Мой любимый карманный ад

Глава 1

Гла­ва пер­вая. «Щу­паль­ца бу­тыл­ки»

Я пы­тал­ся не смот­реть на ту сте­ну. Но под воз­дей­стви­ем ка­кой­‑то непо­нят­ной мне силы я всё­‑та­ки по­смот­рел — ско­рее все­го, из‑­за лю­бо­пыт­ства. Это ду­рац­кое лю­бо­пыт­ство все­гда та­щит меня туда, куда луч­ше не со­вать­ся: в чу­жие раз­го­во­ры, в тём­ные подъ­ез­ды, в эти вот боль­нич­ные ко­ри­до­ры, где воз­дух буд­то про­пи­тан чу­жой уста­ло­стью. Ин­те­рес­ное сло­во: об­ра­зо­ва­но от «люб­лю» и «пы­тать». А этим сло­вом ча­сто опи­сы­ва­ют де­тей… На­вер­ное, по­то­му что они веч­но суют паль­цы куда не надо — в ро­зет­ки, в ки­пя­ток, в суть ве­щей. Я тоже, вы­хо­дит, та­кой ре­бё­нок — толь­ко устав­ший, с тя­жё­лы­ми ве­ка­ми и мыс­ля­ми, ко­то­рые ни­как не уля­гут­ся.

Так и не по­нял, что было на стене, хоть и по­смот­рел. Я сно­ва под­нял го­ло­ву, что­бы взгля­нуть ещё раз, буд­то на­де­ял­ся, что кар­тин­ка из­ме­нит­ся, если я при­смот­рюсь вни­ма­тель­нее. Мо­жет, ока­жет­ся, что это во­все не пла­кат, а про­сто тень от лам­пы лег­ла стран­но. Или что крас­ные щу­паль­ца вдруг от­це­пят­ся от бу­тыл­ки и упол­зут в угол, спря­чут­ся за ба­та­ре­ей. Глу­по, ко­неч­но. Но ко­гда си­дишь в оче­ре­ди, вре­мя тя­нет­ся так мед­лен­но, что на­чи­на­ешь ве­рить в лю­бые чу­де­са — хоть в то, что сте­ны уме­ют мор­гать.

— Лев­чен­ко! — из ка­би­не­та вы­шла мед­сест­ра в бе­лом. Ин­те­рес­но, бе­лый — это ведь при­знак доб­рых на­ме­ре­ний? Так нам в дет­стве го­во­ри­ли: бе­лый — зна­чит хо­ро­ший, чи­стый, без­опас­ный. А она, по­хо­же, при­шла по­кри­чать на боль­ных га­стри­том ал­ко­го­ли­ков вро­де меня. Хотя я ни ал­ко­го­лик, и га­стри­том не бо­лел. Про­сто не вы­спал­ся, про­сто жизнь на­ва­ли­лась тя­жё­лым меш­ком, ко­то­рый ни­как не ски­нуть.

— Кто Лев­чен­ко? Сей­час сле­ду­ю­ще­го вы­зо­ву!

Я под­нял­ся с об­ре­чён­ным ви­дом, слов­но меня сей­час по­ве­дут на рас­стрел. Дру­гие па­ци­ен­ты тут же за­ня­ли моё ме­сто, буд­то бо­я­лись, что оче­редь со­рвёт­ся, и им при­дёт­ся ждать ещё час. В их дви­же­ни­ях была ка­ка­я‑то от­ча­ян­ная де­ло­ви­тость — как у лю­дей, ко­то­рые зна­ют: если хоть на се­кун­ду за­меш­ка­ешь­ся, твоё ме­сто зай­мёт кто‑то дру­гой. Об­рат­но­го пути не было.

— Я, — хрип­лым го­ло­сом про­из­нёс я, — я Лев­чен­ко.

Мед­сест­ра оки­ну­ла меня сми­ря­ю­щим взгля­дом, ка­ким, на­вер­ное, смот­рят на про­ви­нив­ше­го­ся щен­ка — не злым, а ско­рее уста­лым, буд­то объ­яс­нять одно и то же в со­тый раз уже нет сил.

— Ты что, оглох? Раз при­шёл — за­хо­ди. — И по­ка­за­ла на дверь, буд­то вы­тал­ки­ва­ла меня туда си­лой од­но­го толь­ко же­ста.

Я сми­рен­но за­шёл в ка­би­нет, вяло под­миг­нув со­се­ду на пер­вой ку­шет­ке — еврею. В го­ло­ве мельк­ну­ла мысль: евреи — сми­рен­ный на­род… или это я про­сто пы­та­юсь оправ­дать соб­ствен­ную по­кор­ность? На­вер­ное, вто­рое. Про­сто мне было слиш­ком тя­же­ло спо­рить, слиш­ком тя­же­ло до­ка­зы­вать, что я имею пра­во по­си­деть ещё пять ми­нут, что у меня есть дела по­важ­нее, чем ле­жать тут с го­лым жи­во­том и ждать, пока по мне во­дят хо­лод­ным при­бо­ром.

В тот день я чув­ство­вал себя неваж­но: до по­лу­но­чи си­дел и иг­рал в кар­ты с дру­ги­ми. Те­перь тело ка­за­лось чу­жим — тя­жё­лым, непо­слуш­ным, буд­то за ночь из него вы­ка­ча­ли всю энер­гию, а вза­мен за­ли­ли гу­стую, вяз­кую уста­лость. Я снял май­ку, лёг на ку­шет­ку, под­нял руки вверх и при­нял эту без­за­щит­ную позу, ко­то­рую, ви­ди­мо, все па­ци­ен­ты при­ни­ма­ют по умол­ча­нию — буд­то за­ра­нее сда­ют­ся на ми­лость ме­ди­ци­ны, как сол­да­ты, бро­са­ю­щие ору­жие, по­то­му что па­тро­ны кон­чи­лись, а бе­жать уже нет сил.

Мед­сест­ра на­ча­ла во­дить сво­им при­бо­ром по мо­е­му жи­во­ту, как буд­то ре­за­ла меня но­жом, судя по её со­сре­до­то­чен­но­му, по­чти хищ­но­му лицу. Воз­мож­но, так и было. Она пред­став­ля­ла, как бе­рёт нож и… Я пой­мал себя на том, что сле­жу за её паль­ца­ми, ожи­дая, что во­т‑вот про­сту­пит кровь. Аб­сурд­ная мысль, но в тот мо­мент она ка­за­лась пу­га­ю­ще ло­гич­ной: раз всё осталь­ное в жиз­ни при­чи­ня­ет боль, по­че­му бы и ме­ди­цине не быть та­кой же?

— Ми­нус со­рок пять и шесть! — вы­крик­ну­ла она пря­мо в ухо си­дев­шей ря­дом по­мощ­ни­це.

Я по­смот­рел на по­мощ­ни­цу: она была смуг­лая, с уста­лы­ми, буд­то вы­цвет­ши­ми гла­за­ми, и явно не рус­ская. Её ха­лат ви­сел на ней как на ве­шал­ке — слиш­ком боль­шой, вы­дан­ный по оста­точ­но­му прин­ци­пу, как буд­то по­сле всех осталь­ных ком­плек­тов ни­че­го под­хо­дя­ще­го уже не оста­лось. Она си­де­ла, сжав ко­ле­ни, и де­ла­ла вид, что за­ня­та бу­ма­га­ми, но я за­ме­тил, как дрог­ну­ли её паль­цы, ко­гда мед­сест­ра рявк­ну­ла. Она явно была не рус­ская.

Это под­твер­ди­лось че­рез се­кун­ду, ко­гда она про­бор­мо­та­ла злоб­но: «Б­э­ли, кыш­къ­ыр­ма­га эхти­ядж йох­дур вэ баша дю­шю­р­эм». И в этом шё­по­те не было ни силы, ни вы­зо­ва — толь­ко горь­кая уста­лость че­ло­ве­ка, ко­то­рый дав­но пе­ре­стал на­де­ять­ся, что его услы­шат, и те­перь про­сто пы­та­ет­ся не рас­сы­пать­ся на ча­сти. Ин­те­рес­но, до сих пор пом­ню эти сло­ва, хотя смыс­ла их так и не знаю. Они за­стря­ли в па­мя­ти, как слу­чай­ная строч­ка из чу­жо­го сна — сна, в ко­то­ром кто‑то каж­дый день про­сы­па­ет­ся и идёт туда, где его не ждут, но где он обя­зан быть. Ино­гда мне ка­жет­ся, что та­кие фра­зы и дер­жат мир на пла­ву: не гром­кие ло­зун­ги, не клят­вы, а вот эти ти­хие, по­чти неслыш­ные сло­ва, ска­зан­ные от уста­ло­сти, от бес­си­лия, от же­ла­ния про­сто до­жить до кон­ца сме­ны.

Пока мед­сест­ра щёл­ка­ла кноп­ка­ми и за­пи­сы­ва­ла циф­ры, я раз­гля­ды­вал по­то­лок. Он был по­крыт мел­ки­ми тре­щи­на­ми, по­хо­жи­ми на кар­ту незна­ко­мо­го го­ро­да — с ули­ца­ми, пе­ре­ул­ка­ми и ту­пи­ка­ми, из ко­то­рых нет вы­хо­да. Я пы­тал­ся най­ти в этих ли­ни­ях ка­кой­‑то узор, ка­кой­‑то смысл, но они оста­ва­лись про­сто тре­щи­на­ми. Как и мно­гое в этой жиз­ни.

По­сле того как я вы­шел из ка­би­не­та под сло­ва мед­сест­ры, что­бы я «ва­лил до­мой», по­то­му что из‑­за та­ких дар­мо­едов, как я, му­ча­ют­ся бед­ные дети, я оста­но­вил­ся на се­кун­ду, что­бы прий­ти в себя. В гру­ди коль­ну­ло что‑то вро­де оби­ды — не столь­ко от гру­бо­сти, сколь­ко от того, что меня так лег­ко вы­черк­ну­ли из спис­ка важ­ных дел. Как буд­то моё при­сут­ствие здесь было не необ­хо­ди­мо­стью, а до­сад­ной по­ме­хой, ко­то­рую нуж­но по­ско­рее устра­нить.

Я по­смот­рел сно­ва на ев­рея и злоб­но по­ду­мал: «Ты сле­ду­ю­щий». Не из нена­ви­сти, а из ка­ко­го‑то горь­ко­го то­ва­ри­ще­ства: мы оба здесь лиш­ние, оба ждём сво­ей оче­ре­ди быть от­мах­ну­ты­ми, как на­до­ед­ли­вые мухи, ко­то­рых хо­чет­ся про­сто смах­нуть со сто­ла. И всё же в этом было что‑то объ­еди­ня­ю­щее: мы были дву­мя точ­ка­ми в длин­ной оче­ре­ди лю­дей, ко­то­рым про­сто нуж­но было, что­бы кто‑то их вы­слу­шал, по­смот­рел в гла­за, ска­зал: «Я вижу те­бя». Но вме­сто это­го нам до­ста­ва­лись толь­ко ко­рот­кие, рез­кие фра­зы и уста­лые взгля­ды.

Я по­вер­нул­ся и всё­‑та­ки по­смот­рел на сте­ну. Там был пла­кат, на ко­то­ром изоб­ра­же­но дей­ствие ал­ко­го­ля на пе­чень: схе­ма­тич­но, в яр­ких, по­чти муль­тяш­ных цве­тах. Пе­чень вы­гля­де­ла как смор­щен­ный фрукт, а ря­дом — бу­тыл­ка, от ко­то­рой тя­ну­лись крас­ные щу­паль­ца. Они об­ви­ва­ли пе­чень, сжи­ма­ли её, тя­ну­ли соки — как буд­то сама идея удо­воль­ствия была че­м‑то хищ­ным, го­то­вым по­гло­тить тебя це­ли­ком.

Я усмех­нул­ся и про себя по­ду­мал: «Не пей­те, дети, не пей­те спирт в чи­стом виде. Пей­те толь­ко ки­пя­чё­ную воду… и ук­сус». Мысль была на­столь­ко неле­пой, что я едва не рас­сме­ял­ся вслух. Но смех за­стрял где‑то в гор­ле, по­то­му что в этой неле­по­сти была своя горь­кая прав­да: ино­гда са­мые аб­сурд­ные со­ве­ты ка­жут­ся са­мы­ми чест­ны­ми.

Я сплю­нул, буд­то пы­та­ясь из­ба­вить­ся от при­вку­са всей этой сце­ны — от за­па­ха спир­та, от рез­ких го­ло­сов, от ощу­ще­ния соб­ствен­ной ненуж­но­сти. И ушёл, чув­ствуя, как с каж­дым ша­гом тя­жесть по­не­мно­гу от­пус­ка­ет, усту­пая ме­сто пу­сто­му, но та­ко­му же­лан­но­му без­раз­ли­чию. Оно было как ста­рая, по­трё­пан­ная курт­ка — некра­си­вая, немод­ная, но тёп­лая и при­выч­ная. И в тот мо­мент мне ка­за­лось, что ни­че­го луч­ше и не нуж­но.

На сле­ду­ю­щий день я проснул­ся рань­ше бу­диль­ни­ка. Это слу­ча­лось ред­ко: обыч­но бу­диль­ник зво­нил, я вы­клю­чал его и сно­ва про­ва­ли­вал­ся в тот ко­рот­кий сон, в ко­то­ром ни­че­го не тре­бо­ва­ло от меня от­ве­та. В этот раз от­ве­та тре­бо­ва­ло окно. Я ле­жал и смот­рел на него, пока за стек­лом се­ре­ло утро.

В боль­ни­це окна были за­кры­ты. На­вер­ное, там счи­та­ли, что боль­но­му нель­зя до­ве­рять даже воз­ду­ху. Воз­дух мог ока­зать­ся слиш­ком све­жим, а све­жесть ино­гда про­во­ци­ру­ет на­деж­ду. На­деж­да — это та­кой вид об­ма­на, ко­то­рый че­ло­век устра­и­ва­ет себе сам, по­то­му что осталь­ные уже за­ня­ты.

На кухне мать вклю­чи­ла те­ле­ви­зор. Жен­щи­на в утрен­ней пе­ре­да­че рас­ска­зы­ва­ла, как пра­виль­но на­чи­нать день: вода, за­ряд­ка, улыб­ка. Я по­ду­мал, что если бы все эти вещи дей­стви­тель­но по­мо­га­ли, их дав­но вы­да­ва­ли бы в боль­ни­цах вме­сто таб­ле­ток. Улыб­ку — по­сле зав­тра­ка, за­ряд­ку — пе­ред об­хо­дом, воду — тем, кто ещё спо­со­бен по­ве­рить в рас­пи­са­ние.

— Ты се­год­ня в шко­лу? — спро­си­ла мать.

— В шко­лу обыч­но хо­дят жи­вые.

— Не на­чи­най.

Она по­ста­ви­ла пе­ре­до мной та­рел­ку. Я не стал объ­яс­нять, что уже на­чал дав­но. Взрос­лые не лю­бят, ко­гда им по­ка­зы­ва­ют на­ча­ло раз­го­во­ра, ко­то­рый они сами пы­та­лись за­кон­чить.

Те­ле­фон ле­жал на сто­ле. Ста­рый, с трес­нув­шим экра­ном, он вы­гля­дел чест­нее но­вых те­ле­фо­нов: ни­че­го не обе­щал и по­чти ни­че­го не мог. С него Марк вы­зы­вал ско­рую. Я пом­нил его паль­цы — тон­кие, быст­рые, буд­то они хо­те­ли за­кон­чить зво­нок рань­ше, чем за­кон­чит­ся отец. Он то­гда ска­зал: «Ес­ли он вы­жи­вет, я не вы­жи­ву». Я не спро­сил, где имен­но за­кан­чи­ва­ет­ся его жизнь и на­чи­на­ет­ся жизнь ма­те­ри. У лю­дей в пло­хих се­мьях гра­ни­цы обыч­но сти­ра­ют­ся рань­ше, чем обои.

В шко­ле охран­ник про­ве­рял уче­ни­че­ские про­пус­ка. Он дол­го смот­рел на мой, по­том на меня.

— По­те­рял?

— Нет.

— А чего та­кой?

— Та­кой вы­да­ли.

Он вер­нул кар­точ­ку и про­пу­стил меня. На­вер­ное, ре­шил, что я шучу. Лю­дям нра­вит­ся на­хо­дить в чу­жой фра­зе шут­ку: то­гда не нуж­но от­ве­чать на смысл.

В ко­ри­до­ре пах­ло мок­ры­ми курт­ка­ми и де­шё­вым мы­лом. Несколь­ко маль­чи­ков об­суж­да­ли вче­раш­нюю дра­ку, хотя ни­кто из них её не ви­дел. В пе­ре­ска­зе дра­ка все­гда ста­но­вит­ся луч­ше: по­яв­ля­ет­ся при­чи­на, по­бе­ди­тель, пра­виль­ная сто­ро­на. В на­сто­я­щей дра­ке обыч­но есть толь­ко пол, кровь и люди, ко­то­рые успе­ли до­стать те­ле­фон.

Ки­рилл си­дел на под­окон­ни­ке и пил га­зи­ров­ку. Он дер­жал бан­ку обе­и­ми ру­ка­ми, как ма­лень­кую печ­ку.

— Уга­дай, ка­кой се­год­ня вкус.

— Тот же, что вче­ра.

— Это не вкус. Это ста­биль­ность.

— Ста­биль­ность бы­ва­ет у ме­бе­ли.

— По­это­му ме­бель ред­ко жа­лу­ет­ся.

Он по­дви­нул­ся, оста­вив мне ме­сто. Я сел. Вни­зу двор­ник сгре­бал ли­стья в куч­ку, а ве­тер сра­зу раз­бра­сы­вал их об­рат­но. Двор­ник не злил­ся. На­вер­ное, он уже по­нял глав­ное: неко­то­рые ра­бо­ты су­ще­ству­ют толь­ко для того, что­бы их по­вто­рять.

— Ты в боль­ни­це был? — спро­сил Ки­рилл.

— Был.

— У тебя что-то бо­лит?

— Нет. Про­сто мир про­ве­ря­ет, кто ещё не убе­жал.

— И как, мно­го оста­лось?

— В боль­ни­це — до­ста­точ­но.

Ки­рилл от­крыл бан­ку. Газ уда­рил ему в нос, и он чих­нул.

— Будь здо­ров.

— Это уже позд­но.

Он ска­зал это с улыб­кой, но по­том от­вер­нул­ся. Ки­рилл шу­тил не по­то­му, что ему все­гда было ве­се­ло. Он шу­тил, ко­гда во­круг ста­но­ви­лось слиш­ком тихо. Ти­ши­на за­став­ля­ла че­ло­ве­ка слы­шать не толь­ко дру­гих, но и себя. Себя Ки­рилл, по­хо­же, не лю­бил.

На уро­ке об­ще­ст­во­зна­ния учи­тель­ни­ца рас­ска­зы­ва­ла о пра­вах че­ло­ве­ка. На дос­ке она на­пи­са­ла сло­во «до­сто­ин­ство» и по­про­си­ла нас при­ве­сти при­ме­ры.

Один маль­чик ска­зал, что до­сто­ин­ство — это до­ро­гая одеж­да. Дру­гой — что те­ле­фон по­след­ней мо­де­ли. Учи­тель­ни­ца по­пра­ви­ла их, но без раз­дра­же­ния. На­вер­ное, она уже уста­ла объ­яс­нять, что че­ло­век не ста­но­вит­ся луч­ше от цены пред­ме­тов, ко­то­рый дер­жит в ру­ках. Я хо­тел ска­зать, что че­ло­век во­об­ще ред­ко ста­но­вит­ся луч­ше, но про­мол­чал. Не вся­кую прав­ду сто­ит от­да­вать клас­су. Ино­гда она воз­вра­ща­ет­ся в виде за­пис­ки в днев­ни­ке.

По­сле уро­ков Ки­рилл сно­ва пред­ло­жил пой­ти на поле. Я от­ка­зал­ся.

— Ты ко­гда-ни­будь со­гла­сишь­ся? — спро­сил он.

— Ко­гда поле нач­нёт нуж­дать­ся во мне.

— Полю нуж­ны все. Оно про­сто не уме­ет го­во­рить.

Мы по­шли не на поле, а к оста­нов­ке. Ки­рилл шёл ря­дом и вре­мя от вре­ме­ни пи­нал кам­ни. Один ка­мень по­пал в урну, и он по­кло­нил­ся.

— Ви­дел? Та­лант.

— Ты про­сто по­пал.

— Так и на­зы­ва­ет­ся та­лант.

На оста­нов­ке ви­се­ла ре­кла­ма кре­ди­та. Счаст­ли­вая се­мья дер­жа­ла клю­чи от квар­ти­ры и улы­ба­лась так, слов­но им толь­ко что от­ме­ни­ли смерть. Под ре­кла­мой кто-то на­пи­сал руч­кой: «Пер­вый взнос — со­ве­сть». Ниже дру­гой че­ло­век до­ба­вил: «Рас­сроч­ка на трид­цать лет».

Ки­рилл про­чи­тал и за­сме­ял­ся. По­том до­пил га­зи­ров­ку и вы­бро­сил бан­ку мимо урны.

— Про­мах­нул­ся? — спро­сил я.

— Хо­тел дать двор­ни­ку ра­бо­ту.

Он под­нял бан­ку и всё-таки вы­бро­сил. Я за­пом­нил это. Не по­то­му, что по­сту­пок был важ­ным. Про­сто Ки­рилл ча­сто де­лал вид, что ни­че­го не важ­но, а по­том воз­вра­щал бан­ку в урну. В этом была его глав­ная стран­ность: он сме­ял­ся над ми­ром, но всё рав­но ино­гда пы­тал­ся не остав­лять по­сле себя му­сор.

По­сле раз­го­во­ра с Ки­рил­лом на оста­нов­ке я не сра­зу по­шёл до­мой. Я свер­нул во двор, где сто­я­ла ста­рая дет­ская пло­щад­ка. Днём там иг­ра­ли дети, ве­че­ром со­би­ра­лись те, кому не хо­те­лось воз­вра­щать­ся в свои квар­ти­ры. На ка­че­лях си­дел муж­чи­на в ра­бо­чей курт­ке и смот­рел в те­ле­фон. Он ли­стал но­во­сти с та­ким вы­ра­же­ни­ем лица, слов­но лич­но от­ве­чал за каж­дую из них.

Ря­дом де­воч­ка лет семи пы­та­лась до­стать мяч из лужи. Мяч за­стрял под ржа­вой пе­ре­кла­ди­ной. Она по­смот­ре­ла на муж­чи­ну, но тот не под­нял глаз. По­том по­смот­ре­ла на меня.

— По­мо­ги.

— По­че­му я?

— По­то­му что ты бли­же.

В её объ­яс­не­нии не было ни прось­бы, ни бла­го­дар­но­сти. Толь­ко рас­сто­я­ние. Я до­стал мяч пал­кой и пе­ре­дал ей. Де­воч­ка убе­жа­ла. Муж­чи­на на ка­че­лях всё-таки по­смот­рел на меня.

— Доб­рый стал?

— Нет. Про­сто мяч ме­шал.

— Все так го­во­рят.

— Зна­чит, у всех оди­на­ко­вые при­чи­ны.

Он сно­ва уткнул­ся в те­ле­фон. На экране мель­ка­ли фо­то­гра­фии чу­жих квар­тир, ма­шин и лиц. Люди по­ка­зы­ва­ли друг дру­гу жизнь, ко­то­рую невоз­мож­но было про­ве­рить. Мо­жет быть, имен­но по­это­му им ве­ри­ли. На­сто­я­щее все­гда остав­ля­ет слиш­ком мно­го до­ка­за­тельств об­рат­но­го.

Я сел на сво­бод­ную ка­че­лю. Цепь скрип­ну­ла. В дет­стве этот звук ка­зал­ся ча­стью игры. Те­перь он на­по­ми­нал, что ме­талл тоже уста­ёт, но не по­лу­ча­ет пра­ва оста­но­вить­ся.

В те­ле­фоне по­яви­лось со­об­ще­ние от Ки­рил­ла: «Ты до­шёл?» Я на­пи­сал: «По­чти».

Он от­ве­тил: «Не ходи по­чти. Ходи пол­но­стью».

Я убрал те­ле­фон. Ки­рилл ино­гда пи­сал вещи, ко­то­рые зву­ча­ли глу­по, пока не ста­но­ви­лись необ­хо­ди­мы­ми. Он мог ска­зать, что небо — это по­то­лок для тех, кто жи­вёт слиш­ком низ­ко, а по­том спро­сить, за­кры­та ли у меня дверь.

Я по­шёл даль­ше. Воз­ле подъ­ез­да сто­я­ла ма­ши­на с от­кры­тым ба­гаж­ни­ком. Из неё муж­чи­на вы­гру­жал ко­роб­ки. На каж­дой было на­пи­са­но на­зва­ние из­вест­но­го брен­да. Муж­чи­на ру­гал­ся на груз­чи­ков, хотя груз­чи­ков не было. Он раз­го­ва­ри­вал с ко­роб­ка­ми, и ко­роб­ки мол­ча­ли. Воз­мож­но, имен­но по­это­му его слу­ша­ли.

На две­ри подъ­ез­да ви­се­ло объ­яв­ле­ние: «Со­бра­ние жиль­цов по во­про­су бла­го­устрой­ства». Ниже кто-то при­пи­сал: «Сна­ча­ла бла­го­устрой­те жиль­цо­в». При­пис­ку за­черк­ну­ли. Под ней на­пи­са­ли сно­ва, уже круп­нее.

Внут­ри лам­па ми­га­ла. Я под­нял­ся на свой этаж и уви­дел у две­ри за­пис­ку. Мать на­пи­са­ла, что за­дер­жит­ся на ра­бо­те. Под­пись от­сут­ство­ва­ла. Под­пись нуж­на тем, кто со­мне­ва­ет­ся, от кого при­шло со­об­ще­ние. Мы дома по­чти ни­ко­гда не со­мне­ва­лись.

Я во­шёл в квар­ти­ру. На кухне сто­я­ла та­рел­ка, на­кры­тая дру­гой та­рел­кой. Еда под крыш­кой все­гда вы­гля­де­ла так, слов­но её аре­сто­ва­ли за по­пыт­ку ис­чез­нуть. Я не стал есть.

В ком­на­те я до­стал школь­ную тет­радь. На пер­вой стра­ни­це была за­пись о пра­вах че­ло­ве­ка. На вто­рой — за­да­ча по ал­геб­ре. На тре­тьей Ки­рилл на­ри­со­вал ма­лень­кий мяч и на­пи­сал: «Не за­бы­вай, что у лю­бой сте­ны есть дру­гая сто­ро­на».

Я не пом­нил, ко­гда он это на­пи­сал. Ки­рилл остав­лял сло­ва так же, как остав­лял бан­ки на краю сто­ла: не на­вя­зы­вал, но и не уби­рал. Я пе­ре­вер­нул стра­ни­цу. Там была пу­сто­та. Она вы­гля­де­ла ак­ку­рат­нее осталь­ных за­пи­сей.

Я до­стал за­пис­ную книж­ку и на­чал пе­ре­пи­сы­вать день. В боль­ни­це я ви­дел слу­чай­но­го че­ло­ве­ка на ку­шет­ке. Марк сто­ял у окна и ждал, ко­гда мож­но бу­дет вой­ти до­мой. Ки­рилл при­шёл на поле, хотя я его не звал. Чет­ве­ро стар­ше­класс­ни­ков ре­ши­ли, что мед­сест­ра — под­хо­дя­щий фон для ви­део. Всё это про­ис­хо­ди­ло в од­ном мире. Зна­чит, мир либо был слиш­ком боль­шим, либо слиш­ком ма­лень­ким.

Я на­пи­сал: «Лю­ди на­зы­ва­ют сов­па­де­ни­ем то, чему не хо­тят да­вать при­чи­ну».

По­том пе­ре­чи­тал и за­черк­нул. При­чи­ны не де­ла­ли про­ис­хо­дя­щее луч­ше. Они толь­ко предо­став­ля­ли смер­ти удоб­ное ме­сто в от­чё­те.

Мать вер­ну­лась позд­но. Она сня­ла паль­то и дол­го сто­я­ла в ко­ри­до­ре, не вклю­чая свет.

— Ты ел?

— Нет.

— По­че­му?

— Не был го­ло­ден.

— Это не при­чи­на.

— Для еды — до­ста­точ­ная.

Она про­шла на кух­ню, уви­де­ла нетро­ну­тую та­рел­ку и по­ста­ви­ла чай­ник. Мы мол­ча­ли, пока вода на­гре­ва­лась.

— Ты опять был с этим маль­чи­ком? — спро­си­ла она.

— С Ки­рил­лом.

— Я знаю, как его зо­вут.

— То­гда за­чем спра­ши­ва­ешь?

— Он стран­ный.

— Все стран­ные. Про­сто не все успе­ва­ют это по­ка­зать.

Мать по­смот­ре­ла на меня. Взрос­лые ча­сто смот­рят на де­тей так, слов­но пы­та­ют­ся най­ти в них соб­ствен­ные ошиб­ки и на­де­ют­ся, что ошиб­ки ещё мож­но вы­нуть.

— Ты мог бы об­щать­ся с нор­маль­ны­ми ре­бя­та­ми.

— С теми, кто сни­ма­ет друг дру­га воз­ле чу­жой беды?

— Не нуж­но обоб­щать.

— Это един­ствен­ное, что у меня хо­ро­шо по­лу­ча­ет­ся.

Она не от­ве­ти­ла. Чай­ник вы­клю­чил­ся. Мать на­ли­ла воду в чаш­ку и по­ло­жи­ла ря­дом таб­лет­ку от го­лов­ной боли. Сна­ча­ла таб­лет­ка была одна, по­том ста­нет две, по­том по­явит­ся че­ло­век, ко­то­рый объ­яс­нит, что это на­зы­ва­ет­ся ле­че­ни­ем.

— У тебя всё в по­ряд­ке? — спро­си­ла она.

— Нет.

— Что имен­но?

— Всё.

Она села на­про­тив. В её лице по­яви­лась тре­во­га. Я не лю­бил, ко­гда люди тре­во­жи­лись из-за меня. Тре­во­га тре­бо­ва­ла от­ве­та, а я не хо­тел от­ве­чать за чу­жое чув­ство.

— Ино­гда нуж­но про­сто ска­зать, что тебе пло­хо.

— Я ска­зал.

— Не так.

— А как?

Мать опу­сти­ла взгляд. Ей хо­те­лось, что­бы у боли су­ще­ство­ва­ла пра­виль­ная фор­ма. То­гда её мож­но было бы рас­по­знать, за­ре­ги­стри­ро­вать и от­пра­вить спе­ци­а­ли­сту.

— Иди спать, — ска­за­ла она.

Я по­шёл в ком­на­ту. Пе­ред сном про­ве­рил окно. Оно было за­кры­то. Я про­ве­рил ещё раз. За стек­лом сто­ял двор, где муж­чи­на всё ещё ли­стал те­ле­фон, хотя дав­но мог бы уйти. На­вер­ное, он тоже ждал, пока кто-ни­будь объ­яс­нит ему, что имен­но он дол­жен чув­ство­вать.

Я лёг и по­ло­жил за­пис­ную книж­ку под по­душ­ку. Это было неудоб­но, но па­мять ино­гда долж­на ме­шать спать. Ина­че утром че­ло­век про­сы­па­ет­ся слиш­ком го­то­вым к но­во­му дню.

В тем­но­те я услы­шал уве­дом­ле­ние. Ки­рилл на­пи­сал: «Зав­тра фут­бол. Не взду­май за­бо­леть».

Я от­ве­тил: «Не обе­ща­ю».

Он при­слал: «Я то­же».

По­сле это­го те­ле­фон по­гас. Я дол­го смот­рел на чёр­ный экран. В нём от­ра­жа­лось моё лицо, но без све­та оно было по­хо­же на чу­жое. Я по­ду­мал, что лю­бой че­ло­век ста­но­вит­ся чу­жим, если вы­клю­чить во­круг него всё, что при­вык­ло его под­твер­ждать.

По­том я за­снул. Утром шко­ла сно­ва от­кры­лась, дети сно­ва при­шли, взрос­лые сно­ва на­зва­ли это обыч­ным днём. Обыч­ный день — это день, о ко­то­ром ещё не успе­ли на­пи­сать за­яв­ле­ние.

Глава 2

Гла­ва вто­рая. «Вам не по­нять, как хо­ро­шо ев­ре­ям ле­тать…»

Я вы­шел из па­ла­ты, по­про­щав­шись с та­мош­ни­ми, с мо­и­ми вре­мен­ны­ми то­ва­ри­ща­ми по оче­ре­ди и об­щим ощу­ще­нию неле­по­сти про­ис­хо­дя­ще­го. Их лица уже на­чи­на­ли сли­вать­ся в одну уста­лую мас­ку — как у лю­дей, ко­то­рые слиш­ком дол­го сто­ят на од­ном ме­сте и на­де­ют­ся, что вот-вот что-то из­ме­нит­ся. Я спу­стил­ся по лест­ни­це, сту­пень­ки ко­то­рой буд­то на­роч­но были сде­ла­ны чуть раз­ной вы­со­ты — что­бы каж­дый шаг на­по­ми­нал: тут не ме­сто для спеш­ки, тут ме­сто для тер­пе­ния.

У подъ­ез­да уже под­ка­ти­ло так­си, и я сел, услы­шав го­лос с ино­стран­ным ак­цен­том — та­ким мяг­ким, буд­то сло­ва об­ка­ты­ва­лись где-то меж­ду го­ра­ми и мо­рем, преж­де чем до­брать­ся до го­ро­да.

— Куда про­ка­тить, до­ро­гой? — ска­зал так­сист, удоб­нее са­дясь в крес­ле. В его «про­ка­тить» было что-то по­чти празд­нич­ное, буд­то он пред­ла­гал не про­сто до­е­хать до дома, а со­вер­шить неболь­шое пу­те­ше­ствие, в ко­то­ром все беды оста­нут­ся где-то по­за­ди, за чер­той го­ро­да.

— Это ри­то­ри­че­ский во­прос — куда я хочу и куда мне надо, — от­ве­тил я, ста­ра­ясь не зву­чать слиш­ком рез­ко, но и не да­вать ему ил­лю­зий, что я на­стро­ен на ду­шев­ные раз­го­во­ры. — У вас уже ука­за­но в за­ка­зе.

Так­сист по­смот­рел на меня взгля­дом, в ко­то­ром та­и­лась ка­кая-то непо­нят­ная эмо­ция — то ли оби­да, то ли лёг­кая на­смеш­ка над са­мим со­бой, буд­то он уже ты­ся­чу раз слы­шал та­кие от­ве­ты и всё рав­но каж­дый раз на­де­ял­ся, что се­год­ня пас­са­жир за­хо­чет по­го­во­рить. По­том он мол­ча тро­нул­ся с ме­ста.

Ин­те­рес­но, мож­но тро­нуть­ся ма­ши­ной, а мож­но — умом. Хотя в этом мире мы уже все дав­но тро­ну­лись, ну, на­вер­но, толь­ко та­кие так­си­сты ещё дер­жат­ся — те, кто каж­дый день са­дит­ся за руль и ве­зёт незна­ко­мых лю­дей туда, где их, воз­мож­но, ни­кто не ждёт.

Ма­ши­на оста­но­ви­лась у мо­е­го подъ­ез­да. Я вы­шел, вдох­нул воз­дух, ко­то­рый здесь все­гда пах оди­на­ко­во: пы­лью, ста­рым ас­фаль­том и чем-то неуло­ви­мо до­маш­ним. У подъ­ез­да сто­ял зна­ко­мый мне Марк. Он был ев­ре­ем, и мно­гие в на­шем доме его недо­люб­ли­ва­ли. Са­мый обыч­ный маль­чик, если не счи­тать того, что он слиш­ком рано на­учил­ся ждать пло­хо­го.

Марк сто­ял, рас­ки­нув руки в объ­я­ти­ях — не для меня, а буд­то для все­го дво­ра.

Я по­до­шёл, на­би­рая на до­мо­фоне код от подъ­ез­да, и спро­сил:

— Ману ло­вишь?

— Нет, отца по­сле за­поя жду, — от­ве­тил Марк, и в этом от­ве­те не было ни жа­ло­бы, ни дра­мы. Про­сто кон­ста­та­ция фак­та, как если бы он го­во­рил: «Жду ав­то­бу­с».

— Же­лаю уда­чи тебе в бою, — успел я ска­зать пе­ред тем, как дверь с оглу­ши­тель­ным хлоп­ком за­кры­лась, от­ре­зая меня от дво­ра, от него, от всей этой улич­ной жиз­ни, ко­то­рая все­гда ка­за­лась од­но­вре­мен­но чу­жой и до боли род­ной.

Я на­жал на за­му­со­лен­ную кноп­ку лиф­та — та­кую, что на ней уже по­чти стёр­лись циф­ры, буд­то их спе­ци­аль­но за­ти­ра­ли, что­бы ни­кто не знал, на ка­ком эта­же жи­вёт на­деж­да. Во­шёл в ка­би­ну. Ехал я недол­го и вы­шел по­чти сра­зу, как за­шёл, хоть и живу на ше­стом эта­же — лифт здесь был та­кой, что под­ни­мал­ся рыв­ка­ми, буд­то со­мне­вал­ся, сто­ит ли во­об­ще вез­ти кого-то на­верх.

По­зво­нил в дверь, дер­жа сум­ку в ру­ках, буд­то она была един­ствен­ным до­ка­за­тель­ством, что я во­об­ще куда-то хо­дил, а не про­сто бро­дил по кру­гу. От­кры­ла мне мама. В её взгля­де мельк­ну­ло об­лег­че­ние — та­кое ти­хое, по­чти неза­мет­ное, как свет, ко­то­рый за­жи­га­ют в ком­на­те, где кто-то спит и нель­зя шу­меть.

Я по­ста­вил сум­ку, вы­мыл руки — дол­го, тща­тель­но, буд­то пы­тал­ся смыть не толь­ко пыль и грязь, но и весь этот день, со все­ми его взгля­да­ми, сло­ва­ми и недо­го­во­рён­но­стя­ми. Пе­ре­одел­ся в школь­ную фор­му, ко­то­рая все­гда си­де­ла на мне чуть нелов­ко, как буд­то была сши­та для кого-то дру­го­го — для бо­лее пра­виль­но­го, бо­лее со­бран­но­го маль­чи­ка, чем я. Лёг спать, уткнув­шись ли­цом в по­душ­ку, ко­то­рая пах­ла до­мом и дет­ством — тем са­мым, ко­то­рое уже ушло, но ино­гда всё ещё воз­вра­ща­лось в за­па­хах и ощу­ще­ни­ях.

На сле­ду­ю­щее утро я проснул­ся от про­тяж­но­го кри­ка. Как сна­ряд, по­ду­мал я, и эта мысль была та­кой при­выч­ной, что даже не ис­пу­га­ла — про­сто вста­ла в ряд с дру­ги­ми утрен­ни­ми мыс­ля­ми: «на­до встать», «на­до умыть­ся», «о­пять этот кри­к».

Вы­бе­жав во двор, я уви­дел отца Мар­ка. Он ле­жал на ас­фаль­те, рас­ки­нув руки. Вче­ра я ви­дел его у подъ­ез­да. Те­перь он ле­жал ря­дом с по­мя­ты­ми «Жи­гу­ля­ми».

Ря­дом с ним на кор­точ­ках си­де­ла за­пла­кан­ная мать Мар­ка. Её пле­чи вздра­ги­ва­ли, но она по­чти не из­да­ва­ла зву­ка. Сам Марк сто­ял непо­да­лё­ку, за­су­нув руки в кар­ма­ны так глу­бо­ко, буд­то пы­тал­ся спря­тать в них всю свою рас­те­рян­ность.

Я по­смот­рел во­круг, и мой взгляд оста­но­вил­ся на по­мя­тых «Жи­гу­лях» с за­мет­ной от­ме­ти­ной на кры­ше — буд­то кто-то спе­ци­аль­но оста­вил эту де­таль, что­бы всё вы­гля­де­ло ещё бо­лее на­сто­я­щим, ещё бо­лее бес­по­щад­ным.

— Он? — кив­нул я на «Жи­гу­ли».

— Его ра­бо­та, — от­ве­тил Марк.

— Вы же на вто­ром жи­вё­те, — чуть при­ки­нув, ска­зал я. — Ещё не всё по­те­ря­но, зво­ни в ско­рую.

— Если он вы­жи­вет, я не вы­жи­ву, — по­яс­нил Марк, беря мою «Но­ки­а».

Че­рез пол­ча­са, хотя бли­жай­шая боль­ни­ца была в пят­на­дца­ти ми­ну­тах быст­рой ходь­бы, из ма­ши­ны бе­ло­го цве­та — хм, у меня де­жа­вю, буд­то я уже ви­дел эту сце­ну в ка­ком-то ста­ром филь­ме, ко­то­рый кру­ти­ли по те­ле­ви­зо­ру в пу­стом доме — вы­шли две мо­ло­день­кие де­вуш­ки в фор­ме. Они дви­га­лись быст­ро, но в их дви­же­ни­ях была ка­кая-то неуве­рен­ность, как у лю­дей, ко­то­рые ещё не при­вык­ли к тому, что от их дей­ствий за­ви­сит чья-то жизнь.

Пока они не при­бли­зи­лись на рас­сто­я­ние, на ко­то­ром мог­ли меня слы­шать, я ска­зал, кив­нув на них:

— Прак­ти­кант­ки. Он не вы­жи­вет, — и хлоп­нул тя­жё­лой две­рью без до­за­то­ра, от­ре­зая себя от этой сце­ны, от это­го утра, от всей этой прав­ды, ко­то­рая была слиш­ком тя­жё­лой, что­бы нести её даль­ше.

Дверь за­кры­лась с глу­хим сту­ком, и на се­кун­ду во дво­ре ста­ло тихо — так тихо, что ка­за­лось, даже ве­тер пе­ре­стал шу­меть в лист­ве. Но по­том всё вер­ну­лось: го­ло­са, шаги, скрип ко­лёс, чей-то плач. Мир про­дол­жал жить, несмот­ря ни на что. А я сто­ял внут­ри подъ­ез­да, при­сло­нив­шись спи­ной к хо­лод­ной стене, и ду­мал, что ино­гда са­мое пра­виль­ное, что ты мо­жешь сде­лать, — это про­сто по­сто­ять в ти­шине и дать миру про­жить этот мо­мент без тво­е­го уча­стия.

В тот ме­сяц шко­ла го­то­ви­лась к празд­ни­ку. Ко­ри­до­ры укра­си­ли бу­маж­ны­ми флаж­ка­ми, на сте­нах по­яви­лись фо­то­гра­фии уче­ни­ков и под­пи­си: «На­ше бу­ду­ще­е». На фо­то­гра­фи­ях все улы­ба­лись оди­на­ко­во. Бу­ду­щее, ви­ди­мо, тре­бо­ва­ло еди­но­го вы­ра­же­ния лица.

Ки­рилл за­пи­сал­ся в фут­боль­ную ко­ман­ду. Он не умел иг­рать луч­ше осталь­ных, но пер­вым при­хо­дил на поле и по­след­ним ухо­дил. Пе­ред иг­рой он по­ку­пал га­зи­ров­ку, ста­вил бан­ку на сет­ку во­рот и го­во­рил, что это его тре­нер.

— Тре­нер хотя бы зна­ет, что де­ла­ет? — спро­сил я.

— Он зна­ет, как под­ни­мать дав­ле­ние.

— Зна­чит, хо­ро­ший тре­нер.

— Луч­ший. Каж­дый матч за­кан­чи­ва­ет­ся по­бе­дой над жаж­дой.

Он по­звал меня в ко­ман­ду. Я от­ка­зал­ся. То­гда он по­ста­вил меня су­дьёй, хотя я тоже от­ка­зал­ся. В кон­це кон­цов я сто­ял у во­рот и смот­рел, как дру­гие дети бе­га­ют за мя­чом, слов­но от это­го за­ви­се­ла их жизнь. В неко­то­ром смыс­ле за­ви­се­ла. Под­рост­ки лю­бят пре­вра­щать обыч­ную игру в по­след­нюю бит­ву, по­то­му что на­сто­я­щую бит­ву им пока не раз­ре­ша­ют.

Один из стар­ших маль­чи­ков толк­нул Ки­рил­ла пле­чом. Это было не силь­но, но спе­ци­аль­но. По­том он ска­зал, что Ки­рилл ме­ша­ет иг­рать. Ки­рилл улыб­нул­ся, под­нял мяч и ото­шёл.

— Ты чего мол­чишь? — спро­сил я.

— Я эко­ном­лю сло­ва. Они по­до­ро­жа­ли.

— Ты мог его уда­рить.

— Мог. Но то­гда он бы ре­шил, что я со­гла­сен с его пра­ви­ла­ми.

Я по­смот­рел на стар­ше­го. Он уже за­был Ки­рил­ла и спо­рил с дру­гим. Так обыч­но и ра­бо­та­ет уни­же­ние: один че­ло­век дол­го его пом­нит, дру­гой — нет.

По­сле игры Ки­рилл сел на тра­ву. В руке у него была но­вая бан­ка. Он ды­шал тя­же­ло, но улы­бал­ся.

— Тебе боль­но? — спро­сил я.

— Толь­ко ко­гда дышу, ду­маю и су­ще­ствую.

— То есть по­сто­ян­но.

— Вот имен­но. На­ко­нец-то ты по­нял спорт.

Он про­тя­нул мне бан­ку. Я не взял.

— Ты ко­гда-ни­будь пьёшь воду?

— Вода не пы­та­ет­ся меня убе­дить, что я счаст­лив.

— А га­зи­ров­ка пы­та­ет­ся?

— Она хотя бы ста­ра­ет­ся.

На сле­ду­ю­щий день класс­ный ру­ко­во­ди­тель по­про­си­ла нас на­пи­сать со­чи­не­ние о друж­бе. Она ска­за­ла, что друж­ба — это ко­гда люди под­дер­жи­ва­ют друг дру­га и по­мо­га­ют в труд­ную ми­ну­ту. Я на­пи­сал: «Друж­ба — это ко­гда че­ло­век про­дол­жа­ет си­деть ря­дом, даже если ты не про­си­л». По­том за­черк­нул сло­во «друж­ба» и оста­вил осталь­ное.

Ки­рилл под­смот­рел.

— Кра­си­во.

— Это не про тебя.

— Я знаю. По­это­му кра­си­во.

Он ни­ко­гда не спра­ши­вал, по­че­му я не люб­лю лю­дей. На­вер­ное, ему было до­ста­точ­но ви­деть, что я не ухо­жу, ко­гда он са­дит­ся ря­дом. Это был мой спо­соб от­ве­чать. Осталь­ные тре­бо­ва­ли слов, Ки­рилл при­ни­мал при­сут­ствие.

В сто­ло­вой он пом­нил, что я не ем ка­пу­сту. Я не пом­нил, ко­гда ска­зал ему об этом. Он ото­дви­нул от меня пи­ро­жок и по­ста­вил хлеб.

— Ты за­по­ми­на­ешь чу­жие ме­ло­чи, что­бы по­том ис­поль­зо­вать про­тив лю­дей? — спро­сил я.

— Нет. Я про­сто за­бы­ваю круп­ные вещи.

— На­при­мер?

— Что все од­наж­ды уй­дут.

Он ска­зал это слиш­ком спо­кой­но. На се­кун­ду я уви­дел в нём не маль­чи­ка, ко­то­рый пьёт слад­кую воду и спо­рит с ур­на­ми, а че­ло­ве­ка, ко­то­рый за­ра­нее при­го­то­вил себе оправ­да­ние. По­том Ки­рилл сно­ва улыб­нул­ся и спро­сил, по­че­му я смот­рю на него так, слов­но он объ­явил вой­ну супу.

На пе­ре­мене несколь­ко де­во­чек сни­ма­ли ко­рот­кое ви­део. Одна дер­жа­ла те­ле­фон пе­ред ли­цом, дру­гая го­во­ри­ла текст про «пра­виль­ный об­раз жиз­ни». В кад­ре сто­я­ли бу­тыл­ка воды, яб­ло­ко и до­ро­гие на­уш­ни­ки. По­сле за­пи­си они убра­ли яб­ло­ко в па­кет и до­ста­ли бу­лоч­ки.

— Это ли­це­ме­рие? — спро­сил Ки­рилл.

— Это кон­тент.

— А ли­це­ме­рие те­перь так на­зы­ва­ет­ся?

— Всё, что про­да­ёт­ся, по­лу­ча­ет но­вое на­зва­ние.

Он по­смот­рел на экран.

— То­гда я не боль­ной. Я ре­клам­ная ин­те­гра­ция.

Мы за­сме­я­лись. Смех был ко­рот­ким, как сиг­нал тре­во­ги, ко­то­рый ни­кто не за­хо­тел про­ве­рять.

Ве­че­ром Ки­рилл при­слал мне со­об­ще­ние: «Зав­тра фут­бол. Я по­зо­ву тебя ещё раз». Я от­ве­тил: «За­чем?» Он на­пи­сал: «Что­бы у тебя оста­вал­ся вы­бор». Я по­ло­жил те­ле­фон экра­ном вниз. Вы­бор — опас­ная вещь. Если че­ло­век им об­ла­да­ет, по­том от него ждут ре­ше­ния.

Но на сле­ду­ю­щий день я всё-таки при­шёл к полю. Ки­рилл уви­дел меня и ни­че­го не ска­зал. Про­сто бро­сил мне мяч. Я пой­мал его не с пер­во­го раза. Ки­рилл сде­лал вид, что так было за­ду­ма­но.

— Нор­маль­но, — ска­зал он. — Вра­тарь дол­жен ино­гда про­пус­кать. Ина­че зри­те­ли уй­дут.

Я встал в во­ро­та. За сет­кой тем­нел школь­ный кор­пус. В ок­нах от­ра­жа­лось небо, раз­де­лён­ное ра­ма­ми на ров­ные клет­ки. Я по­ду­мал, что жизнь тоже мог­ла бы быть шах­мат­ной до­с­кой, если бы у неё су­ще­ство­ва­ли пра­ви­ла. Но люди при­ду­ма­ли толь­ко фи­гу­ры, а пра­ви­ла оста­ви­ли на по­том.

Глава 3

Я во­шёл в шко­лу, с рюк­за­ком на пле­чах уже слы­ша кри­ки де­тей. Впе­ре­ди вид­нел­ся зна­ко­мый ко­ри­дор, ко­нец ко­то­ро­го на дан­ный мо­мент не вид­но. Я за­шёл в класс раз­гля­ды­вая по­то­лок над моей пар­той.

— Ти­мур, здо­ров будь! — слиш­ком неесте­ствен­но жиз­не­ра­дост­ным го­ло­сом за­орал мне на ухо Ки­рилл, хоть и был на го­ло­ву меня ниже.

-Тебе на огор­че­ние. -ото­звал­ся я, са­дясь за пар­ту.

-В смыс­ле? -Ки­рилл бух­нул­ся на стул.

-Если бы я за­бо­лел и умер, то мне бы на стул по­са­ди­ли б кого-то дру­го­го, кто даст спи­сать.

— Даже не на­чи­най, Ти­мур, — от­мах­нул­ся Ки­рилл, до­ста­вая колу. — Хлоп­нем?

Я убил муху на лету и бро­сил на стол пе­ред Ки­рил­лом.

-А муха тут при­чём? -спро­сил Ки­рилл пе­ре­кри­ки­вая зво­нок.

-Я уже хлоп­нул. -ска­зал я, го­то­вясь к ИЗО.

В класс во­шла учи­тель­ни­ца ИЗО, гром­ко цо­кая каб­лу­ка­ми, хм, обыч­но цо­ка­ют ло­ша­ди…

-И так се­год­ня у нас тема нар­цис­сы. -ска­за­ла она, по­прав­ляя во­ло­сы- се­год­ня мы бу­дем ри­со­вать пре­крас­ные цве­ты.

Не до­жи­да­ясь ин­струк­ций, я на­чал ри­со­вать, в кон­це уро­ка к на­ше­му сто­лу учи­тель­ни­ца по­до­шла к пер­во­му.

-Итак, Лев­чен­ко, что у тебя по­лу­чи­лось?

Я по­ка­зал ри­су­нок ске­ле­та, смот­ря­ще­го в пруд, на­ри­со­ван­но­го обыч­ным ка­ран­да­шом.

-И что это? По­че­му не цвет­ны­ми ка­ран­да­ша­ми? -смор­щив нос ска­за­ла учи­тель­ни­ца.

-Я так вижу. -рав­но душ­но от­ве­тил я.

-Хм, не сме­ши меня -учи­тель­ни­ца от­вер­ну­лась в сто­ро­ну. -ви­дит он так.

-Я даль­то­ник -со­врал я.

Учи­тель­ни­ца по­смот­ре­ла на меня немно­го ту­по­ва­тым взгля­дом.

-Я го­во­рю даль­то­ник -чёт­ко про­го­во­рил я- вижу наш мир в ис­тин­ных цве­тах, чёр­ном и бе­лым -по­ка­зал при сло­ве чёр­ном на до­воль­но-таки за­го­рев­ше­го Ки­рил­ла, а при сло­ве бе­лый на лист.

-Я п… по­ня­ла -ска­за­ла учи­тель­ни­ца и взяв су­моч­ку, вы­шла из клас­са.

В клас­се раз­дал­ся при­глу­шон­но-ра­за­чя­ро­ван­ный гул. Я вы­шел из клас­са идя в сто­ло­вую. Там ко мне под­сел Ки­рилл.

— Ну ты её! — вос­хи­щён­но про­тя­нул Ки­рилл.

— Опять ты эту таб­ли­цу Мен­де­ле­е­ва пьёшь? — спро­сил я, по­ко­сив­шись на бан­ку с га­зи­ров­кой.

— Это пи­тьё бо­гов, от него ни­че­го не бу­дет, — за­ве­рил Ки­рилл. — Вот толь­ко фиг­ня ка­кая-то в жи­во­те, как буд­то тя­же­ло. Но это сто пу­до­вая пиц­ца, — он рас­сме­ял­ся.

Я вы­шел из сто­ло­вой грох­нув две­рью, хоть тут и был до­за­тор.

Че­рез несколь­ко дней по­сле игры в ко­ри­до­ре про­изо­шёл слу­чай с мед­сест­рой. Че­ты­ре стар­ше­класс­ни­ка пе­ре­го­ро­ди­ли ей до­ро­гу воз­ле ка­би­не­та. Они не счи­та­ли себя пло­хи­ми людь­ми. Пло­хие люди, по их мне­нию, долж­ны вы­гля­деть ина­че: иметь шра­мы, гру­бый го­лос и от­сут­ствие под­пис­чи­ков.

У од­но­го была ка­ме­ра. Дру­гой сни­мал его са­мо­го. Тре­тий ком­мен­ти­ро­вал. Чет­вёр­тый сто­ял ря­дом и сме­ял­ся, по­то­му что смех осво­бож­дал его от необ­хо­ди­мо­сти вы­брать сто­ро­ну.

— Куда так спе­шим? — спро­сил пер­вый.

— На ра­бо­ту.

— Мы тоже ра­бо­та­ем. Де­ла­ем шко­ле ре­кла­му.

Мед­сест­ра по­пы­та­лась прой­ти. Он по­ста­вил руку на сте­ну. Не уда­рил, даже не кос­нул­ся её. Про­сто оста­вил меж­ду ней и вы­хо­дом ку­сок сво­ей уве­рен­но­сти.

Ки­рилл оста­но­вил­ся. Я тоже. Во­круг нас со­бра­лись уче­ни­ки. Все смот­ре­ли, но ни­кто не смот­рел пря­мо. Так люди со­хра­ня­ют чи­стую со­весть: на­блю­да­ют бо­ко­вым зре­ни­ем.

— Отой­ди­те, — ска­за­ла мед­сест­ра.

— А если нет?

— То­гда я по­зо­ву ад­ми­ни­стра­цию.

— Уже по­зва­ли, — ска­зал дру­гой и по­ка­зал те­ле­фон. — Вот она, ад­ми­ни­стра­ция. Смот­ри­те, сколь­ко про­смот­ров.

Мед­сест­ра по­смот­ре­ла на экран, по­том на них. На лице у неё не было стра­ха. Толь­ко уста­лость. Уста­лость хуже стра­ха: страх ещё пред­по­ла­га­ет, что си­ту­а­ция мо­жет за­кон­чить­ся, а уста­лость про­сто зна­ет, что зав­тра бу­дет сле­ду­ю­щая.

Я за­ме­тил, как пер­вый сжал паль­цы. Он хо­тел, что­бы его оста­но­ви­ли, но так, что­бы от­вет­ствен­ность оста­лась у того, кто оста­но­вит. Под­рост­ки ча­сто меч­та­ют о на­ка­за­нии, если на­ка­за­ние поз­во­ля­ет им по­чув­ство­вать себя важ­ны­ми.

Ки­рилл встал ря­дом с мед­сест­рой.

— Отой­ди­те, — ска­зал он.

— А ты кто?

— Че­ло­век, ко­то­ро­му на­до­е­ло смот­реть.

— Сни­май­те его тоже, — ска­зал тре­тий.

Те­ле­фо­ны под­ня­лись. Я по­чув­ство­вал, как вни­ма­ние тол­пы по­вер­ну­лось к Ки­рил­лу. Он улыб­нул­ся, но бан­ка в его руке дро­жа­ла.

— Вы мо­же­те снять, — ска­зал он. — Толь­ко по­том не за­будь­те вы­ло­жить с нор­маль­ным зву­ком. А то в про­шлый раз у вас го­ло­са не сов­па­да­ли с ли­ца­ми.

Кто-то за­сме­ял­ся. Ка­ме­ра дрог­ну­ла. Пер­вый шаг­нул к Ки­рил­лу.

Я по­смот­рел на него. Про­сто по­смот­рел. Он оста­но­вил­ся. Не по­то­му, что ис­пу­гал­ся меня. Ско­рее, ему ста­ло неудоб­но: мой взгляд не да­вал ему при­выч­ной роли. Я не вы­гля­дел жерт­вой и не хо­тел быть зри­те­лем. В та­ких слу­ча­ях агрес­со­ру труд­но по­нять, куда по­ста­вить себя.

— Чего уста­вил­ся? — спро­сил он.

— За­по­ми­наю лицо.

— За­чем?

— Что­бы не пе­ре­пу­тать с че­ло­ве­ком.

Ки­рилл пе­ре­стал улы­бать­ся. Мед­сест­ра быст­ро про­шла в ка­би­нет и за­кры­ла дверь. Чет­ве­ро ещё немно­го по­сто­я­ли, по­том ушли, гром­ко об­суж­дая, кто луч­ше вы­гля­дел в кад­ре.

На полу оста­лась крыш­ка от бан­ки. Ки­рилл под­нял её и по­ло­жил в кар­ман.

— Ты за­чем по­лез? — спро­сил я.

— Не люб­лю, ко­гда люди ме­ша­ют про­хо­ду.

— Ты бо­ишь­ся их.

— Ко­неч­но.

— И всё рав­но по­лез.

— Страх не обя­зан быть на­чаль­ни­ком.

Я по­смот­рел на дверь мед­сест­ры. За ней звя­ка­ли ин­стру­мен­ты. Обыч­ная ра­бо­та про­дол­жа­лась. В мире, где че­ло­век мо­жет стать ви­део, са­мым стран­ным ка­за­лось не на­си­лие, а то, что кто-то по­сле него воз­вра­щал­ся к рас­пи­са­нию.

Че­рез час ди­рек­тор объ­явил по гром­кой свя­зи, что в шко­ле недо­пу­сти­мы кон­флик­ты и что каж­дый уче­ник дол­жен ува­жать лич­ные гра­ни­цы дру­гих. Чет­ве­ро сто­я­ли у окна и слу­ша­ли. Один из них пе­ре­слал за­пись в об­щий чат с под­пи­сью: «Нас за­ме­ти­ли».

Ки­рилл про­чи­тал со­об­ще­ние и убрал те­ле­фон.

— Что бу­дешь де­лать? — спро­сил я.

— Ни­че­го.

— Это твой лю­би­мый план?

— Нет. Лю­би­мый — пить га­зи­ров­ку. Ни­че­го де­лать я про­сто умею луч­ше.

Ве­че­ром он при­слал мне фо­то­гра­фию поля. На сним­ке не было лю­дей, толь­ко во­ро­та и гряз­ная тра­ва.

Под фо­то­гра­фи­ей он на­пи­сал: «Зав­тра при­дёшь?»

Я от­ве­тил: «Ес­ли не бу­дет че­ты­рёх ду­бо­ло­мо­в».

Ки­рилл на­пи­сал: «Они бу­дут. Про­сто ино­гда их не вид­но».

Я не стал спра­ши­вать, что он имел в виду. Неко­то­рые от­ве­ты пор­тят сон, но не улуч­ша­ют утро.

Глава 4

Гла­ва чет­вёр­тая. «Че­ты­ре ду­бо­ло­ма»

Вый­дя из шко­лы, я на­пра­вил­ся на фут­боль­ное поле. Это была одна из немно­гих моих ра­до­стей в жиз­ни — смот­реть, как Ки­рилл и осталь­ные иг­ра­ют. Я сел на лав­ку и до­стал свою за­пис­ную книж­ку.

Я ак­ку­рат­но об­вёл в ра­моч­ку над­пись: «о­тец Мар­ка». Хм, я даже не знаю его име­ни. А от­ку­да же я знаю, что он ев­рей?

В мою сто­ро­ну ле­тел боль­шой, хо­ро­шо на­ка­чен­ный мяч. Пе­ре­до мной воз­ник Ки­рилл и, как в лю­бых пло­хих филь­мах про кун­фу, от­ра­зил его ко­ле­ном.

— Спа­си­бо, — ска­зал я и по­жал ему ле­вую руку. В пра­вой у Ки­рил­ла была бан­ка, на дне ко­то­рой бол­та­лась мут­ная жид­кость. Я взял бан­ку из его рук и вы­ки­нул её в бли­жай­ший бак.

Я шёл по ожив­лён­ным ули­цам в боль­ни­цу. Я спро­сил у стой­ки:

-Се­год­ня были по­ступ­ле­ния? -я по­смот­рел на де­вуш­ку ко­то­рая пи­ли­ла себе но­гот­ки.

-Были. -том­ным го­ло­сом от­ве­ти­ла она.

-Сколь­ко?

-Один. Га­стер ка­кой-то. -ска­за­ла она и от­вер­ну­лась, шум­но вы­дох­нув.

-Он не га­стар­бай­тер, а ми­грант. -по­яс­нил я- в ка­ком он от­де­ле­нии ле­жит?

-Так ты же та­кой ум­ный! -смесь от­ве­ти­ла она- чего же не зна­ешь в ка­ком? Чего тебе тут во­об­ще надо?

За моей спи­ной воз­ник­ли че­ты­ре ду­бо­ло­ма.

— При­вет, кра­сот­ка, — на­чал один из ду­бо­ло­мов. — Не под­ска­жешь, где сей­час се­дой? Се­год­ня к вам при­вез­ли.

Я вы­ра­зи­тель­но по­смот­рел на де­вуш­ку.

-От­дел пе­ре­ло­мов и уши­бов, 4 кор­пус, па­ла­та 6 -ска­за­ла де­вуш­ка, вы­та­ра­щив на нас гла­за.

Ко­гда я за­шёл в чет­вёр­тое от­де­ле­ние, мне в нос уда­рил за­пах спир­та и ещё чего-то. Я осмот­рел­ся и уви­дел Мар­ка, си­дев­ше­го на ку­шет­ке. Я сел ря­дом.

-Ну как?

— Ле­жит. В цин­ко­вом гро­бу у нас в подъ­ез­де, — уста­ло по­смот­рел на меня Марк.

— Я тоже могу на тебя так смот­реть, — ска­зал я. — По­шли. Его жизнь не оста­но­вишь, что­бы твоя про­дол­жа­лась.

Я су­нул руки в кар­ма­ны и ушёл.

По­сле того слу­чая Ки­рилл стал чаще звать меня гу­лять. Он де­лал это без на­стой­чи­во­сти, но каж­дый раз на­хо­дил но­вый пред­лог. То ему нуж­но было про­ве­рить, за­кры­ли ли ма­га­зин, то узнать, дей­стви­тель­но ли воз­ле шко­лы по­ста­ви­ли но­вый фо­нарь, то убе­дить­ся, что го­род всё ещё сто­ит на ме­сте.

— Ты мо­жешь при­гла­сить кого-ни­будь дру­го­го, — ска­зал я.

— Могу. Но дру­гие со­гла­ша­ют­ся слиш­ком быст­ро. С ними неин­те­рес­но.

— А я не со­гла­ша­юсь.

— Вот имен­но. У тебя есть ха­рак­тер или его от­сут­ствие, ко­то­рое вы­гля­дит как ха­рак­тер.

Мы шли по дво­ру. На стене дома ви­се­ла рас­тяж­ка с ре­кла­мой се­мей­но­го фе­сти­ва­ля. На ней ро­ди­те­ли дер­жа­ли де­тей за руки и смот­ре­ли в ка­ме­ру. Дети смот­ре­ли в сто­ро­ну, по­то­му что уже по­ни­ма­ли: ка­ме­ра — не се­мья.

Ки­рилл ку­пил две бан­ки. Одну от­дал мне.

— Я не пью.

— Это не пи­тьё. Это со­ци­аль­ный экс­пе­ри­мент.

— На ком?

— На тебе. Про­ве­ря­ем, сколь­ко вре­ме­ни ты про­дер­жишь­ся без ком­мен­та­рия.

Я от­крыл бан­ку и сде­лал гло­ток. На­пи­ток был слиш­ком слад­ким. В нём не было ни жаж­ды, ни воды — толь­ко обе­ща­ние, что жаж­ду мож­но офор­мить кра­си­вой упа­ков­кой.

— Ну? — спро­сил Ки­рилл.

— По­хо­же на жид­кую ре­кла­му.

— Зна­чит, ра­бо­та­ет.

Он шёл быст­рее меня, по­том за­мед­лял­ся. Ки­рилл все­гда под­стра­и­вал шаг, хотя де­лал вид, что это слу­чай­ность. Я за­ме­чал та­кие вещи, но не го­во­рил о них. На­зван­ная доб­ро­та на­чи­на­ет тре­бо­вать бла­го­дар­но­сти.

У фут­боль­но­го поля было пу­сто. Мы сели на три­бу­ну. Ки­рилл до­стал мяч и по­ло­жил его меж­ду нами.

— Да­вай без игры.

— То­гда за­чем мяч?

— Что­бы было что дер­жать. Ко­гда нече­го дер­жать, руки на­чи­на­ют вы­да­вать мыс­ли.

Я по­смот­рел на его руки. Ног­ти были об­ку­са­ны, на боль­шом паль­це — ма­лень­кая сса­ди­на.

— Ты нерв­ни­ча­ешь?

— Я все­гда нерв­ни­чаю. Про­сто ино­гда нерв­ни­чаю в фор­ме шут­ки.

— А сей­час?

— Сей­час фор­ма не по раз­ме­ру.

Он рас­ска­зал, что дома отец сно­ва устро­ил скан­дал. Не ему — со­се­дям. Со­се­ди вы­зва­ли участ­ко­во­го, участ­ко­вый по­го­во­рил с от­цом, отец по­обе­щал ис­пра­вить­ся. Взрос­лые лю­бят обе­ща­ния, по­то­му что обе­ща­ние поз­во­ля­ет не де­лать ни­че­го пря­мо сей­час.

— Ты хо­чешь уехать? — спро­сил я.

— Куда?

— Куда угод­но.

— У меня нет де­нег на «ку­да угод­но».

— То­гда в со­сед­ний двор.

— Там тоже люди.

Ки­рилл за­мол­чал. Вда­ле­ке дети иг­ра­ли в фут­бол. Один маль­чик упал, осталь­ные за­сме­я­лись, а по­том под­ня­ли его. Люди уме­ют быть же­сто­ки­ми и за­бот­ли­вы­ми в те­че­ние од­ной ми­ну­ты. На­вер­ное, имен­но по­это­му их так слож­но клас­си­фи­ци­ро­вать.

— Ти­мур, — ска­зал Ки­рилл.

— Что?

— Если я ко­гда-ни­будь пе­ре­ста­ну шу­тить, ты за­ме­тишь?

— Ты слиш­ком мно­го го­во­ришь, что­бы это про­пу­стить.

— Нет, се­рьёз­но.

— За­ме­чу.

— И что сде­ла­ешь?

— Ни­че­го.

— Хо­ро­ший план.

— Я по­зво­ню тебе.

Ки­рилл кив­нул. Он не улыб­нул­ся, но лицо у него ста­ло спо­кой­нее. Ино­гда че­ло­ве­ку до­ста­точ­но не по­мо­щи, а га­ран­тии, что его мол­ча­ние тоже кто-то услы­шит.

Мы про­си­де­ли на три­буне до тем­но­ты. Фо­на­ри вклю­чи­лись один за дру­гим. Каж­дый за­го­рал­ся с ко­рот­кой за­держ­кой, слов­но го­род сна­ча­ла со­мне­вал­ся, сто­ит ли про­дол­жать.

По до­ро­ге до­мой Ки­рилл оста­но­вил­ся у ав­то­ма­та с на­пит­ка­ми. На экране ми­га­ла над­пись: «Вы­бе­ри­те своё на­стро­е­ни­е». Он на­жал кноп­ку с жёл­тым смай­лом.

— Что вы­брал?

— Сча­стье.

— А если не по­лу­чит­ся?

— Ав­то­мат день­ги не воз­вра­ща­ет.

Из ав­то­ма­та вы­па­ла бан­ка. Ки­рилл под­нял её и дол­го смот­рел на эти­кет­ку.

— Зна­ешь, по­че­му я люб­лю га­зи­ров­ку?

— По­то­му что вода от­ка­за­лась от ка­рье­ры.

— По­то­му что она все­гда оди­на­ко­вая. От­кры­ва­ешь — ши­пит. Пьёшь — слад­кая. За­кры­ва­ешь — всё рав­но уже позд­но.

Он ска­зал это как шут­ку. Я по­нял, что шут­кой оно не было.

Мы до­шли до мо­е­го подъ­ез­да. Ки­рилл про­тя­нул мне бу­маж­ку.

— Ад­рес поля. Зав­тра в пять.

— Я знаю до­ро­гу.

— Это не для до­ро­ги.

— Для чего?

— Что­бы у тебя оста­лось ме­сто, куда мож­но прий­ти.

Я по­ло­жил бу­маж­ку в за­пис­ную книж­ку. Ря­дом уже были за­пи­са­ны имя Мар­ка, несколь­ко об­рыв­ков раз­го­во­ров и фра­за, ко­то­рую я не хо­тел за­бы­вать. В моей книж­ке всё по­ме­ща­лось ря­дом: чу­жой страх, рас­пи­са­ние фут­бо­ла и ад­рес поля. На­вер­ное, так и вы­гля­дит че­ло­ве­че­ская па­мять, если её не укра­шать.

Глава 5

Гла­ва пя­тая. По­сле фут­бо­ла

На сле­ду­ю­щий день Ки­рилл при­шёл в шко­лу рань­ше меня. Он си­дел на под­окон­ни­ке и дер­жал в ру­ках две бан­ки.

— Одну тебе, — ска­зал он.

— Я не пью эту таб­ли­цу.

— Это не таб­ли­ца. Это друж­ба в алю­ми­ни­е­вой упа­ков­ке.

— То­гда пей друж­бу сам.

Он по­жал пле­ча­ми и по­ста­вил бан­ку на мою пар­ту. Я не при­тро­нул­ся. Че­рез несколь­ко ми­нут Ки­рилл за­брал её об­рат­но и вы­пил по­ло­ви­ну. По­том по­мор­щил­ся, но сде­лал вид, что так и пла­ни­ро­вал.

— Вче­ра ты был в боль­ни­це? — спро­сил он.

— Был.

— У Мар­ка?

Я по­смот­рел на него. Ки­рилл пе­ре­стал улы­бать­ся. Впер­вые за всё вре­мя он вы­гля­дел че­ло­ве­ком, ко­то­ро­му дей­стви­тель­но ну­жен от­вет.

— У Мар­ка.

— Он что-ни­будь го­во­рил?

— Го­во­рил.

— А ты ему что?

— Ни­че­го по­лез­но­го.

Ки­рилл кив­нул. По­том до­стал из рюк­за­ка шах­мат­ную дос­ку без бе­лой клет­ки на углу.

— На­шёл у деда. Бу­дем иг­рать.

— Я не умею.

— Тем луч­ше. Я тоже не умею, но зато не буду про­иг­ры­вать по пра­ви­лам.

Он раз­ло­жил фи­гу­ры пря­мо на пар­те. Бе­лая ла­дья всё вре­мя но­ро­ви­ла упасть, по­то­му что у неё была трес­ну­та под­став­ка. Ки­рилл при­дер­жи­вал её паль­цем и объ­яс­нял ходы.

— Конь хо­дит бук­вой «Г».

— По­че­му не пря­мо?

— Пря­мо хо­дят толь­ко те, кто ни­ку­да не то­ро­пит­ся.

Я по­смот­рел на дос­ку. Фи­гу­ры сто­я­ли ря­да­ми и де­ла­ли вид, что у них есть вы­бор.

На пер­вый урок про­зве­нел зво­нок. Ки­рилл не убрал дос­ку.

— По­сле шко­лы до­иг­ра­ем?

— Если ты не вы­пьешь ещё одну бан­ку.

— То­гда точ­но до­иг­ра­ем.

Он улыб­нул­ся. Я за­пи­сал в книж­ку: «Ки­рилл — шах­ма­ты». Ниже хо­тел на­пи­сать «Марк — оте­ц», но оста­вил стра­ни­цу пу­стой.

Ки­рилл дей­стви­тель­но при­шёл на сле­ду­ю­щий день. Он опоз­дал на семь ми­нут, но ска­зал, что это не опоз­да­ние, а про­вер­ка дис­ци­пли­ны ко­ман­ды. В ру­ках у него были две бан­ки и па­кет с чип­са­ми.

— Мы при­шли иг­рать или от­кры­вать ки­оск? — спро­сил я.

— Спорт без пи­та­ния — это на­ка­за­ние, а не спорт.

Он бро­сил мне мяч. На этот раз я пой­мал его сра­зу. Ки­рилл сде­лал вид, что уди­вил­ся.

— Ты тре­ни­ро­вал­ся?

— Я живу в об­ще­стве. Здесь при­хо­дит­ся дер­жать удар.

Мы иг­ра­ли вдво­ём. Мяч ча­сто уле­тал за сет­ку, и Ки­рилл бе­гал за ним. Каж­дый раз воз­вра­щал­ся с но­вым объ­яс­не­ни­ем.

— Ве­тер ме­ша­ет.

— Вет­ра нет.

— То­гда от­сут­ствие вет­ра ме­ша­ет.

Он сме­ял­ся, ко­гда про­ма­хи­вал­ся. Сме­ять­ся над соб­ствен­ной ошиб­кой про­ще, чем ждать, пока это сде­ла­ют дру­гие. Но ино­гда он сме­ял­ся слиш­ком быст­ро, и то­гда я по­ни­мал: ошиб­ка его за­де­ла.

Мимо поля про­шла груп­па де­во­чек. Одна сни­ма­ла себя на фрон­таль­ную ка­ме­ру, вто­рая нес­ла до­ро­гой па­кет, тре­тья рас­ска­зы­ва­ла, что на­сто­я­щая сво­бо­да на­чи­на­ет­ся с пра­виль­но­го те­ле­фо­на. Они го­во­ри­ли гром­ко, что­бы сво­бо­да точ­но услы­ша­ла.

— У тебя ка­кой? — крик­ну­ла одна Ки­рил­лу.

— Те­ле­фон.

— Я вижу. Ка­кой?

— Ко­то­рый зво­нит.

— Фу, бюд­жет­ный.

Ки­рилл по­кло­нил­ся.

— Спа­си­бо, что за­ме­ти­ли.

Де­воч­ки за­сме­я­лись и ушли. Я смот­рел им вслед.

— По­че­му люди гор­дят­ся тем, что ку­пи­ли не они? — спро­сил я.

— По­то­му что сво­им гор­дить­ся слож­нее.

— Те­ле­фон по­ку­па­ют ро­ди­те­ли.

— Тем бо­лее. Это се­мей­ная по­бе­да, в ко­то­рой по­бе­ди­тель не зна­ет, что участ­во­вал.

Ки­рилл сел на зем­лю и от­крыл бан­ку. На крыш­ке оста­ва­лась кап­ля. Он слиз­нул её язы­ком.

— Тебе не ка­жет­ся, что ты пьёшь слиш­ком мно­го?

— Мне ка­жет­ся, что ты слиш­ком мало.

— Га­зи­ров­ка вме­сто воды — пло­хая идея.

— Вода тоже не все­гда хо­ро­шая. В ней мо­гут быть тру­бы, ржав­чи­на и вос­по­ми­на­ния о том, где она по­бы­ва­ла.

— В га­зи­ров­ке тоже есть тру­бы.

— Но есть пу­зырь­ки. Они со­зда­ют ощу­ще­ние дви­же­ния.

Он стал се­рьёз­ным. У Ки­рил­ла ред­ко по­лу­ча­лось дол­го быть се­рьёз­ным. Че­рез несколь­ко се­кунд он обя­за­тель­но встав­лял шут­ку, слов­но ста­вил под раз­го­вор под­пор­ку.

— Я чи­тал, что слад­кое даёт энер­гию.

— Ты чи­тал это на бан­ке?

— Нет, на ре­клам­ном пла­ка­те. Там ещё на­пи­са­но, что сча­стье от­кры­ва­ет­ся с крыш­ки.

— И от­кры­лось?

— Нет. На­вер­ное, я непра­виль­но дер­жал.

Мы по­до­шли к ма­га­зи­ну. На вит­рине сто­я­ли де­сят­ки оди­на­ко­вых бу­ты­лок. Крас­ные, си­ние, зе­лё­ные. Все обе­ща­ли раз­ное на­стро­е­ние, но внут­ри были оди­на­ко­во хо­лод­ны­ми.

— Ты ко­гда-ни­будь ду­мал, что люди по­ку­па­ют не на­пит­ки, а раз­ре­ше­ние не ду­мать? — спро­сил я.

— Ко­неч­но. По­это­му я по­ку­паю сра­зу две.

В ма­га­зине про­дав­щи­ца зна­ла Ки­рил­ла. Она до­ста­ла бан­ку ещё до того, как он по­до­шёл к кас­се.

— Опять ты?

— А вы ску­ча­ли?

— Я ску­чаю по тем, кто по­ку­па­ет хлеб.

— Хлеб не ши­пит.

— Зато его едят.

— Не все. Неко­то­рые толь­ко фо­то­гра­фи­ру­ют.

Про­дав­щи­ца по­смот­ре­ла на меня.

— А этот чего мол­чит?

— Он ду­ма­ет.

— Дол­го?

— С дет­ства.

Она про­би­ла бан­ки. Ки­рилл рас­пла­тил­ся ме­ло­чью, вы­кла­ды­вая мо­не­ты по од­ной. За нами рос­ла оче­редь. Кто-то тя­же­ло вздох­нул. Ки­рилл не уско­рил­ся.

— Ты спе­ци­аль­но?

— Я даю лю­дям воз­мож­ность вспом­нить, что вре­мя тоже име­ет цену.

— Они вспом­нят толь­ко твою фа­ми­лию.

— Фа­ми­лии во­об­ще пе­ре­оце­ни­ва­ют.

Он по­ло­жил сда­чу в кар­ман и вы­шел. На ули­це от­крыл бан­ку сра­зу, как буд­то ма­га­зин был ме­стом, где на­пит­ки за­пре­ща­ют.

Ве­че­ром я уви­дел его в школь­ном чате. Он от­пра­вил фо­то­гра­фию поля и под­пись: «Тре­ни­ров­ка про­шла успеш­но. Вра­тарь сно­ва не умер». Под со­об­ще­ни­ем по­яви­лись смай­ли­ки.

Марк ни­че­го не на­пи­сал. Он дав­но мол­чал в чате. Его имя оста­ва­лось в спис­ке участ­ни­ков, ря­дом с теми, кто уже успел за­быть, кто это.

Я от­крыл за­пис­ную книж­ку и на­пи­сал: «Ки­рилл — пьёт, сме­ёт­ся, пом­ни­т». По­том по­ду­мал и до­ба­вил: «При­хо­дит, даже если его не зо­вут».

За ок­ном шёл дождь. Вода сте­ка­ла по стек­лу ров­ны­ми до­рож­ка­ми. Я по­ду­мал, что вода хотя бы не обе­ща­ет сча­стья. Она про­сто па­да­ет и де­ла­ет вид, что у неё нет вы­бо­ра.

Глава 6

Гла­ва ше­стая. Пи­тьё бо­гов

На боль­шой пе­ре­мене Ки­рилл сно­ва сел ря­дом со мной. Он все­гда са­дил­ся ря­дом, даже ко­гда сво­бод­ных мест хва­та­ло на весь класс. На­вер­ное, ему нра­ви­лось за­ни­мать ме­сто за­ра­нее. Или ему про­сто было не с кем боль­ше си­деть.

— Ты чего та­кой? — спро­сил он.

— Ка­кой?

— Как буд­то тебя опять вы­зва­ли к дос­ке и по­про­си­ли объ­яс­нить, за­чем ты ро­дил­ся.

— Не вы­зва­ли. Пока.

Ки­рилл по­ста­вил на пар­ту те­ле­фон. Экран был трес­нут в ле­вом углу, но про­дол­жал по­ка­зы­вать всё, что от него тре­бо­ва­лось. Он от­крыл школь­ный чат. Там уже спо­ри­ли две де­воч­ки из па­рал­лель­но­го клас­са.

Одна на­пи­са­ла, что люди с Android не по­ни­ма­ют, что та­кое ком­форт. Вто­рая от­ве­ти­ла, что нор­маль­ные люди дав­но поль­зу­ют­ся iPhone. По­том они от­пра­ви­ли друг дру­гу несколь­ко сме­ю­щих­ся смай­ли­ков, как буд­то толь­ко что до­ка­за­ли тео­ре­му.

Я про­чи­тал пе­ре­пис­ку ещё раз. Опе­ра­ци­он­ная си­сте­ма — это хо­ро­шее на­зва­ние для че­ло­ве­ка: сна­ру­жи кор­пус, внут­ри на­бор сбо­ев, а вся жизнь за­ви­сит от того, кто во­вре­мя на­жмёт кноп­ку.

— У тебя Android? — спро­си­ла одна из де­во­чек, за­ме­тив те­ле­фон Ки­рил­ла.

— У меня те­ле­фон, — от­ве­тил Ки­рилл.

— Это вид­но.

Она ска­за­ла это без зло­сти. Злость тре­бу­ет уси­лий. Ей было про­ще — как буд­то она про­сто на­зва­ла по­ро­ду со­ба­ки.

Вто­рая де­воч­ка под­ня­ла свой те­ле­фон и вклю­чи­ла ка­ме­ру. На экране от­ра­жа­лись её губы, рес­ни­цы и бе­лая сте­на за спи­ной. Она улыб­ну­лась так, как улы­ба­ют­ся люди, ко­то­рым нуж­но сроч­но до­ка­зать, что они счаст­ли­вы.

— Сни­ми его, — ска­за­ла она по­дру­ге. — Пусть под­пис­чи­ки оце­нят бюд­жет­ный сег­мент.

Ки­рилл за­сме­ял­ся. Он ча­сто сме­ял­ся пер­вым, что­бы дру­гим не при­шлось ре­шать, сме­ять­ся им или нет.

— Я не бюд­жет­ный. Я эко­ном­ный.

— Это одно и то же.

— Нет. Бюд­жет­ный — это ко­гда тебя уже по­счи­та­ли. Эко­ном­ный — ко­гда ты ещё сам счи­та­ешь.

Де­воч­ки не по­ня­ли. Или по­ня­ли, но не на­шли под­хо­дя­щий сти­кер.

Я смот­рел на их те­ле­фо­ны и ду­мал, что рань­ше люди про­сто хо­те­ли быть бо­га­ты­ми. Те­перь им нуж­но, что­бы это за­ме­ти­ли те, кого они ни­ко­гда не уви­дят. Ради это­го они сни­ма­ют лица, зав­тра­ки, подъ­ез­ды и чу­жое уни­же­ние. Ин­тер­нет дал каж­до­му че­ло­ве­ку ма­лень­кую сце­ну. И по­чти все ре­ши­ли, что луч­ше все­го на ней про­да­вать себя.

— Ти­мур, не смот­ри так, — ска­зал Ки­рилл.

— Как?

— Ка­мен­ным взгля­дом. Они сей­час ре­шат, что ты их про­кли­на­ешь.

— Я не умею про­кли­нать.

— То­гда на­учись. Это по­лез­нее, чем ал­геб­ра.

Одна из де­во­чек всё-таки убра­ла те­ле­фон. Вто­рая по­смот­ре­ла на меня и на­хму­ри­лась.

— А что с ним во­об­ще не так? — спро­си­ла она.

— Со мной?

— С ним, — она кив­ну­ла на Ки­рил­ла. — Он стран­ный.

— Стран­ный — это ко­гда че­ло­век счи­та­ет чу­жие день­ги, не зная, сколь­ко у него са­мо­го оста­лось.

Ки­рилл пе­ре­стал улы­бать­ся. Он по­смот­рел на меня, по­том на де­во­чек. В его лице не было бла­го­дар­но­сти. Он про­сто за­пом­нил.

Зво­нок про­зве­нел, и де­воч­ки ушли. Одна по до­ро­ге сно­ва до­ста­ла те­ле­фон. Ви­ди­мо, мир мог по­до­ждать толь­ко до сле­ду­ю­щей пуб­ли­ка­ции.

— Ты за­чем за меня по­лез? — спро­сил Ки­рилл.

— Я не по­лез. Я си­дел.

— Ты уме­ешь си­деть так, что лю­дям хо­чет­ся из­ви­нить­ся пе­ред ме­бе­лью.

Я про­мол­чал.

Ки­рилл до­стал из кар­ма­на смя­тую бу­маж­ку. На ней был на­пи­сан ад­рес фут­боль­но­го поля и вре­мя.

— Се­год­ня по­сле шко­лы пой­дём гу­лять.

— Я не пой­ду.

— То­гда я при­гла­шу тебя ещё раз.

— За­чем?

Ки­рилл по­смот­рел на пу­стой ко­ри­дор. Дети уже разо­шлись по ка­би­не­там. Во­круг ста­ло тихо.

— Ко­гда че­ло­век всё вре­мя один, он на­чи­на­ет ду­мать, что это его на­сто­я­щее лицо. Надо ино­гда на­по­ми­нать ему, что он про­сто ото­шёл от осталь­ных.

Он ска­зал это спо­кой­но, без улыб­ки. По­том сно­ва от­крыл бан­ку га­зи­ров­ки, сде­лал гло­ток и по­мор­щил­ся.

— В жи­во­те опять тя­же­ло? — спро­сил я.

— Это не тя­же­ло. Это ор­га­низм при­зна­ёт ве­ли­чие.

Он встал и по­шёл на урок. Я по­смот­рел на бу­маж­ку. Ад­рес был на­пи­сан его по­чер­ком, вре­мя — моим.

До того как Марк сно­ва по­явил­ся в шко­ле, я на­чал за­ме­чать его от­сут­ствие в ме­ло­чах. На под­окон­ни­ке воз­ле вхо­да боль­ше ни­кто не сто­ял, хотя ме­сто не было за­креп­ле­но за ним. В сто­ло­вой ни­кто не остав­лял сво­бод­ный стул ря­дом с со­бой. В об­щем чате его имя не ис­чез­ло, но со­об­ще­ния про­ли­сты­ва­ли быст­рее.

Учи­тель­ни­ца од­наж­ды ска­за­ла, что Марк «слож­ный». Я спро­сил, что это зна­чит.

— Он за­мкну­тый, — от­ве­ти­ла она.

— Это дру­гое.

— Для шко­лы по­чти одно и то же.

Она по­пра­ви­ла стоп­ку тет­ра­дей. Взрос­лые лю­бят сло­ва, ко­то­рые поз­во­ля­ют ни­че­го не объ­яс­нять. «Слож­ный», «не­про­стой», «не­бла­го­по­луч­ный». В каж­дом та­ком сло­ве мож­но спря­тать че­ло­ве­ка це­ли­ком.

Я на­шёл Мар­ка воз­ле подъ­ез­да. Он си­дел на низ­ком бор­дю­ре и смот­рел на окно сво­ей квар­ти­ры. Ря­дом ле­жал па­кет с про­дук­та­ми.

— Мать от­пра­ви­ла?

— Мать ку­пи­ла. Я несу.

— По­че­му не до­мой?

— До­мой нуж­но зай­ти.

Он ска­зал это так, слов­но речь шла о ка­би­не­те ди­рек­то­ра.

— Тебе по­вез­ло, — ска­зал Марк.

— С чем?

— Ты ро­дил­ся там, где отец при­хо­дит до­мой и про­сто при­хо­дит.

— Ты не зна­ешь.

— Знаю до­ста­точ­но.

Он под­нял па­кет. В нём были хлеб, мо­ло­ко и де­шё­вые ле­кар­ства. Марк дер­жал его дву­мя ру­ка­ми.

— Ты лю­бишь мать?

— А ты уме­ешь за­да­вать во­про­сы хуже, чем вы­гля­дишь.

— Это от­вет?

— Да. Про­сто не тот, ко­то­рый тебе ну­жен.

Марк по­шёл к подъ­ез­ду. Я по­шёл ря­дом. Он не про­сил по­мо­щи, по­это­му я не по­мо­гал. Ино­гда че­ло­ве­ку нуж­но не об­лег­че­ние, а сви­де­тель, ко­то­рый уви­дит, что он всё-таки до­шёл.

На пер­вом эта­же пах­ло та­ба­ком. Мы под­ня­лись на два про­лё­та и оста­но­ви­лись. За две­рью кто-то дви­гал стул. Марк за­мер.

— Он дома?

— Не знаю.

— Ты же слы­шишь.

— Слы­шу ме­бель.

Он по­ста­вил па­кет на пол и при­сло­нил­ся к стене.

— Ко­гда отец не при­хо­дит, я ду­маю, что всё за­кон­чи­лось. Ко­гда при­хо­дит, ду­маю, что надо до­жить до утра. По­том утром ду­маю, что ве­че­ром всё нач­нёт­ся сна­ча­ла.

— И что ты де­ла­ешь?

— Гу­ляю.

— С кем?

— С теми, кто поз­во­ля­ет идти ря­дом.

— Они тебя не лю­бят.

— Лю­бовь во­об­ще ред­кая вещь. Ино­гда хва­та­ет раз­ре­ше­ния не от­ста­вать.

Я вспом­нил, как Ки­рилл все­гда са­дил­ся ря­дом со мной, хотя я ни­ко­гда его не при­гла­шал. Мо­жет быть, друж­ба и прав­да на­чи­на­лась не с люб­ви, а с раз­ре­ше­ния остать­ся.

За две­рью за­зве­не­ла бу­тыл­ка. Марк рез­ко под­нял па­кет.

— Пой­дём.

Мы вы­шли на ули­цу. Он не огля­нул­ся.

— А фа­ми­лия у тебя ка­кая? — спро­сил я.

— Ка­кая раз­ни­ца?

— Ни­ка­кой.

— То­гда не спра­ши­вай.

Я до­стал за­пис­ную книж­ку. На­пи­сал: «Марк — чу­жая фа­ми­ли­я». По­том за­крыл её. Это было непра­виль­но, но пра­виль­ные сло­ва ред­ко при­хо­дят во­вре­мя.

Ки­рилл ждал нас воз­ле спорт­пло­щад­ки. У него была бан­ка, мяч и вы­ра­же­ние лица че­ло­ве­ка, ко­то­рый уже при­ду­мал глу­пость.

— Я ре­шил, что се­год­ня мы иг­ра­ем втро­ём.

— Он не бу­дет, — ска­зал я.

— Я не буду, — под­твер­дил Марк.

— От­лич­но. То­гда ко­ман­да уже уком­плек­то­ва­на.

Марк впер­вые за ве­чер усмех­нул­ся. Ки­рилл за­ме­тил это и не стал ком­мен­ти­ро­вать. Он про­сто по­ста­вил бан­ку на зем­лю и бро­сил мяч мне.

Марк сел на лав­ку. Он на­блю­дал за иг­рой, ино­гда под­ска­зы­вал, ино­гда оши­бал­ся. Ко­гда я про­пу­стил мяч, он ска­зал, что я спе­ци­аль­но даю лю­дям на­деж­ду. Ки­рилл от­ве­тил, что это его спе­ци­аль­ность.

Мы за­кон­чи­ли позд­но. Марк ушёл пер­вым. Ки­рилл по­смот­рел ему вслед.

— Он нор­маль­ный.

— Я не го­во­рил, что нет.

— Ты мно­го чего не го­во­ришь.

— По­это­му ты и го­во­ришь за дво­их.

— Я го­во­рю за тех, кто мол­чит.

Он под­нял пу­стую бан­ку.

— А кто бу­дет го­во­рить за меня?

— Ты сам.

Ки­рилл кив­нул, но улыб­ка у него ис­чез­ла. В тот ве­чер он не шу­тил до са­мо­го дома.

Глава 7

Гла­ва седь­мая. Чу­жая фа­ми­лия

Марк несколь­ко дней не при­хо­дил в шко­лу. Учи­те­ля го­во­ри­ли, что он за­бо­лел. Учи­те­ля все­гда так го­во­ри­ли, ко­гда не хо­те­ли объ­яс­нять де­тям вещи, по­сле ко­то­рых дети на­чи­на­ли за­да­вать во­про­сы.

На пе­ре­мене я уви­дел его мать у школь­ных во­рот. Она сто­я­ла, при­жи­мая к гру­ди па­кет с до­ку­мен­та­ми. Уви­де­ла меня, но не по­до­шла. На­вер­ное, ре­ши­ла, что у меня нет нуж­ной ме­ди­цин­ской справ­ки.

Марк по­явил­ся че­рез ми­ну­ту. Он шёл по ули­це один, хотя обыч­но гу­лял с ре­бя­та­ми из со­сед­не­го дво­ра. Ре­бя­та поз­во­ля­ли ему идти ря­дом, но не слиш­ком близ­ко. Нель­зя было, что­бы про­хо­жие по­ду­ма­ли, буд­то они дру­жат.

— Ты чего здесь? — спро­сил я.

— Маму жду.

— Она уже здесь.

— Зна­чит, я жду, ко­гда она уй­дёт.

Он по­смот­рел на школь­ные окна. В од­ном от­ра­жа­лась бе­лая по­ло­са неба.

— Тебе по­вез­ло, — ска­зал Марк. — Ты в та­кой се­мье ро­дил­ся.

— Я не вы­би­рал.

— Я тоже.

Это был пер­вый раз, ко­гда он ска­зал мне что-то без сво­ей при­выч­ной уста­ло­сти. Не жа­ло­вал­ся и не про­сил по­мо­щи. Про­сто по­ста­вил ря­дом две вещи, ко­то­рые ни­кто не вы­би­ра­ет: се­мью и ме­сто, где тебя бу­дут счи­тать чу­жим.

Мать по­зва­ла его. Марк по­шёл к ней, но у са­мых во­рот оста­но­вил­ся.

— Ти­мур.

— Что?

— Ты зна­ешь мою фа­ми­лию?

— Нет.

— Вот и я не знаю, за­чем она кому-то нуж­на.

Мать сно­ва по­зва­ла его. На этот раз он не обер­нул­ся.

Я до­стал за­пис­ную книж­ку и на­пи­сал: «Марк — фа­ми­ли­я». По­том за­черк­нул сло­во «фа­ми­ли­я». По­лу­чи­лась длин­ная чёр­ная по­ло­са. Ино­гда это был един­ствен­ный чест­ный спо­соб что-то за­пи­сать.

Ки­рилл ждал меня у спорт­пло­щад­ки. В ру­ках у него была бан­ка га­зи­ров­ки и мяч, ко­то­рый он за­чем-то дер­жал под мыш­кой, хотя иг­рать было не с кем.

— Пой­дём? — спро­сил он.

— Куда?

— По ули­цам. Ты же лю­бишь смот­реть, как люди де­ла­ют вид, что зна­ют, куда идут.

Я по­шёл ря­дом. Ки­рилл не спра­ши­вал о Мар­ке. Он про­сто шёл со мной. Ино­гда за­бо­та вы­гля­дит не как раз­го­вор, а как че­ло­век, ко­то­рый не от­ста­ёт.

Глава 8

Гла­ва вось­мая. Сна­ряд

Че­рез две неде­ли Марк сно­ва по­явил­ся в шко­ле. Он стал тише, хотя рань­ше ка­за­лось, что тише уже неку­да. На уро­ках смот­рел в одну точ­ку. Учи­те­ля при­ни­ма­ли это за вни­ма­ние и ста­ви­ли ему хо­ро­шие от­мет­ки.

Ки­рилл од­наж­ды по­ло­жил ему на пар­ту по­ло­ви­ну бу­тер­бро­да. Марк по­смот­рел на неё, но не взял.

— Я не го­лод­ный.

— Это не еда. Это пред­ло­же­ние о пе­ре­ми­рии.

Марк всё-таки взял бу­тер­брод. Ска­зал спа­си­бо так тихо, что я услы­шал толь­ко по­то­му, что си­дел ря­дом.

По­сле уро­ков он ушёл пер­вым. Я ви­дел, как он пе­ре­сёк двор и свер­нул к сво­е­му подъ­ез­ду. На тре­тьем эта­же от­кры­лась фор­точ­ка. По­том за­кры­лась.

Утром меня раз­бу­дил крик.

Как сна­ряд, по­ду­мал я. В этот раз мысль при­шла сра­зу, ещё до того, как я от­крыл гла­за. На­вер­ное, мозг тоже спо­со­бен при­вы­кать к по­вто­ре­ни­ям.

Во дво­ре всё было на сво­их ме­стах. По­мя­тые «Жи­гу­ли». Мать на кор­точ­ках. Люди у подъ­ез­да. Толь­ко те­перь на ас­фаль­те ле­жал Марк.

Я оста­но­вил­ся у две­ри. Кто-то ска­зал, что он сам. Кто-то ска­зал, что со­рвал­ся. Кто-то уже сни­мал про­ис­хо­дя­щее на те­ле­фон, по­то­му что даже чу­жая смерть долж­на была кому-то при­го­дить­ся.

Мать Мар­ка не пла­ка­ла. Она си­де­ла ря­дом и дер­жа­ла его руку. Вче­ра эта рука пи­са­ла в школь­ной тет­ра­ди. Се­год­ня она ле­жа­ла непо­движ­но, и ни­кто не мог по­ста­вить ей оцен­ку.

Я по­до­шёл бли­же.

— Марк, — ска­зал я.

Он не от­ве­тил.

Это было неудоб­но. Я при­вык, что люди от­ве­ча­ют хотя бы из веж­ли­во­сти. Даже отец Мар­ка от­ве­чал. Ино­гда ку­ла­ком, ино­гда бу­тыл­кой, ино­гда про­сто тем, что от­кры­вал дверь.

На окне тре­тье­го эта­жа сто­ял бе­лый за­на­вес. Он дви­гал­ся от вет­ра. Я смот­рел на него и ду­мал, что если бы у за­на­ве­са была па­мять, он бы тоже пред­по­чёл ни­че­го не пом­нить.

Ки­рилл при­шёл поз­же. Он сто­ял ря­дом со мной, не за­да­вая во­про­сов. В руке у него была бан­ка. Он сжал её так силь­но, что ме­талл хруст­нул.

— Вы­бро­си, — ска­зал я.

— Сей­час.

Он не вы­бро­сил. Про­сто дер­жал. По­том ска­зал:

— Он ведь не был пло­хим.

— Я знаю.

— То­гда по­че­му?

Я по­смот­рел на подъ­езд. На окно. На лю­дей, ко­то­рые рас­хо­ди­лись по сво­им де­лам.

— Пло­хие люди не все­гда нуж­ны миру, что­бы сде­лать пло­хое.

Ки­рилл от­вер­нул­ся. Впер­вые я не на­шёл для него шут­ки.

По­сле смер­ти Мар­ка шко­ла быст­ро на­учи­лась вы­гля­деть скор­бя­щей. На стене по­ве­си­ли чёр­ную лен­ту. В школь­ном чате на­пи­са­ли длин­ное со­об­ще­ние о под­держ­ке и без­опас­но­сти. В кон­це по­про­си­ли не об­суж­дать об­сто­я­тель­ства тра­ге­дии.

Об­сто­я­тель­ства все­гда за­пре­ща­ют об­суж­дать те, кто уже при­ду­мал для них офи­ци­аль­ное на­зва­ние.

Класс­ный ру­ко­во­ди­тель про­ве­ла бе­се­ду. Она го­во­ри­ла о том, что нель­зя оста­вать­ся од­но­му, что взрос­лые го­то­вы по­мочь, что нуж­но до­ве­рять спе­ци­а­ли­стам. Ки­рилл си­дел ря­дом со мной и кру­тил пу­стую руч­ку.

— А если взрос­лые за­ня­ты? — спро­сил он.

— Нуж­но об­ра­тить­ся к дру­го­му взрос­ло­му.

— А если дру­гой тоже за­нят?

— То­гда к тре­тье­му.

— Сколь­ко взрос­лых нуж­но, что­бы один ре­бё­нок пе­ре­стал быть про­бле­мой?

Учи­тель­ни­ца по­смот­ре­ла на него. В клас­се ста­ло тихо.

— Это не шут­ка, Ки­рилл.

— Я знаю. По­это­му и спро­сил.

По­сле бе­се­ды каж­до­му вы­да­ли ли­сток с но­ме­ра­ми те­ле­фо­нов. На лист­ке было на­пи­са­но: «Вы не од­ни». Я пе­ре­вер­нул его. С об­рат­ной сто­ро­ны была ре­кла­ма плат­ных пси­хо­ло­ги­че­ских кон­суль­та­ций.

— Вот, — ска­зал Ки­рилл. — Даже оди­но­че­ство те­перь с та­ри­фом.

Он сло­жил ли­сток вчет­ве­ро и убрал в кар­ман.

В тот же день в соц­се­тях по­яви­лись фо­то­гра­фии Мар­ка. Люди на­хо­ди­ли ста­рые сним­ки, на ко­то­рых он сто­ял на зад­нем плане. Под ними пи­са­ли, что он был доб­рым, ти­хим и все­гда по­мо­гал. Я не пом­нил, что­бы эти люди раз­го­ва­ри­ва­ли с ним. Но па­мять в ин­тер­не­те не обя­за­на быть на­сто­я­щей. Ей до­ста­точ­но лай­ков.

Одна де­воч­ка на­пи­са­ла: «Бе­ре­ги­те друг дру­га». Че­рез час она вы­ло­жи­ла ви­део с под­пи­сью: «Ко­гда жизнь про­дол­жа­ет­ся». На ви­део она сме­я­лась в кафе.

— Она не ви­но­ва­та, — ска­зал Ки­рилл.

— Я не об­ви­няю.

— Ты смот­ришь так, что об­ви­не­ние по­яв­ля­ет­ся само.

— Это удоб­ный взгляд.

— Нет. Это тя­жё­лый взгляд. Про­сто ты к нему при­вык.

Он взял меня за ру­кав и по­та­щил в сто­ро­ну.

— Пой­дём.

— Куда?

— В ма­га­зин.

— За­чем?

— За га­зи­ров­кой.

— Ты толь­ко что го­во­рил о смер­ти.

— По­это­му и нуж­на га­зи­ров­ка. У меня огра­ни­чен­ный за­пас се­рьёз­но­сти.

В ма­га­зине у кас­сы сто­ял те­ле­ви­зор. По нему по­ка­зы­ва­ли ре­кла­му на­пит­ка: дети бе­жа­ли по сол­неч­но­му полю и от­кры­ва­ли бу­тыл­ки. Ни­кто не па­дал из окон, ни­кто не ждал ско­рую, ни­кто не си­дел на лав­ке с па­ке­том ле­карств.

— По­че­му в ре­кла­ме все бе­га­ют? — спро­сил Ки­рилл.

— Что­бы не успеть по­ду­мать.

— А если по­ду­ма­ли?

— То­гда по­ку­па­ют ещё одну бу­тыл­ку.

Он взял две. По­том вер­нул одну.

— Эко­но­мишь?

— Нет. Остав­ляю миру шанс.

У вы­хо­да он оста­но­вил­ся. В стек­ле от­ра­жа­лись мы: я — с ли­цом, ко­то­рое дав­но пе­ре­ста­ло удив­лять­ся, он — с бан­кой в руке и улыб­кой, ко­то­рая дер­жа­лась на чест­ном сло­ве.

— Я пом­ню, как Марк спро­сил, знаю ли я его фа­ми­лию, — ска­зал я.

— И что?

— Я не знал.

— Те­перь зна­ешь.

— Да.

— То­гда всё не зря.

— Ты прав­да так ду­ма­ешь?

— Нет. Но ино­гда надо дать мёрт­вым хотя бы фа­ми­лию.

Он ска­зал это се­рьёз­но. По­том от­крыл бан­ку и сде­лал гло­ток. Я услы­шал, как газ ши­пит, вы­тес­няя воз­дух.

Ве­че­ром Ки­рилл на­пи­сал мне: «Ты дома?» Я от­ве­тил: «Да». Он спро­сил: «Ок­но за­крыл?» Я по­смот­рел на окно.

— Нет, — на­пи­сал я.

— За­крой.

— По­че­му?

— Про­сто за­крой.

Я за­крыл. Че­рез ми­ну­ту он на­пи­сал: «Те­перь мож­но шу­тить». Сле­ду­ю­щим со­об­ще­ни­ем от­пра­вил фо­то­гра­фию кота в па­ке­те.

Я за­сме­ял­ся. Не по­то­му, что фо­то­гра­фия была смеш­ной. Про­сто Ки­рилл сно­ва сде­лал то, что умел: по­ста­вил ма­лень­кую неле­пость меж­ду че­ло­ве­ком и ти­ши­ной.

В ту ночь я дол­го не спал. В го­ло­ве по­вто­рял­ся звук за­кры­ва­ю­ще­го­ся окна. Я ду­мал о Мар­ке, о его ма­те­ри, о лю­дях с те­ле­фо­на­ми. Все они были за­ня­ты: одни сни­ма­ли, дру­гие объ­яс­ня­ли, тре­тьи со­став­ля­ли до­ку­мен­ты. Пока все за­ня­ты, смерть ни­ко­му не ме­ша­ет.

Глава 9

Гла­ва де­вя­тая. Пока все за­ня­ты

По­сле смер­ти Мар­ка в шко­ле по­ве­си­ли объ­яв­ле­ние. В нём го­во­ри­лось, что ад­ми­ни­стра­ция скор­бит и про­сит не рас­про­стра­нять непро­ве­рен­ную ин­фор­ма­цию.

Вни­зу сто­я­ла под­пись ди­рек­то­ра. Под­пись была длин­нее са­мо­го объ­яв­ле­ния.

На сле­ду­ю­щий день две де­воч­ки из па­рал­лель­но­го клас­са вы­ло­жи­ли фо­то­гра­фию чёр­ной лен­ты. Че­рез час они уда­ли­ли её, по­то­му что под пуб­ли­ка­ци­ей было мало ре­ак­ций.

— Мир быст­ро ра­бо­та­ет, — ска­зал Ки­рилл, чи­тая школь­ный чат. — Ему нель­зя да­вать вы­ход­ные.

Он всё ещё са­дил­ся ря­дом со мной. Ино­гда при­но­сил две бан­ки, но одну ста­вил на край сто­ла и не пред­ла­гал. На­вер­ное, пом­нил, что я от­ка­зал­ся. Ки­рилл во­об­ще пом­нил ме­ло­чи. На­при­мер, что по­сле боль­ни­цы я не ел пи­рож­ки с ка­пу­стой, хотя ни­ко­гда не объ­яс­нял по­че­му.

Учи­тель­ни­ца ска­за­ла, что Марк был слож­ным ре­бён­ком. Я за­пи­сал это в книж­ку. По­том ря­дом на­пи­сал: «слож­ный — это ко­гда взрос­ло­му не хо­чет­ся раз­би­рать­ся».

На класс­ном часе нам рас­ска­за­ли о без­опас­но­сти. Нам объ­яс­ни­ли, что нуж­но об­ра­щать­ся к взрос­лым, если дома про­ис­хо­дит что-то пло­хое. Взрос­лые го­во­ри­ли дол­го и уве­рен­но. В кон­це класс­но­го часа учи­тель­ни­ца по­про­си­ла нас не опаз­ды­вать на сле­ду­ю­щий урок.

Ки­рилл под­нял руку.

— А если взрос­лые сами де­ла­ют пло­хое?

Учи­тель­ни­ца по­смот­ре­ла на него так, слов­но он за­дал во­прос не по рас­пи­са­нию.

— То­гда нуж­но об­ра­тить­ся к дру­гим взрос­лым.

— А если и дру­гие за­ня­ты?

Учи­тель­ни­ца по­пра­ви­ла жур­нал. От­ве­та в жур­на­ле не было.

По­сле уро­ка Ки­рилл по­шёл со мной до во­рот. Мы мол­ча­ли. Он ино­гда шу­тил, по­то­му что бо­ял­ся ти­ши­ны. Те­перь ти­ши­на шла ря­дом и не от­ста­ва­ла.

— Я вче­ра гу­лял воз­ле дома Мар­ка, — ска­зал он.

— За­чем?

— Не знаю. Хо­тел про­ве­рить, сто­ит ли там ещё окно.

— Оно там.

— Я знаю.

Он до­стал те­ле­фон. Экран был весь в тре­щи­нах. На нём от­кры­лась ре­кла­ма но­вой мо­де­ли смарт­фо­на. На фо­то­гра­фии мо­ло­дая жен­щи­на дер­жа­ла устрой­ство у лица и улы­ба­лась лю­дям, ко­то­рых не су­ще­ство­ва­ло.

— Смот­ри, — ска­зал Ки­рилл. — За трид­цать де­вять ты­сяч мож­но ку­пить ощу­ще­ние, что ты кому-то ну­жен.

— До­ро­го.

— По­это­му люди бе­рут в кре­дит.

Он сно­ва спря­тал те­ле­фон.

— Ти­мур, если я ко­гда-ни­будь пе­ре­ста­ну шу­тить, про­сто по­зо­ви меня по­гу­лять.

— Я не буду звать.

— То­гда я сам при­ду.

Он ска­зал это лег­ко, но я за­пом­нил. Ки­рилл все­гда го­во­рил так, буд­то у него есть за­пас­ной план. Люди с за­пас­ным пла­ном обыч­но не зна­ют, что де­лать, ко­гда за­кан­чи­ва­ет­ся пер­вый.

Ме­ди­цин­ский осмотр на­зна­чи­ли в по­не­дель­ник. Нас вы­зы­ва­ли по од­но­му, но дверь ка­би­не­та за­кры­ва­лась не до кон­ца. Каж­дый слы­шал об­рыв­ки чу­жих от­ве­тов. Это со­зда­ва­ло ощу­ще­ние об­щей бо­лез­ни, раз­де­лён­ной на от­дель­ные ан­ке­ты.

На стене ви­сел пла­кат с изоб­ра­же­ни­ем че­ло­ве­че­ско­го тела. Ор­га­ны были рас­кра­ше­ны раз­ны­ми цве­та­ми и под­пи­са­ны. Сна­ру­жи че­ло­век вы­гля­дел слож­ным устрой­ством. Внут­ри — спис­ком де­та­лей, ко­то­рые мож­но за­ме­нить или ис­клю­чить из от­чё­та.

Ки­рилл при­шёл в ка­би­нет сра­зу по­сле меня. Док­тор по­смот­рел на его ана­ли­зы и спро­сил, сколь­ко ба­нок он вы­пи­ва­ет в день.

— За­ви­сит от дня.

— От чего за­ви­сит?

— От того, сколь­ко длит­ся день.

Док­тор не улыб­нул­ся. Ки­рилл тоже пе­ре­стал улы­бать­ся.

— Вы по­ни­ма­е­те, что это мо­жет се­рьёз­но по­вре­дить здо­ро­вью?

— Я по­ни­маю, что вы сей­час ска­же­те это ещё раз дру­ги­ми сло­ва­ми.

Док­тор вздох­нул. Взрос­лые взды­ха­ют, ко­гда раз­го­вор вы­хо­дит за пре­де­лы ин­струк­ции.

— Тебе нуж­но прой­ти до­пол­ни­тель­ные об­сле­до­ва­ния.

— Они плат­ные?

— Нет.

— То­гда это уже по­до­зри­тель­но.

Док­тор сде­лал за­пись. На мо­ни­то­ре ря­дом с его ру­кой было от­кры­то несколь­ко окон: таб­ли­ца, ме­ди­цин­ская ста­тья, чер­но­вик до­ку­мен­та. Он быст­ро свер­нул по­след­нее.

Я за­ме­тил это.

— Что там?

— Ра­бо­чие ма­те­ри­а­лы.

— Про Ки­рил­ла?

— Про со­сто­я­ние здо­ро­вья уча­щих­ся.

— Это не от­вет.

— Это един­ствен­ный от­вет, ко­то­рый я могу дать.

Ки­рилл си­дел на сту­ле и смот­рел на бан­ку, ко­то­рую при­нёс с со­бой. Она была за­кры­та.

— От­крой­те, — ска­зал док­тор.

— За­чем?

— Мне нуж­но по­смот­реть, что ты пьёшь.

— На бан­ке на­пи­са­но.

— Я хочу убе­дить­ся.

Ки­рилл от­крыл бан­ку. Ши­пе­ние за­пол­ни­ло ка­би­нет. Док­тор за­пи­сал что-то ещё.

— Ви­ди­те? — спро­сил Ки­рилл. — Она сама всё рас­ска­за­ла.

По­сле Ки­рил­ла док­тор оста­вил меня. Он за­да­вал во­про­сы о сне, тре­во­ге, ощу­ще­нии нере­аль­но­сти. Я от­ве­чал чест­но, по­то­му что ложь тоже тре­бу­ет уча­стия, а я не хо­тел при­ни­мать уча­стие в соб­ствен­ном об­сле­до­ва­нии.

— Бы­ва­ют ли го­ло­са? — спро­сил он.

— Бы­ва­ет ти­ши­на. Ино­гда она зву­чит убе­ди­тель­нее.

— Это не шут­ка.

— У вас се­год­ня мно­го по­вто­ров.

— Ти­мур, я спра­ши­ваю се­рьёз­но.

— То­гда да. Ино­гда мне ка­жет­ся, что люди го­во­рят не со мной, а с тем, кого они при­ду­ма­ли.

Док­тор за­пи­сал. Руч­ка дви­га­лась по бу­ма­ге спо­кой­но. Я по­ду­мал, что ди­а­гноз на­чи­на­ет­ся не с бо­лез­ни, а с чу­жой за­пи­си о ней.

— Тебе нуж­на кон­суль­та­ция спе­ци­а­ли­ста.

— Что­бы он объ­яс­нил мне, что я бо­лен?

— Что­бы разо­брать­ся.

— Люди лю­бят раз­би­рать­ся в том, что не со­би­ра­ют­ся ис­прав­лять.

Док­тор по­смот­рел на меня дол­го. В его взгля­де было что-то че­ло­ве­че­ское, но че­ло­ве­че­ское вы­ра­же­ние быст­ро сме­ни­лось про­фес­си­о­наль­ным. Про­фес­сия удоб­нее со­стра­да­ния: она поз­во­ля­ет за­крыть ка­би­нет и уйти до­мой.

В ко­ри­до­ре Ки­рилл ждал меня. Он си­дел на под­окон­ни­ке, хотя ря­дом сто­я­ли сту­лья.

— Ну что, при­зна­ли тебя нор­маль­ным? — спро­сил он.

— Пока нет.

— Не пе­ре­жи­вай. Нор­маль­ность — это ди­а­гноз, ко­то­рый ста­вят боль­шин­ству.

— А тебя?

— Меня при­зна­ли слад­ким.

Он про­тя­нул мне бан­ку. Я не взял.

— Ты ис­пу­гал­ся?

— Чего?

— Что со мной что-то не так.

— С то­бой дав­но что-то не так.

— Вот и хо­ро­шо. Зна­чит, но­во­стей нет.

Он сно­ва улыб­нул­ся, но на этот раз не слиш­ком быст­ро. Мы по­шли по ко­ри­до­ру. Мимо про­шла мед­сест­ра, та са­мая, ко­то­рая од­наж­ды ока­за­лась меж­ду че­тырь­мя ду­бо­ло­ма­ми и две­рью. Она узна­ла Ки­рил­ла и кив­ну­ла ему.

— Ты всё ещё пьёшь эту га­дость?

— Вы всё ещё ра­бо­та­е­те?

— К со­жа­ле­нию.

— То­гда мы оба по­сто­ян­ны.

Мед­сест­ра по­смот­ре­ла на меня.

— А ты его не остав­ляй од­но­го.

Я хо­тел спро­сить, по­че­му это го­во­рят мне, а не взрос­лым. Но мед­сест­ра уже ушла. Взрос­лые ча­сто пе­ре­да­ют де­тям обя­зан­но­сти, ко­то­рые сами не смог­ли вы­пол­нить.

Ве­че­ром Ки­рилл при­слал со­об­ще­ние: «Ес­ли я лягу в боль­ни­цу, при­не­си шах­ма­ты». Я от­ве­тил: «Ты не уме­ешь иг­рать».

Он на­пи­сал: «Зна­чит, у меня бу­дет шанс по­бе­дить».

Я до­стал из шка­фа ста­рую дос­ку. Од­ной бе­лой клет­ки не хва­та­ло. Я по­ло­жил её ря­дом с фи­гу­ра­ми, что­бы не за­быть.

Глава 10

Гла­ва де­ся­тая. Осмотр

Че­рез ме­сяц в шко­ле устро­и­ли ме­ди­цин­ский осмотр. Ди­рек­тор ска­зал, что это обыч­ная про­це­ду­ра. По­сле Мар­ка и ещё од­но­го маль­чи­ка, ко­то­рый по­пал в боль­ни­цу из-за дра­ки, сло­во «о­быч­на­я» зву­ча­ло осо­бен­но убе­ди­тель­но.

Школь­ный док­тор по­са­дил нас по оче­ре­ди пе­ред ком­пью­те­ром. На сто­ле сто­я­ла мо­дель че­ло­ве­че­ско­го серд­ца, по­кры­тая пы­лью. Серд­це было пла­сти­ко­вым, но вы­гля­де­ло здо­ро­вее всех нас.

— Жа­ло­бы есть? — спро­сил док­тор.

— Толь­ко на об­ще­ство, — ска­зал я.

Он под­нял гла­за от ан­ке­ты.

— Это не сюда.

— То­гда жа­лоб нет.

Ки­рилл сел на стул по­сле меня. Док­тор по­смот­рел на его ана­ли­зы, по­том на бан­ку, ко­то­рую тот дер­жал в руке.

— Сколь­ко в день?

— Чего?

— Га­зи­ров­ки.

— По-раз­но­му. Ино­гда ещё но­чью.

Док­тор пе­ре­стал улы­бать­ся. Он на­зна­чил до­пол­ни­тель­ные ана­ли­зы и ска­зал Ки­рил­лу, что пе­чень не лю­бит, ко­гда её пре­вра­ща­ют в склад для слад­кой жид­ко­сти.

— А если она уже при­вык­ла? — спро­сил Ки­рилл.

— Ор­га­низм не при­вы­ка­ет к раз­ру­ше­нию.

— Жаль. Я на­де­ял­ся, что ор­га­низм всё по­ни­ма­ет.

У меня док­тор спро­сил, слы­шу ли я го­ло­са, ме­ша­ет ли мне спать тре­во­га и бы­ва­ют ли мо­мен­ты, ко­гда окру­жа­ю­щий мир ка­жет­ся нена­сто­я­щим.

Я от­ве­тил, что окру­жа­ю­щий мир вполне на­сто­я­щий. В этом и про­бле­ма.

Док­тор за­пи­сал что-то в кар­ту и на­пра­вил меня на кон­суль­та­цию. Он ска­зал, что это не на­ка­за­ние и не при­го­вор. Взрос­лые ча­сто про­из­но­сят та­кие сло­ва пе­ред тем, как по­ста­вить че­ло­ве­ку но­вый яр­лык.

На экране ря­дом с его ру­кой уже был от­крыт до­ку­мент. За­го­ло­вок я не успел про­чи­тать. Док­тор быст­ро свер­нул окно.

— Вам обо­им нуж­но на­блю­де­ние, — ска­зал он.

— За нами? — спро­сил Ки­рилл.

— За со­сто­я­ни­ем.

— Это по­чти одно и то же.

Ко­гда мы вы­шли из ка­би­не­та, Ки­рилл оста­но­вил­ся у окна.

— Если я умру, не го­во­ри, что это из-за га­зи­ров­ки.

— По­че­му?

— По­то­му что то­гда все бу­дут об­суж­дать га­зи­ров­ку и ни­кто не бу­дет об­суж­дать меня.

Я по­смот­рел на него. Он улы­бал­ся, но не шу­тил.

— То­гда что го­во­рить?

— Ска­жи, что я был нор­маль­ным.

— Ты был не нор­маль­ным.

— Вот ви­дишь. Уже по­лу­ча­ет­ся чест­нее.

Ки­рил­ла по­ло­жи­ли в боль­ни­цу че­рез несколь­ко недель. Бо­лезнь не по­яви­лась вне­зап­но. Она про­сто дол­го сто­я­ла ря­дом, пока все на­зы­ва­ли её при­выч­кой.

В па­ла­те ле­жа­ли ещё два маль­чи­ка. Один всё вре­мя спал, дру­гой смот­рел в сте­ну и про­сил не за­кры­вать дверь. Ки­рил­лу до­ста­лась кро­вать воз­ле окна. Он ска­зал, что это хо­ро­шее ме­сто: мож­но кон­тро­ли­ро­вать ули­цу и не вста­вать.

Я при­шёл по­сле шко­лы. В ру­ках у меня были шах­ма­ты и две бан­ки га­зи­ров­ки. Одну я по­ста­вил на тум­боч­ку, вто­рую оста­вил себе.

— Док­тор раз­ре­шил? — спро­сил Ки­рилл.

— Док­тор раз­ре­шил мне вой­ти.

— Зна­чит, пра­ви­ла ещё не за­кон­чи­лись.

Он стал ху­дее. На лице оста­лась преж­няя улыб­ка, но те­перь она по­яв­ля­лась мед­лен­нее. Ей тре­бо­ва­лось вре­мя, что­бы до­брать­ся до губ.

Мы рас­ста­ви­ли фи­гу­ры. Ки­рилл дол­го смот­рел на дос­ку.

— По­че­му у тебя не хва­та­ет клет­ки?

— Она сло­ма­лась.

— Клет­ки не ло­ма­ют­ся.

— Эта сло­ма­лась.

— То­гда по­ставь дос­ку на дру­гую сто­ро­ну.

— Там тоже не хва­та­ет.

— Зна­чит, дос­ка чест­ная.

Он сде­лал пер­вый ход пеш­кой. Я от­ве­тил ко­нём.

— Ты все­гда на­чи­на­ешь с коня?

— Нет.

— По­че­му сей­час?

— Хо­тел про­ве­рить, за­ме­тишь ли ты.

— Я за­ме­чаю чу­жие ме­ло­чи. Ты же зна­ешь.

Он от­вёл взгляд. Я вспом­нил, как он пом­нил, что я не ем пи­рож­ки с ка­пу­стой, как остав­лял мне ме­сто и при­но­сил две бан­ки, даже ко­гда я от­ка­зы­вал­ся. Че­ло­век мо­жет со­сто­ять из та­ких ме­ло­чей, а по­том вра­чи за­пи­сы­ва­ют его в одну стро­ку.

— Ты злишь­ся? — спро­сил я.

— На кого?

— На всех.

— Это слиш­ком мно­го лю­дей.

— Мож­но на­чать с себя.

— Себя я уже знаю.

В па­ла­ту во­шла мед­сест­ра. Она про­ве­ри­ла ка­пель­ни­цу и спро­си­ла, не нуж­но ли чего-ни­будь.

— Нуж­но, что­бы вы от­ме­ни­ли боль­ни­цу, — ска­зал Ки­рилл.

— За­яв­ле­ние пи­шет­ся в двух эк­зем­пля­рах.

— А тре­тий куда?

— Тре­тий оста­ёт­ся у бо­лез­ни.

Мед­сест­ра по­смот­ре­ла на меня и улыб­ну­лась. По­том вы­шла. Ки­рилл про­во­дил её взгля­дом.

— Она хо­ро­шая.

— Ты всем вы­да­ёшь оцен­ки?

— Нет. Толь­ко тем, кто не сме­ёт­ся, ко­гда страш­но.

Я сде­лал ход. Ки­рилл дол­го ду­мал.

— Зна­ешь, я не хочу, что­бы меня за­пом­ни­ли из-за га­зи­ров­ки.

— Тебя за­пом­нят из-за га­зи­ров­ки.

— Вот по­это­му я тебе и го­во­рю. Если на­пи­шут, что я сам ви­но­ват, не со­гла­шай­ся.

— По­че­му?

— По­то­му что че­ло­век не ра­вен сво­ей при­выч­ке. Ина­че ты ра­вен сво­е­му взгля­ду, а это обид­но для обо­их.

Он улыб­нул­ся. По­том за­каш­лял­ся. Я по­до­ждал, пока ка­шель за­кон­чит­ся. Ни­кто в па­ла­те не под­нял го­ло­вы. Бо­лезнь быст­ро обу­ча­ет окру­жа­ю­щих не вме­ши­вать­ся.

Ки­рилл пе­ре­дви­нул сло­на.

— Ты про­иг­ры­ва­ешь.

— Я даю тебе на­деж­ду.

— Не надо.

— По­че­му?

— На­деж­да пло­хо сто­ит на но­гах. Её лег­ко столк­нуть.

Он по­смот­рел на окно. За стек­лом шёл снег. Пер­вый в этом году. Снег скры­вал ас­фальт, сле­ды и пят­на, но не ме­нял ни­че­го. Утром всё сно­ва ста­ло бы вид­но.

— Ти­мур.

— Что?

— Если я сде­лаю по­след­ний ход, ты его за­пом­нишь?

— Если он бу­дет хо­ро­шим.

— Он бу­дет по­след­ним.

Он пе­ре­дви­нул коня. Фи­гу­ра пе­ре­ско­чи­ла че­рез две пеш­ки и вста­ла на клет­ку, с ко­то­рой мог­ла уда­рить сра­зу по несколь­ким на­прав­ле­ни­ям.

— Шах, — ска­зал Ки­рилл.

— Ты же не уме­ешь иг­рать.

— Я го­во­рил, что не буду про­иг­ры­вать по пра­ви­лам.

Он от­ки­нул­ся на по­душ­ку. Я ждал, что он за­сме­ёт­ся, как все­гда, пер­вым. Но ти­ши­на при­шла рань­ше него.

— Ты дол­жен был по­звать меня гу­лять, — ска­зал я.

— Я по­звал.

— В боль­ни­цу не счи­та­ет­ся.

— Зато ты при­шёл.

Он за­крыл гла­за. Я по­ду­мал, что он про­сто устал. По­том за­ме­тил, что грудь боль­ше не под­ни­ма­ет­ся.

Бе­лый конь сто­ял бо­ком. Я не тро­гал его. Впер­вые мне не хо­те­лось ме­нять по­ло­же­ние вещи, ко­то­рая уже ни­че­го не мог­ла из­ме­нить.

В ко­ри­до­ре кто-то сме­ял­ся. Где-то звяк­ну­ла бан­ка. Мед­сест­ра по­зва­ла вра­ча. Жизнь про­дол­жа­ла поль­зо­вать­ся сво­им пра­вом на невеж­ли­вость.

Глава 11

Гла­ва один­на­дца­тая. Ход ко­нём

Ки­рил­ла по­ло­жи­ли в боль­ни­цу зи­мой. В кар­те на­пи­са­ли длин­ное на­зва­ние бо­лез­ни. Длин­ные на­зва­ния удоб­ны: пока че­ло­век пы­та­ет­ся их вы­го­во­рить, мож­но не смот­реть ему в гла­за.

Я при­шёл к нему по­сле шко­лы. В ко­ри­до­ре пах­ло спир­том, хлор­кой и ва­рё­ной кар­тош­кой. На две­ри па­ла­ты ви­сел лист с фа­ми­ли­я­ми. Фа­ми­лия Ки­рил­ла была на­пи­са­на с ошиб­кой.

Я во­шёл. Ки­рилл ле­жал у окна. Он стал ху­дее, но улыб­ка оста­лась преж­ней — как де­таль, ко­то­рую за­бы­ли снять пе­ред ре­мон­том.

— При­нёс? — спро­сил он.

— Что?

— Себя. Осталь­ное неваж­но.

Я до­стал шах­мат­ную дос­ку. На ней всё ещё не хва­та­ло од­ной бе­лой клет­ки. Ки­рилл по­смот­рел на неё и кив­нул.

— Ставь ко­ней.

— Я не пом­ню, где они сто­я­ли.

— Вот и по­ставь куда-ни­будь. В жиз­ни это ра­бо­та­ет при­мер­но так же.

Мы иг­ра­ли мед­лен­но. Ки­рилл ино­гда за­кры­вал гла­за, но каж­дый раз от­кры­вал их, ко­гда при­хо­ди­ла его оче­редь. Он не хо­тел про­пус­кать ходы. Даже если про­иг­ры­вал, де­лал вид, что это часть стра­те­гии.

— Ты по­лу­чил таб­лет­ки? — спро­сил он.

— Пока нет.

— По­лу­чишь.

— От­ку­да зна­ешь?

— Док­то­ра лю­бят вы­да­вать лю­дям то, что нель­зя вер­нуть.

Я пе­ре­дви­нул пеш­ку. Ки­рилл дол­го смот­рел на дос­ку.

— Мар­ка ино­гда вспо­ми­на­ешь? — спро­сил он.

— Я его по­чти не знал.

— Это не ме­ша­ет вспо­ми­нать.

Он взял коня. Паль­цы у него дро­жа­ли, но фи­гу­ру он по­ста­вил точ­но.

— Шах.

— Ты же го­во­рил, что не уме­ешь.

— Я го­во­рил, что не буду про­иг­ры­вать по пра­ви­лам.

В па­ла­ту во­шла мед­сест­ра, по­смот­ре­ла на ка­пель­ни­цу и вы­шла. Ки­рилл про­во­дил её гла­за­ми.

— Тихо здесь, — ска­зал он.

— В боль­ни­цах все­гда тихо.

— Нет. Здесь люди про­сто ста­ра­ют­ся не ме­шать сво­им бо­лез­ням.

Он сно­ва по­смот­рел на дос­ку.

— Ти­мур, если я сей­час сде­лаю ход, ты его за­пом­нишь?

— Если он бу­дет хо­ро­шим.

— Он бу­дет по­след­ним.

Ки­рилл пе­ре­дви­нул коня. Фи­гу­ра вста­ла на клет­ку, с ко­то­рой мог­ла пе­ре­прыг­нуть че­рез всё, что сто­я­ло пе­ред ней.

Он от­ки­нул­ся на по­душ­ку. Сна­ча­ла я по­ду­мал, что он сно­ва за­крыл гла­за. По­том за­ме­тил, что грудь боль­ше не под­ни­ма­ет­ся.

Я ждал, ко­гда он ска­жет, что это шут­ка. Ки­рилл ча­сто сме­ял­ся пер­вым. Но те­перь ти­ши­на при­шла рань­ше него и оста­лась.

Бе­лый конь сто­ял бо­ком. Я не тро­гал его.

По­сле по­хо­рон Ки­рил­ла шко­ла от­пра­ви­ла ро­ди­те­лям со­об­ще­ние о про­фи­лак­ти­ке. В нём го­во­ри­лось, что здо­ро­вье каж­до­го уче­ни­ка за­ви­сит от его лич­ной от­вет­ствен­но­сти. Под со­об­ще­ни­ем была ссыл­ка на опрос: «Сколь­ко слад­ких на­пит­ков вы упо­треб­ля­е­те в день?»

Я от­крыл ссыл­ку и сра­зу за­крыл. Во­прос был со­став­лен так, слов­но от­вет мог вер­нуть че­ло­ве­ка.

На сле­ду­ю­щий день я при­шёл к школь­но­му док­то­ру за таб­лет­ка­ми. Док­тор ска­зал, что вы­пи­сал мне успо­ко­и­тель­ное и на­прав­ле­ние к спе­ци­а­ли­сту. Он го­во­рил спо­кой­но, даже за­бот­ли­во. За­бо­та в го­ло­се ни­че­го не ме­ня­ет, если по­сле неё че­ло­век всё рав­но оста­ёт­ся один.

На сто­ле сто­ял ком­пью­тер. На экране был от­крыт до­ку­мент. Сна­ча­ла я уви­дел толь­ко таб­ли­цу, по­том фа­ми­лию Ки­рил­ла. Она встре­ча­лась в стро­ках чаще дру­гих. Ря­дом сто­я­ли даты, по­ка­за­те­ли и сло­ва «не­бла­го­при­ят­ная ди­на­ми­ка».

— Что это? — спро­сил я.

— Ра­бо­чий ма­те­ри­ал.

— В нём есть Ки­рилл.

— В нём есть дан­ные.

— Он был че­ло­ве­ком.

Док­тор снял очки.

— Ти­мур, это ис­сле­до­ва­ние. Оно мо­жет по­мочь дру­гим.

— Дру­гим уже по­мог­ли?

— Мы пы­та­ем­ся.

— Пы­та­лись и с ним?

Док­тор не от­ве­тил сра­зу. Мол­ча­ние за­пол­ни­ло ка­би­нет. Оно было дру­гим, не та­ким, как у Ки­рил­ла. Ки­рил­ло­во мол­ча­ние бо­я­лось, что его за­ме­тят. Это мол­ча­ние вра­ча на­де­я­лось, что его при­мут за про­фес­си­о­на­лизм.

На экране круп­ны­ми бук­ва­ми было на­пи­са­но: «Дис­сер­та­ция на тему: как вли­я­ет га­зи­ров­ка на об­ще­ство и на че­ло­ве­ка».

Ниже были ре­ко­мен­да­ции: уси­лить ин­фор­ма­ци­он­ную ра­бо­ту, раз­ви­вать от­вет­ствен­ное по­треб­ле­ние, ис­поль­зо­вать ре­аль­ные ис­то­рии па­ци­ен­тов в об­ра­зо­ва­тель­ных ма­те­ри­а­лах.

— Ре­аль­ные ис­то­рии все­гда удоб­нее, — ска­зал я. — Их не нуж­но при­ду­мы­вать.

— Не го­во­ри так.

— По­че­му? Вы же уже на­пи­са­ли.

— Это не я пи­сал один.

— Ко­неч­но. Хо­ро­шие вещи ред­ко под­пи­сы­ва­ет один че­ло­век.

Док­тор свер­нул до­ку­мент. Но фа­ми­лия Ки­рил­ла оста­лась у меня в го­ло­ве. Она ле­жа­ла там ря­дом с циф­ра­ми, как шах­мат­ная фи­гу­ра на клет­ке, ко­то­рой не хва­та­ло.

— Тебе нуж­но при­ни­мать таб­лет­ки по ин­струк­ции.

— А дис­сер­та­цию тоже по ин­струк­ции?

— Уйди, Ти­мур.

— Это ме­ди­цин­ская ре­ко­мен­да­ция?

— Это прось­ба.

Я взял па­кет. На нём не было име­ни. Толь­ко на­зва­ние ле­кар­ства и до­зи­ров­ка. Че­ло­век мог ис­чез­нуть из до­ку­мен­та, из раз­го­во­ра и из чу­жой па­мя­ти, но таб­лет­ка всё рав­но зна­ла, сколь­ко мил­ли­грам­мов его нуж­но успо­ко­ить.

В ко­ри­до­ре ви­сел пла­кат о здо­ро­вом об­ра­зе жиз­ни. На нём под­ро­сток дер­жал бу­тыл­ку воды и смот­рел в свет­лое бу­ду­щее. Я по­ду­мал, что его лицо тоже од­наж­ды ока­жет­ся в пре­зен­та­ции. Мо­жет быть, под ним на­пи­шут: «По­ло­жи­тель­ная ди­на­ми­ка».

У окна сто­я­ли две де­воч­ки. Одна дер­жа­ла но­вый те­ле­фон, вто­рая сни­ма­ла её. Они сме­я­лись над тем, что кто-то в чате на­звал де­шё­вую мо­дель до­стой­ной аль­тер­на­ти­вой.

— У лю­дей нет де­нег на нор­маль­ную жизнь, — ска­за­ла одна.

— Зато есть ин­тер­нет, — от­ве­ти­ла дру­гая.

Они ушли, не за­ме­тив меня. За стек­лом школь­ный двор был по­лон де­тей. Они тол­ка­лись, спо­ри­ли, по­ку­па­ли слад­кие на­пит­ки и де­ла­ли вид, что впе­ре­ди у каж­до­го до­ста­точ­но вре­ме­ни.

Док­тор вы­шел из ка­би­не­та и уви­дел меня у окна.

— Ти­мур, ты уже взял таб­лет­ки?

— Да.

— Не за­будь при­ни­мать.

— Не за­бу­ду.

— И обя­за­тель­но схо­ди к спе­ци­а­ли­сту.

— А если спе­ци­а­лист тоже за­нят?

Док­тор по­смот­рел на меня. За его спи­ной сно­ва све­тил­ся мо­ни­тор.

— То­гда за­пи­шись и по­до­жди.

— Я умею ждать.

Я при­жал па­кет с таб­лет­ка­ми к ла­до­ни. Вни­зу Ки­рилл дол­жен был бы сто­ять у во­рот, дер­жать бан­ку и звать меня на поле. Но во­рот было двое, а его — ни од­но­го.

Я по­смот­рел на двор. Люди дви­га­лись, раз­го­ва­ри­ва­ли, по­ку­па­ли, про­да­ва­ли, сни­ма­ли друг дру­га и на­зы­ва­ли это жиз­нью. Всё про­дол­жа­лось без раз­ре­ше­ния, без па­мя­ти и без необ­хо­ди­мо­сти объ­яс­нять, за­чем.

Я по­ду­мал: ка­кие же в этом мире всё-таки рав­но­душ­ные тва­ри.

Глава 12

Гла­ва две­на­дца­тая. Дис­сер­та­ция на тему: как вли­я­ет га­зи­ров­ка на об­ще­ство и на че­ло­ве­ка

На сле­ду­ю­щий день я при­шёл к школь­но­му док­то­ру за таб­лет­ка­ми. Он ска­зал, что вы­пи­сал мне успо­ко­и­тель­ное и на­прав­ле­ние к спе­ци­а­ли­сту. Таб­лет­ки ле­жа­ли в ма­лень­ком бу­маж­ном па­ке­те, как буд­то их тоже было неудоб­но дер­жать в ру­ках.

Док­то­ра не было в ка­би­не­те. На сто­ле ра­бо­тал ком­пью­тер. Я хо­тел по­ло­жить па­кет и уйти, но на экране от­крыл­ся до­ку­мент.

Ввер­ху круп­ны­ми бук­ва­ми было на­пи­са­но: «Дис­сер­та­ция на тему: как вли­я­ет га­зи­ров­ка на об­ще­ство и на че­ло­ве­ка».

Ниже шли таб­ли­цы, гра­фи­ки и фа­ми­лии. Фа­ми­лия Ки­рил­ла встре­ча­лась чаще осталь­ных. Ря­дом сто­я­ли циф­ры, даты и сло­ва «не­бла­го­при­ят­ная ди­на­ми­ка».

Я про­кру­тил стра­ни­цу. В од­ном ме­сте док­тор на­пи­сал, что слу­чай Ки­рил­ла пред­став­ля­ет осо­бую на­уч­ную цен­ность. На­уч­ная цен­ность ле­жа­ла в боль­нич­ной па­ла­те и не мог­ла боль­ше сде­лать ни од­но­го хода.

Вни­зу до­ку­мен­та был спи­сок ре­ко­мен­да­ций. Сре­ди них зна­чи­лось: уси­лить ин­фор­ма­ци­он­ную ра­бо­ту сре­ди под­рост­ков, раз­ви­вать от­вет­ствен­ное по­треб­ле­ние и ис­поль­зо­вать ре­аль­ные ис­то­рии па­ци­ен­тов в об­ра­зо­ва­тель­ных ма­те­ри­а­лах.

Ре­аль­ные ис­то­рии все­гда зву­чат луч­ше вы­ду­ман­ных. Их не нуж­но ре­дак­ти­ро­вать. Они сами уже од­наж­ды сде­ла­ли всё необ­хо­ди­мое, что­бы раз­ру­шить­ся.

Я взял па­кет с таб­лет­ка­ми. На экране от­ра­жа­лось моё лицо. Оно вы­гля­де­ло спо­кой­ным. На­вер­ное, ком­пью­тер тоже за­пи­сал бы это как по­ло­жи­тель­ную ди­на­ми­ку.

В ко­ри­до­ре про­шли две де­воч­ки. Одна дер­жа­ла но­вый те­ле­фон, вто­рая сни­ма­ла её на свой. Они сме­я­лись. На­вер­ное, кто-то сно­ва не мог ку­пить ком­форт.

Я по­до­шёл к окну. Вни­зу дети шли по дво­ру, тол­ка­лись, спо­ри­ли, по­ку­па­ли слад­кие на­пит­ки и де­ла­ли вид, что у каж­до­го впе­ре­ди до­ста­точ­но вре­ме­ни.

Док­тор во­шёл в ка­би­нет.

— Ты уже взял таб­лет­ки?

— Да.

— Не за­будь при­ни­мать по ин­струк­ции.

— А дис­сер­та­цию тоже по ин­струк­ции пи­сать?

Он по­смот­рел на экран. По­том на меня.

— Не твоё дело.

— В ней есть Ки­рилл.

— В ней есть дан­ные.

— Он был че­ло­ве­ком.

Док­тор вздох­нул. Взрос­лые взды­ха­ют, ко­гда раз­го­вор пе­ре­ста­ёт быть удоб­ным.

— Ти­мур, тебе нуж­но ле­че­ние.

Я по­смот­рел на па­кет. По­том сно­ва на окно. Мир за стек­лом про­дол­жал дви­гать­ся: кто-то про­да­вал, кто-то по­ку­пал, кто-то сни­мал, кто-то за­пи­сы­вал ре­зуль­та­ты.

Я уже знал, что ска­жет док­тор. Он на­зо­вёт это за­бо­ле­ва­ни­ем. По­том на­зна­чит срок на­блю­де­ния. По­том до­ба­вит в таб­ли­цу ещё одну стро­ку.

Я при­жал па­кет с таб­лет­ка­ми к ла­до­ни и по­ду­мал: ка­кие же в этом мире всё-таки рав­но­душ­ные тва­ри.

Глава 13

Гла­ва три­на­дца­тая. За­пис­ная книж­ка

Док­тор си­дел в крес­ле. Не за сто­лом — имен­но в крес­ле, ко­то­рое сто­я­ло у окна. Я не пом­нил, что­бы рань­ше в ка­би­не­те было крес­ло. Мо­жет, его при­нес­ли недав­но. Мо­жет, оно все­гда сто­я­ло, а я не за­ме­чал. Ко мне в ка­би­нет все­гда за­хо­ди­ли и вы­хо­ди­ли, но ни­кто не за­дер­жи­вал­ся. Люди не за­ме­ча­ют ме­бель, пока им не ста­но­вит­ся ин­те­рес­но на неё сесть.

— Са­дись, — ска­зал док­тор.

Я сел. На сто­ле не было ком­пью­те­ра. Толь­ко тет­радь и руч­ка. Тет­радь была тон­кая, как моя за­пис­ная книж­ка, толь­ко без ко­жа­ной об­лож­ки.

— Я хочу рас­ска­зать тебе кое-что, — ска­зал он. — Не как врач. Как че­ло­век, ко­то­рый дав­но на­блю­да­ет.

— За кем?

— За то­бой.

Он от­крыл тет­радь. Пер­вая стра­ни­ца была ис­пи­са­на мел­ким по­чер­ком. Я узнал свой по­черк — нет, не узнал. Мне по­ка­за­лось, что узнал.

— Ты при­шёл в шко­лу пер­во­го сен­тяб­ря, — на­чал док­тор. — Ты сел за по­след­нюю пар­ту и до­стал за­пис­ную книж­ку. В ней уже были за­пи­си. Ты не пом­нишь, ко­гда на­чал её ве­сти.

— Я пом­ню.

— Ты пом­нишь, что пом­нишь. Это не одно и то же.

Я про­мол­чал. Док­тор пе­ре­вер­нул стра­ни­цу.

— В пер­вый день ты за­пи­сал: «Марк — отец — ев­рей». От­ку­да ты знал, что отец Мар­ка ев­рей?

— Марк ска­зал.

— Марк не го­во­рил тебе это­го. Ты услы­шал об­ры­вок раз­го­во­ра в учи­тель­ской. Кто-то из учи­те­лей об­суж­дал се­мью Мар­ка. Ты сто­ял за две­рью. Но ты не пом­нишь, что сто­ял за две­рью. Ты пом­нишь, что Марк ска­зал.

Я по­смот­рел на свои руки. Они были спо­кой­ны­ми. Мне хо­те­лось, что­бы они дро­жа­ли, но они не дро­жа­ли. Мо­жет, это тоже было симп­то­мом.

— Марк, — про­дол­жил док­тор. — Ты был у него дома. Один раз. Не два. Ты при­шёл, ко­гда его отец уснул. Марк от­крыл тебе дверь и ска­зал, что за­хо­дить не надо. Ты по­сто­ял на лест­ни­це и ушёл. В тво­ей па­мя­ти ты си­дел с ним на кухне и он рас­ска­зы­вал про мать.

— Он рас­ска­зы­вал.

— Он не рас­ска­зы­вал. Он сто­ял в две­рях и дер­жал па­кет с про­дук­та­ми. Ты ви­дел па­кет и по­том до­стро­ил всё осталь­ное. Твой мозг за­пом­нил па­кет и при­ду­мал кух­ню.

— От­ку­да вы зна­е­те?

— По­то­му что я раз­го­ва­ри­вал с Мар­ком. По­сле того слу­чая с мед­сест­рой. Он при­хо­дил ко мне. Не к школь­но­му док­то­ру — к дру­го­му. Но я был в кур­се.

— Марк при­хо­дил к вра­чу?

— Марк при­хо­дил к вра­чу. Ты не знал это­го. Ты во­об­ще знал о Мар­ке мень­ше, чем ду­мал. Ты знал, что он уста­ёт. Ты не знал, что он не спал по но­чам. Ты знал, что у него тя­же­ло дома. Ты не знал, что он три­жды об­ра­щал­ся к со­ци­аль­но­му пе­да­го­гу и три­жды ему го­во­ри­ли «по­го­во­ри с ма­те­рью».

— Я мог по­мочь.

— Ты не мог. Ты был за­нят тем, что за­пи­сы­вал.

Док­тор за­крыл тет­радь. По­том от­крыл сно­ва, но уже на дру­гой стра­ни­це.

— Ки­рилл, — ска­зал он.

Я ждал.

— Ки­рилл был на­сто­я­щим. Он дей­стви­тель­но са­дил­ся ря­дом. Он дей­стви­тель­но при­но­сил бан­ки. Он дей­стви­тель­но не умел иг­рать в шах­ма­ты. Здесь твоя па­мять не вра­ла. Она вра­ла в дру­гом.

— Где?

— Ты был в боль­ни­це у Ки­рил­ла один раз. Не три. Ты при­шёл, вы иг­ра­ли, он сде­лал ход ко­нём и уснул. Не умер. Уснул. Ты си­дел ря­дом два часа, по­том при­шла мед­сест­ра и ска­за­ла, что ви­зит окон­чен.

— Он не умер?

— Он умер. Но не в тот день. Че­рез неде­лю. Ты был дома. Тебе по­зво­ни­ла его мать. Ты не пом­нишь это­го звон­ка.

Я по­смот­рел на окно. За стек­лом шёл дождь. Или не шёл. Я уже не был уве­рен.

— Ты при­шёл в шко­лу на сле­ду­ю­щий день, — про­дол­жал док­тор. — Ты ска­зал, что Ки­рилл умер. Ты был уве­рен. Ты рас­ска­зы­вал это так, буд­то ви­дел. Учи­тель­ни­ца вы­зва­ла меня. Я под­твер­дил. Но ты опи­сы­вал де­та­ли, ко­то­рых не мог знать: шах­ма­ты, по­след­ний ход, бе­лый конь бо­ком.

— Я ви­дел это.

— Ты ви­дел это. Но не в боль­ни­це. Ты уви­дел это поз­же. В сво­ей го­ло­ве. Твой мозг не при­нял, что Ки­рилл умер без тебя. Он до­стро­ил сце­ну, в ко­то­рой ты был ря­дом. Он дал тебе про­ща­ние, ко­то­ро­го не было.

Я си­дел. Мне хо­те­лось ска­зать, что он оши­ба­ет­ся. Но я вспом­нил — или мне ка­за­лось, что вспом­нил — бе­лый конь, сто­я­щий бо­ком. И ти­ши­ну, ко­то­рая при­шла рань­ше сме­ха. И я не мог опре­де­лить, ко­гда это ви­дел. В боль­ни­це? Дома? Во сне?

— Дис­сер­та­ция, — ска­зал я.

— Дис­сер­та­ция на­сто­я­щая, — от­ве­тил док­тор. — Но не моя. Я не пишу дис­сер­та­цию. Я веду на­блю­де­ние. Дис­сер­та­ция пи­шет дру­гой че­ло­век — врач из об­ла­сти. Он ис­поль­зу­ет обез­ли­чен­ные дан­ные. В них нет фа­ми­лии Ки­рил­ла. Есть но­мер.

— Я ви­дел фа­ми­лию.

— Ты ви­дел то, что ожи­дал уви­деть. На экране была таб­ли­ца. Твой мозг под­ста­вил в неё имя, ко­то­рое бо­ле­ло.

— А окно на экране? Ко­то­рое док­тор сво­ра­чи­вал?

— Я сво­ра­чи­вал. Но не дис­сер­та­цию. Я свер­нул лич­ную пе­ре­пис­ку. Со сво­ей до­че­рью. Она бо­ле­ет. Я не хо­тел, что­бы ты ви­дел.

Я мол­чал. В ка­би­не­те было тихо. Не так, как в боль­ни­це — там ти­ши­на бо­я­лась, что её за­ме­тят. Здесь ти­ши­на про­сто сто­я­ла, как шкаф.

— Ду­бо­ло­мы, — ска­зал я.

— Ду­бо­ло­мы были, — кив­нул док­тор. — Чет­ве­ро стар­ше­класс­ни­ков дей­стви­тель­но пре­гра­ди­ли до­ро­гу мед­сест­ре. Ки­рилл дей­стви­тель­но встал ря­дом. Ты дей­стви­тель­но ска­зал «за­по­ми­наю ли­цо». Это было. Но ты рас­ска­зы­вал об этом три раза. Три раза ты опи­сы­вал одну и ту же сце­ну, и каж­дый раз по-раз­но­му. В пер­вом рас­ска­зе Ки­рилл дро­жал. Во вто­ром — нет. В тре­тьем — у него дро­жа­ла бан­ка, но не рука. Ты не вы­би­рал, что за­пом­нить. Бо­лезнь вы­би­ра­ла за тебя.

— А мед­осмотр? Сколь­ко их было?

— Один. Ты при­шёл один раз. Но ты был у меня три­жды за таб­лет­ка­ми. Каж­дый раз ты ду­мал, что пер­вый. Я за­пи­сы­вал каж­дый ви­зит. Ты не пом­нишь, но моя тет­радь пом­нит.

Док­тор за­крыл тет­радь и по­ло­жил руч­ку ря­дом.

— Ти­мур, — ска­зал он. — Ты спро­сишь, от­ку­да я знаю всё это. От­вет про­стой: я сле­жу за то­бой с чет­вёр­то­го клас­са. Твоя мать при­шла к нам, ко­гда тебе было де­сять. Она ска­за­ла, что ты стал дру­гим. Что ты пе­ре­стал ре­а­ги­ро­вать на вещи, ко­то­рые рань­ше тебя за­де­ва­ли. Что ты на­чал пу­тать дни. Что ты спро­сил её, кто она та­кая.

— Я не спра­ши­вал.

— Ты спро­сил. Ты сто­ял в ко­ри­до­ре и смот­рел на неё так, слов­но ви­дел впер­вые. Она за­пла­ка­ла. Ты не по­нял, по­че­му.

Я хо­тел ска­зать, что это неправ­да. Но я вспом­нил лицо ма­те­ри — не кон­крет­ный день, а вы­ра­же­ние, ко­то­рое по­вто­ря­лось. Она смот­ре­ла на меня так, буд­то ис­ка­ла в моём лице кого-то, кого зна­ла рань­ше. Я спи­сы­вал это на уста­лость.

— У тебя про­грес­си­ру­ю­щее за­бо­ле­ва­ние, — ска­зал док­тор. — Оно вли­я­ет на па­мять, на вос­при­я­тие, на эмо­ции. Ты ви­дишь мир, ко­то­рый по­сте­пен­но пе­ре­ста­ёт сов­па­дать с тем, что ви­дят дру­гие. Твой мозг за­пол­ня­ет про­бе­лы. Он де­ла­ет это не злоб­но. Он де­ла­ет это, по­то­му что не мо­жет ина­че.

— И что бу­дет?

— Мы бу­дем на­блю­дать. Мы бу­дем по­мо­гать.

— По­мо­гать — это за­пи­сы­вать в тет­радь?

Док­тор по­смот­рел на меня. Впер­вые за весь раз­го­вор в его гла­зах не было про­фес­си­о­наль­но­го спо­кой­ствия. Толь­ко уста­лость. Та­кая же, как у мед­сест­ры в ко­ри­до­ре, ко­гда че­ты­ре ду­бо­ло­ма пре­гра­ди­ли ей до­ро­гу. Уста­лость, ко­то­рая зна­ет, что зав­тра бу­дет сле­ду­ю­щее.

— Тет­радь — для тебя, — ска­зал он. — Не для меня. Я за­пи­сы­ваю, что­бы од­наж­ды ты мог про­чи­тать и по­нять, что было на­сто­я­щим. Ко­гда пе­ре­ста­нешь раз­ли­чать сам.

Я до­стал свою за­пис­ную книж­ку. От­крыл на по­след­ней стра­ни­це. Там было на­пи­са­но: «Ки­рилл — пьёт, сме­ёт­ся, пом­нит. При­хо­дит, даже если его не зо­вут».

— Это прав­да? — спро­сил я.

— Это то, как ты его за­пом­нил. Для меня это­го до­ста­точ­но.

— А для Ки­рил­ла?

— Ки­рил­лу было до­ста­точ­но, что ты при­хо­дил.

Я за­крыл книж­ку. По­смот­рел на окно. До­ждя не было. Или был, но уже за­кон­чил­ся. Я не мог опре­де­лить. Рань­ше я умел.

— Вы ска­же­те ма­те­ри?

— Мать зна­ет. Она зна­ет дав­но.

— А я?

— Ты знал. Ты про­сто не мог это на­звать.

Я встал. Па­кет с таб­лет­ка­ми ле­жал на сто­ле. Я взял его. Таб­лет­ки зна­ли, сколь­ко мил­ли­грам­мов меня нуж­но успо­ко­ить. Я не знал.

— Док­тор.

— Что?

— Марк упал из окна?

Док­тор по­мол­чал.

— Да.

— А Ки­рилл умер в боль­ни­це?

— Да.

— А я?

— Ты си­дишь в моём ка­би­не­те.

— Это одно и то же?

— Нет. Это един­ствен­ное, что не одно и то же.

Я вы­шел в ко­ри­дор. Там было пу­сто. Ящи­ки на сте­нах, ли­но­ле­ум, пла­кат о здо­ро­вом об­ра­зе жиз­ни. Под­ро­сток на пла­ка­те дер­жал бу­тыл­ку воды и улы­бал­ся в свет­лое бу­ду­щее.

Я от­крыл за­пис­ную книж­ку. Хо­тел за­пи­сать: «Д­ок­тор — го­во­рит прав­ду». Но руч­ка не дви­ну­лась. Не по­то­му что я не хо­тел. Я про­сто не был уве­рен, что это прав­да. Мо­жет, док­тор тоже был ча­стью того, что мой мозг до­стро­ил. Мо­жет, крес­ла не было. Мо­жет, тет­ра­ди не было. Мо­жет, я сто­ял в ко­ри­до­ре и раз­го­ва­ри­вал со сте­ной.

Я за­крыл книж­ку и по­шёл к вы­хо­ду. За две­рью был школь­ный двор. Дети шли, тол­ка­лись, пили га­зи­ров­ку. Один маль­чик си­дел на лав­ке и что-то за­пи­сы­вал в тет­радь. Я по­смот­рел на него. Он не был по­хож на меня. Но он де­лал то же, что де­лал я: пы­тал­ся удер­жать вещи, ко­то­рые не хо­те­ли дер­жать­ся.

Я вы­шел из во­рот. В кар­мане ле­жа­ла за­пис­ная книж­ка и па­кет с таб­лет­ка­ми. Одно — что­бы пом­нить. Дру­гое — что­бы не пом­нить. Я не знал, ка­кое из них ра­бо­та­ет.

Впе­ре­ди была ули­ца. Я не пом­нил, куда она ве­дёт. Но я шёл. Шёл, что­бы опять куда-то прий­ти и что-то оче­ред­ное за­быть.