завизжали и тоже разобрали наполненные водкой емкости. А как же с рабочей дисциплиной? Или сегодня, в праздник, все можно? Я выпил, и перед глазами моими все поплыло. Стол, покрытый белым пластиком, на котором только что танцевали юные чаровницы, неожиданно повел себя агрессивно и больно ударил меня по лбу. Темнота...

Глава 19. ВОСКРЕСЕНЬЕ

Очнулся я в библиотеке. Ну а где ж еще интеллигентному человеку проводить выходные? Передо мной высилась гора книг и тетрадка, исписанная мелким почерком с множеством графиков и схем. Я попробовал прочитать хотя бы строчку, но обломился. Потому как на немецком. Да еще башка раскалывается. Посмотрел на часы, они показывали полдень. Шесть часов в чужом мире. Караул!

Осмотрелся. Шмотки на мне – мои. Уже слава Богу! Я молча сдал книжки библиотекарше, прихватил тетрадку в клеточку и двинул до дому, твердо решив весь день сегодня проваляться на тахте, тупо пялясь в телик. Но снова глянул в мобилу, увидел три не отвеченных вызова от Белкина и перезвонил. Тот ответил быстро, словно ждал, и пригласил посидеть в "Корсаре" – нашем любимом пивбаре. Причина для беседы была веская, что ни говори, а в чуждом мире я пробыл целых шесть часов. И каких часов! Одни эти лысые в тонелле чего стоят! Белкин заявил, что на встречу прибудет немедленно, добавив, что ему тоже есть что сообщить.

***

Белкин ждал меня за крайним столом и заметно нервничал. Я, едва усевшись, отхлебнул из кружки, утер с губ пену и хотел было сообщить об утренних событиях, но Белкин оглянулся по сторонам, словно нас могли подслушать, и быстро заговорил:

– Слышь, Влад, эта твоя хозяйка квартирная...

– МарБарка?

– Во-во, она. Короче, она – того! Ну я ее вчера взялся проводить по лесу, а что, погода хорошая, женщина она в самом соку, полянок мягких хватает…

– Белкин, не тяни, давай ближе к телу, – оживился я.

– Ну вот, довез я ее почти до самой деревни, а она говорит: «Останови здесь, на опушке, давай пешком прогуляемся». Сама, прикидываешь? Ну остановились, вышли. Прижал я ее, значица, к сосне, чтобы времени не терять, лобызнул эротически, за места причинные ухватился, а она мне: "Стоп, контора, не гони лошадей".

– Вот сучка!

– Ты дальше слушай. Я, конечно, обиделся, сама: "Проводите меня, молодой человек", а как к делу, так динамо. Но она меня так обещающе по груди погладила и говорит, мол, чуть позже, сначала дело. Я в ответ: «Весь к вашим услугам, чем могу помочь, мадам?» А она меня ведет по какой-то тропке, и выходим мы на полянку, а там домик.

– Ну что, грамотная женщина, – согласился я, – не любит экстремального секса, предпочитает комфорт и постель.

– Да не перебивай ты, – сморщился Белкин, – слушай! Так вот, вынимает она из сумки "ствол", самый настоящий "ствол", хоть и маленький – "берету дамскую". Сует мне в руку и говорит, мол, сейчас я в домик зайду, если через 15 минут не выйду, спасай.

– Ни фига себе! – от такого я чуть было пивом не подавился.

– Ну вот, стою я, значица, пистолет этот в руках держу, что с ним делать, ума не приложу. Ты ж знаешь, терпеть не могу оружия.

– Знаю, знаю, давай дальше.

– Ну вот, стою я как дурак, смотрю на часы и офигиваю от ситуации. А если не выйдет она? Что, вламываться в дверь, кричать: "ОМОН! Всем на пол? Буду стрелять"? В общем, через десять минут она выходит. Не скажу, чтобы особо довольная, но улыбается. Берет у меня пистолетик, в сумочку кладет и в щечку целует: "Мой храбрый рыцарь достоин награды"! Хватает она меня за руку и тащит за собой, через кусты, через овраг какой-то. В общем, поднимаемся мы на холм с видом на речку, с другой стороны – раскопки какие-то, люди с лопатами, тут она с себя все и скидывает.

– Ну – ну! – потер я ладошки.

– А я стою столбом. Здесь что ли? Прям в травке – муравке на холме по над речкою? Может, вон в ложбинку спустимся, там сенца свежего копна. А она и не слушает, за меня берется. Куртку с меня содрала, в траву швырнула, меня спиной на нее повалила, ну и...

– Даааа – только и смог сказать я.

– Да еще орать начала в голос. И ладно бы просто орать, так на языке каком-то непонятном, и когтищами мне в плечи, во, смотри... – Белкин оголил плечо и предъявил мне несколько глубоких царапин. – Что скажешь?

– У меня нет слов, – ответил я честно. – То-то ты вчера на обратной дороге сам не свой был.

– Будешь тут! А потом взяла клятву, что я никому, никогда...

– Ясно, ясно... Но кто мог бы ожидать?

Да, я давно подозревал МарБарку в нимфомании, слишком уж часто она просила квартирку освободить для очередного командированного, но такое... Оставив в покое МарБарку, принялись обсуждать мою проблему. Я подробно рассказал Белкину про сегодняшний «перекид», особо -- про все произошедшее в подземелье. Белкин выслушал, покачал головой и обещал подумать. На этом, собственно, и разошлись…

***

Дома меня ждал сюрприз в виде свежей прессы: "В Окских зорях" и "Местной правде" были напечатаны статьи о пользе газа и малых газовых подстанций для россиян с графиками и схемами. Обе подписаны моими псевдонимами. Я прочитал, понравилось, написано прилично, складно, в моем стиле. Интересно, а автор кто? Но выяснять не стал, а упал на тахту и, не раздеваясь, попытался заснуть. Правда, перед этим попробовал проанализировать ситуацию. Определенно, я пробыл у фашистов гораздо дольше. Уж не три часа – это точно. И "перекинуло" меня обратно где-то в полдень. Что творится-то? Неужели временной график "перекидов" нарушился. А с какой стати? Так, глядишь, замкнет где, и навечно останешься штурмбанфюрером в мире победивших идей национал-социализма. Благо хоть не негром уродился. А то как загонят на хлопковые плантации... А то и под землю.

Посмотрел на свой рабочий стол, заваленный чуждыми мне книгами. Все про технику, да про физику. Миглер приволок. И невдомек ему, чудиле, что все это запросто можно получить парой щелчков компьютерной мыши. А откуда? Компьютеров, как я понял, у них даже в проекте нет. Как же они тогда на Марс полетели?

Я встал, включил комп и поменял входные пароли на всякий случай. Хочет приобщиться нацист к знаниям, пусть в библиотеку идет, не хрена у меня ковыряться. Почему-то на ум пришла комбинация цифр 6660914. Почему? Откуда это? Вспомнил, это мне мастер Кузьмич свой номер дал. Сказал, что жизнью мне обязан, и теперь могу звонить ему когда угодно, даже ночью. Он, оказывается, там же при заводе и живет. Нет уж, спасибо, не надо. Мне и так этот завод подземный в страшных снах сниться будет.

Пароль-то я поменял, но очень, очень хотелось набрать в ванную воды, взять системный блок, да и утопить! Но, во-первых, не факт, что это что-то изменит, а во-вторых, жалко! Я без него ничего не умею. С голоду сдохну! Кот Размзес запрыгнул ко мне на колени и сообщил, что я могу голодать сколько угодно, а ему это вредно. Пришлось идти на кухню и кормить животину.

Не помню, как заснул. И спал так крепко, что даже не слышал, как пришла с дежурства Наташка, выгнала с кровати Рамзеса и сама забралась ко мне под бочок.

Часть вторая VOHEN ZVEI. MONTAG

(Вторая неделя. Ненавижу понедельники!)

...Бомм, бомм, бомм. Такой уже привычный и почти родной бой часов. Куда лучше, чем сирена на подземном заводе. Я открыл глаза и сразу увидел прямо перед своим носом ствол пистолета. Еще не легче! Пистолет держал тот самый дылда Клаус, с которым мы только вчера так славно посидели со Штольцем в нашей пивнухе, а потом порезвились с девчатами в кочегарке. И он был не один, в спальне присутствовало человек пять в черных мундирах, в том числе и высокий худой старик, по причине лысой головы и тонкой шеи очень похожий на птицу гриф. Гриф сидел в кресле, положив ногу на ногу, и с интересом меня разглядывал. Судя по витым погонам, звание он имел генеральское.

– Проснулься, рюсский шволотш! – сказал Клаус и влепил мне крепкую пощечину. Ни фига себе, гостеприимство! Одновременно со звуком пощечины раздалось два крика. Во-первых, вскрикнула Магда, она была здесь же, стояла у окна в халате, накинутом на ночнушку. Вскрикнула она как-то испуганно, и прокричала что-то вроде: "Не смейте его бить"! Вторым рявкнул генерал. То, что он рявкнул, я перевел достаточно точно: "Клаус Хейникен, отставить!"

Клаус с пивной фамилией вытянулся по стойке смирно, злобно зыркнул на меня, но воли рукам больше не давал. В принципе, я все понял. Раскололи меня. Была еще надежда, что этот Миглер так проштрафился, раз к нему ребята с автоматами поутру нагрянули, но ведь дылда меня назвал "русской сволочью". Я давно был «под колпаком у Мюллера?»

– Милостивый государь, – неожиданно на чистом русском языке сказал старикан. – Извините моего помощника за столь грубое обращение, он часто бывает не сдержан, за что понесет наказание (при этих словах Клаус поник головой, а прикидывался, сученыш, что русского совсем не знает). А вы потрудитесь одеться и проехать с нами. И еще раз примите мои извинения.

Знаю я эти речи. Клаус злой, а гриф – добрый, сейчас я должен разрыдаться от счастья и рассказать фашисту все, о чем ни попросит. Потирая еще красную от удара щеку, я встал и накинул халат.

– Умыться-то хоть дадите? – пробурчал я сурово.

– К сожалению, у нас очень мало времени, одевайтесь побыстрее, пожалуйста, – вежливо предложил старикан.

Клаус, не выпуская пистолета, открыл шкаф и кинул на кровать вешалку с мундиром, предварительно прошарив о карманам. Я сообразил, что в руке его мой "Вальтер", оделся быстро и потянулся к ящику тумбочки. Клаус руку мою перехватил, сам выдвинул ящик. Удостоверения тоже на месте не было, слава богу, сигареты остались. Клаус кинул мне пачку, зажигалку положил себе в карман.

– В машину, – скомандовал старик и встал с кресла.

– О, либер Херман, – неожиданно громко простонала Магда и громко заплакала.

Магда простоволосая и растрепанная стояла у открытого окна, прижимая белый платочек к губам. Неожиданно для самого себя, я помахал ей рукой. Все-таки жена, мать моих детей, надеюсь, у нее останутся обо мне только хорошие воспоминания. Усаживаясь в машину, я успел заметить испуг испуганные глаза девчушек – школьниц из особняка напротив. Они вышли из дверей со своими ранцами, увидели нас и тут же юркнули обратно в дом. Несмотря на трагичность ситуации, я почему-то подумал, что сейчас лето, и по идее у детей должны быть каникулы.

***

Гриф уселся в черный "Хорьх", офицер, открывавший ему дверь, козырнул и дал знак нашему водителю. Меня втолкнули в большой черный "Фердинанд Порше", наглухо задраили боковые окошки шторками и подняли перегородку, отделяющую салон от водителя. Везли быстро, видимо, торопились, Клаус не выпускал из рук пистолета, и на поворотах наваливался на меня всей своей костлявостью. По правую руку от меня сидел молодой офицерик в очках, он пристегнул меня к себе наручниками и то и дело нервно шевелил пальцами. Я, признаться, тоже нервничал. Хотя справедливости ради, давно уже был готов к чему-то подобному. Да, стоит признать, Штирлица из меня не получилось. Ну а вы? Вот сколько бы времени вы могли прикидываться Миглером? Без знания языка-то? А ведь можно было с самого начала назваться больным и сидеть дома, а не искать эти чертовы котельные. Впрочем, задним умом все мы гении…

Перед последним поворотом пристегнутый ко мне офицерик вытащил из кармана широкую черную ленту и завязал мне глаза. Еще не лучше. Благо – не мешок. Кажется, приехали. Машина остановилась, меня извлекли из салона, долго вели по каким-то гулким коридорам, несколько раз я слышал звук открываемых решеток. Неужто подвалы гестапо? Я явственно почувствовал, как по всему телу моему поползли крупные мурашки. Наконец меня довольно грубо усадили на стул, отстегнули "браслеты" и сняли повязку с глаз.

За широким столом под изображением огромного орла, вцепившегося когтистыми лапами в свастику, обрамленную дубовыми листьями, сидел гриф. Он просматривал какие-то бумаги. Я отвлекать его не стал, а куда мне спешить? Вполне могу просидеть на этом стуле все оставшееся до "перекида" время. Благо, что орудий пыток поблизости не наблюдается, да и вообще кабинет был аскетично обставлен, у нас генералы предпочитают более комфортную обстановку. "Ahnеnerbe", прочитал я надпись, украшавшую грудь орла. Что за "Аненербе" такой? Почему не знаю? Нет, кажется, где-то слышал.

Наконец старик отложил бумаги, снял очки и посмотрел на меня.

– Ну-с, молодой человек, давайте знакомиться. Как же вас зовут на самом деле?

Говорил он по-русски, и я обратил внимание, как старательно старик выговаривает слова. Словно мысленно проговаривает каждую фразу, которой собирается осчастливить эфир. Русские так не говорят, скорее – иностранцы, хорошо освоившие наш нелегкий язык.

– Герман Миглер, – ответил я после минутной паузы.

– Ну это понятно, – кивнул старик, – а как вас называют в том мире, откуда вы прибыли?

Я снова сделал паузу. Да, старик слишком много знает. Надо же, "в том мире". А, впрочем, что я теряю?

– Допустим, меня зовут Владислав. Владислав Мамичев.

– Владислав? Владеющий славой? Старинное русское имя. Знаете, мне всегда нравились древние русские имена. Не жидовские Петры и Матвеи, а именно – славянские. При рождении человек как бы получает аванс на жизнь, гордое звание, которое должен оправдать своими делами. Ну согласитесь, разве подходит слабому человеку имя Владислав, или Святослав, или Владимир? Согласны?

– Вполне. Только позвольте не согласиться. Петр, к примеру, с арамейского языка переводится, как камень. Или с греческого? Не помню точно.

– О! Вижу перед собой образованного человека. Очень рад. Да, конечно, Петр – это камень на греческом. Но, согласитесь, что для славян Петр – это просто Петр, а никакой не камень. А Матвей – просто Матвей. А вот Владимир – владеющий миром. Не так ли?

– Не буду спорить. Хотя знаю массу Владимиров своему гордому имени совершенно не соответствующих. А ваше имя, наверное, не менее звучное?

– Таким образом вы предлагаете мне представиться? Очень дипломатично, хвалю. Йоган Рудольф фон Бок к вашим услугам.

– Но, судя по ситуации, скорей уж я к вашим. Кстати, вы слишком хорошо говорите по-русски для фон Бока.

– Это не удивительно, я родился и вырос в России.

– Сейчас вы скажете, что вы, к тому же еще и русский.

– Не скажу. Я – немец из древнего аристократического рода. Точнее – пруссак. Но моя матушка русская и бабка тоже. Знаете ли, мой дед учился в советском танковом училище в Казани, влюбился и женился. Еще до Восточного похода.

– Году в тридцать пятом?

– Да, а вы хорошо знаете историю, – удивленно сказал генерал, – именно в 35-ом. Он учился на одном курсе с Гудерианом, между прочим. Слышали про такого?

– И не только про него. Скажите, а фельдмаршал Бок – не из вашей семьи?

– В семье фон Боков много военных, который именно фельдмаршал вас интересует?

Я не ответил. А хрен его знает, какой именно. Я просто вспомнил старый фильм "Освобождение" и Гитлера, который топал ногами и кричал: "Фон Бок, вы не оправдали моих надежд! Вы, генералы, предали меня!" Или это он орал на Гудериана?

– Значит, в вашем мире знают фон Боков? – продолжил генерал, – Поверьте, мне весьма лестно. Итак, Владислав Мамичев, времени у нас немного, приступим к делу. Какую организацию вы представляете, с каким заданием вы прибыли в наш мир?

Вот этого я больше всего и боялся. До "перекида" еще два с четвертью часа – это в лучшем случае, если меня здесь опять до полудня не «тормознет», а начинаются вопросы, после которых приходят злые следователи с намерением бить вам по почкам. И поверьте, это очень больно. Мне как-то досталось во время "перекида", когда я очутился где-то в трущобах Южной Америки. Дикие нравы! Или рассказать все-таки про мой интерес к газовым котельным? Подумает, что над ним издеваются. А будь, что будет!

– Никого конкретно я не представляю, а прибыл как частное лицо, и не по своей воле, – сказал я откровенно. – Задания тоже нет. А какое у меня может быть задание, если каждый день я попадаю в разные места? То есть миры. Только вот неделю назад почему-то здесь тормознулся?

– "Тормознулся"? Это русский сленг? Вы имели в виду "затормозил", "остановился"?

– Вот именно.

– Что ж... Каждый день в новом мире – это интересно, очень интересно. Ничего подобного мы до этого... – старик не договорил и замолчал. А у меня появилась надежда, он сказал "ничего подобного до этого". И про параллельные миры он так просто говорит, как о чем-то естественном. Значит, не впервой он с этим сталкивается. Значит, не я один такой.

– А кто вы в вашем мире? – неожиданно спросил фон Бок.

Вот так вопросец! Вот попробуй, ответь сразу.

– Если честно, то никто, – ответил я скромно, – так, журналист без прописки.

– Без прописки? Аааа... Регистрацион по месту проживания? Так почему же именно вы стали "перемещенным"?

– А я знаю? – пожал я плечами.

Старик задумчиво потер пальцем кожу папки, лежащей на столе, видимо, не особо мне поверил.

– Допустим. А вас не удивляет все это? Эти перемещения?

– Еще как удивляют.

– Это у вас с детства?

– Нет, где-то с полгода, как началось.

– С полгода? Интересно… И как же они, эти перемещения начались? Был какой-то толчок, повод?

Я вспомнил, какие искры посыпались из белкинского шлема во время КЗ, и как у меня еще полчаса волосы дыбом стояли.

– Видимо, в результате короткого замыкания. Мы с ребятами по интернету связались, вот меня в шлем-маске для виртуалки и шарахнуло. С этого и началось.

– Интернету? Виртуалки? – переспросил генерал, – а что это?

– Долго объяснять, – уклончиво ответил я. – А что, у вас разве компьютеров нет?

– Компью... Это такие телеэкраны, совмещенные с пишущими машинками?

– Что-то типа этого, – сказал я, соображая, что если генерал начнет расспрашивать про устройство компьютера, мне решительно нечего будет ответить. Как включать компьютер я знал, как открывать файл, как сохранять его, как запускать игрушки и входить в сеть, тоже знал, но вот основной принцип работы компьютера для меня до сих пор оставался темным лесом. Как эти железяки с кулером думать умудряются? А что, я один такой? Но, к счастью, генерал про компьютеры меня расспрашивать не стал. Обратился к темам, так сказать, глобальным:

– Герман Миглер, я имею в виду настоящего Германа Миглера, вчера посетил библиотеку вашего города Зареченска. Как мы поняли, история вашего мира развивалась несколько иначе, чем в реальности.

– Это как сказать. Мне, к примеру, реальным кажется мой мир, а ваш – ненастоящий, фантастический какой-то. Антиутопия в общем.

– Хорошо, не будем спорить. И вы хотите убедить меня, что прибываете сюда, как частное лицо, без задания ваших спецслужб?

– Как вам сказать, господин Бок... Поймите меня правильно, если бы я пришел в наши спецслужбы и сообщил, что всю последнюю неделю каждое утро просыпаюсь в русском городе, где на улицах нацистские флаги, и что новое летоисчисление ведется не от рождества Христова, а с 1933-го года, меня точно упекли бы в "психушку".

– В "психушку", то есть – в психиатрическую больницу? Но почему, разве у вас не ведутся опыты по перемещению в параллельные пространства и миры?

– Насколько мне известно, этим у нас спецслужбы не занимаются, считают, видите ли, несерьезным. Разве что фантасты. У нас вообще больше в инопланетян верят.

– Какая наивность... И вы уверяете, что с такими спецслужбами ваша страна сумела сокрушить непобедимую военную машину Тысячелетнего Рейха?

– Знаете, в нашем мире тысячелетний рейх и дюжины лет не просуществовал. Не хочу вас особо расстраивать, но ваших главарей в Нюрнберге вздернули в 46-ом. Геббельса, того еще раньше – в сорок пятом в затылок из автомата пристрелили свои же вместе с женой, Гиммлер с Герингом ядом крысиным отравились, Гитлер тоже. Правда, перед этим успел вашего родственника, фельдмаршала Фон Бока в отставку отправить, когда ему наши бока намяли. И кстати, всех мирах, где я бывал, Германия вторую мировую проиграла. Как и первую. Так-то!

Старик нахмурился, и я сообразил, что опять своим языком нажил себе неприятностей. Они такие обидчивые, эти немцы, а меня чего-то поперло. Но Фон Бок только громко приказал куда-то в сторону:

– Этого в протокол не заносить.

Видимо, беседу стенографировали.

– Хорошо, не будем спорить, что там и как было, – повторил Фон Бок. – Тем более – спор наш беспредметен. Ведь правы будем и вы, и я. Давайте к делу. Мы хотим предложить вам сотрудничество.

– В каком смысле?

– Не буду скрывать, нас интересуют некоторые научные разработки в вашем мире.

– Вы это серьезно? К сожалению, я в военные и научные тайны не посвящен.

– Нам и не нужны военные тайны. Нас интересует информация, доступ к которой в вашем мире свободен для всех, да, да, обычные публичные библиотеки. Прежде всего, в исследовании космоса. Как я понял, вы уже до Луны добрались и даже что-то послали на Марс. Верно? Также нас очень интересуют ваши… компьютеры, средства коммуникации и то, что вы называете "интернет".

– А что получу я?

– Ну, в первую очередь жизнь и свободу в некоторой степени. И поскольку материальные ценности в параллельные миры переносить пока не удается, мы можем предложить вам взамен тоже знания, информацию, научные технологии. Поверьте, Владислав, наши ученые тоже здесь сложа руки не сидели. При умелом использовании этих знаний вы сможете стать там, у себя, влиятельным и богатым человеком. Или у вас материальные блага, богатство не имеют значения?

– Имеют, еще как имеют, – заверил я, вспомнив, что Натаха мне всю плешь проела со своей шубкой, да и мне новая мобилка не повредила бы. – Только не представляю, как все это будет выглядеть, я совершенно туп в технике.

– А вам и не надо особо разбираться в технике. Вам даже не надо будет менять распорядок жизни. Вам достаточно обеспечить условия, чтобы штурмбанфюрер Герман Миглер, настоящий Гермен Миглер в вашем мире и… в вашем обличие имел доступ к технической литературе. Некоторые журналы, книги, абонемент в интересующую нас библиотеку....

– Стоп, стоп, Это что, Миглер каждое утро будет вселяться в мое тело, и творить что вздумается?

– А почему вас это удивляет? Вы же вселялись в его тело все эти дни, и, – старик улыбнулся, – не оставляли без внимания его супругу. Я прав?

Неожиданно мне стало стыдно. Нет, вот прям реально. До румянца на щеках. А ведь прав гриф этот, если где-то прибудет, то в другом месте непременно убудет. И если ты состябаешь чью-то жену в параллельных мирах, то не исключено, что кто-то из этих самых миров будет состябать твою в то же самое время. Диалектика, однако, – природа не терпит пустоты. Слушайте, а с другой стороны, что я теряю? Хуже-то уже не будет.

– Ладно, давайте конкретно, – сказал я. – Что от меня требуется?

– От вас? Почти ничего. Почаще ходить в библиотеку и брать побольше книг, это – основное. А теперь о том, что мы можем дать вам. Вы, кажется, интересовались газовыми котельными? Но сначала небольшой медосмотр. Вы для нас очень важны, можно даже сказать – бесценны.

***

Медосмотр мне было предложено проходить в большой комнате с большой кроватью. Стены комнаты были плотно исписаны какими-то рунами. Сначала дядька в белом халате меня всего ощупал, заглянул в глаза, в горло. Потом появилась медсестра в медицинской маске, предложила прилечь и легонько кольнула в попку. И все, ничего больше не помню.

Глава 2. ПОНЕДЕЛЬНИК

Башка гудела словно с жуткого бодуна. Но бодун здесь явно был ни при чем. Голова болела по причине чугунной сковородки, ручку которой Наташка крепко сжимала в руках. И глазищи у нее были испуганные и здоровенные, по старому советскому рублю каждый.

– Ты че? – сказал я обиженно, – больно! Так ведь и угробить можно...

Наташка опасливо на меня посмотрела, но сковородку из рук не выпустила и разъяснила:

– Ты ж сам вчера велел, чтобы из дому до девяти ни в коем случае тебя никуда не выпускать, вплоть до применения решительных мер. Говорил?

– Ну, говорил, – согласился я. – Но никогда не мог подумать, что под решительными мерами подразумевается чугунная сковородка.

– Ты сам же говорил, что "мочить, чем под руку подвернется", – снова напомнила Натаха.

– Но нельзя же все воспринимать так буквально, – пробурчал я, разглядывая свои ноги, привязанные к спинке кровати. Руки тоже были привязаны, блин, совсем как в "Основном инстинкте", надо бы ножи для колки льда подальше попрятать. В это время из кухни появился Белкин. Наряженный в спортивный костюм, он, позевывая, хлебал кофе из большой чашки:

– А, проснулся?

– А ты здесь откуда?

– Вон, Натахе спасибо скажи, прям из теплой койки выдернула. Говорит, тебя крышу снесло на почве нацизма. Извини, пришлось связать.

– И как именно снесло? – спросил я осторожно.

– Да ты проснулся в шесть ровно! Да все утро за книжками просидел, я к тебе с вопросами, ты меня по матушке, – объяснила Натаха. – Еще звонил кому-то про какие-то бумаги. А ровно в девять как заорешь! Вскочил и начал стенку разрисовывать. Вон, сам глянь на твои творения. Сколько мороки было, пока поклеили, а теперь все заново придется. Я и приложила тебя легонько...

Ни хрена себе – легонько! Я глянул, вся стена, с такими трудами заклеенная свежими обоями, была испещрена странными значками, очень похожими на те, что я видел на стенах в зале Анэнеэрбе у Фон Бока. Причем, явное предпочтение я, то есть Герман Миглер, отдавал черному маркеру. Во дела!

– Слушайте, ребята, вы меня развяжете, или мне так и валяться? – наконец осознал я нелепость ситуации. – Или собираетесь съемочную бригаду с Шерон Стоун приглашать?

Белкин еще раз хлебнул кофейку, поставил кружку на стол и принялся меня отвязывать. Едва руки освободились, я принялся тереть темечко. Ого, хорошо, однако, меня Натаха приложила, теперь точно шишка будет.

– Да, еще, – добавила Натаха, – тут твой газовик звонил, не переставая, так я его послала куда подальше.

В этот момент телефон зазвенел. Наташка взяла трубку, послушала, вопросительно глянула на Белкина (тот кивнул) и протянула трубку мне.

– Владислав, это вы? – раздался из трубки знакомый голос.

–Я, я, – ответил я автоматически

– Машина под окнами, ждем вас. И прихватите, пожалуйста, документы, что у вас на столе. Ну, о которых вы звонили...

– Я звонил?

На столе лежали мелко исписанные листы с графиками и схемами. Почерк не мой, хотя что-то общее есть.

***

Евгений Николаевич меня удивлял. Он то и дело хватал в руки одну из исписанных страниц, подносил ее к глазам, зачитывал вслух, и тут же хватался за следующую. Иногда он бросал бумаги на стол и пускался натурально в пляс. Причем исполнял то лезгинку, то барыню, то какой-то дикий краковяк. Я сидел, забившись в угол дивана, и опасливо наблюдал за очередным танцевальным пассажем, в этот раз газовик решил исполнить какой-то дикий танец африканских пигмеев, удачно сходивших на охоту. Так его восхитила мудреная схема газораспределителя.

А этот Миглер – молодца, мне так вовек не нарисовать, у меня всегда с черчением проблемы были. А Евген уже перешел на чечетку, почему-то мне показалось, что ретивый газовик находится под воздействием сильных психотропных средств, а может, и под "ЛСД". Но он неожиданно успокоился, сел в свое кресло, лучезарно посмотрел на меня и громко выдохнул:

– Йессс...

– Я, я, натюрлих, – поддакнул я.

– Рассказывай Влад, рассказывай, как тебе это удалось? – снова занервничал газовик.

– Да так, пришлось заключить небольшую сделку с местными товарищами, – неопределенно ответил я. – Как насчет гонорара?

– Будет, будет тебе гонорар, Владюха! – взвизгнул Евген. – Еще какой гонорар! С тобой Сам встретиться хочет! Ты обедал? Вот и славно, поехали, заодно поужинаем.

***

А газовики умеют хорошо устраиваться. Райский уголок на берегу чудного озерка, прозрачного до самого дна, с арочными мостиками, беседочками, гондолами, как в Венеции. Мы с Самим и Евгеном сидели в беседочке, и я откровенно пялился на все эти чудеса, да еще на стол, заставленный деликатесами, о которых я читал лишь в книжках про красивую буржуйскую жизнь. Про нее же рассказывал и Сам, которого Евген представил, как "господин Веревкин":

– Завидую я вам, Владислав, откровенно завидую, – говорил Сам, задумчиво кушая персик, – побывать в победившей Германии... Нет, я конечно, не оправдываю все эти зверства СС, концлагеря, газовые камеры, но… все-таки немцы – культурная нация. Я еще при совке в ФРГ был в командировке, в небольшом городке под Штутгартом. Не буду рассказывать, как мне досталась эта командировка – это отдельная история. Так вот, посылали в загранку, конечно, самых идеологически подкованных, готовых дать любой отпор капиталистической идеологии. И мы давали! Чуть ли не наизусть передовицы из «Правды» шпарили. Про счастливое детство говорили, про обеспеченную старость, про уверенность в завтрашнем дне. Но в конце командировки мне нечего было сказать идеологическому врагу... Нечего! Даже наши победы в освоении космоса на фоне прилавков их магазинов казались мне какими-то неубедительными. Да сам посуди: после нашего бардака и убогости месяц в совершенном мире порядка, культуры и забитых товарами магазинов. Завод, с которым мы заключили договор – прелесть, все на автоматике, работники в белых халатиках, вежливые, улыбаются. Во дворе – клубы, цветочки. А городок – просто картинка: помоек и мусора не увидишь, никто не матерится, бомжей нет, пьяных на улицах нет... все такие довольные, рай да и только. Все-таки один раз заметили пару пьяных под мостом, оказалось – какие-то негры – незаконные иммигранты. Торжество культуры белой расы!

При этих словах я с сомнением глянул на густую курчавую шерсть, покрывавшую мускулистые руки главного газовика, и на его несколько крупноватый клюв, а тот продолжал:

– Вернулся и чуть не заплакал, верите ли? В Шереметьево какие-то арабы спят прямо на полу, в вип-зале и ресторане сплошь чурки носатые по-своему каркают, девок наших лапают. Таксисты наглые, ценник заламывают, словно тебя не на раздолбанной "Волге" повезут, а минимум, на "Линкольне"... В Москве холодища – грязища, в гостинице тараканы, лифт не работает, в барах шлюхи валютные. А на завод родной вернулся – мрак! Все в грязи, в заборе дыры – самосвал проедет, работяги пьяные вдрабадан, в мазуте с ног до головы. И ведь до командировки мне это все нормальным казалось. Зато у нашего директора флаг красный в углу кабинета, как у передовика производства. И мы хотели за Европами угнаться...

– Так вы решили здесь построить маленький кусочек Германии? – ехидно поинтересовался я.

– А что, нравится? – самодовольно ухмыльнулся Сам, не поняв моего сарказма, – то ли еще будет! Глядите, какое строительство заложили, а выиграем конкурс и подавно...

Я посмотрел в сторону фундамента, на котором копошились работяги в фуфайках. Судя по смуглой коже и крупным носам – турки.

– Представляю, что бы немцы смогли сделать за все эти годы с нашими-то ресурсами, при их порядке, – продолжал философствовать Веревкин.

– А что бы они сделали с нами, местным населением? Всех в концлагеря? – добавил я, вспомнив фильм "Судьба человека" с Бондарчуком старшим.

– Вы слишком увлекаетесь советскими пропагандистскими фильмами, молодой человек. Хуже чем коммуняки сделали, и не придумаешь, – парировал Веревкин. – У меня деда в Сибирь с Поволжья сослали знаете за что? На хуторе жил и мельницу свою имел. Кулаком обозвали. Так вместе с семейством в тайгу на мерзлоту и отправили. Тайга тайгой, а там ведь тоже хлебушка свежего хочется, тоже мука нужна. Вот он со старшими сыновьями и наладил мельню, муку начал молоть из овса с кедровым орехом. Молол и хлебушек пек. Хлебушка мягкого всем хочется. Дом справил, коровок завел, с аборигенами торговлишку наладил. А потом опять комиссары приехали...

Веревкин замолчал, задумавшись. И я как-то больше не решился ехидничать. Все-таки трагедия семьи, трагедия страны...

– Кстати, как вам их котельная? – сменил тему Веревкин.

– Идея интересная, – признался я. – Сжигать в котельных помимо газа размельченный бытовой мусор из соседних домов и дворов, вплоть до опавшей листвы... Но сомнения меня обуревают по части менталитета.

– В каком смысле? – обеспокоился Веревкин.

– Как я понял, в том мире жильцы сами подготавливают бытовой мусор к утилизации. Пищевые отходы в один мешок, упаковку, бумагу и все остальное, что может сгореть – в другой, стекло и тару – в третий, металл и банки разные – в четвертый. Вы считаете, у нас это возможно? Вы наши помойки видели? Вы серьезно считаете, что наши жильцы будут утилизировать свой мусор? Да у нас еще при Союзе, если верить Белкину, граждане все норовили в бачки с пищевыми отходами стекла битого накидать. Нет, ну в престижных домах, где домоработницы имеются, это еще возможно. А возьмем, к примеру, общежития, коммуналки...

Веревкин громко вздохнул.

– Да, по части культуры россияне на ином уровне развития, тут уж не поспоришь. Но культуру в массы надо нести, несмотря на то, хотят ли того сами массы, или нет. В общем так, Владислав, – сказал Веревкин, задумчиво похлопывая по пачке листов, исписанных Миглером. – Будем считать, что условия договора вы выполнили. Приказ о приеме вас на работу в нашу фирму с должностным окладом в тысячу у.е. уже готов, приедем в филиал, я немедленно его подпишу. Вы рады?

– Еще бы! А насчет гонорара?

– В этом конверте – пятьсот долларов. Остальное, как договорились, после подведения итогов конкурса.

– Хозяин – барин, – пожал я плечами, засовывая конверт в карман.

– Ну и ладненько, тогда предлагаю по стопочке.

Надо было удержаться, но не смог, падок оказался на халяву. Последнее, что я помню: почти обнаженные девушки, наряженные русалками, танцуют посреди озерка на плотике в виде чуда-юда-рыбы-кит. А в ночном небе взрываются ракеты праздничного салюта.

Как меня привезли домой – не помню!