Мой культовый роман

Часть 1

"Чем дольше ты находишься в бедности и надежде, тем безумнее твоя философия – в ней один мрак, одно недопонимание и бесконечное обвинение".

По правде говоря, когда в очередной раз моя учительница неслась через пять парт, чтобы высвободить своё мнение обо мне c криком: "Да сколько можно? Ты – бесперспективный дурак!". Я и подумать не мог, что гуру "литературного столпа" окажется права.

Треск моей головы и вот, зажмурив глаза – я мстительно представлял себе, как в 20 лет прикачу к школе на шикарном белом кабриолете. Конечно, сначала им и дела не будет, кто там подлетел, но когда учуют запах денег, аромат помощи, то понесется – отмена уроков. Толпа сбивается, наседает. Будут тыкать в меня пальцем, и говорить: "Смотрите, наша гордость!". Малявки, так и кружатся, а учителя без стеснения роняют лживые слезы. А ты будешь стоять, подыгрывать "этим", кто видел в тебе лишь обычный предмет. Будешь кривляться, оправдываться: " Ну, как-то так?", – словно сам и не понял, как стал богатым. На это услышишь партию лести: "А мы всегда знали. Вот, всегда знали, что из тебя выйдет толк". И завершение всего – меня ставят в пример всем учащимся. Ещё секунда, и меня попросят пройти в кабинет директора, типа вспомнить о старом, а на деле – жаловаться. Клянчить бабки. Ха, на что они еще способны?

Я много раз репетирован этот смех, которым разобью их желания, оставив в недоумении словами: "Да пошли вы, попрошайки!". Окончательное расставание с этой бетонной бочкой, где бродят будущая уголовная шалупень и отполированные проститутки. Внутренние овации. Ощущение справедливости и хамства, которого мне всю жизнь не хватает.

Молодость – это дикость сознания, чуждость истины и высокомерие на будущее.

А теперь, вот оно – проклятие этой старой ведьмы в деле. Я тут, в дерьме с этим комком "прелестных" комплексов, которые весьма годны для того кто вот-вот полезет в петлю или сброситься с крыши.

Чертова жизнь! Эта система парадокса – одним всё, другим ничего! И знаете, я даже не удивлен, что некоторые уже ищут услады в объятиях дьявола, ведь после столь прожитого, мало кто остается верен прежнему Богу. Может быть, в этом и беда неопределенности человека? Как всё пошло не так, то религия подменяет в тебе стремление, и ты становишься заложников новых правил, и сам того не осознавая, что правила-то и не изменились, изменилась твоя цель! Видимо, у меня врожденный дефект. Возможно, я бракованный с самого появления?

Можно описать свою жизнь воздушными словами… типа: "Куда приводят мечты?". Но это будет скверным плагиатом, так что, назовем всё обыденно просто: "И какой бес это сотворил?".

Нытик

Воспевать романсы можно женщинам, природе, городам, жизни и самое главное – голодухе. Вот последней, я могу посветить не один том первоклассной поэзии. Она заставляет тебя пахать. Ты как раб, стремишься как можно быстрее выполнить труд, чтобы её плеть вновь и вновь не поражала твое пустое нутро. И знаете, она редко отпускает своих драных пленников на волю обжорства и сытости. Голод – это вечное ожидание куска хлеба или результата воспитания.

Писатель – весьма привлекательная профессия, не правда ли? Чего стоит разок напрячь свой мозг и всё… хватай лавры победителя, да и посматривай на всех свысока, не пряча от них своего презрительного взгляда. "Осудят ли тебя за это?". Да какое тебе дело? Ведь стать тем, кем не являешься, это же так завлекает, что порой тебе кажется: мир сплетённый подстать твоим амбициям, и явь ускользает под покрывало шелковой удачи, оставляя всё это безумие на радость неудачникам, что боготворят каждый голодный день.

Но, одно дело захотеть, а другое сотворить. Нет-нет, я не был обделен талантом, ну, мне всегда так казалось. Всегда думал, что я довольно легко вычерчиваю в своих фантазиях закрученные сюжеты, создаю невероятных персонажей, да и прочую нечисть и тварей. И всех этих персонажей, я удачно вписываю в невероятный круговорот приключений и мистический тайн и разгадок. Бла-бла-бла. И всё это было только в моей голове, к сожалению.

На деле же, Я оказался в полной коричневой шахте. Где-то, летучий черт или же как я её именную – судьба, стервозно поглядывает на меня с потолка и насмехается. А чего уж, только так и поступают, с неудачниками. Судьба обходит таких стороной. Лишь изредка подбадривая, чтобы потом вдоволь позлорадствовать над жертвой. А ты сдуру думаешь напиться да и сигануть с десятого этажа. Так, это типа твоё сопротивление, конечная стадия твоей борьбы. Можно было бы так сделать, но так это нелепо, ведь сейчас у тебя есть силы попробовать ещё раз; ещё последний разок, а потом уже всё. Можно смириться и тогда, – закончить своё злосчастное сопротивление. И вот, этот последний раз уже повторяется раз пятый, и каждый раз приближаясь к такому краю, ты решаешь начать всё заново, продолжить эту драку. Время бежит, а ты все пытаешься, и пытаешься, пока окончательно не спятишь в лет так пятьдесят. Ну да ладно…

Мог бы попытаться исправить свою никчёмную жизнь с помощью смазливого личика. Накаченного тела. Но беда в том, что я не обладал ни тем, ни другим. Нет-нет; Я не урод, ну, по крайней мере, я себя в этом убеждал. Черняв, высок, даже голубоглаз и вроде не толст; немного потрепанное лицо, но это все из-за компьютера, да-да, это он внёс дефекты. Я просто несколько своеобразный. Так сказать – микс. И вроде симпатичный, но с другой стороны, совершенно не подходящий под идеалы этого современного мира. Жуткого общества, которое, одним словом множат могилы.

Я чуточку не люблю людей. Вот с детства у меня такое ощущения, ну, неприязни что ли!? И, по-видимому, они это чувствуют. Стараются избегать меня. Ну а фигура … отжался три раза в неделю, вот и вся моя тренировка. Постоянно говоришь себе "потом-потом", а в концовке, только собравшись: "А, я всё равно к этому не расположен!". И всё бросаешь. Взбрасываешь руки вверх, потягиваешься и падаешь на пуфик, уставившись в монитор на несколько минут. Сидишь и тупо смотришь, не имея возможности хотя бы выдавить из себя и пару строчек. Ступор! Идей много, но как начать? Это самая большая проблема начинающих писателей, и это – про меня.

Вот так просидишь с часа два. Ну, поковыряешься в клавиатуре, встанешь, подстрижёшь ногти на руках, затем вновь сядешь, потом вновь почувствовав дискомфорт; встанешь и теперь подстрижёшь ногти на ногах. И так постоянно. Ты претворяешься, что тебя что-то да отвлекает, каждая мелочь тебе мешает пасть во власть литературной мистики. А в конце, когда время уже настает спать, обнадеживающе говоришь себе: "Завтра напишу в два раза больше, чем планировал сегодня".

Ха-ха-ха… и самое интересное, что это происходит каждый день. Ты себя убеждаешь, вновь и вновь; вот, как сейчас начну, так попробуй меня остановить! И ничего. Ты толком и не начинаешь, да и остановить тебя никто не собирается. Да и кому я нужен? Если только не моему арендатору Александру Семёновичу. Да и то, придёт только, чтобы выбить из меня долг за помойку, которую он называет квартирой. Точнее коморку в этой сраной коммуналке. Вроде Москва, а живешь на окраине в этом вонючем доме, в этом морге. Двадцать один квадратный метр тюрьмы, за который ты отдаешь двадцать три тысячи рублей в месяц. Да ещё и этот чертов владелец.… В период общенациональной анархии он каким-то образом выкупил целый этаж, чтобы иметь всех нас. Владыка подворотни. Бородатый изверг. Чтоб его! Вечно придирается ко мне. Он не выселяет. Издевается. Наслаждается моим прижатым характером. "Ну не получается у меня платить во время, чего так злиться?". Поносит меня такими словами, после которых захлопываешь дверь, и падаешь заплаканной мордой в подушку. Даже рубать не хочется, хотя с этим… у меня такие горести, что даже вспоминать не буду. Желудок так и трепещет об одном моём воспоминании, о том чудовищном периоде моей жизни. Одним словом – катастрофа.

А, хрен с ним. Когда мне не мешали, и я не голодал, что естественно было очень редко при моём финансовом положении: Я любил ходить по комнате, нагуливая свой творческий потенциал. Вбирал в себя весь шепот музы. Думал, что она единственная, хотя невидимая – мифическая женщина, после моей мамы, конечно, которая меня любит. А всё потому-то, когда-то я написал книгу. Настрочил с листов двести произведения (паршивый набор слов) и отправил его по электронной почте в одно московское издательство. Хоть я и получил ответ, после которого съежился и рыдал не один день; всё же, в конце концов, воспарял духом, и решил назваться писателем. И плевать, что мне отказали.

Головокружительное приключение лишь от одного писка внутреннего голоса: "У тебя есть талант. Ты покоритель. Ты сможешь".

Грубое слово "писатель". Ах, если бы я знал все прелести этого творческого самообмана?! Жаль меня никто тогда не остановил. Правда, словно сама жизнь и пыталась оборвать моё стремление.

Одиночество открывает не только апатию и безумство, но и примирение с дальнейшим смыслом жизни.

Родители с упорством пытаются выгнать тебя на улицу: "Хватит сидеть дома; Иди подыши свежим воздухом; Тебе телевизор не надоел?". Эта череда волнительных криков, они вносят лишь раздражение. А в тебе уже просыпаются ноты воззрения: "В раю будет свежий воздух, будут и пальмы, и море и наливные зефирные облака, но вот чего там точно не будет – телевизора!", — отвечал я им. А потом отмазка приобретает более выраженный эпитет, ты преподносишь им себя – Писателя. Фантаст, Жемчужина Потерянного поколения. Яркий оттенок таланта просачивается через твои глаза, и родители больше не в праве с тобой спорить.

Вот, после этого всё и началось. Мнимого положения, которым Я сам себя и наградил. Ей-богу, лучше бы у меня был сифилис (легкое расстройство по сравнению с грядущими проблемами), из-за него бы, я наверняка не бросил учебу, которую считал неперспективной. Экономист. Представляю себе: каким идиотом надо быть, чтобы взять такого "математика" как Я. "Два плюс два?". Знаю! Это легко. А вот умножить там даже восемь на семь… ну минуты две подумаю, посчитаю там в уме. И 50/50, что выдам неправильный ответ. Вот такой я – профессор.

Как лентяя вытащить из постели и запихнуть в образовательное учреждение?…

Легко!­ Это после того как тебе в дверь пропихивают повестку в армию. Вот, тогда начинается звон в голове: "Спасайтесь. Спасайтесь. Они идут!".

"Эти"… приходят с утра. Как фильм ужасов, только там все действия разворачиваются по ночам, а тут: только солнце зацепилось за край – звонок! И чтобы тебя напугать не требуется полтора часа: две секунды и сонное состояние обращается в тело, только что высунутое из морозильника. Вот так и со мной. Не дожидался монстра в погонах. Просто побежал туда, где прием документов осуществлялся по требованию: "Явился, значит зачислен!". Ух, лучше быть последним экономистом, чем воспевать гимн на плацу. Кто знает, каким я оттуда вернусь!?

А оказавшись в застенках правил "Статистических динамик финансового рынка", ты убеждаешься, это совсем не то место, откуда начнётся твой взрослый путь.

Один год и всё…. Молодость зовет на подвиги. Ты думаешь, что ты лучше многих. Лучше всех. Определяешь своё нынешнее место – нежелательным для себя. Гордость, словно пушкой хочешь отправить тебя куда подальше, в места, о которых ты ни черта не знаешь, и всё же…стремишься оказаться именно Там.

Учебу-то я оставил без всяких сожалений, как и свой город Ижевск. А вот с родителями вышел непростой спор. Не хотели они меня отпускать, будто бы был девчонкой, и меня там ждала только полутораметровая панель дальнеследовательного грузовика. Но Черт возьми – Я же клеймённый писатель! Так что, я попер на предков. Маму удалось уломать сразу, пару дней и она на моей стороне, а вот отец… как чувствовал, что вся моя литературная мечта твердо сольется с его финансовыми возможностями. И он был прав. Даже невзирая на то, что я с гордостью бил себя в грудь, говоря, что все у меня получиться. Ха, даже перечислял ему свои будущие произведения, "золотые страницы" – как я их называл. В конечном итоге и он сломался. Таковы родители. Пару фраз о том, что Я всё отдам, даже с лихвой, и они твои. Родительская наивность – это что-то. Даже выкарабкавшись из мусорного бака, разгребая вонючие дерьмо, и дыша на них перегаром трояра; ты легко можешь сказать маме и папе, что у тебя все СУПЕР, что вот-вот, ты почти на самой вершине, и знаете, они тебе поверят. Даже невзирая на твои лохмотья, на твой пробитый вид. Они поверят…такова уж их натура: дети и вера, они так взаимосвязаны.

Так, после недолгой внутриквартирной войны, я оказался тут – Москва! Можно было конечно попробовать свои силы и дома, нечего было так далеко тащиться, но… дело было в возможностях. Я думал, что отлученный от дома, как говориться "от мамкиной сиськи", и военкомата, заставит нутро принудить моё сознание выдать прекрасное произведение, что окружающая пустота вынудит меня подмять по себя этот городской песок. Два замаха, апперкот, и вот, ты приглашенная звезда какого-нибудь дешевого телешоу. Начало положено, а дальше – паровоз "чух-чух" к берегам Европы в мундире интеллигенции и вправе вальяжно осуждать целые страны и народы.

Ах, эти излишки оправдания. Ты должен быть там, где найдется оно… вдохновение. Ты отвергаешь даже легкую мысль о том, что писатель…Настоящий книжнотворец может писать где угодно, на чем угодно. А те, кому нужно это эфирное место – чокнутые блуждатели, которые несутся прочь, ища вечный уголок, где их оправдания несостоятельности лишь усиливаются. Так и со мной.

И вот, я всё бросил и добился лишь того, что живу уже полгода за счет своей семьи. Заработав при этом за всё время, если не изменят память… то тысяч двадцать. Не на литературном станке. Так, на мелкой подработке. Вычесть квартплату, проезд, ну, тут не нужно было быть гением в математической среде, чтобы осознать свое минусовое присутствие в этом городе.

Скованный со своими мечтами. У меня так и не получилось создать нужного произведения. Одна херня, которую и самому дурно читать. А ведь каждый раз, чтобы ты не начал, какую бы идею не воплощал на экране; в конце полная утрата того, что это сотворил именно Ты, не желая принимать эту стыдливую действительность.

Родители пашут на тебя, а ты лишь униженно ожидаешь, когда ангелочки наконец-то соберут огромный мешок богатств и спустят его к тебе.

Когда деньги кончаются; ты начинаешь выть, осуждать: себя, весь мир. Но стоит переводу от родителей поселиться в твоей банковской карте, как восстание, прищур наглеца, покорителя. Мужество финансов придавливает все твои проколы, ты живёшь, временно чувствуешь комфорт, а когда образуется Ноль, все по-старому. Страдание. Жалобы. Отрицание, что это всё твоя реальность.

"Когда родители трудятся, а дети наслаждаются жизнью – внуки будут просить милостыню!" — Японская пословица.

Ты считаешь, что это не про тебя, ты же, как бы стараешься, но порой приходит осознания того, что и правда: ты проматываешь свою жизнь не так как нужно. Ещё одна паршивая деталь в моей кузнице. Хлам, который постоянно тебе напоминает, что личное разочарование это пустяк. Тебя ждет родительское осуждение о том – что ты бестолочь.

Ух, а ведь мне говорили: "Эккин Далматов, дурацкое и редкое имя – это всё что у тебя есть и будет!". И как бы ты не старался, эти слова как пророческое наказание, всюду даёт тебе право почувствовать, как судьба имеет твои желания.

"Эккин Далматов. Эккин Далматов. Эккин Далматов!". Все: от учителей и немногочисленных друзей всегда произносили моё полное имя, а потом, следовала глупая улыбка, будто бы имя подымало им настроение. Клянусь, словно меня звали Бутар Закусов или Идиф Бутанов. Эта одна из причин, по которой Я полюбил одиночество. Разум – мой друг. Фантазия – мой учитель. Книга – моя семья, правда, которую Я пока не создал.

В общем, всё так и двигалось: гадостно-дерьмовая жизнь сопровождала меня всюду, куда бы я не сувался.

Знаете, кого это, жить вот так? По мне даже в аду окружающий мир к тебе более благосклонен, чем в этом ужасном городе. Там, наверное, хоть о жрачке думать не нужно, не то, что тут.… Спишь, а на утро просыпаешься от того, что вся твоя подушка залита слюнями. Вот, гляди и вспоминай, чего тебе там снилось ночью. Единственное время, где желудок не обманешь. Вот такими странными сигналами моё тело и будило меня; словно говоря: "Хозяин, пора бы меня покормить!" А ты, что можешь ответить ты? Ничего. Ну, хотя некоторое время спустя, я всё же придумал, как приглушить звон желудочных криков. Стал постоянно думать о том, что; мол, Я это ни ем, да и это мне совсем не нравиться, а то, да то я вообще терпеть не могу всю свою сознательную жизнь. Со временем, я вычеркнул из своего рациона почти все продукты, которые были дороже 200 рублей. Нереально? Ха-ха-ха, да куда уж там. Свинина, баранина, говядина… "Тьфу! Гадость" — убеждал я себя. Слишком жирное мясо. Я это не буду есть. Фрукты: "Гадость!" Заморская травля. Разве от них может быть польза? А вот мясо индейки, это да, можно. Лапша? О да! Приемлемо. Да и ещё пельмени, куда же без них. Лучше из куриного концентрата. Помните, я ведь не ем свинину и говядину. Вот так и жил: ел всякую дрянь, которую замазывал упорством в том, что всё "кроме", это не по мне. Да, устойчивый самообман сломил не только мой разум и сердце, но и желудок. Проклятие. Хоть в монастырь забивайся.

Да. Думаете, много жалуюсь? Правильно. Я много жаловался. И самое страшное, что я жаловался одному единственному человеку, тому гаду, что совсем не мог дать внятного совета ­– это Я. Я жаловался и жалел самого себя. Успокаивал. Настраивал на скорое приближение лучшего времени.

"Город большой! Чего глупостями занимаешься! Иди, работай. Работай. Работай. И перестань во всем винить судьбу!". Вы же хотите это сказать!? Мол: "Чего тянешь? Писака долбанный! Трудись, может тогда мозги вправятся, да и добьешься чего другого – большего".

Естественно. На первых парах, когда Москва душит не только своим смогом, но и яркой рекламой, ты на секундочку откладываешь свое "мастерство". Думаешь: "А вдруг и так стану богатым?". И ведёшься на эти позывы: красивых, богатых, успешных. Да, это те гандоны, которые говорят: "Мы команда. Ты станешь частью большой семьи". Ноль конкретики. Красивые графики. Мотивация. Но главное: "Ты уже в команде". Пятёру взноса заплатил и всё.… В следующем месяце отобьешь в сорок раз больше. Такие не кидают. "Мы же епт – команда". Они созваниваются с тобой. Советуются. Говорят: "как и что". Тебе это льстит. Вроде, ты из себя ничего особенного не представляешь, а уже – часть команды. От радости, аж задыхаешься. Строишь планы. А итог…

Момент. Ты протягиваешь руку, ждешь купюры, но слышишь удивленные стоны: "Эккин Далматов, ты же не выполнил план! Не привёл ни одного друга! Не заплатил за обучающие курсы". Вот, тогда и начинаешь шмыгать носом как собака, понимая… Ки-да-ло-во!

Сучий отряд. Ты им нужен, пока не поймёшь, что тебя поимели. Так как я провинциальный лошпед, с меня успели стащить десять тысяч, да ещё обвинили в том, что я не хочу двигаться и расти. И мыла для таких упырей жалко. Волки, что пытаются выть, но на деле гавкают как мелкие псы.

Пожужжал, но схавал.

Ты приземляешь свои аппетиты….

Грузчик, да, потерпишь, главное начать, а там…там все будет.

Супермаркет. Зарплата в тридцать тысяч. Пойдет.

Ночная смена, тебе только говорят: что, да и откуда/куда перенести. Тащишь семгу за хвост, и спрашиваешь у "коллег": "Ты сколько тут уже работаешь? Как зарплата?". Четыре человека, и никто больше трех недель тут не работает. "Странно-странно" — думаешь ты. Десять часов позади, ты потный как слизняк. И вот, менеджер преподносит информацию, оказывается, после каждой смены проводиться учет, и недостача распределятся среди всех грузчиков, коих было пятеро. Пока я таскал консервы, да и мешки с сахаром, выяснилось, что Я уже должен шестьсот рублей. За смену пропал коньяк. Тебя просят принести в следующий раз паспорт, для внутреннего оформления, а в голове: "Да пошли вы нахер, кидалы!".

Отработал, считай бесплатно.

Смирился. Отдышался.

Жесткая харя, что стерпит все обиды. Ничего страшного, плохой опыт – тоже опыт.

И вот, встает Эккин Далматов: открывает интернет. Страница "Требуется" и начинаешь выискивать хоть какой-то заработок, с которым смог бы свести концы с концами, да набить свой живот до отвала. А между… взяться, наконец, ух, схватиться с новыми силами и как выдать то, отчего у редактора бы сердце забушевало, и глотка от восторга закипела. Да, именно так и было. Уверяю вас.

Вставал и плелся по району к нужно месту, а место, куда бы меня взяли с моими-то способностями, оставалось одно… Фаст-фуд. Да. Именно там, я и искал своё спасение. И знаете, кто бы чего не говорил, какая бы реклама с довольными мордами не светилась, как бы они не задирали руки, со словом: "Свободно"… больше напоминающее вскидывания нацистского приветствия. Это было жестокое место, со своей непомерно возвышенной иерархией. Место, больше напоминающие отстойник, где все радостно жрут это дерьмо! Ах, не знаю, что это во мне говорит, наверное, то, что меня оттуда поперли?! Да с таким надменным видом, мать их! Чтоб они ссались горячим маслом и срали луковыми кольцами. Это единственное моё пожелание этим говнюкам.

Вот скажите, вот как так можно обращаться с тем, кто пришел к тебе устраиваться на работу?

Приемная, сидит с десяток таких же оборванцев, как и ты. Молодые сопляки, с этакими противными рваными усиками и задымлёнными взглядами. Ты уже мысленно отсек большинство из этих претендентов. Улыбаешься про себя. Думаешь: "Работа у меня в кармане". Временная конечно. Садишься. Нога на ногу, властно выровнял свои губы. Ты готов. Ждешь своей очереди. Она настаёт. Заходишь, и что ты видишь? Сидит. Мудак. Иначе и не скажешь, пацан, ну мож на пару лет старше тебя. Молочный выродок. И он руки тебе не подаст, нет-нет, это для него слишком, он же босс! Главарь, а ты…временная мотня, по его взору сразу можно сказать; что тебе тут долго не просидеть. Он как раз об этом позаботиться, это он гарантирует. Единственно законное право, которое у него есть, это поиметь твоё жалкое желание демонстрировать в этом "обители зла" свой фейс!

И вот ты сидишь. Киваешь покорно головой, отвечаешь на самые тупые вопросы, которые тебе когда-либо доводилось слышать. И думаешь: "Засранец! Мне же и нужно, что стоять за кассой, да и изредка поддергивать свою руку вверх. И всё".

—А-а, кем вы себя видите через пять лет? — очередной тупой вопрос, на который я решил дать саркастический ответ: — Надеюсь – живым! — и разбавляешь свою шутку легкой ухмылкой, но напротив меня железо. Молчание. Обдумывание.

И вот, кульминация. Разговор закончен. Прошло минут десять. Он говорит: "Понятно". И ты думаешь: "Ещё бы вы меня не взяли!". Встаёшь. Ждёшь. Когда же эта падла скажет, когда тебе приступать к работе. "Когда урод?".

—Вы нам не подходите! Извините. — "О…. как?".

Вы хоть представляете, какого это, чувствовать себя самым безнадобным существом в мире, коль ты даже не смог устроиться в такое место?!

—Как? — недоумеваешь ты, — Почему? — голос бьется в непонимании. Ты реально охренел.

—У нас огромная конкуренция. А вы…ну скажем; у вас слишком удручающий вид. Это может не понравиться нашим покупателям. Всего доброго. Следующий.

Вот такой – конвейер.

Я не мог поверить. Они словно все сговорились. Я видно как-то отошел в туалет, коль все решили собраться в кружок и договориться, что Эккин Далматов со своей, как сказали "удручающей мордой" как половичок: вытер, помял и не заметил!

Чуть не плача ты плетёшься до дома.

Я понимаю, что все страдают, все пережили и многократно худшие моменты в жизни, но ты ведь не все! Ты мнишь себя особым. Не таким неудачником. Они…они роботы. У них, у всех других что-то иное с душой, с телом, они не могут осознать всю прелесть окружающего мира. Ты редкий. Ты единственный, вот такой…уникальный! Идёшь и думаешь: "Приду. Сяду. И буду писать, пока руки не отпадут!". Да, в тебе просыпается эта – сладкая месть.

Грех человека – это наполнять свою совесть злостью по малейшим пустякам, и там внутри, злость множится, пока окончательно не сведёт тебя с ума, или не сделает миллионером. Кому как повезёт.

А когда подходишь к дому, чувствуешь легкое покалывание. Что-то тебя настораживает. Ты заходишь в подъезд. До тебя добирается странный возглас. Подымаешься по лестнице и…ВСЁ! Понимаешь что попал.

Дело в том, что у кого я снимал квартиру, был весьма чудаковатым человеком. Александр Семёнович Раслый имел странное хобби. От безделья видимо. Так как на площадке в его собственности было шесть квартир, пять из которых он сдавал; получая больше сотни тысяч в месяц, поэтому он не мог волноваться о деньгах. У таких людей в таких "невыносимых" условиях начинается сдвиг. Можно назвать это – помешательством. Борода и усы. Старый псих собирал общество почитателей своего волосяного покрова на лице.

И вот они собирались. Человек семь. И проводили демонстрации, прямо по коридору. Ходили туда-сюда, как модели-мутанты. Грация. Динамика. Пьяная закваска. У некоторых усы как спирали, у других; вместо обычной бороды множество косичек. И все эти подиумные проститутки, шарахались по грязному коридору, сопровождая сей "театр" всплесками короткого восхищения. А в перерывах – пьянство. Куда ж без этого. Без врожденного русского колорита, жизнь омрачена серостью и паникой.

Знал я, что Москва особое место; вот только, даже и не мог и предположить, что имеет место быть такое "увлечения" как в Америке. Там-то да, придурковатая страна, тут и спорить никто не станет, но тут… в Москве-то, чего такое шоу устраивать? До сих пор не понимаю? Может, мы действительно просыпаемся? Отходим от коммунистического сна и превращаемся в живых потребителей со своими извращенными наклонностями? К сожалению, вскоре я смогу утвердительно ответить на этот вопрос.

В тот день я попал в самую задницу. Домой-то пойти не мог. Жил на площадке, которую они заняли. Попади я на глаза, пошли бы обвинения, требования, и так как их было больше и они были пьяны, то….чего и похуже. Так что; туда не вариант. Оставалось одно.

Парк. У меня уже возникали такие проблемы, и дважды я пережидал там, когда закончиться их веселье. Благо, он был неподалеку.

И тот день я запомнил на всю жизнь. Переломный день! Лучше бы меня гвоздями прибили к составу и отправили обратно в Ижевск. Черт…7 октября 2018 год.

В ближайшем магазине я потратил почти все деньги. Оставив только 232 рублей, на всякий случай. Как сейчас помню свой расход: 161 рубль. Два сникерса, три маковые булочки, газировка, и леденцы. На продовольственный запас совсем не тянет, но это был мой рацион на пару дней. У кого-то рулон туалетной бумаги в три раза дороже стоит, но, Я пропущу очередную жалобу, ведь все что будет впереди…

Уплетывая по пути булочку, я уныло зашагал в сторону парка.

Парк­ – вроде светлое название, где множество каруселей, детей, водоёмов с уточками и счастливых мам с колясками, за которыми плетутся папаши, прикрывая рукой от посторонних наполненные стаканы пива. Да. Для всех парк это – идиллия, но моя жизнь – кошмар, и парк должен быть подстать моему существованию. Темень, фонари не работают, вместо бегающих детей, ржавая листва, забивающая дорожные ямы и наполненная атмосфера обреченности. Да черт возьми: Там ты словно слышишь крики мертвых, и видишь разделанные туши белок на голых деревьях. Вот он – мой "зелёный городок".

Там была небольшая деревянная беседка в форме подковы на восемь человек. Она была недалеко от прогулочной дороги, где всё ещё работал, наверное, последний фонарь в этом гиблом месте. Обычно, я там пережидал, пока любители лицевой шерсти закончат свои выступления.

Как сейчас помню: внутри беседки горел костер в жестяной бочке. Подозрительный предмет, которого раньше тут не было. Я огляделся, но так и никого не обнаружил. Подумал, что бездомных, которые могли её разжечь, спугнула полиция: " Ну и ладно, даже хорошо. Хоть не замерзну". И с заплетенным сознанием о красивой сказке, ты становишься у огня, не замечая брезгливой пропасти. Ты почти бомж. Ты молодой мученик с больной верой, но… как обычно; размышляешь о своём исключительном существовании: о платиновом солнце, под которым буду нежиться, скоро-скоро.

Нищий, непроверенный писатель, чей удел лишь мечтать. Прозябать и верить.

—Эй, парень? — окликнул меня чьей-то тяжёлый голос. Моё сердце сжалось до кроличьего размера и поскакало до самых пяток. На минутку я подумал, что конкретно попал. Да могу поклясться, что любой бы на моём месте подумал о самом страшном. А что может быть страшнее: вечер, парк, и голос неизвестного? Ну, только, наверное, по незнайке свернуть чуточку в сторону от Нью-Йорка и оказаться в истинной Америке, напичканной за каждый поворотом: маньяками, мутантами, да и… адвокатами! Но я в России – тут определенный вид душегубов, которые с тобой не будут играть "жертва убегай". Вжих, и тело листьями примято. Так что, я ожидаемо побледнел!

Глаза нараспашку, и увидел…

Гуманитарно назовем их – бродягами. А так, бомжи по-русски.

—О-о, простите. Я, наверное, занял ваше место?

Самое главное в таких ситуациях – это отвлечь их своей любезностью и страхом. А там, на очке ты обгонишь любой спидрейсер. Главное – удачно стартануть! Вид у меня был жалкий. Дешевые шмотки, причёска "дурочка" закрывающие мои изогнутые уши. Насильники да убийцы на таких смотрят и сомневаются: "А стоит ли вообще?". Ибо убогому и так не сладко. И в этот момент сомнения ты должен проскользнуть.

Я сделал резкий шаг на выход.

—Постой! — потребовал один из них, — Не торопись, — его черный взгляд повис на мне,— Ты дрожишь как пес в метель.

Это была правда, только дрожал я от страха, а не от холода, хотя и он меня беспокоил. Так как я и предположить не мог, что так задержусь, то куртку оставил дома. А в этой части света, свитер в октябре не особо греет.

Взять с меня нечего. Так что я на свой страх и риск решил остаться. Тем более; подтянулись ещё "товарищи". Они перекрыли выход. Бродяги стали выходить из темноты. Они множились. Как мотыльки слетались к костру. Видели бы вы эту сцену. Не иначе как фильм ужасов, весьма жуткий антракт. У меня в голове на эту сцену тут же заиграла кошмарная музыка: "День живых мертвецов".

—Ну и что ты тут забыл? — словно с меня выпытывали ответ.

—Ой, такой молодой. Сирота, небось? — только по голосу я смог опознать, это произнесла женщина. Лицо багрово-мятое, всё в трещинах. Одно слово – страдание.

Они были такими… несчастными. Я даже позабыл что у меня и у самого жизнь далеко не сахар. Да что скрывать; у меня была полнейшая "Марианская впадина". Денег нет. С часу на час лишусь жилья. Да и главное – моя мечта трескалась как зеркало.

—У меня есть дом! — возмутился я. Не хотелось, чтобы меня сравнивали с ними, я пока пал не так низко, — просто…он…он пока занят. — мой стертый голосок был похож на взмах крыла бабочки – еле уловим.

Как сейчас помню: после моего парирования я вжался в деревянную стену позади себя — А-а… я вам не помешаю? — вымолвил жалостливый голос. Уж совсем я позабыл как стойко вести разговор. Да. В свои двадцать лет я совсем не походил на бойца, отчего-то я быстро смекнул, что от одного удара потеряю дар речи. Ха, да; я не видел ничего другого, кроме того, что все хотят причинить мне боль. Все стараются отравить мою жизнь, словно я был чуждым святым.

—Жалеть огня на такого хорошего человека… постыдно, друг мой!

—Такой молодой, а уже шастает по улицам. Господи, что за страна!? — добавил кто-то из толпы.

—Так что парень… пьяница отец или мать привела нового ухажёра?

—Да нет…просто, — почесав затылок, — небольшие личные трудности, — и захлопнув левый глаз, полетело простодушное слово, — Бывает.

—Трудности? И какие трудности заставили тебя прийти сюда?

Я думал что ответить: Праву? Ложь? Я решил; смазано приукрасить, — Блуждаю в поисках вдохновения, — и добавил, словно вытащил клеща из тела: — Я писатель!

—Оо-о…— восторженно потянулся этот шарм. Словно перед ним стоял сам Булгаков или Шекспир. Ну, мне так показалось. Они даже стали переглядываться и кивать друг другу мол: "Видел, кто перед нами стоит?!".

Хвала посыпалась со всех сторон. И не просто хвала, они даже старались прикоснуться ко мне, будто бы я и правда, – был­­ писателем. Смешно конечно.

—Так, а ну заткнулись все! — когда вся восторженность, которая мне так понравилась, угасла, то тот говорливый первый бродяга спросил: — И что ты написал? — властный, с рожей скандинава десятого века: рослый, половину лица закрывали серые волосы и, такой тусклый, черный взгляд. Среди них он был самым… прилежным, что ли!? Немного подстричь, припудрить, одеть, и норм мужик. Стандарт!

И вот он момент, когда ты точно осознаешь, что провалился как писатель. Когда тебе просят рассказать о своей работе. Тут-то ты и понимаешь – облом! Стыдно. Стыдно-стыдно-стыдно! Все твои труды, фантазии, они вдруг оказываются неуместными, глупыми, смешными:

—Да… в общем… есть… одно.… Эта, да, — вся твоя память трескается, ты начинаешь отходить от этого самообмана. Понимаешь. Рокировка экономиста на писателя провалилась. Ты НИКТО, — Да кого я обманываю! Написал-то много. Целых восемь книг…. ну пять, три…(НОЛЬ). Да и то… пока ни одного ответа, — признался я. — Сколь много я бы не видел букв на своих страницах, они остаются лишь буквами, там нет нужных слов!

Странно. Никто не стал меня винить. Насмехается надо мной. Они молчали. Так, получили заряд упоения с полминуты и забыли.

Но только не он. Словно вожак, он должен был что-то сказать:

—Видно тебя, это просто убивает?

Моя грива к полу, голос смят:

—Ещё бы…тратишь всю свою жизнь на то.… Не знаю, ну… работаешь, а всё зависит от какого-то редактора, который попросту может удалить твою рукопись или забыть. Вот и всё… год работы канули в…

—В унитаз!? — закончил за меня бродяга.

—Именно. А вместе с книгой и ты постепенно отправляешься туда. Ну, ничего, главное не сдаваться. Знаете, Стивену Кингу тоже сначала не везло, и он даже хотел бросить писать. Собрался и у него всё получилось. И у меня должно получиться…просто обязано!!!

А, этот раскрученное ослепление, что приводит тебя к безумию, ты даже не поймёшь, когда этот момент придёт. А когда придёт–будет поздно.

В этот была вся проблема. Я мог сравнить того, кто чего-то достиг, но достиг не в таких условиях, в которых я оказался. Да и сам понимал, что написал далеко не шедевры, да что там говорить: я написал полный кал.

—Ну, может, ты пишешь не то, что нужно?

—Ну, раз я здесь, то может быть.… А может быть… — я не хотел произносить этого слова "не судьба", но она так и норовила вырваться из моих уст. Я решил, чем его можно заменить, — пока мне просто не везёт, — ответил я.

—Ясно. А, о чём ты пишешь?

—Ну…

Я начал вспоминать свои работы. Мне так хотелось вырваться вперед. Показать, что я придумал нечто новое. Ведь все работы, что я отправил редакторам, были весьма обыденны: вампиры, героические солдаты, которые по обыденности не горят и не тонут. Была еще одна; про ангела, который хотел попасть в ад и сам понести страдания за одну женщину, которую он когда-то любил на земле. Всё это, было не то. Я видел; такие глупые рассказы их не заинтересуют. А так хотелось выпендриться, — Ну есть одна книга – про город, живой город, который поедал путников.

—И чего удивительного? В России таких городов полно, — все начали смеяться и кричать: "Точно-Точно".

—Ну, там про то, как он кормился. И то, как каждый житель соответствовал какому-нибудь органу. Только колодец был желудком. Так он и существовал. Пожирая долгие века путешественников, — промямлил я. Вот же: кто так описывает книги? Наверное, просто мне самому этот сюжет казался скучным!

—С такими идеями ты впечатлишь лишь пятилетних детей, и то, не всех. С такими рассказами, ты не ворвешься в тот мир, о котором мечтаешь! Поверь, я долго пожил, я знаю! — подытожил он правду.

—Вы тоже хотели стать писателем?

—Нет. У меня было всё просто. Я хотел жить, любить. Хотел быть полезным и богатым. Я всю жизнь что-то искал. Как и все.

—И нашли?

И вновь я убедился, что мне в ряды интеллигенции попасть можно будет лишь через пару жизней. Надо же было такое ляпнуть?!

—Ахахаа…да, видишь как Я рад? У меня всё сложилось. Вот, повезло. Вчера украл бочку у дворника, а двумя днями ранее мне повезло ещё больше: нашел почти новые ботинки, на размер больше и всего-то с шестью дырками. О чём ещё можно мечтать, а?

—Простите! — это было не слово, а испускание стыда.

—Если тебе интересно: я могу поведать тебе свою историю, думаю, она поможет тебе в твоих стремлениях. Моя жизнь была полна приключений, уж поверь.

Попахивало: погоняли, криминалитетом, разборками, бандитизмом, убийствами, предательством. Ух, и многим другим: — Ага, — ответил я, — интересно, — второй раз я подтвердил кивком. И с первых его слов, я понял; что его рассказ будет совсем не таким, каким Я его представлял.

—Эх, — он притих, стал наполняться воспоминаниями, — парень, сейчас ты услышишь мою историю.

И он начал свой рассказ…

Ты внимаешь его словам, словно тебе говорят код от сейфа, где лежат горы денег, и неважно сколь много цифр он произнесёт – ты запомнишь их все.

Его рождение в Японии. Служба в Советской армии. Афганистан. Плен. Наёмник. Контрабандист. И в конце: Московский бездомный.

Он рассказывал не спеша, тонко описывая каждый год своего существования в этом тяжелом мире. В его памяти было столько груза.

Мне можно было не записывать. Всё укладывалось в моей голове слоями, которые невозможно было забыть.

Долгий пролет удивительной жизни этого человека, после которого я лишь выдал:

—Ух ты…— все, что я смог сказать. Это был потрясающий рассказ. После услышанного я даже почувствовал свою никчёмность (уже в какой раз). "Я писатель? Да дерьмо Я!". Не более. Я это и раньше подозревал. Особенно, когда читал труды других писателей; конкурентов, как я их называл. С этим дополнением, я ощутил; каким выскочкой всё же был.

—Спасибо! Даже не знаю, как тебе сказать, к сожалению или к радости, но так сложилась моя жизнь, — мы остались вдвоем. Я даже не заметил, как они все испарились. Разбежались по разным уголкам района.

Я не решался спросить, но…

—А можно мне…

—Занести всё на бумагу? Знаешь, недавно я понял, что мой пролёт жизни был невероятен. Ведь кому бы я ни излагал свою историю, все говорили, что такого быть не может. Что не может человек с такой судьбой быть тут, в этой умирающей шкуре. Глупо, чтобы такая жизнь просто исчезла не оставив о себе никакой памяти. Я горевал. Мне так хотелось оставить о себе хоть что-то; даже если мне, это ничего не принесёт. Хотелось, чтобы сама история жила, даже с вымышленным именем, даже подправленной судьбой, всё равно – желание быть хоть призраком, меня бы это устроило. И тут ты – писатель. Хранитель слов, который не может найти опору, не правда ли странное совпадение? Ты. Я. И возможно проводник, имя которому – судьба.

Почему это случилось? Почему, почему, почему? Почему Я оказался в этом месте? Было ли это моим перерождением, новым шансом или насмешкой? Что… это было?

Ох, на смертном одре со мной поделились тайным путем в сокровищницу. Хотя язвить не буду, это было приятное открытие, возможно реально подстать кладу.

—Спасибо. Я выжму все силы. Я… я обязательно сотворю свою первую настоящую книгу!!!

Я дал не ему слово, а себе!

Рассвет. Истинное порождение природы для тех, кто решил восстать из пепла. Это было знамение:

—А как вас зовут? Ну, как мне назвать главного героя?

—Даже родившись в Японии; мама и папа дали мне обычное имя – Дмитрий и фамилия как у многих – Антипов. Постарайся парень, не бросай это дело. Гордись до конца своими амбициями, и никому не позволяй их опорочить!

—Спасибо! — я посмотрел на небо, на утренний рассвет, — Мне уже пора, — рвался я в бой.

—Смотри, если негде будет остановиться: наши апартаменты к твоим услугам, — и он криво склонился.

—И всё так же…. Бесплатное? — с ухмылкой произнес я и протянув ему руку, пожелав удачи.

После столь необычной ночи, мне вновь хотелось показать, на что я был способен. Начать новый раунд своей карьеры. В свою квартиру, я пока ещё не был готов отправиться. Там были одни неприятности, а мне нужна была атмосфера стабильности.

Встав напротив сотового магазина, я решился положить на баланс деньги, только для того, чтобы позвонить домой. Просить…помощи. Животворящий полтинник проскользнул в аппарат, "баланс пополнен на 42 руб.". И я был готов к разговору, точнее к мольбе о помощи!

Чертов юношеский максимализм. Ты никогда не слышишь внутренний голос со словами: "Стоп! Уймись идиот". Ты прёшь и прёшь. Легкий толчок заставляет тебя верить, обманывать.…Ах, это бремя молодости… Невежественные годы, которые ты просераешь на несбыточную мечту.

И разговор начался с обычного – неприятный. Не могу, вот не могу и все тут – унижаться. Просить милостыню у своих же родителей. А надо. Другого-то выхода не было. Вроде появилась такая зацепка, проблеск. Так что, мне пришлось изрядно напрячься, чтобы выслушать всё, что обо мне думали родители, особенно отец, употребляющий в каждом предложении: "Писатель недоделанный!". И слов "ласковых" у них было хоть отравляй! Но, терпение, смирение, и ещё раз терпение. Мне выпала счастливая монета, с которой я мог начать новую жизнь, я не мог упустить такой шанс.

В разговоре проскакивают слова: "Папочка"; "Люблю!". Это бытие лести, подталкивает тебя говорить столь давно забытые слова. Ты подмазываешься, делаешь всё, чтобы отец почувствовал себя правдивым, и в тот же момент даёшь понять, что и ты не тот, кто так просто может сдаться. Тонкая Я вам скажу эта грань – клянчить правильно деньги.

Но я профессионал.

Средства мне переслали в тот же день. Шестьдесят две тысячи рублей. Видимо отец вскрыл кубышку, в которой копились деньги на новый автомобиль. Эх, приятно знать, что твое творчество оценивается дороже железного раба, хотя, наверное, всё дело в любви к сыну, но я все равно не перестану думать, что он поверил в меня, ведь ему и самому будет лестно ходить по друзьям и на вопрос: "А где Эккин?". И будет гордый ответ: "Да он в Москве. Писателем стал!". Эх, скорее бы чудо произошло.

Монета в кармане. Пакеты с жратвой в руках. Теперь в подъезд ты входишь не как пыльца, а врываешься как буря. На твоём едальнике наглая ухмылка золотого ребенка, и больше тебе никто не страшен. Вот же блин – сила бабла воистину безгранична.

Александр Семёнович без слов принял у меня оплату и долг за месяц. Гад был явно недоволен. Ведь ему так и не удалось на меня накричать, а как хотелось. По его красной морде, это было всегда видно, он лишь чопорно произнес: — Больше не задерживай! — и удалился похмеляться.

И так, я готов был приступить к работе.

Пуфик. Эх, мой сраный пуфик. Старый. Наверное, ещё с советских времен деревянный табурет. Тяжелая гадина. Весила, наверное, с килограмм 20-ть. Обитый китайским пледом, чтобы не казался таким уж потрепанным. Но я-то знал правду: ему уже было лет тридцать, по запаху чувствовал. Было решено. Я поклялся, как только разбогатею, то нахер выкину эту чертову штуку, и по возможности вместе с Александром Семёновичем.

Табурет приходилось таскать из одного угла в другой. А дело в том, что на моей маленькой кухни был такой же миниатюрный телевизор, и короткий кабель…зараза, выходил именно в том месте. Так как сидеть мне больше было не на чем, то приходилось таскать его на кухню, чтобы пожрать и посмотреть телевизор, и волочить обратно, к компьютеру (ещё одна проклятая прокуренная вещь в конуре, которую я купил за 6 тысяч рублей), который стоял на столе возле кровати.

К работе я приступил незамедлительно. Два куска пиццы и вот…понеслось. Открыл новый вордовский лист, который назвал: "Красный самурай", именно такое имя я решил дать своему роману. История, которую мне поведал бродяга. С остальными работами я повременил, точнее мне совсем не хотелось с ними работать. Они стали казаться мне такими незначительными. Даже эта работа; моя рукопись про "Город-Труп", из которого можно было высосать хороший материал. Стоило чуть постараться и только, но…я был увлечен только этим романом, основанным на реальных событиях. Да черт возьми, я словно стал документалистом. Это было здорово. Как же живо всё писалось. Его подробный рассказ отлично отображался на страницах. Да, сила таланта и правды – ошеломительная мощь!

В угарном ритме клацанья по клавиатуре прошла одна неделя. Я просто был в какой-то непонятной прострации. В день я выдавал по 5000 слов.

— Что это со мной? — говорил я сам себе, — Неужели муза стоит надо мной и гладит меня как послушного песика? Ха, класс!

Удар по клавиатуре, и вновь, словно я пианист выдавал кульминационные слова как ноты. Я бесился. Никогда такого не ощущал. Просто вдавливал своё поганое настроение куда-то в яму, где ему и было место.

Да, так с каждым днём моё настроение возвышалась на крыльях к небесам. Это было великолепно. Вот, тогда-то, наверное, я ощутил этот сладкий привкус: "Скорая слава. Я – писатель".

Наставник

Четыреста десять страниц. Сто двадцать шесть тысяч слов. Семьсот двенадцать тысяч четыреста шесть знаков с пробелами. Моя книга была готова. Вот она – моя первая работа! Настоящая. Моё творение. Мой Франкенштейн (только лапочка). Да, именно с неё и началась моя удивительная жизнь.

—Выкатите глаза: пришлые и доморощенные. Новое детище пришло в этот мир. Крикливая бестия, что оттанцовывает в конуре с безумной мимикой. С такой можно легко получить роль маньяка.

Я побесился по комнате. Попрыгал. Поползал. От радости улыбки, чуть челюсть не свернул. Успокоился. И настала эта минута. Тревожные ржавые колокольчики покрываются позолотой.

Я сделал рассылку для шести издательств и перед тем как отправить задумался о своем псевдониме, раньше я просто подписывался "Эккин Далматов", а теперь, хотелось чего-то мощного:

—Гммм, Эк. Нет. Может Эккин Бродяга? Неее…это хрень. Эккин Дал! — я натянул улыбку, — Да, именно. Я Эккин Дал. Миссия литературного мира! Ха-ха-ха-ха-хаа. А лучше – ЭккинДал. — так я придумал свое имя. Нажав "отправить" я стал ждать.

Уставившись в потолок, я мечтательно уже стал тратить деньги. Много-много денег! Я их видел. Почти держал в руках, оставалось только дождаться, не долго; дней пять, может чуть больше, но я обязательно стану богат и знаменит!

Вот так, я и прождал три недели. И каждый раз, пялясь в монитор, произносил: — Ну же, мать вашу, это творение вас озолотит!

К сожалению; мой почтовый ящик был пуст. Впрочем, как и мое брюхо.

Отклонено. Отклонено. Отклонено. Отклонено. Отклонено. Каждый ответ – гвоздь в сердце. Промежуток: три дня. Ни одна гнида редактор не тянул со своим ответом. Это было – больно.

—Я отдал личную жизнь. Прошу…примите меня! — я затаил дыхание и нажал на клик. Началась загрузка, — Давай херня… грузись ты, наконец! — страница обновилась… — Стерва.… Ох, "Отклонено!" — я вскочил и отшвырнул мышку в сторону и с угрозами уткнулся в монитор, — Опять???…. Т-тварь, где слава. Где моя слава? Отдайте, отдайте мне её! — пав на пол я свернулся в клубок и стал сжимать в объятия свои колени, чувствуя полную безысходность. Ощущение незначимости. Это был провал.

Иногда, когда совсем плохо, я смотрю на ночное небо: луна, миллионы звезд, где-то там множество тайн, – и вот, в самые трудные моменты я задумываюсь: "Что если всё это пропадет? Всё! Вся вселенная просто исчезнет. Ничего. Ни одной сраной молекулы, ни каких параллельных миров, единственное – это полная пустота?". Аж слезы наворачиваются на глазах. Становиться обидно, не за самого себя, а за одно слово – жизнь. И тут: "Пошли вы в эволюционное пекло, хреновы дарвинисты, я – бессмертный!". И ты думаешь, что всё возьмешь в следующей жизни, в каком бы месте ты не оказался – построишь замок в пустоте. Но нет, в этот раз прохлада взяла своё. Казалось, что я не пробьюсь даже там, – в следующей чертовой жизни. Словно, у меня на самой душе выбито клеймо "Страдалец"!

Только стук дождя по подоконнику привел меня в чувство. Я медленно начал открывать свои глаза, понимая, что находился всё в том же положении: свернувшись на полу возле своего стола с компьютером, который должен был принести мне желаемое богатство, но принес лишь потерянное время и отнял столько нервов. Знаете, в такой момент ты искренне жаждешь безумной войны, чтобы все это поле разочарования покрыла густая Мать Его пелена ядерного снега, вот так, просто хочешь в одночасье уровнять всех и вся! Как же хотелось в такие дни, увидеть – как богатые засранцы меняют свои безумно привлекательно-дорогие машины на БТР, как их смокинги от Габаны влёт превращаются в мундирные покрывала, их жлобные рожи морщатся от вида перловки и горохового супа с добавлением дешевого минтая. И ты ходишь среди этих затравленных образин, выкрикивая: "Не ссать щенки! Враг будет разбит. Верьте в папу-капитана!". Ах, сказка! И ты в этом проклятье. Коль у тебя ничего не выходит, значит должны страдать все. Истинная природа эгоистов, коим я и являлся. Может, за это я страдаю?

Раскачиваясь, я поднялся на ноги и присел за компьютер. Растерев свои заплаканные глаза, я начал вдумчиво смотреть в монитор. За провод потянул мышку ближе к себе. Получалось как-то машинально, у меня словно вырвали моё "Я"— Пошло оно! — я начал выискивать в поисковике сайт, на котором можно было разместить бесплатно свою рукопись, — Ну вот: отправить, — после регистрации моя книга ушла на суд пользователей, — Наслаждайтесь, — прошептал я и выключил компьютер.

Насмешка ли!? Я думал, что моему упорству нет границ. Но когда десять раз слышишь "нет", то начинаешь воспринимать это как издевательство. Когда двадцать, то настойчивое требование. Тридцать – утвердительное пожелание Смерти пойти с ней, так как в этой жизни ты пустой, лишь горем скованный человек. Кому захочется жить в таком осознании? И кому такие нужны, если не смерти, а?! Вот, как скажите, как в таком возрасте и при такой отвратной жизни не задумываться о самоубийстве? Конечно, и я об этом подумывал, да что вам лгать… серьезно подозревал, что как раз Я на это способен. А чего такого? Способов полно. И гадать не нужно: ток, крыша, веревка, вода, таблетки! Нет, последнее я отмел сразу, на это нужны были деньги, да и есть шанс выкарабкаться, а если уж выживешь после такого, то хрена с два вернешься к прежнему состоянию. Всё плохое никогда не забывается, вот и ходи и мучайся, потирая из минуты в минуты свои заплаканные глаза: от стыда, то от смущения.

Но, трус во мне останавливает такую решимость. Не мог я такое совершить. Думать то думал, а вот взять и сделать, тц… слабо! И… оставалось одно – грёбанная мечта!

Знаете, если у тебя развита фантазия, то на ней можно довольно-таки долго продержаться; вырисовывать в своей голове красочные картинки, ну там – радужные облака, летящий на тебя свет удачи, ну и тому подобное. И это всё может тебя привести к одному финалу: ты будешь старым лежать в одиночестве, в грязной кровати и продолжать мечтать, вышёптывать своим беззубым ртом: "Всё будет, вот-вот. Всё будет!". Ни что так тебя не убивает, чем отрицание навалившегося мрака, от которого ты не бежишь, а закрываешь глаза и ждёшь, когда он развеется над твоей могилой.

Деньги почти кончились. Я старался не трогать мою заначку, там было пару тысяч, на всякий случай (обратную дорогу). А так, даже на лапшу еле хватало. Доводилось, есть самую дешевую. Я питался в день на 35 рублей. Приходилось запаривать по две-три упаковки и в бульон добавлять ломтики хлеба, чтобы хоть как-то наестся. Но стоило встать… и тебе хотелось жрать, ещё сильнее прежнего. Ужас! В тюрьме и то я бы отжирался как свинья на убой. А тут; просто парень, честный малый, захотел немножечко славы и, увы – ПАЛ! И никто ему не протянет руку помощи, никто мать его! Я стал чувствовать себя как те бездомные, только ещё хуже! Воля-то у меня была сломлена. А всю радость; вынес на страницы своей книги, которая оказалась – пустой затеей.

Уж говорить о моей "работе" и не стоило. Несколько раз садился за компьютер, но увы; одним пальцем пару раз поклацал и лениво плелся к кровати. Ничего не получалось. Или не хотелось? Я потерял смысл в этом, хотя продолжал мечтать о то, что у меня всё будет хорошо. Красный самурай выжил из меня весь мой надуманный талант.

Уже подумывал о том, чтобы вернуться в Ижевск. Это самое страшное, о чем я мог только помышлять. Бррр… в дрожь бросало, что тебе предстоит в позе виноватого школьника предстать перед родителями. Но выбора не было. Я не победил Москву, а она меня просто размазала.

"Поганый город" — думал я тогда. В нём не осталось ни капли святого.

Я решил проверить ещё раз свою почту. Я так иногда делал. Выжидал несколько дней, может и неделю, а потом в предвкушении сжав кулаки, ждал хоть одного письма.

И как вы думаете: Три письма… Аллилуйя!!!… Воистину. Даже не видя адресата. Они меня порадовали.

Я открыл их и что увидел… — СПАМ! — Эти гребанные три письма были помещены в папку "Спам". А зайти туда, это как попить из лужи. Но когда невидимые гандоны вбивают в тебя все проблемы мира, ты забываешь о мелком страхе.

Я сказал: — К черту всё! — Клик на слово "Спам" и стал читать. Мало ли…

Как и ожидалось: какие-то рекламы, какое-то предложение. Сомнительные, я тут же удалил. И третье письмо. Странное. Даже удивительно, что я все запомнил: Alik!!!Debua@mail.ru. С пометкой: "Для молодого автора".

Открыв его:

— Довелось прочитать ваше произведение. Признаюсь. Пришлось по нраву. Знаю, что молодым писателям не так-то просто пробиться без чьей-то помощи. Так что, если у вас трудности с изданием, то могу предложить свои услуги. Точнее помощь…финансовую. Так вы сможете издаться, и может, я помогу вам стать тем, кем будет гордиться не только Я, но и вся страна! Жду вашего ответа.

Я был шокирован.

Я не мог пошевелиться.

"Мной заинтересовались?". Даже то, что это было не издательство: "Какая мне была разница?". Я почувствовал, что был не таким уж и бездарным. Увидев дату отправки письма, — Что? Шесть дней назад! О…о, о… нет- нет- нет. Пожалуйста. Только не пропадай, — я начал в спешке бить по клавиатуре; весь взволнованный я то и дело промахивался и печатал ошибки. Меня всего трясло. Я повторял про себя: "Прошу, Господи, не дай упустить этот шанс". — Отправить! — ответное письмо ушло. Весь в поту я поднялся с места и рухнул на кровать. Всего одно письмо, даже не от маленького издательства, а просто от случайного пользователя. Возможно, даже что это был действительно "спам", или хреновая шутка какой-нибудь скотины. Прищастого говнюка, который, по-видимому, возбуждался от такого розыгрыша.

День-вечер-ночь; всё это время тянулась невыносимо долго, даже невзирая на то, что я спал так крепко, словно обожрался сотней таблеток снотворного. А почему я так крепко спал? Всё банально: вновь врубилась моя фантазия: парящее солнце, черный песок, виски со льдом, тайские массажистки, и выкинутые собакам недоеденные омары! Красочный театр одного несчастного человека, который смотрит вдаль несбыточного островка: "Приют миллионеров".

Утром я принял почту от таинственного: "Честно говоря…" — после этой фразы Я поник, но все же продолжил читать: — "…вы так долго не отвечали, что я подумал… да что я мог подумать? Пишет какой-то идиот, отвлекает писателя от его творчества. Но… Честно, я рад, что вы ответили! Как вы думаете; времени у нас много? Как я понял: у вас нет возможности издаться и поэтому вам нужна моя помощь! Это не проблема. Мы встряхнем этот город, эту страну, этот чертов мир, главное; нужно начать действовать. Атаковать, наседать, показать этим слепцам на что способен…как вы там назвались– ЭккинДал. Если вы солидарны со мной, то мы можем встретиться и все обсудить, ваше будущее…наше будущее! В Измайловском парке у большого Чертова Колеса есть кафетерий, стены которого оббиты зеленым мраморным линолеумом, забегаловка, вы не пройдете мимо. Я буду ждать вас там! В эту субботу: 11:00. Ещё раз вспомнил отрывки из вашего произведения…Вы Талант! Как окажитесь на месте. Наберите 8930***4545". В конце он поставил смайлик.

"Талант". Ёпта, какое приятное клеймо. Да я наверное сплю? Вот как: везение, судьба, случай, или же необратимый путь?

Меня подхватило. Я хватился за телефон и набрав все указанные цифры. Уже собирался нажать "вызов", но остановился. Чтобы он обо мне бы подумал? Я столь неуверенный, что мне нужны слова "правда-правда"? Нет, я должен был явиться на встречу, без всякого дополнительного уточнения. Если меня подкололи…что ж, вновь откроется убедительная правда – мне пора домой. Но пока…

Возвращение домой отменяется. Вот подфартило же! Я даже поверить не мог. Это был явный сдвиг (надеюсь).

Время настало. Я встал рано утром, погода словно благоволила мне. Солнце так и зазывало оказаться под тёплыми лучами. Я начал прихорашивается: гладко выбрил лицо одноразовым станком, которым уже пользовался несколько месяцев, причесался, что не делал несколько недель, выгладил свой костюм (джинсы и кофту). Немного смутился отсутствием одеколона. Я понюхал свои вещи, которые отдавали сыростью, — А, скажу что аллергия на туалетную воду, — успокаивал я себя, стоя перед зеркалом. — Ну… Эккин, готов? — спросил сам себя. Мужественные удары по щекам, — Фу… сотри сомнения, и натяни непоколебимость. Мой монстр!

С этими словами я отправился на встречу. Взяв с собой все оставшиеся деньги: тысячу триста рублей, не считая мелочи в кармане.

Субботнее утро давило не только своей жарой, но и народом, который выбрался в парк на отдых. Нервно пробиваясь через эти толпы Я, наконец, вышел к этому кафе. Даже не бегая глазами, среди орды отдыхающих, я тут же увидел ЕГО. Моё сердце заколотилось, глядя на эту фигуру сидя на входе в "пряничный домик".

Аж ребра трескались от тяжелого выдоха, словно, Я сейчас должен был пройти собеседование на пост менеджера в Газплатзолнефть.

Я показательно достал свой телефон. Мне даже не пришлось звонить. Мы оба всё поняли. Он смотрел на меня. Улыбался. Словно понимал, – что Я был тем самым. Двумя сложенными пальцами он приманил меня. Я приблизился. Разглядел его во всей красе: высокий, светловолосый, словно сполз со сцены, своими голубыми глазами он улыбнулся именно мне. Красавец! Хоть у меня тоже голубые глаза, но по сравнению с его: блеклое небо, у него же – мальдивская лагуна. Волосы – солнечные нити, что расчесывают сами феи. Молочный цвет лица выдавал в нём юность, а тело – закаленное в спортзале по три часа в день вытапливающий жир. Передо мной был сошедший ангел, а перед ним – темноволосое исчадие. Живой обносок, выкопанный из-под земли. Уж слишком мы были разными.

По виду было понятно, что он властный человек. Небрежная расстегнутая пуговица его рубашки из самого дорогого шелка оголила его мужественную шею. А черный тонкий галстук? Он намотал его на запястье. И между намоткой, так словно случайно проглядывались золотые часы, с циферблатом размером с пряжку. Как же самовольно он выглядел. Дорого. Брючки, туфли… кайф. Царевич, да нет – сам Всевышний. Приди он сюда в костюме обезьяны и все бы тут как тут, стали кричать, что это самый модный тренд сезона: "Это направление на века. Ты человек года". На другом запястье (позже узнав) была татуировка браслетом на латыни "Опустишь руки, когда станешь мертвецом". Чудно. Что не самоуверенный козел, то имеет своё кредо Внутренний гимн. Конечно, они ему не следуют, просто вставляют красивый звук в разговор. "Панты" – одним словом.

Вот таким и был этот Аликсен Дюбуа. И мне оставалось только не ударить лицом в грязь, хотя уже по моему виду он мог меня окунать в навоз, а я только бы облизывался и проговаривал: "Да-да, ещё!".

Так я повстречал его. Своего проводника. Своего – Черного апостола.

Я сделал шаг навстречу судьбе…

Наверное, мы оба не знали с чего начать. Или один из нас нарочно приглушал свои крикливые амбиции!?

—Хэ, Эккин, я полагаю? — спокойным и учительским голосом спросил он. Хотя ужезнал ответ.

—Д-ддааа... — неуверенно, потянул я. Чувствовал себя словно отсталый придурок, переступивший порог психбольницы, которого уверяют, что это пятизвёздочный санаторий.

Я волновался.

Я был вшивым, помятым, потерянным, а он…переполнен сладостью жизни, вот, как такое могло случиться, как судьба свела таких разных людей?

—Так, это твоё настоящее имя? Или школьная кличка, словно назойливая баба, пристегнулась к тебе? — когда он говорил, его просто нельзя было не слушать. Он как пел завораживающую песню. Голосистый кукловод.

—Да…ггмм… настоящее. Эккин Далматов, это полное, — с волнением отвечал я. Как же, его слова сковывали меня. Для меня его голос был подстать гимну страны. И знаете; я совершено не понимал, что я тут делаю, что говорю! Но уйти я не мог. Он мой – последний шанс. Он – очередное напоминание Всевышних, что для меня ещё не всё потерянно.

—А! Ясно. Ну, присаживайся, ЭккинДал. Не стесняйся, — только я приземлился, как он подозвал официанту:

—Вина, — не попросил, а потребовал он, — полусладкого, два чистых бокала и это…краса, далеко не отходи. Ты понадобишься в любую минуту. Я не собираюсь рвать глотку и протягивать руку, чтобы сделать заказ, поняла?

—Хорошо, — покорно, с доброй улыбкой ответила девушка. — Что-нибудь покушать, может быть: суши, роллы!? У нас отличные…

—Ей-эй… заканчивай! Тебе сказали: вина и чистые бокалы!

—Да. Хорошо. Сейчас сделаю.

—О, хотя… — он вспомнил, что находился не один. — Эккин Далматов, может быть…тебе что подать? Я угощаю!

—А? О, нет-нет, я дома позавтракал! — соврал, моя стеснительность в ту секунду просто достигла максимального предела.

—Щуплый ты какой-то, потрепанный. Словно то набираешь вес, то скидываешь, то набираешь, то скидываешь!

—Я? Да нет…просто, такое…телосложение.

—Мальчик, поверь, я не тот, кто ошибается. Я ж вижу, вон, висит твой плохо-выбритый второй подбородок. Нажираешься от случая к случаю, а потом – голодовка. Так что… может, что поешь? Повторюсь: Я оплачиваю!

—Не, спасибо! — настоял Я.

—Ну, твое право, скромняга.

Как-то странно. Разговор скатывался к какому-то безумству лишних слов. Или же, я просто разучился разговаривать с людьми?

Но он был прав. Я действительно схуднул в Москве. Просто на это никогда не обращал внимания. Глядел в зеркало каждый день; я думал, что всё в порядке. А на деле…я подгнил.

—Что-то ты зажат? А, точно. Извини, не догадался, — он стукнул себя по лбу… — Я же не представился! Вот дурак. Позволь лицезреть перед собой Аликсена Дюбуа! Город Москва. Гетеросексуал. Холост. Дружелюбен. Люблю помогать людям. Ненавижу политику и безделье.

—Аликсен… Дюбуа.… Псевдоним? — предположил я.

—О неее…настоящее. Отечественное. Как и твоё, Эккин. — он перевалился через стол идружески хлопнул меня по плечу, это было так наигранно. — Мы могли бы заказать бутылку водки и как дать…. Два уникума. Это так по-дружески; знать все свои тайны, предложения, мечты, но…думаю у нас с тобой другая связка общения. Общее стремление, правда?

—Да, — кивнул я.

—Давай же…шевелись, Эккин. Я тебя не укушу. Я друг, — сделав более серьезное лицо, — ну ладно. Стандартно. Давай в раскачку. Знакомство. Чего это у тебя такое имя? Эккин, что оно значит? Но, если не хочешь, можешь не отвечать, это так…первое любопытство. Впервые мне попадается человек с таким странным именем, а уж мне поверь – я много Фантомасов повстречал, с такими кульбитами букв, что мама упаси!

Пожав плечами, — Да, просто отец повернулся на нестандартности. Коньяк. Словарь необычный имен. Вот и результат. А твоё имя, Аликсен Дюбуа, что означает?

—Сильный, уверенный, целеустремленный, власть берущий, король дающий! Короче, герой нового времени. Дитя света, богатства. Имя золотого Бога!

Неловкая пауза. Он скорчил рожу, — Да я стебусь. Хер знает, что оно означает!? Имя как имя. Фамилия как фамилия. Видел бы ты своё пугливое лицо. Ну ладно. Главное, что это удел. Два человека с редкими именами, собрались порвать этот мир, привнести в него свои новые слова. Это так странно, правда? Мы оба, словно не понимаем, что тут делаем, но уйти нам не позволяют наши мечты! Мы как заложники: готовые на всё ради новой свободы. Авантюристы, желающие воплощений.

Вещал по-наполеоновски. Разве можно было не поверить такому человеку? Нет. И еще раз – НЕТ. Я был впечатлён. Хоть мне ещё ничего не сказали. Но находиться с ним рядом; смотреть в его уверенные глаза, заглатывать его каждое безумное слово.… Да, я готов был на всё. С ним, хоть в АД за чернилами.

Без особых знакомств он сразу поставил перед собой цель, точнее перед нами – идти и победить. Странный, он всё же был. И это всего-то после прочтения одного труда, где-то там; на просторах интернета. Нет таких магов, которые по одной книге могли всё узнать об авторе, но, он делал вид знатока, я для него был открытой книгой, а всё почему? Я как голодная рыба; только попался на простое слово "помощь".

—Да, — неуверенно, — …наверное.

—Больше бодрости, друг мой. Твоя книга, это успех, и я сожалею, и в то же время рад, что о ней никто не знает. Все они заняты. У них другие дела. Чужие знания им становятся неинтересны. Вот посмотри: суровые времена стягивают с тебя настоящее лицо, обнажая – повседневность. От неё-то мы и бежим. Боимся оказаться тут, — он осмотрел рядом сидящих людей, — среди этого пластика, который живёт мечтой о субботе. Ни ты, ни я, этого не хотим. Мы с тобой – воплотители. Твоя книга открыла мне правду о тебе, а теперь ответь: Ты ведь не ошибка? — он наседал. Ждал того удовлетворительного ответа для себя. — Ты, правда, тот, кто мне нужен? Кто нужен этому миру?

Я вновь пожал плечами, — Я даже… да. Наверное… — хотелось прослезиться, встать и убежать. У меня все тело горело, ощущая своё лишнее положение.

—О-о-о… больше уверенности. Давай, — он налил себе, мне. Мы подняли бокалы, — за наше совместное предприятия!

Я только хотел выпить, но не решился. Я поставил бокал на стол и, боясь взглянуть своему новому "другу" в глаза, начал бубнить себе под нос…

—Громче! — потребовал он, — Что тебя беспокоит? — не понимая моего замешательства. Такие говорят – ты лаешь. Такие требуют – ты выполняешь. Такие подымают бокал – ты выпиваешь до самого дна.

—Ну, я ведь, вас даже не знаю, — я поднял глаза, — Кто ты? — хотелось добавить в конце "мать твою": характер не позволил.

—Я? Алик Дюбуа. Мы только познакомились, — такой ответ меня не устроил. Я продолжал пронзено смотреть на него, ожидая честного ответа.

—Ну, хорошо, Я… — Алик сосредоточился, отставил бокал, вздохнул, словно взялся с мыслями и готов был представить на суд свою историю (попахивало ещё одной книгой).— Кузнец чужого счастья. По крайней мере, таковым себя считал. Но сейчас. Я никто. Городской утопленник. Точнее стал таким. Ещё один не нужный элемент этого сраного города. Убитый призрачной апатией, которая сжирает тех, кто оступился. Я такой же, – Как и ты! Но, есть маленькое отличие. Раньше, я был совсем другим. Я был агентом одной…нехорошей девушки, которую ты частенько видишь по телевизору. Гадина если честно, ещё та. Не хочу называть её имя, просто поверь. Я вытащил её из такого дерьма, что-о-о…— он просвистел, — ах, вытащил и начал раскручивать. Даже сделал знаменитой. Ну… потом всё завертелось. Я пригляделся. Увидел не только песни, но и ... Понимаешь о чем я. Писюн вставал, стоило мне только подумать о ней. Хотя она не была столь красива, просто, ты понимал, что она и есть твоя половинка… "стервозный нож". Вот, тогда у нас и началась совместная идиллия: карьера её летела в гору, а в свободное время– бедная кровать еле выдерживала нашу страсть. Прикинь, мы за год сменили шесть матрацев. Раздолбали их в пух и прах, но думаю, лучше бы вместо леденца, я вдалбливал в её голову добрую школьную Хрестоматию, пользы было бы куда больше. Даааа… это была, наверное, самая… — он притих. И тут же его как подменили. Голос огрубел, — Эта сука бросила меня в тот момент как поняла, что я ничего больше не могу ей предложить. У неё начали появляться богатые ухажеры, деньги и главное: взрастила свою породистость. Её понесло. А меня… потянула на дно. Мой рассвет сменился закатом. Она постаралась, чтобы я оказался там. Вот так. Я тут. Напротив тебя. Человек-элита, превращенный в "бывшего" агента. Пустышка. Противно. Знаешь, никогда не стоит завидовать власти, если ты её не удержишь, то быстро перейдешь в разряд оперативного неудачника, навсегда потерявшего свой путь.

—Сочувствую. Но прости, я думал что…ну, так всегда бывает. Это…обычная вещь.

—Любовь, нахер, не вещь. Ты понял?

Я запутался. Он был то сговорчив и весел, то в одночасье превращался в говнюка.

—Да-да. Прости, я просто думал… — я пугливо начал оправдываться. Он перебил:

—Извини. Я знаю, что ты имел в виду. Конечно же, я должен был знать, что так всё и будет. И должен был первый поиметь её и выбросить. Ведь так поступают праведные агенты. Наверное, это бы её закалило, но я слабак. Кто-то говорит: "Сердцу не прикажешь", но мне приказали. Моя душа приказала сердцу полюбить её! И… я пожалел об этом. Теперь я никто, — он сомкнул губы, словно обиженный на весь мир.

"Какой же сжатый бред он нёс!".

—Так… что ты хочешь от меня? — перешел я к делу. Хотелось побыстрее узнать: он ли мой шанс, или просто балабол, который хочет выговориться. Рассказ его, конечно, был так се, ничего особенного! Я толком и ничего не понял, или не хотел понять? У самого была несмываемая скверная проба.

—Ты талантлив… ну, я так думаю. И раз ты пришел сюда в этом долбаном потертом наряде за три тысячи рублей, то этого пока ещё никто не осознал. Ведь так? — Алик поймал меня.

Я смущенно начал пялиться в пол, но при этом как бы не старался я не мог убрать с лица свою довольную улыбку. В кое-то веки меня признали. Мои поклонники множились; бродяги, теперь вот он… Я рос. Пусть даже так, но меня заметили, и это мне льстило, так что я чуть ли не светился от радости:

—Я хотел, чтобы меня напечатали, но мою книгу признал лишь ты. От них – отказ! Вся масса меня отвергла!

—Да. Такова суровость мира. Парни думают – что умны. Девушки – что желанны. Но отчего-то мир переполнен тупыми шлюхами. И не важно: индюк ты, или курица! Если не желаешь быть троглодитом, надо воевать; всегда бороться, даже если кажется, что всё в порядке и ты победил. Тебе надо запихивать им в глотку своё творчество. Настаивать на его существовании. Врать о себе. Пугать. Быть сквозным слухом. Ты должен сам стать книгой! А ты чего ожидал? Напишешь книжку и бац:… Ты знаменит и богат? Хрен тебе, Эккин. Готов поспорить, что твои письма тут же отправлялись в корзину. А автомат отправил от них раздражающий ответ. Ты попал в банальную ситуацию: скучные люди заложники веры в то, что они умны и талантливы, но на деле: наглые и дикие получают призы, а остальные – их оплачивают! — молодая песнь, словно его с детства воспитывали: Фалес, Сократ и Хайям.

—Но-о?... — я даже слегка обиделся на такие предположения, — Они не могли так поступить, я ведь старался, я ведь…

Хотя, конечно же, – это была правда. Никому, я нахер был не нужен.

Он стал подвижнее. Его насмешливое лицо сияло, его тон пронзал реальностью…

—Ты?…старался? Ха. Таких как ты половину страны и еще пару миллионов за бугром. И как ты думаешь: они это делают ради развлечения? Нет! Они, как и ты хотят прославиться. Но, это в первом квартале они убеждают себя и всех, что дело в желании сделать хоть что-то, оставить памятку о себе. Каждый благоухает особенным ароматом. А на деле – хочет вонять лишь деньгами, и желательно, чтобы стоял жуткий смрад. И это всех бесит: редакторов, издателей, владельцев литературных журналов. Пойми, Эккин, сначала нужно им доказать, что ты не обычное помойное литературное недоразумение, а действительно талантливый парень. Отбрось свои аппетиты, и покажи врожденную тягу к творчеству. Ты должен навязать свои помыслы. Привить им тягу к своему мастерству. Повторюсь – надо быть наглым! Этот мир не жалеет художников, писателей. Нет, этот мир боготворит популистов, жадных особ, которые не чураются лгать, воровать, и даже… убивать! Такова современная эпоха. Сегодня проще быть другом дьявола, чем "марионеткой Бога".

Его слова не сдували с меня пыль, они сдирали кожу, этот ветер слов, как лезвие по телу.

—Так, что мне делать? С чего начать?

Видя моё разочарование: — Эй-эй, парень, ты чего? Если бы все было так безнадежно: стал бы я тебе писать!? Мне понравилось твоё произведения и теперь всего лишь нужно, чтобы оно понравилось остальным, а там…хоть ты напиши бабуиновым дерьмом невнятные слова – они все равно будут считаться бестселлером. Известным это позволено. Тут все в погоне за пространственной лестью в свой адрес. И в литературе этой гадости полно. "Самое короткое произведение"; "Самое длинное название книги"; "Самая ужасная обложка"; "Самый маленький шрифт". И плевать, что там описано, – не важно, лишь бы выдумать правила, с которым твоё имя будет плыть в истории, пока тебя не "покалечит" такой же на голову больной человек. Миром управляет безумная директива. Главное раскрутка. Главное вбить в их голову нужный образ. Чик-Чик. Имя человека в этой стране значит куда больше, чем поступки этого человека. Знаешь, Эккин, знаешь, что такое откровение?

Я помотал головой. Было такое ощущение, что мне впаривают чуждую для меня веру. Слово ожидая, что я вот-вот вскочу с места и прокричу: "Да. Истина. Глаблабла – велик и мудр!".

—Откровение – это дисциплина плана! — вывернул он. — И так совпало. Звезды осветились, что Ты часть моего плана. Твоё творчество – это наше будущее. Я помогу тебе стать писателем. Я сделаю тебя знаменитым. Ты будешь корчиться от боли, таская из банка мешки с деньгами. Ты будешь определять: кто будет крутить яйца свиньям! Город – это бесконечное кладбище, где люди делятся на покойников, охранников и собственников. Я сделаю тебя хозяином всех могил: деревянных, мраморных, золотых. У тебя будет собственное кредо "Мне должен каждый". Даже блохи на сраных собаках, будут тебе кланяться.

Шикарная речь. Вот за такими мерзавцами и ползут черви.

—Ты… правда в это веришь? Ну, что у меня всё получиться?

Как же это легко. Ты зажимаешь свои ладошки в промежности и легонько вертишь туловищем из стороны в сторону, приговаривая: "А я правда красивая?".

Вот так и со мной.

Кругом поющие шакалы, что словами отправляют целые народы на убой, а ты только и рад вместиться в это стадо.

—Конечно же: у нас всё с тобой получиться. Теперь, Эккин Далматов и ЭккинДал – под моей опекой. Ну что скажешь, устроит тебя такое партнерство? Каждый из нас получит свою выгоду. Каждый из нас…будет счастлив! Устраивает, тебя такой потерянный оберег, как я?

Раскрытая правая рука потянулась ко мне.

—Устраивает! — незамедлительно ответил Я. Да могу поспорить; любой бы согласился, окажись он на моём месте.

Мою жизнь можно описатель просто: "Жизнь суицидальника. Философия праздника Уныния!". Но даже в таком положении, твой прогноз может быстро измениться. Со мной так и случилось. Правда, я не понимал, что на смену летнему дождю, в мою жизнь ворвется весенний тайфун.

О Господи, где сверкающие тучи, где гром, где оголенная кровавая луна? Где это всё? У меня все было по-другому: солнышко, птички, веселые люди, и звон монет в голове.

—Ну что, может, наконец, раздавим эту проклятую бутылку, а то пьянеют только глаза, а не голова?

Мы начали пить и по мере того как пустела бутылка, мы становились все ближе и ближе друг другу. Когда закончилась третья тара, мы уже довольно крепко сдружились. Ну, этого я уже не помню. Напился до путеводителя от белок, по радужному лесу.

Очнулся я в незнакомой обстановке. Левый глаз распахнулся на полную, в то время как правый, всё ещё не хотел покидать тьму. Комната. Обои были светлы, такие, плотные с викторианскими узорами (я не специалист, просто всплыли эти слова). Тогда я и приблизительно не мог представить, сколько они стоили, но теперь могу сказать: один рулон и минус двадцать тысяч. Два кожаных белых кресла смотрели прямо на меня. Телевизор, почти в половину стены. Стол, компьютер, рядом с ним удобный мягкий стул. Вид гостиничного номера. А кровать? Даже вставать не хотелось, даже будь я в логове людоеда, с такого лежбища никто самовольно не сойдёт. Единственное что портило идеальную картину – круглый столик, а поверх, шахматная доска с расставленными фигурами. Шахматы – потёртые, сделанные из пластика, цена им 500 рублей, не больше. Это была самая дешевая вещь в комнате, и это портило весь контраст.

И вот вновь – эйфория сползла, оголив жестокую реальность и сильный бадун. Я подобрал голову с подушки, затем и тело, чтобы хоть немного почувствовать – не произошли ли в моём теле интимные потрясения? Ведь вся жизнь – подвох.

Я замер. Кто-то приближался.

—Проснулся? —в комнату вошел Алик со стаканом сока. Вкус апельсина. Он присел на кровать, рядом со мной. Терпкий аромат его одеколона, распахнутая домашняя рубашка оголявшая контуры кубиков его пресса. Торс был изваянием ни бойцовской натуры, а подиумной любезности, с блестящими масляными разводами после душа. Блеск идеального тона кожи и довольный взгляд, нежный, – как у барышни.

Я подтянул одеяло ближе к горлу, в котором уже томилась как лава выкрик: "Не-ееттт!".

—Ну, чего глаза вылупил? Вот… держи, легче станет! — настойчиво он потянул мне напиток.

Я принял его с опаской, в моей голове всё ещё болтались порнографические образы двух однополов…

—Спасибо! — прохрипел я. А настороженность всё ещё не отпускала. Тут ведь как в городе: "вжих-пжих" и через месяц на голую жопу натягиваешь заниженные колготки. И кому нужен будет такой пронзённый писатель?

—Ну как… легче?

Глоток:

—Да. Помогло. Спасибо.

— Знаешь, есть такой маленький стереотип: будто бы все писатели алкоголики? Вчера ты его сломал. Ты совсем не умеешь пить. Слег со второй бутылки, хы, полусладкого красного, — он приложил руку к своей голове. — Пришлось третью допивать в компании дрыхуна. Ещё и тащить тебя, пьяница! — он не возмущался, говорил гладко. Без обиды.

—Прости. А… где мы кстати? В гостинице? — я ещё раз огляделся. — Тут так красиво. Дорого, — а сам думаю: "А вдруг придётся платить?".

И при этом повертелся на месте; поелозил задницей из стороны в сторону. Вроде всё было первично-заперто. Но теперь – бдительность на максимум.

—Спятил что ли? Я же говорил вчера; бездомный больше меня зарабатывает! Мне гостиница не по карману. Так что – мы у меня дома.

—Это…твоя квартира? — удивился я, — Ого! Большая.

Вот это были хоромы! Я ещё не сдвинулся с кровати, но уже ощущал размеры и красоту этого "приюта".

—А… так. Всего сто восемь квадратов. Три комнаты. Обычная московская хата.

И он не лгал. Ну, точнее говорил это так, словно такие апартаменты были нормой. Не знаю, но мне кажется, он поменял бы своё мировоззрение об этом мире, стране, как только бы оказался в моей квартире, на родине оружейников. Он бы туда зашел, и сказал: "Так, тут живёт ваш попугайчик, а где ваши просторы?". И говорил бы он это без сарказма. В этой области (центре Москвы) у людей стирается понимания прижатости человека к среднемесячной выплате. И по правде: мне скорее хотелось присоединиться к этому загадочному, даже сказать – мифическому племени.

—Ничего себе обычная!? Моя квартира по сравнению с твоей…ха, даже сравнить нечего. Наверное, половина твоего туалета и то больше моей конуры.

—Отлично, — задрожал он от радости, — Значит, ты не будешь колебаться по поводу переезда? Места много, живу я один. Так что…не вижу препятствий для отказа.

—Что? Я? Но зачем? — мне не верилось. Спал ли я? Может быть, давно помер с голодухи и теперь в раю?

Нет! Это была правда. Мне действительно повезло или же… где этот подвох? Неужто, это логово сатаниста-каннибала, или квартира гомика-садиста? Ну не бывает таких сказок, если это конечно не сказка-ужасов!

—Будешь под моим присмотром! Так что? Мы вчера вроде всё решили, но повторюсь…— он протянул мне правую ладонь, — так, мы компаньоны? Ты пишешь, я продвигаю. Зарабатываем и живем так, как никогда не жили!

Вновь он напомнил о скованности обязательства, между писателем и спонсором. Я не хлопал глазами, ответил, как и вчера – моментально:

—Ага, — я потянул свою, — Да. Конечно.

Ну а чего? Я был не доверчивой девочкой, всё вроде было логично. Я оказался тут не просто так, а заслужено. Да, я как Карл Маркс, которого должен был содержать Фридрих Энгельс.

Как я понимал: от меня требовалось, то…чем я любил заниматься. Я придумывал миры. Они могли быть паршивыми, неуместными, и всё же…свою долю признания я собирался урвать, и похер, что мне придётся с ней поделиться.

Алик мне виделся таким человеком, который мог воплотить мои желания в реальность; мне оставалось понять, когда эта накидка "добра" испачкается и…цинично выбросить её. Так просто.

Кто же такой Аликсен Дюбуа?

Раньше Алик имел отношение к так называемому "Третьему котлу Москвы" (он сам дал такое обозначение). Там обитает сборище, такие мелкие пакостники, бегающие с одной песней с одного канала на другой, и так же обстоят дела с клубами, вечеринками, посредственными телепередачами, короче; вычеркиваем слово "талант" и заменяем на "удачную рожу", которая их и кормила.

В то время как одни только и делают, что не вылезают из записывающих студий: этим достаточно было продемонстрировать свой фейс пару раз, и всё, – жизнь удалась. Соловьи однодневки, чопорные актеры, плоские модели, и эти…которых я не любил больше всего – звезды телешоу. Это те, которые сидят и на камеру обсуждают одного из их него загона. Перемалывают ему кости, и вдруг, откуда не возьмись, случается беда. У одной из сплетниц появились странные колики в животе, и это не бабочки, о Господи, это красная саранча норовит выбраться через её врата (которые разносили кожаным "тараном" по пять раз в день). И вот; она не знает что делать, это же катастрофа… но, вторая дама не отчаялась. Она достаёт из своего клача размером с пульт от телевизора прокладки от генерального спонсора телепроекта. Просто. Счастливый случай, что они у неё там затерялись, а то бы первая испачкала белоснежное постельное белье, и о Господи, которое им ТОЖЕ предоставил спонсор. Вот так они и живут, спасаясь с помощью спонсоров от тяжелого и "трудового" дня. А затем, когда им все надоест, точнее, когда они в конец обнаглеют; они заявляют, что отправляются в свободное, творческое плавание. И БАЦ; все эти бывшие: вскормленные прокладками, таблетками для похудения, энергетическими напитками – оказываются среди звезд "Третьего котла Москвы", где каждый принимает лишь одно; максимальное усилие, чтобы тебя как можно больше засветили в том или ином месте! Таким мусором, простите, артистами и шоуменами и занимался молодой, предприимчивый талант в области пиара и продвижения Аликсен Дюбуа. Он как сценарист. Выдумывает, продвигает, получает. Втирает им лесть. Обожжённым певцам говорил, что у них есть голос. Бездарным, что есть актерский талант. Ну, и в таком духе. Всё так и шло, до тех пор, пока ему не удалось подобрать очень интересный артефакт: молодое дарование, с которого его карьера и финансы полезли вверх. "Жизнь сказка". Мог он себе сказать, но золотая ниточка к тому прелестному миру и времени оборвалась. Возможно, что он занаглел, или… что случилось, то случилось.

Да, легким движение языка, такие как он, заманивают тех, кто не постыдился бы раздеться на камеру. Кого легко можно было подложить в нужную постель. Кто с радостью выполнял капризы народа, которому, всегда что-то не хватает: нужно одеть старушки кольцо на пальчик? Да без проблем! Народ считает тебя голубым? Ха, да не беда! Пару случайный фоток с бородатым красавцем и вуаля, тебя уже ненавидит половина страны; и это…хорошо, правильный знак того, что о тебе ещё долго будут говорить. Ты будешь на слуху. И все эти мистификации дело рук говнюка, вроде Аликсена Дюбуа. Красивые, но глупые принцессы тонут в драконьем дерьме.

И ради таких, как Алик – Они берут кредиты. Нет. Они не вкладывают в своё творчество, потому что сами в него не верят. Они вкладывают в пиар. Их видение в этом мире простое: "быть" на волне слухов. И максимум что им светят, это выступление на Дне города где-нибудь в Подмосковной глуши. Или выступление на сельском выпускном. Одна попытка, и они уже носят с собой портфолио на сорок две страницы.

Отныне, я был его "книжной принцессой", чем-то новым, и в отличие от всего прочего, обладающий действительно подлинным талантом (мы оба в это верили). Моя пасть ещё не насытилась изысканностью, может быть, поэтому он хотел как можно скорее приручить меня, правильно воспитать, ну и конечно…обглодать, как только на моё "мясо" появится спрос. Типичная современная монокультура.

Но, я верил в сказку со счастливым концом.

В течение следующих трех дней Я полностью перебрался к своему новому и единственному "другу". Не то, чтобы у меня было полно вещей, нет, одна сумка вот и все мои пожитки, просто всё это время думал: "Правильно ли это? И что это?". Всё это было подозрительно быстро, но… черт, всегда, когда включается "но" у тебя возникают множество подозрений, сомнений, а в итоге через долгое время получаешь: "Надо было…".

Денег не было, так что пришел к выводу: что это моё время, которое набивает упущенные моменты. Сегодня – новый друг. Завтра – лучший друг. А послезавтра – уже и дом в Барвихе, и дальше и дальше, отчего… эх, воспламенение фантазии.

Хата у него была – закачаешься. После первого осмотра я уже вертел в своей голове только одно слово: "Хочу. Хочу. Хочу". В такие быстро-изменённые моменты, ты легко притворяешь в своей башке скорую усладу личный покоев, который купишь за лямов двести. А чего мелочится? Вчера ты ютился в "гробу", рядом с бородатым могильщиком, а сегодня – ты в центре Москвы. Вчера ты был неизвестным писателем, а сегодня…ну, "сегодня" мы пропустим – дождемся завтра.

Квартира располагалась на четвертом этаже шестиэтажного белого дома в спальном районе, до которого не доносилось пыльного шума окрестного шоссе. Все в аккурат. Приятный дворик, хороший асфальт, масса деревьев. Довольно-таки много качественных машин. Ну, такое место, что ещё немного добавить мелочей, и можно выставлять швейцарских гвардейцев, здесь они будут смотреться гармонично.

Внутри пристанища…

Спальня: светло-зеленые тона, высокая царская кровать с дюжиной красных подушек. Багровые шторы без складок. Огромный кремовый шкаф во всю стену и всё; комната лишь для сна, без телевизора и всякого хлам.

Ванная. Скажу одно. Ссать мимо ободка унитаза настоятельно не рекомендуется. Одно пятнышко на плитке, и ты будешь считать, что у тебя самый ущербный хер. Так что Я писал в основном сидя, чтобы не промазать!

Кабинет. Весь черный, затворнический дух, вот, в таких местах и создаются литературные шедевры! А пол… сказка. Под толстым настилом прозрачного лака было множество фотографий, и на каждой Алик, с какой-нибудь звездой, даже пару с зарубежными небожителями. И среди этой красоты было одна вмятина, словно в это место бросали тяжелую бутылку, пряма над фотографией – Алик и Даша Фантом. В тот день и я понял; какую звезду продвигал Алик. Её бы я не стал приравнивать к бестолковому табуну, что крутиться лишь с именем на эстраде, но и тогда и сейчас, я не смог вспомнить не одной её песни. Видно, в этом их сила; дар, с которым они заставляют тебя думать, что они многозначительные. Но только суждено им покинуть на месяц эти поношенные эфиры и всё – они становятся небытием.

Кстати, в кабинете Алик и устроил мне спальню. Воздушная кожаная кровать, одна подушка и маленький телевизор, вроде…да, я его так и ни разу не включил. А работать я должен был в общей комнате, где была одна супер вещь, и я говорю не про мощный компьютер с удобным креслом (свой я выкинул в день переезда), это была "Звезда смерти". Полутораметровая конструкция из сосны, поверх множество серых деталей из-под конструктора-Лего которые и формировали блаженный шар. У кого-то мини-бары: это два отсека на кухне, шкафчики, глобус-бар, а у него… факер вселенная – Звезда смерти! И при команде: "Пустить луч", верхняя половина открывалась и, – виски, водка, ром и тому подобное. Радости и глазам и глотке. Нещадно крутая штука на одиннадцать бутылок. Алик говорил, что изначально работал ещё и динамик, при открытии издававший мелодию "Имперского марша", но он полетел. Даже без звука, эта штука была просто космическим изложением дизайнерского мастерства. В первый день я её не увидел, он нахрена-то оттаскивал её на кухню, а теперь вернул на место; словно специально, чтобы окончательно удовлетворить мой глаз. Блаженная вещь.

Он не был бедным. Он не был любителем мужского облика. Он не был безумцем, и глупым его никогда не назовешь. Поэтому, я всё ещё не мог понять: "Почему. Почему Я?". Конечно же, в день я задавал по шесть раз один и тот же вопрос: "Зачем я здесь?". А он, словно умелый гончар, намеривался вылепить из такого куска дряни свою прелесть. Не плагиат какой-нибудь, а превосходный антиквариат.

"Ты талан, ты звезда!", — отвечал он каждый раз. И меня это устраивало, на время; потом, я вновь заводил свою пластинку требуя непонятного для себя ответа. Толком, не понимая, как он меня слепит: Я все же готов был приступить к выполнению его замысла.

—И так Эккин… позволь мне тебе кое-что объяснить. Пока ты ничтожество, — когда я удивленно взглянул на него, Алик раздвинул руки в стороны. — Эй-эй… Я же сказал, что "пока". Да и поспорить, ты едва ли сможешь. У тебя ничего нет, кроме одного единственного заинтересованного читателя. Я это про себя. И этого катастрофически мало и…для нас никак не прибыльно!

—Ну, если мне попадется ещё с десяток, таких как ты, то этого вполне достаточно.

—Ага. Мечтай, — он легонько ткнул меня кулаком в грудь, — вот, если бы ты был хоть немного знаменит? Это бы всё поменяло, а если бы ты после ещё и покалечился… — он замер, словно начал представлять, как наживается на моих мучениях:лицо оставалось гладким, но глаза скакали как голубые попугайчики.

—Это ещё, что значит?

—А? А ты про то "если бы с тобой что случилось"? Ну, у нас любят жертв. Всегда: песня, книга, картина; продается лучше, когда её автор вот-вот попадёт в объятия старушки смерти. Можно ещё добавить драматизма в рукопись, ну это когда ты написал и там, не знаю — он претворялся, делал вид вдумчивости, на деле всё прекрасно осознавал, всё в голове устроил, — …после – спятил, например. Мистика – тоже в жизни играет много роли. А если бы ты умер… да даже выбрызнутое говно на туалетную бумагу, стоило столько, что хватило: тебе, мне, да ещё бы досталось нашим родственникам, причём даже тем, о которых ты никогда и не слышал.

—Неужели трагедия так дорого стоит?

Я этого не знал. Дико как-то, но он всё мне объяснял.

—Легкий пример. Был у меня такой персонаж – Витя Лужин. Молодой актер, пара фильмов; быстрая слава; ну и конечно: два-три миллиона получил и всё, – "я звезда", наркотики, бабы, "все люди мусор". Типичная мразь. Пару выходок и … Я забил на него. Естественно, без меня он поплыл в каше. Два года скрючивался от наркоты. Все естественно о нём забыли, до одного незначительного происшествия. Витя ночью смотрит порнуху, задолбленный соломкой, а тут два кота под окнами решили на ночь глядя устроить шерстяную баталию: вопли, драка. Всю округу подняли. Нашему Вите такое не понравилось. Витю нельзя отвлекать. Непорядок. Он на них вякнул – раз, второй, но коты… животные, естественно им похер на словесные выкидоны какого-то мудака. Витя берёт своего сиама – домашнюю милоту, и со словами: "Казбек, в бой!" Вжиых-х, выкидывает своего кота с двенадцатого этажа. Гладиатор со скоростью два этажа в секунду полетел на разборки.

—И?

—Что "и"? Понятно же. Кот всмятку. Утром соседи собрались; общественную организацию подтянули, мол, негожа так с животными обращаться. Витя их… на Красную плесень отправил, и дальше глазницы в косячке разбавлять, а мужики попались не молчаливые, взяли, да и набили морду нашему Вите. Хорошо набили, аж половину Москвы затянуло едким смогом из его легких.

—Так… и что? — я всё ещё не понимал этого поучительного пассажа.

—Ха, начинается самое занимательное. Витя вспоминает обо мне. Звонит. Рыдает. Так, мол, и так. Помоги. Спаси. Я быстро сообразил. Накидал ему правильный фальшь. Позвонил в желтую редакцию, и началось представление. Витя, типа осознал всё, выскочил на улицу, и стал вены резать, неглубоко, ну, чтобы все видели, какой он страдалец. И тут подтянулось телевидение, Витю Лужина узнали, начались эфир – его признания, ошибки, его молитвы почившему коту. Вроде ничего особенного, но Витя на этой истории сумел срубить десять миллионов. Половина моя. Месяц осуждали; месяц прощали; месяц лечили. Он был…объектом, разноплановым. Его жалели, другие осуждали. Даже от маленьких личностей, которые внесли чуточку трагедии, можно отковырять хороший кусок золота. Главное: у человека должна быть история и путь. Ну, поучительно?

—Немного.

—А в твоей профессии больше смерти, чем жизни. Но, не зацикливайся. Сперва, нужно продвинуть твою книгу на тираж. Неплохо было бы; тысяч сорок для начала. Работа хорошая, да и написана неплохо для непрофессионала, а там…посмотрим, — с прищуром уверенного продавца, подвел он эти радостные цифры.

В тот момент я вообразил, что стою дорого. Прикольно. Воодушевительно!

—Сорок? — удивился я, — Да это же куча денег. Вау… сорок тысяч? Вот это… класс просто, — опять образы единиц и нулей закружились в голове, — ха-ха, — не унимался Я.

Алик взглянул на меня словно на идиота, и дал реальность:

— И сотни штук не получишь, дурочек. Так что не обольщайся. Придётся попотеть, чтобы стать хоть немного успешным и обеспеченным. Наш путь долог, трагичен и опасен.

Так говорят два пьяных охотника, которые взяли кухонные ножи и пошли на медведя. Я же, всего лишь хотел издать книгу. Чего тут… опасного?

Тогда я отчего-то поник, не знаю, словно на меня снизошла пустота, и мерзость к самому себе. Я ведь не мог поверить, что вот так просто у меня всё получится, Что я могу кому-то пригодиться. Меня хотели использовать, и я это знал, это было очевидно, но даже для такой цели; чувствовал себя совершенно никчёмным, — Алик… извини опять, но всё же: зачем тебе всё это? У тебя отличная квартира, ты, не подумай ничего такого, ну ты – просто красавец. Даже дома, вон, одеваешься как я на выпускной. У тебя была хорошая работа. Ты ведь можешь без труда найти новую, лучше прежней и лучше этой – мнимой!?

—Конечно. Я её уже нашел. Ты – моя теперешняя работа. Прибыльное дело. А квартира... если я не оплачу счета в ближайшие три месяца, то по воле приставов окажусь на улице — словно гладя невидимую маску на своём лице. — А морда? Я же не проститутка, чтобы ей торговать! Я слишком сильно себя уважаю. Так что, давай, заканчивай свои подозрения, недоверия. Не отвлекайся. Алик Дюбуа всё устроит. Он вытащит тебе из храма "Невезения", в церковь "Золота". Представь: Ты – чистодушный, в собственном пентхаусе на пятьдесят втором этаже в одной из башен Москва-Сити. Вечер, панорамное окно, вся огненная Москва как на ладони, ты смотришь на это зарево как победитель, а потом, – штаны долой; приспускаешь трусы и начинаешь дрочить на целый город. Ты когда-нибудь разгонял свой кожаный Миг… на целый… Мать… Его… Город? На миллионы граждан? Они там, внизу, обремененные стыдливые днями, а Ты… над ними, над всеми ними, как в воздушном замке! И никакого стыда. Только фанатичное удовольствие от козырной жизни!

—Не, конечно нет, — я лишь по-дурацки улыбнулся, стараясь скрыть внутреннюю дрожь. Приятное ощущение.

—Да чувак, да. Я вижу: ты хотел бы этого. И поверь мне; это незабываемое ощущение. Такого, ты никогда не испытывал. Но, обязательно испытаешь. Со мной у тебя будет – вечность.

У нас не было ни договора, ни каких условностей о том; кто и что будет получать. Призрачные люди: неуверенный писатель и банкрот. Отличная парочка, скажу я вам.

Я удалил Красного самурая из интернета. Странно… я думал интернет это такой глобальный поглотитель, и если ты забросил хоть одно слово, то всё – хана! Всё расползается и ты более, никогда не сможешь удалить его. С моим Красным самураем было просто: зашел, удалил, больше информации о нём не было. Обидно даже.

Неделя ушла, чтобы подкорректировать её, что-то добавить (чуть-чуть, боялся испортить), где-то нашел новые ошибки, сгладил. Неточности, тоже присутствовали и с ними разделался. Ещё пару раз перечитал, и… мы были готовы отнести свои напыщенные рожи в издательство. Казалось, вот он, – путь к мечте. Это было не сложно. И чего я опасался этого раньше? Я совсем не ощущал страха, может, дело было в Алике, моём укротителе и протекторе?

—А в какое издательство мы пойдем?

Мне хотелось услышать знакомые имена, куда я уже отправлял свои работы, но на этот раз всё будет по-другому. Мы типа зайдём. Побеседуем с редактором. Он оторвёт свою плоскую жопу от стула, чтобы пожать нам руки. Сделка готова и тут я, с пафосом: "В следующий раз, – внимательнее проверяйте электронную почту! Я не побируха, чтобы к вам через всю Москву бегать!". Он лишь откупорит рот, так и ничего не поняв, а я… вроде как, буду отомщён. И ласточки, наконец, взлетят в небеса.

—В самое простенькое. Вычитал я одно такое. Отзывы благосклонные. То, чьи авторы еле видны на полках магазинов. У них своя ниша и это должно сыграть нам на руку. Я договорился. План такой: когда придём к редактору, то опиши книгу так, чтобы этот осёл внял твои словам, словно гулу своей матери. Ты понял? Он должен подавиться собственной слюной!

Опа! "Простенькое" – это слово душит!

—Не думаю, что у меня получиться,— я тут же представил, как буду жевать свои слова. Алик столько готов был сделать для меня, но я точно знал, что всё испорчу, — Алик. Я… я не смогу!? У меня не получиться.

—Ничего, если что, я тебя поддержу.

—А ты что… уже имел схожие разговоры?

—Нет. Для меня это в новину, — брезгливо, признался он.

—Тогда откуда ты столько знаешь? Почему считаешь, что всё будет так просто?

—Узнал в интернете. Когда прочитал твою книгу в сети, то подумал:…вот, вот он Алик Дюбуа твоя путёвка. Я словно услышал внутренний голос: "Помоги ему. Ты понял! Помоги". И по правде, признаюсь, это не так просто. Пришлось немного подкинуть берёзовых, чтобы нас приняли и просмотрели твою работу. Но оно того стоит.

—А что за издательство?

—Да какая разница! Главное, готовь штаны с тридцатью карманами, все забьём красными пачками.

Гы, как же меня было легко купить. Ему стоило сказать два слова, и я млел.

Люди так легко вычисляют грешников. Один взгляд и клеймо: убийца, вор, гей, педофил. Особенно, они легко это делают, смотря телевизор. У нас в стране качественно выявляют педиков и экскортниц. Бум, увидел рожу и определил его скрытую направленность, но как же нас легко провести, когда нам выдавливают горесть, даже бредовые слова, ты в них не веришь, но чувствуешь жалость, и происходит постепенное удивление: "Эй, а этот парень не такой уж и плохой! Жалко его даже как-то!". И всё. Человеческую натуру легко обмануть, приручить. Да, некоторые люди с помощью слов легко могут заглушить твоё подозрение, и на вид предстанет – жертва, которой ты будешь верить, и по возможности стараться помочь – финансово!

Вот, он и настал. Мы пошли в "логово" с распечатанным моим рассказом.

Издательский дом. Я рисовал себе это место, ну, – высотка, с этажей двадцать, минимум. Куча людей, сотни авторов в приёмной, атмосфера поэзии, смеха, даже трагедии, вкупе с разлетевшимися листами творческого поражения или восхождения. Ликующее место, где обретается слава, где нет притворства, где слова "я писатель" слышится правдиво, без нареканий, злобы. Ты ощущаешь путь, ты словно слышишь музыку радуги. Это как оружейная, где вместо меча и щита, тебе выдают золотое перо и уважение.

А это… помойка! Сталинское здание. Офисные лабиринты. Третий этаж, кабинет 12. Приёмная и "стойло" редактора. Вот и вся прелесть. Дешевая империя без таблички.

Сначала я разочаровался. Но, смелось в простоте. Мы начнём с самого начала: пробьемся-озолотимся-возгордимся-ославимся-опозоримся. Счастливый путь. Дикий и правильный.

Оказавшись в приемной, мы (точнее Я) нервно ждали своего звездного часа. Больше всего волновался – Я, и постоянно спрашивал дремавшего Алика: "Когда мы пройдем?", — тот только отмахивался и ворчал, чтобы я заткнулся и терпел. Выдержка у него я скажу: была великолепной, точнее – уверенной. Так что, я немного расслабился, приглушая свою тревогу барабанными мотивами, которые отыграл пальцами на своих коленях.

Секретарша подняла глаза, словно усмотрела в нас двух дебилов и сыро произнесла:

—Вы можете пройти! — долгожданные слова. И мы прошли в кабинет. За обычным стеклянным столом сидел довольно молодой человек. Никогда бы не подумал, что это место было издательством, даже крохотным. У него в кабинете был компьютер, шкаф, с несколькими книгами и куча всякого ненужного хлама. А сам редактор был немногим старше меня и Алика. Мне даже не верилось, что он был редактором. Всегда полагал, что это довольно взрослые мужчины с опытным взглядом и просроченным видом, а не этот довольно неопытный юноша с сошедшими пару лет назад прыщами. Перед ним сел Алик на мягкий стул, я же скромно опустился на пластиковый табурет позади него. Хотя должны были сесть наоборот.

—Ну? — всё что произнес редактор. Я даже немного обиделся. Мне-то хотелось услышать: "Здравствуйте. С чем пожаловали? Чай, кофе, коньяк, билет на Ибицу?" Но он сказал всего лишь, это холодное "ну". Поганое ощущение.

Алик протянул рукопись. Редактор с недовольным лицом взял её и начал быстро перелистывать, — О чём она? — спросил он, не отрываясь от страниц, хотя по его взгляду было видно, что он совсем ни черта не читал. Тупо перелистывал одну страницу за другой. Мне только стоит гадать, о чём он думал в этот момент. Наверное: "Еще один придурок, мнящий себе писателем! Боже, как они уже достали… иди на завод, бестолочь!" Ну, это мои предположения. Может, всё же он выдергивал оттуда какие-то ключевые слова. Не знаю? Я ведь понятия не имею; как они это делают. Как находят подходящие для себя произведения.

— Ну, это про то… как… — я, как и боялся, начал мямлить, — там человек, он короче… был ну… в это… этом… плену…

До сих пор смешно вспоминать, какой тряпкой я был. Решалась моя судьба, а рыба могла сказать, куда больше моего омертвевшего языка.

—Как же захватывающе! — с сарказмом произнес редактор. В тот момент, этой морде было это позволено. Уж такие правила.

—Ну-ну-ну… вам не следует так рано судить о книге, пока вы её не прочли? — долгожданно вступил Алик. Я скоротечно заткнулся, укрывшись за невидимой стеной.

—Ну-ну-ну? — словно передразнивался редактор, — это, — он помахал бумагами — пока не книга. Картон с набором букв и всё. Так, ладно. Эх, это автобиография или…

—Да! — выкрикнул я. Твердо, словно всё, что там описано – произошло со мной лично!

—Нет! — тут же высказался Алик. Редактор неоднозначно посмотрел на нас и резко спросил:

— Кто из вас автор; кто это написал?— внимательно, сосредоточенно он поглядывал то на меня, то на Алика. Понятно же, один ответ и он бы отсеял одного из нас. Незачем ему было тратить время на обоих. Стервятник, блин. Вот, после того как я увидел его сосредоточенный взгляд, тогда уж и понял, что он был далеко не молокососом в этом деле.

Да, забыл упомянуть: я не сказал Алику про бродягу, который поведал мне эту историю. Я выдал все как собственный литературный труд, полностью выдуманный моим творческим, неподлежащему ограничению талантом. И чуть там не спалился! Глупый Эккин Далматов.

Алик посмотрел на меня. От испуга, я состряпал морду, будто бы меня, это вообще не касается. "Не моя эта Бляха-муха книга, и всё тут! Да и что я тут вообще делаю?". Поведение испуганного самца. Хотя по мне больше походило на кастрированного вшивого кота. Я не защищал своё творение, единственный лучик к счастью и благополучию. Я от него отвернулся.

—Я… это я написал! — сказал Алик, — и это мой собственный рассказ. Придуманный.

—И о чем он? — лениво спросил редактор.

—Про советского солдата пленного в Афганистане. Но его история началась задолго; в далекой Японии и закончилась в парке нашего города, в нищете и собственных сомнениях и сожалениях. Великий путь, всегда оборачивается дном.

—И чего тут удивительного? — редактор даже бровью не дёрнул.

А я-то думал, что он воистину шедевр. Возможно, я промахнулся?

Алик раскинулся, словно приготовился к длительному рассказу, — Этот пленный. Наш герой, стал у моджахедов рабом. У него был собственный хозяин, который занимался рытьём туннелей, по которым они получали оружие из Пакистана. Нашему герою приходилось рыть эти туннели. Три года. Пока в глубине такой пещеры они не услышали взрыв и не почувствовали, как вся земля задрожала и свет от лампочек, проведенный по всем лабиринтам, пропал. Этот туннель уничтожили советские летчики, оставив внутри запертыми шестерых пленных и двух моджахедов. С этого и начиналось их выживания. После пережитого, наш герой отправился в Африку, где стал профессиональным наёмником, контрабандистом и… — Алик остановился. Приманил ли?

По взгляду редактора, я увидели лучик заинтересованности.

—Небольшая доля заинтересованности есть, вот только жанр… Он… как сказать проще: не популярен в наше время. Фантастика, фэнтези – они хорошо распродаются, а это, — он вернул листы ближе к Алику. — Нет! Форма, время. Думаю, из этого ничего не выйдет. Даже за ваш счет, не советую, – она не будет актуальной. Читатель…нынче привередливый. Его закормили.

—Знаете. Вот откуда вы такие беретесь? Ни шанса. От вас даже нет благодарности. Вы первые к кому мы пришли, а могли зашагать сразу к крупным игрокам книжного рынка. Они только на зло вам, выпустят книгу и продадут все экземпляры, только чтобы доказать вашу никудышность. Вы так и будете держаться в тени, держаться за своих престарелых писателей?! Сколько им осталось, а? Сейчас у вас есть реальный шанс обеспечить свой тыл. Вложиться в нового героя. Клянусь, да мать вашу; будь я проклят, вы… вы никогда об этом не пожалеете. Я клянусь! — после столь убедительной речи редактор начал подтягивать ближе к себе рукопись. — Ну-у…. — видно, что он был напуган тем, что Алик, возможно, был и прав.

Риск – это момент радости "после", а не "ныне"…

— Хм, простите, не наш профиль. Ещё раз извините, — дал он окончательный ответ.

Что после этого было…

Да сам Вельзевул заткнул уши. Алик так его поносил, что мы уже через две минуты были вышвырнуты на улицу, а он не переставал зверствовать своей ненормативной лексикой. Театр бездарного актера. Он переусердствовал с этим бедствием.

Вот и всё! Алик съёжился, словно был разбит. Да уж, такого я не ожидал, он что думал: припрется, договориться, получит кэш, развяжет яйца и на Мальту, к тёлкам? Нет, даже я понимаю, что надо похаркать кровью, ты сука должен выгнуться, перегнуться, чтобы у тебя все в этом деле получилось!

Дохлый ишак, решивший залезть под хвост кобылицы. На что он рассчитывал?

Я разочаровался.

Домой добрались молча. Вошли/закрылись.

Он сидел в темноте. Обиженный узник. Молчаливый, не знающий что ему делать.

—Алик, всё в порядке???

Я реально думал, что он ответит: "Всё, собирай вещи и проваливай!". Брань. Вечер. У меня пустой карман. Я думал мне хана! Квартиры нет. Денег нет. Мне некуда было деваться. Я полностью доверился незнакомцу. "Идиот!". И вот итог. Реальность, что как следует тебя пожевала, теперь готова была проглотить. Страшно. Страшно от несостоятельности и веры.

—Да. Всё нормально, — прозвучало как-то скверно. Такие моменты ты хочешь запечатать, хочешь остановить время, чтобы ни секунда не прошла вперед, потому что догадываешься, что дальше будет Мрак. — Видишь, Эк… сколь тяжела жизнь? Она несправедлива, опасна, и всё идет не так как тебе хотелось. Но хорошо, что мы есть друг у друга, да? Ничего…это только начало, мы что-нибудь придумаем. Мы вырвем себе место под этим смогом, и увидим рассвет белого солнца. — его глаза озолотились, голос разбивался победой. Моя пикирующая душа успокоилась.

—Слушай, я тут подумал… — я даже не знал, как его смягчить, то есть на 100% остаться в тепле, — может я…ну – мы напишем о тебе книгу? Ты ведь был знаменит, у тебя есть имя, трагическая история. Создадим образ. Я всё сделаю. Мы построим твою автобиографию. Всё будет идеально! — постарался я обеспечить себе запасной аэродром. Чтобы у него была хоть малая доля заинтересованности во мне. А то ведь как: сегодня они кричат "Победа", а завтра "Милость".

Он посмотрел на меня как на жертву, или на глупца (не знаю разницы), упертый взгляд, замертво состряпанное каменное лицо. — Ой, прошу; только не разочаровывай меня таким скудным умом? Даже если бы я через день сношался с козами – это мало бы кого волновало! Мне 23 года. Моя жизнь – примитивна. И уж тем более, я не хочу уподобиться тем выскочкам, которые возгордились под действием кокса, что они будто бы сносные писатели: "Я проснулась; вывернула манду; одела платье Гуччи. Я сходила "туда", поговорила "с тем", сожрала "то". Потом меня обидели, не узнали на площадке…и я такая: "хны-хны", меня никто не любит, не уважает". И так далее! Аж сопли льются через её гуманитарную скважину. А потом, после двухсот страниц такого помойного слезодавия она берет себя в руки и всё исправляет, забывает и идёт дальше – к мечте. Автобиография, это конек наркоманов, маньяков, садистов и интеллектуалов, которые так опишут свою жизнь – что ни черта не поймешь, но с открытым ртом будешь ходить по друзьям и хвастаться какой ты тонкий человек. Лучшая автобиография та, где ты описываешь события на примере того: как ты уколотый героином требовал под Байконуром остановить деспотизм ракет. Вот такие истории удивляют. А моя – пуста! Но то, что придётся задействовать мою старую жизнь… без сомнений, верный путь. Начнем наше завоевание постепенно, через отдаленные круги, которые отвергли меня. Хм, ну что ж, пора Алику Дюбуа вернуться с золотым пером, имя которому Эккин Далматов.

Но для меткости, чего нам предстоит сделать, добавил:

— Ху-звезды – это как прийти в волшебный лес и попросить зайчиков о помощи, на что они соберутся вокруг тебя и начнут петь: "Поможем, спасём, тебе славу принесём, и сами на тебе попиаримся", но если их старания будут пустыми – обоссут, всей кучей встанут в круг, и будут поливать, пока ты не утонешь. Вот кто такие наши звезды Третьего котла. Для них, за "Транспортным" ничего нет. Пустота, лишь слухи, что там тоже есть мятые, но чтобы их забрать надо ехать и пахать: глоткой, актерскими талантами, шутками. И это их отпугивает. Поэтому они тут и сидят. И типа всем помогают и со всеми дружат. Понимаешь, что нас ждет… какие оборотни-зайчики?

—Д-да.

Вот что он хотел. Книгу должны были разносить знакомые голоса, а не мой талант. Меня и это устраивало. Ведь главное – деньги. Короткий путь, усыпанный лживыми восхищениями: почему бы и нет?

—Но я с тобой. С этих мерзавцев мы сдерём не одну шкурку, и одеяло, мягкое одеяло постелем под плеск вина у камина.

Он успокоил сам себя. Оживился. Вскочил с места, словно оживший мертвец, и неожиданно для меня…

—Давай сыграем! — предложил он мне в тот вечер. Даже не дождавшись ответа, он встал, взял столик с шахматами и поставил его между столом с компьютером и креслом, усевшись в последнее. — Ну же, присаживайся! Разомнём мозги.

—Да-а… я, в общем-то, не очень хорошо играю в шахматы! — признался я. Играл, помню пару раз. Мне эта игра не понравилась. — Ты легко меня одолеешь.

—Шахматы – это не противостояние, эта культура общения и познания своего собеседника. Эти шахматы всё, что у меня есть от прошлой жизни. Отцовские. Я и доска. Вот что у меня изначально было, а теперь…можно с прищуром и оглядеться; стыдно не будет. А теперь: давай-давай. Садись. Играй.

День был паршивым. Я не смел отказываться. Сел. На моей стороне были белые фигуры. Правила я плохо помнил, но точно знал, что первые начинают именно белые. С умным видом, я сделал ход.

—Хм, — он ответил своим ходом. — Скажи мне, Эккин, что у тебя в голове?

Мой взгляд усердно изучал клетчатую доску. Я не спешил с ответом.

—Не знаю, — коротко ответил я, делая ответный ход. — Всякое.

—Ну, например? Вот, честно…мне всегда хотелось знать: какого это, быть писателем? Что у вас твориться там, внутри. Какой фантазм рушит простое восприятие и открывает – невиданное? Занятно бы узнать, давай же: откройся мне, Эккин Далматов?!

—Ха,— я даже не знал, как в этом признаться…— ну, тебе откроюсь. Порой, я считаю себя настоящим психом. Шизофреником.

—Ого. Интересно. А подробнее?

—Это смешно звучит, но иногда мне кажется, что все люди окружающие меня, да и во всём мире это – иллюзия. Она создана лишь для меня. Мне словно показывают счастья, но не дают к нему прикоснуться; оно так близко, стоит лишь потянуться рукой, но каждый раз неведомые силы отворачивают от тебя эти картинки. И остается лишь – горечь.

—Ты считаешь, что над тобой насмехаются. Заставляют завидовать, так?

—Да. Притворство мира. Вечная сказка, где нет конца. Как говориться: Я часть плохой статистики! Бедный – это про меня. Нет детей – про меня. Несчастный – про меня. Нелесная колонка в газете – про меня.

—Да, да, да. Знаю я таких. Ты смотришь за богачами, как они необдуманно тратят деньги, а ты такой: "Зачем? Это неправильно! Я бы поступил совершенно иначе!". Так же и с управлением страной, да? Все делают всё не так как надо. И поэтому ты считаешь их – выдумкой?!

Как точно он описал мои внутренние колебания.

—И меня ты тоже, считаешь – выдуманным? — добавил он.

—Приговор жизни – страдать. Я не могу ответить на твой вопрос. Сложно относится ко всему правдой, когда ты озлоблен. Я, наверное, самый светлый человек в этом мире, но у меня очень тёмная душа. Она отравлена. Отравлена непониманием, — сделал я философский загиб и тут же постарался отвлечь его внимания своим вопросом:

—А ты Алик, как ты стал… — я не знал какое слово подобрать его профессии: "агент, пиарщик, может быть звездный сутенер"…

—Как я стал пиар-менеджером?

—Ага.

—Хм, ну… бедность открывает разные таланты. Особенно после того, как поработаешь на злобного дядю. Он заставляют тебя бриться, идти "туда", делать "то". Пока однажды не поступит приказ перейти в баптистскую церковь. Вот тогда ты и понимаешь: другой, должен быть другой выход. Я быстро понял, лесть – прибыльное дело. Люди – как казино. Они тратят много денег на личное испытание. Артисты хотят говорить не: "Мы. Они. Наше", нет, для них есть только одно – "Я-я-я-я-я". Общество душит, а тут – я даю возможность уйти в природу вызова: оголив своё стремление Показухи. Если ты проиграл – о тебе говорят. Выиграл – о тебе снова говорят. Артист, так или иначе, получает свою временную усладу. Тебе всего-то и надо, что не забывать шептать об их величии, даже если сам знаешь насколько они дырявые. Втирай слова любви, и ты получишь награду. Я это осознал. Принял. Освоил. Победил, до… известных моментов. Те с кем я работал, думали, что Я обожествляю их. Ха, уважаю. На моём фоне, с моей лестью они выглядели победителями, а на деле…Я не творец. Не пиарщик. Я – Плотиторговец. Проще говоря, – я легко использую людей, — и быстро поправил себя. — Использовал. Теперь у меня есть только ты – мой друг!

Я легко принял его слова. Ведь думал; что со мной такого не будет. Меня уж точно нельзя использовать. Взять с меня нечего.

—А с нами, что будет с нами? Мы будем и дальше завидовать: прошлому и несбыточному?

Он поставил мат в шесть ходов. Я проиграл.

—Ну… — удовлетворившись победой, — знаешь, когда я вознесу тебя к золотому потоку, и ты почувствуешь реальный вкус жизни; ты поймешь прелесть своего труда. Это будет совсем другой уровень. Ты интересный парень, мы с тобой… да-ле-ко пойдём. Наши мечты – истинная явь. Ты больше не будешь голодным голубем, смотрящим на крошки, ты станешь орлом, что сжимает в когтях волка.

И вот, появилась эта улыбка. Её я запомнил на всю жизнь, словно на тебя скалится зверь, но рвать он тебя не собирается. Сперва, он наиграется, а уж затем – голова в пасть!

— У нас всё будет хорошо! — подчеркнул он.

Грустное Вдохновение

"Какой был его изначальный план?". Не знаю. Не могу поверить в то, что он вот так просто кинулся в издательство в надежде на успех. Может он меня подготавливал к более сложному и неприятному пути? И поэтому продемонстрировал, что другого направления нет, что он мой единственный плот в этом мире. Кто же его поймет? Алик Дюбуа – прожорливый лис.

Мне поставили правильное поручение, которое меня удовлетворила.

Моя задача – строчить всё, что в башке намешано. Мне предстояло доказать ему, что я не просто случайный выбор, я тот его единственный путь, с которого попробуй сойди – и пропади!

Я создатель, что намеривался построить свою книжную империю. Красный самурай, это начало, всего лишь блик такого нарастающего света, что мчится к темным просторам этой жалкой земли, где лишь есть одно спасение для этих заблудших душ, и имя ему – Эккин Далматов.

Я хотел стать открывателем нового времени. Спасением для угнетающего народа, плененного потребительским кнутом. Своими словами, я хотел стать новой частью для общества. Развеять мифы о сложности пути. Сыграть в эту простую игру и получить пожизненный бонус.

Страж литературы мне сказал: "Рви их Эк, – порви их всех!".

Я был готов. Алик оставил меня одного. Я уселся за компьютер, настроился и… рубильник "выключился". Я совсем не знал; о чем писать? Казалось, всего несколько минут назад Я точно удерживал в голове начало своего труда. Даже замерли слова и картинки в памяти. Книга бегала в голове, как по лабиринту, и только эта идея норовила полностью показаться, как бросалась обратно в запутанные дебри.

Экран блестел белым фоном.

Получался такой же эффект как и поход в туалет. Там, включается мыслитель. Ты сбрасываешь "гудрон", и тут же получаешь наплыв знаний; резкие, неожиданные. И тебе кажется, что столь удачное посещение изменит твою жизнь. Отчетливая прибыль. Ты думаешь: "выйду и воплощу". Но пока ты тратишь время на игрушку в телефоне, всё забывается. Ты выходишь: "Вот же черт. Помнил ведь?". И пустота. И так каждый раз. Видный образ, но ты не стремишься его записать, сделать хоть меленький очерк. Да уж: сколько всего мы просрали в этой комнате?

Я закрыл глаза, и стал думать не о будущей книге, нет, я старался вывести итог моего "молчаливого" присутствия за столом, за компьютером. Какие последствия начнутся, оплошай я здесь и сейчас? Холода, снега, ледяная вытянутая рука и объявление в хрониках: "Обнаружено неизвестное тело". Нет, такая участь не по мне.

Взгляд пал на рядом стоящую сокровищницу, где томилось согревающее "счастье". Помниться, когда я впервые переехал в Москву, когда были ещё "лишние" деньги, я ублажал глотку каждый день, и ритм мой был с песнями и одиночными выкриками: "Я молодец". Правда на утро, я смотрел, что налепил в таком угаре; книги (с трудом это назовем так) были отвратны, я перечеркивал вчерашние работы, вновь падал в алкогольный праздник, и всё повторялось. Пока не остался без средств.

Нет. Нельзя давать глотке гулянку, а то паршиво закончу, точнее всё вернется к нищему старту.

ВСПОМНИЛ!

Первое что я написал – это был заголовок: "Попробуйте сказать "хватит", мистер Филадельфия". Начало положено. Не останавливаясь, я приступил "работать". Я начал описывать жизнь одного богача, который в середине своей жизни осознал, что он попробовал всё что хотел. Мистер Филадельфия начал раздавать все свои богатства незнакомым людям, просто брав каталог с телефонными номерами, он закрыв глаза и тыкал пальцем напротив имени, после, даже будь случайный персонаж столь же богат, как и он – помощь всё равно ему предоставлялась. Так он потратил почти все свои деньги и после, наслаждался тем, что все его благодарили, восхваляли, молили богов о его здравии. Все? Нет, кроме одного; сын простодушного трудяги нуждался в дорогостоящем лечении. Отец тщетно пытался достучаться до мистера Филадельфии, чтобы тот отошел от своих правил и дал ему денег, чтобы спасти сына. Принципы не позволили ему отступить, и сын того человека умер. Когда денег у мистера "щедрости" совсем не осталось, то опечаленный человек потерявший сына, словно ведомым Богом отчаяния и подстрекаемый ангелом мести совершил преступления. Он отравил мистера Филадельфию, виня его в своей беде, но тот не умер. Его ноги отказали, голос еле был слышен, но он всё ещё был жив. Ему требовалось сложное лечение, после которого он смог бы вновь ходить и говорить, а главное он мог бы и дальше слышать в свой адрес слова восторга, смог бы ощущать этот аромат благодарности. Он мог бы посещать церкви и там из-под своей челки, так, осторожно с маленькой надменностью смотреть на портрет Бога и шептать ему: "Я равный! Я тоже спас много людей и меня тоже почитают". Вот только на его призыв помочь ему так и никто не откликнулся. Немногие кого он одарил, навещали его и только жаловались что им мало, что они и рады бы помочь, вот только не в состоянии. И в конце каждый из них просил ещё! Некоторые даже требовали: "ЕЩЁ, ЕЩЁ, ЕЩЁ!". После шести лет такой прикованной жизни и постоянных просьб, он получает письмо из тюрьмы, в котором было написано: "Попробуйте сказать "хватит", мистер Филадельфия".

Да, это блаженство может испытать только настоящий писатель. Ты ощущаешь внутренний комфорт, силу, с которой у тебя есть права расстёгивать свою улыбку и ритм жизни: ля-ля-ля.

—Фу-у-у! — мои руки онемели. Я даже с брезгливостью отдалился от компьютера. Встав, посмотрел на время – десять вечера! Алик запаздывал.

Впервые, я остался в его квартире один.

Когда часы показали половину первого ночи, я открыл во всех комнатах двери. Зажег свет и начал приготавливаться ко сну. Мне было совсем не по себе. Хоть мой друг и настоял, чтобы я жил у него, но вот чувство дискомфорта никак не покидало меня. Всё же я был гостем, а хозяин… Хозяин где-то пропадал!

Глаза всё никак не закрывались, и в давящей обстановке с каждой минутой становилось всё тревожнее и тревожнее. От любого шума я просто вздрагивал. Телевизор работал в половину громкости, так, чтобы я мог услышать Алика, когда он вернется, или услышать посторонний шум (молился, чтобы он меня не застал). Также телевизор на некоторое мгновения заставлял меня поверить в то, что я был не одинок. Вот только это мне совершенно не помогало. Я боялся темноты. Признаюсь откровенно. Даже в старой конуре той волосатой обезьяны, я не сразу свыкся с ней. Неопределенность, что скрывалось за ней, и главное, я с детства не любил оставаться в больших помещениях один. Даже вспоминая родительскую двухкомнатную квартиру, в которой частенько мне приходилось "наслаждаться" одиночеством, и прячась под одеяло; мечтал чтобы поскорее бы хоть кто-то вернулся домой. А вот когда отключали свет… Боже, это было самое страшное. В такие моменты я просто отворачивался к стенке, забивался как смирившиеся жертва и ждал! Даже если, ко мне, кто-нибудь подкрался, и всё равно слыша его, чувствуя дыхания: я ни за что и никогда бы не обернулся! В такие моменты, я мирился с неизбежным.

Он вернулся утром, я даже и шороха не услышал. Почесывая задницу с прилипшей зевотой, я ковылял в зал, чтобы сделать несколько набросков к своему произведению. Как призрак, он уже сидел за компьютером и разглядывал мою работу: синопсис, пару глав, наброски начала, середины и конца.

—Твою ж медь… — вздрогнул я. — Алик, ты меня напугал!

Он сидел весь в белом, как потусторонний пришелец и даже не обернулся. Просто произнес:

—Привет.

—Ты когда вернулся? — я подошел ближе, хотел обойти его, посмотреть на лицо, реакцию, и уже делая свои первые шаги; стал оправдываться, — Да это так, черновой вариант, сегодня многое исправлю! — с голосом знатока, отрапортовал я.

—Знаешь, а мне нравиться. Хорошо. Вот…отлично должно получиться.

Гы-гы! Блин, как же приятно, когда проявляется похвала. Даже от дьявола эти звуки какого-то превосходства, твоей исключительности отдаются громким звоном колоколов в твоей душе.

"Торт! Подайте мне торт и свечи, а не гроб и гвозди".

Но я не поддался чарам. Притворился, что это пустяк, — Да скажешь тоже? Так, набросок, вчера неожиданно в голову пришло, вот, виртуалку и набросил. Фуф…сегодня чувствую у меня более удачное настроение, думаю… слова будут много великолепнее. — перебор с выпендрежом, но всё получилось. Алик принял.

—Так, это твоя не старая работа? — удивился он.

—Не, говорю: вчера выдумал!

Солгал. Первые очерки этого произведения, я начал задумывать ещё года четыре назад, можно сказать, что именно эта изначально сырая идея побудила меня начать свой литературный поход. Правда, тогда она мне показалась иссохшей. Не интересной. Но, ему не обязательно это было знать. Пусть верит – Я набор творческого успеха. Если он и считал меня литературным рабом, то пускай Я буду самым талантливым нигером, которого он мог найти.

—Продолжай в таком же духе. И будет у нас: отличное начало и безупречный конец нашего творческого союза!

—Да, конечно. Нет проблем. А, что с Красным самураем? — мне хотелось, чтобы его скорее напечатали, ну, чтобы закрепилась окончательная уверенность в правильном движении.

—Он…в деле. В правильный момент, книга покажет себя.

—Поэтому тебя не было ночью?

Да уж. Как всегда, мои слова – словно бред пьяной белки. О чём я думал? Что он будет спать под окнами издательства, до тех пор, пока его не пригласят на разговор?

—Да не. Бабы. Всё дело в них: красивых, довольных, и…дорогих! Иногда нужно отвлечься. Но только не тебе, — строго-настрого повелел он, — а то ща тебе любую подсунь, так любовью захлебнёшься. Нам нужна твоя голова с омутом прелестного бардака. Нехер туда любовь запихивать. Правильно?

—Конечно, — согласился я.

Да, сам я почему-то до этого не додумался. Тут у меня в Москве и девушки-то никогда не было, оттого я и позабыл, что жизнь видного парня проходит, как и положено: встречи, свидания, проведённые ночи. Ну, ничего. С напором Алика, меня тоже ждала такая жизнь. Успеем. Мы всё успеем. Три групповушки и вот, пару лет воздержания отбито. А дальше…год и мне позавидует самый именитый порно-актер.

—Ты, наверное, встречаешься с фитнес-моделями и актрисами, да? — с долей зависти спросил я.

Он сморщил рожу, словно вспоминая, что ночью задирал юбку не девушке, а сгибался над бородавочником.

— Чё, фитнес-модели? Ха, это те, у которых пресс как у Терминатора и маленькие сиськи, которые сжимаешь словно эспандер? Не-е-е, такое спортивное развлечение не по мне! Два подхода и кадык выпирает, а мне нравятся обычные любовные создания с крестьянским взглядом и с парящими естественными размерами, даже если их раскручиваешь как лопасть вертолета. Свежак без пота, самое оно.

Он словно прозрел:

—Да, кстати! Думаю, тебе бы следовало записывать все мои умные изречения, — никакой скромности. — Я бываю в ударе, как сейчас! Мало ли…может однажды всё-таки стрельнёт. И ты напишешь мою автобиографию, — и последовал его фирменный оскал. Такая улыбка безумца на лице милейшего человека с добавлением, — Нам надо будет кое-куда зайти. Поговорить с одним человеком, — и оскал продолжил давить комнату. — Мы начинаем воплощать наши мечты, друг мой.

Вот так, по велению своего покровителя, я стал записывать всякую чушь, которую он считал свой философской грамотой; оставив после себя миру, дабы имя Алика Дюбуа, никто и никогда не забыл. По мне, это была полнейшая хрень, но – слова дьявола, рука писателя-невольника. Отличная продажа души за похлебку куриного супа!

Книги-книги-книги, город должен был утонуть в моём творчестве. Шарах. Человек не успел отойти от первого произведения, а уже бежит покупать второе, затем третье-четвертое-пятое… и настаёт их душевная тяга к моему таланту, а за ней… вознаграждение и в списке Форбс новое имя. Но до этого пока далеко; мне нужно было следовать всем заветам Алика и перед тем как начать, он попросил меня подыграть ему:

—Эк, мы пойдём в такое место, где от меня будут ждать притворства. Я должен буду сыграть, ну, не очень привлекательную для себя роль. Понимаешь?

—Э-эээ, как-то не особо, Ал?

—Ух, понимаешь, ты показал себя не очень умелым разговорником, смекнул, – о чём я? Чтобы всё было…мощно, мне придётся, придётся представляться писателем, понимаешь?

—Ты? Но…

—Не спрашивай. Так надо, пойми. Я просто хочу, чтобы ты не удивлялся. Не натворил своим изумлённым лицом глупостей, хорошо? Это важно друг, понимаешь? Зайчики-оборотни, помнишь, я тебе о них рассказывал…и там, среди них нельзя оплошать, прогнуться. А я вытяну, а ты…из-за неопытности – нет!

—Ну, да. Конечно. Если так надо? Валяй!

Слишком многое на меня снизошло, так что, многому я не придавал значения. Делал всё, как мне велели. Писал и старался поменьше давиться непониманием.

Мой первый "выгул". Ночной клуб, запрятанный где-то в лабиринтах Тверского бульвара. Всюду были многоэтажные дома, дворы были забиты дорогими машинами. Я даже поверить не мог, что вот ещё один поворот, и мы уткнемся в здание, похожее на бывший детский сад.

"Пелопоннес" – место пропитанное пафосом, виски и женщинами. Тебе лишь стоило приблизиться к нему на сотню метров, и эти ароматы дурманили тебя, затягивая всё ближе и ближе.

Глаза Алика горели ностальгией. Он не решился сделать шаг, лишь стоял возле входа и смотрел на красную вывеску, на толпы проходящих людей. Они были яркими, довольными. Их образы выдавали присущие таким людям манеры; они хорошо забивали косяки, разбирались в дорогих напитках, знали композиции всех отвратных рэперов. Но спроси: "В какой руке правильно держать вилку и нож?"… неа, будут гадать, делать вид, что помнили, а на самом деле – им плевать, они уже давно отдались на суд странным интересам. Этикет к черту.

И в такое место, по такому коллективу и соскучился Аликсен Дюбуа. Он признался:

—Какой смог! Какие воспоминания. Ну что, вернулись?

А я подметил:

—Лучше бы я дома остался, — надулся я как пухлый ребенок.

—Не в мою смену. Тебя надо воспитать в неправильном обществе, тогда-то ты и станешь "правильным". Желая стать богатым, надо питаться эмоциями и счастьем других. Идём же, посмотришь на настоящих вампиров.

Он кайфовал. Весь был на взводе, а ведь мы пока даже не попали вовнутрь. Да и сомневался я, что нас туда впустят. Замер, ждал, когда Алика пнёт охранник с агрессией: "нах…отсюда!". И с подвёрнутой губой мы пойдем обратно домой, купим пивка, и Алик придумает новый, более простой план.

Я до самого конца не понимал: чего он меня туда приволок? Это было чуждое для меня место. Я как босоногий крестьянин, должен был вовлечься в пределы роскошного бала. Над такими только потешаются. Знаете, это когда ты бродишь по танцполу с отстраненным видом, а потом, чувствуешь как на тебя зыркают всякие уроды, они там, сидят за полными столами и высмеивают таких оборванцев как ты. Вот, я туда ещё не попал, а уже так себя чувствовал.

Я не хотел туда входить. Боялся. Знал, что я там совсем лишнее лицо.

Алик подошел к охраннику, но вместо одобрительного жеста головой; тот с кирпичным лицом оттолкнул его, да так небрежно, что Алик чуть не уперся мордой в мокрый асфальт. Устоял. Не отступал, словно дотошный наркоман, готовый на всё ради дозы.

Намазанные бабы смеялись над ним, считая чокнутым. Молодежь пыхтела вейперным дымом, возвышаясь на фоне этакого неудачника, который хочет глотнуть абсента в присутствии новомодного поколения. Жалкое зрелище, это стремление ворваться обратно – позорна.

Я видел это упорство. Стоял в стороне, пытаясь скрыться в полумраке, но неоновые огни обнажали меня, обнажили того, кто никогда не выскочит на помощь своему другу, кто не заступиться словом. Разве так должно быть? Когда твое сердце и желудок принадлежит одному человеку, упертому гаду, что рвётся ради вас обоих, разве, это не повод защититься, продемонстрировать верность; выскочить на публику, и демонстративно предстать перед обидчиками? Как же Я берёг свою литературную шкуру!

Вторая попытка, на этот раз Алик вынул несколько купюр, но охранник их не принял, очередной толчок, словно Алик, был прокаженным, неестественная личина, которой не место в этом храме. Алик требовал. В дополнении он вынул ещё денег. На этот раз стражник задумался, осмотрелся, и итог – приял взятку. Щелчком пальцев меня подманили, и вот…мы вошли.

Моя молодость проходила в стороне от первичного юношеского поступка – веселья. Много веселья. Так что, попав в такое место, первым, что я произнес:

—Вау! — не стерпел, вывалил из себя это короткое восхищение.

Музыка просто разрывала помещение. Толпа билась в истерике, как только ди-джей подымал свою руку и начинал крутить пальцем, давая сигнал, что пора толпе побеситься. Он ими управлял как дирижер, хотя нет, как дрессировщик, это был зверинец, но никак не сбор интеллектуальных образцов.

Но мы пришли сюда не пялиться и не обвинять. У нас были дела, точнее у Алика. Внутри он не разжимал глаза. Холоден. Пришёл по делу.

Я следовал за ним. — Извините! — Говорил Я, как только случайно кто-то потерся, или просто бился о моё плечо. Такой дискомфорт продолжался до пор пока Алик не прошел этот зал и, пройдя охрану, мы не оказались на втором этаже. Музыка здесь была спокойнее, народу меньше, и всё было много пафоснее. Много красного. Танцующие стриптизерши, тела которых были выкрашены в различные цвета: голубой, золотой, зеленый, красный. Они были полностью обнажены с грудями не меньше четвертого размера. Красотки с кошачьей пластикой. И мертвец покинет кладбище, ради этой секундной зрелищности. Здесь не было аромата алкоголя, другой, аромат – денег и наглости.

Признаюсь, я пускал слюну, и старался как можно ближе подкрасться к ним, чтобы на десятилетие запечатлеть этот внушительно-стоящий образ. Богини, что ласкают тебя на расстоянии.

Тут к Алику подскочил вихлявый парень. Он просто повис на его шеи, — Эй, Дюбуа, а мы думали ты подох?! — и начал ржать, как какой-то псих. Наверное, был под дурманом.

—Да-да-да! — отмахнулся от него Алик, ответив непринужденной улыбкой. Расстегнувшись, он пошёл дальше. И мне пришлось ползти следом, хотя я всё ещё не выпускал из своего прицела оголенных хищниц. Какое же это мастерство: зарабатывать деньги, чтобы оказаться в таком месте. Выпрямить свои мозги, изворотом наворовать, и без стыда обнажать в этом месте свой бумажник. Ликующие люди, молодые черти, коих путь столь прост и удачен.

—О Дюбуа? Ты ли это?

—Да-да-да! — вновь отмахнулся от какого-то человека. Он настойчиво пробивался вперед. Я же – хвостик плёлся за ним, взирая на то, как, то и дело ему на глаза попадались звезды эстрады и кино. Так, мелкая однопесенная и второсортная шваль. Даже видел нескольких политиков, которые больше предпочитали сидеть в приглушенном светом углу. Упыри блин. Такие же: чопорные, с волевыми взглядами. Эти 450 рож ты узнаешь из миллиарда. Тогда подумал, что время ещё не пришло, но вот-вот они должны были скинуть свою амбициозную личину, и приступить к делу: пить, танцевать, беситься! Ну, заняться первичным для себя делом.

"Так вот, куда вы смываете голоса!?". — подметил я, взирая на очередного "заключенного" приговоренного народной волей.

И этих людей мы миновали.

И вот – финал.

—Что? Дюбуа? Какого…какого х….х… хребет тебя сюда втащили?

Пристанище босса. Перед ним сидел на краю стола молодой человек. Дорогая одежка. Борзый вид. Хотя, на этом этаже они все были такими – "высшими".

Нога на ногу, как барон, он встречал своих подданных. У него была хитрая бледная рожа, вместо бровей – две облезлые кисточки, под ними; вдавленные маленькие карие глаза, как пуговки детской кофточки. Набери он пару килограммов, чутка мяса в щеки и вот, – каноничный азиат с царапинами вместо глаз. По правде – отвратный тип. Какой бы он облик на себя не натягивал – Он душил негативом.

—Боря. Как поживаешь?— любезно Алик зашагал к нему с протянутой рукой. Это человек потянулся, рука скользнула в сторону, и вот, этот хам взял бокал с шампанским, проигнорировав приветствие Алика. Он слегка наклонился в сторону и тут я заметил ужасную вмятину в области его виска. Да, наверняка такую гниду, за такие поступки; кто-то отмудохал круглым молотком.

—Зачем ты приперся? Ты же знаешь…тебе здесь не рады! Тебе нигде не рады. Или ты что… — он посмотрел на меня, — неужто ты нашел новый талант?! Какой-то он пугливый у тебя! — пожирал меня взглядом, я даже чуть не обоссался. — Ха. Теряешь хватку, Дюбуа, видать, твой взгляд совсем обнищал, впрочем: как и все наши дела.

—Этот? — Алик посмотрел на меня, — Мой секретарь, помощник! Не обращай на него внимания.

Настроение этого человека было агрессивное, по взгляду можно было прочесть, а ещё эта насмешка:

—Ха-ха-ха-ха-ха-ах… ты куда влез, дурень!? Секретарь? Ну и ну. Я думал, что она предупредила тебя, точнее её наездник. Бизнес, эстрада, кино – только сунься, и тебе яйца отрежут ножницами для бумаги! И он отрежет. Уверяю тебя. Ты и сам это знаешь. Или забыл? — это было слишком. Просто угроза какая-то? Честно, я испугался. Подумал, что сейчас и правда его кастрируют, да и меня заодно. Я уже стал продумывать ход отступления. Проще говоря: прикинул, куда рвануть с воплями девчонки от греха подальше. Яйца, ценнее дружбы.

—Да-да-да. Я помню! — успокоил его (нас) Алик. — И тебе…тоже кое о чём, нужно помнить! — пригрозил мой наставник.

—Так: куда ты влез? — интонация "грязи" слезла с его лица. Шампанским не давился, внимал на Алика, словно лань, учуявшая приближение льва.

—Видишь ли… — Алик не спешил, наслаждаясь этой паникой, словно лис, а потом как врубил, —я стал писателем! — открылся он. Прицельный выстрел, актерское откровение. После произнесенного, я ощутил мурашки, что пробежали по моей шкуре.

"Вот значит, как это звучит? "Я – писатель". Красиво", а сам понимал: Я бы никогда так не сказал, так раскалённо, что в твоей душе уже низкий поклон.

—А…да, точно. Сёма "Губа" мне что-то говорил. Да-да. Устроил у него в офисе спектакль. Ха-ха-ха-аха. Как всегда: у тебя всё сложно. Поверить не могу: ты – писатель? Смешно, — тот даже соскочил со стола, — Ты что Дюбуа, спятил? — он изменился в лице, не пыжился, — Твоя бывшая протеже… ты помнишь её лицо? Её имя? И что главное: ты помнишь её связи? Тех, кто забросил тебя к скудно-бедному Богу? Хоть одна строчка упоминания и, повторюсь, тебе…

Алик держался, а меня покачивало. Не для моих ушей все эти разговоры. Ух, не для моих!

—Я просто писатель. Не более. Я не дурак, чтобы описывать наш с ней… творчески-интимный союз!

—А…вот же… печально, — каждое слово сопровождалось оттягиванием нижней губы, как злобный медведь. Вот же гадкая особь!

—Жалеешь, что меня не прикончат?! Любезно. Ты всё такой же, ветреный! Какая же ты падла, Боря Воронов! А ведь я когда-то ввел тебя в этот бизнес. Помнишь? Это я, позволил тебе подобрать моих двух перспективных актеров, а ты всё запорол! Сука ты жадная. Обманул. Подписал их в порно.

—Эй, не надо. Мне помниться совсем другой сюжет наших с тобой отношений. Ну, по правде мне сейчас совсем не хочется ругаться. Явно ты тут по делу, так что, давай побыстрее говори и проваливай в свою конуру, и пиши детишкам книжки.

Алик не тянул.

—Мне нужна твоя помощь! — твердо признал он.

—Вот как, — этот мясник оживился, весь задрожал от удовольствия, глаза выдавились, рот открылся, — как ты мне однажды сказал: "Мы рождаемся коммунистами, потом становимся послушными патриотами, затем ярыми либералами, и только потом завершение – мы становимся эгоистами! Убеждение – это глоток свободы, и лишь ярый отступник от всех течений обретает взгляд праведника: "никто кроме меня". Так ведь, Ал? Я сейчас на последней стадии. Я открыл глаза, даже после всего, что ты со мной сделал. Я прозрел. Поумнел. Так, почему? Почему ты думаешь, что я тебе помогу? Меня вполне устраивает то, где ты находишься, – тот угол, в который тебя поставили, так... почему?

Мне адресовали приказ, Алик даже не повернулся:

—Иди, выпей чего-нибудь!

Дважды повторять не пришлось.

Я отошел и присев за барную стойку, карман был пуст, так что пришлось довольствоваться лишь открытыми видами. Этими фантомами, которые только проскользнули, и ты тут же: "о-о, я тебя знаю. Знаю!". Так и сидишь. Наблюдаешь.

Яркая жизнь. Веселье. Бесправное блудство, ах, что может быть прекраснее? Но, я понимал, что моя ряха и мой характер далеки от этого мира, и всё же… от греховного преображения я бы не отказался, видя всё это, понимаешь всю убыль слова "святость". И как же хочется быть грешником.

И чем больше ты на это смотришь, тем непонятнее тебе этот островок становится. Эти "звезды" они как импланты; стараются прижиться в этом месте, в этом городе. Они набирают кредиты, чтобы купить вещь на "понт". Они снабжаются арендованными предметами и вещами и выскользая на всеобщее обозрение – хвастаются своей состоятельностью, а на деле... они просто сноска настоящего творчества и таланта!

И там, глядя на это Я усвоил урок – Осторожность взгляда. Своим обреченным желанием ты мог лишь навлечь на себя гнев. Чутка прижал глаза и всё – пьяный хмырь понесет к тебе свои кулаки, а бабы…эти бьют словами; и Тартар благо по сравнению: "Чего уставился, кастрат рублёвый". И это конец. И поделать ничего не сможешь. Слова залезают в голову, душа плачет от такой правды. Голова вниз и дол-гая потеря настроения. Так что, особо глазами не стрелял. Сидел смирно. Прилежный мальчик, которому пока не время насмехаться над музыкой и людьми.

Прошел один час, ко мне подошел Алик Дюбуа, на лице которого виднелась явно положительно настроенная гримаса. — Ну что…насмотрелся? — спросил он.

—Угу!— уже подуставши, ответил я. И тут же завидев известного человека. Стал выкидывать в его сторону голову, как в зоопарке,— Вон-вон, смотри, это же… как его – рэпер. Он еще пел с этой, ну там песня: "Копы гоняться за мной. Забей. Забей. Черный зверь не покориться ни совести, ни власти. Черный зверь. Черный зверь. Железные лозы не попадут на мои запястья…." — дальше не помнил. — Ты помнишь? Ого, даже не думал, что увижу его.

—А, ты про того черного?

—Ну да, афророссиянина! — гуманно поправил его.

—Рубероид херов. Вот тебе; одни панты и больше ничего. Я думал, ты понял, куда я тебя привел? Черный зверь? Ха… Гайцы-гагазат прям, а рожу начнёшь бить, так слез и криков не наберешься. Через секунду поскользнёшься на его соплях. Главное, у таких, что…: "Еоу. О. Пф. Гр. Че. Кэ. Мыырк". И так половина песни. Этакая попытка вспомнить последовательность русского алфавита. Бездари. Но, вот что странно; у таких…самая доверчивая публика.

—Да ты чего? — я продолжал восхищаться. — Хороший, знаменитый певец.

—Дырка самки бобра, вот кто он! Поющий придурок. Сколько, по-твоему, он на сцене?

—Да уж давно как я помню, года этак…

—Восемь лет! — ответил за меня Алик, — И за все это время он не выпустил ни одного альбома. Только скачет по площадке и рычит в микрофон. Тьфу, отправить его бы на родину, да и посмотреть: через сколько секунд соотечественники на вертел его отправят. Всё! Давай сваливать отсюда. А-то душит это место. Скатилось. В "Аттике" будет поинтереснее, и публика приятнее! И спрячь свою восхищенность. Эти образы – фальшивки, и ты будь подстать им. Мы их с тобой потерпим, пока они не выполнят свою задачу, ясно? Потом, обещаю – даже морд их не вспомнишь.

—Да, как скажешь. А вот тот, с кем ты говорил? Кто это?

—Боря…Боря…бо-ря…??? Как бы тебе кратко о нём рассказать? Начнём с того, что это тот человек, которому "Бог даровал яйца по ошибке", и Боря никак не может с этим смириться. Он был дешевым автором песен. Говённые треки, которые никогда не услышишь по радио, но так получилось, что я увидел в нём жилку. Я сделал его своим учеником. Да-да. Звучит по-имперски, но это так. Если бы не Я; он никогда бы не начал брить свою мошонку, и брызгать на яйца Армани. Этот человек слишком рано возгордился: он думает, что легко может поиметь этот мир, не замечая намёков на указанное ему место. Например: как-то он бросил все дела и решил покорить Эверест, да-да, представляешь, этот алкаш даже забрался на пять с хером тысяч метров, и там Бух… от мороза у него лопнул передний зуб. Назад его волокли непальцы, а он то и дело всю дорогу только и ныл, хотя всем говорил, что его восхождение прервала погода. А ещё: он хранит у себя в сейфе волосы своих близких, да-да не смейся, в таких колбочках; сука мать его, словно злой гений и всё на случай если ученые смогут оживлять умерших. Парень подготовился. Чтобы в земле не капаться у него всё уже есть, вот же: папа, мама. Пес дружок с 3-го по 11-й класс. Дружок-2: университет. Как бы смешно это звучало, – так оно и есть. Сам видел. Напились, он открыл сейф и показал мне свою коллекцию. Утырок больной. Больше я с ним один на один не пил. Мало ли? А как у меня возникли проблемы, то этот козел урвал у меня все мои таланты! И самое ублюдское, это то, как он поступил с двумя провинциальными театральными актерами, которых подписал на съемки в порнухе. Откажись, и вдарил бы им такой штраф: и через век его не закроешь. Но и тут жизнь указал на его место…

Алик с акульей улыбкой добавил:

—Вмятину у него видел?

—Ага. Бошку пробили? — я подумал о бандитах, мало ли он кому перешел дорогу.

—Ха, неа. Тут история забавнее будет: Лето. Трасса Сочи-Джубга. Мерседес с откидной крышей, этот мудак в компании двух проституток. Короче, классическая атмосфера с выраженным таблом "Идите все нахер". И вот, движется этот "Безумный Борис" под 150 и фак…тут его обгоняет тачка, раздолбленная в хлам, а скорость как у реактивного истребителя, и как назло сбоку вырезанное покрытие асфальта. Тот проскакивает мимо, с отсутствующими брызговиками и, хрясь, щебень из-под колес этого дорожного мутанта пулей отлетает в голову нашего "знакомого". Тот моментально теряет сознание. Кювет; два месяца больнички и итог: просверленная слева башка и лютая ненависть к мерседесам, южным курортам и открытым окнам автомобилей. Чего не скажешь о проститутках – к ним он по странным причинам всё ещё магнитно-пристрастен. Ещё одно подтверждение: что зря он полагается на свою исключительность!

–А, ясно! — для яркости, я покачал одобрительно головой, много лишней подробности. Меня это не интересовало. "Что дальше, Алик?" — лишь этот вопрос крутился у меня в голове. — Так, Алик, а что теперь?

—Борис хоть и редкостный мудак, но человек контролируемый. Пугливый. И так сложилось, что Я тот, кто может на него давить. Как бы он не рыпался. Он мне задолжал. Сейчас отдаст долг. Немного денег и главное, пристегнёт связи. Я кое-что задумал! Всё же не зря я занимался раскруткой. Талант должен работать! — он левой рукой схватил мою голову, зажав как в клешне, — идем милок домой. Домой-домой-домой!

"Кое-что. Кое-что!?". Задумал он вот что: разместить по Москве с десяток баннеров с обычной надписью "Красный самурай?". А через неделю организовать презентацию, где будет раздаваться книга, ограниченный тираж в две сотни экземпляров с моим автографом. А шумиху по этому поводу поднимут несколько заблудших звезд, которых подошлёт Борис. Так, Алик намеривался получить хоть минимальное имя. Но книгу пока в печать не отдавать. Нет, он хотел небольшого шума, прикармливал так сказать публику. Зная, что у нас нет ни имени, ни денежных средств: Алик собирался сначала заполучить фантомную известность, набить себе цену. А потом, уже когда пойдет вторая книга, то "Красный самурай" уже будет на слуху, хотя до этого книгу то и никто не читал.

Переиздание. Слава. "Всё короче, мы богаты".

Красный самурай, это такая наша ядерная бомба. Алик не собирался тратить на потеху публике весь этот скромный заряд.

Знаю-знаю-знаю. Звучит сложно, но Алик не сдавался, он делал акцент именно на мою первую работу. Путем лизания, обмана; только такой дорогой он хотел пойти, веря в свои силы, а не в мои таланты.

Пока шла подготовка, я исправно выполнял свои обязанности. Писал книгу. Ну, попутно ещё готовил еду (пришлось освоиться, так как Алик был капризен в гастрономическом плане). Поначалу, готовка мне не удавалась. Ведь до этого, я что и мог: запарить, сварить, нарезать, сожрать. А теперь: Ютюб, кулинарные ролики. Было тяжело, особенно учитывая, что эта падла любила лишь морепродукты, а их ой как легко испортить. Сначала покупая всё эти деликатесы, думал, что буду себе урывать по паре тысяч, но нет…чеки, с меня постоянно требовали эти долбаные отчеты. Ещё: убирался в квартире. Вот так. Держался на существовании мечты. Она была так близка. Каждый день Алик возвращался и первым делом говорил, что у нас всё скоро будет, осталось немного. Я верил. Выбора-то у меня не было.

Иногда (да всегда) казалось, что я стал неким домашним эльфом. Слуга, чей удел удовлетворять пожелания господина. Сегодня тебе сказали написать книгу; завтра приготовить завтрак; а послезавтра тебя отправят в гостиницу "Космос", в номер 226-ть, где тебя будет ждать раздетый Ашот Вазелинян. Любая невинность – это для кого-то толстый "красный пресс".

Тебя постепенно стирают, а ты даже этого не замечаешь. Ложь, покрытая маленькими намеками, обеспечивает преданность и видимость, что ты делаешь всё в угоду себе, а не по прихоти того, кого почти не знаешь.

Время подошло.

Меня всего трясло. Замысел мне, конечно, показался немного бредовым, ведь я надеялся на другое; издательство, заключение контрактов, слава, ну и поперло…бабло-бабло и так далее. А тут…

Алик Дюбуа арендовал небольшое помещение, куда и приперли – артисты блин. Посланцы Бориса, и знаете, я не узнал ни одной рожи, а их было человек двадцать-тридцать, но все они мнили себя этакой самопровозглашённой подводкой – звезда. Видимо, я смотрел не те телеканалы и читал не те журналы, хотя последнее я вообще ни разу не держал в руках. Ещё пришли немного журналистов, и массовка: типа благосклонные читатели, на деле; подставные люди, пришедшие сюда за легкими деньгами. Галочки на фотографиях.

Там я увидел свою книгу воочию. Алик держал её от меня подальше, мол, хотел устроить сюрприз и он у него получился. Сюрприззззз!!!

Аликсен Дюбуа. Автор романа "Красный самурай".

Вот так. Не было никакого ЭккинДала. Он поставил своё имя, понимаете, меня обезоружили, кинули, и я ничего с этим не мог поделать. Тогда я держал свою "марку рыла" в правильном настроении. Улыбался, дивился, а внутри – горел. Мне хотелось встать позади сидящего Алика, который сверкал своими зубами и подписывал мою книгу от своего имени, и как вдарить, да и разнести эту наглую голову до самого черепа. Открыть пасть и запихать туда каждую страницу моего труда. Но я пай-мальчик. Схавал. В голове сверкнуло, что всему есть объяснение, что это же Алик Дюбуа, он приютил меня, поверил в мой талант. Не мог же он так со мной поступить?! На деле; эта сука ещё как могла!

Хотя признаться – он молодец. В такой короткий срок сумел справиться с корректировками, найти художника для мягкой обложки, запустить полный процесс. У многих он занимает три-четыре месяца, а он – Молния!

Картинка. Алик восседал за большим зеленым столом, на котором стояли две стопки моих книг, когда они заканчивались, именно Я подносил новые и новые пачки из кладовки. И как положено в таких моментах, облик Алика (я, по крайней мере – себя так и представлял): вязанный синий свитер, торчащий ворот белой рубашки, и главный атрибут – круглые очки в черной оправе. Скромный ботаник днём, маньяк – ночью! Через свою улыбку он заражал всех в этом помещении, околдованные они отплачивали ему тем, чего он так долго не ощущал…Значимостью! Торжество его гениальности!

Там появился и Борис, как старый друг он прижался своим телом к нему, обнимая, не забывая во всеуслышание говорить, что гордиться такими знакомствами и что книга – просто шедевр. Но на деле, ни одна рожа её не читала, я даже немного сомневался; что и сам Алик прошелся по ней полным погружением. А те двести экземпляров, которые разлетелись – возвращены обратно. Он не хотел, чтобы в сети она блуждала. Для Красного самурая ещё не настало время. Это был короткий очерк.

Фотографии. Похлопывания. Крики восторга. Господи. Какая лживая и надуманная сцена. Но мне так хотелось быть на его месте. Так хотелось. Я ощущал себя режиссером, который за кулисами принимает овации восторженной постановки, и вот, занавес закрывается, и благодарные актеры превозносят своего мэтра. Истинного создателя, без его текстов, идеи – они пустышки. Это Он, он истина, он – ТВОРЕЦ!

—Эй, Эк…отойди в сторону! — Алик выдернул из мира моих грез. Видите ли, я слишком близко к нему подошел, перекрывал свет камеры, и портил многочисленные фотографии.

Ничего. Я не гордый. Подчинюсь.

"Жаба тупорылая! Это я писатель! Ты никто без меня. Это всё моё", — повторял про себя. Была сделка, но я даже помыслить не мог, что всё так обернётся. Вся слава доставалась тому, кто более удачливо дружил со своим языком, а не со своим пером.

Наигранный мир. Шесть часов мастерства обмана, лживой улыбки, праздничных фотографий и ни капли усталости; хотя ты даже не знаешь, что из этого выгорит, но не отрываешься от правил; служишь до самого конца. Алик умело вернулся в эти законы. Я же бесился. Даже зависть ушла, осталась злость, мне хотелось объяснений, мольбы прощения. Мне скорее хотелось услышать ответ!

Когда на улице зажегся первый фонарь, в зале всё было закончено. Алик разлегся на этом зеленом исполине и довольно смотрел на потолок, — Всё, всё получилось, — помимо Алика, меня, и ещё двух человек (они следили, чтобы книги не уволокли), там остался его старый приятель Борис, который не отводя глаз от Алика, колесил вокруг стола:

—Ну и как? Каково, это быть писателем? — с издевкой спросил он, и вновь эта оттянутая нижняя губа сверкавшая ненавистью, как бы он себя не вёл, какие бы сахарные слова не доносил, эта отвратная морда оставалась прежней.

—Попробуй сам! — ответил ему Алик. — А да. Хотел тебя спросить…

—Думаю, я с тобой расплатился, давний друг. Оставь меня уже, наконец, в покои.

—Да-да. Считай. Мы квиты! Но, Я хотел спросить о ней. Она знает, что я вернулся; скажем, так – в новом амплуа!

Такая резкость удивила Бориса:

—Ты! Вернулся? А…ха…ха, ох, ну и дурак! Написал книжку, устроил показуху и думаешь, всё? А деньги, а связи, что ты утратил, как ты это всё вернешь? Все кто тут сегодня побывал; они это сделали только по моей просьбе. Да и ни завтра, ни послезавтра; ты не проснешься знаменитым, ты исчезающая тень. А это твоя игра – глупо, друг мой. Твои амбиции всегда терпят крах, и эта… нахальная единица счастливого дня не восторжествует; не даст тебе власти. Ты останешься – голым! Таким, каким она тебя сделала.

—Деньги… будут! — уверенно ответил Ал. — Да и игру я только начал. Всё впереди! И моя власть, и твоя зависть: это прошлое. Знаешь, я понял, что занимался не тем; это было не моё; слишком прижато, мои чресла стоят много, много большего! От этих скучных людей меня тошнит, и как я раньше этого не замечал? У них, что не день – одно-и-тоже. Они уже покойники, лежат в гробу: однообразная жизнь, эта тяга – всем нравиться. И зачем я им помогал? Нет, нет-нет теперь я становлюсь настоящим, я чувствую своё дыхание, а не подкрадываюсь к "этим", чтоб почувствовать чужое.

—Вера! Я много раз видел, как она калечит людей, забывшие своё место.

—Да. Ты прав. В том-то и дело; я поплатился за то, что оказался не в том месте, не в то время. Больше, я такой ошибки не повторю.

Этот Борис не переставал кружить вокруг стола. — Забавно…

—Что именно?

—Ты. Ты Алик забавен. Эта вся показуха.… Твоё стремление – обманчиво. Ты увяз в попытке стать полноценным хозяином над людьми, которых ты считаешь дебилами, — отчего-то этот Борис посмотрел на меня, облизнулся, словно я был конфеткой, а после улыбнулся. Я замешкался, испугался, а он продолжил.— Это погубит тебя, Алик. Твоя самоуверенность, твоя тяга перешагивать через каждого человека. Невинная злость тебя погубит, однажды, она тебя пощадила, больше…этого не повториться.

—А, видишь Эккин, в этом сраном городе все кажутся такими умниками, философами, а стоит внимательно прислушаться и, – пустота, — он поднял туловище, придерживая руками положение "сидящего на лежаке". — Наверное, тебе уже пора, да, Боря?

—А, к черту. Дурак. Никогда, никого не слушаешь. Следи за своей орбитой, иначе – сгоришь! Всего тебе.

—Ага. Давай. Ещё увидимся.

На это, Борис странно посмотрел на него, но ничего не сказав, злобно потопал и ушел.

И только стоило ему выйти: Алик засвистел, как соловей: — Никуда и никто!

Поклон. Расход.

Итог: 70 тысяч – печать книги. 23 тысячи – аренда помещения. 35 рублей за страницу редактору-корректировщику (заплатил сразу, на будущее). 3 тысячи – дизайн обложки. 100 тысяч – фотографам и массовки. Другие растраты – 60 тысяч.

Подытожим: "А где мои деньги, гандон???".

По пути, я ждал объяснения. Долго, мучительно, не понимая как до него донести свои переживания. Он опередил меня:

—Славу разделил позже, когда подымимся, а пока… я буду подписывать книги своим именем, и говорить, что это Я их создал! Коль начал представляться писателем, довершим игру до конца! — в лоб. Без всякого "прости, так надо". Выдрал всё на явь! Он главный. Подчинись.

Я от такой наглой правды опешил, не мог сообразить, как нужно возразить, как приговорить его к личности, отнять у него ту часть меня, которую он умыкнул, пока дело не зашло слишком далеко, но…

—Да, конечно, — согласился я.

Всё было не так, моя жизнь проходило как-то смазано, не понятно. Я совсем стал теряться, меня словно медленно забивали, и когда используют всё мясо и кости: холодный, бледный, иссохший труп отнесут на помойку. — Алик, так… моя роль… какая моя роль?

—… дома ты сочинитель. Романист. Со мной – секретарь. Как мы тебя и представили Боре, держись этой легенды! Ты моя тетрадка, записываешь за мной все мои случайно выплеснутые знания. И главное, изучай этот мир, в котором мы вертимся. Это полезно. Считай, ну…что ты на воспитании. Ведь, когда ты станешь знаменит, ты уже будешь своим среди этой кучи лести, эгоизма и богатства. Да, представляю; какой акулой ты станешь, мой творческий друг!

"Тетрадка". Ха, вот моя выездная работа. Алик считал себя скрытым гением, изречения которого воистину Божественны. Мол, они могут повлиять на мировоззрение будущего поколения. Признаюсь, порой мне нравились его циничные высказывания (других не было), он преподносил их так явно, что порой мне казалось будто бы он настоящее воплощение демонического существа; с отсутствием подступа к любви и жалости.

Алик считал успехом то, что он сделал. Поэтому – пьянка. И даже мне перепало, бутылка дешевого пива. Притрагиваться к своим запасам, он мне категорически запрещал. Это, типа тоже было частью воспитания. Зависть "вкуса", должна была меня наискорейшим образом взрастить, до уровня, когда я сам смогу позволить себе купить дорогой нектар. И только тогда, я смог бы получить незабываемое ощущение. По мне. Он просто жадная ЖОПА!

Он переоделся, и прежде чем свалить праздновать… сначала приказал: "Пустить луч". Приказ не был выполнен. И тогда вновь, более четко и медленно: "Пустить… луч". Звезда открылась. Достав бутылку виски, он присел, и обратился к своему печатнику (ко мне). — Эк, не останавливайся, работай. Ты моё сокровище, и путь. Нам нужны книги, шедевры. Ты ведь понимаешь, что происходит, к чему мы идём? Понимаешь?

—Ага!

Да ни черта я не понимал.

—Да малыш, да, — словно не слыша моего скудного "ага" он стал вопить, как будто бы говорил сам с собой. — Мы на старте, и скоро, как только ты набьёшь руку, как только ты создашь новое произведения, то…знаешь, — он преобразился, мечтательно возвёл свои красивые глаза к потолку, и блеск пробился в его словах, — Я вот что надумал: как только мы сожмём яйца литературному бомонду, мы это отметим. Нормально отпразднуем, не в этом вшивом городе, а в прекрасном месте. Да. Обещаю. Мы полетим в Черногорию. На побережье Адриатического моря есть прекрасный городок – Будва, и там, клянусь тебе, самый классный ресторан – "Жемчужина Балкан". Ах, не хавка, а амброзия. И фишка-фишка, когда сделал заказ, то тебе выдают планшет, ха, представляешь: в прямом эфире видишь от лица повара, как он тебе готовит, а за отдельную плату, можно заказать и комментарии, на любом языке. Любой каприз за ваш счет! Пожрём, выпьем по два бокала испанского вина, и на яхту к молоденьким девчонкам в тонких итальянских туниках, через которые черные уголки, и розовые соски будут манить нас на подвиги. Секс, выпивка, повеление двух красавцев над васильковыми водами. Йюхх… скоро, так скоро ты увидишь пляжи, загорелые жопы. Мы будем изнашивать девиц Словении, Италии, Греции, Турции. И мы это заслужим. Никто не посмеет нас упрекнуть. Ну, как тебе мой план?

—Звучит… звучит "я и мечтать о таком не мог".

—Да что там… ещё немного и поверь: У тебя глаза от золота будут лопаться. Поверь, с таким талантом как у тебя, ты должен жить – сыто, нагло, с противным взглядом на воду и пиво! И я тот, кто всё это устроит.

Ну, поняли. Меня всё ждало: потом-когда-нибудь-возможно-если повезет!

Этот собачий лай, переходящий в волчий вой. Он начинал раздражать.

Виски я так и не попробовал, он чутка отглотнул прямо с бутылки, и она вновь скрылась в сердце Звезды смерти, а он – в дверях!

Знаете, ничего не изменилось. Прошло две недели после нашего можно сказать – перфоманца, и всё было как всегда. Но Алика этого не волновало, ощутив тот драйв: поклонники (даже купленные), свет камер, казалось он как вампир, этой дозы ему было достаточно… на время.

Я же, почти закончил свою вторую книгу, после чего рассчитывал подобраться ближе к заветному пьедесталу, когда меня не только Алик, но и все будут считать писателем: "Олимп, я иду!".

Но подступившее желание легко разбивалось…

—Эк, что это за херня? — Алик был взбешен, моя завершенная работа его не устраивала,— я потратил на её чтение два дня, и это – баранья письменность. Да, начало бодрое, и в конце что-то есть… но середина, общее содержание… короче – это не то, чего я ожидал. Ты мне обещал совсем другое! Эта Филадельфия… отвратное чтиво.

Я старался, выжимал из себя всё что было, и всё же; этого было недостаточно. А ведь я знал, что она не совершенна, но надеялся. Я могу классно начать, и хорошо закончить. Но моя проблема была в сложности выстроить середину. В Красном самурае такого не было, потому что, это был всего лишь пересказ, а сейчас…Я думал, Алик заметит подмену, что я не тот, кем являюсь на самом деле:

—Не парень, я тебя не узнаю! Это не твоя работа, эта халтура! Я думал, что ты можешь вывести на уровень свой будущий труд, хотя бы поставить его рядом с Красным самураем, но видно, это твой предел? — от гнева даже подпрыгнул. Весь горел от недовольства. — Ты сочиняешь не джаз, не второсортную песню: Ты пишешь шедевр! А у тебя получается какое-то "ха-ха-да-хи-хи".

—Ничего подобного! — возмутился Я. — Ошибся. Поторопился. Я перепишу. Обещаю, — по мне, это было терпимо, я верил, что мог всё исправить за короткое время.

—Ай, да какой блин смысл? — он опустился на кресло, с глазами тонущего щенка. И вот черт, мне тогда действительно было паршиво, не за него, за себя…я чувствовал себя виноватым, таким – недостойным! Да, такое положение, что на мои плечи не ляжет серебряный меч, не будет вкусных слов "Посвящён в Благородные мужья".

—Алик, я всё исправлю. Обещаю, — покладисто я стал подкрадываться к нему.

—Да ничего ты уже не исправишь, — поглощение, поглощение… — Эх…это я виноват. Надо было следить. Читать каждый день, то, что ты написал. Подсказывать. А я? А я был слишком занят, подымая наше имя в этих жлобских кулуарах. Хотел обеспечить нам хоть какую поддержку. Но видимо…

—Алик-Алик-Алик? — я готов был обнять его ноги, — я все сделаю, я понял…понял свою ошибку! Знаешь, я буду работать сразу над двумя, нет – Тремя книгами. С моими-то идеями; хоть что-то да стрельнет, да? Хорошо? Договорились?

— Да, ты не понимаешь? Я хотел уже начать выпускать книги, пока Красной самурай хоть как-то на слуху. Я же потратил деньги на его раскрутку, эх…

Говорил так, словно я разбил его мечты, а ведь это он меня лишил имени, это он отнял у меня Красного самурая, и это он затеял не понятные для меня игры. А виноват – всё равно был – Я.

—Алик, блин…да ты чего? Прости меня, пожалуйста.

Шекспировская постановка. Он встает у окна, вздерает голову и трагически подносит свою правую руку к холодному лбу:

—Ладно, не парься! — сказал, как послал.

Прошёл мимо, словно переступил через мою голову. Он заперся в своей комнате. А мне только оставалось сидеть и от стыда чуть ли не рыдать. Я казался себе таким никчёмным. Разве, это был мой предел? Я возомнил себя писателем, и всё что я сделал – скопировал чужие мысли, и более ни на что не способен? Нет! С этим я не мог смириться. И в тот вечер я поклялся себе, что совершу невозможное; я создам такую книгу, такое произведение, что оно затмит и пресловутый Красный самурай; да и вообще…станет хитом номер один. Вложить в него именно свои труды, идеи, философию. Я хотел создать свой "Культовый роман".

Прошло три дня после его тяжелого разочарования. Меня до сих пор не отпускало; это чувство вины, она как дымка нависла над моей головой. Я был в панике. Ничего не мог произвести на экране. Все мои попытки совсем не радовали пугливые глаза. Я вновь и вновь стирал целые страницы, понимая, что это никуда не годиться, что это не то, чего хотел владыка.

—Давай заканчивай своё буквенное катание! — ворвавшись, Алик меня обескуражил. Весь метался. Был на взводе. Ни "привет" ни "как дела". А просто хамские… — Поторапливайся, мы опаздываем!

Да, после того разговора, он изменился. Стал настоящим, что ли?

—Куда? — я всё ещё вертелся на стуле, не понимая; чего он хочет? Я выдавливал на лицо выражения занятости. Писателя не должны отвлекать.

—Куда-куда? На выставку!

—Типа, опять?

Я думал, он вновь потащит меня в очередное логово, где тусовались его "бывшие коллеги!". На раздетых баб, я мог насмотреться и в интернете. Приспустив стул, я развернулся к экрану. — Алик, у меня работы полно. Можно без меня, а?

—Это не то, что ты думаешь! Если мы хотим быть на слуху, тогда нам необходимо посещать и всякие выставки. Сжаться к фрикам, там всяким. Мода теперь на них, понимаешь? Современный арт, это как посещение семинара "По повышению самооценки": ходишь, платишь, нихера не понимаешь, и быстро забываешь! Вот, раньше была мода: стоило звезде высморкаться и вместо соплей… ангельская пыльца, а теперь все помешаны на искусстве. На сомнительном творчестве. Каждая падла должна делать вид, что разбираемся в этой суматохе психически-больного человека. И мы не должны отставать. Звезды так и валят на их выставки, хотя; эти носороги ни черта не понимают, просто торчат перед скульптурой или изваянием, и ждут пока к ним подбежит заказанная репортерша. Мир – чудовищная штука, друг мой. Кто-то говорит: "Хочешь изменить мир – начни с себя". Я же говорю: Хочешь изменить мир – присоединись к его разграблению. И место, куда мы попадем и есть тот схрон "маньяков", которые живут в отстраненном мире, откуда и совершаются набеги на почтенных обывателей – на народ. А народ – это бездонная кормушка.

—Как-то холодно звучит!?

—Люди – это мясо. И весь нынешний гуманитарный посыл, это только отголосок исторического образа, придуманный: философами, религией, верой в справедливость и свободу. Сегодня это попустительство, которое нагло, целенаправленно уничтожается. Я просто перешагнул, заглянул в будущее, где Я…это Я, а не правила и законы. Повторюсь, люди – просто мясо. И мы с тобой должны стать людоедами, если ходит жить. Ты же хочешь жить? Нормально жить? — он стал надавливать на меня. — Покупать простую воду за триста рублей. Есть стейки за десятку; ходить в дорогой обуви; и чтобы красотки облизывали тебе коленки. Хочешь жить параллельно первичной стране? Чтобы, записывали за тобой всякую чушь? Подставляли тарелки под твою рвоту. Хочешь, Эк? Или может, ты хочешь задыхаться от зависти, видя новую Тольяттинскую Ладу?

Для меня ответ был очевиден.

Когда он меня спросил, я заглянул в его глаза, на секунду; голубой оттенок оттеснился, и кровавые очи, бледная кожа, и улыбка дьявола предстала передо мной. Какая же это была аура бессердечного ублюдка, неживого существа, готовая рвать и сожрать всё и вся!

Весь этот предложенный мир, в котором обитают зомби, пожирающие ваши мозги. Они орки, отравляющие своими словами вашу плоть. Они демоны, что волокут вас в котлы собственного обогащения. Они, это те, кем ходите стать – ВЫ!

Уродливое общество, в нём не слышны мольбы голодающих, в них нет плача детей; лишь одна свирепость к тем, кто их игнорирует, критикует, отвергает. Посыл жизни – надоедливость!

Зазнавшиеся толпа, которая набирает долги, и выставляет себя напоказ, утверждая, что ценность платья для них пустой звук, что машина это подарок. И весь этот собирательный вид "успешного и знаменитого"... Они не оправдывают своей "славы"; они не дают нужных советов. Они просто хотят, чтоб им платили за то, что они "есть". Звезды Третьего котла. Легкая добыча для таких как Алик, и нет ничего зазорного, чтобы они помогли нам выползти из нищего капкана.

—Конечно хочу! — без колебаний ответил я. Я жил в голодухе, теперь хотелось получить обратную сторону – сытость! Ну и что если мне за это надо смотреть на людей брезгливо? Подумаешь, время жалости надо оставлять там, в детстве, а взрослые – это большой сгусток цинизма. Пора уже надеть этот черный фрак.

Да и кто не хотел бы получить деньги и триумф?

—Вот и отлично. Собирайся. Ай, но сперва; надо бы тебя приодеть, — брезгливо он накинул на меня свою плеть взгляда, прищурился, отодрал голову назад, и глубоко кивнул. Словно согласился с внутренним голосом. Вот, новая роль – Я кукла!

Конечно, можно было прокричать: "Люди добрые, я жертва. Жертва!" Но нет. Я был прислужным шакалом, который долго, кропотливо ждал своего куска. А когда его не получил, то сам вознамерился стать пожирающим тигром. Но мои действия больше походили на одинокую гиену, живущую одним днём, гиена, которая остерегалась стаи, и совсем не думала о последствии. Я – взросший на своих мечтах, утратил фантазию. Я поддался подлости этого мира, снес свои детские позывы, оголив черную явь животной реальности. Таких как я – нужно отстреливать, а не жалеть!

Алик встал позади меня. Ряженого. Черный кардиган, под ним простенькая белая рубашка, синие джинсы с красными иероглифами (Алик любил японскую тематику, но не еду, считая её слишком церемонной). На ногах желтые кеды. По правде, плавающий вид (то ли мне нравилось, то ли нет?!). И так как мы собирались на выставку, я думал, что прибуду туда в пошитом костюме и блестящих туфлях:

—Я думал мы пойдем на выставку?

—Именно. А ещё я говорил; что выставка фрика. Губителя искусства. Ха, буду я ещё разряжаться перед этой дурой. Пусть радуется, что Я вообще туда припрусь!

—Женщина? — отвлёкся я от собственного любования, — как зовут?

"Как будто, мне было до этого дело?!".

—Лидия Фон Ван Епттейр. — еле выговорил он. — Тупое имя, не правда ли? Каменная голова, набитая дерьмом, но она популярна, пока что. Её трижды приглашали выставляться в Берлине и дважды в Лондоне. Теперь очередь Москвы. До сих пор не понимаю, как она заползла в этот город со своими открытыми идеями? Один дьявол ответит! Арендовала помещения на Новокузнецкой, там галерея выдающегося, в кавычках Тихона Шрауца. Еще одного педика, думающего что он и есть ценность истинной ценности.

—Она немка, что ли?

—Псевдонимка. Грубая последовательница звездного правила. Вот тебе краткое содержание. Вваливаются толпами в столицу всякие: Блохины, Крапивины, да и Помины; осмотрятся, выкинут свои ватники, снимут чугунные серьги, и опомниться не успеешь: перед тобой уже стоит Афродита-Мирия, Удача Венеская, Рада Бора-Мальдивская, Жан-Жан-Жал, Паки-Лаки-Бляки. И вот, остается только одно – изменить рожу, пока что она ещё сельская. И чтобы это случилось, нужна одна вещь – сила признания. Да, когда тебя даже мелочная падла признаёт, происходит она: трансформация морды, да и души. И в этих условиях появляются они: эко-гендерно-либеральное поколение, которым все хлопают в тонкие педиковатые ладоши. Страсть быть особенным, она так принуждает тебя пользоваться исключительными предметами, и воплощать изворотливые поступки; всё лишь бы ты был в короткой памяти.

—И там все соберутся, ну… — тяжело выдавливать из себя это слово, — звезды, да?

—А, всякая мелочь. Эти сверчки слетятся на вспышки фото и объятия пленительного эффекта камер. Даже если бы привезли выставку с Освенцима, то могу тебе прямо сказать: у большинства этих звезд оказалось бы поменьше мере три члена семьи, которые там погибли, ну и один храбрец который выжил и обязательно вбил внучке или внуку волю к справедливости и жажду к борьбе. Мы просто посветим там лицами. Пару фоток, и эти коряги разместят в своих мессенджерах короткую инфу. И нам плюсик к славе. Чтобы быть писателем, не обязательно что-то писать. Главное, чтобы все думали, что ты тот, кем они тебя выставили. Сначала, нас продвинут эти дешевые популисты, а после… мы выйдем на настоящих артистов, которые хоть делают вид, что у них есть талант. А с ними наступят беспроигрышные времена, которые, я называю – "Сладким золотом".

—А-а, ясно.

Короткий, познавательный урок был окончен. Запись завершена.

Алик же напялил на себя теплый свитер светло-кремового цвета, ручной вышивки который ему подарил один из западных дизайнеров и чуть темнее такого же цвета джинсы. Обувь же взял: фиолетовые кроссовки с задранными языками, на которых были японские символы. И вновь эта скотина напялила очки, и ещё подсмотрел, что ли где-то, вишенка – легкий разноцветный шарфик. Писатели блин! С такой скоростью, он до лета начнёт цитировать Гёте, натягивать на голову цилиндр и опираться на трость. Уж больно он похабно вливался в образ. Как бы не переборщил!?

Мы встали перед зеркалом в вестибюле. Алик долго смотрел, и пока смотрел, постоянно кивал головой, словно наслаждался, — От-ли-ч-но! — довольно произнес он. Мы были готовы.

В путь…

Возле входа, когда мы подъезжали, уже собралось достаточное количество зевак, которые, как не просились – вовнутрь их не пускали. Я же с Аликом без особого труда проник в зал, где я тут же открыл рот. Моя значимость и гордость – стерлась. Что это за б…я…ь было.

—Добро пожаловать в современное искусство, брат! — Алик оголил американскую улыбку. В небывалом веселье, он направился вперед, в то время как я – остолбенел.

Первое; голый швейцар внутри. Голосистый. При появлении очередной морды, он воспевает: "Добро пожаловать в арт души-боди-слез-снов. Современное преклонение человека к отнятой свободе!". А затем подносит фломастеры и ты должен был поставить свой автограф на любой части его тела.

Алик розовым фломастером расписался на его лобешнике, рядом с двумя черными печатями, кои оставили последователи этого страшного времени и места. Я же наотрез отказался.

А дальше…

Такое хрен забудешь, эти образы впились тебя в голову на всю жизнь.

Под ногами был выстелен ковер, на котором были изображены обнаженные "девицы", преклонного возраста. Дальше, на стенах были живые картины, рамы, а в них – девушки медленно двигались, отрывая при взгляде на них одну из закрытых листьями интимных частей своего тела. Все ходили и дивились; они ахали и испускали чарующие вдохи перед этими странными холстами.

В другой комнате всюду были подвешенные на тросе к потолку люди: мужчины и под ними женщины, а между ними пространство, где на лесках весели; то презервативы, то шприцы, то книги библии и часы без стрелок. Выглядело весьма посредственно. Мне даже подумалось, что наспех придуманная выставка больше пуста, чем наполнена каким-то смыслом. Выглядело пошловато, даже для того общества как "богема Москвы". Люди же на удивления живо комментировали все эти странные "произведения". Тужась, они выдавливали такие слова, ну… просто "ёж откуси мне ухо": "Сематическая пространственность"; "Гендерная равновесная бытность"; "Аддикция современного положения к потреблению"; "Эгоцентрик с выраженным подношением своего естества перед сексуальными меньшинствами". И тому подобное. Это был, просто вынос. Эти упыри, наверняка, перед тем как зайти сюда, как можно тщательнее проштудировали Википедию и Словарь.

Вот она – музыка невиданного тщеславия.

Богема, что восхищается голой поэзией. Для них этот карнавал, как для осла карусель. Сколь же много тут было притворства.

Алика я нашел в третьей комнате. Там, вдоль стены выстроились мужчины, человек восемь, все они были покрыты черной краской и только их половые органы, квадратом, были выкрашены в белый цвет. Они стояли неподвижно, в то время как проектор наводил на их пах фото половых органов разнообразных животных: льва, обезьяны, дельфина, собаки, орла, змеи, быка. Напротив них, такая же картина, только вместо мужчин были девушки. Вот там-то и остановился Алик. Напротив женщин. И каждый раз, когда картинка менялась; он чуть брезгливо воротил головой. В момент, когда фото исчезало, он вновь с любопытством забивал взгляд в интимный треугольник юной модели.

В углу одной из комнат были фотографии мужчин с обнаженными пивными животами, из складок которых малярным скотчем были сформированы орнаменты напоминающие выражение человеческих лиц: веселые, сердитые, грустные, загадочные. Что это означало? Да и наркоман не разберёт!

Самый ажиотаж вызывала одна работа. Картина, на ней объёмно налеплена изжёванной жевательной резинкой изображение женских половых органов (сколько автора этой работы били по голове кирпичом, стоило только догадываться). В углу этой работы ценник: Три миллиона рублей. И кто-то купит ведь!

Была еще одна работа: "Правда стран". Ну, тут и до меня легко всё дошло. Россия – внутри бутылки водки, разобранная матрешка с изображением президента. Канада – на клиновом листе фотографии радостных детей. США как обычно – слово "свобода" в радужных цветах. Германия – большая сосиска, которую оседлали голые куклы девушек и иммигрантов.

А-а, придурки! Где же необходимые этому обществу маньяки?

Мне становилось не по себе. Я чувствовал не уютность, ощущал, как это место притягивало всех, кто был мне далек по духу. Я всё это презирал. Не мог понять и малой доли того, зачем все это было создано? И что этим автор хотел до нас донести? Впервые, именно в том месте, я почему-то вспомнил слово "Инквизиция", так как такие не пожалеют и смурфиков.

Истина! Человеку знакомы ощущения стыда, порочности, алчности, брезгливости. И все эти ощущения он старательно прячет где-то в глубине, и лишь сон или фантазия даёт тебе на миг, на минуточку представить себя грешным, ощутить маниакальное желание что-то подпортить, или кого-то опорочить. Человеку, необходимо выплескивать все дьявольские идеалы, но только наедине; ты должен сам это воссоздать и сам осудить.

Это же место отдавалась отвратным ощущением, что это норма не человеческого сознания, а людского общества! Словно, мы и есть та недостающая часть этой выставки, её продолжение, одобрения! Можно только позавидовать потомкам, которые будут принимать такое искусство за норму. Сейчас же, это – помойка. Уж лучше натирать рога Сатане собственной плотью, чем ещё раз это увидеть.

Два раза выходил в туалет, не для того чтобы поссать, о нет! В кабинке я крестился, за эти два похода, раз триста наложил на себя церковную защиту. Но вопрос: "А нужно ли мне это?". Пугливое будущее, а ты закрываешь глаза и смеёшься. Всё это… всё это для тебя терпимо, сколь бы сильно твоё сердце не разгоралось – ты вытерпишь; ты пройдёшь через самое пекло.

И вот на это я подписался? К этому я шел, и чтобы стать тем, кем я не являюсь? Творчество. Жертвы. Не важно, главное – деньги!

Когда видишь перед собой мечту, ты становишься до предела набожным. Везде тебе кажется подвох, испытание, ты ощущаешь тяжесть, но когда мечта у тебя уже не в сердце, а в кармане… Мистика, ты превращаешься в самого упоротого атеиста, верящего что всё это – ты… ты…ты. Какую бы ты жуть не наблюдал, ты легко можешь всё забыть, вопрос лишь в том, сколько серебра ты за это получишь!? Этот мир нельзя полюбить, он – беспорядочен!

Эх, я должен был терпеть. Перешагнуть и забыть. Ведь когда я стану знаменитым, мне необязательно будет "вот это" всё видеть по два раза в неделю. Я буду валяться на Мальорке, пить латте и задумчиво поглядывая на спокойные воды Средиземного моря, представляя сюжет своего следующего творения. Да, пришибленные мечты, но вроде столь ощутимые. Мне ж обещали!

Позже, я пришел к выводу, что это естественный человеческий сбой. Чем больше становятся людей, тем сильнее проявляется желание занять свою нишу. И заметьте, не вернуться к истокам: живопись, поэзия, философия, а именно забить свой клин в истории, даже обоссав прилюдно собственного кота. Им этого будет достаточно. Ты сорвёшь свою долю аплодисментов. Потом по накатанной: вплоть до обливания своего дедушки. Найдутся падлы, которые и за это будут платить и хлопать. Ужасы современности. Нам мало греться у огня, теперь обязательно надо бросить туда какую-нибудь живность, так, смеха ради.

И как только воспитываются их пошлые сердца? Как можно да такого дойти, не понимаю? На этом мероприятии, если "это" можно так назвать; меня ждало ещё одно потрясение.

Алик стоял в стороне, я уже хотел подойти, спросить: "когда мы отсюда свалим", и увидел его клеящий взгляд, включённую харизму, обаяния змеи. Все эти его качества были направлены на одну особу. Женщина, за шестьдесят: рыжие собранные волосы, точнее большая копна на голове, словно гнездо феникса. Яркий макияж, больше походивший на клоунский. Вес… запредельный. Одежда: вульгарно-вызывающая. На такую смотришь… и злобно вертишь головой с выдавливанием "Бр-р-р-р".

К нему подскакивали журналисты, от которых он отделывался парами слов, и вновь…всё внимание на неё.

Я стойко ждал. Час. Два. И всё это время, он не отходил от барышни ни на шаг. Вцепился. Я подумал, что это и есть она – королева этого "бала". Но нет, через час мне надоело исполнять "обратите на меня внимания", и решил вновь пробежаться по комнатам ада – "осветленной обители". Там, у живых манекенов, я увидел виновницу торжества. Её облепили. Поздравляли. Радостно плясали.

Сухая, тощая, в каком-то бамбуковом наряде, с просвечиваемыми грудями, минус единичного размера. Ещё одно… "Брырр"… Трансгендерное существо, которое выпустили из грешного зоопарка. Сталин бы этакую повесил на собственных усах. Я даже позабыл про все её искаженные работы, вид её до сих пор стоит у меня перед глазами. Бритая голова, вампирская бледнота, с этими ужасными зелеными тенями и спиральными фиолетовыми накладными ресницами. Она походила на всё что угодно, но только не на чарующую подопечную музы, грации и новизны. Отмороженная пляска, где каждое табло приколачивала свою руку к сердцу, задыхаясь от восторга здешнего представления.

Мой "друг" не был исключением, подскочил к ней словно кавалер на бале: поцеловал руку, потом уже приступил облизывать ей щеки и втирать в уши своё лживое "восхищение". Работа на камеру. Его странная спутница была следующей, она тоже прижалась к этой особе, они секундно перекинулись словами; показная дружба. Отлипнув, она вновь склеилась с Аликом, выражая свои чувства, как обрученная с ним. Ещё час трёпа, и наконец-то их союз рассоединился. Хвала…

Теперь Алик обратил внимание на меня:

—Ну как выставка? — по его интонации, это был не вопрос, а какое-то издевательство. Сарказм, не иначе. Но он не стал меня пытать, видно, по моему зеленому лицу понял, – какого мне тут. — Ладно. Я тут задержусь, вот… — он достал из кармана сверток купюр: пятитысячные, тысячные, немного соток, но он усердно искал… — а, вот. На метро! — пятьдесят рублей, — а, ещё; ключи, вот, держи. Меня сегодня не жди. Можешь работать спокойно. А да, уберись там дома, хорошо?

—Да, о'кей! — потерянно ответил Я. Ключи в карман. Деньги зажал в кулаке и как изнасилованная принцесса медленно зашагал на выход, а потом…

Со скоростью "Ёжика Сонника", я умчал своё гетеросексуальное тело подальше от этого скопища трижды зарубленных живых мертвецов.

Ни грамма обиды. Я и так там задержался. Даже эту мелочь мне можно было не давать. Я готов был свалить и пешком. И только оказался дома – облегчение и свобода.

В этот день. Ни строчки. Ни одного слова. Меня колотило. Эти образы, это попустительство культурой, преследовавшая тьма, что волочит лишь дикость. Мне только и стоило – закрыться, и как выживший ждать рассвета, обливаясь воспоминаниями.

Алик ввалился в квартиру уже под утро, я спокойно сидел за компьютером (отошел от вчерашнего) заканчивая черновой вариант своей новой работы, и спокойно попивал чай. И тут, послышался паскудный напев:

— Ах жизнь, посмотри – луна рождена, чтобы держать меня, словно пьяного шута. Возле тела девы, что как луна, схожа глазами, светом и мечтой – ждать в безумстве ночь, ради встречи с этой… земной луной. Ведь я…ах, как же Я одержим тобой.

Я вышел посмотреть на этого артиста, — Посмотрите-ка, кто-то болен романтизмом? — поддержал я его хорошее настроение, чтобы он не испоганил моё.

На что, он закатил глаза с наигранной насмешкой:

—Упаси свою лесть. Я просто пьян! — но по виду, он был в нормальном состоянии, от него просто перло этим… как его – счастьем. Скинув боты, он направил свои северные глаза на меня. — Ну что, как у тебя дела? — а вид… скажи одно лишнее слово, и натасканное настроение опустится до мрачного гнёта.

Воинская уверенность. Стеклянный взгляд:

—Нормально всё. Работаем, — и следом хотел услышать его мнения о вчерашнем; добро ли он всё это воспринимает, или же… скатился… — Как тебе выставка? Как работы? Как творчество?

—Э-ха-хаа.… Решил меня подловить? Смешно! Работы? Пойми ты наконец – Я не хлопаю творению, я не аплодирую автору, а радую только камеру. Не приравнивай меня к этим психам. Это деформация, а не творчество, — тут он на меня откровенно посмотрел, готовый открыть страшную тайну. — Знаешь, тебе признаюсь. Для меня есть всего лишь одна работа, из миллиона, миллиарда, та которую я запомнил на всю жизнь. Три года назад: ковырялся в интернете, так, страница, статья, всё прочь. Дальше и дальше, не понимая чего желал увидеть, и тут…Я никогда такого не испытывал, знаешь, это чувство, будто ты увидел рай, настоящий. И у тебя заплакала душа, — вместо жестокого повелителя, тогда, единственный раз Я увидел настоящего его, словно взятого из детства, и поставленного здесь, передо мной. — Картина "Осень, которой у нас никогда не будет", лучшая кисть, что я видел, — признался он всё с таким же неестественным наливным лицом, — Яркие краски, ты смотришь на картину, но всё так естественно, ты даже не замечаешь этой яркости, картина была словно живой. С бледно-розовых деревьев, маленькие эльфы, своими маленькими ручками сбрасывали с корзинок разноцветные листья, а внизу, на зажатой между деревьев дорожке, под этим лиственным дождем танцевали три ребенка – они кружились, радовались. Их лица – праздник. Вот, перед такой картиной можно умирать. У тебя не будет ни секунды прошлых сожалений. Ты словно перейдешь из этого дерьма, туда, к ним: к детям, эльфам в желтых платьях, и будет беситься с ними, как…вечное…чистое…дитя! — он вот-вот готов был заплакать, да и я сам по правде, с трудом сдерживался, представляя этот идеальный для него мир.

—Ты её купил?

—Нет Эк, не купил. Я даже тогда не задумывался над этим, но когда она запала мне в душу, было поздно. Позже, я вышел на художника, который её написал, но она уже была продана. Он предложил написать новую, такую же, но меня это не устроило, мне хотелось видеть подлинник. Эх, настанет время, и я найду ту работу, обязательно выкуплю её. Сделаю своими вратами в рай! Думаешь, глупо это всё?

—Никогда бы так не подумал! — я действительно проникся к его чудному желанию. Даже как-то брезгливо себя ощущал; Я творческий ублюдок, желавший лишь бабла, а он – такой ранимый, неподкупный.

—Хорошо. Очень хорошо. Так…чем ты сейчас занимаешься? — от трезвого рассказчика, он вновь перевоплотился в подкошенного алкоголем "шута".

—Работаю. Книгу новую пишу.

—Работаешь? Ну-ну, молодец, — он прошел далее, с его лица не сходила эта довольная гримаса. Расслабленный, словно после бани, он повалился на стул и стал динамично водить из стороны в сторону компьютерную мышь, не зная куда нажимать.

—Ну что… показывай, что там у тебя? — начальника. Он включил начальника.

—А, — как верный домовой я подскочил к своему хозяину, взял мышку и с дрожью стал искать синопсис своей будущей работы, — вот и…она.

—"Океан… на двоих"— сыро произнес он, читая название. Глаза затекли к потолку, дальше было тоже – без восхищения. Читал в полтона, — Заполняется ли брюхо акулы водой, когда по близости есть кровь? Ответ! Какой вы дадите ответ!? Я могут только сказать о том, что произошло с моим двоюродным братом, которого можно назвать фанатиком, нет, даже безумцем экстремального мира. Да, именно этих людей никогда не волнует, где произошло землетрясение. Сколько погибло людей в войне. Когда глобальное потепление покончит с человеком. Всё это, для них не то чтобы второстепенное, это для них… ну скажем – совершенно не значимое. Но если вы скажете ему о гибели альпиниста на горе Тор, которая находиться в Канаде, то его тут же всего затрясёт. Доля сочувствия будет минимальной, а вот ощущения того что ТЫ просто обязан её покорить, захлестнёт тебя, и уверяю вас; если есть лишние средства, то квартира, машина, даже свадьба могут подождать. Ну да ладно, история моего брата отнюдь не про альпиниста, хотя для него это такой же приятный отдых, как и погружение с аквалангом, и хождение под парусами! А если учесть что наша семья из Мельбурна, то его постоянный выбор напрашивается сам собой. Море – вот его страсть! История о молодом рисковом парне, который волей судьбы оказался один на один в море с акулой. Лишь он, доска и повелительница черной бездны.

Алик чуть отклонился, надул щёки, постучал пальцами по столу, и это счастье, тут же, куда-то пропало. — Ну и чё это? — выдохнул со смятым тоном. Вот оно, сиганувшее настроение, его поплывшие губы словно намеривались сказать: "Господи, на что я подписался?".

—Одна из моих… — поправив себя, — наших работ.

—О чём? — он постепенно краснел, словно сейчас вскочит с места и начнёт надрывом вопить, словно пришедший на кастинг порно-актер.

—О море, страхе, надежде.

—Бла-бла! — коротко, подытожил он мой труд, с вновь закатившимися глазами.

—Ну, она будет как "Старик и море". Близко к этому произведению, — решил я опереться на классику, думал, произойдёт снисхождение.

—Я не читал. Но по краткому описанию, могу сказать: у тебя получается всё хуже и хуже. Что тут особенного; Не понимаю? Нафига на такую хрень тратить своё время!? Не, хоть убей – не вникаю! Ты лепишь букварь?

—Первое впечатление может быть обманчиво. Дело в том, что акула как раз и не собиралась его есть, а наоборот, защищала от других акул. В течение семи дней они обитали бок о бок. Человек, даже привык к ней. Он легко мог залезть к ней на спину, хотя ей это совершено не нравилось. Можно сказать, что они подружились. Есть надежда, и читатель, перелистывая каждый раз страницу, будет убеждаться в том, что чудо может произойти и герой выживет. Но, конец не очаровывает. Акула просто была сыта в тот момент, когда повстречала человека, она просто ждала, когда голод даст знать. Вот и вся история. Это, небольшой рассказ с ускользающей надеждой и нарастающим горем.

Терпеливое молчание. Я не знал; как осыпать его золотыми словами лести, а он…он не знал, что с этим делать. Мои наброски ему не нравились. Он был недоволен, но всё не как не мог сообразить; как твердо до меня это донести, и вот:

—Ох, Эк… мне кажется, – или ты потерял хватку, а возможно, у тебя её и не было?! — подвел он плечами эту несознательную правду.

Я не успел ничего выкинуть в своё оправдание, как он уже вскочил с места:

—Пойдем, пройдемся. Купим мороженого, да и поговорим по душам.

"Вот и всё!", — подумал я. Ща Алик выведет меня на улицу, даст полтинник, и прощай-прощай город миллионеров и нищих.

На улице стоял дубак, под ногами поплывший грязный снег, я в легкой куртке, как пес без поводка плелся за Аликом, который молчал!

—Пойми, Эккин, — начал он, я тут же подорвался, поравнялся по левую сторону от него. Словно, этого дожидаясь, он продолжил,— мне нужно поддерживать этот образ, мне не хочется останавливаться на одной работе. Красный самурай хорошая книга, и у неё большое будущее, я это знаю, я этого добьюсь, но…этого мало. Я уже с тобой говорил на эту тему, и хочу повториться: мне нужны качественные произведения. Ты умный парень, с хорошими идеями, но то, что ты сейчас пишешь, – не то, совсем не то. Я учу тебя, открываю удивительный мир, в который тебя хочу пригласить, но у нас ничего не получиться, ты понимаешь это? Я от тебя завишу. Я всё это начал, мне нельзя останавливаться. Я понимаю; тебе толком нечем рисковать, но подумай обо мне? Ха, это же, подстава какая-то от тебя?

—Да.… Да Алик, понимаю. Я стараюсь.

—Да хреново ты стараешься! Слабо, очень слабо. В своих планах такого косяка я не видел! А я не люблю, когда в мои планы залетают камни, понимаешь?

"Я тебе чего нахер – джинн мать твою? Придурок, пиши сам, если такой придирчивый?". Ух, какой я был озлобленный, но естественно я ничего подобного ему не осмелился сказать, просто пробубнил. — Я тебя понял, — произнес покорно, как ему нравилось.

—Да не-е. Ты не обижайся, но…я вкладываю деньги, кормлю тебя, даю кров, стараюсь, а ты что? Завалился вечером, утром рожу умыл, пожрал, сел, и ни черта не написал. А я: бегаю, потею, думаю. Тебя дурака собираю. Мало, друг мой, очень мало от тебя благодарности. Это же жизнь: пузо под простыней тебе просто так никто ласкать не будет. И я не собираюсь ждать чуда, – мне…нужен…результат!

Отхлестал, так отхлестал. Я ничего не ответил. Мне нечего было сказать. Сам знал, что не тяну ту планку, которою сам себе и поставил, ах…как мне повезло с тем бездомным, с его ярким рассказом, увлекательным сюжетом. И если судьба меня подтолкнула в такое направление, значит, у меня ещё был шанс! Я верил в это, надеялся, что вскоре моя жизнь приобретет бархатный оттенок.

Алик, на удивление быстро остыл.

"Вновь доверился?". Нет, он не из тех, кто постоянно даёт шанс за шансом, видимо, на тот момент он всё же начал осуществлять свои потайные замыслы, а держал меня.… Да, вот именно, он держал меня как вещь, которая мало ли – может вскоре и понадобиться.

—А, вот и магазин. Мороженко. Мороженко.

Там проявилось ещё одно скверное естество этого человека. Купив мороженое, он встал в очередь. Впереди человек шесть, с корзинами и тележками, а на кассе – потливая женщина, еле справляющиеся с этим небольшим потоком. Стандартный, терпеливый случай.

—Ну вот… — возмущенно продул он, на весь зал, — двадцать касс, и одна залупень. Ох, ну живее, живее там?! — на него никто не обращал внимания (видимо он тут отоваривался не в первой) и когда он оплатил сигареты и пломбир, то взял целую пачку бесплатных пакетов, штук двести. На требование кассира её вернуть, он даже не обернулся, лишь нагло откинул средний палец и зашагал на выход. А пакеты? Он их тут же выбросил в помойку! Демонстративно. Для себя любимого. Видно напомнить что он – "папа".

Как у любого, у меня возник естественный вопрос:

—Зачем ты это сделал? — даже невзирая на то, что я должен был помалкивать. Вырвалось само собой.

—Сделал "что"? — прикуривая, переадресовал мне мой же вопрос. Впервые видел его курящего. Сигарета висит на одной губе, вид задумчивого путешественника, хотя и в голову можно не залезать; думал он отнюдь не о познавательном скитании. Его башка забита лишь бабами и деньгами.

—Взял столько пакетов, и тут же выкинул?

—Не обеднеют. Это остальных они могут считать за скот, который послушно будет торчать по два часа в очереди, молча соглашаясь с их ними правилами. Мои же зубы имеют клыки.

"Ну, прям бунтарь!"— язвительно подумал я.

— Ненавижу такую показуху. Настроят магазинов, а на найм людей тут же жмутся к карману. Коль ты богатое говно, то чего стесняться? Написал бы на двери: "Мне на вас похер, не хотите, не покупайте, идиоты!"

Его понесло:

—Вот знаешь-знаешь? Одни работают на заводе, вкалывают всю жизнь за копейки, и даже за добрый кусок золота хрен родину продадут, а вот такие – и за сухарь по болотам. Жадные, бесчувственные ублюдки!

Я тогда подумал, что в нем есть особый просвет, тяга к милосердию, но тут же ошибся:

—И если первые корячатся где-то на краю севера, не мешая свои жалобным видом, то вторые…как насекомые, расползлись по всей Москве, строят тут, навязывают свои правила. Гребанная урбанизация. Ненавижу. "Россияне встают с колен". Мычат они. Да. Встают. И иду прямиком на эшафот. Очередь – это и есть…чертова плаха, где наши головы и кошельки отлетают в корпоративные корзины.

"А он точно человек?". Я все больше склонялся к тому, что он был чудовищем, которого каким-то образом занесло в наш благой мир, и вот он здесь; отравляет его, с настырным выражением "задолбали" пытается поработить столь ненавистную ему землю. И вновь, в этот короткий срок пребывания рядом ним, – я ощущал тягу столкнуть его под колеса машины. Мир бы меня благодарил.

—Я смотрю: ты ненавидишь весь мир?! — отчего-то не выдержал я, выдал прямо в дымящуюся рожу, на что он спокойно ответил:

—Моя жизнь, это кредо из одного старого советского мультика, вот: Кого должен любить черт? — зашатал он головой, как волчок.

Я не знал правильного ответа, но предположил: — Семью, природу, — и уж совсем ляпнул глупость, — родину!?

—Что это? — он дико засмеялся, чуть не выронив окурок из пасти, — Запахло патриотической нищетой! Апостол, что верует в государство, в народ. Как это поэтично – жрать картошку, и молиться на тех, кто жрет устрицы и впаривает тебе про веру, свободу, единство. Вот такие, как ты и виноваты, что одни лопают вермишель в Италии, а другие жрут потроха в коммуналке. Или мне показалось? "Родину" – говоришь? Ха, смешно. Это не та родина, где отравленные креветочным соусом рожи с яхтами и самолетами сидят и думают: "А как же сделать нашу жизнь блаженной"? И всегда выбирают единственное правильное решение: заползти в карманы простых людей. А как народу это надоедает, народ отрезвляется и вспоминает о тех самых дворцах и личных самолетах своих патриотических избранников: Народ думает он хитрее, думает, что выведет их в чистое поле, но неее-тт. В кулуарах той самой родины есть самая прямая отмазка. Все богатства они заработали тогда, в молодости, до того как разорвали казённые рубашки своим набитым брюхом. И так отвечает каждый. Что не морда, то всё…он стал миллионерам еще до тридцати пяти. И пользуются плодами тогдашних свершений. Удачно спихнул бизнес. И все хавают. Народу этого достаточно. Никто не продолжает говорить: стойте, но если вы были такими крутыми бизнесменами, то какого черта сейчас вы не можете вытянуть экономику этой пресловутой Родины? И начинается: макроэкономика, трудности рынка, санкции, отголоски мирового кризиса и так далее. А правда одна, всё банально – они хреновые бизнесмены, но чертовски классные и хитрые коррупционеры. А их дети продолжатели; ещё не раскрыли свои молочные пасти – уже миллионеры. И упаси Бог тебе сказать, что это дары родителей. Тех самых патриотов. Обидятся. Будут жаловаться и громко кричать; что их чадо всего добилось само. Гены. Ещё их декларации. Ха, это вообще умора. Обязательно среди дворцов, восьмикомнатных квартир и земель с шестью деревнями, есть строчка, где указана собственность: ГАЗ, ВАЗ, УАЗ, таз. Лом – прямиком из восьмидесятых. И это делается специально. Бараном надо напоминать: они тоже были скромными, чтобы те, прицельно не бросались в них вилами. Типа, вроде человек сам всего добился. Их мир – это пространство для избранных. И всем похер на то, что происходит за забором. Так что ответ прост: себя, черт должен любить лишь себя. Так все делают, но мало кто в этом признаётся! В современно мире ведь как, надо: натяну красный колпак на голову и пойду по магистрали напивать гимн "Интернационала", а как скажут "отбой", сорву колпак, возьмусь за плакат с надписью "Коммунизм к ответу" и на либеральные ступеньки. Отнюдь я всё это буду делать не из-за расстройств моих предпочтений! Нет, всеобщий праздник это не для меня, а вот собственный, частный, это да – моё внутреннее настроение.

Да что с этим парнем было не так? Злобный поклонник бесов, старающийся жить по их законам! Так в один из дней я очнусь в его квартире, зайду в зал, а там он в черной мантии: кровь, пентаграмма, и выкрики: "Слава Сатане"!

—Но я милостив, и даю тебе шанс стать большим человеком. Великаном в стране лилипутов. И не надо упираться! Всё не можешь никак отбросить одну простую истину – если ты не стараешься, то умираешь в тишине и в говне. Переступи через себя, закрой старые правила. Будь жесток. Будь нагл. Смотри на себя как на высшее существо. Считай остальных отбросами. И тогда, в этой плоскости, ты станешь непобедимым.

—Я стараюсь!

—Да хуайхе Эккин ты стараешься!!! Вот на грани голода… ты старался, и написал прекрасную книгу, а сейчас: слишком сытый, толстые пальцы не попадают по клавиатуре, да и жир затек в мозги. Печально Эк, ты сам себя уничтожаешь. И итог будет один: Выгоню. Буду видеть каждый день у помойки, ни пролью ни слезинки, даже пну и словом напомню тебе Кто в этом виноват! Так что…черт должен любить лишь себя! Или тебя ждет вон, — он указал на рядом стоящего бродягу, — превратишься в такого снеговика! А потеряв тебя; мир потеряет и талант, что скрыт в твоей башке. Пополнишь сухую статистику: талантливые люди есть, но их почему-то не видно.

Бродяга воспринял его заостренный взгляд как сигнал, он приблизился, но вплотную не подошел, — Люди добрые, не могли бы…

—Пошел прочь, бездарь! Вот он – изъян общества. Для них этот могильник в радость! Ну чего уставился? Брысь отсюда, плесень!

Я же вынул мелочь (рублей шесть) и отдал ему, хотя стыдно признаться, я никак не защитил этого бездомного, ни понимающим взглядом, ни словом. А ведь именно благодаря такому человеку мы строили планы на будущее. Но мой вид – полная солидарность со своим благоверным, от которого в этот день, я получал очередной нагоняй и порцию фарса.

Когда люди кричат – судьба, Мне хочется выкрикнуть: разврат, безумие, распутство. Те, кто на неё полагается, получает лишь горькую действительность, а кто её сторониться – получает осмысленную явь.

В то время, я придерживался веры, что фортуна меня не бросит, всё же даст шанс проявить себя, выделить из безумной массы столь удачного уроженца Ижевска, который покорил этот мир.

В тот день, я опять, уже в который раз пообещал Алику всё исправить, доказать; что он не ошибся. Наверное, тогда я понемногу стал примерять это образ рогатого единоличника на себя, правда, до учителя мне было ещё – Ой Как Далеко!

Всё это была болтовня. Алик менял свои приоритеты, наверное, с такой же скоростью, как и женщин – ежедневно. Он без всякого угрызения потребовал от меня, чтобы мои две работы были выложены в интернет, бесплатно! Господи, он просто так дал попустительскую отмашку на мои законченные произведения: "Попробуйте сказать "хватит", мистер Филадельфия" и "Океан на двоих". Да и ещё потребовал, чтобы я указал совершенно левый псевдоним. Ну, хоть где-то, я оставил своё клеймо.

Часть 2

Талант не воспитаешь

Я собирался отправить работы через свой почтовый ящик, но зайдя на страницу, увидел слева имя пользователя: Alik!!!Debua. А ниже пароль: восемь звездочек. Я осмотрелся. "Чисто". Проклятая тяга наварить себе проблем. Не удержался. Нажал "войти". Письма: сотни. Отправленные. Входящие. Всё было забито, отчего-то я нажал "отправленные", не знаю, зачем я это сделал, но увидел… Больше сотни писем отправленных разным получателям, я нажимал и нажимал, и в каждом было одно-и-тоже письмо от Алика: Довелось прочитать ваше произведение. Признаюсь. Пришлось по нраву. Знаю, что молодым писателям не так-то просто пробиться без чьей-то помощи. Так что, если у вас трудности с изданием, то могу предложить свои услуги. Точнее помощь…финансовую. Так вы сможете издаться, и может, я помогу вам стать тем, кем будет гордиться не только Я, но и вся страна! Жду вашего ответа.

Если бы оспа, чума, проказа и гнойная сыпь передавались бы от понимания того, что тебя так глубоко насадили: я бы сидел весь покрытой всякой дрянью с ног до головы. Не имея возможности продышать. Это был…удар. Наверное? Или же…ну, не знаю. Как я к этому мог отнестись? Все эти получатели сидят где-то там, у себя, а я тут… и вроде что, я победил? Или же я единственный придурок, кто согласился на такое? Все эти мысли я держал в себе. Ни один намёк не выскользнул в присутствии Алика. Короче, проще для меня, было бы все забыть, зарыть, и не вспоминать! Всё же, мы оба пытались использовать друг друга, правда, Алик делал это более умело, ну ничего; Я верил, где-то впереди меня ждала бескрайная слава!

Хоть работы и были сыры, мне совсем не хотелось вот так просто с ними расставаться. В глубине своего творчества верил: Алик не прав. Книги хороши, полагал Я.

Ошибся. Глаз Алика был правдив – мои книги были говном. Суммарно за два дня со всех бесплатных сайтов число читателей не превышало и пятидесяти человек. Да, все мои надежды держались на Красном самураи, и Алик это прекрасно понимал, удерживал её, постепенно зарабатывая авторитет среди тех, кто бы легко её смог раскрутить. Это должен был быть один выстрел – самый меткий в нашей жизни.

Он говорил: "Красный самурай сделает нас золотыми богатырями". Но пока, рожа расплавлялась лишь у него одного. А мой сюжет: я словно пилигрим оставил свой дом( книгу) и отправился искать новое место просвещения. А итог: я никуда и не уходил. Околачивался возле старого дома. Я стал заложников Красного самурая, но боялся к нему приблизиться.

—Ну что, пашешь? — спросил Алик.

Меня несколько подкосило то, что мои работы не смогли заслужить должного внимания в интернете. Печально я сидел, уставившись в монитор, но как только он показался; мой вид взбодрился, я показал, что ничего не произошло, всё норм. Пахарь, засеивает поле творческой "культурой":

—Конечно, — без всякого уныния ответил я, и стал открывать все документы, созданные мною, а их было не мало. Десятки вордовских файлов. Будто бы я что-то искал в этой куче творческого нашествия.

—А, ясно! — тихо произнес он, — молодец, так держать! Знаешь, я понял причину… — он так восторженно улыбнулся, словно мальчишка, что разучился вытирать задницу, а через неделю вспомнил – как это легко делается, — всё оказалось так…банально!

—Причину? — не понял я.

—Ага, — он положил рядом со мной белый конверт, надутый как грыжа покрышки.

—Что это? — мне можно было не морщить удивленное лицо. Я всё знал. Знал. Знал. Знал.

Он дважды хлопнул ладошкой по конверту, улыбнулся и ушел.

Свет маняще сконцентрировал своё сияние именно на том месте, где лежал конверт, даже стало как-то смешно. Пальцы-пауки потянулись к нему и, открыв; увидел тонкие ребра, много ребер — Одна тысяча! — вырвалось у меня, когда я достал одну купюру. Затем, я веером разложил все деньги на столе и, пересчитав, чуть не подпрыгнул до потолка. Там было сто тысяч. Сотня прекрасных купюр, которыми я готов был натереться, вонять этим странным запахом. Ха, и почему ещё никто не изобрел парфюм с таким букетом?

Как же я соскучился по деньгам. Контроль расходов со стороны Алика был жесток, и монетки не умыкнёшь, а теперь, получается – Я стал зарабатывать? Гонорар за ещё не изданную книгу. Почтительно Эккин Далматов, весьма почтительно.

Зажимаешь нижнюю губу зубами и убираешь деньги в карман. Приятное ощущение, но тебе как-то дискомфортно. Кусаешь палец, великое желание сфотографировать пачку и отправить фото родителям, да и хохотать над обратными лайками. Деньги приковали меня на полдня. Я спорил сам с собой: "Как с ними поступить? Что купить? Куда сходить?" Или же попросту над ними чахнуть, как напоминание"У меня получилось".

И как говориться: "Недолго музыка играла".

Те деньги, которые он мне дал, на следующий день – он их все и забрал. Мой первый гонорар я просрал так же быстро, как и получил. Хотя нет, не забрал; обошелся красивым словом, которое задействуют родственники-кидалы: Занял. Срочно-срочно! Одолжил на неделю. Ах, сколь же это слезное прощание, утрата, с которой невозможно смириться.

"Жадность – это порок?". Нет-нет! Жадность, это привилегия. Коль если у тебя есть что зажимать, значит, ты спишь спокойно.

После, я всего дважды просил у него деньги и получал лицо девственника вечерней семинарии. Невинный голубоглазый оборванец, в кармане которого крестик и памятка из библии "Ведь корень всего зла – любовь к деньгам". Так что – терпение, вода и хлеб тебе в глотку.

Странно, сначала я думал, что он истрачивает все свои сбережения, и как он говорил: "Старается, пыхтит, сутками не спит". Трутень, который хавает суровое настоящее, дабы обрести спокойное будущее. И тут БАМ, его благосостояние как-то выросло, причём существенно. Он стал редко появляться дома, а когда приходил, то "Ганди, выколи мне глаза", он светился. Да, он хорошо подтянулся, где-то на стороне! В этой пещере, я слышал лишь затворническое недовольство из его пасти, а там, за дверью, он наверняка глумился над жизнью; о которой многие лишь мечтали (в том числе и Я).

Я как родитель, заподозривший, что у моего десятилетнего сына появились откуда-то деньги! Он тихонько улыбался, ел постоянно сладости. Грубил, намекал, что уйдёт из дома, а Я…догадывался, но не говорил, лишь намекал на трудности нашего быта, но…падла, дети – Это же маленькие бессердечные гады, которые на все твои жалобы отвечают: "Ага" и "Отстань". Вот, Алик так же.

И как я это понял? Без всякого стеснения, на показ. Как и любят блистать столь обезумевшие от наглости люди: Он стал носить шмотки японской марки "Атараши". А это был признак: "Отсосите. Я вино – вы дно!". У них не было как такового лейбла, знака, но зараза – они были капец какими дорогими вещами. Они ворвались на рынок со спортивным костюмом цвета "Белой луны", в него были вшиты серебряные нити, и поэтому он обладал удивительным оттенком. Далее, они стали использовать в своих коллекциях различные дорогие материалы, в основном черное, красное дерево, мощёный дуб. Минимальная цена: сто тысяч рублей, максимальная – под миллион, за штанишки и курточку. Да и к тому же, иногда у Алика проглядывался плотный кошелёк, там лежали тысячи, они словно как давка в метро – открой и повалится целая масса!

"Крыса!". Мне казалось, что он толкнул где-то на стороне моего Красного самурая, а капитал зажал. Поэтому, я каждый день пытался вынуть из интернета инфу про вышедшие книги; моей, там не было. Этот гад что-то скрывал, делал вид нищеброда. Меня это бесило!

И в тоже время – сучёнок, вручил мне пять тысяч рублей, добавив:

—Чего ходишь как обносок? Вот, сгоняй на рынок, хоть приоденься, — и убийственное завершение его опечаленного вида. — Крайние отдаю.

Паршивый актер. Ужасный друг. Циничный россиянин. Из-за таких землян, инопланетяне обнесли нашу планету красной лентой, с надписью: "Осторожно. Много хитрых тварей!".

Получив скромное пожертвование, я побрел на рынок. Ходил не спеша. Присматривался к недорогим биркам, а что присмотрел, то заносил в свою таблицу и шел дальше, думая, что найду ещё дешевле.

В итоге…

Купил себе коричневый пуховик, джинсы, да и позволил себе отметить свой прикуп. Отправился в кафе, где расстался с сохранённой тысячей. Деревянная пицца, горькое пиво: два стакана. И непередаваемые ощущения радости этого момента. Есть такие временные омуты, когда ты забываешь всё-всё-всё на свете, и просто сидишь с комфортной улыбкой, и пускай тебе хоть завтра отправят на расправу, хоть тебя через час выкинут на улицу, хоть настанет миг, когда вся Земля взлетит к чертям; нет, именно сейчас тебе хорошо. Ах, этот ветер счастья, он постепенно утихает, и настает время штиля, мысли отрезвляются. В памяти подбрасываются проблемы. Жизни взывает реальность. И вот, драма существования. Жизнь – это грязная клетка. Тебе пора возвращаться.

Я шел и размышлял лишь над вопросом: "Вот, как исправить свою жизнь? Как правильно распределить время, главное: Как выдавить из себя чертову книгу!?".

Даже обшарпанные уголки моей памяти не могли предоставить хотя бы какую-нибудь сносную идею. Одни задродские клеше – походившие друг на друга. Им бы место в белом разуме трехлетнего ребенка, а не торчать в голове самоназванного писателя. Обреченность. Туманность. Рабское поглощение.

Я как пес у живодера: жду своего часа свободы. Мои глаза смотрят надеждой, а он…готовит крюки, точит ножи. Всё сильнее стягивает цепь на моей шее. Но ты же безмозглая дворняга; ты до самого конца будешь верить в зеленые лужайки, как ты будешь бегать по прериям; гадить, где вздумается и ссаться, когда вздумается. Счастье легко убивается, а злоба – вечная спутница!

Алик был дома. Отхлебывал виски и пялился в телефон. И даже, когда я вошел в комнату, и бросил на стул пакет с вещами, он не поднял глаза. Такой важный. Брезгливый.

А вот, когда я удалился в прихожую чтобы снять вверх, то услышал:

—Ты покалеченный, или как? — прокричал он, да так, что соседи пороняли своих детей.

Моё сердце сжалось, я влетел в комнату, — Что случилось? — выпучив глаза, произнес я.

Он держал куртку, презренно, двумя пальцами, словно чурался этой вещи, да, по его виду оно так и было; будто бы я принес в дом блох.

—Ну и вкус у тебя, Эк?

—Чего не так? — я подошел, перехватил куртку, развернул её, показывая все достоинства, которые смог приобрести за две с половиной тысячи рублей, — Нормальная куртка, — она и вправду была нормальной, ну, мне так казалось.

—Темно-коричневая. Рабочая. Ты в шахту, что ли собрался? Блин, "нормальная"? Ну ты и балабай!

—Вполне нормальная шмотка. Продавец сказал: "Такие в моде. Быстро разбирают". Чего не нравиться?

—О Господи… — выдохнул он, — я ща… — он удалился к себе в комнату, и когда вернулся, держал в руках белый шарф, — вот, подарок. Хоть одна единица на тебе; должна же смотреться богато, а то позоришь меня.

—Что это? Шелк! — предположил я, обтирая пальцами материал, словно стодолларовую купюру. Никогда не ощущал такой приятной ткани.

—Дурак, что ли? Шелк? Это… настоящая новозеландская шерсть! Приятная, да?

Домовой получил подарок, подарок от благоверного, какая честь, — спасибо!

Вот такая у меня была резкая и непонятная жизнь.

—А, носи. Так…ты сейчас работать, да?

—Да. Есть…э... продолжить кое-что надо.

—Ну-у, я тогда к себе. Работай на здоровье.

Шесть дней, я мучился над своей новой книгой, но всё никак не мог позволить себе выдавить хотя бы две страницы в день. Я их создавал, но к вечеру всё удалял. Как обычно. Ясность, что это не то, приходит после измождённого дня. Ты сидишь, работаешь часов десять, улыбаешься сам себе, тебе кажется, что вот оно – получилось, но когда наступает время завершить – бах…бах-бах. Радость размывается. Неудобная горечь. Злобный оскал. Почти что слезы, когда указательный палец западает на кнопке "Delete".

Всё это время мне казалось, что всё как-то не правильно! Это не должно быть так, и что я заслуживаю большего. Заслуживаю, стать настоящим писателем, или хотя бы на крайний случай получить свою долю награды: не материальной (ну, как бы)! Я просто хотел стать значимым, получить малую порцию того, в чем купался Алик, мой "подлинный" друг, который медленно забирал у меня всё то, немногое, что у меня оставалось.

Я потерял смысл. Рыбаки бы сказали: "Жор закончился" (правда, он у меня и не начинался).

Однажды Алик ввалился в комнату, перевалился через моё плечо, — Как дела? — с гиеновой ухмылкой спросил он.

Я не стал лукавить, признался как оно и есть, — Да паршиво! Ничего не идёт в голову.

"Как? Как мать его, я мог такое ему ляпнуть?". Даже не понимаю! Слова как рвота, выплеснулись, я…я этого не хотел. Видно, трагедия меня окончательно поджала.

И тут я стал ждать, когда он начнет поносить меня; обвинять, говорить что я бестолочь и что он попросту тратит на меня время. Короче говоря – стимулировать. Ну, или… на мягкую хрустяжку послать.

Но нет, на удивление он выдал просто, самые жестокие слова, которые я от него слышал:

—Бросай эту херню, и давай за мной.

Что я после этих слов почувствовал… Понимание? Да не, показалось!

Я вывалился с ним. В уме кружились различные догадки, вплоть до того, что он сейчас выведет меня и скажет: "Ну, всё. Пошел вон отсюда!". Уже в который раз.

Но, я такого и представить не мог. Он меня повел показывать своё авто!

Бентли бежевого цвета, с темно-серыми бортами, хромированные диски на заказ и главное: повязка с белым бантиком. Это существо стояло прямо передо мной. И коль Алик выволок меня на улицу, то я предположил, что этот аппарат принадлежал ему.

"Сука, когда? Как? Откуда? Что за хреновы выходки судьбы?".

—Ну как? Нравиться? — встав возле машины, спросил меня Алик, с такими нотками: "мол, ни чё так, да?". А сам горел от счастья.

—Это? — не находя слов, я просто обошел машину по кругу. — Это что?

—Уж давно ты на улице не появлялся, раз позабыл как выглядит машина? Вот… знакомься, это машина, машина, а это Эккин. — неуместный каламбур закончился, — Эккин, это наша машина, ты понимаешь? Ощущаешь это жерло, эти слезы невиданной радости, ты чувствуешь?

Гы-ыы…"Наша". Как это звучит: "наша". Слушал бы и слушал!

—А-а… Боже, это… наша? Точно, она…. но, как? — я всё еще не мог прийти в себя от такого чуда. Я впал в ступор. Конечно же; в своих мечтах я видел, что скоро обзаведусь автомобилем, там, ну мерседес, это максимум, что я мог увидеть в своих снах, а тут…блин, это был Бентли. Охренеть просто. Мои все внутренние "запчасти" стоили как одно колесо этого красавца. А тут – целая машина. Наверное, миллионов сорок. Ах, сорок! Блин, жизнь можно купить за такие деньги.

—Да так…— Алик начал поглаживать блестящий капот, — подумал, что тебе будет приятно! Ты рад?

—Рад? Да не то слово…

—Теперь-то, ты доволен? Видишь, Алик никогда не бросает слов на ветер. Этот мир мы начинает потрахивать, напористо сука, но классически. Без надрывов и БДСМа!

—О да… — я впал в смеховую зависимость,— Ещё как поверил. А, машина? — приобняв её, — наша машина. — "Приобняв" – громко сказано, еле-еле дотронулся пальцем.

—Давай. Поехали, прокатимся! — Алик сел за руль, а я расплавился в кожаном кресле и миллиметр за миллиметром стал закрывать дверь, чтобы было без хлопков, и не получить "тци", дверь нежно закрылась, и башка завертелась по салону на 360 градусов. Обитель. Внутри словно мини-рай. В такие моменты тебе кажется, что сама жизнь любит тебя, но стоит посмотреть налево и понимаешь – она верна совершенно другому человеку. Ты тут случайность.

Алик поддал газу, и дракон подал голос, — Ну что…— он указал на двух детей, которые ковырялись в снегу перед нами, — мож задавим спиногрызов? — в шутку спросил он.

—Нееее — в радости промычал я, — им и так ещё жить в этой стране, а это – хуже колес! — подытожил я наше веселье.

—Ага-а-а-а… узнаю моего малыша! Ну что, в путь!? — ударив по сигналу, только дети расползлись по сторонам: мы помчались по городу, демонстрировать своё приобретения на зависть обычным гражданам этого проклятого города. Я сидел рядом с ослиной ухмылкой, тогда как моя душа выскочила в окно и всем, абсолютно всем демонстративно кричала: "Фак вам. Пошли нахер. Идите все в жопу. Я покоритель. Мать вашу, я покорить этого сраного города".

—Знаешь, — признался я, — мне всегда казалось, что под свою молодость ты подставишь совсем другой автомобиль?

—Какой? Какая марка у тебя ассоциируется с молодостью и наглостью?

—Тесла, там, ну или…

—Ха-ха-ха, что, эту изжёванную батарейку? Колесом в лужу заедешь и всё – Вызывай Илона Маска из Голливуда, чтобы он с огнемётом продувку днища делал. Машина должна быть машиной: быстрой, пантовой, дорогой, но никак не модной.

—Ясно. А откуда? Где ты достал столько денег? — спросил я с неестественно-ликующим фейсом.

—Да так…одна темка сработала, — авторитетно сказал он, как мафиозник.

—Ты что, продал книгу? — радостно спросил я. Думал, вот и зашевелился мой Красный самурай! А это самый верный путь к признанию, истинному. После я мог бы уже официально повесить на себя табличку "Публицист".

—Книгу? Нет. Пока…только… — он стал запинаться. Не похоже на него, — Пока не книгу, — собравшись, загадочно ответил он.

—А что? — не унимался я, лаская кресло, мягкое, словно освежевали ангелочка.

—Да какая разница! — он включил на полную музыку, и мы молча, помчались по городским дорогам.

В тот день, я почти взлетел от счастья к звездам.

И в тот день, я впервые катался в такой дорогой машине, в первый и единственный. После того дня, Алик Дюбуа постоянно забирал машину, объясняя это тем, что он узнаваемое лицо и не может передвигаться по городу на метро или такси. Не говоря уже о том, что такой публичный человек просто мог оказаться на кончике ножа кого-нибудь завистливого говнюка. Хотя, я всего лишь просил: "Возьми меня с собой". Так что, в моей жизни ничего не поменялось. Я оставался всё тем же – пустообитателем и мечтателем, которому место в метро, а не рядом с королем.

И вот, через два дня я все же узнал, что же Алик продал. Как получил такую машину.

Как верный "секретарь", я оправился вслед за ним на очередную вечеринку, которая…"Барабанная дробь"… была организована в честь Аликсена Дюбуа. Вот такой поворот, до моего появления (с его слов) он был никем, а теперь – праздник в его честь. Неужели, всё это мои заслуги? Может я переносчик фортуны?

Он как капризная принцесса, потребовал свой бал. И какая-то крестная фея всё исполнила. Да, одни покровители запихивают тебе в рот леденцы, другие, вырывают у тебя зубы, этакий сарказм небес!

Одна книжка, без печати издательства, без признания, она…сотворила чудо. Неужели так бывает, неужели всё так просто? Нет, я в это не верил. Или всё же действительно, дело в имени? И плевать, что ты там написал, какой труд создал? Главное связи и морда.

Клуб "Аттика". Он уже однажды упоминал это место, видно оно было в его приоритете, и когда я попал сюда – понял почему. Оно отличалось от "Пелопоннеса". В нём были более благородные оттенки: синий, золотой, и всё в таком богатом контрасте. Бомба, а не клуб. А девушки? О Боже. До этого я видел троллей, прекрасных, но все же представителей этой мифической расы, а тут: превосходные эльфийки. Словно взращённые специально для этого места. Идеальные тела, превосходные движения, без этой колбасного дергания; не стриптиз, а искусство. Недостижимые создания, от которых я не мог оторвать взгляда. Даже Алик меня не трогал, дожидался, когда я смогу моргнуть и вернуться в его лоно. А моргнул я минут через десять, и движение продолжилось, углубляясь прямиком в самое сердце этого вечера!

Алик двигался, пританцовывая, поглощая музыку и выдавливая из себя несуразные движения хренового танцора. Мог себе позволить, это было его время. Это написанная сказка. Хоть я всё ещё не понимал: "С какого это хрена вечер в честь него?". За что такая похвала? Он же ничего не сделал? Все эти…как их – пришибленные звезды, должны были понимать этот развод? Что он пустой, эта его дешевая ложь, которая вскрывается одним словом "Докажи!".

И вот, – VIP-помещение. Огромное, с несколькими ярусами, открытыми балконами с которых на главную святыню этого зала – зализанную площадку, смотрели сотни глаз. И тут началось; какие-то поздравления, они множились и множились, рожи, что некогда удачливо блеснули на одном шоу, конкурсе; подтягивались, и обоюдное хвастовство утащило Алика от меня прочь. И вот, у меня появилось время, как следует брезгливо осмотреться.

Я пока был недоступен в их круг, так что…возмущение, негодование, злость, а вот как вползу: лапку к бедру и довольствоваться, а пока…брови гармошкой и злобно водим взглядом как советская старушка.

За пультом толпу развлекали трое братьев, схожих с кошмарными актерами из фильмов ужасов. Длинные, бледные, с вытянутыми шеями. Они больше походили на стервятников, которые вот-вот начнут драть эту обезумевшую публику. Они звали себя "Три-О", и это были одни из тех бестолочей, с которыми был знаком Алик. Ей-богу, откуда такой фантазм? До сих пор не понимаю!? Выдумав всего один хит, который на деле оказался работой бельгийского диджея. Они стали своими в тусовке. Прошло уже три года, и за это время они не смогли выдавать из себя ничего путного. Лишь переделки старого "чужого" труда. Эх, какой же это был бесполезный, наглый мир (от которого я не хотел отказываться).

Это желание радоваться "вопреки", меня бесило!

Все, все эти жлобы должны были сыграть свою роль. Распиарить, растащить благодарного Аликсена Дюбуа по своим социальным страницам, откуда бы Красный самурай смог бы нанести свой режущий удар. Словно, у нас не было другого выбора. Одна книга, одна попытка! Это как в кино – в самом конце, главному герою предстоит сделать незначительное действие, чтобы спасти мир, но оно тянется, его преподносят как глобальное, а всего лишь…одно движение, и наступает мир и слава. А кто знает правила – для них, это так банально!

Какое же это настырное продолжение глупого сюжета: "Я написал то, чего вы не читали!".

Вот же. Ты можешь написать миллион слов, и так и остаться пустым местом, а можешь наковырять предложение и стать богатым и знаменитым на всю жизнь. Какое попустительство распределителя жизни и судьбы. Красный самурай, это как проклятие низшего демона, который выдает свою магию за высший талант. И все ему верят. Боятся.

Алик играл с нашим провидением. Его власть понимания, правды, были отстранены от моего сознания. Я все ещё не мог принять его замысла, обмана. Я хотел всё пропустить, и обернутся во время финиша; где я.… Да, богат и знаменит. Но, приходиться терпеть и ждать конца его странной игры.

Я нежился в углу. Мои плечи в такт музыки, накручивали восьмёрку. Я ждал особых распоряжений моего шефа. Характерный приказ. Важный: "Сваливай-ка домой!". А в награду – две смятые бумажки: на автобус и метро.

—Ну как тебе, нравиться? — услышав голос я, и подумать не мог, что звук адресовался мне.

Моя набитая всяким дерьмом голова, поспешила посмотреть на ту разгульную пасть, решившая потревожить меня…

—А, вы… — я опешил на месте. "А вы" это все что я смог извлечь, — я тут же отодрался от стены, выпрямился, прижался, оголив свой второй подбородок, такая, странная защитная стойка, словно уродливое животное, пытаясь отпугнуть зверя своим неаппетитным видом.

—Чего, не помнишь меня? А я вот тебя признал. Ты же был, тогда с Аликом, в Пелопоннесе? Да-да. Точно ты. И на презентации. Такой же растерянный взгляд, неуклюжий вид, и молчаливая манера: "что я тут делаю?". Ты меня не узнал? Я Борис. Боря Воронов. Друг Алика, — через шум, слово "друг" звучало наиболее выделено.

—А, да…тогда! Здрасте. — я смотрел на него как на Потрошителя. Был насторожен.

—Ха-хаха, "здрасте"? Ну ты даешь! Как тебя там… эээ... ???

—Эккин, Эккин Далматов.

—Эккин… Эккин Далматов? Ха, странное у тебя имя. Впрочем, я слышал и куда кривые звуки в знакомствах. Так, ты секретарь, помощник…правая рука Алика? — он продолжал улыбаться. Они все любят улыбаться, но на их лицах она смотреться зловеще, словно людоеды смеются жертве прямо в лицо. У них вся жизнь лживый праздник, они уже не отличают притворства от радости. Этот был не исключение, такой же: ряженый, довольный. С этими мерзкими медвежьими глазками, туда смотришь, и не видишь человека.

—Ну, вроде того, — как мне не нравилось, это обозначение "секретарь". Как это… дешево звучало, ведь на самом деле – Я творец! Магистр, а мой ученик, вон, глупо отплясывает в сторонке. Они почитали не того, совсем не того!

—Алик, забавный парень, не правда ли? Амбициозный. Сильный. Загадочный. Ничего не забывающий и никого не отпускающий, — как-то досадно он это произнёс, следя своими маленькими глазами за "предметом" нашего обсуждения.

—Как и все!

В мгновение он заострился на мне…

—"Как и все", говоришь? Не согласен, — негодующе повёл пальцем у моего носа, — Не думаю, что у многих есть такие "прелестные" мамочки.… Давай, выдай мнение его друга? Мне если честно…смотреть на них не комильфо, а тебе?

—Простите, я с ней не знаком…я вообще не видел его родственников.

И тут до меня дошло, не сразу, а только после безумного смеходрожного состояния моего собеседника. Вот же я втупил!!!

—Либо у тебя тонкий юмор, или он тебе ничего не сказал? И скорее всего – второе! — осмотревшись, Боря раскрыл пасть и стал водить челюсть из стороны в сторону, словно замышлявший зло преступник, который гадал: "Стоит ли?" — Пойдем, я угощу тебя выпивкой. Нечего тебе в одиночестве стену облизывать. Давай, что желаешь: пиво, виски, может белый напиток?

—О да-а… не стоит… — я стал метаться глазами, ища своего покровителя, — я, наверное… — но этот безобразный танцор испарился.

—Да пойдём! Ему сейчас точно не до тебя. Так, что будешь? — его рука легла на моё плечо и меня словно подтолкнули.

Под дудку крысолова я пошёл. Если ли на свете дешевле проститутка, чем я? Думаю, нет. Меня приобретали за такие малые гроши, что самому противно. Да и ещё к тому же…я дешевел прямо на глазах.

—Так что? — спросил он вновь.

—Ну, пиво. Можно?

—Мож-наа. Сегодня всё – мож-наа. Вот же Эккин, странные эти мероприятия.…Вроде праздник, словно тебя пригласили На день рождения, а выпивка всё равно за собственный счет. Ты не находишь, это возмутительным?

—Дорого, наверное?

—Вот. Правильно... — он меня напугал. Так резко повернулся, словно я открыл столетнюю тайну, — правильно!!! Жадность подытоживает твою ложь. И все сторонятся этого ответа. Придают такое поведение за норму их него круга, а это – ненормально! Я с тобой полностью солидарен. Правдивый ты парень, Эккин.

—Да. Наверное, — копия Алика. Такой же…болтливый втиратель. Гипнотизёр. Вроде слова с плювок, а нет, тебя затягивает в его атмосферу. Они видят, как ты перенапрягаешься. Видно, это и выдаёт в тебе жертву.

Это как нарваться на цыганку. Ты спокойно топаешь по рынку, и тут она возникает прямо перед тобой со словами: "Ой, такой молодой. Такой красивый. Порчу вижу. Красивый человек – сглаз на тебе. Ох, такой плохой. Девушка тебя прокляла. Дай бабушки пятнадцать рублей. Она прогонит от тебя эту беду". Мелочь. Ты думаешь: "Да что она сможет сделать? Попробую!". Вы отходите в сторону. Где потише. Ты насторожен, постоянно оглядываешься, ведь в голове столько телевизионных историй с этими кочевниками, они должны были сделать тебя мастером, таких дешевых уловок. Ты легко справишься с её чарами. Цыганка что-то лепит, срывает с тебя волос. Просит дать мелочь. Ты послушно даёшь, немного больше, чем она просила изначально. Ждешь этого момента, когда с угаром отодвинешь тело от её фокусов. Она не успокаивается, что-то бормочет, просит дать деньги из кошелька – покрупнее сумму. Она её вернёт. Ведь надо снять с тебя чары. На тебе оказывается сверхколдовское заклятие. И вот, тут ты напрягаешься. Оглядываешься, думая; что вот-вот кто-то треснет тебя по голове и заберёт все деньги. И вот он хаос непонимания, ты попался. Ты отдаешь ей одну купюру, она тут же кричит: "Ещё. Скорее!". Вух-х, послушно ты делаешь, как она тебе велит. Ведь она сказал, что отдаст их тебе обратно. Легкое движение её рук, смятые в комок деньги пропадают у тебя на глазах: "Всё милок. Порча снята. Через два часа деньги вернутся к тебе в карман! Ступай красивый. Ступай родной". Смеха нет. "Как? Что?". И злость и стыд. На тебя падает железная табличка: "Ну ты и Лох".

Тут всё также. Думаешь, ты легко можешь отвернуться от дурмана, но ты не понимаешь, что для них – ты дешёвый трофей! Это ведь их работа, делать из ничего…громкое НИЧЕГО!

Чтобы меня потом не отхлыстали плетью, я заранее поклялся себе, что будет лишь два бокала пива, и главное; о чём без устали я себе повторял: "Не облажайся. Не облажайся". Ведь пару слов и щелчок – Алик потом с меня снимет мою писательскую шкуру, а у нас вроде всё поперло. Мне надо было не облажаться. И почему я не сказал твердое "нет"? Видно, как его; есть врожденное у рабов: слепое повиновение белым парням! Гребанные плагиаторы человечности.

—А кстати, — не успели мы подойти к барной стойке, он указал рукой, — вон твой, писатель! — от последнего слова его чуть не вывернуло. Зависть? Обида? Да кто ж этих мастеров манипуляции поймёт!?

Алик, он был с той преклонной дамой из галереи. И какого черта…его губы впились в прорезь на её огромном чердаке. Меня подкосило.

—Да-да. — Борис тоже сморщился, видать, даже такое зрелище в этой фантомной зоне: беспредельно-отвратное. — Любовь не знает: возраста, границ, совести и золотых преград! А он хитрец, как и говорил: "Всё только начинается". Ха умело! Впрочем, это же Алик Дюбуа. Он никогда и ни с чем не расстаётся. Вечный покоритель.

Я замер в ступоре, не понимая как на это реагировать:

—Ну, пей! — отвлекающий маневр, он подвинул холодный стакан пива ближе ко мне, под слюнявую пасть. Себе же предпочёл виски, налитого не меньше дарованного мне объёма. И тут я насторожился, приготовился. Меня отвлекли, и сейчас начнётся самое страшное: попытка расколоть, как в гестапо.

—Если ты не знал, — начал он, — её зовут Ирена Шорц, точнее Ирена Васьльевна Шорц. Богата, как ты уже догадался. Инвестиции, собственный телеканал: "Антр-ТВ", связи, недвижимость. И слабость к молодым, талантливым писателям. Это их фетиш, у них так принято, не приковывать какого-нибудь бездельника, а быть рядом с интеллигентом, как они думают. Все её подружки такими "подарками" обзавелись, вот, теперь и она – урвала красивого, начинающего писателя. Правда, чертовски странное совпадение? Вскрытый талант. Ты. Она. Возвращение. Прям год удивлений. Но, моё скудное мнение, что это всё чертовски складное движение. Отточенное до малейшего шага.

Как? Ей было около…да черепахи столько не живут! Старая, вульгарная дева, наряды она носила; аля стиль восьмидесятые, приоткрытые места, которые в её возрасте нужно прятать под паранджой, но нет, без стеснения она уверенно демонстрировала свои изъяны. Целлюлит размером с лунные кратеры, грудь парусами, вольно гуляющая по просторам её тела, под её складками на бедрах могли укрыться десяток кроликов и пару овечек. И такая особа прикрутила Алика пологая, что её новый любовник придаст ей новый контраст? Это был "писатель"! Кто мог из её "кладбищенского" общества похвастаться таким экземпляром; доморощенные певцы, заурядные актеры, безнадобные шоумены, да, таким мусором город был переполнен, но чтобы зацепить писателя, это много стоило, как… люксовый автомобиль.

Я понял, что тогда Алик продал… не книгу, этот упырь продал самого себя. Собственное имя, которое поместил на обложку моей проклятой работы. Ах, двуличный ублюдок, вот его весь план! Закупиться хвалебными отзывами, чутка пропиарить книгу в узком кругу и вот – заползти под этот прозрачный колокольчик. Хитрая пчелка. Алик-Алик. Жу-жу-жу.

Был ли это его изначальный план, или спонтанная тяга к деньгам? Нет, думаю нет, Дюбуа не случайный грешник, которого можно поманить и приручить, он и сам…демон! А значит, что, меня ща выкинут? Мной…надовольствовались???

Стойте, гиены! Моё мясо не прогнило, и кости белы. Отдайте смех тому, кто помер, а я… Я ещё немного подышу и вам свою правду расскажу!

—Парень, — Борис оторвал меня от анабиоза, — я понимаю, Алик так и притягивает своей харизмой, своими восхитительными речами, обещаниями. Все мы ещё те волки, такая работа, такая наша стезя, но Алик – он Оборотень, ему плевать на весь мир, — тут я с ним был согласен, — он гребёт, жрет, и никогда не винит себя за мерзкие поступки, считая, это нормой жизни. Ему плевать на Бога, знаешь, однажды я спросил его: "Эй, отчего ты такой говнюк, хоть пострашись Бога! На что он мне ответил: "Бог, это слишком громко, хотя – всё просто. Как создать Бога? Заработай миллиард, и посмотри после в зеркало. Там ты и увидишь его: он дает кров, он отбирает время, он изменяет окружающее пространство, его боготворят, и его проклинают. И даже если он захочет создать чудо, у него оно выйдет. И как бы ты к нему не относился, ты всегда будешь ниже него. Так что – богов в нашем мире целая стая. И глядя вокруг, хочу признаться, хреновые они Боги; всё в дерьме, а что не в дерьме, то в крови. Хотя чего стоит изменить мир? Полмиллиарда туда, и вот – чудо для сотен; еще два – и уже восхищение тысяч; десять миллиардов – и боготворение миллионов!". Понимаешь приятель: какое у него восприятие этого мира!? Насколько он безумен и горд. Так что, — он опрокинул полный стакан виски, и не единый нерв не дернулся на его лице. Профессионал, — парень, будь осторожнее. Не дай себя проглотить. Как дали многие. Как дал… — не закончив, он попрощался как приятель. — Бывай молодой, береги себя!

И на этом всё! Он оставил меня, удалившись в толпу, поглощенную синим светом. Меня отпустило. Я готовился к худшему, а оказалось, вон оно как просто. Или всё-таки не просто? Я запутался. Хотелось остановить музыку, прекратить литься времени, схватиться за голову и прокричать: "Проще, давайте жить проще!".

Кружка пива в руке, ты смотришь на лопающую пену, будто бы где-то там, на дне, скрыто твоё пророчество. "Идеальное" общество, что не день, то новое имя, новая награда, новая потеря. Грубый симбиоз растраты душевного покоя и средств.

Этот странный вечер был окончен…. для меня! Я вновь не дождался полного затмения, как меня посадили в такси (благо уже метро было закрыто) и я отправился домой.

И вновь размышления и размышления. И как тут создать книгу, когда вокруг твориться "такое"? Правда, я не понимал "какое", и всё же прибывал в омуте интриг. Они мне всюду мерещились. Эти скованные подозрения. Страх, которой расходится по твоему телу чесоткой. Меня отвлекают. Мне мешают. Меня не ценят!

Когда Алик появился через два дня, он присел рядом со мной, весь такой блестящий, ликующий, с приятным дорогим перегаром. Он хотел расставить всё на свои места:

—Полагаю, ты все знаешь? — с ходу начал он. Ушлый проницательный гаденыш. Мне казалось он всегда бы в курсе всего, конечно кроме одного: по поводу меня он делал вид – отрицания.

—Знаю… что?

—А, не прикидывайся. Я видел тебя там, с "пробитым", думаю, он тебе всё рассказал. Можешь не пыжиться, скорчи отвратно рожу, как ты умеешь. Не буду разглагольствовать дифирамбами о чистой и светлой любви. Все честно – я с ней ради денег. Ха-ха-ха. Банально, да? Для тебя я – дракон, что есть прекрасных принцесс, да и обладает завышенной мудростью, а тут…

"Да не… падла ты, а не дракон!", — подметил я, но послушный сморчок, сказал совсем другое:

—Тебе самому-то не…

—Стыдно, противно? Да-а… не особо. И столь малая жертва, ради удовольствия дотронуться до прекрасного. Ощущать запах денег, их плотность, их власть. Ради такого, я готов пожертвовать большим. Что с того: быть игрушкой в чужих руках? Это так занимательно, когда тебя представляют своим подругам как писателя. И все такие: "Оу, это тот самый, о ком говорят?". И после всего этого ты приобретаешь золотистый оттенок. Видишь, какая терпеливая у меня жизнь?

Мне нечего было ему ответить, лишь, когда он встал, я спросил: — А Красный самурай, когда придет его время, когда ты отправишь его в печать? Я думаю: о нём уже болтают, не пора бы?

—Был бы уже, если бы ты дал мне вторую книгу, — понятно. Я заткнулся, —продолжай писать, Эк. Не кривись. Работай.

Тревожный проблеск

Я впал в творческий ступор (в какой уже раз) и всё из-за него. Это чертов фашист, совсем перестал меня контролировать (оправдания). По нему и не скажешь, что он кому-то принадлежал. Вот взять меня, тут всё просто – я собственность Алика, хоть он мог трындеть слова "компаньоны"; "союзники"; "друзья", но всё было иначе – он властвовал надо мной. Я не мог с ним шутить, я не мог с ним делиться откровениями, этот монстр от меня жаждал лишь: книг-книг-книг. А так, я для него – невидимка.

"Потерянный в городе". Прекрасный бы вышел труд. Моя личная автобиография, в которой нет ясности, нет любви; лишь эта странная надежда. Ты полагаешься на незнакомого человека и ждешь…чего же ты ждешь на самом деле, Эккин???

Порой, находят такие момент, когда ты трезво понимаешь, как множатся твои долги перед жизнью. 24/7 терзания. Мученик, что точно знает, что завтра будет хуже, чем сегодня, и вот, начинается вера в чудеса. Вот-вот. Следующий час и наступит оно – очищение. Ты полагаешь, что в короткий миг все твои многолетние переживания уйдут в прошлое, что твоя жизнь начнется заново. Она будет правильной. Ты веришь в это. Проходит час, наступает второй, а ты не успокаиваешься, смотришь на телефон, в окно, ищешь то, откуда наступит новое начало. Уже ночь, а ты сидишь, махаешь головой, не желая, чтобы наступило завтра. Сон тебя притягивает, и последнее желание – просто не проснутся!

Мудак всё плёл свою паутину.

Он бросил передо мной книгу со словами: — Вот. Прочти до выходных. Всё равно балбес ничего не делаешь.

Обидно блин. Но правдиво.

—А, что это? — я потянул белый переплёт ближе к себе.

—Невидно? Книга! Всё равно от тебя мало толку, — повторился он. — Прочтешь, потом мне подробно всё перескажешь. Ты понял? — говорил в манере, словно я собака, которую натравливали.

Я взял книгу, прочитал то, что было написано на обложке, — Антон Форма: Лестница моего успеха, — приторно (как будто я в это разбирался!) — Что это?

—Дешевое изваяние одного выродка, такого же, как и ты! — сегодня он не церемонился.

Без особого настроения, завел он безобразную пластинку. Я же не унимался:

—Так всё же, кто он такой?

—Ох, ты что, телек не смотришь? Певец, вроде как!? — сомнительное клеймо в той плоскости правды, которую я узнал, — С месяца три-четыре назад он схватил серебряную сковороду. Не слышал что ли про него? Единственное исчадие из нашего окружения, которое вырвалось выше, ну, это он так говорит.

—Неа. — потом я постарался сковырнуть память, но пусто. Я не знал этого артиста. Блин. Да как их всех упомнишь-то?

—Тогда так: Помнишь, три года назад по телевизору крутилась назойливая реклама банка "Коммерческая равнина". Там парень ещё говорил: "У других – сегодня ты должник, а завтра ты грибник! В нашем же банке – Ты господин и наш король! Уверяю, проценты позволяют!", — я начал припоминать, но глухо. Алик раскрыл более развёрнуто, — Так вот, лицо того банка – это и есть наш герой. О большем, кроме той рекламы, тебе его морда и имя ничего не скажет. Ошивался среди нас. Пел всякое… ну, ты понял. Он на какое-то время пропал из эфиров. Знаешь, когда люди теряют свои бабки, они отрываются от милосердия и хотят одного – натравить своё негодование на кого-нибудь; начинают искать виноватых. Банк то, оказался ещё тем казематом подлости. Ты должен был слышать. Громкая история. Они загружали в свои терминалы дешёвую кассовую ленту. Должник оплачивал кредит через один из этих аппаратов, чек в карман или в папку с надписью "квитанции", но вот дело было в том, что чернила на этой бумаге быстро выцветали. И через четыре месяца на чеке уже ни строчки не разберёшь.

—И?

—Ты что… правда такой темень, или прикидываешься? Банк включил махинацию. Мол, они говорили: "Вы нам ещё должны!". Люди поди бросились доказывать, что они добросовестно оплачивали кредит, но на чеках то пусто. Вот и завертелись судебные тяжбы. В этот момент, владельцы продали банк более крупному игроку, с накрученными народными долгами. Обманутые люди бросились к новому хозяину, который стал разбрасывать адские письма с требованием погасить долги. Карусель. Десятки тысяч плюнули, да и заплатили. Другие, попали в черный список. Представляешь – как у всех кипело дерьмо!? Вот и нашему герою тоже досталось. Он свалил со сцены. И вернулся полгода назад: прическу сменил; вес набрал, короче, стал таким душкой. А ведь был ещё и моделью, а сейчас… пончик, которого простили. Толстякам проще заполучить прощение.

—И он что…

—Устраивает банкет в честь выхода своего литературного… творения,— последнее слово, он произнес больше с отчуждением. — Такие вот дела! Люди и правда удивительные существа, не так ли?

—Другого и не скажешь. А, мы что: приглашены? — задался я странным вопросом.

—Сдурел?! Сдался мне этот сраный идиот? Просто там будет людно. Ты понимаешь, о чем я говорю?

—Ага, — конечно понимал. — Сверкаем лицом.

Да-да. Все этот план – поручительства. Алику необходимо было двигать свое табло, на котором по мелким шрифтом было написано "писатель".

—Так что, прочти эту дрянь, а то мало ли: задаст какой-нибудь пацифист с камерой вопрос: "А вы читали его книгу?". Вот я и выдам, всё, что о ней думаю. Проявлю начитанность. Так что, постарайся передать более сдержанное содержание этого "романа", хотя я и понимаю, что там наверняка полный бардак. Из него писатель, как из тебя…

Он не закончил. А я сделал вид, что не понял о чем это он.

—Хорошо. Сделаю, — командным голосом ответил я. Словно это была невыполнимая задача, но ради своего генерала… Я сделаю всё, что в моих силах!

—Вот и отлично. Может хоть этот придурок вдохновит тебя, а? Как думаешь?

"Вот это уже чересчур обидно!"

—Да. Возможно.

—Ладно. Я по делам. Туда-сюда. Черт, не жизнь, а какое-то скитание! — сказал, будто бы этим не довольствовался.

Когда он отвалил, я разместился в кресле, налил облепихового чаю и приготовился к самому увлекательному чтиву. Я должен был сосредоточенно прочитать всё от корки до корки, чтобы этот пёс не посмел на меня и гавкнуть.

Страница открыта. Понеслась…

Книга скажу я вам откровенно, была в точности, как и сказал Алик. Полное говно. Простая, до безумия. Нет ни какого начала его карьеры, его душераздирающего отрезка времени, даже про рекламу банка тоже ни слова и где он вот-вот должен был потерять голос. Банальные правильно выстроенные слова. Вот и всё. Мне даже на тридцатой странице показалось, что этот певец вообще не имеет к этому "произведению" никакого отношения. Обычный заказной материал для литературного раба. Рассказ о том: "Как он встал, пожрал, посмотрел на себя в зеркало, оценил свою крутость по стобальной шкале и отправился покорять этот невыносимый для простых вышвырнутых из матки отростков, музыкальный Олимп. Он был не такой как все, у него всё получалось. Рожденный "поцелуем Бога". Ну и всякое такое". Короче, в книге был один популизм за исключением одного. Было пару откровенных моментов, вроде того как он сношался в туалете Метрополя. Это была единственная такая сцена, слов двадцать, но именно она послужила отправной точкой, где этот выдуманный "писатель" сидит в студии и рекламирует книгу со словами: "Там есть такое… Вы будете в шоке!". И народ верит. Ждёт откровения запрятанного в этом двухсотстраничном пустом труде. Недостаточно, чтобы оправдать шестидесятитысячный набор слов скуки. После прочтения, я откровенно выплеснул лишь: "Тьфу". Мой Красный самурай по сравнению с этой работой – шедевр. Тут мне вспомнились слова Алика, его взгляд на автобиографию. Как же он был прав. Без содействия безумия, автобиография превращается в банальную пустышку.

Как велел мне Алик; я все ему рассказал, на что он повторил моё "Бфф". Но, так как он потратил примерно десять минут на выслушивания моего пересказа: Алик остался доволен, что не потратил лишнего времени. Вот так, я и продолжал на него ишачить, даже когда не был прикован к клавиатуре и кухне.

Суббота. За окном паршивая погода. И именно тогда нам нужно было явиться в этот загон. Точнее мне. Алик позвонил по телефону и предупредил, что мне придётся добираться до клуба самому. Так как денег у меня не было (привычно), то он дал мне возможность пожарить в его тайнике. В тумбочке, в прихожей. Тайник епть; среди кучи мелочи там лежало пару сторублевых купюр. Я еле как наскреб триста рублей, и выслушал дальнейшее указания. Сначала меня ждало метро. Со станции Сухаревская я должен был пересесть на Китай-Город, затем добраться до Кузнецкого Моста, там выйти, дождаться автобуса за номером "197", который ходит два раза в час, проехать четыре остановки и вот он Я (от злости запомнил весь маршрут). Клуб "Градус", к которому я добрался только к девяти вечера. Холопам такси вредно!

Алик меня дожидался, — Ты чего так долго? — я даже сказать ничего не смог, он схватил меня за рукав, словно какую-то подстилку и протащил через охрану.

Приятное место. Тихое. Уютное. Нет толпы. Лишь эти…как их там…самопровозглашенные: лучшие и дорогие. И опять эта напасть призрения к таким особям. Они скрывают свои настоящие имена, осуществляю лучшую подмену. Звонкое имя. И лишь оно. Не будут в памяти ни деяний, ни свершений. А лишь – безобразный набор букв с заимствованием зарубежного алфавита. Служители отечества. Задай им элементарный вопрос, и они затупят. Специально. А потом, завтра выйдет краткий сюжет, где будет высмеяна их глупость. И никто вам не скажет правду. Фикция. Обман доверия. Глупость – легко продать, особенно, когда каждый второй из них утверждает; что имеет по три образования; у каждого третьего красный диплом. И на этом фоне вы будет смеяться, думать что умнее их, и на этом строиться их правда – они облапошили вас. Их кажущиеся взгляд на мир повергает вас в недоумение, переходящий в смех и вы даже не осознаете, насколько они обогатились. У вас остаётся лишь громкий ржачь, вызванный вашим, казалось бы, интеллектуальным превосходством. Таков обмен. Они славу и деньги, вы – застольное мастерство с упоминанием того, что вы намного умнее и честнее "вот этого дурака со сцены".

Мир соткан безумцами, а разорван – гениями.

Антон Форма. Вообще его вид был странным – глаза косые, нос плавающий, губы скупы, волосы… немного есть, уши, почти эльфийские, остро-оттопыренные и он был…

—Какой толстый!— высказал я вслух столь обидное обозначение. Но он действительно не тянул на того, кто раньше слыл моделью. Обычный "шар", с широкой костью и доброй прослойкой "пласта".

—Не толстый, — поправил меня Алик, — он говорит что: "специфически правильный", — Алик не стал играть в эту политкорректную игру, — Хотя да, прав. Он жирный. Ладно, обсудили вес бегемота и хватит. Мы тут для другого. Ты поброди тут, посмотри, послушай, а я пойду, поздороваюсь с этим: специфически правильным человеком, и можно подставляться под камеры. Реклама-реклама-реклама. Ах, когда уже этот цирк окончиться? — стакан виски на удачу, — Ладно. Я побежал.

Принц вскочил на невидимого коня, натянул лживую улыбку и умчался к свету.

"О, какая встреча!" — Моё место было оговорено былыми приключениями. Я подошел к барной стойке, заглянул в меню; где самое дешевое пиво стоило 650 рублей. На этот раз я понял, что меня никто не угостит. Болтая ногами на барном стуле, я повернулся в людную сторону: кто сидел за накрытыми столиками; кто позировал перед камерами; а кто прилюдно избавлял себя от глупости, прям на месте, усердно штудировали книгу хозяина мероприятия, да так, чтобы ещё и не показаться тупыми – переворачивали страницы через каждые пятнадцать секунд. Я засекал. Показушники.

Мне хватило и первого раза, чтобы понять, что они из себя представляли. Жалкое зрелище неудачного восхваления собственной несостоятельности. Для них, это такой быт. Кто-то работает пять дней в неделю, затем приползает домой, надевает тапочки, нюхает подгузник, заваливается перед телевизором и ждет своё бутылочное пиво. А если уволят? Легко найдет другую работу, и всё будет повторяться! У горе-звезд почти тоже самое: "Кончается слава?", да Господи упаси! Они начинают семь дней в неделю вываливать свои гениталии, типа случайно, а если не помогает, то они находят такое же неудачливое существо и образ двух противностей сливается воедино. Они начинают пристально ускользать от заказных фотоаппаратов; бегают по телешоу и кричат: "Оставьте нас в покое, дайте нам построить счастье!". И только посмей сделать, так как они просят; возникает новый план: Измена. Предательство. И вот, жалобное создание вновь сидит на шоу и прихлебывая желает лишь, чтобы ему выделили как можно больше времени, так как он жертва. А у нас в стране, так любят жалеть всякую бессовестную кучу. И эти громадные толпы так усердно пытаются высосать из нас все средства, не предоставив ничего взамен: ни песен, ни актерского мастерства. Они обычные пиявочные бисексуалы. Даже евреи дивятся в их жадности. Вот такое, моё увиденное мнение и оно – правдивое.

Прокручивая в голове свои маньячные представления, я даже не заметил, как рядом со мной присела девушка. Я особо не пялился. Ибо если покоситься, то можно получить в ответ брезгливый взгляд , а это суровое напоминание о том, какое ты чучело и что тебе тут явно не место, но правила нарушены – я повернул голову, и не отрываясь стал выкатывать глаза, как трамвай из депо.

И это была она – Дарья Фантом. И там же, Боря, который положил свои руки на её скрученные плечи, кивком указал на меня:

—Вот, это он! — отмахнул он головой. Меня словно изменника сдали красным властям.

"Что блин? Чего блин? Какого черта, блин?".

—Привет, — пугающе произнесла она, ну, мне так показалось. По привычке я стал вертеть головой, ища возле себя голубоглазого красавца. — Привет! — повторила она, не дождавшись ответа от меня. — Я Даша. А ты......

—А это Эккин, Эккин Далматов! — ответил за меня Боря, словно старинный одноклассник, и тут же добавил, — Хай, как дела?

Я молчал. Ощущения мученика, затравленного бойцовыми псами. Сердце аж забушевало, глаза заслезились, и голос про себя обрывался.

Боря отцепился, — Ну ладно, оставлю вас, — хоть один удалился. Правда, лучше было бы, чтобы он остался: пивом бы угостил. А так, сидеть с заклятым врагом Алика, с его бывшей… ух, лучше порежьте! Хотя думаю: У Алика все враги, да и все заклятые.

—Привет, — неуклюже ответил я.

Так, сколько я не говорил с девушками? О, в голове набегают страшные цифры, исчисляющиеся годами.

—Значит, это ты пишешь за этого болвана!?

—А…бр…ф…к…а, что? Что простите?

Охренеть. Так в лоб. Меня всего, включая голос изрядно тряхануло.

—Да ладно тебе, не прикидывайся. На этой псарне все тупицы: Борис, Алик, этот…Форма; все они уже давно потеряли реальность и грамотность. Я даже толком не понимаю, чем они занимаются!? Видно, в Москве слишком много денег, раз даже такие мудаки без особых трудов влезают в Версаче. И я тебе скажу: Алик – самая хитрая крыса в этом логове, хитрая, но чертовски ленивая, чтобы написать хоть строчку. Он хорошо придумывает планы, так, чтобы за него впахивали, но только не он.

—Ну это…вы как бы…ошиблись!

Я даже представить боялся, какие органы мне вырвет Дюбуа, если всё прознает. Вся эта построенная история съёжиться, и тогда Красному самураю конец. Мне. Конец.

—Как-то, он решил мне устроить романтический вечер, — завела она, хотя я уверенно (как же!) дал понять, что она ошиблась, и что мне неинтересно с ней вести беседу, но она продолжала. — В этом он был полный бакланом, заказал ресторан, свечи, а вместо привычного приглашения в виде СМС, написал мне письмо на пожелтевшей бумаге. Выпускник Хогвартса, черт. Ха, до сих пор помню. "Любовь" он написал без "ь" знака, а "когда-то" написал слитно. Смешно. Он был болваном, а таких и Йель не исправит. Но можно отдать ему должное, вся эта затея, удачна. Это у него всегда получалось: выкручиваться и находить всё новые и новые источники дохода. Жадный, хитрый Аликсен Дюбуа.

О, как же я хотел, чтобы она остановилась, сказала "ну ладно" и всё, встала, повиляла задницей и исчезла. К сожалению, мне не повезло. Она не собиралась оставлять меня:

—А ты я посмотрю застенчивый, или же…ты знаешь, кто я такая? Да, угадала? Скажи – угадала? Что тебе Алик обо мне рассказал? Ну, скажи-скажи??? — донимала она словно ребенок.

—Достаточно, чтобы с вами не общаться, — надуто ответил я. И вновь голова в строну. Его не было видно.

А встать и уйти? Я этого не сделал. Почему-то.

—Вот как? Наверное, сказал, что я еще та стерва? Затрахала ему мозги; высосала с него все деньги? Бросила на произвол судьбы, отняла жизнь, разбила сердце и растоптала будущее? Ах, как я жестока.

—А разве не так? — и, наверное, в этот эпохальный момент спора, я присмотрелся к ней. К настоящей. Не той, которая на сцене прыгала и бегала, не утруждаясь рвать глотку ради публики. Её и так все любили, хотели. Нынче толпа насыщалась лишь одним видом, чтобы она не кряхтела, какой бы бред не несла; малолетние фанатики вприпрыжку ублажались лишь одним видом этой зачарованной ведьмы, собирательного образа из частей силикона, ботекса и правильными движениями таза. Тут она была настоящей, правильной и всё из-за своего уставшего взгляда, она совсем не походила на зазвездившуюся путану. Кукольное лицо. За красным кирпичныйпокровом с мелированными белыми кончиками скрывается некогда запутанный темный клубок. Карие глаза таились за стеклянной голубой витриной. Девичья скромная привлекательность замурована под тяжестью выдрессированной стервозной манекенщицы. Из натурального, оставался только её маленький рост, да и грудь которая еле проглядывалась через обтягивающею синею кофточку. Наверняка, в далеком школьном периоде: такая, как она, не единожды подвергалась оскорбительной напасти со стороны сверстников. Причем любой масти, даже отмороженные ботаники и то, глумились над такой бедняжкой. Даже немного странно, как Алик умудрился вот так взять и потерять голову ради неё. Она была из тех, кто не вставал на коленки ради лайков и комментариев. И всё же, я был настороже. Не хотел, чтобы она и мне замудрила голову, тем более; что я точно знал, что Алик этого мне не простит.

—Наивный дурачок. Разве ты не видишь, какой он человек? И что он с тобой делает? — её голос, словно зачарованный шепот. Но я металл…

—Прошу, оставьте меня в покое.

—Знаешь, меня так раздражают всякие лукавые сплетни, словно Я…я какая-то мразь! Поверь, не ты первый, кто так отворачиваешься, но разве тебе не интересна истина?

Мне не хотелось; ничего не хотелось слышать, и тем боле говорить, но без моей воли, она начала:

—Могу предположить, что он многое тебе поведал, о том, как всё было хорошо, но вдруг – я стала выпендриваться. Мол, во мне проснулась – неблагодарность. Да. Так оно случилось, но после того как он подставил меня. В те времена я была без ума от него, верила, доверяла каждому слову, хэ, я ещё не знала, кем он был на самом деле: алчный пьяница. Сначала дела шли хорошо. Я начинающая певица, он молодой промоутер. Он нашел перспективного автора песен, и всё началось: песни, слава, конечно же – деньги. Но всё закончилось в один день. Он кинул автора, даже натравил на него каких-то дружков, чтобы тот больше не бегал за ним и клянчил свою долю. Так, мы продержались год, а потом, начались проблемы. Гонорары падали, корпоративы становились вялыми, так как у меня кроме пары достойных песен ничего и не было. Потом начались ежедневные походы по клубам, галереям, светились на различных мероприятиях. Даже вытащили из собачьего приюта псину, чтобы поучаствовать в выставке собачьих звезд. Потом Алик вышвырнул её на улицу. Привычка у него такая, сам конечно должен понимать. Он пробовал ещё и другие дела. Собирался вытаскивать молодых актеров из провинциальных театров, и распихивать их по кино. Взымая конечно свой семидесятипроцентных гонорар, но там он прогорел. А затем, наступил тот день, когда он больше не мог позволить себе жить не так как ему хотелось. И он придумал. Выкрутился, с помощью меня. Я не до конца помню, как я там оказалась, но помню одно – мне было страшно. Когда я пришла в себя, то сразу же определила что нахожусь в каком-то доме, большом, с красивыми картинами, пышным ковром, дорогой мебелью и главное …там был он. Довольно влиятельный человек из правительства. Он стоял в паре шагов от меня, держа в руках пару бокалов с шампанским. Знаешь, таким не отказывают. Я это сразу поняла. Обстановка была такая, что скажи нет и можно было лишиться пару зубов, а то и того хуже. Всё равно с тобой бы сделали то, чего хотели, — она говорила прямо, интонация не менялась, сопли не падали, гул смеха не бился о стены, простое воспоминание. — Представляешь, меня продал тот, кого я любила, с кем спала, на кого надеялась, а он… повел себя хуже сутенера. Меня продали как восточный ковер. Вот так. Через пару дней у Алика невесть откуда тут же появились деньги и главное трехкомнатная квартира. И как ты понимаешь; Алик был рад такому "грузу". Он уже вовсю расписывал, кому и когда я должна была отдаться. Но тут произошел сбой. Я отрахала того чиновника так, что он предложил мне стать его постоянной любовницей. Знаешь, твой друг был в не себя от ярости. Такой поворот событий он не мог предвидеть. И вот тогда и началась, моя месть. Став спутницей такого человека, я с легкостью стала прерывать все, даже самые мелочные начинания этого говнюка. Я продолжала гнобить этого козла, пугать его друзей, делать всё, чтобы он повесился, или приполз ко мне на коленях. Мне много не требовалось, я просто хотела, чтобы он признал свою бесполезность и что, без меня – он пустое ничтожество. И когда его вывезли в лес, поставили на колени, и он совершил самый отвратительный поступок: он обоссался. Прямо на моих глазах. Девка приспустила: красивого, модного, успешного… Я опустила его на такое дно. Откуда выбираются уже совсем другими людьми. Как же мне было хорошо, такое зрелище – победа! — она вцепилась в меня взглядом, словно ожидая взрывной реакции смеха, или же грусти, но Я был холоден. Я как сухой лёд! Не двигал рожей; мы как две статуи, не подавались эмоциям.

—Но тебе видно всё равно, да? — сломавшись, обиженно спросила она, словно я был её давним знакомым, и теперь мы делил общего приятеля.

Молчание. Молчание. Молчание.

Куда хуже. Сырость этого мира, этого отношения ко мне – необъяснима, у кого-то бледная, размеренная жизнь, они живут и живут, принимая всё как есть. И в этом их счастье, на меня же, словно спустили мучителей: Алик, Борис, теперь ещё – Даша. Разве этого я заслужил? Где я оступился, куда свернул? В Москве больше десяти миллионов жителей, а мне казалось, что благоухание счастье даруется им всем, всем кроме меня. Есть люди (редкие образцы) которые и на лавандовом поле разглядят лишь мышиное дерьмо. Так вот, я его видел отчетливо, и постоянно. Нет, точнее меня словно заставляли смотреть лишь на него. Все прекрасы жизни были в стороне от бедного, несчастного творца.

Я не выдержал, развернулся к ней, собравшись бросить в лицо гневные слова,— Знаете что…— я не успел договорить. Припер писец, "ох глаза мои в бездну"! Появился мой защитник-надзиратель-оскорбитель-обвинитель, и просто – дерьмовое существо. Алик стоял позади неё. С демоническим привкусом, и глазами "рвать-рвать-рвать".

—Мне кажется, — начал он. Мне тут же показалось, что он вот-вот отморозит какую-то глупость. Я прям чувствовал это, — тут встал странный душок, повеяло блевотой с туалета. Эк, тебе так не кажется? — его руки снизошли в ее сторону, как на приз, — О, нет-нет, наверное, это твой запах. Ошибся. Столько отфильтровать спермы в собственном рту, наверное, у тебя появился побочный эффект?!! Ты бы поменьше пасть свою раскрывала, не губила дорогой воздух. Тут люди всё-таки.

Вот! Вот я так и знал. Я был свидетелем и могу сказать честно, звучало это отвратительно, хотя чего от него можно было ожидать!?

—Какая милая шутка. За столько времени ты не надумал ничего достойного, что сказать при нашей встрече? Что, тебе всё ещё не даёт покоя моё сокровище?

—Ха-ха-ах…твоя сокровищница была осквернена Али-Бабой и сорока разбойниками только в этом месяце, они уже наверное заходят в неё с запасного хода! — и он начал ржать, как обезумевший конь. Никогда его таким не видел. Глумление? Нет. Больше походило на месть! В таком ритме, любая скверная вещь, сказанная им, выдавалась как нечто больше, важное. Слова, что погребают своей мощью, но со стороны… ужасная хрень.

—Мудак же ты, Аликсен Дюбуа! Я прослежу, чтобы ты оказался где-нибудь на Новой Земле, пил там из колодца, и спал на сене, или в сугробе, холодный воздух угомонит твою жажду открывать рот без всякого повода. Тогда я тебя пощадила. Сейчас же, я отниму у тебя всё!!! — не приминая его правила, она тут же перешла на угрозы.

—Ну-ну, у меня нет друзей, нет протеже; спасибо, ты постаралась. Я сам по себе. Что, может твой чудило? Убить меня? Ха, да после этого моя книга будет продаваться с такой скоростью, что народ просто потребует выяснения обстоятельств смерти молодого писателя, и уж тогда, тебе и твоему "животному" придётся не сладко. Да и у меня теперь тоже, есть свой собственный покровитель. Так что красавица, теперь, мы на равных!

А, это было что-то вроде "Войны покровителей". Забавно. Могла бы получиться отличная книга: За бывших любовников, бьются их нынешние.

Они стали злобно смотреть друг на друга, я же – не шевелился, даже не моргал.

Тут вернулся Борис. Вовремя. — Солнышко, нам пора! — обратился он к Даше.

—Да? Уже? — она встала, посмотрела на Алика, будто бы в последний раз и сказала:

—Ещё увидимся, Эккин Далматов!

Ощущение складывалось такое, что сам дьявол выпрыгнул из своего котла и словно ребенок, насмехаясь, указала на меня пальцем и с ржавым криком: "Ну ты попал-л!". И засмеялся, и тут его смех подхватил Алик, который кивал и повторял: "Точно-Точно. Покойник".

Вот, он перевел свой взгляд на меня. Жесть. Чувства, хуже гильотины.

—Ну что, — начал он. Я приготовился, — домой? — нежно, так по-братски ласково спросил он. Я одобрительно кивнул, но не улыбался. Показывая, что она мне была противна и что он – мой господин, а такие как Я… хозяина не меняют!

Вернулись обратно почти одновременно. Я на такси. Он на Бентли. Это же естественная "дружба".

Дома я встал посреди комнаты. Всосал щеки. Опустил брови. Приготовился к расстрелу. Думал, он ща вырвет: "Более не говори с этой тварью, ты понял, урод?".

А вышло всё:

—Ар-р-р-р, ты понимаешь что произошло?

—Ну…да. Нет!... Я не знаю… — признался я. Слезы несчастья подбирались, и я вот-вот должен был разрыдаться.

—Ха, сладкая дура. Прикинь, она думает, что сможет переманить тебя к себе. Ха, бестолковая баба, ха-хааа. Какой удачный поход.

—Ха, — подхватив его настроение, — ха-ха. Ага-га-гаа…

—Она совсем разучилась понимать людей. Ведь, ты меня никогда не предашь.

Не понимал. Вопрос, это был или утверждение, но испуганное естество выдало кульбит:

—Конечно. Даже.… Даже не думай о такой мерзости. Предательство? Ха…глупость! Да и что мы, в Средневековье что ли!?

—А вот – правильные слова. Очень правильные. Борька тоже так говорит, но этого гада я держу на коротком поводке, он знает какой Я – опасный человек. Тут так всё складывается, – удачно, что если ты меня подведёшь, познаешь такую горесть…

—Алик. Алик ты…ты чего…это…

—Да ладно тебе! Ха. Шучу. — Знаешь, — неожиданно произнес он, — я тебе этого никогда не говорил, но ты молодец дружок, молодец! Осваиваешься. Крепнешь. Как я и хотел. Мы всем им покажем – кто мы!

Каково цена за лояльность – Машина, деньги, может быть уважение? О нет, легкая похвала, ну типа: "Молодец, дружок"! И ты подставляешь голову, чтобы тебя погладили. Какая щедрость, вот, вот она – награда. Не то чего я ожидал, но в тот момент она была правильной, я поплыл, так как думал, что в тот день за разговор с Дашей – он размажем меня по стенке. Обошлось.

Ужас моей философской жизни – жалобы, непонимание, нищета, надежда. Все те атрибуты, которые должны выдавить из тебя хоть маленького, горбатого писателя. А я – камень. Булыжник, который всё никак не может показать свои скрытые очертания. Но Господь не оставляет своих рабов. Даёт им надежды, подкормку, чтобы они окончательно не спятили в этом сумасшедшем мире. Так случилось и со мной.

После того похода на вечеринку, во мне что-то пробудилось, искра (по сути страх), наверное она зажглась из-за неё, этой Даши, так как я чувствовал, что подвожу Алика. Не стоило мне с ней говорить. Хоть, я и так не говорил. Мне нужна была реабилитация. И чудо свершилось.

Мне хватило трех недель, чтобы написать две, две черт возьми книги. Алик не был посвящён в мой ударный труд, так как совсем перестал интересоваться моими "успехами", а тут, я готовился предоставить ему сюрприз. "Всё. Всё", — говорил я сам себе: "Сынок вернулся к папе!".

Первая книга: История героя Антакаса, которого приняли за полубога в одном из городов Древней Греции: Коринф. Там он утверждал, что приходиться сыном самого Аида. Он был убедителен, хвастлив. Заставив народ поверить в него. Его боялись и почитали. Ведь тот, кто его обидит, мог на века быть прикованным к адской скале по воле его отца. И вот однажды, на город напало чудовище. Все просили, даже требовали героя защитить их. Но он утаил от них правду. Трус, что укрылся за именем черного бога. На самом деле матерью его была рабыня с Лесбоса, а отцом – бесславный воин. Он был лжив и слаб. Но роль полубога он отыгрывал до самого конца. Когда чудовище поглотило шестерых детей, он больше не мог прятаться. От него ждали подвига. Он собрал всех жителей способных держать оружие и сказал им: "Отец мой, бог того мира, что ждет каждого из вас. И по милости моей, он дает вам день бессмертия. Его верный помощник Танатос, бог смерти в этот день не заберет ни единого из вас. Хоть вас разорвут на куски; в этот день вы будете бессмертны и славны!". Так воодушевив их, он обманом заставил граждан вступить в битву с тем монстром. Жители города все пали, весь город был полностью уничтожен, так же как и все горожане оказались растерзаны или съедены этим зверем. Все? Нет, кроме мнимого героя, который просто убежал опустошив казну города. Так он странствовал десять лет, пока не его не убил один из разбойников, но кара всегда найдёт подлеца. Он всё так же стоял на ногах, хотя понимал, что должен был умереть. Вот тогда и появился. Сам Аид. Он рассказал ему, что души невинных поведали ему о его вероломстве и обмане и теперь он навсегда останется живым. Не дослушав, Антакас даже обрадовался, теперь же он должен был жить вечно, он стал подобно богам, но Аид был не так прост. Он ушел и на следующий день перед Антакасом предстал дух одного из жителей города, который жаловался ему на судьбу и проклинал его за обман. На что герой не обращал внимания. Он ведь теперь был бессмертным и что ему дело до мертвых? Пока на следующий день не появился другой житель города. Он так же сетовал на его вероломство и проклинал его. И его словам он не внял. Так продолжалось каждый день на протяжении шести лет, пока герой не вскинул руки к небесам и попросил Зевса прекратить его страдания. На его мольбу появился Аид. Он повелел ему всё исправить, тогда он обретет покой. И словом своим он пообещал ему справедливую жизнь в своём царстве. Антакас согласился. Аид сказал, что души и дальше будут беспокоить его, пока они все не согласятся с тем, что он прощен. Так, каждая душа просила его исполнить просьбу и только тогда она положит белый камень на чашу прощения. Две тысячи четыреста одно задание, которые он выполнил за семьсот девять лет своего бессмертного существования. Так он и заполучил прощение и покой.

"Бум… ёпа!". Я восхитился первой работой. Она мне показалась, прям шикарной. В своей башке я уже похоронил Красного самурая. Всё. Подложной истории конец. Эккин Далматов сделал это, клянусь, я вновь услышал звон падающих монет (я всегда их слышу, когда мое настроение выше 50%-в). Вот оно, проклятие, о котором говорил: в твоей жизни ничего не меняется. Время бежит, забирая вместе с тем твои намерения, оставляя лишь черные ожидания. И ничего не трансформируется. Жизнь поглощает твои безумные дни, которые ты пусто тратишь за мертвые мечты!

Вторая книга: Супергероическая сатира. Про супергероя, единственный кто мог спасти Землю от надвигающей беды. Но, прежде чем спасти человечество, он выдвинул свои условия. На которые, люди должны были пойти. Он захотел переспать с самой красивой моделью. Выполнено. Затем, настала очередь самой красивой актрисы. Выполнено. Затем он женился на принцессе и стал принцем Дании. И этого ему было мало. Он потребовал в свою честь возвести обелиск, и чтобы каждого ребенка назвали его именем. Он так увлекся, и даже на просьбу людей спасти планету, он требовал и требовал, поглощенный всё новыми дарами. Неожиданно. Он так заигрался, что пропустил момент. Катастрофа случилась. Миллиарды погибли. Человечество было поставлено на грань полного вымирания. И всё что сказал герой, стоя на пепелище: "А чё это, всё?".

А образ главного говнюка я срисовал с Алика Дюбуа, надеялся, что он посмеётся над этим. Книга была простой, легкого чтения и небольшим объемом: 84 страницы. И всё равно. Я гордился тем, что сотворил. Если так считать, то после Красного самурая, за полгода; я написал ещё четыре книги, вдуматься, я становился самым продуктивным писателем нового времени. Да, эта должна была быть моя эпоха. Эпоха Пушкина. Эпоха Толстого. Эпоха Маяковского. Эпоха Булгакова. Эпоха Донцовой. И тут…Эпоха мать его ЭккинДала. Да, надо бы написать и чего-нибудь для школы, моё просвещение будущему поколению.

Пальцы в замок, подтягиваешься с варварским ликом. Череда происшествий позади, и вновь чарующие мысли собственного глумления над скорыми, ощутимыми богатствами.

И какие только в голове сдвиги не происходят. Всего лишь стоило человеку возгордиться, и вуаля, настаёт жирный, большой… пи… Пизанский хер!

Я был готов. Все две работы отфильтровал, и предоставил Алику. Молча, без эмоций, и первое что он сказал:

—Геракла в детстве начитался? — справедливо предположил он.

—Да нет…тут всё по-другому, совсем…эта…

—Ладно-ладно. Верю. Ну давай, посмотрим, что у тебя тут…

Одна секунда на страницу. Две минуты на книгу, а со второй он даже и слова не выдернул. Взглянул и уныло опустил глаза. Обидно, черт!

—Ну-у… — потянул он, все с таким же выражением на лице, будто бы всё, что он хотел – получил, и теперь ему пофиг на все мои старания, — давай, по старой схеме: выводи их в интернет.

Это приговор моему "таланту".

Меня это расстроило. Такое сортирное обращение. Ни капли благодарности и уважения. Хотя, что я хотел от этой скользкой падлы?!

А знаете, на что он рассчитывал? Если стрельнёт, то он с гордость мог предоставить свидетельства, что это Он их создал. Типа попробовал без имени, без возможностей свои силы. Отдал все на суд интернет-публики, и если победит, то всё… большие пальцы к верху. Хитрый сукин сын. В первый раз ничего не получилось. За это время те две старые работы набрали не более двухсотен просмотров на двоих, а вот эти…должны были срезать. Я даже для них скачал картинки, ну, типа обложки. Да: "Служитель Аида" и "Предложение героя": Я верю в вас.

Зажал кулачки, раскрыл карман и ждал…

Если мир хочет создать идеальное, светлое общество, тогда нужно одно – перестать верить в сказки и перебить почти всех к чертям, вот тогда, у оставшихся и возникнет врожденный ген к совести. А совесть, это и есть – свет!

Я не понимал. Ну, это какой-то бред. Сговор. В мире творилась какая-то бессовестность. Всё было против меня. Одна давящая тьма, что скрутила меня как веревку, и ничего…вот, каждый день мне даётся легкий шанс, намёк, и тут же, и недели не проходит; как всё заканчивается. Обретенная уверенность поглощается мутной правдой. И опять, ты ощущаешь себя мизерным существом. Может быть, этот Красный самурай был моим проклятием? Или единственной надеждой?

Какого хрена, я вообще перестал понимать этот мир, эти…знаки!

Мои убеждения: книги. Новые работы оказались столь же удручающими, как и старые. Рейтинг: 2,6 балла одна работа, и 2,9 балла другая. Число скачиваний меньше сотни. Ноль комментариев, ноль рекомендаций. Итог: Как писатель – я в пролёте.

Пугает, Я ведь прочитал достаточно книг, чтобы убедиться: в литературном небе полно коричневых туч, таких книг, что и не только читать не стоит, но и писать, не надо было начинать, и всё же… своим создателям они принесли славу, конечно же – деньги. И эту надменную ухмылку, которую я так и не могу заполучить. Это твердое выражение на твоём лице, будто бы ты взираешь на обнищавшие равнины с балкона белого замка.

Но и это было не самым страшным. Алик. Он вообще не удивился. Сказал "бывает" и всё. "Бывает". Серьезно? Столь отвратительного слова я от него не ожидал. Я хотел (честно), чтобы он меня наказал, как слугу; высек как раба; прошелся матом по моим работам, по мне, по моей жизни. Но нет. Простое циничное "бывает", а это отголосок неуважения, слово которое оттягивает у тебя суть старания. Ты – пустота.

Он был занят другими обязанностями. За это время он успел несколько раз сверкнуть на телеэкране, пару раз принять участие в однодневном шоу, и вот, наконец, добрался до полноценного эфира. У него собирались взять "Большое интервью".

Кому он был нужен? Да, всё той же… Его инопланетянка владела телеканалом, там, он и должен был предстать в десятиминутном обсуждении своего мастерства.

Я по правде и тогда; по истечению столького времени так и не понимал: чего он тянет? Деньги у него были, связи восстановил. Чего тянул-то? Один звонок; месяц, и всё, Красный самурай в сто тысяч экземпляров на полках. А там, если что, я хватаю свою долю и обратно в Ижевск. Хрен с этой Москвой. Оттуда постараюсь всё восстановить, точнее, опять заново создать. Моя молодость давала мне ещё фору на завершения принятия себя во власть!

—У меня через три дня интервью, сможешь для меня кое-что подготовить?

За долгое время он душисто обратился с просьбой. Я даже запылал от такой нежности.

—Да, конечно. Конечно, могу! — тут же без колебаний ответил я. Сверкая глазами. Я ожил. Я вновь любим.

—Напишешь стих? — подпирая левой рукой подбородок, сбросил он.

—Стих? — удивился я. Странная просьба.

—Да-да. Обычное стихотворение. Любой тематики. Большое, маленькое – не важно.

—Зачем тебе… стих?

—Меня попросят прочитать стих собственного сочинения. Я прочту. Это, подкрепление моего таланта. Можно так назвать.

—Ты думаешь, они тебя попросят, с чего бы это?

—Эх, ну ты идиот, или как? — удручённо протянул. В голосе пропало осмысление о том, что говорил он с человеком, а не с обезьяной.

Я что-то сразу не допер на какой канал он собрался, и кому он принадлежал. Совсем я что-то поплыл:

—А, — тут же придя в себя, — да. Смогу, — уверенно подтвердил я. Я всё так же сидел за компьютером, хотя уже давненько ничего путного не писал, просто делал вид. Играл в игры, а как только Алик заходил: рожа моя сосредоточенный гранит, упёртый взгляд, и клацанье. Клацанье – самое важное, когда делаешь вид, что работаешь.

—Точно справишься, а то смотри: я могу купить, на стороне. Или самостоятельно написать, — он не сдержался, сам посмеялся над своими словами.

—Нет-нет-нет. Точно. День. Я…напишу. Это пустяк. Стих? Да без проблем! — выслуживался я.

—Ну…если напишешь… я буду рад.

Какая ответственность. А какое тществование меня ждало после? Неважно! Главное доказать: я – сила, я – умение, я… не ошибка.

И вот, я приступил.

Покаялся. Помолился. Сжался. И начал. И стоило мне приступить, как только первые буквы отобразились на мониторе, Алик напомнил о себе, а ведь не прошло и часа:

—Ты справишься? — постоянно маячил. Он как столбовой фонарь клонился надо мной и своими блестящими глазами всматривался в текст. Я успокаивал: — Всё будет хорошо, верь мне! — обещанные слова. Мы словно поменялись местами.

Никогда не писал стихи, пробовал – не получилось. Так что смазал свой провал на то, что эта стезя благополучно подходит алкоголикам, романтикам и суицидникам, и если Бог отвел меня от этого "дара" – печальная корона не для меня!

Но, поделать ничего нельзя. Надо было показать Алику. Показать себе – я не чмо!

У этого потомка Золотого тельца появилась идея; он захотел не просто мелькнуть на экране, но и ещё утвердиться, за мой счет, конечно. Видите ли, ему нужен был стих, который он смог бы от себя зачитать в прямом эфире, ну, чтобы типа окончательно поставить всех в известность что он – ПИСАТЕЛЬ. Хотя большинство (никто), до сих пор не видели не одной его работы, и Википедия по нём молчала, но…он уже раздул этот мыльный пузырь, всем было плевать, что он там сделал, кое чудо сотворил – его имя, твердо ассоциировалось с профессией – автор идей.

Да он, как и те, кто даровал ему мнимое клеймо. Что не яркий "экран", то не просто ведущий или певец, но ещё и с добавлением легко-раздражающих терминов: актер, модель, благотворитель, бизнесмен, модельер, продюсер, ну и в завершении писатель. А на деле; что не спроси, то один ответ: "Я гуманитарий. Я гуманитарий". Это такой бронежилет, типа я шарю, но в другой теме.

Все "титулы" присваиваются просто: в стакан бездомного два рубля, и уже гордость. Благотворитель. В этом и проблема: люди стали безразличны к глобальным потрясениям, но стоит у звезды отколоться ногтю… Беда!!! Паника, сочувствие миллионов. Телепрограмма: "Как уберечь себя от этой катастрофы?". Мнение специалистов. Астрономы подсказывают: "В какой фазе планеты ваши ногти наиболее уязвимы".

И этот "потусторонний" мир тебя притягивает, заставляя быть возвышенным элементом.

Как же это было тяжело. Сидел. Думал. Руки немели. Слова скользили, я по часу не мог выдать и одной рифмы. Я не мог его подвести, должен был доказать – я не списанный материал! Ещё могу соблазнить ни одну морду своими яркими творческими порывами. Я должен был разбить густое непонимание между нами, я должен был стать вновь слепящим светом.

И я не подвел. Любой бы гад подвел, а я не подвел. Справился за два дня, а на третий… Он отправился на канал.

Интервью должно было начаться в семь вечера. И чтобы вы понимали: Телеканал "Антр-ТВ" которым владела его…"девушка" был запрятан в спутниковом вагоне, наверное, за двухсотый список. Впервые в своей жизни я включил этот канал. Пополнил так сказать стадо постоянный телезрителей, доведя его до 12 человек.

Простая заставка:Бегущий человек несет слова " правда и свобода", после он останавливается и вдалбливает их прямо в монитор. И…название телеканала. Типа, мол, смотрите, это есть только у нас – истина! Как в шестидесятых прям. Дешево.

Софиты осветили помещение, и появилась ведущая посредственного вида с буферами на показ, образцы таких мелькали в начале нулевых, на лохотронских передачах, где ты таращиться на её выпирающую грудь, а она в это время что-то мелит и мелит, мол – звоните, угадывайте, забирайте деньги и БАЦ… ты нищий.

Грациозно она обошла круглый стеклянный стол и встала напротив телекамеры:— "Добрый вечер! В сегодняшней программе мы будем говорить о нашем времени, о влиянии литературы на наши образ, на то, насколько мы отдалились от параметров построенных великими писателями России. Сегодня в нашей студии он…приветствуйте, Аликсен Дюбуа. Сенсация нового времени. Возрождения литературы и просто необъяснимо удачливый человек, — после её слов в зал шагами победителя вошел Алик. И вновь этот напичканный образ. Недорогая кофта, простенькие джинсы, очки (куда ж без них), легкая улыбка скрывающие его отбеленные зубы. Ну прям карточное очко!

—Прошу, присаживаетесь! — она пригласила его за стол, напротив себя. — Добрый вечер! — вежливо продолжила она.

—Здравствуйте! — уверенно поздоровался он. Держался как всегда: уверенно, осанка прямая, интонация доброжелательная. Да уж, своих навыков он ни капли не расплескал. Хамелеон.

—Сперва, я бы хотела принести вам свои извинения.

—По поводу? Я уже что-то сделал не так?! О, недопустимо, давайте снимать заново! Так не пойдет, — он тут же посмеялся. На удивление она тоже подхватила смех, тем самым выпрямив неловкую ситуацию.

—Ваша книга: "Красный самурай". Я не смогла найти её в книжных магазинах, и в интернете – её на удивление нет. Вы прямо писатель для избранных?

—О нет, что вы. Красный самурай, это…это, такой мой эксперимент. Я даже и подумать не мог, что книга охватит столь многого внимания. Я выпустил небольшой тираж, так, порадовать своих друзей. А, чего греха таить… Я просто на них потренировался. И…неожиданно, книга им понравилась.

—Вот как? Тогда что вас заставило совершить такой рывок? Исходя из вашей биографии; вам это было ни к чему, тратить драгоценное время…

—Ну, не соглашусь с вами. Ведь сегодня миллионы произведений создаются даже невзирая на то, что возможно их не прочитает не один человек. И всё это делается…от, не знаю, внутреннего призыва?! Каждому хочется творить, даже для себя. Так и со мной. Я сделал это. Мне понравилось. Я не собираюсь на это останавливаться. Буду писать и далее. Стараться развивать это направление. Для себя, как и для других. Есть недопонимание, с которым я хочу справиться, искренне хочу видеть больше книг молодых авторов. Как понимаете – работы навалом.

—А что это вам даст? Ну, вы думаете, ваша настойчивость, что-то изменит?

—Да. Я на это надеюсь. Я хочу, чтобы издательства стали обращать больше внимания, и дело там не во мне, и в моём желании, просто, обидно… в интернете пропадает целый пласт культурного наследия. Идей. И не обязательно быть знаменитым, чьим-то знакомым, чтобы доказать, что твоя книга стоит того, чтобы её читали. Просто если…"если" это произойдет, то уверяю вас, мы выйдем на новый уровень литературы, а это толчок, за которым будет расти: кино, театр, других направления.

—Ну, есть же множество конкурсов, которые и определяют величину книги, и работы автора, разве нет?

—Этого недостаточно. Надо делать больше. Много больше. Возвращать людей в тот мир: прекрасных красок. Да, возможно, они иногда не так ярко передают картинку как кино, и всё же, на редкость ты можешь, потрать на это меньше денег, и времени и получить столько удовольствия: уверяю, для вас кино уйдет на второй план, а сюжеты…ах, сколь много необычного мы теряем!

—Хорошо. Вот вы говорите о недопонимании между издательствами и…

—Нет-нет, — перебил он её, — У всех ограниченные ресурсы, мы должны это понимать, и поэтому, я хочу, чтобы делалось больше вне этих завязанных отношениях – между автором и издательством. Вот главная причина. Я с этим только начинаю сталкиваться. И это проблема. Весь этот процесс – он труден. И это при том, что у меня есть связи, много звездных друзей, которые рекламировали мою работу у себя в социальных сетях, это дало толчок – Я получил уверенность. Наверное, без этого: я остался писателем лишь в собственном кубе одиночества. Так что, пока, у меня нет возможности повлиять на это, но… но я думаю, как изменить эту ситуацию. Вот, пока у меня призрачная идея создать такой некий кооператив начинающих авторов. Как раскручусь – создам благотворительный фонд, и уже начну плотно осваивать эту среду.

—Хорошо. Скажите о вашей работе. Красный самурай, это…история. Я просто общалась с некоторыми вашими друзьями, которые её читали; так вот, у этой истории есть прототип?

—Нет. В этом её и сложность. Ха, да…наверное поэтому она смогла так заинтересовать моих друзей. Это качество поставленного сюжета. Его реальность, и такая – тяжесть. Я честно не могу до конца сказать; как мне это удалось, но…кто поймет наш разум? Щёлк, и вот, одна страница, еще раз-вторая, и так далее-далее-далее. Это занимательный процесс. Такая, борьба с самим собой. Всё новые страницы они… они словно опережают твоё сознание. Настоящий ты, там, в работе. Всё резко, закрученное построение, и постепенно открытие чего-то нового, до сего дня не услышанного и не прочитанного.

—А вот сейчас…вы чем заняты? Пишете что-то новое?

—Да. Я сейчас постоянно в работе. Пишу-пишу. Ведь кто раз попробовал – уже не остановится.

—Только схожие романы??? или…

—Нет. Почему же. Стихи. Постоянные идеи, их трудно удержать. Поэтому, я сплю два-три часа, остальное – литературная занятость.

—Стихи? Можете нам, что-то прочитать? — появилась требовательная улыбка. Не откажешься.

—Хм, вот так сразу? Так, ха…чтобы вытащить из головы? Столько всего…а, вот… из последних. Называется: "Последний взгляд":

И вот они, собрались все здесь: Моя родня, те, кто так ненавидел своего отца. Они сидели и так упоительно зверели. А я… а я сидел и все смотрел на свою кровать. На ней возвели они для своего отца, новые его покои, тюремные его просторы. Этот исполин из стали, так глядел, так свирепо, молча на меня смотрел. Он пугал, страх и жуть на одного меня нагонял. А я сидел и все смотрел то на него, то на сына и на дочь. А они смеялись, а они все не унимались. Слова жевали, они меня безбожники проклинали. И все в один тот миг прокричали: "Освободи его от нас!". А я сидел и всё смотрел на свою кровать, на того серебряного великана — "Да чтоб тебя? Зачем ты так судьбу мою калечишь, ведь я ещё живой! Ведь пока не обручен с тобой? Так что тебе не мнется. Так, отчего ты так сияешь, почему в покое ты меня не оставляешь?". Не могу я больше ждать и на это существо взирать. Он меня так поглощает, все во мне он силы истощает. Боже дети вы мои, погубите, лучше сами завершите. Не могу я больше ждать и в присутствии его Я горевать.

А они все ждали, а они кричали: "Надо!…будь проклята ты вечная зараза!"— Твердила дочь: "Когда отец наш дорогой, отправиться в свой последний свет, перед вечной тьмой". Сын желал не упустить того, кто в дом с черной стороны без стука забегает… на секунду и пора…тебе отправляться с ним в бескрайние сада. Он боялся, видно сразу, что Танат, тот крылый тьмой, пронесется мимо дома, мимо скрежета их него позора.

Ах, а я всё ещё смотрел. Мне б на миг ту силу получить, молодости дать день услады и тогда… хоть одного мне придушить, хоть единого сдушить. Но, моя рука тверда, её мне не поднять– больше никогда. Я сидел и вспоминал, какие пиры я раньше накрывал. Гуляли там почти цари…. Друзья, потерянные мои. А они…сын и дочь, накрыли стол, словно для калеченой собаки.

Я сидел и негодовал; он стоял, кровать давя и как-то странно глядя на меня... Я пугливо взгляд свой отводя – видел кем стала для меня семья. Они желали мне только смерти. Вот… пришел один мой внук: "Эх, дышишь всё еще старик?". Ответ бы дал тебе один, но слезу пустил, я попытался прошептать – не вышло даже губу поднять. Он нахал такой сказал: "Рано ещё нам горевать! Бокал за павшего поднимать". А я гляжу на ту кровать, больше мне на ней не спать. Больше не залезть под покрывало, не укрыться от озноба, не отведать сна Гипноса.

Я сидел и ждал конец. Но… взгляд опять пал на ту кровать. На неё воздвигли словно Боги, мою вечную печать. Как же скорбно мне осознавать, что взрастил я столько бесов, что провел я целый век – их кормил, сон их сторожил.

Вот…! Пришел он наконец. "Прождал тебя я с век, ты рожденный, ласковый мертвец". Как и думал я, ты велик, и прошу прощения, что весы мои так долго жизни принадлежали, так долго они не ведая страдали: "Танат!" — хотелось мне кричать. "Я верен стал тебе". Теперь. Взмах его меча и все окончено стало для меня. Они все победили. Все мои богатства бесстыдники разделили. А я, в последний раз взглянул на эту вещь, на ту махину, что глумилась над старцем одиноким, на победу гроба, что на века, будет мучать тело стрика!

—Достойно, — она похлопала, — … много, хорошо слышится. Хм, мне понравилось. Думаю, как и нашим телезрителям.

"Спасибо", — ответил ей за благодарность. Моё настроение поднялось. Хорошо зашло. Я был доволен. Думаю, Алик тоже.

—Я старался, — радовался он, понимая, что стих удачно прошелся по студии.

— К сожалению, наше время подходит к концу. Но.… Ещё вопрос: Сегодня модно затаскивать молодых, популярных людей в различные партии. Последний вопрос: Хочется вернуться к вашему возмущению, скажем так, и что с этим делать? В октябре выборы в Московскую городскую думу, вы бы хотели начать свою борьбу оттуда? С вашими знаниями, думаю, вы бы прекрасно там смотрелись. Вы молоды, умны, красивы,… статны! У вас хорошее направленное начало, так…

—Да. Безусловно, я хотел бы быть частью объединения, которое помогает обществу, помогает простым людям. Люди – это главный ресурс страны. Ни нефть, ни газ, ни земли, ни торговые центры, а именно люди. И если сплотить всю эту ценность, сделать их счастливыми, поверьте – мы будем непобедимы и богаты! Сейчас обдумываю, чтобы вступить в борьбу за 24 округ.

—А какая вам партия близка по духу?

—Думаю… хм: "Объединение" или "За Россию". Там много истинных патриотов, думаю, я найду себя среди них. Как говориться – Сработаемся!

—А каким бы политиком вы были?

— Сами понимаете: что говорить и обещать можно что угодно, но когда на твои плечи взваливаются бразды правления и голосовые связки стягивает паутина контроля, то взгляды тут же меняются! Так что, я скажу: Мне бы хотелось быть достойным, честным, и непредвзятым политиком. И, безусловно, первоначальная задача, это будут улучшить наше литературное пространства в городе, улучшить качество жизни, затем уже – во всей стране. Думаю, у меня бы всё получилось. Время – высушивает наши тела, а чернила – вечны!

—Спасибо, что нашли для нас время.

—И вам спасибо. Приятно было у вас погостить.

Фак! Какие нахер книги, какое в жопу творчество? Эта акула, нет-нет, зверь с неведомой планеты, прожорливое чудовище. Ехидна с яйцами. Вся его шумиха – это жадность. Он как реклама бесполезного продукта, пытается себя продать как можно дороже. И, конечно же, попади он туда, в кулуары власти – мой фургончик окажется в стороне. Кому я нужен? Плотность моего тамошнего успеха, это требование: "Господин депутат. Дайте я вам обувь почищу?!". Ясно же, Алик такого дохлого парня туда не потащит, и дома не оставит. Нахрен ему такой домовой? Жрет, срет, орет! Этот хитрец делал всё лишь для себя. Красный самурай – это удобрение его черной почвы, где будут расти плоды его эгоизма, жадности, власти и плети для общества, которое ему доверится. А я… у меня всё до безобразия просто – Проглядывалась задница!

Сукины дети! Один сукины дети, и никого более я не видел. Вся моя жизнь, это скорбь над самим собой, и нескончаемый шум смеха подлецов, которые определили меня в положение терпил!

После выступления он не появился дома, хотя в тот вечер я как никогда ждал его. Но, скорее всего он отправился примять кроватку. В этом мире за всё надо платить. Алик это хорошо знал, так что; он отправился отрабатывать, а я стал – дожидаться.

Вновь мне требовалась, чтобы мои уши согрели теплой правдой.

Не спал всю ночь. Строил разговор: какие планы, что мне делать, кем он меня видит? Как всегда, стандартные вопросы. И, на каждый построенный разговорный процесс я убеждал себя; что он верит, что я не сломался. Да, убеждал. Всю свою жизнь я себе твердил, что я больше чем нынешний Эккин Далматов. Может должна произойти какая-то плата, дать взятку судьбе, чтобы, наконец вылезти из этой жопы и оказаться в садике, с голубым прудиком и столиком на котором; бутылочка персиковой наливочки собственного изготовления. Каждый хочет урвать свой кусок обетованного. Разве, Я уже не заслужил?

Что же я за людская порода, что всё ещё так отчаянно верю в построенные мечты? Долго-долго, мечты только растягиваются, обнажая всё новые и новые границы, за которые я вскоре перешагну. Это бесконечный путь. Мне бы сказать "довольно", но трясина яркой жизни меня поглотила. Что поделать, некоторым свойственно быть частью выдуманного мира, чем жить – в настоящем, может это вина государства, социума, времени? Хочется скинуть всё и на всех.

Ты как отлучённый от правды особо трепетно относишься к фазам начала, середины, и конца. Но плановость этого мира, тут, под ногами, стоит один раз посмотреть и принять и тогда "щёлк", сфера с твоим мирком лопается и вот: открытое небо, не голубое – серое, мрачное. А воздух – газ вместо ромашки, и вот тут…. тут надо принимать себя, в этом месте – в правдивом, естественном. Но это не по мне. Алик был ключом в замок, даже невзирая на все сомнения, всю открытую правду, я хотел получить своё. Я уже слишком высоко поднялся на эту башню. Я заслужил увидеть вид, который откроет мои слезы радости.

Веки я разорвал от шума, точнее крика: "Ай, ты блин!". Вскочил моментально. "Скорее-скорее".

Алик сидел на кухне, пил чай и, притрагиваясь пальцами к нижней губе, повторил уже при мне: — Чертов чай, обжёгся. О, Эк… привет.

—Привет Ал.

Его пристальный взгляд уперся на меня. Неловко. Я стою в трусах, не понимая, отчего он на меня так пялился? И тут…глаза опустились, но нет, мой коммандос спал.

—Эк, уже одиннадцать часов, вот ты соня.

—Да,— настроение у него было благое, это хорошо, — поздно лег, — отчитался я на его легкую претензию.

—Бегать бы начал. Чего как в пещере? – перед тем как сделать глоток, он сморщился, видно было, что такой напиток ему не в особую радость.

—Так, работы полно.

—Ясно, — и вновь, с той же безразличной интонацией. — Всё понятно!

—Это… Алик… — я стал медленно ходить туда-сюда, чтобы не выглядеть как глашатай, руки меня не слушались, я то поправил пепельницу, то повертел чайник, глянул в окошко, все ещё не решаясь начать:

—Ты это, — собравшись, я начал,— смотрел твоё интервью, прикольно. Ха, стих вроде норм.

—Да. Нормально. Видел? Без запинки прочитал.

—Про-читал? — не понял я. Вроде произносил без шпаргалок, уверенно смотря в камеру.

—Телесуфлёр! Не думал же ты, что я выучу наизусть столько слов? И всё равно – классно вышло, правда?

—Ага. Молодец. А вот это, ну, про политику. Ты что, это, серьёзно?

—Почему бы и нет? — сделав ещё один глоток, — хорошая ведь перспектива, а? Сидишь, кайфуешь. Я всегда хотел большего, а тут – повезло же так нарваться. Хороший момент.

"Врешь. Это не везение, это был твой план. Говнюк!".

В какой же период своего отчаяния он придумал действовать так, нестандартно!? Найти писателя, вскружить перед всеми свой "талантливый обман". Вскарабкаться на высушенную любовь; и в конце зарыться в правильные структуры! Что же это за волшебник?

—Ну да. Да. Просто ты никогда не выражал своих политических взглядов. Прям сюрприз.

Вот черт, я совсем не знал, как подобраться?

—Ну, я так подумал: почему бы и нет, да?

—Это да. Да-а. Я думал просто у тебя другие планы, там, разбогатеть и так далее… чтобы было достаточно денег и…

—Свирепствующие нравы, друг мой. Все хотят больше-больше. Не бывает "достаточно денег" бывает лишь "тебе всегда на что-то не хватает". Хоть у тебя миллиард-два-десять. Без разницы. Тебе всегда будет не хватать: на машину, магазин, завод, город, страну, историю. Этот путь бесконечен. Поэтому, не стоит верить богачам, которые кричат, что все заработанные деньги отдадут на благотворительность. Врут. Они вбухивают бабки в фармацевтику, говоря, что помогут справиться с той или иной болезнью, на деле – это инвестиций детишкам, та же херня и с продовольствием. Бизнес – это политика. Политика – это бизнес.

—Ясно. Ну, думаю, ты будешь хорошим депутатом, — решил я подмазаться. Чтобы он такой: "Ой, спасибо Эк. Ты думаешь, правда думаешь? А знаешь, ты мне в этом поможешь! Да, мы с тобой начали, и вместе закончим. Да. Мой лучший друг".

—Да брось. Плевал я на всю эту шаурму. Демократы, либералы, коммунисты… порядочность! Я пополню стандартные ряды популистов, вот чего я хочу. Ха, "хороший депутат"? Смешно!

—А как же…патриотизм, демократия…там…вера в народ…

—Ха. Демократия? Вот что я тебе скажу, запиши это! Демократия – кто больше о ней кричит, тот больше всех в неё не верит. Как миллиарды тащить, то они празднуют анархию, а как отвечать – вопят во всё горло: "Демократия. Права человека. Адвокат. Помилование". Им привычнее, чтобы народ поубивал друг друга, и на носилках из трупов войти в президентский зал. И потом вновь: вера, свобода, равенство и вновь основа всего ужаса – демократия! А страна при этом: голодные руины. Либерало-демократы могут быть отличными писателями, хорошими блогерами, заниматься достойно общественной деятельностью, но они всегда, всегда будут убогими политиками. А патриоты? Они всегда громко, во всеуслышание показывают свою преданность, любовь к родине, громогласно, без стеснения указывают на себя пальцем и говорят: "Жизнь отдам за матушку Россию! За берега, и небо светлое, за память предков, за ОТЕЧЕСТВО!". От них больше всего "я-я-я", но при первом же рейсе на Канарские острова; даже стоя в аэропорту продолжая накрикивать слова о любви к родине; выкрикнул, получил аплодисменты, и можно со спокойной совестью валить на райские берега. О стране хорошо думать, там, в стороне; где на тебя не смотрят ожидающие глаза. Власть – она слишком подкупна, вот, смотри на меня…я её еще не получил, но уже знаю, что будет. Я приспосабливаюсь. Какой стан меня примет, какой выгоднее: в такой я и вступлю. Мне главное одно – вывести бабки, сколько сумею, и свалить оттуда. Это как попасть из ада в рай. Заходишь голым и верным, выходишь миллиардером и гнидным. Там-то, всего лишь и нужно, оставить свою совесть, делов-то! И все это прекрасно понимают. Заведомо голосуют и знают: Выбирают вора и прогульщика. Даже кастрат, залезая на бабу – верит в чудо. Так, наверное, и народ. Голосует и думает: "А вдруг случится редкое явление: мучители станут благоверными, а депутаты – преданными!?". И пока люди так думают, надо запрягать, бить, а потом с возмущением валить! Сегодняшние политики – это как преступники: убил человека, а его не в тюрьму, а на новое поручительство. Теперь он будет не убивать, а грабить. Насильник – будет калечить, вор – совращать. Понимаешь, одна рожа совершает уйму пакостей, словно ищет свою стезю, и государство ему всеми силами помогает обрести своё место, ещё и доплачивают за это. Разве можно упускать такой шанс? Видишь возможность – протягивай цепкие ручонки!

—Жестоко.

—Я бы сказал – правдиво!

Я почему-то всегда ждал от него чуда, что он скажет что-то особенное, правильное. Но нет. Он был прежним. И на что я надеялся? Это же блин Алик, это Аликсен Дюбуа! "Пять звезд" дерьма. Как Бог позволил такому родиться? Я не понимаю!

Ну да ладно. Надо было переходить к делу:

—А я?

—Что ты?

Это что блин, какая игра? Он прекрасно всё понял. Тут, пару секунд, словно издеваясь, он молчал, а затем, встал и подошел ко мне. Его горячие от кружки руки дотронулись до моего лица, щеки загорелись то ли от волнения, или же – от страха. Глаза его полыхали синим цветом, а дыхание источала мятой:

—Наше устное соглашение в силе, куда же я без тебя!? — улыбнулся, как живодер на скотобойне.

—А что мне делать?

—Стараться Далматов, стараться, и ещё раз стараться. Вытяни из себя наконец-то нормальную книгу, разве это трудно для того кто написал Красного самурая? Я вот, с таким талантом уже давно бы сожрал весь культурный бомонд своими работами. Я ведь для этого тебя таскаю по этим вшивым клубам, праздникам. Всё для тебя, чтобы у тебя проснулась уверенность. Ты должен был ощутить радость стоять не в стороне, а там, среди этой мразоты, что один укусом поглощают миллионы!

"Ах, если бы дело было только в уверенности!?".

—Да Ал, я понял.

—Ты это очень часто стал повторять. Просто сделай, и всё! — он отпустил, и прежде чем покинуть кухню, прокричал, — ты сам не откапываешь сундук с золотом, сам Эккин! Я уже оторвался от тебя. Догоняй!

И вот, последнее слово за ним. Значит, это я во всем был виноват? Он как бы ни при чём. Складный лжец. Здорово, наверное, быть таким смрадным выродком? Для него нет правил, и существование этого мира лишь образ: циничная служба самому себе!

Желтая муза

Мало кто может описать этот "танцующий" момент наивысшей радости. Это как два месяца жрать сосиски по 30 рублей за пачку, а на гарнир давиться рожками за 15 рублей. Такие сваришь, заглянешь в кастрюлю, – а там каша! И вот весь твой рацион. Два месяца мучений, и после, ты возвращаешься домой – к маме, и её к домашней стряпне. Запах мясного пирога, который вот-вот подойдет в духовке. Воздушный, с корочкой, нежным мясом и тающей картошкой. Тебя ждёт отличный ужин. Ты выпиваешь стопочку, а лучше шесть. И лучшее завершение дня – это завалиться с пивком в кресло и включить ДОМ-2.

Я хлопал в ладоши с час, а всего лишь один звонок. Счастливый голос Алика, и золотые слова:

—Радуйся барыня. Время пришло. Самурай в печати!

Ох, какие же благосклонные молитвы я посылал туда, наверх. Они сыпались с меня как с проповедника. А лицо? Посмотрев в зеркало, я не поверил, что это был Я, моё лицо было – живое. Отображался не бледный упырь и затворник, а самый настоящий розовый публицист.

Не знаю, какое чудо сотворил Алик, но после его интервью и не прошло и недели как на него вышло крупное издательство, с предложением пустить книгу в печать. Вовремя. Он уже почти завершил свою игру. Он согласился. Он принял то, чего ждал. Фееричный спектакль удался. За ним побежали, чтобы окончательно разглядеть на спине "сочинитель".

Знаете, он будто бы этого и ждал. Своей победы. Немного обмана, старания, где пришлось закрыть глаза и приспустить штаны, и вот, золотое пение Фортуны. Всё в честь него, ну…и меня. Доля-доля-доля. После этой новости, я нахер послал свои недоделанные работы (в смысле хреновые) и стал рыскать в интернете о том, сколько с этого можно было получить. Конечно, я не делил мифический гонорар поровну, но тридцать процентов уже ощутимо видел в своём кармане. И да, тут за долгое время: отбросил все те недельные смски родителям с простым "у меня все нормально". Снизошел до полноценного звонка; полного гордости и уверенности. Прямой удар слов: "Мою книгу купили!". И это была не сказка, а реальность. И ощутимая гордость отца за своего сына. Что ценнее на этом свете?

Вот такое безумство тебя охватывает. Это был праздник. Я бы вскрыл "Звезду смерти" Алика, и выхлебал целую бутылку, но шкурка моя дорога, особенно в такой-то момент. "Ничего, я потерплю", — сказал я сам себе. Осталось-то подождать немного, и я сам себе создам свой мини-бар. Нет. Целый БАР: дома, в городе, у меня куча мест, где я буду забивать утробу самими дорогими напитками в этом Покоренном мной мире.

"Вкушай грешник дары дьявола – Готов, всегда готов!".

Мои написанные карандашом принципы стирались стеркой. Блеклые заповеди становятся, едва видны на бумаге. Вот, вот что с тобой происходит, когда к тебе подбирается забава траты денег. Ты еще не примял ни одну купюру, а твой мозг, пашет и пашет – накидывая тебе распутные идеи. Безумство эндорфина. К службе в роте богачей – готов!

Оставалось только ждать.

Алик даже приносил мне на показ три варианта обложки, ну, мол, согласование с творцом. Я указал на "эту", он сказал: "Эта, ну…о'кей". Там был изображен человек, в руках которого осыпается мир, оч здорово смотрелось, железные буквы имени и названия книги всё на черном фоне. Мурашки по коже. Правда обложку они выбрали совсем другую, которая пришлась по душе Алику, но и хрен с ним, стерплю. Она тоже была ничего – нити кукловода подымали красный самурайский доспех, и большими белыми буквами название книги и автор: Аликсен Дюбуа. Меня всегда пробивало на мерзкое выражение лица, когда я читал это имя, а ведь там, под ним было настоящее – ЭккинДал. Но вновь срубил своё недовольство, процесс пошел, чего пальцы загибать, да гениталии доставать.

Я был молод, талантлив (всё ещё считал себя таковым), с нарисованными перспективами, и багажом понимания. Учеба досталась мне тяжело и всё же; хоть небольшой урок от этой постановки моего "гуру" я вынес. Оставалось немного подождать и можно репетировать прощальную речь, конечно если Алик не изменит ко мне отношения, в чем я сомневался.

27 мая 2019 года. Презентация книги. Тираж: 60 тысяч экземпляров. Формат А4. Твердый переплёт. Ошеломляющая реклама. Телевидение. Баннеры всё с теми же загадочными надписями "Красный самурай?" и добавление нового: "Красный самурай: Аликсен Дюбуа! Бестселлер". Твиттер, инстаграм, в тот день Алик обрушил всю Москву своим напором. Толпы, так называемых звезд расписывали его книгу как нечто неподдающиеся, восхитительное, теперь всё было взаправду. Этот день был словно порабощен им, он взял в заложники каждого обитателя этого проклятого города. Для него это было началом, дальше: вся страна. Затем предполагался перевод на иностранный язык. Продажа прав на экранизацию.

Он вцепился в это мнимое право власти над моим трудом. А что мне? Я тайно продолжал подчитывать деньги. Меня заворожил простор, даже будь я в тесном помещении два на два метра, я всё равно ощущал – безграничную свободу.

Но этот день мне запомнился не этим, важное, очень важное событие, и всё же оно было не главным, меня даже не расстроило, что я не попал в свиту обвисшего интеллектом человека, который ложью подписывал страницы книги, выкручивая из себя дозволительные слова благодарности за каждую покупку "его" работы. Я стерпел это.

У меня было много плохих дней, и я бы никогда не поверил, что столь удачное светлое падение звезды могло сыграть со мной самую злую шутку в моей жизни. Это был не переворот, это была катастрофа, падение от которого невозможно оправиться.

Клуб. Опять хочу заметить. На этот раз было закрытое место за городом.

"Secre-Т", небольшое двухэтажное строение, напоминающие летнее кафе. Пройдя уже наскучившие процессы для меня, я оказался там. Алик закатил вечеринку в честь себя любимого, ну, в знак напоминания всем какой он талант, коим он себя считал. Ещё одно пришибленное место, где люди как люди, автономно выполняющие свои заготовленные действия: бар, виски, сцена, поздравление, камера; слова собачьей преданности властителю букв. И вновь всё по кругу, до момента когда, уже нужно поджав хвост умыкнуть с праздника не попрощавшись, но при этом прихватить какую-нибудь сучку на вечер, но это по системе Алика. Хотя в этот день он был на коротком поводке своей избранницы, приложившая немало усилий, чтобы он оказался тут и возможно оказался ТАМ – в Городской думе.

Мои же действия были четко выстроены под стать таких мест – бар, дешевое пойло, э…повтор дешевого пойла, и затем – кульминация, ещё одно дешевое пойло, которое на сей раз я должен был сосать на протяжении трех часов, не меньше. Потом конец: такси, если повезёт, или же на крайняк – автобус. И это всё было простительно!

"Терпи Далматов, скоро, скоро всё закончиться!" — повторял я сам себе, отхлебывая смешанный бульон из клюквы, водки и красного вина. И тут вопрос: "Интересно, когда я стану знаменит, то также буду себя вести, у меня будут такие же подковырные друзья? Не, эти псевдо не для меня, вот у меня…будут настоящие знаменитости в записной книжке, да…настоящие!" — расплелся я в мечтаниях. Вот же гребанные фантазии, они и вправду – убивают!

Кто-то уперся мне в спину, — Привет, — заигранно прозвучал девичьи голос. Тут же последовал: сердечный приступ, онемения языка, дрожание конечностей, и знаете – легкая надежда на то, что это была девушка свободного поведения, а не та о ком я подумал.

Я обернулся. И тут…опешил (не повезло). Но довольно быстро сообразил, что нужно ответить:

—Привет.

Эта была Даша, вся в золотом, в блесках, с распаханной улыбкой, настроением окончания красного дня в календаре.

—Тебя тоже пригласили? — словно в недоумении добавил я.

—Ага…— она присела рядом со мной, добавив — наверное, решил похвастаться. А, да…тут и Боря, вон, кстати, болтает с этим творческим набором.

И правда, приятельски они вцепились в разговор в метрах десяти от меня. И вот в этот момент я понял: он вернулся в свою атмосферу. Радоваться ли, или горевать? Не знаю. Не знаю.

Как же он искусно приручал людей. Казалось, всего полгода назад они плевали в него, называли неудачником, удаляли из памяти, а теперь вон… отмытые родниковой водой, все делают вид, что ничего и не было. Ужас. Атмосфера полного геноцида собственных принципов.

—А ты всё также, в тени? — спросила она, наверное, намекая на свою правду. Мне вновь надо было напомнить о её ошибки:

—Не понимаю, о чём это ты?

—Ах, ну ладно. Продолжай играть по его правилам, может скоро поймешь – во что ты вляпался.

Я молчал. Она не уходила. Сидела, как и я, взирала по сторонам, только в отличие от моего неизвестного взгляда её губы шевелились, ласково она отвечала на постоянные приветствия. И в этот момент…

Похотливые глаза, такими трудно управлять, особенно когда у тебя уже какой год не было цели. Смотря чуть ниже её талии: коротенькая золотистая юбочка и ножки, худющие бледные, как прутья в эмали. Обалдеть. Я весь набух. Хотя тут было полно в разы лучше, чьи наряды можно было описать один словом "платок", да и Даша, ну она не была тем, на ком можно было так заострять глаза. И всё же – Пленяла.

—И куда это мы смотрим?

"Поймала. Вот жопа!"

Клянусь, я чуть ли не заплакал от стыда. Хотя конечно в этом нет ничего такого, но всё равно, было неприятно, тем более понимая, какие последствия могли за этим уложиться в полиэтилен: оторвут яйца, делов-то на пять секунд. Мешок. Пруд.

—Да я пошутила, — через слово она улыбалась во весь рот. Это было мило, добро как-то выглядело. По её улыбке можно было сказать: что она была готова простить что угодно, и кого угодно, даже такое мутное создание как Аликсен Дюбуа.

Помяни черта и он испортит твой глаза…

—Ну что Эккин, как дела? Нравиться всё? — впервые, впервые Алик спросил меня. Но я знал, это он так, типа беспокоился обо мне, на самом деле его целью была она. — А, плоская, пришла? Слушай, ты бы вставила пару размеров, а то выглядишь как мальчик в юбке. Дешевой юбке.

Я молчал, даже не ответил на его вопрос. Застыл в ожидании их него "рубилова".

—Вставлю. Сразу после того как ты исправишь свой кривой, маленький хер.

Она тоже была ещё той выдрессированной тварью, как и Алик.

Понеслась бурда, они как дети. Даже я да таких малолетних соплей не спускался, а тут два успешных человека вели себя как кошка с собакой. Видно, взаимообида сдавливала их и без того маленький мозг.

Он схватился за ее запястье, и с бешеным взглядом… — Ах ты тверская болонка, запомни: у меня трубопровод Ямал-Могадишо. Уясни. Я таких сберегаю у себя в кровати, что тебе до них двести раз под нож, поняла, овощ!

—Ага. Я вижу твои рыжие предпочтения. Руку. Пусти! — потребовала она. Он разжал. И тут с натянутой улыбкой стал глазеть по сторонам, выискивая тех, кто мог видеть его вспышку ярости. Всё было чисто. Никто не видел. Для всех он остался прежним: прибранным мальчиком с писательским талантом.

—Хм, ладно. Развлекайся, — настала моя очередь услышать его "браваду" в свой адрес, — Эк… — замер он, по виду не зная что мне сказать. — Не засиживайся. Десять минут и езжай домой.

—Да, понял, — услышав мои спустившиеся слова, он удалился прочь.

—Урод! — гневно произнесла она, с добавлением… — забавно тебе обитать в таком окружении?

—В таком окружении? — я повторил её вопрос, задерживаясь на месте, хотя намеривался уже уходить.

—В окружении лжецов и циркачей, которые мнят себя значимыми персонажами, а на деле…все это – притворство.

—Зачем ты мне, это все рассказываешь? Я ведь тебе никто, так почему…почему…

—Почему я с тобой говорю? Может быть, я давно не видела настоящего человека! Ты прелестен, хоть сам этого не понимаешь. Твоя жалость, это так неестественно для моего окружения. Она такая притягательная.

—И вовсе я не такой!!!

Я постарался возгордить своё тело, вырисовать свою уверенность на лице, но её хитрый взгляд расколол меня:

—Эккин, ты – нищий раб! И как только тебя используют, ты пропадешь. Забьёшься в дыре, и будешь дуться на весь мир. Ты станешь обузой собственному телу; твоя душа будет гореть от злости, а тело гнить от бессилия. Такова участь верующих узников. Я и когда-то была такой. Свобода – это нескончаемые долги. Запомни. Наш общий друг меня этому научил, многому… научил!

Да, наверное, это была жестокая реальность, и правда была за ней, но вот только – я это всё знал, моё скудное представление об этом обществе давало мне возможность на сопротивление. Просто, нужно было дождаться правильного момента, а пока…я буду чувствительным недорослем, которым помыкают. Притворство – это тоже хорошее оружие.

—Это ещё надо посмотреть: кто кого использует! — я постарался ужалить её своей невозмутимостью; пониманием того места, в котором нахожусь.

Вот он – выстрел, после которого на меня посмотрели с уважением. Редкое явление, почти забытое.

—Да ладно тебе? Смельчак, что ли? Ну, тогда давай, покажи себя…

—Чего это, что значит – показать?

Сначала, легкий кивок взглядом в сторону, затем:

—Поехали! Или что: твой хозяин тебе позволят лишь дрочить на Поночку и Гаечку из мультиков?

Никогда не был шустрым, никогда не проявлял инициативу, и даже сейчас, по правде, я не могу вспомнить весь сюжет, который произошёл тогда, отчетливо помню лишь последствия.

Можно быть одержимым демоном, страхом и неуверенностью. Так и со мной в тот вечер, стоило ей это произнести: как налетели эти пугающие картинки твоего прокола. Даже позора. Тебе хочется доказать, что свободен, полон желания, но столько тебя оттягивает от подтверждающей речи. В прострации ты сидишь и смотришь на неё, ждёшь, когда она сама добавит: "Да я пошутила", но её взгляд столь же полон решимости как твой – неуверенности. Это как в сказках. Старики толкуют тупым детишкам, чтобы они никогда не ходили в густой лес; каждый день говорят, а те только кивают в ответ и эти цепи обещания обязательно лопаются. Дети по неизвестным причинам уходят в эту глушь, и всегда оказывается, что ЗРЯ!

Так и со мной.

Они все как миазы. Алик. Борис. Даша. Каждый из них откладывал в меня свою правду. Свою ложь. Свои мысли. Сомнения. Этот сгусток недоверия – он множился. Я это чувствовал. Я был достоянием кого угодно, только не самого себя.

Проснулся не у Алика, и проснулся не один. Точнее даже так: я вообще не спал, так как всю ночь обменивался своим потом и страстью с девушкой.

Какая нафиг Поночка, Гаечка? Я поимел саму Дашу Фантом и первое, что мне в то утро хотелось, это прокричать: "Алик, а я поимел твою бывшую, ха-ха-ха". А почему я не ссал? Да всё оттого, что Даша уже давно рассталась с тем правительственным беспредельщиком, коего так страшился Аликсен Дюбуа, и мои "кожаные звоны" были в безопасности. А Алик… знаете, девушкам ничего не надо говорить, чтобы пробудить в тебе наглого ушлепка, одна ночь – и, гордыня. Мне даже хотелось ему позвонить и сказать: "Алик, пошел ты нахер, понял, нет-нет, отвечай: ты понял?". Но пока было рано, и вновь больное ощущение, сигналы, которые тебе посылали твои нейроны. Уже легко, за десять минут ты себе изменил судьбу, перебрал мечту. У тебя есть девушка, теперь всё строиться вокруг неё. И если надо было разорвать Алика… по ощущениям – Я был готов к этому. Гладиатор прикончит этого опоссума. Я готов был припомнить ему всё; все эти месяцы унижения, и главное: воровство моей книги. Да, причин было достаточно, он должен был поплатиться.

Эта дешевая порнушка на шелковых простынях свела меня с ума.

В мире столько всего губительного: одно неловкое движение и ты мертвец. Ни один врач тебя не спасёт. Твоя жизнь должна быть аккуратной, иначе, ты пропадёшь, это я знал, можно сказать – рисковал. Но вот, что самые главные палачи в мире, это – женщины, к сожалению, мультики об этом умалчивают. Драма. Красивые сюжеты. Великолепные концовки, где каждый получает по справедливости, а в реальности – лишь болезненные выкрики. Под их стоны – мы грабим, под их слезы – мы убиваем.

На моём плече расположилась Даша. Фея, новая муза, щедрая на своё тело. И всего-то одна ночь, девять часов и ты поплыл. Завороженный, прикормленный новым теплом, новыми обещаниями. Как же легко я менял хозяев.

—Я выведу свою книгу. И пошлю этого ублюдка. Все узнают, какой он Гондон! — мой голос огрубел, в нём появилась мужественность. Три раза дернул тазом туда-сюда и вот "хоп", и твой внутренний стержень из говна покрывается сталью.

—И всё… — приподнявшись, спросила она, — так просто? — жадно подала она, словно мститель. Как же голодно я на неё смотрел! Маленькая грудь с невероятно длинными сосками, тело, усыпанное вздутыми родинками, уставшие глаза с синими мешками, и скверное утреннее дыхание. Ещё десять лет и её лицо будет отпугивать даже самую преданную собаку. Да, она не была картинкой, и всё же, будь у меня силы, я бы кинул к её ногам шкуры самых редких животных; самые крупные бриллианты; и самые дорогие платья.

—А что тянуть-то? Размажу! За себя. За тебя. Он грозился выкинуть меня на помойку, вот, теперь посмотрим: кто кого будет обходить с брезгливым выражением.

—И что потом?

—Ну, продолжу свой путь. Буду писать книги! — я приподнялся, чтобы приобнять её, но она так незатейливо отвергла мой порыв, с добавлением:

—Ах (поганое женское "ах"), это не выход. В вашем споре твоя работа потеряет актуальность, а после, не думаю, что даже я смогу тебе помочь взобраться до той вершины, на которой оказался Алик. Он хитер. Он знает своё дело. Он всё планирует. В отношениях со своими жертвами, он создает временную анархию, это распутница короткого комфорта. Услада, которую он быстро обращает в голод.

—Только не со мной! — уверенно сказал я. Мои руки вцепились в её тело, я словно не верил, что она была тут, рядом со мной. Живая дивчина, что уберегала меня в своих объятиях. Словно, скиталец с помойки Я оказался в желанном мире. Я не должен был молчать, — моя ласка не раскрыла в ней улыбки.

—Да. Все так говорят. Я говорила, Боря говорил, но на деле…от его власти практически невозможно избавиться. Вон, Борису он втирал про свою трудную жизнь, про то: как он с одними отцовскими шахматами отправился покорять Москву. Что на голодных плитах недостроя, он создавал мечту. Напутал ему таких сказок, что Борис, будучи начинающим автором песен, одолжил ему несколько своих работ. Они стали условными компаньонами, а потом, Алик его кинул. Не дал ни связей, ни денег. Тот было кинулся к нему, говорил: "Не справедливо ты поступаешь, друг!". А он на него бандитов наслал, те его в багажник и в лес, унизили по полной, да и ещё записали видео с издевательствами. И всё. Боря у него был на коротком поводке, пока я не отняла у него всё что есть! Но зло возвращается и забирает то, что ему принадлежало ранее. Не хочу, чтобы ты повторил Бориса путь, ей-богу, не хочу!

"Вот и пошли сказания о силе слова Аликсена Дюбуа".

—И что мне делать? — моя уверенность немного потемнела. Я прижался. Она не зря его опасалась, моё нутро правильно сдавливало мой порыв, ведь я знал, знал насколько, он был страшен!

—Терпеть. Ждать. Писать для него. Три-четыре книги, а потом…можно и открыть правду, твои слова уже будут твердо ассоциироваться с написанным текстом и именем. Эта правильная стратегия. Позволим ему доиграть свою роль. Пусть думает, что всё идет по его замыслу. И когда мы закончим: тем слаще для нас будут его слезы! — она была убийственно проста. Хрупкий ангелок, что источал яд.

Знала бы она, что вся моя хваленная книга – это чужая речь, а сами мои работы – это загубленный набор слов. Да и тянуть я не хотел, понимал, что в этом не было смысла. Я мог всё потерять!

—Обещай мне, что ты вытерпишь; дождешься момента, хорошо? Обещай?

Слова, словно ты лежишь на зеленой лужайке, тебе не холодно, и не жарко, и тут…на лицо теплое молоко, оно размягчает тебя, ты закрываешь глаза, представляя всю доброту и тут, следом за молоком, твои губы ощущают вишнёвый поцелуй, неповторимый вкус, ты ещё больше погружаешься в блаженство и вот, последний штрих; шелковое дыхание у твоего уха, и прозрачные слова: "Я люблю тебя". Да, именно после такого многие цари вели сотни тысяч людей на убой, простота женского очарования, и цивилизации настаёт конец.

—Ладно. Обещаю. Я получу свою долю с Красного самурая, а дальше потерплю. Давай так?

—Он тебе ничего не даст. Это не в его правилах. Я тебе говорила: он собственник. Он жаден. Он не знает слова "делиться".

—Если нет! Тогда пусть пинает на себя, — свирепо обмолвился я. Её однокомнатная квартира наполнилась звериным гадом, который готов был защищать это логово с принцессой до самой смерти.

—"Если нет"…тогда ты смиришься. Поверишь в очередные его сказки, и будешь ждать, хорошо? Только так, ты сможешь победить! — настаивала она на своём.

Триллер прям. Не по мне эти сюжеты, но…

Я согласился. Когда в твою пасть запускают розовую мечту, уже не до выкидонов. Ты повинуешься.

Трын-тын-тын. Не попадается мне прямая дорога, без ухабов, и ограничений, моя жизнь – это одна деревенская подтопленная дорожка, с ямами размером с пруд. Это капец. Я влезал в ещё большее болото, хотя план ведь был прост: забрать деньги, спросить "что дальше" и всё – нет, так нет. Сваливать. Но я же так не могу, точнее прикрепленный за мной демон, так просто не отпускал свою игрушку. Мне предстояла новая миссия.

Сначала, на первых парах смелости, я был уверенный быком, но вот пройдет два-три дня, и я скажу себе: Нахрена ты в это влез, Далматов?

Но сперва, после того как я шел от Даши я плелся в метро, думая: как мне отмазаться от Алика, что ему сказать? Вот, где я был?

Слушайте, ну это какое-то издевательство!? Я готовился, натянул язык для разговора, но когда вошел в квартиру – его не было. И по состоянию помещения, он и не возвращался! Блин. Кто-то капец как ржот. И как после всего поверить в отсутствия высших сил? Нет, нет-нет, меня не обманешь, я знал, чувствовал на себе, как они мною управляли. Мне нужно было всего немного времени, сделать несколько правильных движений и вот; я избавился бы от него, откинул бы сидящих над моей головой чертей, и свобода. Всё так просто. Главное не накосячить нигде.

Он ничего не заподозрил, и даже изменения в моей характере и голосе, на нём никак не сказались. Он был всё тем же засранцем. Только уже с переваливающим через край эгоизмом. Мол, он всё: написал книгу и на всех ему класть. Мне даже казалось, что он и сам поверил в свой обман.

Тянуть было нельзя. Доля, в башке лишь одно слово "доля". Купил бы колечко Дашеньки, приоделся, ощутил бы эту бумажную страсть, и стал бы выжидать большего, много большего приза, хитро поглядывая за стараниями этого недодепутата и недописателя.

Два дня я выжидал этого момента; наблюдал за его настроением, подгадывал, когда он чутка выпьет, но без переборов. И когда этот день настал, я подошел, и вот, не поверите, – по его взгляду можно было сразу сказать: он обо всём догадался. Прищурился, поджал губы, расправил плечи. Ещё не хватало, чтобы он схватил меч, щит и прокричал: "Подходи дракон, я готов к бою!". Но на его беду, я тоже в коем-то смысле был готов. "Всё, – стерли горячие ягодицы Дарьи того мальчика! Встречай, перед тобой – берсерк!".

—Ну что, всё получилось, да?

—Да. Получилось, — натянуто ответил он, и тут же лениво повесил голову, словно сказал всё, что требовалось.

Я встал вперед него, закинул руки за спину и уставился в окно, знаете, этот момент победы, словно вы пережили кошмарную ночь, и вот рассвет, и лишь немногие уцелевшие радуются его восходу, вспоминая весь ночной ужас:

—Сколько ты получил за Красного самурая? — не медлил я.

—А что? — всё так же, приспущено ответил он.

"Какая наглость с его стороны!".

—Я знаю, к чему ты идешь, Эк. Можешь не растягивать. Денег нет! — добил он предложение, и вновь постарался спрятать глаза.

Вот так просто. У него всегда было всё "так просто".

—Но… — я не унимался. Он это видел, понимал – я от него не отстану.

—А что ты ожидал?

—Что и все – награды!? Свою долю… — признался я, хотя он и сам должен был понимать моё настроение, мои ожидания.

—Ха, а ты оглянись?... — его глаза блеснули, как взгляд Гаргоны. — Ты живёшь в моём доме, ешь мои продукты, твоя жизнь – беззаботна. Почему-то ты никогда сам не извинялся за свои провалы! Я их из тебя вытягивал. И каждый раз ты всё больше и больше меня разочаровывал. И вот, после всех моих трудов, после моей заботы о тебе: ты смеешь требовать с меня деньги? — брови саблями, — За что, Эк?

—Так будет честно, разве нет? Разве я не заслужил, ты ведь…ты ведь, — я терялся, вот и всё, окончилось моё могущество, дряблая тряпка вернулась, — говорил, что всё будет???

—Будет. Я и сейчас тебе это говорю. И завтра это скажу. И послезавтра. И если потребуется – через год, скажу-уу.

—Но…

—Слушай, давай так, если ты хочешь свалить, то давай… катись. Я куплю тебе билет, дам пару тысяч, и всё…Гуд Лак. Твои скудные требования, уже задолбали! Ты как…ты как…б…даже не такого слова, чтобы описать тебя! Неблагодарный. Ты ничего не сделал, но только и требуешь и требуешь, ты чиновник что ли?

Как и говорила Даша, да и я сам должен был догадаться, что оно так и будет. Единственный выход, прибегнуть к смирению.

Алик – эта груда вязкого дерьма. Можно сказать, что он своеобразная таблица Менделеева. Только искаженная. В нем 25% – говна; 30% – валентности лжи; 1% – радости; 25% – безумства; 19% – похоти… и все эти 100% я буду пороть каменный кнутом, будь он в аду или раю. Эту тварь я найду во всех мирах.

Нельзя было закатывать истерики. "Терпение", вот моё временное кредо.

—За что ты так со мной, Ал?

—Порой, и кошка лопает котят, — лихо дал он мне ответ. В ней вся суть его натуры.

—И что теперь? — сломлено, спросил я.

Видя, как я сдался. Вроде успокоился.

—Всё так же… готовиться. Красный самурай хорошая книга, но этого мало. Мы сделали лишь маленький шаг на пути к золотой горе. Пойми, я тебя хорошо понимаю, знаю что тебе хочется ощущать плод своей работы, и сердце ломит от того что я не могу тебе этого дать, сейчас, — с трудом он выдавил из себя одну слезинку. — Мне нужно время. Твоё усилие. Приложи их. Ведь больше не нужно совершать такие маневры, ща будет всё проще, быстрее; но мне нужна книга; мне нужен твой талант. Черт тебя бери, выторгуй у дьявола хоть одну работу!? Сделай что-нибудь, я…я на передовой, и Я… должен давать обществу, то что авансом обещал. А ты…скудная попрошайка. Работай, мать твою!

Не знаю почему, но именно в этот момент мне хотелось подтянуть к нему ближе свои глаза, распахнуть улыбку и сказать: "А я сплю с Дашей, твоей бывшей, ха, прикольно, да? Теперь: она моя, а я её. Понял?". И после его ступора, я разворачиваюсь и ухожу со словами: "Да пошел ты, сказочник!".

—Так, ты со мной? Мы… продолжаем? Или…

Сложный был вопрос, но ответ мой был быстр, краток и ясен:

—Да, — покладисто ответил я.

—Ну, вот и отлично.

И снова, Кракен затащил в свои мутные воды жертву, одну и ту же. Жертва лишь делает глоток воздуха, как вновь в пучину, и так постоянно. Но я был готов к этому (говорил я сам себе). Это было моё последнее погружение. Скоро. Я убью монстра. И как истинный герой приму благодарность испуганной девушки, что так давно страшилась сей зверя.

В залупе я находился несколько дней, при этом продолжал драить полы, готовить жрать, но каждый раз при нём надувал своё лицо, чтобы он видел, знал; но видно его это только развлекало. Демонстративно, он садился на кухне за стол; не отрываясь от моей суеты, выпивал виски и чавкал закуской, приглядывая как гоблин, за своим рабом.

—Ну что, ещё дуешься, да? — спросив, он тут же запихнул в рот кусочек гребешка под лимонным соусом.

—Нет, — холодно ответил я, — с чего ты взял?

—Да ладно тебе? Эх, Эк, посмотри на меня, — без зажатого чувства собственного достоинства, я посмотрел, получая в лицо очередную порцию его лжи:

—Я не хочу, чтобы ты из разряда друзей перекочевал в мстители; поверь, прежде всего, это для тебя плохо кончиться. Я-то не пострадаю.

—Да всё нормально.

—Нет!!! Не нормально. Я тут подумал, возможно… нет, никаких "возможно": ты был прав! Я…немного забылся, закружился. Ведь, тебя можно понять, ты…ты извини меня, хорошо?

—Да…. да всё нормально, Алик. Я не злюсь. Правда.

—Ты был правильно недоволен. Так что, вот, смотри, что у меня для тебя есть. — вместо ожидающих купюр, он достал какие-то бумаги. Я даже не приближался, тут же спросил:

—Это что?

—Доказательство. Доказательство серьезности нашего партнерства. Это бумаги на благотворительный фонд, ещё одна ступенька для моего успеха. Хотел настряпать на себя, но, для меня дружба важнее. Теперь, ты владелец именного благотворительного фонда. Аплодисменты! Не слышу-уу???

Я думал для этого надо всякие там справки, подписи, да и главное смысл и желание, я ведь точно знал, что этого у Алика не было. Чёрствый ублюдок помогал лишь себе! Благодетель в нем проснётся лишь тогда, когда ему вынут и промоют мозг святой водой! Так какого хера?

—На меня, но как? Там же нужны…

—Только паспорт! Извини, я взял твой, даже…на время украл. Но-о, всё для благого дела. Что-то, я не вижу радости на твоём лице?

—А, просто…так неожиданно!?

Я подумал, что в базе кредитный историй у меня уже долгов на два листа. Я старался не выкатить свои мокрые глаза на обозрения этого негодяя.

—Зачем ты взял мой паспорт без спроса?

—Хотел сделать тебя сюрприз. Сорприз-зз!!! — я не испытывал его эйфории. — Так, только не ной, я взял его для благого дела, никаких махинаций. Ты помнишь? Ты мне нужен! Ты моё сокровище. И даже все эти ссоры не изменять главного – Мы друзья. Лучшие друзья!

Я замер. Не понимал, как поступить. Что сказать. Такая замашка, она явно с привкусом тюремных нар.

—Ты чего? — он взял бумаги и встал из-за стола, — вот, смотри. Ставишь подпись и всё, – ты владелец благотворительного фонда имени Аликсена Дюбуа. Борис всё устроил через своих знакомых. Ты представляешь, мне пришлось обратиться к этому мудаку, а ты мрачный как манда негритянки, давай же, улыбнись?

—Даже, не знаю?

—Ой, да брось? Всё ты знаешь! Вот честно: я хочу, чтобы ты из разряда секретаря, перешёл в разряд учеников писателя, а дальше – соавтора. Как тебе такое? Не кати свои очи, знаю-знаю, в твоей голове всё просто. Не на это ты рассчитывал, но перспективы… Уу-хх, я даже предлагаю тебе больше, чем мы договаривались. Считай с моей поддержкой, ты легко взлетишь на Олимп, тебе не придётся толкаться через трудности, что выпали мне. Ха, свезло же нам с тобой, мы как братья, да? — осторожно он хлопнул меня по щеке. — Давай, подписывай. И на этом закончим.

—Ну, если так всё идёт, то хорошо. Ха, спасибо.

—Ага, не благодари, счастливчик.

И только с задумчивым видом Я развернулся, как Алик меня окликнул:

—Эк, не сомневайся. Всё будет хорошо. Ты прикатишь в свой родной город в золотой карете, верь мне. Верь своему Алику.

Грива одобрительно скользнула вниз.

Я не особо поверил. Точнее нет – Совсем не поверил.

Позже до меня доперло:

Он собирался меня кинуть, подставить. Вывести оттуда деньги с помощью моей подписи и все потери скинуть на меня, ему нужен был только удачный момент. Я толком не понимал всех этих афер, но точно могу сказать, не сделай я того что сотворил – меня бы кинули, жестоко кинули. Маленькая оправданность, сыгравшая со мной злую шутку.

И после, стал я жить как прежде, даже лучше (чуть-чуть). Весь этот стресс, вся эта навалившиеся уверенность почти прикончила меня. Красный самурай: Ах, моё творение не произвела должного эффекта. Да-да. Она издалась. И продавалась. Но чего-то не хватало, наверное, такого масштаба, которого я желал. По указанию Даши мне оставалось ждать; как ребенок с палкой я должен был стоять у гаража, дожидаясь, когда трудолюбивый паук сплетёт свою паутину. Завершив, тут я…с криками всё ломаю к чертям. Это правильный подход. Как Алик поступал с нами, так и я должен был поступить с ним. Вот только, как создать нужные книги, когда ты творчески подавлен?

С Дашей встречался довольно редко, и то, лишь по её прихоти: "Ко мне!". Стоило ей прокричать, и вот, послушный пёс тут как тут. И прежде чем возлечь со мной, она всегда интересовалась первым делом: что там с Аликом, как идут его дела с продвижением книги, словно, её это волновало больше меня, ну и конечно расспросы о моих достижениях. На что я ей отвечал прямо: "Классно. Скоро будут новые книги. Алику они нравятся", — врал я ей, так как за эти недели не написал ни строчки.

Всё это моя положение – клетка, только из которой я выберусь, то начну делать себя. А пока, моя задача как шпиона: выжидать, когда на голову Алика свалиться ещё один свет благословения, и я его ожидал в ближайшее время. Он такой – Удачный говнюк.

Если ты мне дашь нож – я отрежу себе ухо, если ты мне дашь возможность – я не подам надежды, если ты мне покажешь путь – я заблужусь, если ты мне дашь волю – я стану рабом, а если ты доверишься – я выдам твой секрет! Все действия приводят к поражению, и это выбор ни жизни, а человека.

В этом мире есть приспособленцы, легко вписывающие свои жизни в чуждые водовороты приключений, а есть – паразиты: их стремление владеть чужими достижениями не знает границ. Вот я, не мог себя определить ни к одной из категорий, хотя точно знал… я один из них.

Трагедия "поиска себя" заключается в отсутствии самоуважения. Мне всего лишь надо было принять себя таким, каков я был на самом деле; не выделываться, не обманываться. Весь мой проделанный путь – это самолинчевание. Ты каждый день отрывал от себя частицу в надежде заменить её новой, качественной, на которую будут взирать с открытым ртом. Но настает момент, когда ты понимаешь, что обратного пути уже нет, ты сломлен, и всё что тебе остается…с улыбкой продолжат гнить, пока от тебя не останется ничего человеческого. И этот момент я воссоздал сам; своими руками, действиями, своим отрицанием, своей душевной жадностью.

Снисхождения. Папа и мама не заслужили такого сына! Меня умертвили, но нет имени у моего преступника, я сам наложил на себя руки. Я воспротивился самому себе, тому настоящему, выбрав вместо обыденного пути, туманные лестницы эшафота, где и состоялась моя казнь: как сына, как гражданина, как человека.

Всё к этому и шло. Страх перед другими породил во мне животный ужас подвести совсем ненужных мне людей, которые ничего для меня не сотворили, а даже наоборот – отняли мой "жизненный приз".

Если ваша жизнь полна жести – смиритесь. Значит, когда вы родились, у Бога было сварливое настроение. С этим ничего нельзя поделать, такова ваша невинная кара, но если вы выбрались, вам повезло, то думаю, стоит благодарить дьявола, а значит, ваши неприятности лишь затихли и грядёт буря-я-я. Какой необратимый удел. Карабкаешься в жизни, чтобы больно пасть при смерти. Попали в ад или рай, я постараюсь найти тех, кто даст мне ответы, кто заплатит за мою святость или грех.

Жизнь холопа продолжалась. Правда, теперь у меня оказалось целых два господина (временно конечно).

Расплата за.… За что???

Алик попросил (приказал) меня забрать пакет из машины, вручив выкидной ключ, и я спустился во двор, к этому железному монстру. Черт возьми, какая же это была прекрасная машина: ярко, дорого, с ароматом уважения. Да, вот к Даше мне бы приставить ещё и такую машину, можно с водителем и тогда точно; моя грудная клетка будет набухать оттого внутреннего вулкана, что сотворит из меня нового человека. Да, я все ещё надеялся изменить свою судьбу; "кол мне в язык". Её я и изменил. Ушлый дурак! Кто мечтает о единороге, кто о здоровье, кто о друзьях, а я вон… вот, какого хрена полез в этот омут неправильной мечты? Ясно же было как день; ничего мне там делать. Не-че-го!!!

Только мне стоило подойти к машине, как голос прорезал мне душу:

—Привет, писатель.

Какая же драматическая лирика, мне впору обезумить и смеяться. Постоянно ржать. Дети утонули – "ха-ха-ха". Старика сбила машина – "ха-ха-ха". В стране голод – "ха-ха-ха". Да, ты сходишь с ума, время укачивает тебя из стороны в сторону, пока тебя окончательно не вырвет, и ты прозреешь – ты не живёшь в Башне Желаний.

Мне не хотелось оборачиваться. И почему самое зло никогда не открывается явью, всегда подкрадывается и пугает, казалось бы; самыми простыми и безобидными словами?!

—О, классная машина! — потянулись новые слова, режущие твой слух.

Значит, мне не показалось. Я обернулся. Погода – сказка. Но меня окутывал шторм. Там, у помойки стоял ОН! Мой Красный самурай.

—Вы? — каждая буква – надрыв. — Как?

—Я мальчик, я. — он стал отпинывать свои тяжелые зимние ботинки об мусорный бак. Высокий. Закаленный. В тех же самых осенних лохмотьях. Дмитрий Антипов. Ах, гребанная жизнь, что твориться и главное за что?

—Здрасте, как вы вообще тут…??? — не надо быть оракулом, чтобы понять: он появился неспроста! Явно не с поздравлениями. Холод. Страх. Не понимание. Умирающая надежда. Это место не дает тебе свыкнуться – оно душит, губит, отторгает, и те кто не слышит этого "пошел вон" натыкается на последнее предупреждение. Затем­ – конец!

—Ну ничего себе…какая красивая машина, дорогая наверное?

—Да это, ха…это, не моя.

Он словно не слышал меня:

—Да-а. А ещё осенью ты ошивался на нашей точке, вот же радости судьбы? Как высоко выбрался! Да, тут с месяц назад наткнулся на литературный журнал с анонсами. Там было много занимательных описаний, но особенное было одно. Ха, понимаешь, о чём я?

Я кивнул головой, словно мертвец. Он продолжил.

—Моя история.… Ух, у тебя получилось. Да, трудно было её найти, но нашёл. Мне она понравилась. Честно. Рад, что у тебя всё получилось. Так правильно передал мою жизнь. Твоё мастерство заслуживает уважения, друг мой, — он стал хлопать в грязные ладоши и злобно скалиться. Таких оваций мне пришлись не по душе.

"Читал книгу? Вот какого хера, как он умудрился? Она стоит не меньше трехсот рублей. Откуда… да и вообще, зачем?":

—Ну, всё благодаря вам, — я попытался, как можно максимально притвориться, — спасибо вам за рассказ, это моя первая работа, которую приняли.

Перед ним престал не писатель, а такой – легкий дурачок которому свезло, именно такое Я старался произвести на него впечатления.

—Да…да…да. — этот запечённый взгляд; раздражение его тела; всё накипало в…— Ну, делать-то чё будем?

—Де-делать? — повторил я, и тут же убрал в карман ключ от машины.

—Ну, за мной история, за тобой – вознаграждение! — его демонические черные глаза на пожелтевшем фоне пронзали душу. Его голос источал хладнокровное стремление оторвать от тебя свежий кусок. Его корысть обхватило твоё тело, и сжимала и сжимала, выдавливая из тебя красные слезы.

—Это моя первая книга, за неё мне ничего не заплатили, я…у меня нет денег.

—О, правда? — его голова как дым на ветру: из стороны в сторону,— Красивый район, да и машина, не Москвич, — его горло набухло, — Цирк в сторонку! Кого ты дуришь, парень?! Неужели за эти полгода ты потерял и благодарность с совестью?

На моём лице лучшее селфи, под которым можно писать "Грязная подстилка Удачи". Эх, кто бы мне моё бабло отдал. Ещё и этот, нарисовался. И нашел ведь, доберман херов!

—Дмитрий, это правда. У меня нет денег. Это всё… хе-хе, какая случайность, эта машина не моя, она…друга, и живу я тут тоже – у друга. Я…я…н-нет ничего…у меня! — с каждым словом я становился всё мельче и мельче.

—Ну, за тебя можно только порадоваться, — мои оправдания его не как не трогали, холоден, как зимняя улица, — нашел друга, стал писателем, не жизнь, а фарт! Завидую тебе, но как говориться "каждому своё", не правда ли? Хотя, если у тебя такой богатый друг, то может быть: он за тебя заплатит? Сделает доброе дело, ведь это моя история. Ты же понимаешь?! Надо рассчитаться!

—Вы мне подарили свою историю. Почему я вам что-то должен отдавать? — грубо ответил я. И правдиво, это было несправедливо, черт. Так нельзя играть, это не честно!!!

—Ну, что ты такая жопа, а? Я много прошу? Посмотри на меня, вот посмотри…

Я видел лишь то, что он мог разбить мой череп с одного удара. Я не знал что ответить, у меня ведь и вправду не было денег. — У меня нет... Денег, — подтвердил я голословно своё положение.

Писком я попробовал донести до него свою жалость, растрогать как тогда, в парке. Ни одна волосинка на его высушенном лице не дрогнула.

—Скупердяй. Да, и правда: Москва портит людей. Значит, смотрю, ты не хочешь по-хорошему, да?

Свистать всех наверх. Эккин Далматов увидел на горизонте новую жопу – большую, грязную, пришедшую с помойки!

"Всё!!!" — подумал я, сейчас будет отбивать, а с моим телом – завтра меня уже будут попы отпивать, а кричать "На помощь" не хотелось, Алик бы выскочил, разобрался во всём и тогда точно – уходящий корабль.

—Как там было над оглавлением: "Выдуманная история. В ней нет реальности!". А что если я всё расскажу? Ща за любой кипишь, хорошо платят!

—Рассказывай! — решил я сыграть на его струне. С брезгливым прищуром. Хотя внутри весь горел, — тоже мне – напугали.

—Хм, и расскажу. За незначительную сумму, многим будет интересно услышать, как оно на самом деле было. Что начинающий писатель, кинул старого бродягу, вошёл в доверие, обманул. Вот же совесть на тебя срыгнет, — ещё раз он обтер свои грязные боты о мусорный бак, и развернулся словно вот-вотнамеривался исполнить свою угрозу.

Странные тут правила жизни! Радость ожидает тебя, коль ты построил её на лжи, на преступлении, а стоит тебе быть прилежным так "нет", тут такого не допускают. С тебя срывают лошадиную улыбку, и вид волчьего оскала им больше по душе. С ним безопаснее и комфортнее. Как же тут всё – чудовищно!

—Стой!!!

Да. Алик при таком раскладе меня разделает на колбасу, хоть малейшая струна его тайны и надежды пошатнись и моя панихида – в закрытом гробу.

—Твоя цена?

Ожидая от него ответа в роде: тысяча да и автограф, ну максимум пять. Это потолок для такого снеговика как он. "Снеговика". Точно!!! Тот парень у магазина, так это был…

—Сотку! — ошарашил он меня.

Я понял, что речь идёт не о ста рублях. Сначала молчал. Не знал, что и сказать, с трудом выдавил лишь: — У меня нет… таких… денег.

—Попроси у своего наглого друга. Найди. Займи. Мне какая разница!? Неделя, хватит? — поставил он условие без отговорок. Вот, когда дело касается денег – человек преображается. Становиться: экономистом, юристом, а когда и рэкетиром.

—Может быть…

Он не дал договорить. Повторил:

—Неделя… хватит?

"Что я должен был ему ответить?" Гадал. Авось может, что и придумаю за это время:

—Да. Хватит, — ответил я. А сам понял, что это приближение особенного конца.

—Тогда через неделю, в девять вечера, место не забыл?

—Помню. Я буду.

—Отлично. Ну уж… поразил ты меня, парень. До скорой встречи.

Что со мной могло случиться? Это как во времена охоты на ведьм: "На костер его!". — Будет кричать толпа: "Да, сжечь, сжечь обманщика!" — добавит Даша. А Алик. Тот с безумной рожей, усердно будет подкидывать дрова в мой костер. И буду я молчать, жариться и молчать, ибо я виновен. Я не состоялся, я хотел скудной ложью выбить себе место под палёным солнцем.

Ровное место, где мне хватило ума сорваться под самую землю. Я не знал, что делать, хотя нет, знал; надо было просить денег у моей девушки, этот золотой человек не должен был мне отказать, тем более она понимала, что скоро всё вернется, так что…выбор у меня был один – она, лучшая, что случилось со мной в этом безумном городе. Правдивый напарник, настоящий, с которым я мог не только спать и жить, но и творить, усердствовать над своим будущим, точнее – нашим будущим.

Но прежде…упоротый с грузом новым "приключений" я поднялся обратно в квартиру, естественно, не выполнил поставленное чертом задание:

—А где пакет? — спросил меня Алик.

—А? — я всё ещё был растерян встречей. Меня шатало.

—Пакет? Я тебя посылал за пакетом? — взгляд Алика свернулся, на мгновение он посмотрел на меня как на врага, и тут же бросился к окну, посмотреть, что там с машиной.

—А…ой, прости, вышел и тут же забыл, зачем шёл! — оправдался я.

Он успокоился. Злость в глазах исчезла, — Ладно. Бывает. Ключ давай, сам схожу!

—Держи. И это, Алик?… — прежде чем он вышел, я попытал удачу, — мне деньги нужны.

—Деньги? — опешил он, — много?

—Много.

"Милостивые глаза, выдавите из меня мученика, которому подадут подать". — Сто… сто тысяч!

—Ха, Эк, мы только недавно с тобой разговаривали, ты же знаешь... у меня нет денег. Ещё надо пополнять благотворительный фонд, дать дополнительную рекламу на Красного самурая. Полно растрат, я даже не знаю что делать? У меня щас тупик в голове и дыра в кармане.

А у самого гардероб на два миллиона, не говоря уже о машине.

О, бедная-бедная овечка. Сколь ничтожен он был, когда дело касалось денег.

—Ясно! — без особого разочарования ответил я. Знал ведь. Жаль, у меня нет адреса дьявольской комиссионки в этом городе. Заложил бы душу… не раздумывая.

—Эй, на что тебе такие деньги?

—Ну… эта… родители попросили. Если нет, так нет!

—Щас, подожди…

И тут – радуга на душе, это слово "подожди". Я не стал гадать, что будет после, лишь приготовился, думал: он душевно отрезвел и сейчас я получу кровные.

Он принес свой кошелёк, достал оттуда две тысячи рублей, потом с рожей ищейки выложил ещё триста рублей. — Всё что есть! — отчитался он, протягивая мне эту сумму. А у самого рожа – Благотворитель. Отдал последнее больному ребенку. Падла, какая же жадная скотина!

Да, не надо было рассчитывать на благой исход сегодняшнего дня. Он как всегда – паршиво начался, и видно, все так же – паршиво закончиться.

Я поблагодарил хоть за эти "слезы". Оставалось одна надежда, Дашенька, моя звездочка с которой мы вместе преодолеем все преграды и доберемся до высот небывалой славы и богатства. Да. Я на это наделся. Да. Придавливая своё положение, проблемы я ждал наивысший исход. Мне хватало этого барахтанья в болоте, даже появление Дмитрия не должно было повлиять на то, чего я заслуживал!

Через три дня. Алик свалил с ночёвкой к спонсорше. Я ринулся к Даше. Время поджимало, я хотел как можно скорее отделаться от настырного бомжа и готовиться к удару по Аликсену Дюбуа. Казалось, осталось не так много времени и весь этот бардак закончиться.

—Ты спятил? — эти слова Даши подействовали отрезвляющим пониманием: "Мне хана".

—Но я отдам!

—Господи. Не в этом дело! Ты слепой? Я живу в однушке. Я разорена. Этот правительственный козел мне ничего не оставил. Новых песен нет уже больше года. Корпоративы по мне молчат. Я на мели. Ты понимаешь это? Я еле поддерживаю тот имидж, чтобы совсем не скрючиться в забвении. Или ты думаешь, я просто так пришла на вечеринку Алика, будто оно мне надо?! Нет, малыш, это было необходимо. Я должна сверкать лицом, иначе придётся сверкать другими местами, чтобы выжить. Откровенно, Я – банкрот!

—Прости, всё так быстро происходит. Я уже устал. Этот ритм, он меня убивает!

—Да ничего. Ты не виноват. Ведь, когда Алик раскрутиться ты заявишь о себе, тогда этот мудак будет зарыт, вместе со своим мнимым творчеством, и ты…ты выйдешь на сцену, а там, дальше, у нас все будет хорошо, да? Мы ведь это сделаем, малыш? И тогда – долгожданный отдых. Мартини со льдом, Мальдивский песок, солнце, ах…зая, как же там хорошо, мы будем валятся на песке, и смеяться, много смеяться, и больше никогда не вспоминать о нём! — её дух слов был подобен раю, о котором я так долго мечтал. Она баловала меня этими отголосками, этими надеждами, а я верил… верил как ребенок, который никогда не поймет, что такое трудности; что такое потеря; он счастлив лишь оттого, что с ним немного поиграют. Насыщенная жизнь, состоящая из пустяка.

—Да, было бы неплохо завершить всю эту… неугомонную череду.

А у самого в голове лишь этот бродяга. Будь он неладен! Как же он попался не вовремя. А может, я сам всему виной? Было бы у меня больше работ, таких же: "качественных". Тогда…тогда всё было бы по-другому. Я послал бы его, и конец мучений. А тут, слишком близко находился край.

"Где искать деньги? Родители? Нет, это не вариант! Не дадут, да и подумают, что всё это время я их обманывал. Ух, хух-хух".

—Ты меня любишь? — видя моё смутное выражение на лице, спросила она. Впервые. Я даже пошатнулся. До этого, я никогда и никому не признавался в любви (не к кому было), а тут, раз, и надо признаться.

—Д-да… да конечно. Я люблю тебя, звездочка, — пугливо ответил я. Не знаю, правдивы ли были мои слова. Вроде это звучит так громко, так…хватко, а принцип всего лишь одного слова, мне так до конца и не известен.

Тусклость не пропала, стало неловко как-то. Обманчиво.

Приз слов был доставлен. Она удовлетворилась этими. И прежде чем уснуть, нежно произнесла:

—Как замечательно.

А я не знал что делать.

Скомканный я прижимался к ней, нашептывая: "Скоро всё будет хорошо". А сам стал осознавать, как скоро я попадусь на собственной лжи. Какая бездна меня постигнет? Я находился в предбаннике ада, и скоро, по вине бродяги должен был оказаться в красной комнате с дюжиной отвратных чертей.

Тупик. Я не мог растворить этот заговор.

Ты не успеваешь отчитывать дни, время, оно словно неутолимое животное, кромсает твои часы, и твой стеклянный взгляд с болью смотрит на календарь.

Время встречи – сегодня. Благо, хоть Алика не было дома.

Мои глаза пусто осматривали квартиру. В голове – молчание. Непонимание. Ты ощущаешь закат, твоё сердце просит тебя одуматься. Признаться, но ты его не слушаешь, ложь завлекает тебя ещё глубже, ты осознаешь единственное решение: сбить цену и отдавать частями.

Ты срываешься.

Я стал рыскать по квартире: мелочь, продукты, шарф, на который мне хотелось повесить ценник. Зимняя обувь. Я хватал всё, что могло умилостивить этого гада из прошлого.

Никакого щадящего прозрения, никакого снисхождения. Я не ждал ничего от этой встречи, понимал: если меня судьба затолкала в такую дыру, то наверняка так просто Я из неё не выберусь. Я знал это, и всё же: среди угольной горы моих разрушенных надежд, был тлеющий огонёк, где-то на самом дне, с которого я хотел разжечь пламя. Какое же это пристрастие – вера.

Район. Парк. Всё та же старая беседка, уже почти растасканная на части. Ни полыхающей бочки, ни народа, лишь он один, ждущий своего. Мы смотрелись как; наркоторговец и покупатель. Особенно я – вжавшись в свой черный пакет, будто бы там находилась что-то запрещённое.

—Привет, писатель! — радостно поприветствовал он меня. С его лица не сходила довольная улыбка, предвкушающая небывалый разгул его глотке. Видно, он намеривался, как следует гульнуть.

—Привет, — ответил я, — ты один?

—А что, не видно? А, ты не знаешь? Это место, уже не такое как прежде. Кто разбежался, кого разогнали менты, кого скосил холод и голод. Вот и я думаю, оставить эту точку. Переберусь ближе к вокзалу, или к черту, и рвану на юга, а, как тебе? Хы-ха-хаха.

—Ясно.

Я вступил на деревянный помост, и тут, возникла приглушенная правда, это место – город Москва, где я хотел спрятаться от всего; от той прямой жизни, которая ждала в Ижевске. И итог!? Эта скверная борьба. Мои шансы. Всё о чём я думал, мечтал, тут, это чувствовалось таким глупым. Я лучшие годы тратил на гневное сопротивление построенному заранее плану; кто-то смастерил за меня мою жизнь, может быть идеальную: с хорошей работой, красивой женой, двумя детьми и близости родных, а что Я?…Впился в ряды сопротивленцев, угробил все моменты, свыкся с положением вечного ханыги. Убогая реальность. Но нельзя прерывать игру, ты придумал правила, и не тебе от них отказываться. Садизм.Тирания: эти поводыри влекут тебя дальше, в свои земли, где ты будешь ублажать их своими стонами и рассказами о том светлом пути, в которое будешь верить. Насмешка жизни.

—Ну так что… принёс? — уже не столь радостно спросил он, видя мою рассеянность.

—Я говорил: у меня нет денег. Поступит так: давай хотя бы частями, вот… — я достал две тысячи, ещё протянул ему черный пакет.

—Что тут… — жадно схватил он: сначала деньги, затем и мой кулёк. — Что это, епте? Что это такое, парень? — в нём он ковырялся словно в мусорном баке, где на дне его ждал свежий хамон и пачка баксов.

—Плата. На первое время. Я отдам тебе деньги, как только они у меня появятся. Обещаю. А пока что…

—Ты что… ты, издеваешься!?... Оливковое масло? — он тут же бросил пластиковую бутылку на пол, — а это, половина колбасы?! Сыр…— и все это летело прямиком ему под ноги,— пачка чая, печенье, шесть яиц, два куска хлеба!!! А…аха-хаа, ты что, – идиот? Да пацан, ты явно стараешься выглядеть идиотом.

—Там…там ещё обувь, и…

Он схватил ботинки, и они тут же полетели в меня, — на два размера меньше моего!!!

—Ещё там дорогой шарф, Дмитрий, прошу, дайте мне время. Я отдам, только частями! — я пытался его уговорить. Я плакал в надежде, что он пойдет навстречу, но он лишь сначала насмехался, и после того как отверг мой последний дар – шарф:

—Ну всё малец! Я всем расскажу, какой ты на самом деле, Аликсен Дюбуа. Готовь свою жопу к постоянным оправданием. Прижимистый вор.

—Прошу вас, дядь, прошу, не надо так…

—Да пошел ты! Козел… жадный! Набить бы тебе рожу, но…ыррр…

Да. В такие моменты ты понимаешь: насколько Алик был прав! Вся эта совесть, все эти правила – они лишь запутывают тебя, и чтобы осуществить продолжение пути – для тебя это все должно стать несущественным. Есть только единоличное право настаивать на свой кусок, а если не можешь заполучить его требованием, тогда надо… заполучить признанием!

Я особо не помню, как это случилось, как грех заполучил мою плоть, но шарф в моей руке в два оборота намотался на запястье с каждой из сторон, и стоило Дмитрию ступить с деревянной возвышенности, как я подскочил к нему, забросив позади "удавку" на горло и скрестил руки. Обратного пути не было. Лишь моя агония, и его плотная, словно сталь шея.

Голливуд… иди ты нахер! Сотни фильмов, тысячи моментов, в которых всё так просто: десять секунд, и человек закатил глаза, минимум усилий. Но, правда, совершенно другая. Задушить человека, это как пробежать марафон с огромным булыжником в руках – выдохнешься уже на старте.

Мое творчество – это колыбель, из которой должен взрасти родной воин, победитель, а у меня – подкидыш, сын которого я выдавал за собственное дитя, утаив ото всех настоящего родителя. Как бы на то не было, но я должен стать отличным отчимом, и защитить "первенца"!

Ты не слышишь вечернюю тишину, не понимаешь: кричишь ли ты сам. Только он – звук закрывающихся небесных дверей, и звон засов, которые дают тебе понять – пути нет. И сколь бы долго ты не ползал у церквей, ничего не измениться, ты пропавшая душа, там, наверху, на тебя уже не смотрят. Ты подвёл их. Но зато, на тебя обратили внимания там, внизу, их взгляды стали пристальными, их улыбки правдивыми, их желание встретиться с тобой – неизбежным.

Жертва не могла произнести и слова, все, что он делал – это рычал, и старался меня скинуть. Я этого не допускал, даже когда он припечатал меня спиной к стене, от которойзахрустели доски, даже ощущая боль, как внешнюю, так и внутреннюю – я не отпустил, я не ослабил хватку. И мне казалось, что я душил его целую вечность, даже когда он упал на одно колено, его сил всё ещё было достаточно, и вот, дух выносит последний скрежет, после чего…тело падает. А ты всё равно не отпускаешь, он лежит, не подавая ни малейшего признака жизни, а твоё зло уже издевается над трупом.

Сначала, я чуть ослабил захват; какая же тяжесть была в моих руках, они словно наполнились свинцом. Ты боишься, что он сейчас вскочит с места, поэтому, бдителен. Пристально наблюдаешь за ним, пытаешься уловить его скрытое дыхание, держишь наготове шарф. Руки дрожат. Дыхание прерывисто. Ты глотаешь сопли. Тебе бы отползти чуть в сторону и как следует блевануть и успокоится, но нет, ты страж всё ещё не законченного преступления. И когда я убедился, что всё завершено; я убрал орудие преступления. Руки – я почти их не ощущал. Пальцы еле разжимались, ты весь вспотел, яйца свернулись, и желание помочится, будто бы с этим уйдут и все невзгоды.

И когда ты смотришь на тело, вот он колокол осознания того, что можно было избежать этого, так не правильно, всё это – неправда!!!

Бог создал землю и всё на ней за шесть дней, но вопрос: а сколько у него таких шаров во Вселенной болтается??? Сколько у него игрушек создано? И видя свою жизнь, то окружение, я могу сказать – он забыл о нас, ему плевать, он… разочаровался. Он оставил этот мир, оставил – меня. Я существую для других Богов, они…играют…мною!

Я убил человека. Где, где терзаемые черные ангелы, что рвут мою душу? Где кровавое распятье, что режет небеса? Да где эта справедливость? Закон? Где это всё? Даже совесть…молчала. Что я такое? Где вражеские путы, где раскалённые печи, где стонущие от радости черти? Где…Господи, где она – КАРА???

Я стоял, и смотрел на тело, на героя, на истину Красного самурая: "И это моя благодарность?". И ничего, боли не было, лишь страх разоблачения: "Смотрите, лжеписатель убивший своего вдохновителя!". Килограммы позора переходили в граммы, медленно отпуская меня, заставляя думать, думать не о своей душе, а о теле. Я должен был избавиться от следов. Я думал: в раю был праздник, коль они просмотрели такое преступление, я думал: в аду оправданно закрыли на всё глаза. И вновь взыграла моя оценка судьбы, этот мертвый дар, который заставляет тебя оправдывать любые преступления. Мне даровали мечту, и я не в праве от неё отворачиваться.

Убийца, что скрыл своё преступление под знаменами праведного решения. Этот самообман, его более не развеять, ты пропал. Холод стягивает твоё сердце, твои пороки наступают, они уже тут…Я слышу, как они стали ползать по моему телу. Как с меня сдирали святость, словно омертвевшую кожу. Ты уже более не Он, ты – это кто-то другой.

Чушь конечно. Нет этому оправдания. Чтобы я не говорил, какие бы детали не строил, все это – чепуха. Ты убийца. Убийца. Убийца. Эта – реальность. Я обеднел ещё больше, это была потеря всего немного, что у меня ещё было. Никакая книга, никакие богатства, ни какое женское тепло не могло этого изменить. Ни один наркотик не заставит тебя забыть об этом. Я сковало самое злейшее проклятие, это – ожидание. Тот конец, который заставит тебя тронуться умом, заплатить за отнятую жизнь.

"Нет-Нет!". Мимолётные моменты отрицания. И всё же… ты не волшебник, ты не можешь вернуть и секунды назад.

В отличие от совести, твои руки не были в крови, но ты усердно обтираешь их об одежду, ещё раз пытаясь отнять у времени момент столь непонимающей скорби.

Но после минутного угрызения, настает холод; четкое понимание того что ты должен сделать. Никогда не испытывал столь трезвой ясности.

Свидетелей вроде бы не было! Всё тихо. Ночь подступает стремительно, вы словно сговорившись; она как соучастник, помогает тебе скрыть твой отвратный поступок.

Глаза блестели, выискивая "кладбище".

Ты находишь силы, и оттаскиваешь тело к деревьям. Запущенная часть места, небольшой склон, а на дне – высохшая канава с мусором. Тело покатилось вниз, я кинулся следом. Оказавшись на дне. Глубоко вздохнул, морщась от запаха вонючей канавы. Две минуты на перерыв. Обдумываешь, что дальше? Единственное продолжение. Стал отбрасывать землю руками, пытаясь создать могилу, но ничего не выходило, лишь грязь сбивалась на моих руках и одежде. Его лицо смотрело на меня, эти открытые глаза полные непонимания. Я выдохнул. Слез не было (почему-то). Пошарился по его карманам, вытащил свои деньги, больше, там нечего было взять. Перевернул тело, так чтобы лицо уперлось в землю. Не знаю, пугало оно меня или хотелось, чтобы поскорее черви сняли с него лик. Дальше – я могильщик. Всё что было под боком, послужило сокрытием: ржавый велик, ветки, два колеса, пакеты, мусор. Остановился, когда мне показалось, что я достаточно хорошо скрыл своё злодейство. Горбатая, рукотворная могила. Постыдно, и бешеные собаки заслуживают большего, а ты встаешь над ним и смотришь; нет слов, нет памяти, только темнота, которая пытается как можно скорее скрыть твою грязь.

Я был хреновым писателем, с этим можно было смириться, видно ни судьба, нет у меня того необходимого закала, но вот что я окажусь ещё и убийцей, подлым душителем, с рваной судьбой, в конце оказавшись в канаве, закапывая в грязи человека, который просто хотел немного денег, и его просьба была заслуженной. Это я…я бракованный, кто не совладал со своими страхами, кто рано сдался и не реализовал подаренный рассказ.

Надо было выбираться. Прежде чем вылезти, я осмотрелся и прислушался: не было ли людей или собак! Всё было тихо. Как и в момент вины преступления. Спешно выскочив: я направился в беседку, стал собирать все свои принесенные вещи в пакет, осмотрелся; всё ли я собрал. Ни крови, ни какой зацепки…

А у самого сердце: "дум-дум-дум"! Словно желает вырваться из тела, с криками: "В задницу такого ублюдка, лучше в костер. Лучше в костер!".

"Кто же ты, Эккин Далматов? Несчастная жертва обстоятельств и несправедливости? Или же ты творец, которому предоставили выбор? А может быть – ты простой убийца?". И крик: "Я всё. Я всё это!!!".

Цена моего счастья. Она никогда не окупиться. Я знаю. Вся моя жизнь – это притворство, и мне оставалось лишь доиграть до конца весь этот сценарий. Я готовился к долгому, мучительному пути, в котором я и буду выглядеть счастливо, но будет съедена моя душа. Ни этого я хотел! Разве было трудно исполнить мою маленькую мечту – стать писателем, отчего нужна была вся эта немыслима игра?

В метро я крепко прижимал пакет к груди, мои губы мёрзли. Терзаемые мучения. И каждый взгляд отдавался подозрением. Мне казалось, что все эти люди, случайные попутчики что-то знают; что они вот-вот вскочат со своих мест и укажут на меня пальцем: "Убийца!", — прокричат они, а в ответ лишь пустые слова: "Я не виноват. Я не хотел!". Глупое оправдание для палача, который действовал в угоду собственной корысти, даже нет, я не палач… мерзавец, с дорогой удавкой.

Злобная среда, в которой ты превращаешься в мучителя, даже не понимая этого; твои руки открывают двери в ад, и ты заходишь туда с улыбкой на лице. Правдивая история. Добродушный слушатель в лице дьявола после твоего повествования срывается со своего костяного трона и начинает бурно хлопать тебе, ещё одна павшая душа, ещё один отвернувшиеся от креста, а ведь недавно всё было иначе. Теперь видимо, даже Алик со своими грехами и то попадет в рай, нежели невинно-оступившийся. Бедный. Бедный Эккин Далматов, чья светлая душа была съедена наивностью!

И вот, когда мои подкошенные ноги меня принесли в дому, я опомнился…

Пикирующая важность! Он ведь мог рассказать всё им, своим друзьям!?

О, Боже, нет! Меня тут осенило, их было много, тех, кто мог знать о нашей с ним встрече, братья по улице, которые легко могли указать на одну единственную вещь – книга! Аликсен Дюбуа. Вот кто мог стать единственным подозреваемым.

Как их было много: домыслов, фактов, обвинений. Убийство – это тяжесть ответственности перед самим собой. Как долго ты продержишься? Свет отступает, кровь закипает, и в один момент, ты срываешься, и как бы ты не старался сопротивляться этому – рано или поздно тебя одолевает жажда чувств. Гнев порабощает, вырывая с корнем из тебя образ невинного мученика, и тогда миру предстает скрытый маньяк, который начинает смотреть на людей как на жертв, а затем… это происходит – срыв! "Трезвенник" срывает свой замок, и начинает творить зло, и всё потому что, он одурманен былой трагедией, попустительством судьбы (ах, она везде насолит) и начинается твориться трагедия, судьбы рушатся, общество стонет и продолжается бесконечный цикл под названием "человеческий вид" – безостановочный конвейер насилия, и теперь я стал его частью. Новое лицо на "Доске почета" Сатаны! Сомнительная похвала.

Невероятная правда. Я так боялся разоблачения, что даже не пытался бежать, даже не помышлял о побеге своей сущности, я просто – надеялся, что "кошмар преступления", это всё что я мог заслужить, не более. Ведь парень я был не плохой, по крайней мере, мне так казалось. А убийство? Ну и что, я понесу кару, отплачу всем демонам и ангелам, но потом, когда Я наконец-то добьюсь своего. Когда, это осуществиться. Когда я стану долбанный писателем!!!

Ноги взмыли меня на четвёртый этаж, и перед тем как войти я минут десять выравнивал своё дыхание и готовил своё лицо, понимая, что у меня на тот момент оно походило на бледное отрицание. Я стоял и повторял: " Всё хорошо. Всё хорошо. Всё хорошо!" Не знаю, делают ли так настоящие душегубы, возвращаясь со своей охоты в милое гнездышко с тремя детками и заботливой женой? Я сделал! Алик хорошо читал людей. Нельзя было подставляться, я и так совершил главное бичевание над собой, ещё одна петля на горло, мне была не нужна.

Я вот все думаю:…"Почему я так поступил, почему не сломался?" Всё же убийство… но видимо, я так сильно был болен корыстью, что сам этого не замечал. Да. Я обвинял себя, ругал, ждал ада. И всё же, меня это волновало вторым эшелоном, а локомотивом был праздник: слава, богатство и власть над своей неправильной жизнью. Да. Она мне казалась несправедливой и мои свершения это подтверждали, если надо было сказать "нет", тогда не стоило меня так далеко закидывать, а теперь, я просто обязан был её покорить.

И вновь эти крылатые феи, с милыми мордашками и звонкими голосами, которые тебя успокаивают: "А ничего и не случилось. Всё у тебя будет хорошо, верь нам и жди…!". И ты как дурак их слушаешь.

Алика не было дома. Это хорошо. Я окончательно успокоился, если можно так сказать.

И первым делом я закинул все вещи в стиральную машину, а сам пошел под душ, хотя мне просто хотелось завалиться и уснуть.

И нихера! Вода ничего не смывает. Я знаю. Стоял под душем минут сорок и ничего: жар в груди всё тот же. Мысли лишь о содеянном. Ни на миг ты не перестаёшь гадать о том, что сделал, и как скоро за тобой могли прийти. Преступление – это клеймо на всю жизнь, и никакая бравада твоих желаний не сотрёт тот образ, то тело, которое, ты утащил в канаву; и тот взгляд жертвы. Лишь раскаяние, оно… оно какое-то неестественное; слова есть, покаяние есть, а вот стремления поплатиться нету!

Спать. Надо стереть кошмар дня там, где я верховластвую.

Надо мной словно сжалились (впервые). Алика не было несколько дней, это данное время, мне позволило немного остыть, а потом, вновь судорога: "А что если его приняли?" — думал я. И от этих мыслей тебя сжимает всё сильнее и сильнее. Телевизор выключен. В квартире полная тишина, я бы сказал мертвая. Ты постоянно стоишь у окна, караулишь. Это какой-то странный жребий, который бросали за тебя, и постоянно черная сторона. Фантомный скрежет заставляет тебя покрываться сединой, как только во двор заезжает автомобиль с мигалками. Сердце вырывается, глаза потеют, и время тянется: ты внимательно ждёшь, когда из машины выйдут люди. Сперва, тебя немного отпускает, так как образ одного полицейского дает силы воспротивиться наложенным на тебя чарам, а потом…ещё более прикованное внимание за этим человеком в форме, ты следишь за ним, он идет в сторону твоего подъезда, и тут…останавливается, и разворачивается, тогда тебя отпускает, на время. Вот, что такое ожидание, и это должно было преследовать меня всю мою оставшуюся жизнь. Печально, но терпимо. Ты сделал, что должен был сделать (так постоянно думаешь), но на самом деле, всё не так. Сложнее. Трудно передать словами, то чувство ответственности перед подступившим мраком, и стыд, перед отвернувшимся светом.

Мертвецы не приходят. В последний момент издыхания они словно проклинают тебя, оставляют на твоей душе тяжесть, кандалы, которые заставляют тебя помнить каждое движение, каждую секунду твоего необратимого поступка, хотя не думаю, что после всего этого у меня она осталась – душа.

Всё что мне нужно было: спокойствия Алика, время, слава, Даша и по возможности: ровная продолжительная настойчивость о необратимом суде. Терпимая тошнота.

Циничный порок поселился в тебе. Страдания безмолвствуют, им стоит лишь на мгновение тебе напомнить о себе – настоящим, как ты всё прогоняешь прочь: ты родился одним, вырос и стал другим, и вот, ждёшь, что помрёшь совершенного измененным человеком – сытым и богатым.

Когда Алик вернулся, то ничего не заметил. Его игрушка была всё так же исправна. Я натягивал улыбку, восхищался его идиотскими афоризмами, говорил, что скоро создам очередной шедевр, уже точно! Вёл себя как обычно, не мешая своими расспросами о его планах, да и вообще, немного принизил свою значимость в его жизни (хотя куда ниже), единственное, что могло меня выдать, это его звонки. Как только звучал настороженный звук "бары-барынь" я тут же подскакивал к нему; стоял рядом, пытался уловить его настроение, голос. Поначалу, он не замечал этого, но потом, когда я уже с подозрением стал спрашивать его "кто звонил", словно ревнивая жена, он с подвернутой улыбкой отвечал:

—Инопланетяне! Ты чё ведешь себя как нервный балбес? Натворил чего? — раскусил, словно собака кость. Он был таков – умен, догадлив и хитер. Шпион.

—С чего это ты взял? Да, ха… нормально всё, просто интересно.

—Интересно ему? Давай, уймись и занимайся своими делами, хорошо?

—Да я просто, интересно просто.

—Эк?

—Да-да, понял я, понял!

"Фу, дурак, чуть не спалился!".

Да уж, отголоски преступления требуют постоянно контроля, тебе нельзя расслабляться ни на минуту, иначе – провал!

И вот что это за жизнь? Пространственное существование! Но надо было терпеть. Ждать переломного момента, все могло решиться за минуту. От себя не убежишь! А вот от проблем… Можно попытаться! Хотя они и будут видны в качестве догоняющей смерти с косой, всё же; приятно будет думать, что ты на один шаг впереди, этого было бы достаточно.

Аликсен Дюбуа…БУМ. Один эфир за другим. Обсуждения, планы, он не сходил с телевизионного конвейера, пыжился, пытался достичь поставленных целей. Упорный малый, хотя после того что я сотворил, до моих амбиций и решений ему было далеко. К осени Он готовился занять вожделенное кресло.

И что не интервью, то постоянный расспросы по поводу его книги, о прототипе главного героя. Блин. Никто так и не мог поверить, что этот персонаж мог быть выдумкой, всем виднелась тень, и каждый раз он подтверждал: "Персонаж полностью выдуманный. Не знаю как, но мне это удалось. Создать идеальный образ. Раскрыть его!"— отвечал он им. На что я язвительно одним глазом упершись в телевизор, другим в окно отвечал: "Оригинал мертв! Я его убил!". И сам не замечал как это гнусно и неуважительно. Мне бы в агонии ползать по улицам и в слезах выкрикивать: "Я Убийца! Я, я убийца!!!". Но нет, какая-то чёрствость, будто мне показали истинное лицо. Я что, к этому был расположен? Нет, нет-нет, такого быть не может! Я добрый, ну, был добрым, я никогда никому не причинял вреда, никогда не дрался, даже во снах ни разу не представлял, как я буду кого-то убивать. Ну, Алик не в счет! А тут явь, я совершил отчетливое преступление, и хоть бы одну недельку похныкать, но ничего! Вот, куда меня ведет мечта, куда меня определила судьба?

Я как боевая порода собаки: сначала оберегаю семью, а затем, неожиданно начинаю беситься, и загрызаю всех подряд. Дикая тварь, которая не подавала сомнений, и вдруг… агрессия, она разводит свою пасть, скалится, и на испуганную команду "фу" своей семьи бросается на них с диким лаем. Никто не выживает, пес…странно-доволен, облизывается, и никого не подпускает к телам.

Блуждающие мысли оттягивались, когда я находился в объятиях своей любимой, она единственная, которая меня понимала, знала весь мой потенциал, подбадривала. Направляла. В её объятиях чувствуется защита. Если я уронил свою совести на дно реки, то она…с легкостью её вновь возвращает мне. Удивительное пристрастие – отношение! Именно пристрастие, а не жизненное обретение.

—Слушай, я тут решилась и прочитала твою книгу! — лежа в кровати, она сжала мою сухую руку, подняв её над грудью, — ты такой талантливый. Ужас. Мне она так понравилась. Красный самурай. Название тоже прикольное, знаешь, сочетается с персонажем, с его борьбой, таким, своеобразным кодексом. Полное раскрытие. Разве человек может такое придумать?

—Да это так, первый эксперимент. Следующая будет лучше, — говорил я то, что она хотела услышать.

—Хм, а как это… как у тебя родилась такая идея? Ты ведь не мог просто её выдумать; проснуться и начать писать, там, ну сюжет построить, персонажи…как это всё получается? Особенно то, как он контрабандой шкуры и рога редких животных перевозил из Африки в Европу. Там, схема такая, прикольная. Ветеринарные образцы и так далее. Насыщенная я скажу жизнь у твоего персонажа. Словно он – живой. Трудно поверить, что такое возможно придумать.

—Всё так и есть. Просто. Ты создаёшь маленькую идею, а потом: завертелось; одна, вторая страница, и так далее. Затем читаешь, немного добавляешь, что-то убираешь. Потом вновь читаешь: соглашаешься и публикуешь. Это просто. — выделывался я. Но перед девушками по-другому нельзя, такова природа! Я ж самец. Кто же будет прикидываться перед своей принцессой лживой мразью? Правильно – никто! Ложь спасает отношение, ложь прикрывает преступление, ложь – самое универсальное оружие.

—Да. Видимо для этого надо обладать талантом, причем большим! Я вот, сколько не старалась написать хоть одну песню – получалась ужасная фигня!

—Ну, на это надо время. Нельзя сдаваться и считать даже свою унылую работу плохой. Если ты так будешь думать, то всегда будешь сомневаться в своём таланте и сравнить и сравнивать с другими авторами. Просто надо делать, то, что тебе нравиться. Даже если тебе кажется, что получилось одинаково с чьим-то трудом. Что создал ты – остаётся твоим!

—Ну, не знаю. Сложно звучит.

—Ага. Звучит пугающе. Слушай, Даш, может ну его, Алика, попробуем всё сделать сами? Не хочу я ждать его взлёта.

—Мы уже говорили об этом! Без нужного момента у нас ничего не получиться. Тем более он собрался идти в политику, а там, на первых парах, мы даже можем его шантажировать. Пойми, надо вытрясти из него всё, что у него есть. Ты поступишь с ним, как он поступил с тобой. Разве это, не весело?

—Да, знаю. Просто…он мне так уже надоел. Я хочу проводить больше времени с тобой. Жить с тобой.

—Знаю хороший, знаю. И я хочу, но нельзя, это такой шанс, потерпи, пожалуйста.

Как же у них всё было просто. Отнимать, кидать, обманывать. Они жили этим, вот и меня…приучили.

—Да… Потерплю.

А что мне ещё оставалось делать? Только следовать её желаниям, и они были правильны. Это я тюфяк, не мог терпеть и всё к чертям бросить, но с ней, с этим лучиком я мог выбиться в люди. Черт! Я чувствовал себя как предводитель какой-то секты! Эта, ощущалась приятная скорая власть!

—Ты разобрался со своими проблемами? — спросила она. Я поначалу не понял о чем она, даже на секунду подумал: "Не прознала ли о моём "поступке"?".

—О чём ты? — с подозрением спросил я, оголив свои бивни, готовясь к жарким оправданиям.

—Помнишь, ты просил у меня деньги? А я к сожалению не смогла тебя помочь. До сих пор себе места не нахожу.

—О, не бери в голову. Всё нормально. Это была так, и проблемой её не назовешь. Мелкая неприятность.

—Хорошо, — как же она крепко ко мне прижалась, дух аж перехватило, — У нас всё будет хорошо, ведь правда?

—Да. Без сомнения! Да, и ещё… — я хотел поделиться с ней всем, что происходило, конечно кроме моего падшего поступка, — слушай, я конечно в этом не мастак, но Алик на меня скинул свой Благотворительный фонд. Ты его лучше знаешь, может у тебя мысли какие есть, что это всё значит? Не, то что я попал это да, но вот как именно…

—И что… — она подорвалась, глаза заблестели. — Ха, ты типа его владелец?

—Ага. Только на бумаге. В этом всё и дело, чтоб он и дальше принимал меня прилежного и верного, я согласился. Впил я, да?

Она успокоилась. Умиротворительно опять опустилась ко мне, — Ничего страшного, знаешь ведь – он популист. Тебе ни-че-го не грозит. Я уверена.

—Этот Борис, Алик через него это сотворил, может, ты поговоришь с ним, спросишь: что да как, сколько у нас времени?

—Что? Ты о чём?

—Поговорить с Борей, вы ведь с ним общаетесь, вроде, — даже выплюнул интонацию зависти, — близки!

—С Борей? Ха, нет, что ты мой хороший, Мы… мы "знакомые по обстоятельствам", и всё!

—Ясно. Блин. Вот бы немного спокойствия, а то сама знаешь… Алик, сотворит пакость, потом скитайся по колониям!

—Я этого не позволю. Завалим. Он поплатится раньше, чем с тобой что-нибудь случится, обещаю! Этот дешевый агент вновь станет – никем!!!

"Завалим "! Не соверши Я того, что сделал, воспринял бы это как невинное слово, а теперь… для меня всё звучало зловеще, особенно такие "приконченные" слова.

Мы как два заговорщика стремились сбросить с трона неугодного короля. Один планирует, другой исполняет. Такой странный дуэт. Хрупкая девушка и Я – нежный парень с покалеченной душой и мягким телом; впрочем, совсем недавно это меня не остановило, перед тем как забросить шарф на шею несчастного. А что же Алик, как мне управиться со столь мощной фигурой? Мне предстояло задушить его не руками, а словами, непосильная ответственность, ошибка, и результатом которой была бы потеря всего: прошлого, настоящего и главное – будущего!

Аликсен Дюбуа – удивительный показатель того, как стремительно можно прорваться к, казалось бы, недосягаемым вершинам. Он как бульдозер, сминал всё на своем пути. Жил грехом, ненавидел людей, считая их лживым приложением к этому миру. Он был до кучи правильным, в плане человеческого отношения к этому окружению. И за это, его никто не ругал. А кара? Она быстро забывала о своем наказании, и вновь даровала лицемеру полную свободу мыслей, поступков, желаний. Как же он меня бесил. Он был такой неправильный, омерзительный. На его фоне я был благодетелем, праведником, но на деле, – я был отравлен завистью, вся моя святость, это прикрытие, и в тот день, в парке, я показал свое истинное лицо. Мой "талант" был пропитан кровью.

Сотни раз я представлял как должно было это произойти, как я отделаюсь от Алика, и ни разу не представлял себе того другого исхода. Всё должно было случится так, чтобы он поверил; воспринял меня как взрослого и решительного человека, смирился, запихнул свои амбиции себе в задницу и принял меня как равного, и естественно, поделился бы всем, что у него было.

Эта тяга к деньгам, эта мнимая уверенность, что все тебе должны, заставляет тебя уверовать в собственную правоту, хотя, по сути, ты ничего не заслужил, ты произвел вторжение, и вуаля, одним своим видом намеривается заполучить славу. По правде, это так не работает. Моя настырность отравляла мои мысли, это как подмена истины на ложные домыслы, которые ты сам себе и состряпал.

—Алик, нам надо поговорить!

Да. Этот момент настал. Красный самурай сыграл свою роль, всё, он не становился интереснее, а жизнь Алика при этом преображалась. Он набирал обороты, становился счастливее, и это меня выводило из себя, так как я – потерялся. Ни книг, ни желаний. У меня ничего не было, лишь надуманная жажда мести и горечь совершенного преступления. Пора было с этим заканчивать.

—Поговорить? — переспросил он, продолжая натягивать на свои ноги белые туфли на мягкой подошве (я себе хотел такие же). Я застал его в момент ухода. Не знаю, что на меня нашло, словно меня вырвало, я осознал, что всё теряю, медлить было нельзя. Утром разговор, а вечером я хотел ворваться к Даше и выкрикнуть: "У нас всё получилось! Он сдался!" После: страстный секс и новое начало. Но прежде, я ведь должен был прийти не с пустыми руками.

—Да. Поговорить! — настал день этих слов, — Я хочу соскочить. Окончательно!!! — я проигрывал, мне стоило признаться раньше, я не тот, кто смог бы его перехитрить, заставить думать, что на этом свете нашёлся достойный противник его тщеславному лику.

Для него это был очередной разговор, я понял это по его измученному лицу, оно говорило: "Как же ты достал, клещ!".

—Соскочить? С чего соскочить, куда соскочит? Чего ты нахер хочешь, говори яснее?

Я был тверд. Проницательный взгляд. Мимика вылепила гордыню на моём фейсе. Мои слова как кулак, готовы были разбить всё это наглое табло на мелкую мозаику. Никогда себя так уверено не чувствовал. Это преображение в титана, перед которым замер маленьких мальчик, который сейчас будет получать тумаки.

—С меня хватит этого. Я хочу получить свою долю, и мы разбегаемся! Ты всё равно большего не можешь выжать из Красного самурая! Ты получил своё. Моя книга тебя озолотила, дала путёвку. Моя очередь.

—Ого! Как мы заговорили? Это я не ничего не могу выжать? Или все же ты ни черта не можешь, а? Приоритеты конечно у тебя пацан, ха, – повернутые! Я вожусь с этой одной гребаной книгой, которую тащу на своих плечах, а что ты… ты замер! Ты ничего не делаешь! Я тебя урод терплю. Ты должен быть благодарен и молиться, чтобы я не выбросил тебя как дешевую обложку, ясно?

И он продолжил одеваться, полагая, что усмирил меня. Загнал обратно в заплаканную берлогу.

—Ты меня терпишь от страха.

—Что-о… Чего ты несешь, придурок?

—Ты боишься, что все узнают: кто на самом деле автор Красного самурая, и что скажет народ и твои знакомые. Вот чего ты боишься! И вот почему ты меня терпишь, держишь при себе. Думаешь: Когда же он сломается и свалит? Когда поймёт, что стал рабом! Когда осознает, что все слова – ложь! Когда смириться с кидком!

—О, вот как? Нет! Не так. Я рассчитываю, что ты просто возьмешь и отползешь на кладбище. Ты тошный скунс; ты хреновый писатель; и я даже не знаю, каким чудом и органом ты написал эту книгу. Но клянусь, я вложил в неё во много раз больше трудов, чем ты. И если ты встанешь у меня на пути – я тебя порву, ты слышишь, порву, недоросль.

—Отдай мне деньги, и я уйду. Можешь заниматься своими делами, не беспокоясь обо мне. Хоть становись президентом! Мне плевать. Просто отдай мне МОЁ!

—Твоё? И какой долг ты мне насчитал?

Вот цену моего молчания я не планировал. Сказал, что первое пришло в голову, — Миллион долларов!

Он ничего не говорил. Молчал. Вид его лица не менялся:

—Я всегда знал, что ты ещё тот дурак, просто идиот! Твоя жизнь – это комнатная лампочка, моя – яркие софиты. На кого ты прешь, кому ты угрожаешь, падаль?

—И вша на теле льва, может сделать из короля – драного кота!

"Бам-бам". Нахер! Этого я не репетировал. Парировал так, что он даже улыбнулся с проникновенным взглядом. На секунду, там, в голубой бездне проскочил бледный лучик уважения.

—Да уж… взрастил на свою беду – монстра! — он задрал голову и скудно произнес:

—И чего тебе не хватало…

—Денег. Уважения. Славы! — тут же ответил я, не понимая, что спрашивал-то он не меня, задал вопрос своей благодетельной душе.

—А… да, но ничего не измениться; ты не станешь тем образом, который нарисовал себе в голове. Не в этой жизни. Ты простодушный балбес, выдернутый из покалеченного города. Заблудший пес. Тебя кормят, поят; ты обрел больше, чем мог себе вообразить, — он стал гордо тыкать себя пальцев в грудь. — Я твой герой! Я тебя вытащил из ада. Мне ты должен быть благодарен по самую старость. Кем ты был??? Что у тебя было??? Одни шнурки на две пары рваной обуви! Я тебе открыл двери, Я дал тебе возможность подсмотреть в мир, о котором ты только мечтал. Я думал это тебя подстегнет, думал, – ты сотворишь свои крылья, но нет… ты как проказа на моей шеи. Ленивый мечтатель. С такими не дружат, таких – используют.

—Я уже сделал всё, что должен был. Отдай моё!

Вновь потребовал я. И тут понял, мой настрой понемногу отходил, я возвращался. Страх сковывал меня, голос ходил из стороны в сторону, и дальше я совсем не знал что говорить. Просто повторял своё:

—Я заслужил, заработал!

—Ты ещё ничего не заработал, тебе только предстоит – отработать. Ха, и никакого миллиона долларов ты никогда не увидишь. Бред! Где ты вычитал о таких деньгах? Молись, чтобы я не подсадил тебя на лапшу и чай с пакетиков.

—Отдай…

Я не успел повторить, эта фурия налетела на меня, схватила за горло. Его обезумевший взгляд сожрал меня. Я не мог и пошевелиться. Этот спорт-секс был чудовищно силён.

—А теперь послушай, умник? Вот что тебе ждет: ты, падла, напишешь ещё четыре книги, нормальные, с хорошим сюжетом; будешь писать, пока я не скажу "стоп"! Вывернешь из себя все силы, и только потом я тебя отпущу на вольные хлеба, ты понял меня? Да, это ты сделаешь, а иначе… до своего сраного города поползешь с вывернутым языком и голодным видом. Я тебе это устрою, обещаю. Я сломаю тебе всю твою гребаную жизнь, и после, – писать ты будешь только некрологи насекомым. Вся твоя жизни побледнеет; опуститься на уровень тех, кого ты будешь придавливать пальцами.

—Пусти! Пусти Ал… — молил я. И когда схватка ослабла, он с ещё большим нажимом произнес:

—Отработаешь жрачку, кров и можешь валить, куда тебе вздумается! Мне плевать. Я даже дам тебе двести штук, чтобы ты приглушил на время свою ущербность. А если ещё раз вернешься к этим попыткам нажима, закопаю! Уяснил? Не для того я рвал волосы из-за этого сраного Самурая, чтобы всякие ублюдки шантажировали меня, щенок! Давай, выдавил из себя слова понимания!?

—Да. Я всё понял.

—Вот и отлично. И не теряй время, пахарь!

Он отошел от меня, я подумал, что всё – разнос окончен. Он раскинул руки по сторонам и свирепо прокричал:

—Красный самурай – великий самообман, доставивший столь много хлопот. Мы оба пострадали. Ты – от своей алчности, я – от надежды. Но своё право на него я получил. А ты… получил?

Знал бы он правду, что его вера, она ничто по сравнению с моими пустотами.

Меня не отпускало. Даже разрываясь и бросившись к нему на коленях, ничего не изменится. Все мои попытки сорваться, выйти из этого построенного лабиринта, это всё – бессмысленно. Он властвовал. Он тут был господином. Он удержал меня. Проклятый дар, что поднялся ко мне с самой преисподней. Это всё он, из-за него я потерял свою книгу! Из-за него я застрял в своих начинаниях. Из-за него я совершил преступление. И каждый раз я возвращаюсь к одному и тому же, – меня душит эта несправедливость.

Я выдумка. Все мои попытки, лишь короткая иллюзия, из которой я раздуваю нереальное приключение. Жалкая пародия, возомнившая себя творцом, за которым должны последовать толпы, но нет, на самом деле – я сектант, я есть гуру и я есть единственный последователь, принимающий лживую веру в свою уникальность. А на правде – Я подлый убийца. И вся моя мечта сворачивается, и возникает новая, ещё более безумная… Я хочу повернуть время назад, откинуть его далеко-далеко, до момента, когда в моей голове проснулись образы книжного желания.

Я ощущал столь легкое и быстрое поражение. И теперь, меня облачили в кандалы, точнее, я сам сделал себя настоящим рабом.

Да и на что я рассчитывал? Знал ведь, что Алик не из тех, кто при слове "разоблачение" прижмет свои ушки и приспуститься на четвереньки, со стонами выпытывая: " не надо"! Нет, даже если бы у меня хватило смелость так сделать: всё рассказать; он бы выпутался, такие всегда найдут выход, ещё и не факт, что он бы не обернул эту ситуацию себе на пользу, он умел выкручиваться, это было его даром, а моим… каким я обладал даром?

Каждый на этом свете заслуживает получить пятнадцать минут славы, всего лишь… этого было бы достаточно. И где же мои… где моя законная попытка урвать, это мимолетное наслаждение, которое после всего содеянного, должно было быть Вселенского масштаба!? Или оно всё? Я где-то свернул, и упустил его?

Поникший. Взгляд мученика. Мне оставалось одно: чтобы меня добили. Я пришел к Даше, чтобы она выслушала мой рассказ и приговорила. Я поведал ей правду, – сквозную! Умолчал о бродяге, о совершенном преступлении. Но для меня было хуже признаться в своей несостоятельности. Я всё рассказал: о книгах, которых у меня нет. О Красном самурае. Об этом паразите, который требовал с меня работы. И о выплате, которую я никогда не заслужу.

Я ей пожаловался, словно мамке на дворовую шпану, которая задирает её симпатичного гномика.

И на моё удивление она сказала: — Неужели решился? Чего раньше-то не рассказал? — маленькая воительница. Ноль разочарования, словно она всё знала, и ждала моего признания, чтобы окончательно разрушить стену недоверия между нами. И воцаряться над общей бедой двое влюбленных. Это так греет.

Эти слова осчастливили меня.

—Боялся! — признался я.

—Глупый… хороший… мальчик! — эта обнадёживающая улыбка. Она бесценна. — Мы что-нибудь придумаем. Всё будет хорошо, он за всё ответит. Расплата настигнет подлеца; она всегда жестока карает таких как он.

Я не придал этим словам никакого значения, думал, она спасёт меня; но на деле, это я должен был спасти. Спасти всех: себя, своё творчество, её.

И вот, кульминация всей моей жизни, которая начинается со слов:

—Ты понимаешь, что он тебя не оставит в покои, не даст нам быть вместе?

—Да, теперь понимаю, — хотелось прижаться к её груди и тереться об неё, чувствуя, как её руки бережно ласкают мои черные волосы.

—И что ты думаешь делать, как ты хочешь поквитаться с ним?

Я молчал. На ум приходило только:

—Не знаю!

—Врешь! Знаешь!

А я и правда, не знал.

—Ты говоришь, что у тебя есть книги, но они не пользуются спросом, так?

—Да, висят в интернете. Мертвым грузом. Оказалось Красный самурай – это вершина, на которую мне более не подняться, — печально это слышать от самого себя.

—Хорошо. Я, конечно, ничего в этом не понимаю, но что, если они окажутся в правильном месте, и… при желательных обстоятельствах, как твой Красный самурай? Это может их вытянуть?

—Не понимаю?

—Не книга стоит за человеком, а человек за книгой! Что если, ты разыграешь своё представление с этими работами?... О, господи, Эк… не делай такое глупое лицо, подумай? Алик без пяти минут депутат – это уже свершенный шаг! Он начинающий писатель, он постоянно на слуху, а тут… на твоё имя оформлен благотворительный фонд, понимаешь? Ты клевещешь на судьбу, даже не замечая подарка, которым она тебя одарила.

—Нет,— от страха ответил я. — Что ты имеешь в виду?

—Удачная трагедия; она Могла бы принести… свои дивиденды и славу!?

Да. Это были слова Аликсена Дюбуа, хоть и звучали они ласково и из её уст, но это были точно его слова, я помню их, помню тот с ним разговор, слова: "У нас любят жертв!"

Озноб выбил из меня… — Даша, о чём, это ты?

Как у них все просто получается; эти… эти "Властители Марионеток". Это город стирает с нас милосердие, доброту, веру.

Что тут происходит, почему всё так оборачивается?

Блестящие глаза поедали меня, нет, они раздевали меня, она была самой прекрасной ведьмой. И последовавший поцелуй срывает с тебя пелену сомнений. Ты – это образ тихого преступника; она – благодетель, скрывающий свои помыслы за улыбкой и яркой любовью, которая она фальшиво демонстрирует тебе. Ты веришь.

—А ты только представь: как это может всё закончиться? Представил? Жизнь без Алика. Белый пляж. Меня рядом с собой. И больше никаких страданий. Всё будет тихо и размеренно. У тебя будут деньги, на них ты построишь свою литературную империю, и вместе… мы будем вместе. Это открытое сокровище, к которому лишь нужно потянуть руку, это так просто!

Я вскочил с места. — Тебе так кажется, Даша! Ты понимаешь, чего ты хочешь?

—Да. Я понимаю. Я хочу, чтобы мы были счастливы, и чтобы этот зверь поплатился за всё. Ты думаешь, почему я хочу, хочу… чтобы он умер! — уже без ловких слов, она призналась открыто. — Из-за ревности? Из-за того, как он со мной поступил? О нет, о нет, мой мальчик, — она силой заточила мои руки в своих ладонях и прижала их к своей груди, — хочешь правду? Какой он на самом деле; как он меня обольщал, как насиловал и приговаривал: "Моя собственность. Собственность!". Он съел мою душу, он улыбался, когда меня продавал, и сейчас, когда он всё прознает, что у меня нет защитника – он меня поработит. Бориса уже поработил.

Мне не хотелось этого слушать, но она не унималась, лишь набирала обороты:

—Я была для него голосистой шлюхой, даже когда приняла все эти страдания, полюбила это животное, думала он исправиться, но, – постоянный шантаж, я… я была его собственностью, и да, – я признаюсь тебе, я хочу чтобы он сдох, именно в этот момент, когда его жизнь вновь обернулась счастливым покроем. Меня это бесит. Он, ни за что не несет ответственности, он как болезнь; он всегда возвращается и кому-то от этого становиться плохо. Ты его нынешняя жертва. И я не могу позволить, чтобы из-за такой мрази у меня отняли тебя, ты понимаешь? Ты настоящий, ты последний кого я полюбила, больше… у меня такого никогда не будет! И моя задача – сберечь тебя, ты лучшее, что случилось со мной в этом городе, в этом мире!

Слезливое лицо женщины – это проклятие для мужчины.

В восемнадцатом веке рабами владели для прибыли, в двадцать первом – для изящества. Культ хозяина – мы ведь забыли что это такое, как сердце настраивается, видя поклон и чужое смирение. Остывшие лица вновь обретают солнечную гармонию, и ты воцаряешься среди толп одинаковых теней. Кампания под названием " Пленить Эккина Далматова" – завершена!

—Это плохо кончится, — я надрывал голос. — Всё это… для нас… плохо закончится! Ты должна это понимать?

—Нет. Нет мой хороший, всё будет хорошо, ты… мы справимся, это будет идеальной местью. И жизнь – улыбки, больше, никогда не будет слез!

—Ты хочешь… нет-нет-нет! Даша, это невозможно.

Я постарался вырвать свои руки, и отвернутся от её жалобного вида. Она не отпускала.

—Ты и дальше хочешь ему прислуживать? Думаешь, это закончиться, когда он удовлетвориться тем трудом, который ты ему предоставишь? Нет, у него будут новые требования. Ты никогда не соскочишь с его лживой иглы, твоё рабство – вечно! Даже когда ты в слезах убежишь из города, забьёшься в угол в какой-нибудь дыре – он отыщет тебя, и потребует своё. Он придумает, за что ты должен будешь ему отплатить. Такие люди, они как вампиры. Ты думаешь, ему нужны богатства? Нет, нет-нет, его удовольствие – это владеть, иметь живую собственность, своего раба. Повелевать – это его стимул жить!

—Он не столь жесток!

—Врешь, он жесток. И ты это знаешь!

Естественно, он был той ещё падалью и в её словах была правда, даже больше чем мне хотелось слышать, но вновь… вновь делать "Это", – страшно, тем более когда ты осознаешь всю эту последовательность. Спонтанно – это было тяжело, а тут и вовсе, планомерное убийство. Я чувствовал себя как серийный маньяк. Отчего ж всё так сложно?

—Может, мне вновь поговорить с ним? Может, ну, может быть, ты пообщаешься с Борей, он что-нибудь посоветует, надавит на него или даст совет?

—Ясно, — слово полное потери, будто жизнь постепенно начинает скрывать от неё осмысления дальнейшей радости. Горесть на лице. Увядание взгляда, при котором чувствуется брезгливость по отношению к тебе. Ты... растоптал все её надежды, дал право жить её насильнику! Да кто после такого вообще скажет тебе "люблю"? Ты не молодой человек, а тряпка.

В доброте легко созревает семя сомнения, и тогда, ты становишься вялым последователем, исполняющим любые команды.

Я боялся её потерять. Правила этого мира жестоки, твои решения должны быть резкими, иначе, – стремительная подмена. Мир движется вперёд, а ты застреваешь в прошлом, переосмысливая всего лишь один момент в своей жизни. Грустишь. Просишь всё вернуть обратно, но чуда не происходит, ты лишь смотришь в уходящую даль, где мог бы оказаться и Ты, – прими всего лишь правильное для себя решение. Одно слово: "согласен".

Я уже достаточно хорошо выучил правила этой безумной жизни. Не будет больше ошибок.

—Ты хочешь наложить на меня грех?

Не при той личности я упомянул о "грехе".

—В аду из языков врунов будут выползать черные мухи; собаки с железными глотками будут кастрировать насильников; мастурбаторы будут тонуть в "белом море"; в глазах "слепых к преступлениям" поселяться скарабеи. Нас учат: одна маленькая оплошность, – и наказание! Мы все уже грешны, и разве недостойно совершить благое дело? Да, неприятное, но всё же – благородное, и это ради любви. Разве любовь не стоит всех мучений, которые и так тебе ждут?

Путы сопротивления. Жар. Глаза закрываются: ты думаешь, что время оживёт в новых красках, так и стоишь, с захлопнувшимися "окнами" стараясь приручить внутреннего демона и найти иной исход, но тьма уже в глазах, тебе стоит лишь их открыть и они выдадут покорные слова:

—И как ты это видишь? — легонько я прикоснулся к моменту полного доверия контроля над собой.

Это словно очередной визит к дьяволу. Кто-то посещает психологов, а кто-то записывается к нему. Его советы как наркотик: вредные, но, без них тебе никуда. Зависимость паршивцев проста: чтобы жить, кто-то должен страдать.

—А? — прозвучало лукаво, я точно знал, она прекрасно услышала. Я развернул:

—Ну, как это вообще: мне выстрелить ему в голову, или пустить нож, я… просто не знаю… — и голос словно омертвел. — Родная, что мне с ним сделать?

—Тише ты, — оживилась она, подтянувшись ко мне поближе, зачаровывая своим запахом и вплетая мне в уши свои ядовитые слова. А я лишь думал: "Куда я ещё могу попасть кроме ада? Тартар? Да, точно. Меня ждет – Тартар!". Ибо другого исхода для меня не существовало. Я падал всё ниже и ниже, как будто бы мне было мало Дмитрия, а теперь, я подписывался на новое петлю, и всё ради любви, как же она сводит с ума, или же, я это делал ради себя? Ради спасения своего творчества, возможно, наконец-то, это была та самая плата, за которой последует равновесие в моей жизни. Правда, уж слишком большая цена!

—Тебе ничего не надо делать, только дать ему вот …— она оставила меня на секунду, её рука исчезла под кроватью, а затем откуда-то показался небольшой пузырек с прозрачной жидкостью. Словно собранные слезы, — это! — осторожно добавила она, сжимая колбочку двумя руками, так, что кончик еле проглядывался из её кулачка.

—Что это ещё такое?

—Ботулотоксин с добавлением… — вся сжалась. Тяжело вдохнула и повинно, словно обременённая тяжестью столь трудного, но необходимого решения, добавила, — это яд!

Я всё ещё не решался взять эту гадость в свои дрожащие руки. — Откуда он у тебя?

—Долгая история. Бери. Добавишь ему в напиток или еду.

Решился. Взял.

—И как он действует?

—Почти сразу же. Сначала начнут отказывать конечности, потом наступает паралич дыхательной системы, а затем, – смерть для одного, и свобода для двоих!

Неестественная простота – Взять и убить. А что делать, когда выбора нет, когда тебя загнали в клетку и единственное спасение лежит через поедание смотрителя. Кажется, это так тяжело, но для тех, кто выстроил свою жизнь чуть ли не по секундам, – кто был уверен, что в восемнадцать лет у него будет хорошая машина; кто в двадцать лет видит себя в белоснежном платье, стоя с красавцем-мужем на берегу лазурного моря. Счастливый взгляд в будущее. И когда эта пирамидка рушиться, тогда, – кем бы ты до этого момента не был, ты нащупываешь своим языком клыки, болтающиеся у тебя в пасти без дела, и это несправедливое течение жизни, весомый повод продемонстрировать их. Не верьте в сказки: нет в этом мире святых, лишь падшие, и те, кто вскоре с криками броситься вниз.

—А дальше?

—Смотри: сначала убери книги из интернета, затем, мы подготовим флешку, на которую будет записаны твои книги, они пойдут как последнее наследие. Там же, будет его предсмертная записка, думаю, ты идеально подготовишь её. Главное, больше загадочности. И ещё одно: требование, чтобы все средства от книг, и от пожертвований шли в его благотворительный фонд.

—Так просто? Кто поверит? Явно же будет видно, что это убийство! Нет-нет, это… так не пройдёт!!! — я постарался вернуть эту штуку ей, но поздно, это как проклятая метка – взял, и ты подписал себе приговор.

—Яд растворится раньше. Все подумают, что это самоубийство, положишь рядом с ним таблетки со снотворным, я тебе их дам! — она начала говорить второпях, — ещё, выпивка, зная его, она у него есть. Выльешь пару бутылок в унитаз, пустые бутылки оставишь рядом с ним. Долго не задерживайся. Как сделаешь, всё несколько раз проверишь, скрой следы своего пребывания и уходи.

—А если сочтут, что это убийство? Я же буду первым подозреваемым? Даша, меня посадят, точно посадят!

—Ты невидимка. Никто тебя не упомнит. Все будут делать вид скорби, ты нахер никому не сдался. Для всех ты был призраком, я даже уверена, что и в его доме тебя никто никогда не видел, я права?

—Вроде.

А действительно… Меня никто не видел. Я редко выходил. Всегда спускался по лестнице, игнорируя лифт.

—И всё же.… С чего ты взяла, что деньги пойдут в фонд? На это ведь надо время.

—Нет. Сначала все кинуться кусаться за приобретение прав на эти работы, как только пойдут первые транши, – уже всё закрутится. Поверь, оно так и будет! Я помогу. Меня тут же начнут дергать на эфиры. Я скажу, что он был склонен к такому повороту. Всё будет спокойно. Чисто.

—А фонд? Там же вскроется моё имя?

Она не ответила на этот вопрос. Мило произнеся: — Всё будет хорошо. Верь мне, любимый!

Знакомые слова. Я слишком легок подчинялся.

Странно, но её подробности меня ничуть не удивили. Она словно всё выстроила поэтапно. Подготовила грамотное прощание с этим говнюком. Мне не верилось, что всё будет так гладко, она должна была где-то ошибиться. Скорее всего, так оно и было. Вот у меня в голове гуляли десятки разновидных сценариев, в котором всё идет наперекосяк. Свыкнутся со своим положением и статусом было трудно, даже невообразимо, но Я уже так глубоко вляпался, что не было другого выхода, – я никуда не мог уйти от этой подлинности.

Я продолжил строить свой подлинный мир. Оставалось одно – убить Аликсена.

Я не скрывался подло в тени, вышел к нему как полагается; один на один. Когда он сидел дома, вкушавший послевкусие очередного удачного интервью и появления заметки в Википедии: признанный писатель с описанием его труда. Он подбирался к своей цели, и казалось: вид его тщеславия будет вечным; новые и новые горизонты будут и дальше открывать для него свои белые врата. Гордый делец, что сидел в зале с надменной улыбкой, уставившись в свой телефон.

Я вошел. Бледный палач предстал перед ним, и с нависающим голосом спросил:

—Может, выпьем? — я не утруждался приветствием, сразу – в лоб. Казалось, весь мир замер. Луна, подкравшись ближе, решила подсмотреть; охотники и жертвы примерились; ветер стих; даже мертвым вернули глаза. Все, все следили за мной.

—Ого, — отложив телефон в сторону, — ты это чего, опять за своё? Опять очередной разговор? Эк-Эк-Эк…. мы уже…

—Да нет. Ты не так понял. Просто хотел… извиниться, за всё, что наговорил тебе. Я был не прав. В общем, если можешь, то прости и не держи обиды!

—Хм, вот как? Я слышал это не первый раз, но теперь вижу, – ты искренен. Теперь ты настоящий. Я выпью с тобой. Давай. Неси стаканы. Смоем старое, и вновь устремимся взором вдаль.

Я кивнул. Отправился на кухню, где в раковине среди грязной посуды, были "спрятаны" стаканы. Я схватил один из них: помыл. Отложил и взял второй, подставив под воду. Второй был чист. Вытащил из кармана пузырек, осмотрелся. Одной рукой скинул крышку и тут же положил пробку на салфетку. Два стакана! Яд я вылил в левый: "В левом" — повторил я. Пустой пузырёк положил на салфетку, которую свернул и убрал в карман, при этом с заботой похлопал легонько по нему ладонью.

"В левой. В левой. В левой!" — повторял я, неся в зал два стакана – Смерть и свобода.

—Ты чего так долго? — спросил он, как только я вошел.

—А, да… посуды гора. Ха, вот… помыл!

—Это да, в последнее время ты сам не свой, совсем перестал убираться. Заботиться об очаге это – привилегия, которая дает тебе ощущения комфорта.

—Красиво сказал, — лживо подхватил я, — Исправимся.

Я старался говорить прежним голосом, но всё равно, я чувствовал стужу, исходившую из моей глотки.

—Эх, как же я хочу, чтобы всё было как прежде. Разве, стоило так дракониться, а?

Я ничего не ответил, подошел к мини-бару и спросил: — Можно?

—Валяй! — скинул он дозволительный жест руки.

—Пустить луч! — скомандовал я.

Это была моя последняя улыбка. Крышка открылась, и среди разнообразия… — Какую бутылку?

—Та, что с зеленой крышкой! Ирландские. Десятилетние.

"В левой. В левой!", — повторил я вновь про себя. Сначала заполняя его стакан, затем свой. Тихая атмосфера. Ничего лишнего. Лишь я да он!

—Ну… — потянул я свой стакан, — за покорение мечты!

—За дружбу! — ответил он ударом своего стакана об мой.

Дело сделано. Обратного пути нет. Глоток, второй, а после, приятный выдох с натяжными словами:

—Ничего. Всё нормально, — подытожил он, — родина не забывает своих героев. Запомни это!

—Да. Не забывает!... — и черство добавив: — Она их предаёт.

—Чё???

Я отставил свой полупустой стакан в сторону…

—Знаешь, а ведь я как-то наткнулся на твою электронную почту, видел, каким трудом ты меня нашел!?

Он сделал третий глоток, опустошив содержимое. — Вот как? Знаешь, почему ответил только ты, а?... Другие испугались. Вся их воля – это томиться за компьютером и ждать когда им будут сыпать бабки на карту. А ты бросился в пучину. Ты устал стоять на скале и смотреть на чужие воды. У тебя была одна попытка. Такие становятся до безумия преданными. Ты был верным с самого начала, знаешь, даже после всего – ты меня не разочаровал! Даже невзирая на то, что ты попытался остановить мой поезд – ты принёс мне удачу. Возможность отобрать своё тело от притворства перед этими шакалами, чьё творчество – это сказки. Эти забрызганные слюнями бездари, только и смотрят на дорогие особняки и жмут свои рыла от зависти. Приятно избавиться от тех, кого ты должен был поощрять, подбадривать. Видеть их никчёмность и хлопать: говоря о несуществующем таланте. Это было мучительно. Так что… Я рад, что из этих сотен, именно ты осмелился ответить. Видно, это и зовется… как его? Судьбой!

—Знаешь, а ведь я тебя обманул. Я не был автором Красного самурая, я услышал эту историю от одного бродяги, и всё перевёл на бумагу.

—Ха…ха-ха-ха, ы-ха-ха-хаха — после истеричного смеха, он стал покашливать, в нем стала просыпаться слабость, так как левая рука упала на колено, — вот почему ты не можешь больше ничего написать? Хы, ну да ладно. Ты всё равно, — вновь прозвучал смертельный кашель, — мне должен, и отдашь творчеством, ясно? На чтобы ты не рассчитывал, – тебе не уйти от меня! А ты лжец… молодец, гхы… гхы-хы.… Эти навыки воспитают из тебя…гхм, навыки…

—Я убил его. Убил того бродягу, лишь бы он не выдал эту тайну. Знаешь, страх подвести тебя сделал из меня ублюдка, это одно из многих причин, почему я тебя ненавижу.

—Стукнулся об градусы? Заканчивай. Это не смешно!

—И тебя – убил.

Его глаза округлились. Два шара огня. Они носились из стороны в сторону, не понимая происходящего; но инстинкт зверя пробуждал в нём тревогу, опасность, с которой ему вот-вот предстоит столкнуться.

—Чего мелишь, псих?

—Прости меня, Ал, ни так я рассчитывал свою жизнь, но обстоятельства.… Твоя дикость. Ложь. Всё это, привело к концу. Я дал тебе яд. Понимаешь Алик, ты умрёшь! Не будет многих лет, месяцев, лишь – минуты! Жаль, что ты умираешь так, не глядя на свою картину! Честно, мне очень обидно.

—Что ты сказал???

В его глазах появилось безумие, он хотел вскочить и врезать мне, но руки больше его не слушались:

—Что ты сделал, что ты сделал со мной, сука???

—Поквитался. Я тебя отравил. Ох, вспомнил своё стихотворение… как это – предсказано. Вот ты, умираешь, и смотришь на свой гроб, ха, удивительное совпадение, не правда ли? Пророк ли я? Нет, не думаю! Банальное совпадение. Да, вся наша жизнь, это намеки на установленный нам путь. Даже самому жутко.

В этот раз все было по-другому. Я был сдержан. Голос не дрожал, а повадки были безразличны. Я словно наслаждался этим видом, этой победой. И далекий отголосок: "Хоть одного мерзавца я не пущу во власть".

—Какова хера, мудила! Ты чего, ты чего творишь???

—Жизнь – это трагедия. Зачем ждать часа, когда к тебе постучится жалость, вот, лучше тут умереть со злобой в глазах, — и шепот добавил. — Иначе нельзя! Иначе, – будет банально.

—Ты ответишь за это, останови лучше, иначе Богом клянусь: ты ответишь за это!!!

—Нет. Не отвечу. Ты умрешь, и никто не узнает, что это было убийство. Всё будет выглядеть как несчастная трагедия начинающего писателя. И предсмертная записка есть, — я достал флешку, — всё на современный лад. Так, наверное, даже круче, правда? Там письмо от тебя: "Я расплачиваюсь за своё творчество. Не вините себя. Теперь на радость, я ухожу с ним". Коротко. Не понятно. Но так – загадочно, всё в твоем духе. Ты будешь большой памятью.

—Болван. Это… это не сойдет тебе… с рук, ты понимаешь это? Это… не прока- тит!

—Яд дорогой. И всё у меня прокатит.

—Ч-что? Дорогой? Откуда… Кто тебе… кто тебе дал его? КТО?

—Твоя бывшая и, – моё будущее. Думаю, ты догадался. Как ты и предполагал: она украла меня у тебя. И я пожертвовал верностью, ты должен понимать, ты был с ней, знаешь, знаешь ради чего, я рискнул!

Как же цинично я говорил. Словно беседа Всевышнего с крысой.

—Что? Даша? Это всё она, эта стерва, ты… ты что: ради неё? Всё это ради неё? — он сполз с кресла, выдыхая остатки жизни, — не-на-ви-жу…те-бя…вас…

В его глазах – насилие. Эта пытка, которую он не в силах преодолеть. Я тут, стою в шаге от него, но он ничего не может поделать. Лишь злобно смотрит на меня. Руки его не слушаются. Его голос покинул тело, оставив его с отчаянием, сожалением о том, что глаза не увидят отмщения.

Какого же это видеть злодея перед собой? Каково, это отбиваться от спустившихся за тобой ангелов, с криками: "Это он. Он виноват. Покарайте его. Покарай-те!". Но они молчат. Тащат твою душу к Чистым Вратам, а ты всё кричишь и кричишь. Вера в справедливость угасает, остаётся – непонимание!

Когда освобождаешься от пут милосердия, становиться так, – позволительно дышать и, кажется, твои даже самые злостные поступки отдают большей благодарностью, нежели те святые времена, где ты пытался сделать всё мирно и правильно.

—Прости. Может быть, когда-нибудь, на сметном одре я покаюсь, и напишу о тебе книгу: хорошую, правдивую. И ты снова оживешь в воспоминаниях. Я сделаю тебя – вечным.

Он ничего не ответил. Аликсен Дюбуа был мертв.

Я не стал долго топтаться возле тела. Положил рядом с ним почти пустую банку с таблетками. Вылил две бутылки виски в унитаз, смыл три раза. Убрал свой стакан и стал удалять все свои следы пребывания. Бегал по квартире с тряпкой, а в завершении: удалил все "работы" на компьютере.

Обратил внимания на шахматы. Подошел. Взял черного короля. Смотрел на фигуру, словно она была живой. Трогательная картина, я так и не решался её поставить на место. Думал. Вспоминал. Этот легкий пластик, что наполняет тебя грустью. Странно, вон, лежит Алик, всего в паре метров от тебя, я должен был подойти к нему, взять его руку, прижать её к губам и попросить прощения, но уложил фигуру ребром на доску, и тихонько и разбито произнес: — Мат!

Вместо трагической мелодии в голове: звук секундной стрелки – "Тык-тык-тык", и с каждой твои шагом, этот звук меркнет, окончательно оставляя тебя с твоим пустым характером.

В его комнате я наткнулся на его паспорт. Открыв, я должен был засмеяться во всё горло, но прочитал без малейшей натяжки на своём лице: "Герман Семенович Трехурысов. Деревня Южный край Владимирская область".

—Гера, хм. И правда. Весь мир – обман! — я вытер паспорт и убрал его обратно.

Собрал немногие вещи, и ушел!

Вот так Я положил всему конец. Два убийства и твоя судьба дарует тебе свободу, о которой ты так долго мечтал.

Вселенная будет расширяться. Звезды будут падать. Аплодисменты и дальше будут сдавливать эту метрополию, но всё это уже не для тебя. Твоя радость окончена, она сброшена. И как бы ты не хотел слышать чужой хохот, вместо него будешь испытывать прощальный вой, гнусно растянувшийся на всю твою жизнь.

Эпилог:

Тесная камера, в которой он чувствовалось больше свободы, чем когда-либо имел: даже стертый воздух, даже редкие просветы жгучего солнца ощущались благодатнее. Они наполняли его ощущением отданной справедливости, которой он так пренебрегал. Его жизнь, только сейчас, тут, в настоящей клетке приобрело выгравированное значение. А судьба? Всё же она даровала ему те значимые пятнадцать минут славы, хотя за столь зверские поступки, он рассчитывал на большее, но больше нет сил горевать, нет воли – мечтать. Казалось бы, он смирился с теми жизненными требованиями, от которых старался убежать. Они настигли его, кара – настигла его. И даже такой исход его никак не убивал, даже наоборот, – забавлял. Он заслуженно поплатился за свои преступления.

—Эккин Далматов, — услышал он суровый голос, — руки за спину, подойти к двери!

Легкие ноги подняли его.

Он без заминок исполнил этот приказ.

Впервые в этом месте, коридоры наполнились осуждённой улыбкой. Даже если бы его вели к гильотине: он бы не скрывал своей радости; ни показывал своей брезгливости к этой жизни. Смерть для него не более чем осуждающий приговор его краха, от которого его голос наполнялся смехом.

Его привели в освещаемую комнату, где за деревянным столом сидел человек в синем пиджаке и справедливым взглядом.

—Далматов. Присаживайтесь, — не подымая головы, мягко произнес человек в пиджаке.

—Здравствуйте! — присаживаясь, он продемонстрировал искреннюю радость встречи.

Ответного вежливого приветствия не последовало, лишь…

—Ну что, продолжим? И так, что было дальше?

—Хм. Удивительно. Вам что, мало того, что я рассказал?

—Если я не ошибаюсь: это шестая наша с вами встреча. Я бы хотел выяснить всё, что с вами случилось, вплоть до момента, когда вы предложили эту сделку! Давайте дойдем до конца. Так, что было дальше?

— Ах, ну… собственно… Ничего хорошего. Последний гвоздь в мой гроб; можно и так сказать. После того как я убил Аликсена Дюбуа жизнь как волчок: закружилась, аж черт уследишь! Я даже не понимаю, как это могло так произойди – стремительное счастье. На пятый день после случившегося: счет фонда стал пополняться. Сначала это были незначительные суммы, но затем, через неделю, я уже с трудом воспринимал эти цифры. И тут же… Шумиха начала стихать. Хайп потери прошел. Свыклись. Трагедия начала забываться. Мы с Дашей ухали за границу, сначала в Литву, затем в Испанию, в милый городок Эль Кампельо. Море, бесконечное солнце. Для меня это было бегство, для неё – отпуск. Я думал, что всё …судьба наконец-то оставила меня в покое. У меня были деньги. У меня была любимая. Можно жить, даже с поломанной совестью, не правда ли? Ха-ха. И я жил, радовался каждому короткому дню. Даже забыл про Алика, смерть которого, кстати, восприняли как – самоубийство. Я чувствовал себя чистым, думал, что это моя новая родина. Я не мог нарадоваться. Море, солнце, испанцы, но кто-то про меня не забыл, и у него были совсем другие планы. Всё содержимое фонда я вывел на счет Даши. Она боялась, так и говорила: что если меня вскроют и счет заблокируют, то мы останемся ни с чем, да и ещё на меня мошенничество повесят. А этого я не должен был допустить. Борис Воронов должен был запутать, очистить меня, убрать все следы и тому подобное. Я сделал всё, как она хотела. Там было почти шесть миллиона долларов. Да. Кстати. Подтвердилось моё худшее опасение. Как писатель – я оказался дерьмом. Те четыре книги: как доверенное лицо, Борис задорого их продал, всё же, типа – "Последнее наследие молодого писателя". Правда, критики были не в восторге. Говорили: "Записки малолетнего ребенка на полях исписанной тетради!". Так что, дальше – они не принесли прибыли. Но, были пожертвования от любовницы Алика, так скажем; они нас и спасли, ну и погубили. Эти артисты популисты тоже внесли свои гроши под визг скорби. На эти все деньги, я хотел купить домик, две машины, немного попутешествовать с Дашей, выучить язык, получить гражданство и начать писать книги. Думал; уж тут, меня точно ничто не отвлечёт.

—Если у вас всё так идеально складывалось: зачем вы обратились в Российское посольство? Зачем заключили с нами сделку и написали чистосердечное, неужели ваша совесть до вас всё же добралась?

—Ха… нет, что вы? Такие деньги заглушают все внутренние крики. Со мной произошло всё до банальности просто. Игра закончилась. Мне показали финал моего приключения. Даша меня…тц…м-м-м… кинула, забрала все деньги и… вместе с Борисом отправилась в сладкий Париж. Понимаете, она посмотрела мне в глаза и сказала: "Прости, я не могу жить с убийцей". Вот так, я оказался игрушкой в чужих руках; она меня не любила, а тупо использовала, вместе с ним, кстати. Алик припёр Борю, вновь сделал своей куклой. Только проглядел. Борис более не желал забираться на эту галеру и быть рабом. Притворством, он готовился от избавления этого постыдного клейма. Он стал доверенным лицом Алика. Это Борис подсказал ему про создание фонда, дал Даше яд, показал на меня – идеального преступника, и это он, помог мне с загранпаспортом выбраться из страны. Они меня подгоняли, кричали: "Скорее, скорее: Тебе надо убраться из страны!". Два коварных зверя, что натравили третьего на четвертого. Мне некуда было деваться. У меня ничего не осталось. Лишь…мои воспоминания, и – "рассказ совести".

—Мы согласились обнародовать ваше дело, а написанное вами чистосердечное признание отдать заинтересовавшемуся издательству, но… почему вы думаете, что кто-то заинтересуется вашими воспоминаниями?

—Потому-что там есть настоящие герои; есть известные имена, там есть – правда. Думаю, это будет славная шумиха. Многим она доставит удовольствия. Грызня, оправдания, скверные настроение, а может быть и рывки куда подальше. Будет интересно!

—А как же ваши родители?

—Да кому нужен такой сын? Да и, наверное, я не хочу другого исхода для себя. Пришло время ответить за свою лживую скромность, ибо Я – животное!

—Вы говорили: "Я хороший парень. Мне просто не повезло". Но, я много повидал: виновных, невинных, и могу отличить раскаяние от брезгливости! Признайтесь, вам ведь не было их жалко!? Почему вы в своём повествовании, так часто говорили о несправедливости и жалости? По мне, вы просто – убийца!

—Бродягу? Дмитрия Антипова… — он задумался. Даже не знал что ответить, — сейчас я понимаю, как несправедливо с ним поступил. Ощущение жестокого предательства стерло во мне всю милость. Да. Его жалко. Была бы возможность, я бы положил на его могилу букет цветов и искренне сказал: "Прости". А вот Алик… он лгун. С самого начала. С того похода в издательство, которого и не было – всё было ложью. Он разыграл этот лохотрон. Он преднамеренно меня делал своим рабом. Он заслужил самую грязную могилу. Наверное, так же как и Я. Знаете, после всего, я видел его – Алика или правильно сказать Геру. Темнота, он сидит вдали за столом, ха, улыбается. Перед ним стоят шахматные фигуры, все на своих местах, готовые к бою. Он даже к ним не прикасался, сидит и улыбается. Опрятный, сытый, мужественный. Я стал подходить к нему, хотел сесть напротив, поговорить, но только мне стоило сделать шаг, он вытянул руку с открытой ладонью и сказал: "Стой. Тебе ещё рано садиться за мой стол. Твоё время не пришло!". И после, я проснулся. Прощение ли было это? Хм, думаю, я когда-нибудь узнаю ответ. Эх, знаете: я слишком поздно понял, – создавать мечты нужно молча. Не забивать себя обещаниями, а делать-делать-делать. И уж тем более не выкрикивать: "Так-с, кто мне поможет?". Уж больно наш мир переполнен ворами и подлецами; ты и не заметишь: они всё у тебя отнимут, а ты…в отместку, обернёшься в их шкуру и на охоту. Из тебя сделали более искусного мерзавца, и твоя добыча – это очередное чьё-то несчастье. Бесконечная беготня подлецов, верящие, что они просто возвращают долг Несправедливости. Злой круговорот.

—Красиво. Трагично. Сомнительно. Всё же вам светит минимум восемнадцать лет строго режима. Сейчас дело об убийстве в парке вновь оживилось, а на счет человека под псевдонимом "Аликсен Дюбуа"… правда, даже если… те люди… признаюсь, не думаю, что они понесут хоть какое-то наказание. И вот что волнует меня больше всего: Вы могли бы остаться там, да даже вернутся обратно в страну! У вас не было никаких опасений. Дело Германа Семеновича Трехурысова было признанно как самоубийство, а тело бродяги не было индефицировано. Дело было в тупике, оно почти никак ни расследовалось! Так, почему вы на это пошли? Ещё так долго и настырно требовали, чтобы вас признали виновным. Смысл?

—Я всю жизнь полагался на кого-то: На деньги. На людей. На любовь. И все предали меня. Когда остаёшься один, в тишине, среди незнакомого пространства; становится правдиво – вся жизнь тебя обманула. И в этот момент, ты хочешь оставить память. Тебе уже плевать на самого себя. Ты впадаешь в ярость: ты должен сделать хоть что-то! Тебя одолевает безумие одиночества. Может быть, наконец-то, Я что-то сделал правильное, самостоятельное. Поступил вопреки? Да, наверное, так оно и есть! Я – Эккин Далматов, могу с уверенностью сказать, что сделал это – поборол несправедливость судьбы, и стал тем, на кого она гордо смотрит и говорит: "Эй, а этот парень меня уделал. Молодец!" Больше мне ничего неинтересно в этом мире, только то, что я всё же создал – автобиографию убийцы. Я написал – "Мой культовый роман".

Конец