Мой двойник приказал меня убить

Пролог. Живой груз

— Если застряну, ломай палец, — сказал Паша.

Я посмотрел на его руку. Большой палец он прижал к ладони, остальные просунул в щель между медицинским фиксатором и краем сиденья. Кожа у костяшек была содрана еще вчера.

— Сам его потом собирать будешь?

— Здесь точно не стану.

Фургон тряхнуло, и Паша замолчал, прикусив губу. Мы сидели лицом друг к другу. Меня держали поясной ремень, скоба на правом запястье и две напольные петли. Левую руку освободили для капельницы, которую сняли перед выездом, но замок правой скобы находился за локтем, у самой стенки. При затянутом поясе я не мог к нему подобраться. У Паши было наоборот. Так нас возили и раньше: один свободный локоть, никаких свободных ног.

Между нами, ближе к задней двери, сидел охранник. На коленях у него лежал короткий автомат, дулом в пол. Полчаса назад он поправил приклад, придавил его ладонью и больше не шевелился. Мне очень хотелось поверить, что он уснул.

Я не верил.

Паша пошевелил пальцами еще раз. Из-под его рукава выглядывал кусочек серой изоляции.

— Готово? — спросил я одними губами.

Он прикрыл глаза.

Это значило: пока нет.

За перегородкой включили радио. Водитель прибавил громкость, пытаясь разобрать слова сквозь треск. Пели что-то веселое, с припевом, который я знал до войны. Дальше второй строчки вспомнить не получилось.

— Зорин, руку убери.

Охранник смотрел на Пашу.

— Мне жмет.

— Я сказал, убери.

Паша вытащил пальцы и положил свободную ладонь на бедро. Серый кончик исчез в рукаве.

— Ратников, тебе тоже жмет?

— Мне спать хочется.

— Так спи.

Я опустил голову и закрыл глаза. Почти сразу под веками пошли белые полосы. В лаборатории они появлялись перед тем, как мне стягивали затылок держателем. После пятого измерения я научился не дергаться заранее. После восьмого — иногда даже дышать ровно.

Считать сами измерения я бросил значительно позже.

Под левую пятку что-то ударило. Паша.

Я открыл глаза ровно настолько, чтобы видеть его ботинок. Он придвинул носок к моему и отодвинул.

Готово.

Теперь оставалось дождаться остановки.

Я прислушался к дороге. Пока шли по ровному покрытию, резина гудела монотонно. Потом под колесами затарахтели поперечные швы. Их было семь. На прошлой перевозке я насчитал семь, на позапрошлой тоже. За ними фургон должен был повернуть направо и встать у служебного шлюза.

Мы не знали, что находилось за шлюзом. Я видел только желтый край ворот и железнодорожный знак на ограждении, когда охранник однажды открыл дверь, чтобы сдать накладную. Паша тогда заметил другое: на время внешнего осмотра водитель переключал питание медицинского салона на внутреннюю батарею.

— На переключении и попробуем, — сказал он ночью.

— Ты уверен, что скоба откроется?

— Уверен, что она должна открыться.

— Это разные вещи.

— Артем, мне здесь три недели назад зуб удалили пассатижами. Я уже готов проверить разницу.

Тонкий кусок провода он вытащил из подогрева своей койки. Двое суток прятал его под краем повязки, потом еще сутки ждал, когда нас снова посадят в старый медицинский фургон. У нового крепления были другие. Там он ничего не обещал.

Сейчас мы ехали в старом.

Под колесами закончились швы. Меня повело влево. Паша уперся плечом в стенку, охранник раздвинул колени, удерживая автомат.

Поворот.

Во рту стало кисло.

Я так долго представлял эту минуту, что теперь все происходило как-то неправильно. Не хватало воздуха. Правую ладонь свело судорогой. Хотелось попросить Пашу подождать еще одну поездку, выбрать другой день, найти способ получше.

Фургон затормозил.

За перегородкой кто-то сказал:

— Документы давай. Опять сканер не принимает.

Радио оборвалось. Лампочки над дверью погасли и через мгновение загорелись вполнакала.

Я смотрел на Пашину руку.

Он сунул пальцы под сиденье.

Послышался короткий щелчок. Скоба на его запястье приподнялась, но не до конца. Паша дернул кисть и застрял.

Охранник поднялся.

— Ты что делаешь?

Я ударил его левой рукой в локоть.

Плохо ударил. До плена я бы успел перехватить ремень автомата, а теперь пальцы скользнули по ткани, и приклад врезался мне в щеку. Голова ударилась о стенку. На несколько мгновений салон исчез.

Я сохранил только одно ощущение: ремень оружия все еще был у меня в руке.

Потянул его к себе и вниз.

Охранник навалился всем весом. Поясной ремень резанул живот. Я не мог ни встать, ни отвернуться. Перед лицом оказалась пряжка его разгрузки, пахнуло мокрой одеждой. Он пытался поднять автомат, а я держал ствол направленным в пол и понимал, что через секунду силы кончатся.

Сзади хрипло выругался Паша. Его свободная рука проскользнула у моего плеча, дернула служебный ключ с пояса охранника. Пискнул замок на запястье. Скоба наконец отпустила зажатую кисть. Пока я удерживал автомат, Паша успел освободить ноги и отстегнуть собственный ремень.

Тяжелая крышка медицинского ящика ударила охранника по затылку.

Первый удар почти ничего не изменил. После второго тот осел на мое плечо.

— Ремень, — выдохнул я. — Паша, расстегни мне ремень.

Он стоял, согнувшись, и пытался оторвать от собственной руки провод. На запястье быстро расползалась красная полоса. Палец был цел.

— Сначала ноги, — сказал он. — Ты с ним свалишься.

Он приложил служебный ключ к моему напольному замку. Одна петля открылась. Вторая потребовала повторного касания. Я считал эти касания, как будто от меня что-то зависело.

В перегородку ударили.

— Там что?

Паша открыл скобу на моем запястье. Я еще секунду держал руку у стенки, не веря, что она свободна. Потом он отстегнул пояс, и я съехал на пол вместе с охранником. Тот зашевелился, потянулся к горлу, где натянулся ремень собственного автомата. Я ослабил его на ладонь и снова прижал коленом руку с оружием.

— Ключ давай.

Паша вложил его мне в пальцы.

В потолке завыла сигнализация.

Батарейный отсек под Пашиным сиденьем выплюнул дым.

— Дверь! — крикнул я.

Он уже тянул аварийную ручку. Та пошла на себя и остановилась. Паша навалился плечом. Под его ногой щелкнуло, брызнуло горячим, и он закричал.

Я бросил ключ на медицинский ящик, схватил Пашу за ворот и отдернул от сиденья. На правой штанине темнело пятно. Он прижимал к нему ладонь, не понимая, что делает.

— Не трогай. Паша, на меня смотри. Сними руку.

За перегородкой загремел замок. Я вскинул отобранный автомат, но приклад зацепился ремнем за лежащего охранника. На индикаторе магазина горело число двенадцать. Других патронов у меня не было.

Дверца в кабину приоткрылась.

Я выстрелил в ее нижний край.

В закрытом салоне ударило по ушам так, что следующего выстрела я почти не услышал. Дверца захлопнулась. Кто-то за ней ругался. Охранник у моих ног дернулся, пытаясь отползти от оружия.

Я ткнул стволом в его грудь.

— Как задняя открывается?

Он смотрел на меня и хватал ртом воздух.

— Как?

— Ручка… Предохранитель сбоку.

Я отпустил автомат одной рукой, нащупал под красной рукоятью плоский рычажок. Он был залеплен прозрачной пломбой. Сорвать ее пальцами не получилось. Я подхватил с ящика ключ, поддел пломбу металлическим краем и бросил его на пол.

Ручка наконец пошла вниз.

Через распахнувшуюся дверь я увидел бетон, колесо соседней машины и две пары ног возле ворот.

— В салон не стрелять! — закричал кто-то снаружи.

Первую очередь ударили в борт ниже двери.

— Не стрелять, я сказал!

Я потащил Пашу к выходу. Он пытался помочь, но нога подламывалась. Мы не спрыгнули — вывалились на бетон, и я ударился коленом так, что едва не выпустил автомат.

Слева стоял грузовик с цилиндрическими емкостями. До его заднего колеса было шага три. Я затолкал туда Пашу и сам прижался к резине.

По бетону возле двери фургона прошла дорожка пыли.

Они спорили, куда можно стрелять.

Мне это очень помогало.

Я лег на бок и заглянул под машины. Стрелок стоял возле переднего колеса фургона. Виделись его ботинки и часть голени. Я трижды выстрелил в бетон перед ними. Он отступил. Еще один человек побежал к воротам.

— Налево, — сказал я Паше.

— Там забор.

— За грузовиком проход. Видишь желтое?

Он повернул голову.

За цистерной начинался узкий служебный проезд. Желтая линия уходила между ограждением и длинным металлическим зданием. Дальше стояла открытая калитка. Над ней горела зеленая лампа.

Я не знал, куда она вела. Но за ней никто пока не ждал нас с автоматом.

Паша ухватился за мое плечо. Мы поднялись.

На земле у задней двери лежал черный планшет с накладными. Тот, который охранник держал при погрузке. На экране еще светилась таблица.

Мне нужно было забрать его.

Там должно было быть написано, куда нас везли. Кто подписал передачу. Кому предъявлять счет за все, что со мной сделали.

— Артем!

Паша дернул меня за куртку.

Стрелок за фургоном перезарядился. Я услышал это даже сквозь звон в ушах.

Планшет лежал всего в нескольких шагах.

Я повернулся к проезду.

Паша переставлял ногу, глядя на нее с таким удивлением, будто ему выдали чужую. Я держал его под мышкой. Автомат болтался на ремне и бил меня по бедру. Мы двигались медленно, громко, совершенно безобразно.

На углу здания я остановился и дважды выстрелил поверх капота фургона. Не чтобы попасть. Чтобы те, кто собирался высунуться, еще немного подумали.

После этого у меня осталось пять патронов.

Счетчик на магазине мигал желтым. Я прикрыл его ладонью, хотя Паша все равно не смотрел.

За калиткой оказалась лестница.

— Вниз, — сказал я.

— Вижу.

— Держись за перила.

— Я держусь.

— Паша…

— Артем, я сейчас упаду, если ты еще раз меня развернешь.

Я замолчал и встал ступенькой ниже.

Мы спустились к водоотводной канаве. В ней было по щиколотку грязной воды. Под зданием шел бетонный проход, достаточно высокий, чтобы не ползти, но слишком низкий, чтобы идти в полный рост.

Наверху хлопнула калитка.

Я вскинул автомат. Паша дернул меня за рукав и показал вправо.

За решеткой, на расстоянии вытянутой руки, проходила труба. По ней кто-то недавно тянул кабель: у стены стояла катушка, лежали обрезки крепежа. Одну секцию ограждения сняли и прислонили рядом.

Мы протиснулись в этот проем. Я задвинул решетку на место, не попав ни в одно крепление. От толчка она бы упала. Из темноты все равно нельзя было понять, прикручена она или нет.

Через минуту над водой прошел свет фонаря.

Паша прижал лоб к моему плечу. Я чувствовал, как он дрожит. Мне самому хотелось кашлять: дым обжег горло, а из трубы тянуло каким-то едким теплом.

— Они здесь могли уйти, — сказал человек за решеткой.

— Дальше посмотри. Там выход к путям.

Луч скользнул по моему ботинку.

Я перестал дышать.

Они прошли.

Мы выждали, пока перестал плескаться отдаленный шаг. Потом еще немного. Точное время я не знал. До меня доходило только биение крови в ушах, слишком частое даже для такого бега.

— Дай сюда, — прошептал Паша.

Он забрал у меня автомат и повесил себе на шею.

— Ты меня держи. С двумя сразу у тебя плохо получается.

Я хотел возразить, но он уже протянул руку.

Пришлось взять.

До путей мы добрались под утро. Между цистернами стоял холодный туман, далеко гремели сцепки. Фургонов с охраной я не видел, но это ровным счетом ничего не означало.

Я спрятал автомат под снятой секцией настила. Пять патронов не сделали бы нас сильнее десятка вооруженных людей. Зато любой железнодорожник, увидев ствол, сразу позвал бы охрану.

Паша сидел на бетонной тумбе и пытался завернуть ногу в оторванную подкладку моей куртки.

— Не надо туго.

— Мне холодно.

Я присел перед ним. Ткань штанов прилипла к обожженной коже. Отдирать ее было нельзя. Я накрыл ногу подкладкой поверх и завязал выше повреждения.

— Здесь должен быть медпункт, — сказал Паша. — На узле всегда есть.

— Нас там сдадут.

— Может быть.

Он произнес это спокойно. Лицо у него стало серым, и спорить с ним я уже не мог.

У здания диспетчерской мы встретили женщину в оранжевой жилетке. Она несла термос и смотрела под ноги. Я заговорил, когда между нами оставалось шагов пять, чтобы не испугать.

Все равно испугал.

— Нам нужен врач. У него ожог.

Она посмотрела на Пашу, потом на мою щеку и руки.

— Вы с какой бригады?

— Мы военные. Вышли из плена.

Женщина поставила термос на подоконник.

— Документы есть?

— Нет.

Она долго ничего не говорила. Я приготовился подхватить Пашу и уходить, хотя совершенно не представлял, куда еще его нести.

— Сядьте здесь, — сказала она наконец. — Только не на ступеньки. Сейчас дверь откроют, собьют вас.

Она постучала в окно костяшками пальцев.

Я помог Паше опуститься на низкий бетонный бортик.

— Если придут спрашивать, я тут работаю, — прошептал он.

— Кем?

— Не знаю. Связистом.

— Свою фамилию врачу назови. Пусть запишет.

— Ты же сказал…

— Я много чего сказал. Ногу надо лечить.

Он посмотрел на меня, потом кивнул.

Мы договорились, что я попробую выйти к регулярному грузовому маршруту и добраться до наших военных. Если здесь станет опасно, Паша должен был оставить для меня сообщение через гражданскую справочную службу — на имя Дениса Круглова. Денис до войны забирал меня после одной особенно неудачной операции и по пути ворчал, что в следующий раз пошлет грузчиков. Его имя было первым, которое я смог произнести, не задумываясь, жив ли этот человек.

Женщина вернулась с мужчиной в расстегнутой куртке. Тот нес медицинскую сумку и на ходу надевал перчатки.

Паша ухватил меня за рукав.

— Ты доедешь?

— Доеду.

— Тогда сразу расскажи. Про блок, про измерения. Чтобы за остальными пришли.

— Расскажу.

Я обещал это слишком быстро. Наверное, потому, что теперь представлял себе кабинет, теплый чай и человека по другую сторону стола, который скажет: все, капитан, вы дома, дальше мы сами.

Медик опустился перед Пашей на колено. Женщина спросила, как меня записать.

— Артем Ратников.

— Звание?

— Капитан. Я к вам вернусь.

Она нахмурилась, но записала. Обычное имя в обычном блокноте. Я смотрел, как движется ручка, и вдруг вспомнил погрузку в фургон. Прозрачный карман на спинке моего сиденья. Белый лист, который охранник сверил перед тем, как затянуть поясной ремень.

Фамилия там была та же.

Ниже, отдельной строкой:

«Эталон. Сохранять жизнеспособность».

Глава 1. Меня уже вернули

— Вы уже вернулись, — сказал дежурный.

Я посмотрел на сумку у своих ног. Чужая дорожная сумка, синяя, с оторванной ручкой. В ней лежали сменная рубашка, кусок мыла и два яблока, которые я купил перед входом в терминал.

— Да. Я поэтому к вам и подошел.

— Я вижу.

Он не улыбнулся. Перевел взгляд с меня на экран и снова посмотрел на меня.

— Когда вы последний раз меняли служебный ключ?

— До отправки на фронтир. После госпиталя.

— Давно.

— Я был в плену.

— Это я записал.

В отделенном стеклом кабинете было жарко. Под столом дежурного работал обогреватель, у которого не выключался вентилятор. На подоконнике стоял стакан с чайным пакетиком, привязанным за нитку к ручке ложки. В коридоре женщина спорила с кем-то по поводу веса багажа.

Я стоял среди всего этого и с трудом сдерживал улыбку.

Десять дней назад такие места казались мне невозможными. Нормальный человек за нормальным столом. Чужой спор, к которому я не имел отношения. Чай, который остывал, потому что у его хозяина было дело поважнее, а не потому, что за кружку приходилось драться.

— Сядьте пока, — сказал дежурный.

— Мне в военную комендатуру нужно. Здесь сказали, сначала к вам.

— Правильно сказали. Присядьте, капитан.

Я сел.

Он назвал мое звание без насмешки. Мне этого хватило, чтобы еще немного успокоиться.

На его нагрудной планке было написано «Логинов». Старший сержант транспортной охраны, лет сорока, с неглубоким шрамом у подбородка. Служебная куртка расстегнута, под ней виднелся край легкой защитной вставки. Правой рукой он управлялся не очень ловко: указательный палец почти не сгибался. Я замечал такие вещи и раньше. Теперь никак не мог перестать.

Логинов еще раз поднес считыватель к узлу за моим правым ухом.

Холодная поверхность коснулась кожи. Я непроизвольно отшатнулся.

— Болит?

— Нет. Извините.

— Сейчас уберу.

Прибор негромко пискнул.

— Ключ отозван, — сказал сержант.

— Я пропал без вести. Его и должны были отозвать.

— Правильно.

Он убрал считыватель. Положил передо мной лист бумаги и ручку.

— Напишите номер части, должность, дату и место захвата. И контакт человека, который может вас опознать.

— Здесь можно позвонить?

— По служебному вопросу — можно.

— Невесте.

Логинов отвел взгляд к экрану.

— Сначала разберемся с записью.

Я взял ручку.

Правые пальцы слушались плохо. Большую часть дороги я работал руками: помогал грузить ящики, цеплять тенты, перебирал с водителем сгоревшие предохранители. За это меня брали дальше. Последние двести километров проехал в кабине рядом с запасным колесом, обняв синюю сумку.

Телефона у меня не было. На первом перевалочном пункте я попросил дать позвонить. Меня отвели к человеку, который начал с фамилии, номера части и вопроса, где я оставил второго. Я ничего ему не ответил. Ушел, не дождавшись соединения.

Может, водители успели рассказать, кого везли. Может, он просто хотел помочь. Я не стал проверять. Паша оставался у гражданских медиков, а я решил дотянуть до столицы и больше не просить о связи у случайных людей.

Здесь, в Ардене, я наконец мог назвать себя.

Ручка скользнула по бумаге. Я испортил первую цифру номера части, зачеркнул и начал рядом.

— С водой помочь? — спросил Логинов.

Я поднял глаза.

— Да. Спасибо.

Он налил из бутыли в одноразовый стакан. Поставил на край стола, чтобы мне не пришлось тянуться.

— С какого направления пришли?

— С восточного. Через грузовой узел у Вязовой. Дальше с перевозчиками.

— Через границу официально проходили?

— Я не знаю, где там сейчас граница. Нас держали в закрытом блоке. Потом везли на обследование, мы вышли при перевозке.

— Вышли?

Я посмотрел на него.

— Сбежали.

Он кивнул и сделал пометку.

— Сколько вас было?

— Двое. Второй ранен, его оставили в медпункте. Павел Зорин, связист. Он должен был связаться с родными. Я хочу сообщить о нем и о тех, кто остался в блоке.

— Сообщите. Напишите, что помните о маршруте.

— Мне бы офицера из военной службы розыска. Там есть люди, их нужно искать сейчас.

— Я передам.

Логинов говорил без раздражения, но мне стало казаться, что он отвечает не совсем на мои вопросы.

Я дописал дату. Ниже указал номер группы «Грань», потом имя Веры и ее старый адрес. Номер телефона помнил только частично. Попытался восстановить последние цифры, но вместо них в голове возникал код медицинского поста, который в блоке повторяли по громкой связи.

Я оставил строку пустой.

— Полное имя контактного лица, — сказал сержант.

— Вера Соколова. Мы живем вместе.

— Жили до вашего исчезновения?

— Да.

Он поправил что-то в записи.

Я поставил стакан на стол, так и не допив.

— Что не так?

— Сейчас проверим.

— Вы уже третий раз проверяете. Скажите, что случилось.

Логинов потер подбородок тем самым пальцем, который плохо сгибался.

— По вашей записи есть более свежие данные.

— Какие?

— Есть акт возвращения. Вы прошли восстановительную процедуру, получили новый ключ. Прошлая запись закрыта как недействующая.

Я смотрел на него, ожидая продолжения.

— Возможно, произошла ошибка, — добавил он.

— Конечно, произошла. Я вернулся сегодня.

— Когда, по вашим сведениям, вас захватили?

Я ткнул в лист.

— Я написал.

— Я вижу. Спрашиваю еще раз, потому что данные не совпадают.

Я назвал число, участок и фамилию командира колонны. Логинов сверил что-то на экране.

— Эвакуационная дорога у четвертого моста? — спросил он.

— Да.

— Вы там прикрывали отход медицинских машин?

— До моста. На мост нас уже не пустили.

— Что значит не пустили?

— Его не было, сержант. Пролет упал.

Он посмотрел на меня внимательнее.

Я услышал собственный голос и заставил себя выдохнуть.

— Извините. Мы шли к объезду. Последний раз я связался со штабом возле водокачки. Потом нас накрыли. Из моей машины выбрались трое. Дальше я помню плохо.

Логинов кивнул. Прочитал мой лист с самого начала.

— Когда оформлен акт? — спросил я.

Он не ответил сразу.

— Когда я, по-вашему, вернулся?

— Около восьми месяцев назад.

Я оглянулся на дверь.

За стеклом по-прежнему спорила женщина с багажом. Она держала на весу большую клетчатую сумку и пыталась показать служащему, что та совершенно ничего не весит.

Я снова повернулся к Логинову.

— Нет.

— Капитан…

— Я был там. Все это время. Вот след от измерительного держателя. Посмотрите.

Я оттянул ворот рубашки, показывая темные точки возле ключицы. Сержант поднял ладонь.

— Не нужно. Осмотр проведет врач.

— Вы считаете, что я вру?

— Я считаю, что у меня два человека на одной записи. По инструкции я должен выяснить, почему.

— Два?

Логинов замолчал.

Вентилятор под его столом все так же гонял горячий воздух. Мне вдруг стало трудно сидеть рядом с этим звуком.

— Человек с вашей записью жив, — сказал сержант. — Это не посмертное восстановление документов. Он проходит обычные проверки. Последняя была вчера.

Я опустил ворот.

Когда нас впервые разделили в плену, один парень из соседней камеры уверял, что война давно закончилась и нас просто забыли. Потом говорили, что нас обменяли, но на обратном пути продали снова. Я старался не выбирать из этих объяснений самое страшное. Все равно от этого ничего не менялось.

Сейчас мне очень хотелось, чтобы Логинов просто ошибся фамилией.

— Артем Ратников? — спросил я. — Не Артур? Не Аркадий?

— Артем. Дата рождения совпадает. Профиль совпадает в пределах допуска. Ключ другой.

— Покажите фотографию.

— Пока не могу.

— Почему?

— Потому что проверяется возможное незаконное использование личности. Если я сейчас выдам вам сведения другого носителя, а вы…

Он оборвал себя.

— А я что?

— Я вызвал дежурного врача и старшего смены. Они разберутся. Я не имею права решить это сам.

В кармане его куртки коротко завибрировал коммуникатор. Логинов посмотрел на сообщение, и выражение его лица изменилось.

Совсем немного. Но я уже начал за ним следить.

— Встаньте, пожалуйста.

— Зачем?

— Мы перейдем в комнату ожидания. Там вам окажут помощь.

— Что пришло?

— Дополнительная отметка по профилю.

— Какая отметка?

Он задержал на мне взгляд.

— «Возможное предъявление незаконного биосинтетического носителя». Не заключение, капитан. Отметка. Именно поэтому нужен врач.

Я медленно встал.

— Вы думаете, я бот?

— Я ничего такого не сказал.

— А кто сказал?

— Разбираемся.

Логинов взял мой лист, открыл дверь и пропустил меня вперед. Сумку я поднял сам. Он не стал ее отбирать.

В коридоре женщина наконец прошла взвешивание. Я отступил, чтобы она пронесла багаж. Она поблагодарила меня и посмотрела на руку сержанта у кобуры. После этого торопливо отвернулась.

Мы прошли мимо стойки санитарного поста. За ней никого не было. На экране горела надпись о времени прибытия дежурного медика.

Я успел заметить: восемь минут.

Восемь минут можно было подождать.

Комната ожидания оказалась маленькой. Две лавки, столик у окна и раковина с краном, который кто-то перетянул до отказа. На потолке стояла камера. Возле двери — такая же, но ниже, на уровне лица.

Логинов поставил мою сумку на лавку.

— Оружие, режущие предметы есть?

— Нет.

Он проверил карманы и попросил поднять штанины. Я подчинился. Все, что он находил, складывал на стол: мыло, расческу без двух зубцов, три мелкие монеты. Кусок мыла я зачем-то хотел оставить в руке.

— Отдайте, — тихо сказал он. — Сейчас верну.

— Я знаю.

Я разжал пальцы.

Он закончил досмотр и действительно все вернул.

— Воды хотите?

— Позвонить хочу.

— Я попросил, чтобы установили связь с вашим контактным лицом. Когда данные подтвердятся, сможете поговорить.

— Она десять месяцев не знает, жив ли я.

Логинов отвел глаза.

Я услышал, что сказал, и сам замолчал.

Если в их записи я вернулся восемь месяцев назад, кто-то уже должен был сообщить Вере.

Сержант вышел. Замок щелкнул негромко, почти вежливо.

Я сел и положил ладони на колени.

Окно выходило на внутренний двор. Рядом с мусорными контейнерами двое грузчиков пили что-то из металлической кружки. Один передавал ее другому, не отрывая глаз от телефона. В глубине двора стояли служебные машины, дальше поднималась крыша сортировочного корпуса.

Я был здесь раньше. Два раза сопровождал медицинские грузы, один раз — партию поврежденных резонаторов. С того времени двор перекрасили, поставили новое ограждение и убрали навес, под которым водители играли в кости.

Служебная галерея осталась на месте.

Я заставил себя отвернуться от окна.

Не нужно было искать выход. Сейчас придет врач, посмотрит старый имплант, сверит записи и поймет, где ошибка. Я сам пришел. Я назвал свое имя. Логинов вел себя нормально.

Все это я повторил дважды.

Потом встал и попробовал кран.

Вода оказалась ледяной. Я вымыл руки, осторожно провел мокрыми пальцами по разбитой щеке. От первого удара в фургоне осталась плотная припухлость. В зеркале над раковиной я выглядел старше, чем помнил себя до плена. Темные волосы стригли на перевалочном пункте, машинкой без насадки. Бороду я сбрил вчера, чужой бритвой, и пропустил полоску возле уха.

На стенке раковины лежало бумажное полотенце. Я взял его, промокнул лицо и выбросил в пустую урну.

Обычное действие. Ничего не случилось.

Я снова сел.

В коридоре послышались быстрые шаги. Кто-то сказал, что санитарный пост занят, и попросил открыть четвертую.

Потом заговорил Логинов:

— Я вызывал дежурного медика. Кто вас направил?

Ответа я не разобрал.

Дверь открылась.

Первым вошел мужчина в синей медицинской куртке. Он нес узкий пластиковый кейс. На груди у него был армейский знак допуска, но без звания. Следом появился второй, высокий, в такой же куртке, только расстегнутой.

Под ней я увидел крепление пистолета.

Логинов остался у двери.

— Артем Ратников? — спросил человек с кейсом.

— Да.

— Я осмотрю узел. Поверните голову налево.

Он поставил кейс на стол и открыл его. Внутри лежали контактные датчики, две запечатанные ампулы и инъектор.

Я перестал смотреть на лицо этого человека.

— Как вас зовут?

Он поднял глаза.

— Что?

— Имя. Вы врач?

— Медицинское сопровождение. Нам нужно исключить повреждение профиля.

— Я спросил, как вас зовут.

— Капитан, не усложняйте. Мы здесь для того, чтобы вам помочь.

Он произнес это без злости, почти устало. Я слышал такой тон, когда меня просили потерпеть, пока держатель подберет положение.

Высокий закрыл дверь. Сам остался у ручки.

— Дверь не запирайте, — сказал Логинов.

— При наружном доступе пациента придется повторно проверять.

— Это моя комната задержания. Не запирайте.

Высокий убрал руку с замка.

Я посмотрел на сержанта.

Он все еще держал мой исписанный лист.

— Покажите направление, — попросил я.

Человек с кейсом вынул терминал. Повернул его к Логинову.

— Передача профильной службе. Готовность транспорта подтверждена. Подпишите приемный акт, и мы освобождаем вам помещение.

— Куда передача?

— На специализированное обследование.

— Адрес.

Высокий шумно выдохнул.

Логинов не посмотрел на него.

— Адрес и фамилия старшего группы.

Человек с кейсом перелистнул документ. Я успел увидеть герб Военной палаты, длинный номер и цветную полосу действующего допуска. Документ выглядел настоящим. Точнее, таким, какие я сам предъявлял, когда забирал людей и имущество с чужих объектов.

— Вы частное сопровождение? — спросил Логинов.

— Аккредитованное.

— Тогда мне нужно подтверждение через дежурную часть.

— Оно уже есть в вашем распоряжении.

— Через мою дежурную часть.

Он отступил в коридор и поднял коммуникатор.

Я тут же встал.

Высокий шагнул мне навстречу.

— Сядьте.

— В туалет надо.

— После осмотра.

— Я десять дней ехал до этого города. Пять минут ваш осмотр подождет.

Человек с кейсом прикрыл крышку.

— Туалет в конце коридора, — сказал он. — Только без резких движений. Сотрудник вас проводит.

Он кивнул высокому.

Я сел обратно.

Тот едва заметно улыбнулся.

Сержант вернулся в дверной проем.

— Медик идет с соседнего поста. До его прибытия никого не передаю.

— Логинов, у вас отметка о биосинтетическом носителе. Общий врач не имеет допуска к таким…

— Он имеет допуск к живым людям. И к первичному осмотру перед передачей. Я не собираюсь объяснять, почему человек вышел отсюда без одной царапины, а через час кто-нибудь принес бумагу, что он умер в дороге.

В комнате стало тихо.

Я смотрел на человека с кейсом. Он больше не пытался изображать врача. Просто оценивал Логинова, узкую дверь и расстояние между нами.

Терминал у него в ладони коротко завибрировал.

На экране появилось новое окно. Он машинально повернул устройство к себе, но стоял слишком близко ко мне.

Я увидел две строки.

«Получено дополнительное распоряжение».

Ниже — отправитель.

Ратников Артем. Майор.

— Подождите, — сказал я.

Мужчина поднял голову.

— Покажите.

Он убрал терминал к груди.

— Сядьте на место.

Я сделал шаг. Высокий схватил меня за плечо и развернул к стене.

— Руки назад.

Логинов вошел в комнату.

— На каком основании?

— Агрессивная реакция носителя.

— Он попросил показать документ. Уберите руки.

Высокий нажал на мое плечо сильнее. По старому операционному шву прошла боль. Я не сопротивлялся. Мне нужно было увидеть экран, пока человек с кейсом не успел его погасить.

— Сержант, — сказал я, — он получил приказ от меня.

Высокий коротко рассмеялся.

Логинов не рассмеялся.

— Разверните терминал.

— Вы препятствуете исполнению военного распоряжения.

— Тогда добавите это в жалобу. Разверните.

Мужчина коснулся экрана, собираясь открыть прежний акт передачи. Логинов придержал его за запястье и повернул терминал к себе. Я успел прочитать только начало — «Ликвидация носителя разрешена» — и фамилию, которую уже видел.

Логинов наклонился ближе.

— Это что у вас?

Высокий ударил его первым.

Он отпустил мое плечо и резко развернулся. Локоть попал сержанту в лицо. Логинов ударился затылком о дверную коробку и сполз на колено.

Я не успел его подхватить.

Зато высокий на мгновение перестал меня держать.

Я навалился на него сбоку, всем телом, и вдавил в стол. Тот поехал к стене. Кейс упал, рассыпав по полу ампулы. Человек, принесший его, отступил к окну и потянулся под куртку.

Я ударил высокого коленом под бедро. Он почти не согнулся. Больное плечо ответило так, что перед глазами потемнело.

До плена я бы развернул его и уложил на лавку.

Теперь мне удалось только не дать ему повернуться ко мне лицом.

— Логинов, дверь!

Тот поднял голову. Из носа у него текла кровь. Он смотрел на нас, как будто еще не мог понять, почему все передвинулось.

Человек у окна вытащил пистолет.

Я рванул высокого на себя. Тяжелый, здоровый, он потащил меня вместе с собой, и мы ударились о край лавки. Я почувствовал, как у него вырвался воздух. Его рука прошла возле моего лица, пытаясь схватить за волосы.

Первый выстрел попал в стол.

Я увидел щепки. Услышал удар. Высокий выругался так, что стрелок замер на долю секунды.

— Прекратить огонь! — крикнул Логинов.

Он уже стоял. Держался за дверную коробку, другой рукой тянулся к красной кнопке под служебным замком.

Я уперся каблуком в основание лавки и толкнул противника к окну. Он сделал два тяжелых шага, закрывая меня от ствола.

Этого хватило, чтобы добраться до двери.

— В общий зал! — сказал Логинов. — Там наши!

Он нажал кнопку.

В коридоре взвыла тревога.

Я повернул налево, к стойке санитарного поста. За спиной ударил второй выстрел. Левую руку обожгло выше запястья, в стену передо мной брызнула крошка штукатурки.

Я влетел за угол и прижал руку к животу.

Из коридора выбежала женщина с папкой. Остановилась посреди прохода, не понимая, куда деваться.

— Назад, — сказал я. — Закройтесь. Быстро.

Она посмотрела на мою руку и отступила в кабинет. Я дождался, пока захлопнется дверь, и только тогда побежал дальше.

Общий зал был впереди. Я видел людей за стеклянными дверями, видел, как двое сотрудников транспортной охраны снимали с плеч оружие.

Между мной и дверями стоял третий человек в синей медицинской куртке.

Он говорил в коммуникатор и смотрел прямо на меня.

Пистолет у него был уже в руке.

Я остановился так резко, что ботинки скользнули по плитке.

Справа открылась дверь служебной галереи. Из нее высунулся молодой сотрудник с чашкой.

— Что здесь…

Я толкнул его обратно, в узкий проход, и захлопнул дверь перед нами.

— Ты что творишь?!

— Уйди от двери.

Он дернулся ко мне, увидел кровь и отступил.

Снаружи ударили в ручку.

— Запирается?

— Только на аварийную.

— Закрой.

Парень повернул рычаг на косяке. В паз вошел толстый стальной язычок. Он лязгнул на весь проход.

— Здесь что, стреляют?

Я кивнул.

Парень посмотрел на чашку в своей руке. Поставил ее на пол.

— Мне куда?

— Есть дверь, за которой можно укрыться?

— Комната смены. Внизу.

— Иди туда. Охране скажи: трое в синей форме, двое были в четвертой комнате. Логинов ранен.

— А ты кто?

На той стороне снова дернули ручку.

— Скажи сначала это.

Он побежал к лестнице.

Я прижал ладонь к предплечью. Рука была мокрая. Кровь стекала по пальцам на плитку.

Нужно было остановить ее, но сначала — уйти с прямого коридора.

Галерея вела в сортировочный корпус. Я помнил стеклянный переход над двором и железную лестницу за ним. На лестнице раньше хранили пустые транспортные поддоны, хотя пожарная служба каждую проверку выписывала за это штраф.

Теперь поддонов не было. Вместо них установили сетчатое ограждение. За ним начинались складские ряды.

Я спустился и нажал на ручку калитки.

Заперто.

Сверху донесся стук. Аварийную дверь галереи открывали с другой стороны.

Я снова посмотрел на замок. Простой служебный считыватель, индикатор доступа, рядом коробка аварийного выхода. На коробке было написано, что открытие приведет к остановке транспортной линии.

Линия уже стояла. По крайней мере я не слышал привычного гула.

Я разбил тонкую защитную пластину локтем, потянул ручку. Где-то за рядами зарычал еще один сигнал.

Калитка отпустила.

Из-за штабеля ящиков вышел мужчина в рабочем жилете.

— Ты зачем ее открыл? Тут же блокировка…

Он посмотрел на меня и замолчал.

— Где выход во двор?

— Ты откуда?

— Сверху стреляют.

— Что?

На лестнице застучали подошвы.

Я оттащил мужчину за ящики и прижал к полу. Он дернулся, собираясь ударить меня, но сверху выстрелили.

Пуля пробила край поддона. На жилет мужчины упала длинная светлая щепка.

После этого он перестал сопротивляться.

— Лежи, — сказал я. — Я сейчас уйду, а ты лежи.

— Там воротина. Справа. В желтом…

— Понял.

Я отступил на четвереньках за соседний ряд. Левая рука подломилась, пришлось опереться на локоть. Я ударил им по бетону и на секунду увидел перед собой только темную полосу.

Наверху высокий крикнул:

— Не двигаться! Военная проверка!

Я не стал отвечать.

Между ящиками был узкий проход. Я протиснулся в него боком. Куртка зацепилась за скобу. Я дернул слишком сильно, ткань треснула, и меня повело назад.

Стало страшно до тошноты.

Все, на что я потратил десять дней, могло закончиться здесь, между ящиками с чужим грузом. Я приехал домой, не дошел нескольких улиц и сейчас позволял здоровому человеку с пистолетом загнать меня в угол, потому что у меня не хватало сил даже отцепить рукав.

Я заставил себя остановиться.

Повернулся к скобе. Снял с нее ткань.

Дальше пошел медленнее.

На выходе из ряда стоял небольшой погрузчик. Его сигнальный фонарь продолжал мигать, хотя машина не двигалась. Желтая рамка ворот виднелась за ним. Над проемом горел зеленый квадрат.

Во дворе кто-то кричал. Я различил слова «оружие на землю» и глухой ответ, который не смог понять. Транспортная охрана все-таки добралась до галереи.

Высокий перестал меня окликать.

Я прижался к боковой стенке погрузчика и посчитал до пяти.

Он мог стоять совсем рядом и ждать, когда я высунусь. Мог возвращаться к своим. Мог укрыться за стеллажом.

Я ничего об этом не знал.

Знал только, что кровь еще шла, а до ворот оставалось шесть шагов.

На втором шаге я задел плечом подвесной грузовой чехол. Он качнулся. Я едва не вернулся назад, но заставил себя идти дальше.

Никто не выстрелил.

Снаружи оказалось холодно.

Я вышел к боковой разгрузочной полосе. Большую часть двора закрывали машины и контейнеры. Возле проходной мигали синие огни, люди смотрели в сторону административного здания. Ворота, через которые я попал на узел, уже закрывали.

Я повернул в другую сторону, к техническому забору.

При сопровождении грузов мы выходили здесь к ремонтной улице. Раньше в ограждении была обычная калитка: через нее ходили сотрудники ближайшей котельной. Теперь забор заменили, поставили сплошные панели, а калитку перенесли метров на тридцать.

Я нашел ее по дорожке, протоптанной возле бетонного основания.

С внутренней стороны стояла нажимная ручка. Над ней — камера.

Я поднял воротник, хотя понимал, что это мало поможет, и вышел.

За калиткой шумел обычный город.

Автобус притормозил перед переходом. Из мастерской напротив вынесли автомобильную дверь. Мужчина с ребенком ждал, пока загорится зеленый.

Я прижал левую руку к боку, перешел улицу вместе с ними и не побежал.

Ребенок оглянулся на меня.

Я тоже оглянулся — назад, на калитку.

Пока никто не выходил.

* * *

За два квартала от грузового узла я нашел ремонтный двор с открытыми воротами. На стене висела старая вывеска прачечной. Во дворе пахло мокрым бетоном и нагретой резиной.

Мне нужно было что-нибудь чистое, чем можно прижать рану.

Все чистое осталось в синей сумке.

Я зашел в маленькую приемную. За стойкой сидела женщина в очках и считала квитанции.

Она подняла голову.

— Вы по какому вопросу?

Я посмотрел на стопку полотенец за ее спиной.

— Можно купить одно? Самое дешевое.

— Мы не продаем.

Она увидела руку.

— Господи. Вам скорую надо.

— Я порезался. Нужно прижать.

— Где порезались?

Я высыпал на стойку три монеты. Две упали плашмя, третья покатилась под журнал.

Женщина на деньги даже не посмотрела. Встала, вытащила из шкафа сверток и протянула мне.

— Это ветошь. Чистая. Прикладывайте.

— Спасибо.

— Подождите, я вызову…

— Не нужно.

Она потянулась к телефону.

Я взял сверток и отступил к двери.

— Правда, не нужно. Я дойду.

— Куда вы дойдете? Мужчина!

Я вышел, не забрав монеты.

Мне было стыдно за то, что заставил ее испугаться. Еще больше — за то, что обманул так неубедительно.

В проходе между гаражами я развернул ткань. Когда-то это была простыня, хорошо выстиранная и нарезанная на большие квадраты.

Я осторожно отлепил рукав. Пуля прошла по внешней стороне предплечья, оставив длинную борозду. Кожа вокруг быстро припухала. Пальцы двигались, но от каждого движения тянуло вверх, к локтю.

Я прижал сложенную ткань к ране. Посидел так, упираясь спиной в холодную стену, пока перестало темнеть в глазах.

Потом добавил второй слой и закрепил его полосой, оторванной от той же простыни. Узел получился неловкий. Пришлось помогать зубами.

Из соседнего гаража доносилась музыка. Кто-то подпевал и никак не попадал в ноты.

Я слушал и пытался решить, что делать.

Нужно было вернуться к охране. Найти другого дежурного. Назвать Логинова, рассказать про людей в синих куртках, потребовать поднять запись камер.

Я мог перечислить действия по порядку. До плена я бы именно так и поступил.

Но перед глазами стоял терминал.

«Ликвидация носителя разрешена».

Ратников Артем. Майор.

Я дотронулся до узла за ухом. Гладкий край старого импланта никуда не делся. Мне установили его после операции на плече. Я помнил врача, который велел две недели не спать на правом боку. Помнил, как Вера подкладывала свернутое одеяло, чтобы я во сне не перевернулся.

Все это было со мной.

Кто бы ни выдавал новый ключ, он не мог забрать у меня эти недели, операцию, ее теплую ладонь на моей спине.

Я посмотрел на повязку.

Он мог прислать людей, чтобы меня убить.

Я просидел в гаражном проходе достаточно долго, чтобы это перестало быть словами из чужого документа.

Потом поднялся.

* * *

До старого городского кольца я добрался пешком. На трамвай денег не осталось. Повязка намокла, но кровь уже не стекала по кисти. Я спрятал руку под застегнутую куртку и старался не смотреть на патрульные машины.

Они встречались. Одна стояла возле банка, другая проехала мимо, не притормаживая.

Каждый раз я ждал, что откроется дверь.

У остановки возле ремонтного рынка висел большой городской экран. Он показывал расписание, погоду и рекламу нового жилого квартала. Внизу шла короткая строка: из-за происшествия на Восточном грузовом узле проход пассажиров временно ограничен.

Имени Логинова не было.

Числа раненых тоже.

Я простоял перед экраном два цикла, надеясь, что появится что-нибудь еще. Потом отошел к меньшему справочному терминалу, стоявшему сбоку от остановки.

Рядом мужчина искал адрес страхового отделения. Он долго бил по одной букве, потом выругался и набрал заново. Я ждал за его плечом, глядя на отражение улицы в стекле.

Когда он ушел, я встал на его место.

Новости открывались без личного ключа. Для обращения в службу или входа в почту требовалось подтверждение, но читать общие материалы мог кто угодно.

Я набрал свою фамилию.

Потом имя.

Система предложила несколько вариантов. Я выбрал военные новости.

Первый материал был совсем свежим. На изображении стояли люди в парадной форме. В центре — мужчина с моим лицом.

Я нажал на фотографию.

Она увеличилась.

У меня никогда не было такой формы. Новые знаки отличия, майорская планка, дорогая посадка кителя. Я успел заметить все это раньше, чем позволил себе как следует рассмотреть лицо.

Он стоял вполоборота к камере. Темные волосы аккуратно подстрижены, над левой бровью — небольшой знакомый излом. Когда-то я разбил бровь о низкую дверцу броневика. Шрам был почти незаметен, но волосы после этого росли чуть в сторону.

На фотографии они росли так же.

Я увеличил еще.

Терминал показал крупный фрагмент щеки и уха. Изображение рассыпалось на квадраты.

— Вам помочь?

Я обернулся.

За мной стоял пожилой мужчина с хозяйственной сумкой. Он показал на экран.

— Двумя пальцами надо свести. Вы слишком приблизили.

— Да. Спасибо.

Я уменьшил снимок.

Мужчина подождал еще немного и перешел к соседнему терминалу.

Под фотографией было написано, что майор Артем Ратников примет участие в подготовке новых оборонных комплексов. Дальше шли названия учреждений и слова о проверенных командирах с настоящим боевым опытом.

Я прочитал абзац три раза.

В нем не было ни одной опечатки в моей фамилии.

Я открыл сведения о предыдущих публикациях.

Повышение в звании.

Награждение.

Встреча с военнослужащими после реабилитации.

А потом — возвращение.

Материал был опубликован восемь месяцев назад.

Я нажал.

На экране появилась короткая запись. У входа в военный госпиталь стояли несколько человек. Кто-то держал цветы в мокрой бумаге. Камера дернулась, поймала открытую дверь, затем человека, который выходил, опираясь на трость.

Меня.

Я вцепился здоровой рукой в край терминала.

Человек на записи был худее, чем на свежей фотографии, но все равно выглядел лучше, чем я сейчас. На его правом плече сидела знакомая гражданская куртка. Моя куртка. Вера подарила ее перед последним отпуском, потому что ей надоело видеть меня в служебных вещах.

В толпе кто-то задал вопрос.

Он поднял голову и ответил. Звук был тихий, почти терялся в шуме остановки. Я прибавил громкость.

— Потом, пожалуйста. Мне сейчас нужно домой.

Мой голос.

Не такой, каким я слышал себя изнутри. Такой, каким звучал в старых сообщениях Вере, когда просил не ждать меня с ужином.

К нему подошла женщина.

Я увидел сначала ее руку. Узкая ладонь, ободранный лак на ногте большого пальца. Когда Вера нервничала, она цепляла ногтем застежку сумки, пока на нем не оставалось почти ничего.

Она взяла его за локоть.

Он повернулся.

Вера что-то сказала, я не расслышал. Он улыбнулся, наклонил голову, и она обняла его, осторожно, как обнимала меня после операций, когда еще не знала, где именно больно.

Я коснулся экрана и остановил запись.

У нее было совершенно открытое лицо. Измученное, заплаканное и счастливое. Я так хорошо представлял себе нашу встречу, что на несколько секунд перестал замечать собственную руку, холод и людей у остановки.

Потом изображение потемнело. Терминал спросил, продолжаю ли я работу.

Я нажал «да».

Два человека за моей спиной обсуждали автобус. На дороге сигналили. Кто-то засмеялся так громко, что я вздрогнул.

Я вернулся к началу записи.

Он снова вышел из госпиталя. Снова попросил дать ему уехать домой. Вера снова взяла его под руку.

Я ждал, что она отступит.

Всмотрится. Что-нибудь спросит. Не узнает прикосновение или голос.

Она обняла его.

Я выключил запись и открыл городскую карту.

Адрес своего дома я помнил.

Глава 2. Мой дом занят

Я чуть не прошел мимо булочной.

Раньше на ее стекле было нарисовано три кривых колоса, а под ними висела табличка: «Горячее после шести». Теперь стекло заклеили белой пленкой. За ним чинили коммуникаторы. На том месте, где Вера выбирала хлеб, сидел парень в наушниках и разбирал чужую треснувшую жизнь маленькой отверткой.

До нашего дома оставалось два квартала.

Я задержался возле витрины, будто меня заинтересовали сменные экраны. В отражении была видна улица. Мужчина у газетного ящика. Велосипедист, который спорил с водителем фургона. Никто не смотрел в мою сторону.

Я уже успел придумать, что скажу Вере.

Сначала — чтобы не пугалась. Потом — что мне нужен врач. Потом все остальное.

В таком порядке получалось почти разумно, если не вспоминать человека на госпитальной записи.

За поворотом показался наш дом. Синий карниз, три ступеньки у входа, водосточная труба, которую каждую весну отрывали от стены на одном и том же месте. Трубу наконец закрепили. Возле подъезда стоял незнакомый светлый автомобиль.

В кухне горел свет.

Я остановился на противоположной стороне улицы, у закрытого цветочного павильона. Отсюда было видно окно и часть прихожей через открытую кухонную дверь. Всего два прямоугольника света, в которых я несколько месяцев представлял себе возвращение.

По дороге я иногда пытался решить, сохранила ли Вера мои вещи. Думал об этом ночью, когда не мог уснуть между грузовыми контейнерами. Сердился на себя за мелочность. Сколько людей остались в блоке, а меня занимало, стоит ли еще на полке моя чашка.

Теперь мне хотелось, чтобы она все выбросила.

Тогда человеку в квартире пришлось бы хотя бы покупать свое.

Вера появилась у окна с большой миской. Поставила ее на подоконник, приоткрыла створку и наклонилась проверить что-то внизу. Волосы были собраны кое-как, на затылке торчал знакомый карандаш. Она пользовалась им вместо заколки, хотя каждый раз обещала перестать.

Я поднял руку.

Не помахал. Просто поднял, прежде чем понял, что делаю.

Она выпрямилась и ушла в глубину кухни.

Между нами лежала узкая улица. Ее можно было перейти за полминуты. Войти в подъезд, подняться на третий этаж, нажать звонок. Я даже помнил, как сильно надо было нажимать, чтобы он сработал с первого раза.

Снизу щелкнул замок входной двери.

Из подъезда вышел я.

Не изображение. Не запись с восьмимесячной датой. Человек моего роста, в темной куртке, с ключами в правой руке. Он спустился по ступеням, на ходу посмотрел на коммуникатор и остановился возле светлой машины.

Я отступил под козырек павильона.

Он поднял голову.

Смотрел не на меня — на окно кухни. Вера появилась там снова, что-то сказала. Слов с другой стороны улицы я не разобрал. Он кивнул и показал два пальца. Она покачала головой, показала три.

Он засмеялся.

Я знал этот смех. Ненавидел его на записях: слишком короткий, будто мне всегда не хватало воздуха, чтобы закончить.

Мужчина убрал коммуникатор, открыл багажник и достал два бумажных пакета. Один тут же надорвался снизу. На асфальт выкатился апельсин.

Он прижал пакеты к груди и попытался остановить его ногой.

Раньше я бы сделал точно так же.

Вера уже сбегала по ступенькам. На ней были домашние брюки и мои старые тапки — она сунула ноги в первое, что стояло у двери. Подняла апельсин, вытащила из порванного пакета длинную коробку.

— Я же сказала, бери сумку, — донеслось до меня.

— Она в машине была.

— И ты решил ее там поберечь?

Он отдал ей целый пакет, а остатки второго перехватил снизу.

Вера заметила что-то на его щеке, стерла большим пальцем. Он коротко повернул к ней лицо. Даже не поцеловал. Просто позволил прикоснуться, продолжая удерживать покупки.

Я сжал поврежденную руку так сильно, что ткань под пальцами стала теплой.

Она не проверяла его. Не смотрела исподтишка, не отстранялась. Ей не нужно было каждый раз убеждаться, что перед ней свой человек.

Он наклонился, сказал ей что-то тише. Вера потерлась лбом о его плечо. Это длилось секунду. Потом они пошли к подъезду, придерживая друг другу дверь локтями.

Я сделал шаг следом.

Второй Ратников остановился перед входом и оглянулся на улицу.

Я успел повернуться к витрине цветочного павильона. На стекле висела распечатка с часами работы. Я читал ее, не понимая букв. Слышал собственное дыхание и ждал.

Дверь закрылась.

Еще несколько секунд я стоял лицом к мертвым цветам за стеклом. Потом отошел в сторону, туда, где фонарь был погашен.

Он мог осматривать улицу по той же привычке, что и я. А мог знать, что я сюда приду.

Я уставился на дверь и только теперь понял, насколько простой была бы эта задача. Не нужно искать меня по всему Ардену. Достаточно оставить свет на кухне, дождаться звонка и открыть человеку, который слишком хочет попасть домой.

Через минуту в окне появился второй Ратников. Поставил пакеты на стол, снял куртку. Вера подвинула ему разделочную доску.

Он взял нож.

Я отвернулся.

Мне хотелось разбить стекло павильона. Бросить камень в свое окно. Закричать на всю улицу, чтобы они оба подошли и увидели меня.

Вместо этого я пошел к арке.

Пройдя под ней, остановился возле мусорных баков. Меня вырвало. Почти нечем; яблоки остались в сумке, а до них я с утра ел только хлеб. Я уперся здоровой рукой в кирпичную стену и переждал следующий спазм.

За спиной хлопнула дверь. Из бокового подъезда вышла женщина с собакой.

— Вам плохо?

Я мотнул головой, хотя ответ был очевиден.

— Сейчас пройдет.

Она подождала, не приближаясь.

— У нас аптека за углом. До десяти.

— Спасибо.

Собака понюхала воздух, натянула поводок. Женщина увела ее.

Я остался у стены. Под повязкой саднило, кисть распухала. Перевязать ее одной рукой в темном дворе означало рисковать тем, что обратно уже не затяну. Мне нужен был человек, которому можно позволить подойти со спины.

Денис жил при мастерской.

По крайней мере раньше жил.

* * *

На остановке я прочитал расписание трижды. Автобус до Тихого двора уходил через одиннадцать минут. Следующий — утром.

В карманах были расческа, мыло и ничего, чем можно было расплатиться. Я вытащил мыло, посмотрел на него и убрал. Не представлял, зачем оно оказалось при мне. Наверное, сунул в карман после досмотра и забыл.

Передо мной стояли двое рабочих в одинаковых куртках. Они обсуждали сменного мастера. Один говорил, что тот давно должен снять поясницу и сдать ее в ремонт. Второй смеялся, потом замечал меня и замолкал.

Когда подошел автобус, я пропустил их вперед и поднялся последним.

Водитель посмотрел на мою руку.

— До больницы?

— До Тихого двора. Денег нет.

Он отвел глаза к передней двери.

— Проезд считывателем.

— У меня не работает ключ.

За моей спиной кто-то нетерпеливо вздохнул. Я шагнул в сторону, собираясь выйти.

Один из рабочих вернулся к считывателю и приложил карту второй раз.

— Садись уже. Ты ему весь пол сейчас испачкаешь.

— Я верну, — сказал я.

— Да езжай.

Он ушел на заднюю площадку. Я сел у двери и спрятал руку под куртку, хотя пол уже был мокрый от чужой обуви и никакой крови на нем не было.

За окнами потянулись улицы, по которым раньше я ездил к Денису на машине. За месяц до плена помогал ему перевозить станок. Мы целый день искали грузчиков, а потом решили, что вдвоем получится быстрее. Станок застрял в дверях. Денис сказал, что я очень хорошо умею планировать эвакуацию, пока эвакуируемые весят меньше трехсот килограммов.

В тот вечер я привез домой металлическую стружку в ботинках. Вера нашла ее в прихожей и велела раздеваться на лестнице.

Теперь я не мог вспомнить это, не увидев чужую ладонь у нее на пояснице.

Я отвернулся к темному стеклу.

На каждой остановке входили люди. Кто-то с пакетами, кто-то с усталым ребенком. Никто не требовал, чтобы я объяснил, кто я. Автобус вез меня через город за чужую оплату, и от этой простой возможности было почему-то тяжелее, чем от закрытой двери дома.

В Тихом дворе действительно стало тихо. За длинной стеной литейной погасли прожекторы, работала только погрузочная площадка. Я вышел у разворотного кольца. До мастерской было еще минут пятнадцать.

Дорога заняла больше.

Денисова вывеска сохранилась: «Ремонт приводов. Частные заказы». Под ней кто-то дописал маркером: «Сначала звоните». Я вспомнил, как мы смеялись над этой припиской. Денис говорил, что из всех способов ремонта клиенты предпочитают самый древний — разбудить мастера и потрясти перед ним сломанной вещью.

Я нажал кнопку.

Внутри загудел старый звонок.

Никто не подошел.

Я нажал снова и прислонился лбом к холодной двери. Закрывать глаза было опасно: стоило это сделать, как колени начинали уходить вперед.

— Заказы утром, — сказал динамик.

Голос был Денисов.

Я попытался ответить и закашлялся.

— Дэн. Открой.

Пауза затянулась.

— Кто это?

— Артем.

Где-то наверху щелкнуло. Над дверью загорелась маленькая камера.

— Руку от лица убери.

Я опустил ладонь.

Изнутри ударил засов. Дверь открылась на ширину цепочки.

Денис постарел. Не намного, но это было видно сразу. Раньше он стриг виски почти до кожи. Теперь на одном поблескивало заметное седое пятно. На переносице лежали очки, которых я не помнил. В левой руке он держал короткий тяжелый гаечный ключ.

— Ты один?

— Да.

Он посмотрел мне за плечо.

— От стены отойди. Медленно.

Я отошел.

Денис открыл дверь шире и показал на освещенный участок пола.

— Встань там. Карманы наружу.

— Дэн…

— Или развернись и уйди.

Я вытащил мыло и расческу. Положил на верстак возле входа. Денис указал на внутренний карман, потом на пояс. Дождался, пока я все покажу, и только после этого запер дверь.

— Кто тебя так?

— На грузовом узле стреляли.

Он коротко кивнул, будто это объясняло что-то, о чем он уже думал.

— Садись. Левую руку на стол. Правую держи так, чтобы я видел.

— Ты новости смотрел?

— Смотрел.

— Там есть моя фамилия?

— Пока нет.

Я сел на табурет. Денис поставил ключ под рукой, достал аптечку и ножницы. Вблизи я заметил темную смазку на его пальцах. Он пошел к раковине, вымыл руки, вытер их бумажным полотенцем.

— Сам перевязал?

— Да.

— Когда?

— Не знаю. До темноты.

Он разрезал внешнюю полосу, но нижний слой трогать не стал. Подложил чистую салфетку и прижал ее к ране.

Я вздрогнул.

— Держи, — сказал Денис. — Не отпускай.

— Нужно промыть.

— Нужно, чтобы тебя посмотрел человек, который знает, чем. Сейчас позвоню.

Он отошел к рабочему столу. Я слышал, как он назвал фамилию, адрес и сказал, что есть раненый. Потом помолчал.

— Нет, не производственная. Сам расскажет. Да, оплачиваю я.

Я поднял голову.

Денис встретил мой взгляд и отвернулся к стене.

— Буду ждать.

Он вернулся с бутылкой воды.

— Пей понемногу.

— Кому ты звонил?

— Врачу.

— Какому?

— Которому доверяю. Ты хочешь допросить ее до того, как она остановит тебе кровь?

Я взял бутылку.

Денис сел напротив. Ключ остался на столе между нами.

— Теперь говори.

Я рассказал про терминал. Сначала только про него: старую запись, Логинова, людей с медицинским кейсом. Дойдя до фамилии отправителя, запнулся.

— На экране стояло мое имя.

— Сфотографировал?

— Чем?

Денис снял очки и потер переносицу.

— Я спросил, потому что не знаю, что у тебя есть. С самого начала давай.

— Я и начал с самого начала.

— Нет. Ты пришел с улицы через восемь месяцев после того, как тебя вернули. У тебя лицо Ратникова. Голос Ратникова. И сейчас ты рассказываешь, что другой Ратников приказал тебя убить. Я не могу сам выбрать место, с которого это станет правдой. Помоги мне.

Я посмотрел на его левую ногу. Под брючиной виднелась металлическая щиколотка протеза.

— На третьем выезде у тебя потек гаситель. Ты замотал его изолентой и велел не писать в отчет, потому что спишут весь модуль.

— Помню.

— Я все равно написал. Ты неделю со мной не разговаривал.

— Три дня.

— Четыре. На четвертый попросил соль.

Угол его рта дрогнул.

— Артем тоже это помнит.

Я стиснул бутылку.

— Не называй его так.

— А как мне его называть? Ты еще не объяснил, что произошло.

— Он занял мою квартиру. Он живет с Верой.

— Я знаю, где он живет.

— Я был там.

Денис выпрямился.

— Он тебя видел?

— Не думаю.

— Ты заходил?

— Нет.

— В подъезд?

— Нет, Дэн. Стоял через дорогу. Потом уехал сюда.

Он посмотрел на дверь, затем на маленький экран возле верстака. Камера показывала пустую улицу.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда у нас, может быть, есть время. Про плен расскажи. С той минуты, когда тебя забрали.

Мне не хотелось.

Ни мост, ни машину я рассказывать не боялся. Там все было понятно: дорога, огонь, осколки. Я боялся дойти до блока и услышать собственным голосом, как человек моего возраста просил, чтобы ему позволили сходить в туалет до измерения.

Денис поднялся.

— Суп есть. Вчерашний, но я еще жив. Тебе положить?

— Ты сейчас про суп?

— Да. Ты можешь говорить, пока я разогреваю. Или не говорить. Пойми только: я не дам себя второй раз так же провести.

— Он тебя провел?

Денис достал из холодильника кастрюлю.

— Ешь сначала. А то у тебя опять лицо поехало.

* * *

Врач приехала через сорок минут.

За это время я успел рассказать про фургон, Пашу и ярлык. Денис выслушал, несколько раз переспросил даты, но ни разу не сказал, что верит. Зато убрал со стола ключ и принес вторую ложку: первую я уронил, когда попытался есть правой рукой.

Женщину звали Лидия. Она была невысокая, с коротко подстриженными волосами и большим рюкзаком, на котором сломалась одна застежка. Поздоровалась с Денисом, посмотрела на меня и остановилась.

— Я вас видела в новостях.

— Не меня, — сказал я.

Она перевела взгляд на Дениса.

— Потом, — попросил он. — Сначала рука.

— Сначала имя и согласие на осмотр. Вы в сознании, за вас никто не отвечает.

Я назвался.

Лидия достала небольшой регистратор.

— Документов нет?

— Нет.

— Так и запишу. Имя со слов. Куртку снимете сами?

Денис помог мне вытащить поврежденную руку. Я хотел поблагодарить, но врач уже задавала вопросы: когда стреляли, чем перевязал, терял ли сознание, есть ли аллергия. Я отвечал не на все. Что-то не помнил, о чем-то не знал.

Она не делала вид, что ее устраивает любая история. Осмотрела рану, проверила движение пальцев, сказала, что кость, похоже, не задета, но это не заменяет обследования. Потом попросила Дениса поставить лампу ближе.

Когда она взялась за мою кисть, я отдернул руку.

На стол упала салфетка.

Лидия остановилась.

— Я собираюсь повернуть предплечье. Это больно?

— Нет.

— Тогда что?

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы ответить.

— Сначала говорите, что будете делать.

Она кивнула.

— Хорошо. Сейчас поверну руку ладонью вверх. Денис подержит лампу. Никто вас не фиксирует.

Я смотрел на ее лицо, пока она работала. Хотел отвернуться, но тогда не видел рук. Денис понял раньше меня и переставил стул так, чтобы я мог следить за дверью и столом одновременно.

Когда все закончилось, на столе лежало гораздо больше испачканных салфеток, чем я ожидал.

— Сегодня вы никуда не едете, — сказала Лидия.

— Мне нужно…

— Сейчас я расскажу, что нужно мне. Завтра я хочу увидеть эту руку. Если усилится боль, появится жар или пальцы начнут хуже двигаться — не ждете завтра. Вот контакт. Денис тоже получит. Не проверяйте, сколько еще можно проходить, прежде чем станет совсем плохо.

Она записала назначения, объяснила их Денису и мне. Не обещала, что через сутки я смогу драться. Не говорила, что нам повезло больше, чем следовало.

— Где вы обычно наблюдаетесь? — спросила она, убирая инструменты.

Я назвал старый военный госпиталь.

— Выписки есть?

— Там считают, что я уже вернулся.

Лидия застегнула рюкзак. Потом снова села.

— Значит, завтра Денис позвонит мне отдельно и объяснит, что я должна знать. Сейчас вы слишком устали, чтобы это получилось связно. Прием я зарегистрировала. Запись останется у меня в центре, с сегодняшним временем и состоянием раны. Менять имя задним числом по просьбе знакомых я не буду.

— И не надо, — сказал я.

Она несколько секунд смотрела на меня, затем кивнула.

Денис проводил ее до двери. Я слышал, как они говорили вполголоса. Разобрал только его вопрос, можно ли обойтись без госпитализации, и ответ:

— Сейчас — можно. Но ты не врач. И он не железный, что бы тебе ни рассказывал.

Вернувшись, Денис положил передо мной чистую футболку.

— Большая будет. Другой нет.

— Верну после стирки.

Он посмотрел на меня так, что я замолчал.

— У тебя все разговоры сейчас будут про то, что ты вернешь?

Я не ответил.

В мастерской пахло нагретым металлом и супом. Где-то под столом щелкал остывающий блок питания. Мне хотелось лечь прямо на пол, но я понимал, что стоит лечь — Денис останется один со всеми вопросами, на которые я еще не ответил.

— Почему ты сказал, что не дашь себя второй раз провести?

Он поправил табурет. Сел осторожно, придерживая левое колено.

— Потому что первый раз я уже помог человеку, который вернулся из плена.

— Что он сделал?

— Сначала ничего. Молчал. Плохо спал. Не выносил, когда за спиной открывали дверь. Ты сейчас, наверное, думаешь, что я должен был сразу понять разницу.

— Не думаю.

Я думал именно это.

Денис услышал.

— Я видел людей после плена, Артем. Никто не возвращался с табличкой, где было написано, что у него изменилось и почему. Он стал спокойнее. Реже спорил. Я решил, что ему тяжело. Когда он забыл, зачем мы переделали крепление на «Скате», подумал — провал памяти. Врачи об этом предупреждали.

— Ты показывал ему?

— Конечно. Он посмотрел и сказал, что теперь помнит.

Я опустил голову. Крепление мы переделали после полевого испытания. Я помнил, как аппарат ударился о трос, и Денис полчаса ругался на заводских инженеров.

Но я не смог сразу поставить рядом дату.

— Потом? — спросил я.

— Потом восстановление закончилось, и он вернулся в группу. Только группа уже была другая. Двадцать четыре человека, новый парк, новый контракт обслуживания. Восемь наших для этого стали слишком маленькой строкой в отчете.

— Кого оставили?

Денис перечислил. Некоторые фамилии я знал, другие слышал впервые. На третьей остановил его.

— Серегу перевели?

— В учебную часть. По здоровью. Он сам согласился, с ним все нормально.

— А тебя?

— А меня попросили не мешать.

Я поднял глаза.

— За что?

— За приемочный журнал. У нового комплекта защиты два раза расходились часы. После теста поправляли отметки, будто ничего не было. Я не подписал. Майор Ратников сказал, что лично отвечает за результаты. Я спросил, с каких пор личная ответственность заменяет измерение.

— И?

— И обнаружилось, что мастерская мешает мне должным образом исполнять служебные обязанности. Предложили полностью перейти на новый контракт или уйти. Я ушел.

Он говорил ровно, но последнее слово произнес слишком быстро.

Я хотел спросить, почему он не позвонил мне. Успел открыть рот и почувствовал себя идиотом.

Денис устало усмехнулся.

— Позвонил бы, да не знал, какой из вас свободен.

Мне не было смешно.

Он тоже не улыбался.

— Извини, — сказал он. — Плохая шутка.

— Ты говорил с Верой?

— Один раз. Она спросила, почему я больше не прихожу. Я сказал, что у нас с тобой рабочий конфликт.

— Что она ответила?

— Что работа работой, а чай она еще умеет заваривать.

Это было так похоже на нее, что я отвернулся.

— Почему не пришел?

— Потому что злился. Потому что не хотел сидеть у тебя на кухне и делать вид, что ничего не случилось. Выбирай, какой ответ нравится.

Я потер лицо здоровой рукой.

— Не вы.

Денис вздохнул.

— Я постараюсь. Быстро не получится.

* * *

Спать он уложил меня в маленькой комнате над мастерской. Там стояли раскладной диван, шкаф без одной ручки и стол, на котором сушились сменные фильтры. Денис убрал их на подоконник, принес одеяло и показал выключатель.

— Дверь запирать не буду, — сказал он. — Внизу камера. Если кто-то придет, услышу.

— Ты тоже ложись.

— Я не просил командовать.

Он сказал это без злости. Мне от этого было хуже.

Я лег, не раздеваясь до конца. Повязка тянула. Правая сторона тела не находила удобного положения, левая не позволяла повернуться. Денис принес вторую подушку, подложил под руку и ушел.

Через несколько минут я услышал, как внизу двигают тяжелый предмет. Подумал, что он подпер дверь. Потом узнал шум: технический бот разворачивался на гусеницах.

Я не видел «Опору» больше года. Денис купил ее неисправной, восстанавливал по вечерам и уверял, что после ремонта она будет приносить деньги. Пока она главным образом занимала место, расходовала питание и мешала закрывать ворота.

Гусеницы затихли.

Я попытался представить, куда он ее поставил. Между дверью и верстаком? У лестницы? Если у лестницы, обходить придется слева, возле баллонов. Баллоны давно нужно было убрать.

Я сел.

В комнате было темно, но прямоугольник открытой двери оставался светлым. Никто не держал меня ремнями. Внизу был Денис. Паша находился у врачей. Это были три простые вещи, которые я повторял, пока не перестало казаться, что кровать движется вместе с фургоном.

Потом я все-таки уснул.

Проснулся от собственного голоса.

Денис стоял у двери. В одной руке стакан, другая поднята, ладонью ко мне.

— Это я. Никто тебя не трогает.

Я сидел на диване. Одеяло валялось на полу. Во рту было сухо.

— Что я говорил?

— Ничего полезного. Пей.

Он поставил стакан на стул и отступил, чтобы я сам его взял.

Я выпил половину. Денис поднял одеяло.

— Дверь оставить шире?

Я кивнул.

Когда он ушел, я долго смотрел на полоску света. Стыдился, что заставил его встать. Злился на себя за этот стыд. Под конец просто устал от того, что даже во сне приходилось с чем-нибудь справляться.

Утром Денис разбудил меня запахом хлеба.

В мастерской было светло. Он сидел возле открытого корпуса «Опоры», держал в зубах карандаш и пытался достать деталь, которую сам же уронил внутрь. Я остановился на нижней ступеньке.

— Справа сними крышку. Она на двух винтах.

Денис не поднял головы.

— Знаю.

— Рукой не достанешь.

— Знаю, Артем.

Я сел на край верстака.

Он все-таки снял крышку. Вытащил шайбу, положил рядом и посмотрел на меня поверх очков.

— Вот теперь похоже.

Я впервые за все время коротко засмеялся. Получилось неприятно, с болью в горле. Денис отвернулся к боту и сделал вид, что ничего не заметил.

После завтрака он позвонил Лидии. Отдал мне трубку, чтобы я сам ответил на вопросы. Рука болела, но пальцы слушались. Жара не было. Она сказала, когда приедет, и велела не разбирать оборудование, даже если очень хочется доказать собственную полезность.

— Ты ей успел на меня пожаловаться? — спросил я.

— Давно, — сказал Денис. — Еще до войны.

На рабочем экране мигало сообщение о ночном происшествии. Денис открыл его. Транспортная охрана подтверждала вооруженное нападение, проверку полномочий частного сопровождения и пострадавшего сотрудника. Фамилий в коротком сообщении не было.

— Они хоть не пишут, что это я всех расстрелял, — сказал я.

— Потому что ты не всех расстрелял. И камеры там не только твои враги обслуживают.

— Логинов жив?

— Здесь этого нет.

Я перечитал сообщение.

Денис дождался, пока я закончу, и закрыл окно.

— Теперь про тебя. Я могу дать переночевать, накормить и помочь с врачом. Могу посмотреть бумаги, которые у меня остались. Но я не могу без проверки объявить человека в твоей квартире самозванцем. У меня нет такой экспертизы.

— Ты мне не веришь.

— Я тебе помогаю. Это пока точнее.

Я хотел обидеться. Уже почувствовал, как поднимается знакомая горячая злость: после всего, что случилось, почему я еще должен что-то доказывать?

На столе лежала квитанция за ночной вызов врача. Денис оплатил его до того, как узнал хоть что-нибудь наверняка.

Я посмотрел на квитанцию и промолчал.

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

— Вернуть свое.

— Что именно?

— Имя. Документы. Дом. Веру. Все, что он у меня забрал.

Денис снял очки.

— С Верой ты сейчас аккуратнее.

— В каком смысле?

— В прямом. Она не стоит в одной строке с документами.

— Я не это сказал.

— Именно это ты сказал.

Я встал так резко, что табурет задел ногу стола.

— Ты видел ее с ним?

— Видел.

— И тебе нормально?

— Мне ненормально очень многое. Но я не собираюсь решать за нее, с кем ей жить, даже если ты рассказываешь правду до последнего слова.

— Она думает, что он — я.

— Тогда сначала надо дать ей возможность узнать, что произошло.

— Он ее не отпустит.

— Ты этого еще не знаешь.

— Я знаю, что он приказал меня убить!

Денис не повысил голоса.

— Поэтому ты вчера правильно сделал, что не поднялся к ним. И сегодня правильно сделаешь, если не станешь решать все на больной руке и трех часах сна.

Я стоял перед ним, сжимая край верстака. Внизу, у моих ног, лежал снятый щит «Опоры». В нем отражалась полоска окна.

Мне хотелось, чтобы Денис хотя бы один раз сказал: да, ты прав, мы сейчас поедем и все заберем.

Он не говорил.

— Они женаты, Артем, — сказал он наконец.

Я перестал чувствовать край верстака.

Денис медленно повернул ко мне экран.

На нем была фотография. Не газетная. Обычный снимок, присланный знакомым: небольшой зал, светлая стена, несколько человек возле стола. Вера в сером платье, которое я видел впервые. Второй Ратников держал ее за руку.

— Меня приглашали, — сказал Денис. — Я не пошел.

Под фотографией стояла дата.

Три месяца назад.

Я смотрел на нее, пока цифры не расплылись. Дату я помнил. Не потому, что каждый день в блоке был отмечен в голове. В тот день Паше принесли письмо от матери — старое, вскрытое, с вырезанной нижней частью листа. Мы читали его по очереди. Там было про крышу, которую починил сосед, и про грушу, давшую слишком много плодов.

Паша сказал, что после возвращения будет есть груши прямо над раковиной, чтобы сок стекал, и никому не отдаст ни одной.

А я сказал, что женюсь.

— Убери, — попросил я.

Денис закрыл фотографию.

Я сел, чтобы он не успел заметить, как у меня подогнулись ноги.

Глава 3. Человек с моим лицом

Утром второго дня Денис дал мне отвертку и коробку с шестью сломанными разъемами.

— Выбирай целые контакты. Остальное сюда.

Я посмотрел на коробку.

— Ты серьезно?

— Совершенно. Правой рукой можешь. Левую не трогай.

— Нам нужно разбираться с документами.

— Нам нужно дождаться, пока откроется контора, которая их хранит. Еще сорок минут. Можешь сорок минут смотреть в стену, если это продуктивнее.

Я взял отвертку.

Он не стал улыбаться. Сел за другой верстак и включил паяльную станцию.

К середине коробки я перестал считать минуты. Контакты попадались разные: обгоревшие, согнутые, один почти новый, испорченный только потому, что кто-то не той стороной вставил колодку. Я положил его отдельно.

— Этот можно оставить целиком.

— Вижу.

— Только защелку поменять.

— Вижу, Артем.

Я открыл рот и закрыл.

Денис подвинул мне пустую чашку. Я налил ему чай из общего чайника, не дожидаясь просьбы. В этом утре хотя бы одно дело у меня получалось.

Рана после вчерашней обработки выглядела лучше, чем я ожидал, но стоило пошевелить кистью, как под повязкой начинало тянуть. Лидия вечером запретила мне даже таскать сумки. Я обещал. Денис присутствовал при обещании и теперь пользовался им при каждом удобном случае.

В девять он позвонил в расчетную службу прежнего контракта «Грани».

Я сидел рядом и слушал, как женщина на другом конце линии отказывается искать старую приемку без номера заявки. Денис продиктовал номер. Она потребовала дату. Он назвал дату. Тогда выяснилось, что документ находится в закрытом разделе.

— Это мой акт, — сказал Денис. — На нем моя подпись и моя неоплаченная работа. Я не прошу состав вооружения группы. Я прошу копию того, что сдал.

Женщина попросила подождать.

Он ждал семь минут. За это время я успел придумать три способа, которыми можно было бы ускорить разговор, и ни один не сказал вслух.

Наконец пришло письмо.

Денис открыл вложения и показал мне нижнюю часть первой страницы.

«Приемка приостановлена до завершения процедуры возврата командного допуска».

Под ней — ссылка на основание.

— Вот отсюда начнем, — сказал он.

Я наклонился ближе.

В моем прежнем представлении подмена выглядела как одна большая ложь. Кто-то написал, что Ратников вернулся, и остальные поверили. Теперь перед нами лежали отдельные документы, составленные в разных местах. Один разрешал выдать новый ключ. Другой подтверждал, что человек прошел обследование. Третий объяснял, почему временно нельзя использовать старые характеристики резонанса.

Каждый ссылался на другой.

— Где оригиналы? — спросил я.

— Эти — в расчетной службе. Медицинские основания у них не хранятся. Только номера.

— А если номера выдуманы?

— Тогда это тоже выяснится. Но пока они похожи на настоящие.

Он открыл общую карточку закупки. Медицинское восстановление офицеров после плена финансировалось по отдельной программе. Исполнителей было несколько. В моей строке стоял концерн «Корвин».

Я знал это название. Его наносили на защитные вставки, силовые блоки, кабели, которые всегда стоили дороже, чем хотелось снабжению. Война могла менять границы, но кто-то по обе стороны счетов продолжал получать оплату вовремя.

— У них собственная медицина? — спросил я.

— Нейроинтерфейсы, протезирование, восстановление после ожогов. Серьезная. Не подвал с паяльником.

— Значит, серьезные люди закрывали меня в держатель.

Денис ничего не ответил.

Мы проверили номер разрешения. В открытом реестре нашлась только служебная строка: процедура проведена, результат утвержден, подробности ограничены медицинской тайной. Фамилия врача не отображалась.

Я ткнул в строку пальцем.

— Здесь кто-то расписался.

— Да.

— Значит, он видел человека.

— Или материалы, на основании которых имел право расписаться.

— Ты его защищаешь?

Денис откинулся на стуле.

— Я пытаюсь не придумать виновного раньше, чем мы найдем того, кто действительно что-то сделал. Если тебе нужен человек, который будет кивать, позови другого.

Я убрал руку от экрана.

В комнате повисла неловкая тишина. Из открытой двери мастерской слышался ровный гул зарядного устройства. На полу стояла «Опора», с которой Денис снял половину наружных панелей. Без них бот выглядел удивительно уязвимым.

— Ладно, — сказал я. — Что можно проверить?

— Твой старый госпиталь. Он никуда не делся. Архив операции тоже не должен исчезнуть только потому, что кто-то выдал новую справку.

Мы попробовали.

В регистратуре потребовали действующий личный ключ. Я объяснил, что старый отозван. Мне предложили восстановить доступ через военную комендатуру. Я спросил про независимый запрос. Ответили, что его может направить уполномоченный следователь или врач при наличии основания.

— А если в реестре уже находится человек под моим именем?

Женщина на линии помолчала.

— Тогда вам нужно личное установление личности.

— Я позавчера на него пришел. В меня стреляли.

— Я не могу решить это по телефону, — сказала она. Уже мягче. — Назовите регистрационный номер обращения.

Номера у меня не было.

После звонка я долго держал коммуникатор в ладони.

— Они ничего не уничтожили, — сказал Денис. — Нам просто не отдают.

— Мне отдают мою биографию только с разрешения человека, который ее украл.

— Пока мы звонили в регистратуру. Это не весь мир.

Он открыл еще один документ. В приложении к перенастройке моего старого защитного комплекса стояло: «Прежний профиль выведен из обращения. Использовать карту восстановленного носителя».

Я прочитал формулировку вслух.

— Восстановленного.

Денис кивнул.

— Так они это называли.

— Тебе показывали, что восстанавливали?

— Плечо. Часть периферических связей. Объяснили, что после тяжелой травмы поле перестроилось.

Я провел пальцами по старому шву под футболкой.

— Оно не перестроилось. Плечо у меня как болело, так и болит.

— У тебя — да.

На этом мы оба замолчали.

* * *

К полудню у нас было девять документов и очень мало ответов.

Я выписал на отдельный лист все даты, которые смог подтвердить. Между моим пленением и официальным возвращением прошло около двух месяцев. К моменту свадьбы новый Ратников уже получил майорское звание. Через несколько недель после свадьбы Денис ушел из группы.

В конце листа я написал день побега.

После него — день возвращения в столицу.

Две последние строки было трудно связать с остальными. Пока на одной стороне кто-то проходил медицинские комиссии и принимал поздравления, я пытался не терять сознание под затылочным держателем.

— Они могли сделать лицо, — сказал я.

Денис оторвался от экрана.

— Могли.

— Голос тоже.

— Тоже.

— Подучить привычки. Видео, рассказы Веры, сослуживцы.

— Могли, наверное.

— Тогда откуда история с гасителем?

Он пожал плечами.

— Ты мог когда-нибудь рассказать. Я мог. Кто-то мог слышать.

— А если то, чего никто не слышал?

Денис посмотрел на меня внимательнее.

— Ты собираешься ему позвонить.

Я не ответил.

— Артем, он позавчера пытался тебя убить.

— Поэтому хочу услышать, что он скажет.

— Это плохая причина.

— Хорошей у меня нет.

Денис встал и подошел к двери. Закрыл ее, чтобы не мешал шум зарядки.

— Через что?

— Старый канал группы. У тебя остался контакт?

— Контакт есть. Доступа к оперативной сети нет. Сервисные обращения идут через внешнюю приемную.

— Этого хватит.

— И он увидит мой адрес отправителя.

Я посмотрел на Дениса.

Конечно, увидит. Мне так хотелось дотянуться до человека в моей квартире, что чужая мастерская успела превратиться в удобную точку связи. Как будто Денис вместе с верстаком и чайником уже согласился участвовать во всем, что я решу.

— Тогда не надо, — сказал я.

— Ты все равно найдешь другой способ. Только, скорее всего, хуже.

Он потер переносицу.

— Сначала собираем вещи.

— Что?

— Сначала решаем, куда уедем. Грузим фургон. Потом говорим с твоим майором. Мастерскую он знает без всякого звонка. Но пока у него, может быть, есть другие адреса, которые он проверяет раньше.

— Я не хочу выгонять тебя из дома.

Денис посмотрел на потолок, за которым находилась его маленькая комната.

— Я тоже. Поэтому предпочел бы вернуться сюда живым.

Мы потратили два часа на сборы.

Оказалось, что для срочного ухода нужны совершенно не те вещи, которые я ожидал. Я предложил забрать запасные защитные пластины. Денис вместо них грузил зарядный блок, документы на оборудование, канистру с охлаждающей жидкостью и ящик крепежа. Потом долго искал запасной фиксатор своего протеза.

— «Опору» берем? — спросил я.

— Она стоит больше, чем все, что у меня осталось на счету.

— Она нас выдаст на первом же повороте.

— Если повезем ее на крыше — да. Внутри фургона она похожа на груз.

Он открыл боковую дверь. На полу были закреплены старые направляющие, возле них — лебедка. «Опора» поднималась по коротким трапам медленно, с таким шумом, будто не собиралась никуда уходить тайно.

Я хотел придержать ее сбоку.

— Отойди, — сказал Денис. — Двести шестьдесят килограммов. Рукой ничего не исправишь.

Я отступил.

Он закрепил бота, проверил ремни и только потом отключил привод.

«Скат» лежал в отдельном футляре. Небольшой разведчик с двумя складными плоскостями, поцарапанной нижней камерой и тем самым креплением, которое мы переделали перед пленом. Я взял его здоровой рукой.

— Помнишь, где испытывали?

— На старом карьере.

— Я про него.

Денис понял.

— Он не помнил. Потом посмотрел запись и сказал, что вспомнил.

— Когда это было?

— После возвращения. Недели через две.

Я записал и это.

Денис позвонил владельцу ремонтного бокса на южной окраине. Объяснил, что у него срочный выездной заказ и нужно несколько дней держать технику под крышей. За бокс попросили оплату вперед.

— Беру, — сказал он.

Я отвернулся, пока он подтверждал перевод.

— Адрес кому-то еще известен? — спросил я после звонка.

— Владельцу. Он мне сдал помещение, а не присягнул на верность. По бумагам его можно найти. Нам нужно время, Артем. Невидимости я не обещал.

Он поставил на стол переносной терминал.

— Теперь звоним.

* * *

Внешняя приемная «Грани» приняла сообщение без вопросов. Денис указал номер прежнего контракта и написал, что у него имеется информация о предъявлении второго профиля Ратникова. Просил личную связь с командиром.

Ответ пришел через шесть минут.

Я все это время сидел перед пустым экраном. Реплики, которые придумывал с утра, исчезли. Осталось только желание увидеть, знает ли тот человек, что я жив.

Экран включился.

Он был без кителя. Темная рубашка, расстегнутый ворот. Сидел в кабинете, которого я не знал. За плечом виднелся край карты, больше ничего.

Мы посмотрели друг на друга.

Увидев собственное лицо в движении, я забыл, как собирался держать голову. Мне казалось, что любое мое движение он сейчас повторит. Вместо этого он потянулся к чему-то за краем кадра и отключил звук на коммуникаторе.

— Денис у тебя? — спросил он.

Я молчал.

— Артем.

От своего имени в его голосе меня передернуло.

— Не называй меня так.

Он слегка наклонил голову. Я узнал и это движение: так я делал, когда собеседник начинал с претензии, которую считал лишней.

— Как мне тебя называть?

— Ты знаешь.

— Знаю.

— Тогда скажи, кто ты.

Он посмотрел в сторону, будто проверил, закрыта ли дверь.

— Человек, который восемь месяцев пытался восстановить то, что осталось после войны.

— У меня дома.

— Да.

Ответ был слишком простым. Я ожидал отрицания, угрозы, хотя бы попытки объявить меня больным. Он признавал часть правды так, как иногда признают очевидную поломку, чтобы быстрее перейти к условиям ремонта.

— Вера знает?

— Вера сейчас на работе.

— Я не спросил, где она.

— Нет. Не знает того, что ты хочешь ей рассказать.

Я услышал, как Денис за моей спиной перестал перебирать бумаги.

— Что со мной сделали?

— Я не врач.

— Но имя мое взять сумел.

— Это и мое имя тоже.

Я наклонился к экрану.

— Тогда расскажи, как мы выбирались из ложбины под Лисовым постом. Кто шел первым?

Он ответил сразу:

— Ты хочешь спросить про связного, который не мог поднять ногу. Первым шел я. Потом вернулся, потому что трос был короткий.

— Что ты ему сказал?

— Что его мать меня убьет, если я принесу ей один рюкзак.

У меня свело челюсть.

Эту историю я никому не рассказывал. Связной погиб через полгода, в другом месте. Денис о ней не знал.

— Это можно было узнать, — сказал я.

— Можно. Спрашивай еще.

— Что лежало у Веры в коробке под…

Я остановился.

Он не стал заканчивать за меня.

Это оказалось хуже, чем если бы стал.

— Не надо, — сказал он. — Не делай из нее проверочную таблицу.

— Ты мне сейчас будешь объяснять, как с ней обращаться?

— Я пытаюсь объяснить, что это не тот способ, которым ты получишь ответ.

— А какой тот?

Он провел ладонью по столу. Я не видел пальцев, только движение плеча.

— Уезжай из столицы.

Денис тихо выругался.

— Куда? — спросил я.

— Туда, где ты сможешь получить лечение. Документы. Жилье. Я могу устроить связь с людьми, которые…

— Которые позавчера пришли с ампулами?

Он замолчал.

Я смотрел на него. Ждал, что сейчас лицо изменится, и я пойму, где заканчивается сходство.

Лицо не изменилось.

— На терминале стояло твое имя, — сказал я.

— Ты не понимаешь, какие распоряжения проходят по этим каналам.

— Я десять лет по ним работал.

— Тогда должен понимать, что ты видел не весь документ.

— Покажи весь.

Он ничего не ответил.

— Прямо сейчас, — сказал я. — Перешли Денису. Если там было что-то, кроме приказа убить меня, я прочитаю.

Секунды проходили. Он сидел неподвижно.

Я почувствовал странное облегчение. Не потому, что стало лучше. Просто у вопроса, который я таскал в себе с грузового узла, появилось лицо.

— Ты боишься, — сказал я.

— Конечно, боюсь.

Это снова было слишком честно в неправильном месте.

— Чего?

— Что ты войдешь к ней с улицы и разрушишь все прежде, чем кто-нибудь разберется, что произошло.

— Со мной уже произошло.

Он опустил глаза.

— Я вижу.

— Нет. Не видишь. У тебя за спиной кабинет. Ты можешь выйти из него, пойти домой, открыть дверь. Я позавчера стоял под своим окном и не знал, сколько человек ждут меня в подъезде.

— Никто не ждал тебя в подъезде.

Я невольно замолчал.

Он это заметил.

— Камера у входа. Ты был в кадре, когда переходил у павильона. Я посмотрел запись позже. Ты всегда сначала уходишь к арке, если не хочешь, чтобы тебя заметили с улицы.

Он знал маршрут. Не потому, что управлял городом. Потому, что жил в моем доме и помнил, как я уходил из него.

— Ты мог позвать ее, — сказал он. — Но не позвал. Значит, понимаешь, что нельзя просто вывалить это на человека.

— Я не позвал, потому что был ранен и боялся, что ты меня убьешь.

Впервые он отвел взгляд так резко, что я перестал видеть сходство с собой.

— Дай мне несколько дней.

— Для чего?

— Чтобы найти выход.

— У тебя было восемь месяцев.

— Я не все это время…

Он оборвал фразу.

Денис положил руку мне на спинку стула. Не удерживал. Просто напомнил, что находится рядом.

Я медленно спросил:

— Не все это время что?

— Сейчас не имеет значения.

— Для меня имеет.

— Артем, послушай. Ты можешь ненавидеть меня. У тебя есть причины. Но если ты начнешь ломать все подряд, пострадают люди, которые ни в чем не виноваты.

— Назови одного.

— Вера.

Я с такой силой уперся ладонью в край стола, что Денис сжал мне плечо.

— Ты позавчера подписал распоряжение, — сказал я. — Потом купил продукты, пришел домой и дал ей стереть что-то с твоей щеки. Не произноси ее имя так, будто защищаешь от меня.

Он смотрел прямо в камеру.

Я тоже не отвел глаз.

В комнате за ним кто-то постучал. Он не отозвался.

— Не пользуйся старым ключом, — сказал он наконец. — Его предъявление дает отметку.

— Я уже заметил.

— И не возвращайся на грузовой узел.

— Это совет или предупреждение?

Он помолчал.

— Разговор окончен.

Экран погас.

Я еще несколько секунд сидел, будто мог заставить его включиться обратно.

Потом развернулся к Денису.

— Он знал.

— Да.

— Не актер.

— Похоже, нет.

— Он помнит.

Денис посмотрел на сохраненную запись звонка.

— Помнит. Но про плен спросить у тебя не захотел.

* * *

Мы уехали через двадцать минут.

Я хотел еще раз подняться в комнату за одеялом, но Денис остановил меня. Вещи уже лежали в фургоне. На верстаке осталась моя коробка разобранных контактов. Он сгреб ее в пакет последней.

— Это зачем?

— За них заказчик заплатил.

Он запер ворота обычным ключом, проверил замок и постоял, глядя на вывеску. Я впервые подумал, что для него эта дверь значила примерно то же, что для меня — окно на третьем этаже.

— Я помогу вернуть мастерскую, — сказал я.

— Она пока моя. Давай начнем с того, чтобы не потерять фургон.

Он сел за руль.

Первую часть дороги мы молчали. На выезде из промышленного района стоял обычный дорожный пост. Денис снизил скорость, предъявил документы на машину и груз. Я сидел рядом, опустив повязку под край куртки.

Проверяющий заглянул в салон.

— Пассажир?

— Мой помощник. Рука после травмы, везу на перевязку и на новый объект.

— Груз опасный?

Денис протянул перечень аккумуляторных блоков. Тот просмотрел, вернул и махнул ехать.

Только за поворотом я заметил, что все это время задерживал дыхание.

— Он мог попросить мой ключ.

— Мог.

— И что бы ты сделал?

— Начал бы объяснять. Ты только не хватайся в следующий раз за ручку двери. Это слишком заметно.

Я убрал руку с колена.

Южный ремонтный бокс оказался длинным холодным помещением за площадкой списанной коммунальной техники. Владелец, сухой мужчина в вязаной шапке, показал щиток, кран и комнату с двумя раскладушками. Предупредил, что горячая вода бывает по своему расписанию.

— Что чините?

— Гусеничную платформу, — сказал Денис.

Мужчина посмотрел на фургон.

— Только по ночам не обкатывайте. Тут за стеной люди живут.

Он забрал второй экземпляр договора и ушел.

Мы выгрузили только необходимое. «Опора» осталась в машине, «Скат» Денис поставил на стол. Я обошел помещение, нашел заднюю дверь, проверил, открывается ли она изнутри. Потом поймал взгляд Дениса.

— Я не собираюсь превращать это в крепость.

— Уже начал.

— Выход должен быть свободен.

— С этим я не спорю.

Он включил переносной экран. Камера мастерской показывала прежнюю улицу. Некоторое время ничего не происходило. Потом возле вывески остановилась серая машина.

Из нее вышли двое.

Один позвонил в дверь. Другой обошел угол, посмотрел на окно комнаты и поднял голову к камере. Лица я не знал. Синей медицинской куртки на нем не было.

Денис сделал копию фрагмента.

— Клиенты? — спросил я.

— Может быть. Только я на сегодня всех отменил.

Человек у камеры достал коммуникатор. Поговорил, затем оба вернулись к машине. Ворота не трогали.

Я посмотрел на время. Между завершением звонка и их появлением прошло чуть больше часа.

Денис закрыл изображение.

— Теперь здесь не светим твоим ключом и не звоним ему снова. Согласен?

— Согласен.

Он некоторое время смотрел на меня, проверяя, не собираюсь ли я добавить условия.

Условий не было.

Вечером мы заново прослушали разговор.

На записи мой голос звучал чужим — хриплым, с провалами между фразами. Его голос оставался ровным. Если бы кто-то показал эту запись мне до плена, я бы, наверное, решил, что майор пытается успокоить опасного человека.

— Останови, — попросил я.

Денис нажал паузу.

— Он сказал: «Я не все это время». Значит, узнал не сразу.

— Или хотел, чтобы ты так подумал.

— Да.

Денис поднял брови. Я редко раньше соглашался с такой поправкой с первого раза.

— Пока запишем как вопрос, — сказал я.

Он придвинул лист.

Мы составили два столбца. В одном — то, что можно подтвердить. В другом — предположения. Второй получился длиннее.

Когда я дошел до приказа, Денис открыл адресную книгу.

— Есть человек, которому стоит задать вопрос.

— Кто?

— Майя Седова. Связь и служебные журналы. Вы несколько раз работали вместе, но близко не общались.

Я вспомнил женщину, которая однажды заставила меня переставить ретранслятор, хотя операция уже начиналась. Я тогда злился. Потом выяснилось, что по моему маршруту связь пропала бы за первой стеной.

— Она еще в группе?

— Сейчас узнаю.

Он написал короткое сообщение. Ответ пришел не сразу. Денис успел разогреть еду и позвонить Лидии, сообщить новый адрес. Потом коммуникатор завибрировал.

Я увидел, как он прочитал первую строку и перестал жевать.

— Что?

Он повернул экран.

«Меня вчера уволили. Если Ратников ищет журналы, передай, что я не обязана ему помогать их уничтожать».

Ниже появилось второе сообщение:

«И больше через старый канал не пиши».

Денис посмотрел на меня.

— Кажется, ей тоже есть о чем рассказать.

Глава 4. Кто подписал приказ

Майя выбрала для встречи столовую возле старого речного вокзала и велела Денису прийти одному.

Он привел меня, но в зал не ввел. Я ждал у окна снаружи, под навесом, где на пластиковых стульях курили работники причала. Дождь капал с водостока прямо в переполненную пепельницу.

Через стекло было видно, как Майя выслушала Дениса. Сначала сидела неподвижно. Потом выпрямилась, резко сказала что-то и начала надевать пальто.

Я отвернулся.

Денис не удерживал ее. Он положил на стол коммуникатор, включил запись и отошел к стойке за чаем. Майя осталась стоять. Посмотрела на экран. Села обратно.

Меня позвали через двадцать минут.

— Левую руку покажите, — сказала она вместо приветствия.

Я расстегнул манжету.

Она посмотрела на повязку, затем на лицо.

— Сядьте так, чтобы я видела дверь.

— Я тоже хотел бы ее видеть.

Майя передвинула свой стул боком.

— Тогда нам обоим придется сидеть неудобно.

У нее были короткие темные волосы и красное пятно у края воротника: натерло ремнем сумки. Раньше я замечал в ней в первую очередь раздражающую привычку переспрашивать распоряжение, если в нем не хватало данных. Теперь я надеялся, что привычка никуда не делась.

— Денис показал запись, — сказала она. — Где второй человек?

— В своем кабинете. Каком именно, я не знаю.

— Когда говорили?

Я назвал время.

— Устройство, с которого звонили, при вас?

Денис положил его на стол.

— Исходный файл не резали, — сказал он. — Вызов через приемную. Подтверждение запроса есть.

Майя кивнула, но коммуникатор не взяла.

— Что произошло на грузовом узле?

Я начал рассказывать. Она остановила меня на распоряжении о передаче.

— Цвет полосы допуска?

— Зеленый.

— Номер?

— Не запомнил.

— Хотя бы начало?

— Нет.

Майя пометила что-то у себя.

— Отправителя приказа вы увидели до драки или после?

— До. Сначала имя. Потом текст.

— Какой именно?

Я повторил.

Она попросила еще раз. Без пересказа, слово в слово.

Когда я закончил, она закрыла блокнот.

— Я не видела этого текста. Сразу говорю. Если вам нужно, чтобы я подтвердила содержание, я не подтвержу.

— Что вы видели?

Она посмотрела на Дениса.

— Сначала ответь. Ты понимаешь, во что ввязываешься?

— Уже примерно.

— Нет. Ты можешь потерять допуск поставщика. Они начнут с него. Потом придут за мастерской. Тебе будут объяснять, что все можно вернуть, если ты признаешь, что тебя использовали.

— Вчера уже приходили, — сказал Денис.

Майя помолчала.

— К родным кто-нибудь заходил?

— Нет.

— Проверь сегодня.

Она не раздувала угрозу. Говорила о ней как о неисправности, которую уже видела и не хотела получить повторно.

К нашему столу подошла женщина в фартуке, поставила три тарелки. Я не заметил, когда Денис успел заказать еду. Майя дождалась, пока она отойдет, и достала из сумки плоский накопитель.

— В день нападения я была на смене. Внешнее сопровождение запросило отдельный защищенный канал. Получатель — группа Стаса Рудина. Начальник охраны концерна. Допуск оформлен через действующую военную заявку.

— Корвин, — сказал я.

— Знаете?

— Нашли в бумагах о моем возвращении.

Майя кивнула.

— По нашей линии прошел пакет. Я его не открывала: в моей задаче было подтвердить доставку. Потом мне велели удалить служебные следы как ошибочную маршрутизацию.

— Кто велел?

— Майор Ратников. Голосом, через рабочую связь. Я попросила письменное основание. Он сказал, что основание будет позже. Я ответила, что очистка в журнале все равно останется. Тогда он предложил очистить и журнал.

Она взяла ложку, но так и не начала есть.

— Я отказалась. На следующее утро получила отстранение за нарушение режима обращения с данными. К вечеру доступы закрыли.

— Вы успели сохранить приказ?

— Я же сказала: содержимого у меня не было. Квитанцию я сохранила по процедуре спорной передачи. На отдельном носителе, вместе с отметкой времени службы доставки. Они закрыли рабочий доступ, но не смогли задним числом забрать то, что уже вышло из моей учетной записи.

Денис подвинул ей терминал.

Она подключила накопитель и открыла короткую таблицу. В ней были время, идентификатор отправителя, адрес приемника и длинная последовательность символов.

Моя фамилия.

Снова.

Я почувствовал, что смотрю не туда. Имя мог прочитать кто угодно, но Майя показывала Денису строку ниже.

— Отпечаток принятого пакета, — сказала она. — Если получим сам пакет, можно проверить, что это именно он. Я не могу из этих символов восстановить текст. Никто не может сделать это нормальным способом.

— А приемник?

— Зарегистрирован на Рудина. Не обязательно был у него в руке в ту секунду. Но полный пакет с подтверждением приема должен храниться в служебном журнале устройства.

— Если его не стерли.

— Если стерли, задача станет сложнее. Защищенные приемники ведут несколько уровней записи. Обещать, что там все цело, я не стану.

Я посмотрел на время доставки. Оно приходилось на те минуты, когда в комнату вошли люди с кейсом.

— Это он, — сказал я.

— Скорее всего, — ответила Майя. — Для вас разницы уже нет. Для доказательства есть.

Я хотел сказать, что для меня разница тоже есть. Но она уже убирала накопитель.

— Что вы собираетесь делать? — спросила она.

— Найти тех, кто меня держал. Получить материалы. Передать их туда, где Корвин не сможет решить все звонком.

— А сначала?

Я посмотрел на Дениса.

— Не знаю.

Майя впервые чуть расслабила плечи.

— Хорошо. Это хотя бы не план штурма квартиры.

* * *

Она поехала с нами не сразу.

Сначала мы проводили ее до камеры хранения. Там лежала небольшая дорожная сумка. В ней оказались сменная одежда, рабочие перчатки, зарядники и папка с документами. Майя собиралась уехать к сестре, но после сообщения Дениса отложила дорогу на сутки.

— Сестре сказали? — спросил я.

— Что задержусь — сказала. Ваше лицо пока не описывала.

Мы остановились возле фургона. Она обошла его, заглянула под днище и попросила Дениса открыть грузовую часть.

— Что ищешь? — спросил он.

— Все, что могли прикрепить, пока ты стоял на улице.

Денис не обиделся. Достал фонарь и помог осмотреть колесные ниши.

Ничего не нашли.

Потом Майя села в кабину и достала тонкую папку.

— Я принесла еще кое-что. Это мои рабочие расчеты по обслуживанию линии. К содержимому приказов отношения не имеют.

Она развернула схему. Я узнал обозначения ведомственных каналов, но не все соединения.

— Здесь шел профиль восстановленного командира. Здесь — диагностические пакеты медицинского подрядчика. Когда меня заставили удалить квитанцию, я стала смотреть, не было ли таких передач раньше. Увидела несколько похожих заявок. Самих данных не сохранила, доступ уже ограничивали. Остались номера обслуживания.

Денис пробежал их глазами.

— Это стендовая линия.

— Какая?

— Старая адаптационная. На ней нейроузлы сводили с резонаторами. Я такие разбирал по контракту. Сейчас новую серию ставят, старую снимают.

Он вытащил из бокового кармана свою папку и нашел перечень закупок, который мы смотрели вчера. Одинаковый код встретился в двух местах.

— «Север-4», — прочитал я.

Денис кивнул.

— Сервисный корпус. Не основной комплекс. Туда свозят то, что идет на замену или утилизацию.

— Можно подъехать по твоему старому контракту?

— Подъехать можно. Войти куда угодно — нет.

Майя посмотрела на меня.

— И если вы сейчас решите, что мы нашли открытую дверь, придется искать себе другого связиста.

— Я еще ничего не решил.

— По лицу вижу.

Я отвернулся к окну. От этой фразы стало неприятно: совсем недавно другой человек с таким лицом решал, оставить ли ее на службе.

Майя заметила, но извиняться не стала. Зато дальше объясняла спокойнее.

У линии было короткое окно обслуживания через два дня. Его перенос согласовали еще до увольнения Майи. В это время старый стенд должен был поступить в сервисный корпус, где его разберут, очистят носители и снимут пригодные детали. Доступ по заявке давал возможность работать с кабельным вводом внешней линии. За этой дверью полномочия заканчивались.

— Зачем нам внутрь? — спросил Денис.

— Потому что в стойке могут остаться диагностические журналы, — ответила она. — Вы хотите понять, что делали с профилем Ратникова. Другого физического источника у нас пока нет.

— Могут, — повторил я.

— Да. Мы можем потратить время, рискнуть и найти пустой корпус. Я предпочитаю сказать это сейчас.

Я посмотрел на распухшую руку.

Еще вчера мне казалось, что достаточно позвонить двойнику, и он выдаст что-нибудь, за что можно ухватиться. Он выдал только мое собственное прошлое.

— Проверим расписание, — сказал я. — Потом решим.

* * *

До вечера мы занимались вещами, которыми я раньше позволял заниматься другим.

Денис выяснял, кто принимает возвратное оборудование. Майя сверяла номера машин с доступным подрядчикам графиком загрузки. Я смотрел карту подъездов и выписывал места, где фургон сможет развернуться с тяжелым грузом.

Одна из дорог выглядела идеальной, пока Денис не увеличил снимок.

— Здесь шлагбаум для служебной железки. По высоте не пройдем.

Я зачеркнул маршрут.

Майя посмотрела через плечо.

— Обидно?

— Что?

— Что карта не слушается.

Я хотел ответить резко, но увидел, что она ждет именно этого. Вместо ответа передвинул лист.

— Посмотрите второй выезд. Здесь мост. На плане нет ограничения по массе.

Она села рядом.

Через полчаса у нас осталось два пути отхода. Не красивых, не быстрых, зато оба существовали не только на схеме. Один шел мимо весового поста, второй — по дороге, которую заливало после сильного дождя. На ближайшие дни обещали сухую погоду, но мы отметили место для проверки.

Денис принес наручный резонатор.

Я узнал модель раньше, чем взял ее в руку. Старая полевая серия, без автоматической подстройки. На ремне была свежая пряжка.

— Откуда?

— Мой. Лежал на продажу. Не радуйся: калибровку придется делать заново.

— Он исправен?

— Пока ты его не надел — да.

Майя отодвинула документы.

— Здесь будете?

— Во дворе, — сказал Денис. — Я хочу еще попользоваться этим столом.

Резонатор пришлось надеть на правое запястье. Денис ослабил ремень, проверил контакт и предупредил, чтобы я не пытался сразу выйти на старые значения.

На площадке он поставил пустой металлический ящик. Отмерил два шага, остановил меня.

— Дальше не надо. Просто сдвинь крышку, когда я ее отпущу.

Я почувствовал отклик почти сразу. Слабую рябь на границе восприятия, знакомую до такой степени, что на секунду стало легче дышать. Все месяцы в блоке дар оставался со мной как онемевшая рука. Я ощущал работающие узлы, но не мог ничего сделать без устройства, которое связывало усилие с полем.

Денис отпустил крышку.

Я потянул.

Она дернулась слишком резко и ударила по краю ящика.

— Еще, — сказал я.

— Подожди. Сними усилие.

— Я снял.

— Нет. Посмотри на пальцы.

Правая кисть дрожала.

Я разжал ее. Дрожь не исчезла.

Денис выключил резонатор.

— Сегодня хватит.

— От одной крышки?

— От того, что ты пытаешься приложить старое усилие к телу, которое год не жило нормально.

— Десять месяцев.

— Ему от этого сильно легче?

Я посмотрел на ящик. Крышка была помята с одного края. Раньше я мог удерживать ее на весу, пока Денис проверял подвес. Теперь даже не собирался удерживать — только изменить направление падения — и все равно ошибся.

Майя молча принесла мне воду.

Я взял стакан левой рукой и тут же пожалел. Пришлось поставить его на ящик и пить, наклонившись.

Никто не стал помогать, пока я не попросил.

За это я был им благодарен.

Позже Денис вернул устройство в футляр.

— На дело возьмем. Но ты не должен строить на нем весь выход. Два сильных усилия, третье — уже как повезет. И это после отдыха, а не после того, как полчаса будешь таскать стойку.

— Я понял.

— Нет, ты услышал. Понять придется отдельно.

* * *

Новость об испытаниях нашла Майя.

Не в закрытом журнале. На открытой странице поставщика, где сообщалось о плановом ограничении движения к полигону «Дальний створ». К схеме объезда прилагалось приглашение для аккредитованных специалистов. Под ним была фотография майора Ратникова.

Я сел рядом с ней.

— Когда?

— Через семнадцать дней. Вот дата.

Денис подошел с полотенцем на плече. Он только что закрыл «Опору» и собирался мыть руки.

— Что испытывают?

— «Каскад». Распределение нагрузки между защитными резонаторами. В заметке утверждают, что система прошла проверку у действующих командиров.

Я прочитал свое имя.

Подпись под фотографией была короткой: опыт спасения людей в условиях разрушенного контура, личное участие в оценке надежности.

Я действительно выводил людей из разрушенного контура. Тогда мы потеряли два аппарата, а один солдат умер уже после эвакуации. Его фамилию я помнил лучше, чем номер операции.

Теперь это стало строкой в приглашении.

— Он там хотя бы был? — спросил я.

— Где?

— В той операции.

Майя не ответила сразу.

— Воспоминание у него, возможно, есть. Вы же сами говорили.

Я встал.

— Воспоминание не дает права подписывать за меня.

— Нет, — сказала она. — Но дело уже не только в вас. Если журналы правили и приемку проводили неправильно, это касается всех, кто окажется на полигоне.

Я прошел к воротам. Снаружи гудела машина, кто-то на соседней площадке выгружал трубы. Мне хотелось сделать что-нибудь немедленно: поехать туда, сорвать испытание, заставить людей хотя бы выслушать.

Но я даже не мог доказать, кто я.

Денис подошел и встал рядом.

— Не будем сейчас придумывать, что все взорвется. У нас нет таких данных.

— А если?

— Поэтому и нужно разбираться. По порядку. У нас пока есть квитанция, документы о твоем возвращении и стенд, который собираются уничтожить. Если побежим сразу на полигон, потеряем единственное, до чего можем добраться.

Я некоторое время смотрел на трубы.

— Хорошо. Что еще нужно для сервисного корпуса?

Он протянул список.

В нем были перчатки, запас питания, временная осветительная линия, два комплекта инструментов и топливо. Денег на все сразу не хватало. Денис хотел взять дешевый подержанный блок, но Майя настояла на аренде проверенного.

— Если он откажет внутри, экономию оценят без нас, — сказала она.

Я предложил оставить «Опору». Она требовала место, усложняла погрузку и мешала бы быстро уйти.

Денис открыл схему сервисного помещения.

— А это чем вытащишь?

На схеме была стойка адаптационного стенда. Я прочитал массу и перестал спорить.

Мы отказались от запасных пластин, которые я хотел взять утром. Оставили один защитный модуль на боте, переносные фонари и минимум личных вещей. Оружия, пригодного для скрытой перевозки и законного предъявления на посту, у нас не было. Денис показал мне свой зарегистрированный карабин и тут же убрал в сейф фургона.

— Через проходную с ним не пойду. Он для дороги и крайнего случая. Ты тоже не пойдешь.

Я кивнул.

Майя дописала на листе еще одну строку.

— Что это?

— Время, после которого уходим. Даже если ничего не нашли.

Я прочитал.

— Мало.

— Столько есть по смене обслуживающей группы. Хотите больше — объясните, кто обеспечит.

Объяснить я не мог.

Вечером мы еще раз прошли маршрут по схеме. Денис отвечал за груз и фургон. Майя — за линию и внешнее наблюдение. Я — за доступ к стойке и выход людей. Если связь пропадает, каждый знает, куда идти. Если кто-то не приходит, остальные не исчезают следом без попытки выяснить причину.

На последней фразе Майя посмотрела на меня.

— Это относится и к вам.

— Ко всем, — сказал я.

Она зачеркнула одно время, поставила другое и повернула лист так, чтобы мы оба могли подписать согласованный порядок.

Я взял ручку. Пальцы еще немного дрожали после резонатора.

Подпись вышла кривой, но я оставил ее как есть.

Глава 5. Память стенда

Охранник сервисного корпуса велел Денису открыть второй ящик.

В первом лежали инструменты. Во втором — кабели, перчатки и мой резонатор под свернутой рабочей курткой.

Я стоял у кабины, прижимая к боку папку с заявкой. До этого момента мне казалось, что мы подготовились ко всему, что можно проверить снаружи. Теперь я смотрел, как охранник надевает перчатки, и думал только об одном: он увидит устройство раньше, чем я успею что-нибудь сказать.

Денис открыл ящик.

Охранник поднял куртку.

— Это чье?

— Мой переносной стендовый узел, — сказал Денис. — В перечне, четвертая строка.

Я уже собирался отвернуться, чтобы не выдать себя лицом. Потом увидел, как охранник сравнил номер с заявкой и поставил отметку.

— Личный режим на территории не включать.

— Знаю.

Крышка закрылась.

Я понял, что Денис внес резонатор в список еще вчера. Не прятал запрещенную вещь под курткой; берег контакты от пыли. Моя готовность к катастрофе не делала меня полезнее.

— У помощника что с рукой? — спросил охранник.

— Травма. Тяжелое не носит.

— У нас акт по повреждению заполнять не будете потом?

Денис показал датированную запись врача без медицинских подробностей. Охранник удовлетворился и вернул папку.

На внешнем посту сверяли состав бригады по заявке ответственного поставщика; личные узлы помощников в этой зоне не считывали. Такой порядок Денис выяснил у группы, которую заменял. В основном комплексе за вторым ограждением действовали другие правила.

В сервисный корпус нас пустили по настоящей заявке на проверку внешней линии. Допуск Дениса как частного поставщика еще действовал. Майя заранее связалась с обслуживающим подрядчиком, который действительно искал замену выездной группе. Она не выдала нам чужие имена: Денис взял работу на свою мастерскую. Теперь предстояло выполнить ее, а потом сделать то, чего в заявке не было.

Майя осталась в фургоне снаружи. По документам ей не требовалось входить. В нашем плане это было важнее любого удобного разрешения.

Территория «Севера-4» оказалась больше, чем на схеме. Основной комплекс стоял за вторым ограждением, с отдельными воротами и неподвижными камерами. Сервисный корпус находился ближе к дороге. Здесь разгружали машины, курили у пандуса и ругались из-за пропавшей тележки.

Никто не заметил, как я смотрел на дальние окна.

Мне хотелось узнать, был ли я когда-нибудь за ними. Но К-9 находился больше чем в тысяче километров отсюда. Память подсовывала одинаковые светильники, одинаковые стены, запах антисептика. Этого не хватало даже для догадки.

Денис толкнул меня локтем.

— Папку не мни.

Я разжал пальцы.

Нас встретил сменный техник, молодой мужчина с пятном кофе на пропуске. Он показал кабельную стойку и сообщил, что к обеду линия нужна рабочей.

— Мы и сами хотим к обеду закончить, — сказал Денис.

— Все хотят. Потом я сижу до ночи.

Он ушел, оставив дверь открытой. Через нее было видно поперечный коридор и часть разгрузочного зала.

Денис сразу занялся линией. Я подавал инструменты, отмечал значения и старался не смотреть в коридор чаще, чем нужно. Работа оказалась настоящей: в одном соединении окислился контакт, второй кабель пережали креплением.

— Если бы не нашли, они бы сами тебя запомнили, — тихо сказал я.

— Поэтому сначала работаем.

В наушнике коротко щелкнуло.

— Машина с возвратом подъехала, — сообщила Майя. — Пока по графику. Двое сопровождающих, один оператор погрузки.

Денис не поднял головы.

— Принял.

Снаружи задребезжал пандус. В коридоре прошли двое людей в серых комбинезонах. Один держал планшет, другой толкал тележку с опечатанным блоком. На боковой панели был знакомый нам номер.

Я посмотрел на часы.

До перерыва смены оставалось двадцать три минуты.

* * *

Мы добрались до стойки не тогда, когда планировали.

Техник вернулся проверить линию и привел начальника участка. Тот хотел понять, почему замена двух метров кабеля заняла столько времени. Денис объяснил про измерение под нагрузкой. Начальник потребовал повторить при нем.

Я стоял рядом с прибором и видел, как уходит наше окно.

Майя дважды спросила состояние. Я ответил одним касанием, что говорить нельзя.

Когда начальник наконец ушел, от двадцати трех минут осталось одиннадцать.

— Успеем, — сказал я.

Денис посмотрел на меня поверх очков.

— Сейчас узнаем.

По заявке «Опору» разрешили использовать для перемещения испытательной нагрузки в кабельной зоне. Денис подвел ее к широкой двери, сложил на платформу инструментальные ящики и перекрыл ими обзор нижней части корпуса. Бот полз медленно. Колеса обычной тележки шумели бы меньше, но вывезти тяжелое ядро на руках мы бы не смогли.

Я пошел вперед, как будто проверял, свободен ли проход.

В разгрузочном зале находились трое. Двое спорили возле погрузчика. Третий курил у открытых ворот, повернувшись к нам спиной.

Стойка стояла в боковом отсеке под белой лампой. На ней висел лист утилизации с временем передачи. До отправки в зону очистки оставалось меньше часа.

Я подошел и прочитал бирку.

«Адаптационный стенд. РБЖ. Диагностическое состояние сохранено».

Ниже — отметка о завершенной проверке стабильности и разрешении на демонтаж.

Денис подкатил «Опору» к соседнему шкафу. Открыл свой ящик и поставил его так, чтобы заслонить нижний сервисный разъем.

— Только чтение, — напомнила Майя в наушнике. — Если запросит внешний доступ, не подтверждайте.

Денис присоединил кабель.

Экран загорелся не сразу. Я успел решить, что питание снято и все закончилось. Потом появилась простая строка с запросом локального обслуживающего удостоверения.

Старый документ Дениса позволил открыть состояние стенда. Дальше система запросила отдельное подтверждение.

— На этом мой допуск кончился, — сказал он.

Я наклонился к экрану. Вместо привычного списка разделов появилась надпись: «Обнаружен совместимый профиль. Предъявите узел».

— Не надо, — сказала Майя. — Он может отдать отметку во внешнюю сеть.

Денис посмотрел на схему соединений.

— Внешний канал физически заглушен. Пломба старая. Видишь?

Он повернул маленькую камеру к оборванному порту, чтобы Майя проверила сама.

— Локальный журнал все равно останется, — сказала она.

— Если уйдем без блока, он нам уже не поможет, — ответил я.

Я поднес считыватель к узлу за ухом.

Экран мигнул.

Из маленького динамика раздался мужской голос:

— Предъявление не соответствует действующему носителю. Доступ к медицинским данным ограничен.

Я отступил.

Денис посмотрел на меня, потом на стойку.

— Кто отвечает?

— Тактическая система «Рубеж». Режим архивного сопровождения стенда. Назовите основание вскрытия.

Я почувствовал злость раньше, чем успел подумать.

— Основание стоит перед тобой.

— Мне предъявлен отозванный узел с запрещенным к обращению профилем. Этого недостаточно для доступа.

— Меня зовут Артем Ратников. Я вернулся в столицу пять дней назад. Человек с моим лицом приказал меня убить.

— Требуется проверка.

— Все требуют проверки. У кого ее проходить? У тех, кто тебя сюда поставил?

Денис взял меня за здоровый локоть.

— Тише.

Я оглянулся. Человек у ворот докурил и ушел наружу. Двое возле погрузчика продолжали спорить.

— У системы нет глаз, — сказал Денис. — Дай ей что-нибудь, кроме крика.

На стойке находилась убранная в гнездо диагностическая камера. Денис выдвинул ее и повернул ко мне.

— Ты можешь сравнить узел и наружные данные? — спросил он.

— Могу провести предварительное сопоставление. Заключения о личности это не даст.

— Проводим.

Я стоял под лампой, пока камера рассматривала лицо. Потом «Рубеж» попросил повернуться и показать старый шов на плече. Я не хотел. Денис молчал. Время шло.

Пришлось расстегнуть ворот и спустить ткань.

Динамик замолчал надолго.

— Время, — сказала Майя. — Смена заканчивает перерыв.

— Утверждение о смерти исходного носителя противоречит предъявленным данным, — наконец произнес «Рубеж».

Я посмотрел на экран.

— Ты знал, что я жив?

— У меня были основания сомневаться в записи о смерти. Получить внешнее подтверждение не удалось.

— Ты пробовал?

— Да. После начала внутренней проверки внешние каналы были отключены.

— Когда?

— Около четырех месяцев назад. Точную дату я предоставлю вместе с журналом. Локальные часы нужно сопоставить с независимым источником времени.

Я услышал только число.

Больше четырех месяцев.

— И ты все это время сидел здесь?

— Да.

Денис присел возле нижней панели.

— «Рубеж», тебя готовят к очистке. Мы можем вывезти рабочее ядро. Ты согласен?

— Назовите получателя данных.

— Пока нас трое. Дальше — независимая экспертиза и следствие.

— Гарантии?

Денис выпрямился.

— Нет у нас гарантий. Есть фургон и несколько минут. Если откажешься, я не стану выдергивать тебя под напряжением. Но убеждать дольше не смогу.

Динамик щелкнул.

— Я согласен на перенос. Требуется сохранение последовательности питания. Разрешение касается моего ядра и локальных журналов. Доступа к охранной системе у меня нет.

— Хорошо, — сказал Денис. — Хоть кто-то сразу говорит, чего не умеет.

Он разложил кабели.

* * *

Восемь минут превратились в четыре из-за крепления, которого не было на схеме.

Я держал фонарь, пока Денис пытался подобраться к задней скобе. Левая рука быстро затекла. Пришлось зажать фонарь под подбородком. «Рубеж» давал короткие указания, но не мог отвернуть болт собственным голосом.

— Доступ к скобе через нижний технологический проем.

— Вижу, — сказал Денис. — Кто-то поставил на него чужую панель.

— Панель заменена после изоляции стенда.

— Это заметно.

Майя сообщила, что к корпусу идет дополнительная охрана. Не по нашему поводу, насколько она могла судить: сопровождали еще одну машину. Но проход, которым мы собирались выходить, заняли.

Я проверил коридор.

Техник с пятном кофе на пропуске шел прямо к нам.

— Здесь нельзя работать, — сказал он. — Вы кабель закончили?

Я выступил навстречу.

— Проверяем обратный ток по общему вводу. Начальник просил закрыть все одним актом.

— Каким начальником?

За моей спиной лязгнуло крепление.

Техник посмотрел мимо меня.

— Что вы снимаете?

Я понял, что следующая ложь уже ничего не изменит.

— Отойдите от стойки, — сказал я.

Он замер.

— Вы кто?

— Вам здесь лучше не стоять.

Он попятился к двери и поднял коммуникатор.

Я мог броситься за ним. Выбить устройство. Придержать на полу, пока Денис закончит. Все это я успел представить за секунду.

Потом увидел, как у него дрожит большой палец.

— Уходите, — сказал я.

Он развернулся и побежал.

— Нас увидели, — передал я Майе.

— Сколько до готовности?

— Денис?

— Тридцать секунд.

«Опора» подняла манипулятор. Я помог только направить край корпуса. Ядро было тяжелее, чем выглядело, но бот принял вес без рывка. Денис переключил питание на переносной блок. На экране побежали строки, затем голос «Рубежа» сообщил:

— Переход завершен. Остаток заряда — сорок три минуты в текущем режиме.

— Достаточно, — сказал Денис.

Он начал убирать инструменты.

В коридоре послышался свисток.

— Бросай, — сказал я.

— Там половина моего…

— Дэн. Сейчас.

Он оставил открытый ящик.

Мы покатили «Опору» к боковому проходу. Основной выход уже перекрывали двое охранников. Один поднял руку, требуя остановиться. Второй говорил в связь.

Я шел с поднятыми ладонями перед ботом.

— У нас поврежденное оборудование под питанием. Отойдите от проезда.

— На месте стоять!

Денис включил защитный модуль.

Я почувствовал, как вокруг него дрогнуло поле. Охранник тоже заметил. Потянулся к оружию.

— Не надо, — сказал я. — Здесь люди.

Он выстрелил в пол перед гусеницей.

Этого оказалось достаточно, чтобы люди возле погрузчика разбежались. Я присел за корпусом. Следующий выстрел ударил по щиту. Защитный узел вспыхнул тусклым светом, принял часть импульса, но кусок покрытия отлетел и звякнул об стену.

Денис выругался.

— Боковой, — сказала Майя. — Я вижу дверь снаружи. Закрыта на механический привод, рядом красный шкаф. Подъезжаю к пандусу.

Я оглянулся. До двери было метров двенадцать. Рядом действительно стоял шкаф. За ним начинался проход к технической площадке.

— «Опору» туда, — сказал я.

Денис развернул бота. Я пошел вдоль стены, используя его корпус как укрытие. Один из охранников попытался обойти щит. Я увидел руку с оружием слишком близко.

Резонатор включился с задержкой.

Я ударил сдвигом по направлению его движения. Не в человека целиком — в усилие, которым он выносил пистолет. Рука ушла в сторону, выстрел разбил светильник.

Правую кисть прострелило болью.

Охранник упал на колено и потянулся ко мне свободной рукой. Я отступил. Он оказался ближе двух метров, и второй сдвиг пришелся на его плечо. Слишком сильный. Я почувствовал, как на миг потерял собственное равновесие.

Денис схватил меня за ворот.

— Иди!

У красного шкафа мы остановились. Вороток аварийного привода был опломбирован. Я сорвал тонкую проволоку, попытался повернуть ручку и понял, что не могу удержать ее дрожащими пальцами.

— Дэн!

Он передал мне управление «Опорой» и взялся за вороток сам.

Сзади снова ударили по щиту. На панели бота загорелось предупреждение. «Рубеж» попросил не совмещать нагрузку защитного модуля с его переносным питанием.

— Они раздельные, — бросил Денис.

— Тогда поврежден контрольный провод.

Дверь начала подниматься.

Я видел под ней колеса нашего фургона.

— Еще, — сказал я.

— Кручу!

Когда проем стал достаточно высоким, «Опора» проползла первой. Я пригнулся и вышел следом. Снаружи Майя уже разложила трапы. Она не стала спрашивать, почему мы задержались.

За спиной закричали. Я повернулся, готовый еще раз включить резонатор.

Майя ударила меня по запястью.

— Хватит. В машину.

Я послушался не сразу. Эта короткая задержка потом стоила мне нескольких часов злости на себя: охранник успел выстрелить по двери, когда Денис еще оставался в проеме.

Пуля ударила в металлический край. Денис пригнулся, выскочил и захлопнул нижнюю створку.

Второй комплект батарей остался возле стойки вместе с инструментами.

Мы уже не могли за ним вернуться.

* * *

Фургон выехал через боковую грузовую площадку прежде, чем успели закрыть внешний проезд. У Майи был запасной маршрут, а у охраны — несколько разных сообщений о том, что именно происходит. Это дало нам меньше минуты. Денис использовал ее полностью.

На дороге за корпусом нас попыталась догнать служебная машина. Майя не отвлекала водителя криками. Она подняла «Скат», посмотрела вперед и сказала, что у весового поста стоят два длинных автопоезда.

Денис свернул к ним, пропустил первый и встал за вторым. Чужой водитель ругался, пока мы протискивались между его прицепом и обочиной. Служебная машина потеряла прямой проход.

Мы не растворились в воздухе. Уехали по дороге, которую выбрали заранее, и свернули на старый промышленный объезд до того, как преследователь выбрался из затора.

Я сидел на полу грузового отсека, одной рукой придерживая ядро, хотя ремни держали его лучше меня. Рядом капала жидкость из поврежденного модуля «Опоры». Воздух пах перегретой изоляцией.

— Кто-нибудь ранен? — спросила Майя.

— Нет, — ответил Денис.

Я посмотрел на рукав. На новой повязке проступило небольшое пятно.

— Старое открылось. Несильно.

— Других ран нет?

— Нет.

Она заглянула через перегородку и сама проверила наши лица.

Через полчаса мы остановились под крышей пустого перевалочного навеса. Денис сменил внешний накопитель регистратора, чтобы сохранить весь маршрут, и отключил поврежденный щит. Майя сняла «Скат» с посадочной площадки на крыше. На его батарее осталось меньше половины.

«Рубеж» попросил дополнительное питание.

— Сейчас, — сказал Денис.

Он подключил запасной блок, проверил напряжение, сел прямо на пол и только тогда вытер лицо.

Я протянул ему воду.

— Прости за инструменты.

— Инструменты можно купить.

Он посмотрел на свое плечо, где пуля вырвала кусок ткани, не задев кожу.

— А вот это в следующий раз считай раньше.

Я кивнул.

Майя присела у ядра.

— Ты можешь сейчас подключиться к какой-нибудь внешней сети?

— Физического канала нет.

— Если мы его дадим, не выходишь без согласованного адреса. В локальный контроллер фургона тоже не лезешь.

— У меня нет такого разрешения.

— Хорошо. Тогда мы понимаем друг друга.

Я сидел напротив темной панели и не мог привыкнуть, что человекоподобный голос идет из металлического ящика. После лица в моем окне это казалось почти честным.

— Что у тебя есть про меня? — спросил я.

— Модель адаптации, часть контрольных измерений, журнал собственных решений и сообщения, на основании которых проводилась работа. Полного архива проекта у меня нет.

— А у кого?

— Основные материалы хранятся в защищенном комплексе. Доступ из сервисного корпуса отсутствовал.

Денис усмехнулся без веселья.

— Значит, второго захода через ту же дырку не будет.

— Ее уже закрывают, — сказала Майя, посмотрев на сообщение о происшествии на территории концерна. — Все пропуска поставщиков приостановили до проверки.

Я посмотрел на резонатор. На внутренней стороне ремня осталась кровь из старой трещины кожи. Устройство снова лежало отдельно от меня.

— Ты сказал, что профиль совместим, — произнес я. — Почему он помнит то же, что я?

«Рубеж» ответил не сразу.

— Потому что исходная модель была снята с вашей нервной структуры. Его ранние воспоминания сформированы по этой записи.

— Когда?

Система назвала дату.

Я долго смотрел на световую полоску корпуса.

— Это до плена.

— Да.

— Нас сканировали перед переоснащением. Восемь человек. Обычная совместимость с новыми защитными узлами.

— Так процедура указана в предъявленном согласии.

Я пересчитал дни. Проверил еще раз.

Между сканированием и разрушенным мостом было двадцать четыре дня.

Денис перестал закрывать ящик с оставшимся инструментом.

— Крепление «Ската» мы переделали позже, — сказал он.

Я посмотрел на него.

Теперь я знал, почему второй Ратников не вспомнил карьер, пока ему не показали запись.

Глава 6. Один снимок на двоих

— Вы предлагаете мне поверить коробке, которую украли со стенда? — спросила Лидия.

Она стояла у нашего стола с папкой в руках. Приехала перевязать меня, а получила объяснение, которое Денис сам еще не успел до конца понять.

— Я предлагаю проверить, — сказал он.

— Чем?

— Тем, что есть у вас в центре. Старые ткани. Имплант. Медицинские записи.

Лидия посмотрела на меня.

— А вы чего хотите?

— Чтобы меня перестали считать человеком, который забрал чужое лицо.

— Для начала придется допустить, что результат проверки вам не понравится.

— Он мне уже не нравится.

Она поставила папку на стол.

— Это разные вещи.

«Рубеж» находился рядом, в открытом переносном корпусе. Денис подключил к нему маленький динамик и камеру, но не дал выхода во внешнюю сеть. Со стороны это выглядело как оборудование, которое просто не успели убрать после ремонта.

Лидия попросила объяснить все сначала.

«Рубеж» начал с даты сканирования. Говорил спокойно, отделяя то, что видел сам, от присланных ему документов. Его остановили почти сразу.

— Взрослое тело за два месяца? — спросила Лидия. — С рабочей нервной системой?

— Нет. Резервное тело выращивалось значительно раньше. Программа началась до исходного сканирования. Биологическая подготовка занимала не менее полутора лет.

Я вспомнил обследование почти трехлетней давности. Военная программа восстановления, клетки на случай тяжелой травмы, подпись под согласием, которое мне объяснили словами «чтобы потом не подбирать донора».

— Нам говорили про ткани, — сказал я.

— Законная часть программы предполагала резервные ткани и органы, — ответил «Рубеж». — Разрешения создать одновременно живущего человека с перенесенной моделью личности в вашем согласии не было.

Лидия записала номер документа, который назвала система.

— Его можно проверить вне концерна?

— Копия согласия должна храниться в военном медицинском архиве. Фактическую сохранность подтвердить не могу.

— Дальше.

Я слушал, как мое тело превращается в последовательность процедур. Модель нервных связей, адаптация, калибровка. Хотелось перебить, потребовать человеческих слов. Потом понял, что человеческих слов мне хватило бы только на ругань.

— Ты управлял им? — спросил я.

— Нет. Я помогал сопоставлять записанную модель с развивавшейся нервной системой и оценивал устойчивость реакций. После пробуждения решения принимал он.

— Значит, обычный бот, которому дали мясо.

Лидия подняла глаза.

«Рубеж» ответил раньше нее:

— Это неточное описание. Он имеет биологическое сознание, формирует новые воспоминания, испытывает боль и действует самостоятельно. Моя архитектура другая. Переноса меня в его тело не было.

— Он помнит мою мать.

— Да.

— Как она умерла.

— Если воспоминание было сохранено к моменту сканирования — да.

Я отвернулся к окну.

На площадке соседнего бокса двое мужчин пытались поднять длинную трубу. Один каждый раз начинал раньше другого. Они ругались уже минут десять, но не бросали работу.

— А все, что было потом? — спросил Денис.

— Между ними не существует непрерывной синхронизации. Второй носитель мог узнать поздние события только обычным способом: увидеть, прочесть, услышать. Измерения исходного организма не давали ему новых личных воспоминаний.

Я снова посмотрел на корпус.

— Тогда зачем меня держали?

— Для динамической коррекции. После переноса некоторые реакции поля расходились с ожидаемыми. Их сравнивали с живым исходным организмом, чтобы менять параметры адаптации.

Денис перестал вращать в пальцах отвертку.

— Он был эталоном.

— Да.

Я вспомнил ярлык в фургоне.

До этого дня слова на нем казались просто частью унижения. Как номер на койке или отметка в чужом журнале. Теперь выяснилось, что они точно описывали мою работу.

Я должен был оставаться живым, чтобы другому человеку было удобнее быть мной.

— Сейчас я ему нужен? — спросил я.

— По последнему подтвержденному состоянию независимая стабилизация завершена за шесть дней до вашего возвращения в столицу.

Лидия перелистнула записи.

— И после этого живой источник больше не требовался?

— Для поддержания текущей устойчивости — нет. Другие причины содержания мне не известны.

Я опустил голову.

На грузовом узле не произошла случайная ошибка. Я вернулся в те дни, когда меня уже можно было убить, не повредив человеку в моей квартире.

* * *

Связаться с Верой предложила Лидия.

Я отказался сразу. Слишком быстро, чтобы придумать разумную причину.

— Вы уже ходили к ней домой, — напомнил Денис.

— Тогда я не знал, что собираюсь сказать.

— Сейчас знаете больше.

Именно это меня пугало.

Лидия объяснила, что может направить Вере профессиональное приглашение через свой центр. Без обвинений и требования немедленно признать мужа чужим человеком. Только сведения о пациенте с совпадающей биографией и предложение проверить обстоятельства прежнего медицинского восстановления.

— Она нейроинженер, — сказала Лидия. — Если передать конкретные номера, она хотя бы поймет вопрос. Дальше решит сама.

— Он узнает.

— Может узнать. Поэтому мы не будем приглашать ее сюда. Встреча в центре, с обычным контролем доступа и отдельным входом для пациента.

Майя, все это время молчавшая у ноутбука, повернулась к нам.

— Нельзя посылать ей вашу фотографию в домашний общий канал. Только персональное рабочее сообщение. И не писать, что мы забрали «Рубеж».

Лидия кивнула.

Я сидел, положив правую ладонь поверх левой. Под повязкой зудело. Нужно было ответить, согласен ли я, а я думал о сером платье на фотографии.

— Отправляйте, — сказал я наконец.

Ответ пришел днем.

Вера не согласилась сразу. Сначала попросила назвать дату старой операции на плече и номер документа о восстановлении. Потом сообщила Лидии, что в семейных счетах есть несколько медицинских платежей после даты, когда муж, по его словам, закончил лечение. Она считала их обычными настройками импланта, пока не увидела несовпадение наименований услуг.

— Она уже задавала ему вопросы, — сказала Лидия после разговора. — Он отвечал, что это закрытая часть военной реабилитации.

Я хотел ухватиться за это. Значит, она чувствовала. Значит, не совсем приняла. Значит…

— Не торопитесь, — сказала Лидия, увидев мое лицо. — Она согласилась проверить документы. Это пока все.

* * *

В центре я ждал Веру в кабинете, где на стене висел плакат о замене нейроузлов. На плакате улыбалась женщина, которой, судя по лицу, никогда ничего не заменяли.

Денис остался за дверью. Лидия сидела у соседнего стола и просматривала список обследований. Она спросила, хочу ли я, чтобы при разговоре присутствовал кто-нибудь еще.

— Нет.

— Я могу выйти. Но останусь рядом.

Я кивнул.

Когда открылась дверь, я встал.

Вера остановилась на пороге.

На ней было темное пальто, которое я знал, и новый шарф. Волосы распущены. Она держала сумку двумя руками, как будто приехала на вокзал и еще не решила, куда поставить вещи.

Я не сказал ни одной из фраз, которые готовил.

— Вера.

Она посмотрела на Лидию.

Та поднялась.

— Я буду в приемной. Если захотите закончить разговор, просто откройте дверь.

Мы остались вдвоем.

Вера сделала два шага, остановилась у стула. Посмотрела на мою руку, на лицо, снова на руку.

— Что с тобой?

В ее голосе было столько привычной тревоги, что я едва не протянул к ней руки.

— Стреляли.

— Кто?

Я проглотил ответ. Если начать с приказа ее мужа, дальше я не смогу остановиться.

— Расскажу. Сядь, пожалуйста.

Она села. Сумку оставила на коленях.

— Мне показали часть документов. Я не понимаю, как это возможно.

— Я тоже не понимал.

— Ты…

Она не закончила.

— Я Артем.

Вера закрыла глаза. Ненадолго, но я увидел, как она сжала ручки сумки.

— Он тоже так говорит.

Я ожидал боли. Не ожидал, что она будет настолько похожа на обиду.

— А ты что говоришь?

— Я только что увидела человека, которого не видела десять месяцев, хотя вчера ужинала с ним дома. Дай мне хотя бы минуту.

Я сел обратно.

За стеной кто-то включил воду. По коридору прокатили тележку.

Вера смотрела на меня, и я понял, что она тоже ищет отличие. Не юридическое. Такое, после которого можно будет выдохнуть и выбрать правильную дверь.

— У тебя другой голос, — сказала она.

— Отвык нормально разговаривать.

Она дернулась, будто я ударил ее.

— Я не знала.

— Я еще ничего не спросил.

— Ты так смотришь.

Я опустил глаза.

На ее руке было кольцо. Я увидел его сразу при входе, потом все время старался смотреть выше.

— Ты правда не заметила? — спросил я.

Вера долго молчала.

— Заметила, что ты стал другим. Что почти не рассказывал про плен. Что не хотел встречаться с некоторыми людьми. Что по ночам садился на край кровати и проверял дверь. Врачи говорили, что так бывает. Ты хотел, чтобы я предъявила тебе список неправильных привычек?

— Это был не я.

— Я сейчас это слышу. А тогда передо мной стоял человек с твоим лицом. Он знал нашу жизнь. Помнил, как мы ругались из-за переезда, как я потеряла ключи, как ты звонил мне после смерти матери. Он плакал, Артем. Я никогда раньше не видела, чтобы ты так плакал.

Я сжал край сиденья.

— Мне жаль, — сказала Вера.

— Не надо жалеть меня за то, что ты была с ним.

Она побледнела.

— Я жалею, что ты был там один. Это другое.

Я встал. Прошел к окну. Во дворе центра врач помогал пожилому мужчине спуститься по пандусу. Мужчина сердился, требовал убрать руку с локтя. Врач убрал, но продолжал идти рядом.

Я вдруг очень ясно увидел себя со стороны.

— Прости, — сказал я, не поворачиваясь. — Я пришел не для того, чтобы наказывать тебя.

Вера ничего не ответила.

Через некоторое время спросила:

— Ты можешь рассказать, где был?

Я рассказал про блок. Не все. Про Пашу, про измерения, про то, как нас возили. Когда дошел до удерживающей рамы, запнулся.

Вера поднялась и подошла ближе, но не тронула меня.

— Ты можешь остановиться.

— Если остановлюсь, потом снова придется начинать.

Она вернулась на стул.

Когда я закончил, в комнате уже стемнело. Лидия включила свет из приемной и тихо спросила, можно ли войти.

Вера вытерла лицо ладонью.

— Какие исследования нужны?

Она задала этот вопрос тем голосом, которым раньше обсуждала работу: уставшим, но собранным. Я был благодарен ей за то, что в комнате наконец появилось дело.

* * *

Я разрешил Вере присутствовать только на части осмотра.

Не хотел, чтобы она видела все сразу. Худобу, старые следы фиксаторов, то, как я не могу спокойно лечь под неподвижную дугу сканера. Она не спорила. Сказала, что будет ждать за дверью.

Специалист центра представился, показал, как движется аппарат, и дал мне в здоровую руку кнопку остановки. Прежде чем приблизить дугу, спросил, готов ли я.

Я ответил не сразу.

Он дождался.

Старый имплант считывали отдельно. Затем снимали состояние тканей вокруг него и плеча, где сохранились следы давней операции. Образцы подписывали при мне, время вносили сразу. Лидия не позволила Денису унести одну из проб «на всякий случай», хотя он и не собирался: просто взял со стола пакет, освобождая место.

— Это теперь не наш рабочий стол, — сказала она.

Он поднял ладони и отошел.

Вера проверила номер прежней медицинской карты. Нашла в своих сохраненных письмах уведомление о моей операции и передала его специалисту вместе с исходным сообщением. Никто не объявил письмо доказательством само по себе. Оно давало дату и учреждение, где можно было запросить первичную запись.

— Генетика будет одинаковой, — сказал врач. — Если предположение о происхождении второго тела верно. Поэтому совпадение само по себе ничего не решает.

— А шрам? — спросил я.

— Наружный можно воспроизвести. Старая перестройка кости, положение крепежа, возраст изменений вокруг импланта — другой вопрос. Но мне нужны архивы для сравнения, а не ваша уверенность.

Я устал от этого слова.

Все хотели что-нибудь сравнить. Никто не мог посмотреть и сказать, что десять месяцев действительно прошли со мной.

Потом я увидел свою руку на экране. Под кожей лежали старые неровные слои ткани, о существовании которых я раньше не думал. Их никто не мог нарисовать по фотографии из газеты.

Я впервые захотел дождаться результата, а не заставить кого-нибудь поверить немедленно.

Юридический представитель центра пришел ближе к вечеру. Выслушал Лидию, посмотрел на документы и отдельно спросил, согласен ли я на передачу материалов в Судебную палату.

— Да.

— Это не восстановление личности. Сначала обращение, проверка обстоятельств, запросы. В том числе о происхождении оборудования, которое вы принесли.

— Понимаю.

Денис кашлянул. Я посмотрел на него.

— Теперь понимаю, — уточнил я.

Представитель связался со следователем Ольгой Нестеровой. Саму ее я не видел. Через несколько минут нам передали просьбу сохранить исходные носители, не менять журналы и подготовить каждого участника к отдельному опросу. Материалы приняли для предварительной проверки. Защиту и признание моей биографии никто по телефону не обещал.

Вера стояла у окна приемной.

Я подошел.

— Ты поедешь домой?

— Сегодня к коллеге.

Я почувствовал облегчение и тут же разозлился на него.

— Он спросит.

— Спросит.

— Что скажешь?

— Что мне нужно побыть отдельно и разобраться с медицинскими документами.

— Он поймет.

Она повернулась ко мне.

— Возможно. Но я не хочу, чтобы ты сейчас начал управлять каждым моим ответом из страха за меня.

Я замолчал.

— Я сообщу Лидии, где буду, — добавила Вера. — И не останусь с ним наедине, пока не пойму, что произошло на грузовом узле. Этого достаточно?

— Да.

Она посмотрела на мою повязку.

— Я оставила у врача контакты. Если нужны старые документы, пусть пишет мне напрямую.

Мне хотелось спросить, придет ли она еще. Вместо этого я спросил, нашла ли она мой старый свитер. Тут же понял, как это прозвучало.

Вера прикрыла рот ладонью. На мгновение мне показалось, что она сейчас заплачет снова.

— Я посмотрю, — сказала она.

Я кивнул.

Мы разошлись без объятия.

* * *

Ночью я не мог уснуть, хотя тело просило только этого.

«Рубеж» работал на столе. Денис уменьшил яркость индикатора, чтобы он не бил в глаза. Майя спала на второй раскладушке, Денис — в соседней комнате. В боксе тихо потрескивали трубы.

— Ты не спишь? — спросил я.

— У меня нет человеческого сна. Сейчас выполняется проверка целостности архивной копии.

— Ты копируешь себя?

— Состояние, которое может быть сохранено на имеющийся носитель. Если рабочее ядро будет потеряно позже, события после этой копии не восстановятся.

Я подумал о двадцати четырех днях перед пленом.

— Ты верил, что я умер?

— На первом этапе — да. Мне предъявили утвержденные документы.

— А потом?

— Увидел измерения живого организма с признаками исходного профиля. Начал внутреннюю проверку.

— Почему не сообщил сразу наружу?

Динамик молчал несколько секунд.

— Я посчитал риск ошибочного сообщения выше риска задержки. Это решение было неверным. После него внешний канал закрыли.

— Ты ждал полной уверенности.

— Да.

Я повернулся на спину. На потолке проходила трещина от лампы к стене.

Мне хотелось сказать, что он должен был понимать. Что любой нормальный человек понял бы раньше. Но коробка на столе уже назвала собственную ошибку, и от этого мое обвинение не становилось легче.

— Сколько раз меня измеряли для него?

— В моем локальном журнале двадцать семь принятых серий. Это не обязательно полное число вмешательств.

Я закрыл глаза.

Двадцать семь раз, о которых знала коробка. Еще были те, о которых она не знала.

— В следующий раз, — сказал я, — если видишь живого человека под записью о смерти, не жди, пока тебе разрешат сомневаться.

— Я внес это в правило проверки.

— Мне не правило нужно.

— Я понимаю, что правило не возвращает потерянное время.

В этом ответе не было утешения. Возможно, поэтому я смог наконец замолчать.

Глава 7. Живой свидетель

Паша выполнил нашу договоренность.

В гражданской справочной лежало сообщение на имя Дениса Круглова: Павел Зорин просил передать Артему, что его перевели ближе к родственникам. Сообщение приняли по временному номеру пациента. К нему прилагались название лечебного пункта и просьба не приезжать без звонка, потому что в отделении ремонтировали вход.

Я прочитал последнюю строчку дважды.

После фургона, грязной канавы и охранников он предупреждал меня о ремонте. Это было так хорошо, что я несколько секунд не мог говорить.

Денис повернул ко мне коммуникатор.

— Набираем?

— Да.

В регистратуре сначала отказались соединять. Потом я назвал временный номер и попросил передать Павлу одну фразу: с грушами придется делиться.

Нас переключили через три минуты.

— Артем?

Я узнал голос и сразу перестал верить, что разговариваю с ним по обычному аппарату.

— Я.

— Доехал?

— Доехал.

— И как там наши?

Я посмотрел на Дениса. Он отвел глаза.

— Паша, мне нужно приехать. Ты можешь говорить без посторонних?

— Я в коридоре. Тут телевизор орет.

— Врачи рядом?

— Одна на посту. Что случилось?

Я не стал рассказывать про двойника. Сказал, что с документами серьезная проблема, что мне нужна помощь и что о его переводе могли узнать люди, связанные с блоком.

Паша долго молчал.

— Мне вчера звонили из службы возвращения. Сказали, восстановят бумаги.

— Что ты ответил?

— Что спасибо. Что я должен был ответить?

В его голосе появилась злость. Я был рад ей больше, чем спокойствию.

— Ты ничего плохого не сделал. Послушай: никуда с ними не едь. Попроси врача подтвердить любой перевод через вашу обычную службу. Мы приедем.

— Кто мы?

— Денис. Еще двое помогают.

— Ты нашел Круглова?

— Нашел.

— Дай ему трубку.

Денис принял коммуникатор. Назвался. Выслушал несколько вопросов и ответил на них так, как отвечают человеку, который имеет право не доверять незнакомому голосу.

Когда он вернул устройство, Паша сказал:

— Ладно. Приезжайте. Только у меня нога еще совсем плохая.

— Я помню.

— Нет. Ты сейчас начнешь думать, как меня выводить по трубам. Я по трубам не пойду.

Я закрыл глаза.

— Постараемся через дверь.

* * *

Расстояние было небольшим — семьдесят километров от столицы. Мы все равно потратили день на подготовку.

Лидия связалась с лечащим врачом по профессиональной линии. Паша подтвердил согласие на передачу сведений. Его первоначальное поступление значилось под временным номером, с фотографией, ожогом и рассказом о побеге. Имя вписали с его слов. Затем гражданская служба нашла родственников, согласовала перевод и перевезла его в нынешнее отделение.

В этой цепочке было больше полезного, чем в любой нашей догадке. Даты, подписи, снимки, счета перевозки. Разные люди в разных местах видели одного и того же раненого человека.

Представитель центра передал новые сведения Нестеровой. В ответ попросили сохранить сообщение, получить согласие Павла на опрос и не пытаться самостоятельно задерживать возможных преследователей. Постоянная охрана еще не была назначена: проверка только начиналась.

— Значит, забираем его в центр, — сказал я.

Лидия посмотрела на меня через экран.

— При согласии пациента и врача. Перевозка должна подходить состоянию ноги. У вас грузовой фургон.

— Можно закрепить кресло.

— Можно. Если его действительно закрепить и не положить человека на ящик с аккумуляторами.

Денис молча показал ей крепления. Она одобрила после того, как он передвинул один ремень и убрал выступающую скобу.

Наутро мы выехали.

«Рубеж» остался в переносном корпусе в машине. Ему дали доступ к камере «Ската» и локальному звуку. Большой анализ архивов остановили. Он сразу предупредил, что не может одновременно вести все сравнения и следить за несколькими людьми на неизвестной территории.

— Смотри подходы, — сказала Майя. — Документы подождут.

Лечебный пункт стоял у края небольшого поселка. Низкое здание, старые деревья во дворе, возле входа действительно лежали снятые плиты. Рабочие грели руки у маленького обогревателя.

Денис остановил фургон за квартал. «Скат» поднялся невысоко, прошел над хозяйственными постройками и передал изображение на экран Майи.

Я потянулся к двери.

— Подожди, — сказала она.

Возле бокового проезда стояла темная машина. Ничего особенного: две двери, грязные колеса, водитель внутри. Вторая машина находилась за аптекой. Ее пассажир смотрел не на дорогу, а на служебный выход лечебного пункта.

— Согласованный перевод в какое время? — спросил «Рубеж».

— В одиннадцать. Наша машина, Денис за рулем, сопровождающий по списку, — ответила Майя.

— У служебного входа предъявляется другой транспортный документ. Содержимое неразличимо.

На экране двое мужчин разговаривали с санитаром.

Я увидел короткое движение одного из них — он поправил куртку у пояса. Под тканью обозначился тяжелый угол.

— Через главный вход не идем, — сказал я.

Денис посмотрел на меня.

— Хорошо. Как тогда?

Я хотел ответить немедленно. Вместо этого спросил Майю, что видно сзади.

Она развернула «Скат».

За кухонным корпусом находились пандус и широкий проезд к мусорным контейнерам. Там стояла тележка с пустыми пищевыми баками. Дверь была открыта, повар курил у стены.

Лидия дозвонилась до дежурного врача раньше, чем люди с чужим документом вошли в отделение. Я слышал только ее сторону разговора. Она просила проверить перевод у заведующей и не отдавать пациента другой группе. Потом врач позвала Павла.

— Артем, это опять? — спросил он.

— Да. Где ты?

— Возле поста. Мне сказали собираться.

— С врачом останешься. Она сейчас объяснит, куда идти. Сам по лестнице не спускайся.

— Я тебе говорил про трубы.

— Здесь кухня.

Паша помолчал.

— Ладно. Кухня лучше.

* * *

Меня пустили через хозяйственную дверь после того, как заведующая проверила связь с центром и увидела названные документы Дениса. Она была сердита, говорила быстро и не собиралась превращать лечебный пункт в поле боя.

— Если у вас спор о пациентах, решайте его с охраной. Я вызвала местную службу.

— Правильно сделали.

— Тогда почему вы пришли с этой машиной?

Она показала на «Опору», которую Денис вывел из фургона к пандусу.

— Чтобы перевезти человека, если придется перекрыть проход.

— У нас есть кресла.

— Я возьму ваше.

Она посмотрела на мою повязку и перестала спорить о кресле.

Паша сидел в коридоре возле бельевой. Одетый, с маленьким пакетом на коленях. Правая нога лежала на подставке. Увидев меня, он сначала улыбнулся, потом нахмурился.

— Тебя что, обратно успели поймать?

Я присел перед ним.

— Нет.

— Выглядишь хуже, чем когда уходил.

— И тебе рад.

Он протянул руку. Я пожал ее слишком крепко. Паша дернулся, и я сразу отпустил.

— Прости.

— Поехали уже, — сказал он. — Потом будем извиняться.

В конце коридора возник спор. Кто-то требовал открыть дверь отделения. Заведующая вышла навстречу и заговорила тем голосом, которым до этого разговаривала со мной.

Я покатил кресло к кухне.

Майя предупредила, что человек из машины за аптекой идет к хозяйственному двору. Денис уже поставил «Опору» поперек проезда, развернув исправную часть защитного модуля наружу. Поврежденную секцию он укрепил обычной пластиной. Это добавляло вес, но не возвращало прежнюю защиту.

— В фургон сразу, — сказал он.

Паша прижал пакет к груди.

На пандусе переднее колесо кресла попало в щель. Я толкнул сильнее, и правая нога Паши соскользнула с подставки.

Он закричал.

Я остановился. Майя подхватила голень, вернула на опору. На бинте начало расползаться темное пятно.

— Не дергай, — сказал Паша сквозь зубы. — Просто подними колесо.

Мы подняли.

Человек возле проезда достал пистолет.

Я увидел это на расстоянии, с которого резонатор был бесполезен. Никакого красивого усилия не существовало. Был корпус бота между нами и стволом, и надо было успеть завезти кресло за него.

Первый выстрел ударил по внешней пластине. Второй прошел выше.

Повар у двери рухнул на пол, бросив сигарету. Я крикнул ему закрыться и сам пригнулся над креслом.

— Не ложись на меня! — заорал Паша. — Вези!

Денис поднял манипулятор «Опоры» с пустым грузовым поддоном. Он закрыл нам несколько секунд обзора. Мы использовали их, чтобы вкатить кресло по трапу.

Майя закрепляла ремни. Я держал дверь. В зеркале видел, как стрелок пытается обойти бота.

«Скат» прошел над ним, передавая положение.

Мужчина поднял ствол вверх.

Изображение дернулось и исчезло.

— Аппарат потерян, — сказал «Рубеж».

Денис не ответил.

Он отводил «Опору» к машине по нижней камере. Бот задел краем щита мусорный контейнер и потянул его за собой. На секунду мне показалось, что гусеница заклинит.

— Отцепить? — спросил я.

— Сиди в машине!

Денис дал обратный ход. Контейнер сорвался. Бот пополз по трапу, с металлическим скрежетом протащив поврежденный край.

Впереди завыла сирена.

Местная служба приехала достаточно быстро, чтобы стрелку пришлось выбирать между нами и людьми, которые могли перекрыть ему дорогу. Он побежал к своей машине.

Я потянулся к карабину в сейфе.

Майя положила ладонь на дверцу.

— За ним пациенты. Ты не видишь, кто выйдет.

Я посмотрел через окно.

У входа стояла женщина в халате, прижимая к себе ребенка. Она могла оказаться на линии выстрела, сделай я один неверный шаг.

Я убрал руку.

Денис закрыл грузовой отсек и сел за руль.

Мы не уехали молча. Майя передала прибывшей службе номер фургона, название принимающего центра и контакты заведующей. Сообщила, что везем раненого пациента, чей согласованный перевод пыталась перехватить вооруженная группа.

Потом мы поехали.

* * *

Пашу положили в центре. Ожог не стал смертельной раной, но поврежденный участок пришлось снова обрабатывать. Врач сердился на нашу перевозку. Я слушал и не спорил.

Денис сидел в коридоре с футляром от «Ската» на коленях. Пустой футляр выглядел нелепо. Я не знал, куда деть руки.

— Куплю тебе другой, — сказал я.

— Потом поговорим.

— Дэн…

— Не сейчас. Я понимаю, почему его потеряли. Но мне все равно жалко.

Я сел рядом.

Майя передавала Нестеровой запись нападения до обрыва камеры, переговоры с лечебным пунктом и сообщение местной службы. Часть материалов уже существовала у людей, которые никогда не видели нас до этого утра. Вычеркнуть их одним распоряжением становилось сложнее.

Паша позвал меня вечером.

В палате пахло чистым бельем. Он лежал, подложив под голову обе руки, и смотрел в потолок.

— Теперь рассказывай.

Я рассказал.

Он слушал долго. Перебил только один раз — когда я дошел до даты официального возвращения.

— Восемь месяцев?

— Да.

— Мы тогда уже были в одном блоке.

— Были.

Паша повернул голову.

— Я помню, как ты боялся первого измерения при мне. Ты сказал, что все нормально, а потом попросил подождать за дверью, чтобы не остаться одному.

Я посмотрел на окно.

— Помню.

— Это я к тому, что я тебя не по газете знаю.

Он снова уставился в потолок.

— Мне придется это рассказывать?

— Наверное.

— Тебе неприятно будет.

— Да.

— Все равно расскажу. И про то, как ты меня тащил. Все, что помню.

Я кивнул.

Паша немного помолчал.

— Только я больше не хочу убегать, Артем. Я согласен говорить, но мне нужна охрана. Настоящая. Чтобы я мог заснуть и не думать, через какую дверь меня сейчас вынесут.

— Я передам следователю.

— Не обещай сам.

Я посмотрел на него.

Он ждал ответа.

— Не буду.

На тумбочке стояла миска с вымытыми грушами. Одну Паша взял и протянул мне.

— Мать привезла. Еще до вас. Успела даже поругаться, что я не звоню нормально.

Я взял грушу. Она была холодная и твердая.

— Ты же говорил, никому не отдашь.

— Я много чего говорил.

Он закрыл глаза, и через несколько минут уснул.

Глава 8. Две биографии

В Судебную палату меня провели через боковой вход, где принимали свидетелей под охраной. Сотрудник за стойкой попросил назвать имя, услышал ответ и посмотрел на список.

— Заявитель Ратников. Сопровождение к Нестеровой.

Он не потянулся к считывателю за моим ухом.

Я стоял еще несколько секунд, ожидая продолжения.

— Проходите, — сказал он. — Вас ждут.

Денис коснулся моей спины. Я пошел.

У кабинета мы разошлись. Майю пригласили первой в соседнюю комнату. Дениса — этажом ниже. Я спросил, зачем нас разделяют, хотя знал ответ.

— Чтобы ваши показания можно было сравнить, — объяснил сопровождающий. — А не чтобы вы договорились, как их сравнивать.

Нестерова встретила меня стоя. Высокая женщина с усталым лицом и папкой, которую она держала раскрытой на одном пальце. На столе лежали две фотографии. На одной был я после осмотра в центре. На другой — майор Ратников на награждении.

— Садитесь, — сказала она. — Дверь прикрыть или оставить приоткрытой?

Я посмотрел на нее.

— Вам рассказали?

— Врач указал особенность состояния. При записи показаний посторонние все равно не войдут. Как удобнее?

— Приоткрытой.

Она поставила ограничитель и вернулась за стол.

Первые вопросы были простыми. Имя, возраст, последняя должность, номер части. Потом начались даты.

Я ошибся на одной из них. Назвал день, когда нас впервые перевезли в другой блок, и сам же поправился: то было не число, а порядковый день после поступления Паши. Нестерова не стала помогать выбрать удобный вариант.

— Запишем, что точную дату не помните. Можно будет уточнить по другим источникам.

Мне хотелось объяснить, что я помню все важное. Она не спросила.

Когда дошли до ярлыка, я повторил надпись. Нестерова отметила, что самого листа нет.

— Планшет перевозчиков?

— Остался у фургона.

— Почему?

— Нужно было вытаскивать Павла.

Она кивнула и продолжила.

Ни похвалы, ни обвинения. После нескольких дней, когда каждое действие казалось спором о том, человек ли я, это оказалось неожиданно удобным.

Потом она включила запись звонка двойнику.

Я слушал себя второй раз за несколько дней. Теперь рядом сидел человек, который не обязан был выбирать мою сторону.

— Здесь вы утверждаете, что видели приказ, — сказала Нестерова. — Но собеседник не подтверждает содержание.

— Он не показал документ, когда я попросил.

— Это не равнозначно признанию.

Я сжал пальцы под столом.

Она заметила.

— У нас есть квитанция доставки, показания сотрудника узла и ваше ранение. Это существенные основания для проверки. Не нужно добавлять к ним то, чего запись не содержит.

— Логинов жив?

— Жив. На лечении. Показания дал.

Я выдохнул так резко, что она остановила запись.

— Хотите перерыв?

— Нет. Что он сказал?

— Подтвердил нарушение процедуры передачи, нападение на него и применение оружия. Часть текста на терминале он также видел. Я не буду сейчас пересказывать вам его показания подробно.

Я кивнул.

Жив.

До этого момента я не знал, насколько мне было нужно услышать именно это слово.

* * *

После моего опроса привезли «Рубеж». Я присутствовал на согласованной части, где обсуждали относящиеся ко мне данные. Перед началом специалист палаты проверил носитель, записал его состояние и сделал независимую копию доступного архива.

Денис сидел рядом, положив руки на колени. Когда сотрудник потянулся к разъему, он дернулся, но удержался.

— Я не отключаю питание, — сказал специалист.

— Вижу, — ответил Денис.

«Рубеж» назвал себя, архитектуру и текущие ограничения. Нестерова спросила, какие сведения он получил непосредственно, а какие были загружены операторами. На каждую часть потребовался отдельный ответ.

— Вы проверяли документ о смерти исходного носителя вне проекта?

— На первом этапе нет.

— Почему?

— Он был заверен допущенной медицинской службой. Я счел такую проверку избыточной.

— Позднее вы обнаружили противоречие.

— Да.

— Сообщили внешнему регулятору?

— Начал внутренний запрос. До внешнего сообщения канал был изолирован.

Нестерова посмотрела на меня, будто проверяла, не собираюсь ли я вмешаться.

Я молчал.

— Значит, ваше утверждение о подмене опирается в том числе на документы системы, которая могла предоставлять вам ложные сведения.

— Да. Поэтому требуется независимое сопоставление.

Она отложила ручку.

— Спасибо. Это важное ограничение.

Мне не нравилось, как легко слово «ограничение» вставало между мной и правдой. Но чем дольше я слушал, тем яснее понимал: если она примет коробку на веру, завтра другой ящик с другой записью сможет опровергнуть все тем же способом.

После опроса Нестерова попросила Дениса остаться. Я вышел в коридор и увидел Веру.

Она сидела у окна с папкой старых документов. Рядом стоял незнакомый сотрудник охраны. Заметив меня, она поднялась.

— Привезла выписки, которые нашла дома. Оригиналы писем тоже сохранились в архиве.

— Ты ездила туда?

— С коллегой. Его не было.

Я хотел спросить, проверяла ли она комнаты и кто стоял у подъезда. Не спросил.

— Как он отреагировал?

— Звонил. Сказал, что ты опасен и тебе нужна помощь. Я спросила, почему помощь начиналась со стрельбы. Он ответил, что не руководил действиями сопровождения на месте.

— Удобно.

Вера кивнула.

— Я тоже так подумала.

Она достала из сумки пакет.

— Свитер. И несколько вещей. Не знала, что нужно.

Я взял пакет.

Тот самый серый свитер лежал сверху. На локте осталась маленькая дырка, которую я все собирался зашить.

— Он его носил?

Вера посмотрела на меня.

Я сразу пожалел, что спросил.

— Не знаю, — сказала она. — Если не хочешь, не бери.

Я прижал пакет к боку.

— Хочу. Спасибо.

Нас позвали в разные кабинеты. Она пошла первой. Я остался у окна, с чужим поношенным пакетом, в котором лежали мои собственные вещи.

* * *

На следующий день эксперт показал мне снимок плеча.

Мы находились в том же независимом центре, но теперь рядом с врачом сидел специалист, назначенный палатой. Первичные записи моего госпиталя пришли по официальному запросу. Их подняли из архива, который не участвовал в программе Корвина.

— Здесь старый канал крепления, — сказал эксперт. — Здесь участок перестройки кости. На снимке до пленения он уже был. На новом его развитие соответствует прошедшему времени. Наружным воспроизведением шрама этого не получить.

Я смотрел на серые пятна.

— Значит, это я.

— Значит, имеются сильные признаки непрерывности этого тела с вашим прежним медицинским наблюдением. Еще есть имплант: серийный номер, глубина тканей вокруг него, старая запись установки. Мы сопоставляем все вместе.

— Почему нельзя сказать проще?

Он повернул ко мне второй лист.

— Потому что второй человек еще не обследован независимым образом. Потому что происхождение тела и право на гражданскую запись — связанные, но не одинаковые вопросы. И потому что хорошее заключение должно выдержать возражения, а не только вам понравиться.

Я посмотрел на следователя. Нестерова стояла у двери, читая короткое сообщение.

— Сколько ждать? — спросил я.

— Не год, — сказала она. — Но и не до обеда.

После осмотра она объяснила новый порядок.

Павлу назначали охрану и защищенное размещение для лечения. Мне выдавали временный пропуск заявителя под сообщенной биографией с указанием проверки личности. Он позволял подтверждать законность моего нахождения в определенных местах и получать согласованную помощь. Прежние счета, квартира, военные допуски и оружие по нему не открывались.

Я взял карточку.

Фотография получилась плохая. Усталый человек с неровно сросшимися волосами смотрел чуть мимо камеры.

— Здесь нет звания, — сказал я.

— Это гражданский временный пропуск.

Я кивнул и убрал его в карман. Впервые после возвращения мне было что положить туда, кроме расчески.

Нестерова продолжила:

— По действиям на сервисном объекте будет отдельная оценка. Я не могу объявить законным все, что вы сделали до обращения. Происхождение материалов зафиксировано, это позволит их проверять. Не переделывайте задним числом историю получения.

Денис хмуро кивнул.

— Ремонт и потерю имущества тоже фиксируйте, — добавила она. — Квитанции, состояние техники, независимый осмотр. Решение о возмещении сейчас никто не вынесет, но без документов его не будет и потом.

Она говорила о деньгах так же серьезно, как о приказе. Мне вдруг стало стыдно за все легкие обещания купить Денису новый аппарат.

* * *

Заявление концерна появилось вечером.

Корвин не называл нас по именам. Говорил о хищении биологических материалов, незаконном обращении профиля, угрозе медицинской тайне офицеров. На экране он выглядел человеком, которому мешали делать полезное дело.

Потом показали майора Ратникова.

Он стоял возле служебной машины. Отвечал коротко: восстановление прошел законно, готов сотрудничать с уполномоченными органами, опасается за близких. Когда его спросили о втором человеке с таким лицом, он сказал, что вопрос требует профессионального исследования.

Я выключил звук.

— Он сейчас повторяет все, что вы говорили мне, — сказал я Нестеровой.

Мы находились в комнате для работы с материалами. Майя рядом проверяла номер приемника по ведомственной регистрации.

— Да, — ответила следователь. — Поэтому одних правильных слов недостаточно ни для него, ни для вас.

— А если они успеют стереть терминал?

— Именно поэтому мы запросили его сохранение и готовим изъятие. Но сначала нужно подтвердить, где находится конкретное устройство, а не забрать у концерна случайный ящик.

Майя подняла руку, привлекая внимание.

— Есть перемещение. По списанию старой охранной линии. Завтра часть аппаратуры вывозят с городского объекта. Приемник Рудина указан в сопроводительном перечне.

Нестерова подошла к экрану.

— Источник?

— Ответ зарегистрированного перевозчика на ваш запрос. Я сопоставила номер с квитанцией. Совпадает.

Следователь позвонила сотруднику своей группы. Назвала время, маршрут, необходимость наблюдения.

— Вы можете участвовать как специалист по процедурам своей прежней группы, — сказала она мне после звонка. — Командовать задержанием будет судебная охрана. Самостоятельных встреч с Рудиным не будет.

Я хотел сказать, что прекрасно понимаю разницу.

Но у меня уже начинал складываться план: где поставить отвлекающую машину, по какому краю подойти, куда отойдет противник.

Двойник наверняка сложил бы такой же.

Глава 9. Охота на привычки

— Если бы вы охраняли эту перевозку, где поставили бы вторую машину? — спросил капитан судебной охраны.

Я показал на схеме боковой карман за ремонтным навесом.

— Здесь. Отсюда виден выезд, но с главной дороги машину не заметят.

— Почему именно там?

— Есть два отхода и место для разворота.

Капитан кивнул и нанес отметку. Его звали Антон Белов. Он говорил негромко, не перебивал и не пытался показать, что лучше меня знает людей Рудина. От этого было легко забыть, кто отвечает за операцию.

Майя стояла у другого края стола.

— Ратников выбрал бы то же место, — сказала она.

— Я и есть Ратников.

— Второй. Вы поняли.

Я раздраженно потер лоб.

Белов поднял голову.

— Тогда проверим карман до сближения. И запасной подход тоже.

Я согласился. В тот момент мне казалось, что предостережение учтено.

Аппаратуру должны были передать перевозчику на старой распределительной площадке. У следствия имелось разрешение на изъятие конкретного приемника. Наблюдение подтвердило машину, номер груза и присутствие Рудина. Он приехал лично, хотя мог отправить подчиненного.

Это должно было насторожить сильнее.

Я находился во второй машине с Беловым. Денис вез «Опору» как средство перемещения тяжелых контейнеров после осмотра. Майя работала со связью. «Рубеж» оставался на локальной линии датчиков, без доступа к служебной сети охраны.

Дождь закончился утром. Во дворе стояли лужи с тонкой пленкой масла. Рабочий в оранжевом жилете катил тележку к воротам. За ним двигался закрытый фургон.

— Выгрузка началась, — сказал Белов.

Группа вошла через главный проезд, предъявив распоряжение. Я слышал часть разговора по связи. Сначала все шло спокойно. Проверили фамилии, попросили не трогать оборудование до завершения осмотра.

Потом во дворе загудела машина.

Рудин попытался уехать через боковой карман.

Именно тот, который я отметил на схеме.

— Перекрываем, — сказал Белов.

Мы вышли.

Я шел за сотрудником со щитом. В руках у меня было только разрешенное на операцию оборудование наблюдения и резонатор. Белов отдельно предупредил, что я не задерживаю людей сам. Я помнил.

Пока из-за навеса не закричали.

— Помогите! Здесь человека придавило!

Я повернул голову.

За опрокинутой тележкой лежал мужчина. Его ногу закрывала металлическая рама. Рядом суетился другой, пытаясь поднять край.

Щитовик двинулся прямо, к фургону. Я коснулся его плеча.

— Слева надо пройти. Там раненый, его прострелит при развороте.

— Держите маршрут, — сказал Белов в наушнике.

— Я вижу человека под рамой.

— Проверим отдельной парой.

Эту пару я не видел. Видел ногу, раму и машину, которая могла сейчас ударить задним ходом.

— Здесь короче, — сказал я щитовику.

Он сделал полшага вслед за мной, потому что я уже начал двигаться и оставлять меня без прикрытия было опасно.

За навесом открылся второй проход.

Я увидел ствол раньше лица.

Выстрел ударил в край щита. Сотрудник толкнул меня к стене. Мы упали в грязь. На противоположной стороне двора щелкнули еще два выстрела.

— Засада! — крикнул Белов. — Левая группа, назад за блоки!

Человек под рамой встал.

Его нога оказалась цела.

Я смотрел, как он бежит, и не мог понять, почему не заметил: рама лежала не на нем, а на маленькой подставке. Я видел то, к чему успел подготовиться заранее.

В общем канале проскочил чужой голос. Майя позже объяснила, что переносной ретранслятор противника на секунду вышел на незакрытую служебную частоту.

— Он слева, как сказал майор. Закрывайте дальний выход.

Я услышал каждое слово.

Щитовик прижимал меня к бетону.

— Не поднимайтесь!

Справа было открыто. Слева — стрелок. Назад мы выйти не могли: там простреливали угол. Привычный отход к раненому привел нас точно в подготовленный мешок.

Я потянулся к резонатору.

До стрелка было больше десяти метров.

Рука остановилась сама. Хоть эту ошибку я успел не сделать.

— Майя, нужен проход к…

— Уже меняю, — сказала она. — Не командуйте сейчас. Слушайте Белова.

Я замолчал.

Это было труднее, чем лечь в грязь.

* * *

Она вывела нас через помещение приемки.

На плане, который смотрел я, дверь считалась закрытой. Майя проверила ее через работника площадки, которого судебная охрана отвела в безопасное место. Изнутри дверь открывалась обычной ручкой; снаружи отсутствовал считыватель, поэтому я принял ее за технически запертую.

Белов направил туда вторую пару. Они выбили стекло верхней фрамуги, отвлекли стрелка и дали нам несколько секунд.

Щитовик поднялся первым. Я держался за его пояс и шел, пока он говорил. Не выбирал другой угол. Не пытался увидеть все сам.

Когда мы оказались внутри, у него по рукаву текла кровь.

— Задело? — спросил я.

— Осколок. Двигайтесь.

Я пропустил его вперед, хотя мне хотелось немедленно усадить и осмотреть. Помощь уже шла по команде Белова. Мне не нужно было становиться еще одной причиной остановки.

Во дворе Рудин добрался до фургона.

Денис поставил «Опору» поперек узкого выезда, завел манипулятор под край тяжелого контейнера и потянул его в проход. На панели загорелось предупреждение по нагрузке. Он не пытался удержать движущуюся машину силой бота. Просто сделал проезд слишком узким.

Фургон ударил бампером по контейнеру, сдвинул его на полметра и остановился.

Судебная охрана зажала кабину с двух сторон. Белов потребовал бросить оружие. В ответ стекло водительской двери разлетелось изнутри.

Я видел происходящее через окно приемки и ничего не мог сделать полезнее, чем не мешать.

Один из сотрудников обошел машину сзади. Другой под прикрытием щита подал команду повторно. Рудин пытался вылезти через пассажирскую дверь, но там уже стоял человек.

Его вытащили на землю живым.

Пистолет откинули в сторону. Руки зафиксировали. Сотрудник сразу проверил, нет ли тяжелого ранения.

Я вышел из приемки только после разрешения.

Рудин лежал возле колеса, прижимаясь щекой к мокрому асфальту. Поднял на меня глаза.

— Все равно не докажешь, который из вас настоящий, — сказал он.

Я остановился.

Белов встал между нами.

— Отойдите от задержанного.

Мне хотелось ответить. Хотелось хотя бы показать Рудину руку, которой я держался за чужой ремень в фургоне. Но он ждал именно ответа: возможности перевести задержание в личную драку с человеком, чью личность оспаривал.

Я отошел.

Терминал нашли в жестком футляре под пассажирским сиденьем. Не в контейнере, который значился в накладной. Номер на корпусе совпал с номером из квитанции Майи.

Она не стала включать его.

Подозвала эксперта, показала место находки и отступила. Устройство сфотографировали, описали, упаковали целиком. Рудин видел это из машины охраны и больше не говорил.

* * *

Вечером я принес щитовику воду.

Его звали Кирилл. На плече лежала новая повязка. Рана оказалась неглубокой, но это не отменяло того, что он получил ее, прикрывая мой неверный поворот.

— Я увел вас с маршрута, — сказал я.

— Да.

Он принял бутылку.

Я ждал, что он добавит: бывает, не переживайте, все нормально. Он ничего не добавил.

— Простите.

— В следующий раз слушайте старшего группы.

— Буду.

Кирилл посмотрел на меня, словно оценивал, можно ли этому обещанию дать хоть какой-то вес.

— Тогда договорились.

С Майей было труднее.

Она сидела у стола с копией переговоров. Я подошел и дождался, пока она снимет наушники.

— Ты предупреждала про одинаковый план.

— Предупреждала.

— Я решил, что учел это, раз услышал.

Она отложила наушники.

— Мне не нужно, чтобы вы признавали меня правой после каждого выстрела. Мне нужно, чтобы до него у меня была возможность менять решение.

Я сел напротив.

— Я привык отвечать за всех.

— А я привыкла отвечать за связь. Сегодня вы чуть не лишили меня возможности сделать свою работу, потому что уже знали, куда всем идти.

Я кивнул.

Она ждала продолжения.

— Это была моя ошибка. Не неудачный прогноз и не недостаток данных. Я заставил человека пойти за мной, хотя командир операции сказал ждать. Спасибо, что вывела нас.

Майя отвела глаза к экрану.

— Хорошо. Теперь посмотрите, где вы пропустили мое сообщение. Чтобы мы не повторили это через неделю.

Она включила запись.

Мы прослушали ее целиком.

* * *

Полный пакет открыли поздно вечером в присутствии специалистов палаты.

Я не стоял над ними и не подсказывал, где искать. Нестерова вызвала меня, когда предварительная проверка уже завершилась.

На экране была строка, которую я увидел в комнате ожидания.

Теперь под ней появился весь текст. Идентификатор предъявленного профиля, распоряжение прекратить жизнедеятельность при попытке вывода из-под контроля, канал подтверждения исполнения. Подпись действующим служебным ключом майора Ратникова.

Я перечитал документ.

В нем не было моей фамилии в роли человека, которого приказывали убить. Только обозначение носителя.

Майя показала совпадение с квитанцией доставки. Специалист подтвердил, что полученный пакет соответствует ее отпечатку и сохранился в защищенном журнале приемника. Авторство использования ключа еще сопоставляли с устройством отправителя и другими записями.

— Это больше не воспоминание о чужом экране, — сказала Нестерова.

Я кивнул.

— Он придет?

— Ему предложено явиться с защитником. При собранных основаниях отказ не остановит процедуру.

Я посмотрел на собственное имя под приказом.

Вчера мне казалось, что, увидев его целиком, я почувствую победу. Теперь я хотел только, чтобы человек, который подписал этот текст, произнес вслух, кого собирался убить.

Глава 10. Цена возвращения

Второй Ратников вошел в комнату раньше своего защитника.

Я встал, хотя собирался остаться сидеть. Он тоже остановился. На экране сходство казалось ошибкой изображения. Здесь оно занимало место, отбрасывало тень и пахло знакомым средством после бритья.

— Садитесь, — сказала Нестерова нам обоим.

Я сел первым.

Защитник положил папку на стол и проверил, где находятся камеры. Это был седой мужчина с очень спокойными руками. Он не смотрел на меня с ненавистью или любопытством. Просто отметил мое присутствие, как часть условий, с которыми придется работать.

Вера сидела возле окна. Ее опросили отдельно до начала этой встречи. Теперь она присутствовала в той части, где обсуждались относящиеся к ней обстоятельства. Двойник посмотрел на нее сразу, но она не подняла головы.

Нестерова назвала участников, объяснила порядок и предупредила, что любой ответ фиксируется. Защитник уточнил несколько формулировок. Я ждал, пока они закончат, и рассматривал руки второго Ратникова.

Здоровые. Крепкие. На левом безымянном пальце кольцо.

Он заметил мой взгляд и убрал руки со стола.

— Начнем с происхождения вашего тела, — сказала Нестерова.

Защитник наклонился к нему. Тот коротко кивнул.

— Оно было восстановлено в рамках медицинской программы, — ответил он.

— Вы родились в нем?

Он посмотрел на меня.

— Нет.

Слово прозвучало тихо. Я почему-то ожидал, что после него в комнате что-нибудь изменится.

Ничего не изменилось.

— На каком основании вы считали себя единственным продолжением Артема Ратникова?

— Мне сообщили, что исходное тело погибло после захвата. Я помнил собственную жизнь. Не чужую историю, которую мне пересказали. Я помнил мать, службу, дом. Очнулся после того, что считал тяжелой травмой. Позже мне объяснили медицинскую часть.

Я хотел перебить. Нестерова посмотрела на меня, и я удержался.

— Кто сообщил о смерти?

— Марина Котова. В присутствии представителей программы. Документ был в пакете восстановления.

— Вы проверяли его?

— Мне показали заверенную запись. Тогда у меня не было причины считать ее ложной.

Я узнал интонацию. Так я объяснял начальству решение, принятое на неполных данных: перечислял, что знал в момент выбора, и отсекал все, что стало известно потом.

В этой части он мог говорить правду.

Нестерова положила перед ним распечатку.

— А в эту дату причина появилась?

Он посмотрел на лист.

Защитник попросил копию, прочитал и что-то сказал ему вполголоса. Второй Ратников не ответил.

На распечатке были номер диагностической серии и уведомление о просмотре материалов живого исходного организма. «Рубеж» сохранил отправленный ему пакет для коррекции. Внутри осталась служебная пометка оператора: носитель запросил объяснение происхождения свежих данных.

Нестерова не делала вид, что одна пометка решает все. Спросила, узнает ли он событие.

— Да, — ответил он.

— Что вы тогда узнали?

Он долго смотрел на бумагу.

— Что исходный человек жив.

Я услышал, как Вера поставила сумку на пол.

— Назовите дату, — сказала Нестерова.

Он назвал.

Сто тридцать дней до моего возвращения.

За сорок дней до свадьбы.

Я уже знал примерный порядок, но до этой минуты в нем оставалась щель, куда можно было поместить ошибку. Теперь щель закрылась.

— Почему не сообщили независимым органам? — спросила Нестерова.

— Мне объяснили, что измерения временно необходимы для завершения адаптации. Что после стабилизации его передадут в обычную медицинскую службу.

— Вы проверяли передачу?

— Нет.

— Просили связаться с ним?

Он сглотнул.

— Нет.

— Просили показать условия содержания?

Защитник поднял ладонь.

— Мой доверитель уже ответил на вопрос о пределах своей осведомленности.

Нестерова отметила возражение. Потом повернулась к Вере.

— У вас есть вопросы по представленным датам?

Вера подняла глаза.

— Ты делал мне предложение после этого?

Двойник смотрел на нее, не шевелясь.

— Да.

— Когда мы выбирали день, ты уже знал, что он жив?

— Вера…

— Мне нужен ответ.

— Да.

Она кивнула, будто проверила расчет, в котором наконец нашлась ошибка.

— Ты говорил, что не хочешь больше ничего откладывать, потому что едва не умер.

Он подался вперед.

— Для меня это было правдой. Я очнулся и помнил, как все потерял. Я не знал другой жизни.

— Ты знал, что другой человек продолжает ее терять.

Защитник негромко попросил ее придерживаться вопросов.

Вера повернулась к нему.

— Я сейчас задам вопрос. Когда вы узнали, что ваш доверитель женился под именем живого человека, вы тоже решили, что это только медицинская подробность?

Нестерова вмешалась прежде, чем он ответил.

— Вопросы защитнику к предмету этой части не относятся. Вера, сделаем перерыв, если нужно.

— Не нужно.

Она снова посмотрела на двойника.

— Ты собирался когда-нибудь сказать мне?

Он опустил голову.

— Сначала — да.

— Что изменилось?

— Ты перестала бояться, что я умру. Мы начали жить нормально. Каждый день, когда я откладывал, следующий становился хуже.

— Для кого?

Он поднял на нее глаза.

— Для меня.

Это был первый ответ, после которого я поверил, что он действительно понимает вопрос.

* * *

Приказ Нестерова показала после короткого перерыва.

Я вышел в коридор и выпил воды. Вера осталась в комнате с сотрудницей палаты. Второй Ратников разговаривал с защитником в соседнем помещении. Никто не позволял нам оказаться вместе без записи.

Вернувшись, я увидел, что он снова положил руки на стол.

Нестерова вывела документ на экран. Эксперт кратко объяснил происхождение пакета, совпадение квитанции доставки и проверку действующего ключа. Отдельно назвал сведения, связывающие отправление с устройством, находившимся у майора в тот момент: внутренний журнал связи и последовательность подтверждений. Это были не мои слова и не вывод из того, что у нас одинаковые лица.

Защитник просмотрел материалы. Попросил уточнить одно время. Эксперт ответил.

— Вы подписали это распоряжение? — спросила Нестерова.

Второй Ратников не смотрел на меня.

— Я санкционировал пресечение опасного предъявления профиля.

— В документе указано прекращение жизнедеятельности. Вы понимали содержание?

Защитник коснулся его локтя.

— Мы можем не отвечать сейчас.

Двойник медленно убрал руку.

— Да. Понимал.

Я перестал слышать шум вентиляции.

— Кого вы считали предъявителем? — спросила Нестерова.

— Исходного носителя.

— Артема Ратникова, о котором уже знали, что он жив?

Он посмотрел на меня.

— Да.

Я думал, что в этот момент захочу ударить его. Вместо этого почувствовал слабость. Как будто все дни после узла держал тяжелую вещь и наконец получил право поставить ее на пол.

Нестерова спросила об основаниях, которыми он руководствовался.

Он заговорил быстрее. Про нестабильность, угрозу окружающим, возможное повреждение профиля после длительного содержания. Ссылался на медицинские предупреждения, которые получал в рамках программы. Защитник помогал отделять факты от его тогдашних предположений.

Я слушал до тех пор, пока он не произнес, что не мог рисковать жизнями близких.

— Меня осмотрели? — спросил я.

Нестерова подняла ладонь, но позволила закончить вопрос.

— До приказа меня кто-нибудь осмотрел?

Он молчал.

— Я пришел к охране, назвал имя и попросил врача. У тебя были данные, что я напал на кого-нибудь?

— Мне сообщили об опасном предъявлении.

— Кто сообщил, что я опасен?

Он повернулся к защитнику.

Нестерова повторила вопрос в своей формулировке.

Двойник отказался отвечать на эту часть до дополнительной консультации. Отказ записали. Это было его право; мне от него не стало легче.

— Ты мог потребовать независимую экспертизу, — сказал я. — Ту самую, которой сейчас защищаешься.

— Я боялся, — ответил он.

Защитник снова попытался остановить его, но он продолжил:

— Ты пришел бы, и все закончилось бы за один день. Я бы перестал существовать для всех, кто меня знал. Для нее. Для людей в группе. Осталась бы запись, что я неправильно сделанный человек.

— Поэтому перестать существовать должен был я?

Он посмотрел на Веру.

Она не отвела глаз.

— Да, — сказал он едва слышно. — Тогда я выбрал это.

Нестерова попросила перерыв для оформления следующего процессуального действия.

В комнате стало очень тихо.

Я впервые увидел перед собой человека, который был похож на меня и при этом уже никак не мог спрятаться за мое лицо.

* * *

Его задержали.

Не уронили на пол, не вывели под вспышки камер. Объявили основания, разъяснили порядок и дали защитнику возможность связаться с нужными людьми. Из-за особенностей импланта место содержания определили в ведомственном медицинском секторе с судебной охраной. Военные доступы приостановили отдельным уведомлением.

Второй Ратников снял с запястья служебное устройство и положил в пакет для изъятия. Кольцо осталось на руке.

Проходя мимо Веры, он остановился.

— Я любил тебя.

Сотрудник охраны ждал рядом.

Вера смотрела на его лицо.

— Я знаю, что ты мог быть нежным, — сказала она. — От этого мне сейчас только труднее.

Он хотел ответить, но не нашел слов.

Его увели.

Я остался возле стола. Не знал, куда смотреть. Вера подняла сумку, проверила, ничего ли не забыла, и направилась к двери.

— Я провожу, — сказал я.

Она остановилась.

— Меня проводят сотрудники. Сегодня я хочу побыть без вас обоих.

Я кивнул.

Она ушла, не хлопнув дверью.

Позже Нестерова сообщила, что Вере предоставили безопасное отдельное жилье. Не как жене одного из нас, а как участнице дела, на которую могли попытаться давить.

Я сидел у окна, когда пришел Денис.

— Закончили?

— На сегодня.

Он посмотрел на меня.

— Домой?

Мы оба услышали это слово.

— В бокс, — поправился он.

— Да.

На улице шел мелкий дождь. Денис раскрыл старый зонт, но его вывернуло первым же порывом. Он выругался, сложил сломанные спицы и бросил зонт в урну.

Я пошел рядом с ним к машине.

Человек, который приказал меня убить, находился под стражей. Моя фамилия стояла в материалах дела с правильной стороны. Я должен был радоваться.

Вместо этого все время вспоминал, как Вера сказала «без вас обоих».

Глава 11. Нельзя скопировать плен

На первом снимке я лежал с открытыми глазами.

Мне хотелось сказать, что это не я. Не потому, что лицо было чужим. Потому, что человек на снимке никак не мог повлиять на то, что с ним происходило, а я слишком долго убеждал себя, что хотя бы что-то контролировал.

Эксперт спросил, узнаю ли я помещение.

— Измерительная в К-9. Второе кресло от двери.

— Почему второе?

— На первом не работал подъем левого подлокотника. Меня туда пересадили один раз, потом вернули.

Он записал ответ. Не подсказал, совпадает ли он с журналом.

Рядом лежала распечатка публичного выступления майора Ратникова. В тот же день он рассказывал журналистам о восстановлении после плена. Время интервью и время принятой серии измерений расходились меньше чем на два часа.

Я мог представить, как он стоял перед камерой. Мог даже угадать, что сделал с руками. А себя на столе вспоминал только обрывками: холодная поверхность под затылком, запах перчаток, чужой голос, велевший не сглатывать.

— Достаточно, — сказал я.

Эксперт сразу убрал фотографию.

— Сделаем перерыв?

— Эту больше не надо. Остальные посмотрю.

Он не стал уговаривать.

Мы работали весь тринадцатый день после возвращения. Следствие сопоставляло то, что раньше существовало раздельно: принятые «Рубежом» серии, перевозочные расходы, показания Павла, документы госпиталей, запись моего старого импланта. Некоторые даты совпадали. Некоторые требовали поправки на часы лаборатории. Одно расхождение оказалось обычной ошибкой переноса, и его тоже внесли в протокол.

Я следил за этим особенно внимательно.

Если хотелось вернуть правду, нельзя было оставлять удобную ошибку только потому, что она помогала мне.

Днем Нестерова сообщила, что сведения о К-9 переданы военной службе розыска. Район уточняли по перевозкам и описанию дороги. Сам блок находился далеко за пределами ее столичного участка; она не могла послать туда пару сотрудников на служебной машине.

— Я обещал, что за ними придут, — сказал я.

— Я знаю. Теперь обещание стало зарегистрированным сообщением о месте содержания людей. Это не дает мгновенного результата, но запускает действия, за которые кто-то отвечает по имени.

Она показала номер поручения и фамилию ответственного офицера.

Я записал их.

* * *

Павел рассказывал о плене лучше меня.

Не красивее. Точнее в тех местах, которые я предпочел бы забыть.

После его опроса нам позволили встретиться в комнате отдыха центра. Он сидел с поднятой ногой и пытался почистить грушу тупым ножом. Я хотел забрать нож, но вовремя остановился.

— Что? — спросил он.

— Ничего.

— Опять думаешь, что быстрее сделаешь?

Я сел.

Он усмехнулся и продолжил снимать кожицу длинной неровной полосой.

— Я рассказал про ту ночь, когда тебе показалось, что вентиляция остановилась.

Я посмотрел в пол.

— Хорошо.

— Ты ведь помнишь, она работала. Просто гудела тише.

— Помню.

— Ты заставил меня считать вдохи. Потом сам перестал отвечать. Я позвал санитарку.

Мне стало жарко.

— Зачем ты сейчас повторяешь?

Паша положил нож.

— Чтобы ты не услышал это впервые в суде и не решил, что я тебя подвел. Я сказал правду. Ты был живой, испуганный и очень злой. Иногда помогал мне. Иногда хотел, чтобы я заткнулся. Другого человека с твоим лицом там не было.

Я долго молчал.

— Спасибо, — сказал я наконец.

— Не за что. Мне тоже не очень приятно рассказывать, как я просил тебя бросить меня в канаве. Но просил же.

Он разделил грушу на две половины и одну протянул мне.

Мы некоторое время ели молча.

Потом Паша спросил, что будет с тем вторым.

— Суд, — ответил я.

— А если он такой же, как ты?

Я посмотрел на него.

— Он приказал меня убить.

— Я не про это. Если он тоже помнит мать и все остальное. Его не разберут?

Я хотел ответить, что мне все равно. Не смог.

— Не должны.

Паша кивнул.

— Хорошо. А сидеть пусть сидит.

Я впервые за день улыбнулся.

* * *

Ответ Котовой пришел на официальный запрос о сохранности материалов.

Нестерова не позвала нас сразу. Сначала проверили отправителя, канал и то, что вложения действительно исходили из зарегистрированной служебной записи руководителя биологической части. Затем она пригласила меня, Дениса и Веру к разбору сведений в пределах наших задач.

Майя подключилась отдельно: в это время она сверяла журнал доступа к приемнику Рудина.

Котова не писала, что невиновна. Просила обеспечить ей защиту и немедленный осмотр указанных помещений. Сообщала, что готовится уничтожение части оборудования под видом закрытия программы. Приложила перечень носителей, номера помещений и список пациентов.

Их было двое, кроме задержанного Ратникова.

Я прочитал список еще раз.

— Всего двое?

Нестерова кивнула.

— По ее утверждению, да. Проверим на месте и по расходным журналам.

— А остальные емкости?

Денис показывал схему биологического участка. Она казалась слишком большой для трех человек.

Вера увеличила обозначения.

— Выращивание тканей. Подготовительные линии. Пустые резервные модули. Емкость не означает готового человека.

Она говорила со мной впервые после разбирательства. Я слушал не только объяснение, но и голос. Он был спокойнее, чем в тот день.

Двое пациентов происходили от других исходных моделей. Их оригиналы действительно погибли, по независимым военным записям. Это не решало вопрос законности создания, но исключало новую охоту за двумя спрятанными людьми только на основании сходства технологии.

— Они знают, кто они? — спросил я.

— Котова утверждает, что частично, — ответила Нестерова. — Я предпочту спросить их с врачом, а не выводить из ее письма готовую биографию.

В приложении находился проект будущего договора.

Я ожидал тайных обозначений, черных списков и приказов. Увидел таблицу затрат, сроки обслуживания и обещание сохранить командный опыт при потерях личного состава.

Мое имя стояло в разделе подтвержденных результатов.

Корвин продавал не бессмертие. Он продавал государству понятную вещь: меньше времени на обучение командира, меньше риска потерять накопленный опыт, обслуживание по единому контракту. Если бы мне показали только эту таблицу год назад, я бы тоже захотел, чтобы хорошие люди не исчезали после одного осколка.

Под таблицей мелким шрифтом шли условия контроля медицинских процедур и технических допусков. Все ключевые услуги оставались у концерна.

— Он хотел, чтобы каждый зависел от него, — сказал Денис.

— От оборудования и обслуживания, — уточнила Вера. — Не от пульта в голове. Это важная разница.

Я вспомнил, как двойник боялся потерять право существовать.

Корвин не обязательно должен был уметь выключать человека. Иногда достаточно убедить его, что без хозяина он не сможет жить.

* * *

Разрешение на осмотр получили на следующий день.

Не одним звонком. Военная палата ограничила доступ к части защищенных помещений. Нестерова потребовала письменного обоснования, уточнила предмет проверки и согласовала присутствие независимых специалистов. Несколько часов мы ждали, пока учреждения спорили о границе полномочий.

Я ходил по коридору.

Денис поставил мне на пути стул.

— Сядь. Пол уже чистый.

— Они тем временем уничтожат все.

— Поэтому запрос на сохранение отправили раньше. И внешнее наблюдение есть. Ты сейчас только руку добьешь.

Я сел.

Когда Нестерова вернулась, она выглядела уставшей, но не злой.

— Завтра утром. Судебная охрана, врачи, независимая техническая группа. Указанные помещения и стационарная матрица.

— Матрица зачем? — спросил я.

— Для сравнительного исследования живого отклика. Ее нельзя безопасно вывезти сегодня и собрать в другом месте. Она связана с исходными журналами настройки.

Я понял раньше, чем она договорила.

— Его тоже привезут.

— Под сопровождением. Вы будете в разных комнатах ожидания. Процедуру контролируют наши специалисты, не только сотрудники концерна.

Мне захотелось отказаться. Я уже один раз пришел за официальной помощью и оказался между столом и стволом.

Нестерова разложила порядок безопасности: собственная связь, проверка доступных аварийных цепей, независимый контроль питания, охрана проходов, медицинский выход. Не обещала, что риск исчезнет. Показывала, что именно сделано, чтобы его уменьшить.

— Ваше согласие на исследование необходимо, — сказала она. — Согласие не означает отказа от права остановить процедуру.

Я прочитал лист до конца.

— Согласен.

Вера ехала как специалист по интерфейсам и собственным переданным материалам. С медицинской группой. Я спросил, обязательно ли ее присутствие.

Она ответила раньше Нестеровой:

— Не только я умею это делать. Но я знаю, какие изменения проводились с устройством, которое видела дома. И я хочу закончить свою часть работы.

Я кивнул.

Поздно вечером Денис проверял крепление защитного модуля «Опоры». Я держал фонарь. На этот раз так, как он просил, не предлагая другой угол каждую минуту.

— Боишься? — спросил он.

— Да.

— Я тоже.

Он затянул последний болт и вытер руки.

Потом мы еще раз проверили, открывается ли задняя дверь фургона изнутри.

Глава 12. Выбор двойника

В этот раз ворота «Севера-4» открывали долго и официально.

Начальник охраны изучал предписание, звонил руководству, просил уточнить номера помещений. Нестерова терпеливо показывала нужные строки. За ее спиной стояли сотрудники, которых не предполагалось просить уйти после устного отказа.

Я сидел в машине и смотрел на сервисный корпус. У боковой двери, через которую мы вывезли «Рубеж», поставили новый пост. Створку заменили. На прежней заявке Дениса теперь нельзя было войти даже к кабельному шкафу.

— Не скучаешь? — спросил он.

— Очень.

Он коротко усмехнулся и проверил крепление «Опоры».

Главный комплекс пах иначе, чем блок. Здесь было чище, светлее, дороже. От этого становилось не спокойнее. Я знал, что чистая простыня ничего не говорит о человеке, который стоит рядом с ней.

Марина Котова ждала в комнате приема.

Она оказалась ниже, чем я представлял. Сухая женщина с прямыми волосами до подбородка и красными глазами. На халате не было ни пятна. Она посмотрела на меня, потом опустила взгляд к моей повязке.

— Артем.

— Не надо так, — сказал я.

Нестерова шагнула ближе.

— Разговоры по существу будут зафиксированы. Сейчас покажите помещения по перечню.

Котова кивнула.

Она не просила прощения. Возможно, готовила его на потом. Возможно, понимала, что любое слово сейчас прозвучит как попытка облегчить собственное положение.

В первой комнате находились два пациента.

Один сидел у окна в больничных брюках и листал книгу. Второй стоял возле кровати, держа в руках аккуратно сложенную кофту. Оба посмотрели на вошедших людей с оружием.

— Мы уезжаем? — спросил тот, что с кофтой.

— Вас перевезут в независимый медицинский центр, — ответила врач нашей группы. — Сначала я представлюсь и объясню порядок.

Он кивнул слишком быстро.

Человек у окна закрыл книгу.

— Меня опять будут спрашивать, как звали мою жену?

Врач присела рядом.

— Сейчас — нет.

Я вышел в коридор.

Денис стоял у стены и смотрел в пол. Майя проверяла связь с внешней группой. По ее лицу ничего нельзя было понять.

Котова сообщила, что один пациент просит обращаться к нему Леонид, второй — Ян. Врач записала именно так, не требуя немедленно выбрать новые имена или отказаться от прежней памяти.

Их вывели до начала нашего исследования.

Я видел, как Вера помогла закрепить переносной интерфейс на кресле Яна. Леонид нес свою книгу сам. У двери он остановился и спросил, можно ли забрать очки с тумбочки.

Никто не сказал ему, что сейчас не время для такой мелочи. Сотрудница вернулась за очками.

* * *

Стационарная матрица занимала почти весь зал.

Она не была креслом из моего блока. Скорее разомкнутая дуга вокруг платформы, с отдельными блоками измерения и охлаждения. Независимый инженер обходил ее со своей группой. Проверял соединения, сопоставлял схему питания, просил показать аварийные выходы.

Я стоял у входа и чувствовал, как спина начинает мокнуть под рубашкой.

Котова заметила.

— Здесь можно без фиксации, — сказала она.

Я повернулся к ней.

— А там было нельзя?

Она открыла рот, потом закрыла.

Нестерова отвела ее для отдельного разговора. Со мной остался врач.

— Процедуру можем отложить, — сказал он.

— Нет. Покажите, где остановка.

Он показал кнопку на переносном пульте, а не только на столе оператора. Дал проверить. Дуга отошла назад. Я нажал еще раз, убедился, что система не спорит.

Только после этого поднялся на платформу.

Измерение длилось несколько минут. На третьей я попросил остановить и сошел. Выпил воды. Вернулся сам.

За стеклянной перегородкой ждал второй Ратников с двумя сотрудниками сопровождения. На нем была простая серая одежда без знаков различия. Мы встретились глазами, когда я выходил.

— Терпимо? — спросил он.

Я хотел ответить так, чтобы ему стало больно.

Вместо этого сказал:

— Если держишь кнопку у себя.

Он кивнул.

Это был первый разговор между нами, в котором никто не пытался забрать у другого жизнь.

Пока его обследовали, специалисты копировали исходные журналы. Не всю лабораторию одним движением. Выбирали указанные в предписании носители, фиксировали номера, проверяли контрольные суммы и оставляли отметки об изъятии. Бумажные протоколы Котова принесла из отдельного кабинета.

К полудню я начал верить, что мы закончим без стрельбы.

* * *

Первым изменился звук.

Низкое гудение под полом стало выше. Инженер у силового шкафа поднял голову и посмотрел на прибор.

— Кто изменил режим?

Оператор концерна ответил, что никто.

Инженер потребовал снять нагрузку.

Гудение не прекратилось.

Он еще раз посмотрел на схему, затем на панель, и сказал уже совсем другим голосом:

— Отводите людей. Здесь второй источник.

Нестерова повторила команду охране. Без спора о том, достаточно ли оснований. Врачи начали выводить сотрудников из соседних помещений. Вера с медицинской группой находилась ближе к выходу; я увидел, как она подхватила оставшийся кейс пациента и ушла вместе с ними.

Основную линию отключили.

Матрица продолжала работать.

Под потолком мигнула красная полоса. Возле архивного коридора опустился аварийный затвор. За ним остались Котова и сотрудник, который помогал ей перенести последние оригиналы.

— На схеме резерв отключен, — сказал оператор.

— Значит, схема неверная, — ответил инженер. — Мне нужен доступ к нижнему контуру.

Майя передала наружу сообщение о нештатной подпитке. «Рубеж», подключенный только к согласованным диагностическим каналам, запросил параметры. Он не мог остановить неизвестный ему источник по сети. Инженер дал значения, получил расчет допустимого времени и отправил людей к физическому отсечению.

Я подошел к затвору.

С той стороны Котова стучала ладонью по металлу.

— Откройте проход! Подъемник не отвечает!

Рядом со мной оказался второй Ратников. Его сопровождал Кирилл, уже с зажившим краем небольшой раны на плече, и еще один сотрудник.

— Есть обход через сервисную лестницу, — сказал двойник. — Но подъемник там единственный выход из нижней комнаты.

— Мы выводим вас, — ответил сопровождающий.

— Там Котова.

— Я слышу. Техническая группа займется.

Второй Ратников посмотрел на затвор. Потом на открытый коридор, по которому уходили люди.

Он мог пойти с охраной. Это не было бы побегом или новым преступлением. Ему велели покинуть опасную зону. Женщина за металлом знала о нем больше, чем кто-либо из нас.

— У технической группы нет моего доступа к механическому обходу, — сказал он. — Не ключа. Я знаю, где люк. Дайте показать.

Сотрудник запросил Белова. Тот разрешил короткий осмотр под сопровождением и велел немедленно отходить при команде инженера.

Двойник опустился на колено возле стены и снял узкую панель. За ней находилась ручка, которой не было на выданной нам схеме.

— Механическая разгрузка, — сказал он. — Ее перенесли при последнем обслуживании. Нужен рычаг.

Денис уже подводил «Опору».

— Мой манипулятор подойдет?

— Для удержания. Сначала надо отпустить фиксатор вручную.

Я хотел встать рядом, но инженер указал на соседнюю дверь.

— Здесь проход к отсечению. Он заклинивает от перекоса. Удержите, пока вынесем блок.

Я пошел туда.

Впервые за долгое время мне пришлось оставить важнейшее действие другому человеку, потому что моя работа находилась в трех метрах от него.

* * *

Дверь тянуло к раме рывками.

Я держал ее вместе с сотрудником охраны. Он упирался ногой в порог, я нажимал плечом. Внутри инженер добирался до нижнего шкафа. По полу пошел горячий воздух.

— Еще минуту, — сказал он.

Справа заскрежетал затвор.

Я повернул голову и увидел, как второй Ратников вытаскивает из узкого проема руку Котовой. Кирилл стоял с ним, придерживая женщину за плечи. Между металлом и полом оставалось меньше половины человеческого роста.

Денис удерживал затвор «Опорой». Манипулятор дрожал под нагрузкой.

— Выходи! — крикнул двойник.

Котова попыталась протащить за собой жесткую папку. Та зацепилась за край.

— Оставьте! — сказал Кирилл.

— Там оригиналы…

Двойник сунул левую руку под край, освобождая папку. В ту же секунду внутри привода что-то лопнуло.

Я услышал его крик.

Денис дал дополнительное усилие. Манипулятор поднял металл на несколько сантиметров. Кирилл вытащил Котову, другой сотрудник — папку. Двойник выдернул руку и сел на пол.

Левая кисть лежала под неправильным углом.

Он смотрел на нее, не произнося ни слова.

Мне захотелось отвернуться. Вместо этого я продолжал держать дверь.

Инженер вынес блок отсечения. Двое людей пронесли его мимо нас, опустили в безопасной зоне. Гудение под полом начало снижаться, но авария еще не закончилась. В закрытом контуре оставалась накопленная нагрузка.

— Все на выход, — приказал Белов.

Я отпустил дверь последним. Она ударилась о раму и осталась приоткрытой на деформированном пороге.

Двойник попытался встать. Котова держалась возле него, повторяя, что нужен врач.

— Уже идет, — сказал Кирилл.

Он подставил задержанному плечо. Тот поднялся, прижимая левую руку к груди. Наручников на поврежденной кисти не было, но охрана оставалась рядом с обеих сторон.

У лестницы он мог свернуть в боковой коридор. Я видел, как он туда посмотрел.

Потом пошел к медицинскому выходу.

Котову вывели следом. Папку и два изъятых носителя нес сотрудник палаты. Они не исчезли вместе с электричеством и не оказались у меня в кармане без объяснения происхождения.

На улице было холодно. Я только там заметил, что рубашка промокла насквозь.

Вера работала с врачами у машины. Двойника положили на носилки. Она посмотрела на поврежденную руку, затем на лицо и отступила, освобождая место хирургу. Помогала, когда попросили, но не опустилась возле него на колени и не сказала, что теперь все прощено.

Я сел на бордюр.

Денис подошел и тяжело опустился рядом.

— Все вышли? — спросил я.

— Проверяют. Двое пациентов давно в машинах. Медики целы. Наших пересчитали.

— «Опора»?

— Привод перегрет. Но идет.

Он посмотрел на мои руки.

— А ты?

Я развел пальцы. Они дрожали от усилия, но резонатор сегодня не пришлось включать.

— Тоже иду.

* * *

Нестерова подошла позже.

Подтвердили, что из исследуемого сектора вывели всех. Несколько человек надышались горячим воздухом и дымом из поврежденной изоляции. Самая тяжелая травма была у двойника. Часть аппаратуры погибла, но исходные журналы, которые мы приехали изымать, сохранились полностью или в проверенных копиях.

— Это была не ошибка вашей группы? — спросил я.

— Экспертиза разберется окончательно. Уже найден недекларированный резерв и след внешнего запуска режима. Оператору не дали отключить его с обычного пульта.

— Корвин?

— Не буду сейчас заменять проверку фамилией. Но основания для его немедленного задержания стали существенно серьезнее.

Я посмотрел на машину, в которой увозили второго Ратникова.

— Он мог уйти, когда начали вывод.

Нестерова кивнула.

— Я зафиксировала, что он настоял на спасении. Вы это тоже укажете в показаниях?

Мне не понравился вопрос. Будто она сомневалась, что я способен сказать правду о человеке, который хотел моей смерти.

Потом я понял, что она спрашивает именно это.

— Укажу, — сказал я.

Она отошла к технической группе.

Денис поднял с земли пустую бутылку, бросил в контейнер и протянул мне руку. Я оперся на нее, вставая.

Второй Ратников спас человека, который мог дать против него показания. Это произошло. Приказ на грузовом узле тоже произошел.

Мне предстояло научиться говорить об обоих событиях, не вычеркивая одно ради другого.

Глава 13. Без права командовать

Его левая рука лежала на высокой подушке.

Пальцы скрывала повязка. На открытой части кожи возле локтя остались следы креплений медицинских датчиков. Я смотрел на них и вспоминал, как еще недавно завидовал его здоровому телу.

Теперь оно болело. От этого ничего не стало справедливее.

Нестерова разрешила мне присутствовать на части дополнительного опроса после того, как врач подтвердил способность задержанного давать показания. Защитник сидел рядом. У двери стояла охрана.

— Я не прошу изменить меру содержания, — сказал двойник. — Я хочу дополнить предыдущие ответы.

Защитник кивнул.

На этот раз он назвал Корвина без обходных слов.

Рассказал о свежей фотографии исходного носителя, которую увидел в пакете коррекции. О разговоре с Котовой. О том, как Корвин объяснил необходимость временно сохранить программу в тайне. Сначала речь шла о нескольких неделях, потом сроки менялись. Когда двойник начал задавать вопросы, ему напомнили, кому принадлежит оборудование, кто подписывает медицинские заключения и по чьим документам он вообще существует.

— Вас могли отключить? — спросила Нестерова.

— Имплант — нет. Не как устройство с удаленной кнопкой. Но мне долго давали понять, что без их обслуживания я снова потеряю устойчивость. Я верил. Потом перестал верить полностью, но уже слишком многое скрывал.

— Приказ об убийстве исходил от Корвина?

Он посмотрел на меня.

— Решение подписал я. Рудин запросил подтверждение. Корвин до этого сказал, что появление исходного носителя разрушит программу и что я должен сам защитить свою жизнь. Он не держал мою руку.

Нестерова записала ответ.

Я сидел неподвижно. С каждой новой подробностью хотелось найти одну, которая сделает все простым. Корвин приказал, Ратников подчинился. Или Ратников придумал, Корвин воспользовался. Но между ними было несколько месяцев выбора, и каждый успел сделать свой.

— После стабилизации вы просили освободить его? — спросила следователь.

— Нет.

— Почему?

Он долго смотрел на повязку.

— Потому что тогда пришлось бы объяснить Вере, почему я не попросил раньше.

Это объяснение было маленьким, почти бытовым. Именно поэтому от него стало тошно.

Человек продолжал оставаться в плену, потому что другой человек не хотел начинать страшный разговор дома.

* * *

После опроса ему официально подтвердили отзыв оставшихся военных доступов. Временное приостановление сменилось исключением из рабочих цепей на период расследования. Командование «Гранью» передали другому офицеру.

Он выслушал сообщение спокойно.

— С людьми все в порядке? — спросил он.

Нестерова ответила, что подразделение продолжает службу и не считается коллективно виновным в его действиях.

Я заметил, как у него опустились плечи.

Когда основные участники вышли, он попросил две минуты со мной при открытой двери и охране. Я мог отказаться. Остался.

— Как рука? — спросил он.

Я посмотрел на свое предплечье.

— Лучше, чем твоя.

Он кивнул.

— Я хотел спросить раньше.

— Раньше ты мог не посылать человека с пистолетом.

— Да.

Мы молчали.

На тумбочке лежала книга. Та же серия, которую я читал до отправки на фронтир. Я узнал обложку и разозлился на эту ненужную подробность.

— Ты помнишь все наши книги? — спросил я.

— До определенного времени.

— А потом?

— Потом читал другие.

Я не знал, что на это ответить.

Он повернул голову к окну.

— В лаборатории был момент, когда мне сказали уходить. Я подумал, что если Котова останется там, часть дела умрет вместе с ней.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Чтобы ты не придумал, будто я сразу бросился спасать, ни о чем не подумав. Подумал. И пошел обратно.

Я посмотрел на его руку.

— Я видел.

— Этого хватит?

— Для показаний — да. Для остального я пока не знаю.

Он принял ответ без спора.

Я вышел раньше, чем разговор успел стать похожим на примирение.

* * *

Корвин уже находился на «Дальнем створе», когда за ним пришли по городскому адресу.

Его перемещение восстановили по служебной колонне. После известия об аварии на «Севере-4» он не приехал в главный офис и не остался ждать исхода проверки. Уехал на объект, где у концерна были действующие технические допуски и собственная охрана. Полигон готовили к испытанию, поэтому машины программы никого не удивили.

На шестнадцатый день после моего возвращения испытания отменили.

Сообщение пришло раньше, чем я успел решить, что отмена означает конец истории.

Корвин закрыл внутренние проходы, отключил внешний управляющий канал «Каскада» и удерживал людей в пределах исследовательского сектора. Там находились двести восемьдесят человек — работники, приглашенные специалисты, охранники. Они приехали готовить оборудование заранее, а не появились на полигоне в последний момент ради его угроз.

Он потребовал безопасный коридор из империи.

Если начнется штурм, обещал перевести локальный контур в аварийный разгон.

Мы смотрели запись его обращения в комнате палаты. На этот раз на нем не было дорогого пиджака. Темная служебная куртка, ровный свет, стол командного пункта. Он говорил все тем же спокойным голосом.

— Он понимает, что документы уже скопированы? — спросил я.

— Понимает, — сказала Нестерова. — Теперь он пытается избежать задержания, а не доказать, что ничего не было.

Майя увеличила схему объекта.

«Каскад» не управлял городом или страной. Он распределял нагрузку между защитными резонаторами полигона. Но в замкнутом неправильном режиме мог разрушить часть собственной системы вместе с людьми, которых она должна была защищать.

— Просто отключить питание? — спросил Денис.

Военный инженер, подключившийся к разбору, покачал головой.

— Внешнюю линию уже сняли. Есть местные накопители. И контур замкнут. Резкое разрушение узла перенесет нагрузку на соседние. Нам нужен управляемый сброс.

— Снаружи его можно дать?

— Команда отправлена. Не принимается. Они физически изолировали линию.

За окном палаты проехали машины. Я посмотрел вниз и впервые заметил, что город продолжает жить обычным днем. Люди не знали, какой именно спор сейчас шел над их головами. И не должны были знать все, чтобы государственные службы начали работать.

На полигон направили военные подразделения. Поселок возле границы опасной зоны начали эвакуировать. Дороги перекрывали, врачей собирали отдельно, переговорщики устанавливали канал. Нестерова передавала проверенные сведения штабу и не пыталась командовать армией из своего кабинета.

Мне стало легче от того, что нас наконец было больше четырех.

* * *

Вечером меня вызвали к общей схеме технического узла.

С ней работал полковник Агеев — назначенный командир операции. Он спросил, где я служил, какие старые контуры знаю и в каком состоянии нахожусь после лечения. Не стал поздравлять с возвращением. До этого еще не дошло.

Я показал механический обход, которым пользовался на другой версии системы.

— Здесь должен быть ручной распределитель. Если основной блок перенесли, трасса разгрузки все равно остается под старой площадкой.

Инженер проверил по архивному чертежу.

— В исходном проекте есть. Текущее исполнение нужно уточнять.

Агеев посмотрел на Нестерову.

— Второй Ратников знает нынешнюю конфигурацию?

— Участвовал в последних приемках. По его показаниям — да. Доступы отозваны, он под стражей.

— Я не прошу вернуть ему командование. Мне нужен источник технических сведений.

Через час двойник подтвердил часть изменений по защищенной связи из медицинского сектора. Одной здоровой рукой показывал на схеме, где перенесли обслуживание, какие двери закрываются при изоляции, откуда можно проверить положение затвора.

Я заметил ошибку в названии старого распределителя.

— Он не там, — сказал я. — Ты показываешь новый шкаф. Ручной ниже.

Он посмотрел на схему.

— В последней карте нижний не указан.

— Потому что им давно не пользуются. Но труба проходит здесь.

Инженер попросил нас обоих замолчать и дал две минуты на проверку. Потом отметил оба варианта.

Ни один из нас не знал систему целиком.

Агеев сказал, что возможное участие в технической группе будет зависеть от медицинского допуска, согласия и решения по охране. Основную силовую задачу выполнят штатные подразделения. Нам предстояло работать в конкретном узле, когда туда обеспечат проход.

После совещания Денис спросил:

— Сможешь работать рядом с ним?

Я хотел ответить, что смогу все, что потребуется. Посмотрел на руку и передумал.

— Не знаю. На схеме пока получилось.

— С этого и начнем, — сказал он.

Глава 14. План, которого я не знал

Денис отказался ставить на «Опору» новый щит.

Военный техник уже подкатил модуль к фургону и теперь смотрел на него с раздражением.

— Он лучше вашего. Штатный, проверенный.

— И тяжелее на сорок килограммов. Мне не машину штурмовать, мне затвор держать. Я лучше возьму усиление привода и второй кабель.

Техник хотел спорить, потом открыл расчет нагрузки. Через минуту кивнул и увез щит обратно.

Я стоял рядом, слушал и впервые не вмешивался в выбор снаряжения, которое сам бы все равно не ремонтировал.

Военный лагерь находился за внешней границей полигона. К утру семнадцатого дня там появились медицинские машины, связь, запасные дороги и люди, которые спали по очереди. Поселок вывели из опасной зоны. По спискам еще раз проверяли, не остался ли кто-нибудь в домах.

Дальний створ виднелся с невысокого холма: несколько технических зданий, жилой сектор, мачты, большие неподвижные кольца защитных узлов. Издалека он выглядел работающим объектом. Никто не видел с холма, что двери между секторами заперты людьми с оружием.

Переговоры продолжались.

Корвин выпускал по нескольку человек, требуя взамен новых уступок. Штаб использовал каждое освобождение, чтобы уточнить обстановку, состояние удерживаемых и расположение охраны. Это не выглядело как красивая партия. Иногда переговорщик полчаса обсуждал доставку воды, а потом еще час добивался, чтобы воду действительно передали в жилой корпус.

Я слушал один такой фрагмент и вспоминал, как сам мечтал о полном стакане.

Агеев собрал техническую группу после обеда.

На схеме он отметил три задачи.

— Сначала прекращаем передачу команд из захваченного пункта. Этим занимается отдельная группа. Одновременно начинается вывод людей из жилого сектора. Вы входите в технический узел только после подтверждения изоляции ретранслятора и готовности прохода.

Инженер показал два разгрузочных канала по разные стороны нижнего зала.

— Их нужно открыть физически и удерживать девяносто секунд. Оба одновременно. Тогда нагрузка уйдет по расчетному пути и контур примет безопасную остановку.

— Если один отпустить раньше? — спросил я.

— Сброс не завершится. По текущему режиму возможен повторный рост. Мы будем видеть его по датчикам, но время потеряем.

— Если разрушить узел?

Инженер посмотрел на меня так, будто этот вопрос задавали уже слишком много раз.

— Тогда соседние примут нагрузку, к которой не готовы. Здесь нечего героически простреливать.

Я кивнул.

Рычаги стояли под возвратным усилием. После завершения выдержки система должна была снять его сама. До этого требовались люди или надежная механическая фиксация. Старый автоматический привод обслуживали по очереди с остальной системой, и при изоляции он больше не получал разрешения на работу.

— С приводами могут работать обычные техники, — сказал инженер. — Но у нас до сих пор расходятся схемы. Покажите все изменения, которые помните.

Второй Ратников сидел напротив меня с рукой в жесткой поддержке. Его привезли после осмотра врача, с защитником и двумя сотрудниками судебной охраны. Он подписал согласие на ограниченное участие. Ему отдельно объяснили, что это не условие смягчения меры содержания и не обещание освобождения.

Агеев обращался к нему по фамилии, но ни разу не назвал майором.

— С вашей рукой вы не выполняете силовую работу, — сказал он. — Показываете изменения, помогаете по мере возможности. Любое ухудшение состояния — выход с сопровождением.

Двойник кивнул.

Я думал, что мне будет приятно видеть его без права отдавать команды. Оказалось, что в комнате слишком много другой работы для такого удовольствия.

* * *

Нам дали несколько часов на тренировку последовательности.

Инженеры собрали стенд из двух рычагов, сигнального блока и таймера. Ничего похожего на настоящий зал, кроме усилия и порядка действий. Первую попытку мы провалили на двадцатой секунде: я поспешил, решив, что задержка второго сигнала означает неисправность.

— Она означает, что второй человек еще не подтвердил положение, — сказала Майя.

— Я видел его рычаг.

— А датчик его не видел. Мы останавливаем систему по состоянию, а не по вашему впечатлению.

Двойник стоял у другого края стола. Он мог бы повторить мое замечание тем же голосом. Не повторил.

Во второй попытке ошибся он. Назвал старое обозначение канала из памяти, а на новой карте оно было присвоено другому вводу.

Инженер заставил нас пройти последовательность снова.

К вечеру я устал так, будто уже побывал на объекте. Резонатор лежал в футляре. Врач проверил руку и разрешил ограниченную работу при условии, что я не стану превращать разрешение в право игнорировать боль.

После тренировки «Рубеж» выдал замечание.

— Прежняя модель решений Артема Ратникова не должна использоваться как основной прогноз этой группы.

— Какого из нас? — спросил двойник.

— Ни одного. После исходного снимка оба накопили различающийся опыт. Прогноз по старой модели уже приводил к опасной предсказуемости исходного носителя.

Я посмотрел на Майю.

Она не стала напоминать распределительную площадку.

— Что предлагаешь? — спросил я систему.

— Разделить планирование в пределах общих ограничений. Не сводить выбор каждого участника к согласованию с одним человеком.

Майя закрыла блокнот.

— Я могу выбрать второй подход и окно его использования. У вас будет основной маршрут, общая задача и сигналы отмены. Если запасной понадобится, я выведу по нему. Полную раскладку вы будете знать только перед входом в участок.

Во мне сразу поднялось сопротивление.

Если я не знаю, как она поведет нас, я не могу заранее проверить. Если не могу проверить, придется поверить, что она заметит то, что заметил бы я.

Потом я вспомнил, что на распределительной площадке она заметила то, чего я не заметил.

— В каких пределах? — спросил я.

Она показала на схеме два безопасно проверяемых коридора и максимальную задержку.

— Здесь. За пределы согласованной зоны не веду. Если условия меняются, докладываю штабу и отменяю. Не устраиваю вам сюрприз ради сюрприза.

Я посмотрел на Агеева.

Он кивнул.

— Это нормальное распределение ответственности. Общий план остается у штаба.

— Хорошо, — сказал я.

Майя еще секунду смотрела на меня.

— Тогда не просите ночью показать все заранее.

— Постараюсь.

— Не старайтесь. Договоритесь.

Я выдохнул.

— Договорились.

* * *

На следующий день нам выделили разведывательный аппарат.

Он был похож на «Скат» только назначением. Другая рама, другое управление, военная маркировка и оператор, который не собирался отдавать Денису любимую технику без инструкции.

Денис выслушал его до конца, расписался в выдаче и попросил дать запасной комплект креплений.

— Вернете по описи, — сказал оператор.

— Если будет что возвращать — верну все.

Тот нахмурился.

— Плохая шутка.

— Да, — сказал Денис. — Знаю.

Мы переносили питание «Рубежа» на отдельный защищенный блок. Архивную копию оставили следствию. Рабочее ядро ехало с нами, потому что сравнение локальных показаний требовалось на месте. Внешних допусков у него не прибавилось от того, что мы оказались в военном лагере.

— Три простых потока, — напомнила Майя. — Камера нижнего зала, состояние приводов, тепловая линия. Если понадобится сложный расчет, говоришь, что отпускаешь из наблюдения.

— Подтверждаю.

— Самовольно в сеть управления не переходишь.

— Такого канала у меня нет.

Она проверила соединения сама.

Вера приехала с медицинской группой ближе к вечеру. На ней была обычная рабочая куртка, волосы убраны под тонкую шапку. Она помогала готовить места для людей с поврежденными интерфейсами, а не собиралась идти к затворам.

Мы встретились возле машины с водой.

— Ты можешь остаться снаружи, — сказала она.

— Знаю.

— Я не прошу. Просто хочу, чтобы ты сам это знал.

Я прислонился к борту.

— Если останусь, не смогу перестать думать, что мог помочь.

— Это не всегда хорошая причина идти внутрь.

— Согласен. Но я действительно знаю старый обход. Его нет на последней схеме.

Она кивнула.

Мы некоторое время стояли молча.

— Ты не должна встречать меня после, — сказал я.

Вера посмотрела на меня.

— В смысле?

— У машины. Как тогда у госпиталя. Я почему-то все время представлял, что должен вернуться именно так, а иначе не считается.

Она отвела глаза к дороге.

— Я не знала, что ты это представлял.

— Теперь сам понял.

Она тихо вздохнула.

— Вернись живым. А как мы потом будем разговаривать, решим потом.

Я кивнул.

Она ушла к врачам, а я остался возле машины, впервые не пытаясь угадать, что ее слова обещают лично мне.

* * *

Ночью я спал плохо, но все-таки спал.

Проснувшись, увидел на соседней койке Дениса. Он сидел, отстегнув протез, и массировал культю. Я раньше редко видел его без металлической ноги. Он обычно уходил для этого в другую комнату.

— Болит?

— Натер. Много бегал за последние дни по твоей вине.

— По моей?

— Надо же назначить ответственного.

Я поднялся, нашел его мягкую прокладку в сумке и положил рядом.

— Спасибо.

Я сел на край своей койки.

— Я тебе должен больше, чем смогу вернуть.

Денис устало посмотрел на меня.

— Ты опять про долги. Запиши стоимость железа, когда дадут акты. Остальное не надо оценивать каждый вечер.

— Ладно.

— И не обещай после завтра стать приятным человеком. Я слишком давно тебя знаю.

Я засмеялся тихо, чтобы не разбудить людей за перегородкой.

За час до рассвета пришла команда готовиться.

Переговорщики добились открытия одного из проходов для передачи раненых. Окно было коротким и не делало объект безопасным. Оно давало группам возможность начать согласованные действия, пока охрана Корвина перестраивалась под очередной обмен.

Агеев повторил порядок отмены. Белов проверил сопровождение. Инженер спросил нас по очереди, что делать, если один канал не подтвержден.

Мы ответили правильно.

Уже возле машины я захотел подойти к Майе и спросить, какой из двух коридоров она выбрала.

Она стояла над схемой, разговаривая с оператором разведчика.

Я прошел мимо.

Глава 15. Два Ратникова

Первые люди вышли из жилого корпуса, когда мы еще находились за внешней стеной.

На маленьком экране было видно, как женщина в светлом свитере ведет под руку мужчину с повязкой на голове. За ними шли еще четверо. У прохода их встретили военные и быстро отвели за бетонные блоки.

Я смотрел на женщину, пока она не исчезла из кадра. Она все время оглядывалась. Не на охрану — на дверь, из которой вышла. Там оставался кто-то еще.

— Группа вывода работает, — сказал Агеев в общем канале. — Техническая, ожидать.

Денис держал фургон на холостом ходу. Внутри пахло нагретой резиной и свежими ремнями. «Опора» стояла за нашими спинами, закрепленная для последнего короткого переезда.

Второй Ратников сидел напротив меня. Судебный сотрудник проверил, не сместилась ли поддержка поврежденной руки. Он ответил, что все нормально, и тут же поправил ее здоровой ладонью.

Я ничего не сказал.

— Ретранслятор? — спросил Белов.

Ответ пришел не сразу.

Мы слушали чужое дыхание, короткие команды, стук в микрофон. Потом человек на другой стороне произнес:

— Командная передача разорвана. Локальная проверка подтверждает. Резервный путь перекрыт.

Инженер сверил показания.

— Внешнее управление из командного пункта отсечено. Сам контур продолжает текущий режим. Можно входить.

Денис тронул фургон.

Мне хотелось спросить, видит ли Корвин, что происходит. Я не спросил. Для нашей задачи имело значение только то, способен ли он еще менять режим и какие команды уже успел оставить системе.

На внутренней дороге лежал опрокинутый электрокар. Рядом двое военных удерживали охранника, который пытался вырваться. Мы проехали мимо. Я не знал, кто из них был ранен, кто сдавался, кто минуту назад стрелял. Впервые за всю эту историю мне не требовалось решать это лично.

Нас остановили возле технического здания.

Дальше фургон не проходил.

* * *

«Опора» спустилась по трапам и сразу показалась слишком медленной.

Я шел рядом, стараясь не подгонять Дениса. Гусеницы цеплялись за щебень. Манипулятор был сложен, защитная пластина закрывала ядро «Рубежа» и блоки питания. Новый щит мы так и не взяли; роль бота оставалась той же, что на тренировке.

Две пары сопровождения шли впереди и по краям. Судебная охрана держалась возле двойника. Мы не были отдельным отрядом, которому разрешили забыть общий план.

У двери нижнего узла второй Ратников остановился.

— Здесь теперь нельзя открыть с местного пульта.

Белов посмотрел на него.

— На карте вход обозначен рабочим.

— Его перенесли. При последней проверке командный блок стоял в соседнем помещении. Иначе здесь слишком легко отключали контур во время обслуживания.

Инженер проверил панель.

— Подтверждаю. Управление не отсюда.

Я посмотрел на стену. Под новым коробом проходила старая труба, покрытая несколькими слоями краски.

— Нижний распределитель остался, — сказал я. — Если сняли только пульт, механическая трасса должна идти к нему.

Двойник присел, насколько позволяла рука, и посмотрел под короб.

— Здесь ее закрыли кожухом.

— Кожух можно снять?

— Винты с обратной стороны. Через соседний проход.

Мы оба повернулись к Белову.

Он запросил проверку прохода. Майя дала изображение с разведчика, но нижняя часть стены уходила из обзора. «Рубеж» не стал утверждать, что за ней никого нет.

— Недостаточно данных. Камера видит только верхнюю площадку.

Белов отправил пару вперед. Мы ждали за бетонным выступом.

Я ненавидел это ожидание. Думал о людях в жилом корпусе и о нагрузке, которая продолжала расти. Потом посмотрел на Кирилла и вспомнил распределительную площадку.

Остался на месте.

Через минуту получили разрешение двигаться.

Майя повела нас не по основному коридору.

— Правый проход перекрыт свежей перегородкой. Запасной подтвержден. По одному через левую дверь, дальше вниз. Не заходите в открытый зал.

Я увидел на стене знакомое обозначение и уже хотел поправить ее: нижний зал должен был находиться правее.

Она знала.

Я пошел налево.

* * *

Стреляли у лестницы.

Передняя пара успела укрыться, но нам пришлось остановиться на коротком переходе между стеной и машинным шкафом. Я прижал двойника к бетону раньше, чем понял, кого именно толкаю. Он не возмутился. Прикрыл поврежденную руку и сел ниже.

Охранник появился из боковой двери почти рядом с нами. До него было меньше двух метров. Он пытался зайти за щит сотрудника и упереть ствол в открытый бок.

Я включил резонатор и сместил его руку в сторону дверной рамы.

Выстрел ушел в бетон. Сотрудник ударил его щитом и выбил оружие. Второй человек у лестницы отступил, продолжая стрелять по переходу.

Я не пытался поймать пули. Прижался к шкафу, пока Белов с группой подавлял огонь.

В наушнике Майя повторила:

— Не выходите из укрытия. Левый проход свободен, но сначала подтвердите сектор.

Один из сопровождающих двинулся к двери. Над ним сорвался легкий сервисный аппарат, включенный на столкновение. Я увидел световой датчик, короткую раму и вращающийся вентилятор.

Второй сдвиг сбил его в стену.

Аппарат разлетелся у пола. Меня отшвырнуло собственным неудачно рассчитанным усилием: я слишком резко перенес вес на ногу, поскользнулся на мелком мусоре и ударился боком о выступ шкафа.

Боль пришла с опозданием.

Я втянул воздух и не смог закончить вдох.

— Артем! — сказал Денис.

Я поднял ладонь.

— Иду.

— Состояние? — спросил Белов.

— Ударился ребрами. Дышу. Ходить могу.

Он посмотрел на медика группы. Тот быстро проверил меня под прикрытием, спросил о дыхании и предупредил, что при ухудшении меня выводят без спора. До безопасной точки оставалось несколько метров, и мы переместились туда вместе.

Правая кисть дрожала. Резонатор я выключил.

Двойник поднялся рядом.

— Дай плечо, — сказал он.

Я посмотрел на его левую руку.

— Чем держать будешь?

— Правым. У меня еще есть.

Я воспользовался его плечом только на ступеньке. Этого хватило, чтобы мы оба заметили, насколько странно это выглядит, и промолчали.

* * *

Нижний зал был меньше, чем я представлял по схеме.

Не хватало расстояния, которое мысленно оставляешь между опасными вещами, пока смотришь на чертеж. Здесь горячие трубы проходили близко к голове, приводы гудели за тонкой перегородкой, а аварийный затвор занимал почти весь проход назад.

Денис подвел «Опору» под его край.

— Удерживаю, — сказал он. — Манипулятор установлен. Лебедка свободна.

Майя повторила состояние в общий канал.

Справа находился новый командный шкаф. Слева — старый распределитель под съемным кожухом. Двойник показал кабель, который следовало проверить прежде, чем трогать механическую часть.

— В старой схеме он не здесь. Если открыть без снятия разрешающего сигнала, привод может вернуться.

Инженер проверил.

— Верно. Снимаю местное разрешение. Подтвердите по лампе.

Я увидел, как погас желтый индикатор.

— Погас.

— Не по одному индикатору, — сказала Майя. — «Рубеж»?

— Два независимых признака снятия. Возвратная команда отсутствует. Можно открывать кожух.

Двойник отвернул доступный фиксатор правой рукой. Со вторым не справился: он находился под неудобным углом. Я протянул инструмент и увидел, как дрожат пальцы.

Денис хотел подойти, но не мог оставить бота.

— Кирилл, — сказал я. — Помоги здесь.

Сотрудник взял инструмент и снял фиксатор за несколько секунд.

Ничего страшного не произошло оттого, что это сделал не я.

За кожухом оказался механический распределитель. Старый, с краской на ручке и табличкой, которую когда-то приклепали чуть криво. Я узнал его по поперечному пазу.

— Вот обход.

Инженер сверил трассу, затем разрешил переход к приводам.

До левого канала было пять метров. До правого — восемь, через низкую площадку. Двойник знал новый правый узел, я — старый левый. Кирилл страховал его, другой сотрудник держался возле меня. Инженер оставался на промежуточной панели, где можно было видеть оба состояния.

— Отсчет начинаю только после двух подтверждений, — сказала Майя. — Не по голосу, по датчикам и визуальной проверке. Если нужно остановиться, говорите сразу.

Я взялся за рукоять.

В груди отозвалась боль.

На секунду я увидел комнату ожидания на грузовом узле. Собственное имя на экране. Логинова у двери. Мне казалось, что с тех пор прошла целая другая жизнь.

— Левый готов, — сказал я.

— Правый готов, — ответил двойник.

Майя проверила условия.

— Открывайте.

* * *

Рукоять пошла тяжелее, чем на тренировке.

Я уперся ногой в основание, перенес усилие на корпус и сразу почувствовал ребра. Сопровождающий придержал меня за пояс, не давая потерять опору.

— Держу, — сказал я.

С другой стороны зала раздался металлический стук.

— Правый открыт, — сообщил двойник.

— Подтверждено. Начинаю выдержку, — сказала Майя.

На промежуточном экране появилось время.

Я решил не смотреть на цифры. Смотрел на край рукояти, на облупившуюся краску под большим пальцем. Старался дышать коротко, чтобы боль не сбивала усилие.

Первые двадцать секунд прошли медленно.

На двадцать четвертой где-то наверху ударило. Не взрыв рядом с нами — резкий звук от переключения другого участка, за которым последовала вибрация пола.

«Рубеж» сообщил, что одна линия датчиков потеряла устойчивость.

— Продолжайте удержание. По двум другим потокам сброс идет. Дополнительный анализ займет ресурс наблюдения.

— Анализ не начинай, — сказала Майя. — Держи состояние приводов. Инженер проверяет давление отдельно.

Я услышал, как Денис меняет режим «Опоры». Затвор над ней опустился еще на несколько сантиметров и остановился на манипуляторе.

— Запас усилия уменьшается, — сказал он. — Пока держу.

На тридцать восьмой секунде справа треснула верхняя направляющая сервисного настила.

Двойник поднял голову.

Я увидел это и закричал, но поздно. Край панели ударил его по плечу, сбил с опоры. Он удержал рукоять здоровой рукой, однако тело потянуло вниз. Кирилл успел подхватить его за одежду.

— Правый нестабилен, — сказала Майя.

Я смотрел через зал. Его левая рука была прижата к груди, правая вытянулась, пальцы скользили по металлу.

Он пытался подняться и не мог найти ногой площадку.

Еще несколько секунд — и отпустит.

Я вспомнил экран на грузовом узле и разозлился: сейчас, когда он висел передо мной, даже это воспоминание мешало думать.

Кирилл не мог удерживать его долго. Нужно было освободить себе руки.

— Нужна фиксация левого, — сказал я.

Инженер уже шел ко мне с предусмотренной скобой. Мы проверяли ее на тренировке, но под вибрацией отверстие ушло в сторону. Я попытался вставить палец фиксатора. Дрожащая кисть не попадала.

— Дайте мне, — сказал сопровождающий.

Я отдал.

Он совместил отверстия, поставил скобу и взял на себя контроль рукояти.

— Левый удерживается. Идите.

Я пошел к правому каналу.

Каждый шаг отдавался в боку. Это не было красивым рывком. Я зацепился ногой за кабель, остановился, перешагнул, продолжил. Майя сообщала время, но я слышал только его дыхание.

Кирилл держал двойника за ворот и не мог одновременно вернуть его на площадку. Ноги того висели над низким технологическим провалом. Падение не было бы бесконечным, но с такой рукой он мог не выбраться сам.

Я ухватил его за ремень и потянул.

Он закричал от боли.

— Отпусти рукоять по команде, — сказал я.

— Закроется.

— Знаю.

— Артем…

— Слушай Майю.

Она уже говорила с Денисом.

Лебедка «Опоры» оставалась свободной. Трос протянули к правому узлу по короткой стороне зала, не меняя положения манипулятора под затвором. Денис предупредил, что бот не рассчитан долго тянуть вбок при такой нагрузке сверху.

— Нам недолго, — сказала Майя. — Сколько можешь?

— Не знаю. Попробую.

Инженер завел петлю на предусмотренную грузовую проушину привода. Проверил, не перетирает ли трос край. Денис выбрал слабину.

— Усилие принято, — сказал он.

— Датчик подтверждает, — ответил «Рубеж».

Майя дала команду.

Двойник разжал пальцы.

Рукоять дернулась, но не вернулась. Лебедка удержала.

Мы с Кириллом вытащили его на площадку. Я сел рядом, потому что больше не мог стоять. Прижал здоровой ладонью бок и попытался вдохнуть.

На экране было семьдесят две секунды.

* * *

Последние восемнадцать я запомнил по звукам.

Лебедка гудела все выше. Денис коротко ругался сквозь зубы, не обращаясь ни к кому. В корпусе «Опоры» щелкало тепловое реле, но он удерживал привод в разрешенном аварийном режиме, не снимая защиты питания ядра.

«Рубеж» считывал состояние каналов. Голос оставался ровным. Это не означало, что он видел все. Тепловой поток он отдал инженеру, чтобы не потерять главный контроль.

Второй Ратников сидел возле меня, согнувшись. Кровь проступала по краю повязки на левой руке. Правое плечо было прижато к стене. Он смотрел на трос и не пытался встать.

На восемьдесят четвертой секунде манипулятор «Опоры» просел.

Затвор сверху сдвинулся.

— Шесть, — сказала Майя.

Денис перенес нагрузку на установленную механическую опору. Металл ударил по металлу. Система бота выдала несколько сигналов сразу.

— Четыре.

Инженер поднял руку, показывая, что давление продолжает снижаться.

— Три.

Я почувствовал, что двойник схватил меня здоровой рукой за рукав. Не для помощи. Просто схватил.

— Два.

Низкий гул под полом оборвался.

— Выдержка завершена. Проверка останова, — сказала Майя.

Никто не закричал от радости.

Мы ждали еще несколько секунд, пока инженер сопоставлял показания, а «Рубеж» подтверждал снятие возвратного усилия. Только потом разрешили отпустить приводы.

Трос ослаб.

Рукоять осталась на месте.

«Каскад» остановился.

Денис выключил лебедку и прислонился лбом к панели «Опоры».

— Все, — сказал он. — Больше она сегодня ничего не держит.

* * *

Нас выводили по тому же запасному коридору, который выбрала Майя.

Я шел с помощью медика. Двойника везли на складном кресле; рядом оставалась судебная охрана. Его спасение не изменило порядок сопровождения. Он не спорил.

«Опору» пришлось вытаскивать вспомогательной лебедкой. Один привод не отвечал, манипулятор заклинило. Ядро «Рубежа» сняли на отдельное питание и понесли люди. Денис следил за кабелем так, будто в нем находилась последняя тонкая часть его мастерской.

На улице рассвело полностью.

Возле медицинских машин сидели люди, которых я никогда не видел. Кто-то плакал, кто-то звонил близким, кто-то сердился, что ему не отдают куртку из закрытого сектора. Военные продолжали проверять корпуса и выводить оставшихся. Я не знал в этот момент, все ли вышли. Поименная сверка шла отдельно от нашей остановки системы.

Вера подошла ко мне с врачом.

— Дышать больно?

— Да.

— Тогда не рассказывай пока.

Она помогла расстегнуть куртку. Я начал возражать, что сам, и остановился на первом слове.

Врач попросил сесть. Я сел.

Через несколько минут пришло сообщение о Корвине.

Его задержала другая группа у выхода из командного сектора. Живого. Он пытался уйти с частью охраны после потери управления, но внешний периметр уже был перекрыт. Ни я, ни второй Ратников не стояли над ним с оружием. Мне показалось правильным, что хотя бы эта часть произошла без нашего лица.

Денис подошел, когда мне закрепляли повязку.

— Рабочее ядро цело, — сказал он. — «Опору» увезут тягачом. За нее потом будем ругаться с расчетной службой.

— Все люди?

— Еще сверяют. Из жилого сектора вывели всех, кого нашли по списку. Технические группы проверяют остальные помещения.

Я кивнул.

В соседней машине лежал двойник. Через открытую дверь он видел меня.

Наши взгляды встретились.

Он не сказал спасибо на весь двор. Я не поднял руку в ответ.

Просто убедился, что он дышит, и позволил врачу уложить меня на носилки.

Глава 16. Вернуть свое

Первое утро после полигона я провел, пытаясь самостоятельно сесть.

Получалось плохо.

Медсестра посмотрела, как я в третий раз опираюсь не туда, подошла и поправила положение кровати.

— Теперь пробуйте.

Я сел.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Кнопка вызова рядом не для украшения.

Она поставила завтрак и ушла.

У меня были повреждены ребра. Врачи объяснили, что именно можно и чего нельзя делать, а затем убедились, что Денис услышал ту же инструкцию. Доверия к моим обещаниям не прибавилось даже после успешно остановленного «Каскада».

На тумбочке лежал временный пропуск. Тот самый, с плохой фотографией и оговоркой о проверке личности.

Я поднял его, посмотрел и положил обратно.

Ничего не восстановилось за ночь.

К обеду закончили сверку людей с полигона. Всех двести восемьдесят учли: освобожденные, задержанные, доставленные в больницы. Несколько человек оставались в тяжелом состоянии, но погибших в результате захвата и остановки системы не было. Мне сообщили это не торжественно, а по телефону, среди других сведений о лечении и предстоящем опросе.

Я попросил повторить.

Потом поблагодарил и некоторое время сидел, не трогая остывшую еду.

* * *

На третий день после операции пришла Нестерова.

Она не принесла готовое решение и не обещала, что все самое неприятное позади. Взяла дополнительные показания по техническому узлу, уточнила последовательность действий и попросила описать, что я видел сам при задержании Корвина.

— Ничего, — ответил я. — Мне сообщили уже у медицинской машины.

Она кивнула и так записала.

Потом спросила о двойнике.

Я рассказал про новый шкаф, про правый канал, про его поврежденную руку. Про то, как он удерживал рукоять до команды. Не добавлял, что это искупило что-нибудь. Она не спрашивала.

— В лаборатории он мог уйти, — сказал я. — Ему прямо велели выходить. Он настоял на спасении Котовой. Это тоже оставьте.

— Оставлю.

— И приказ оставьте.

Нестерова посмотрела на меня.

— Он никуда не исчезнет из дела.

Я кивнул.

После ее ухода мне стало легче. Не радостнее. Просто больше не приходилось решать, какую правду я имею право ненавидеть меньше.

Денис приехал вечером с фотографиями «Опоры».

Она стояла в военном ремонтном боксе, разобранная почти до рамы. Поврежденный манипулятор лежал отдельно. Один из техников держал рядом масштабную линейку.

— Акт осмотра составили, — сказал Денис. — Теперь можно разбирать дальше.

— Ее восстановят?

— Можно. Вопрос, за чей счет и сколько ждать детали.

— А разведчик?

— Военный вернули. Наш «Скат» так и остался возле лечебного пункта. Нашли обломки, внесли в материалы.

Он говорил без прежней горечи, но я видел, что помнит каждую потерянную вещь.

— Я смогу работать, когда выпишут, — сказал я.

— Сначала сможешь ходить до туалета без такого лица. Потом обсудим работу.

Он достал из сумки маленькую коробку.

В ней лежали разобранные разъемы, которые я сортировал в первое утро у него.

— Заказчик доплатил. Твой труд оценен.

Я засмеялся и тут же пожалел об этом из-за ребер.

Денис дождался, пока я перестану морщиться, и поставил коробку на тумбочку.

* * *

Прошло еще две недели.

Я успел выписаться, снова явиться на обследование, поругаться с реабилитологом и извиниться. Научился спать с открытой дверью так, чтобы не будить весь коридор, когда просыпаюсь от собственного голоса. Понял, что спокойствие бывает разной продолжительности и не обязано сразу продлиться до утра.

Следствие продолжало работать.

Котова дала подробные показания. Их сравнили с исходными журналами, записями операторов и независимыми данными. Ее попытки ограничивать отдельные вмешательства учли, но не объявили доказательством непричастности. Она знала, что происходило с живым человеком, и продолжала руководить своей частью программы.

Рудин оставался под стражей. Терминал, квитанция Майи, показания Логинова и медицинские документы связывали нападение с конкретным приказом и его исполнением. Рудин пытался объяснить многое служебным подчинением. Объяснение записывали и проверяли, а не принимали вместо ответственности.

Материалы по К-9 пришли отдельно.

Военная служба установила место блока по маршрутам, журналам снабжения и описаниям бывших пленных. Часть людей успели перевезти до прибытия поисковой группы, но оставшихся нашли живыми и вывезли. По переведенным шла дальнейшая работа. Мне показали список тех, чьи имена уже подтвердили.

Я узнал несколько фамилий.

Паша прочитал тот же список в палате и попросил связаться с одним из них, когда врачи разрешат.

Обещание, данное у железнодорожной диспетчерской, перестало быть только моим обещанием.

* * *

Вера пришла ко мне после очередного обследования.

Мы встретились в небольшом саду за центром. На скамейке было сыро, поэтому сначала стояли. Потом я устал, и она принесла из приемной два стула. Я хотел помочь с одним, но она поставила его передо мной и показала пальцем, куда сесть.

— Ты всегда так делала, — сказал я.

— Потому что ты всегда сначала хотел помочь, а потом падал где-нибудь неудобно.

Мы улыбнулись. Осторожно, будто проверяли, осталось ли у нас право на обычную шутку.

Некоторое время говорили о работе. Вера вернулась в свой центр. Взяла меньше проектов, отказалась от одного контракта, связанного с концерном. Не потому, что я попросил. Ей самой было важно заново понять, какие документы она подписывает и кому доверяет.

Потом она сказала:

— Брак будут аннулировать. Юрист объяснил порядок. Из-за использования твоей личности и обстоятельств заключения. Это займет время, но заявление уже подано.

Я смотрел на мокрые листья у ее ботинок.

— Ты сняла кольцо.

— Да.

Мне хотелось спросить, означает ли это что-нибудь для нас. Я знал, что не должен торопиться, и все равно спросил:

— А дальше?

Вера подняла голову.

— Дальше я буду жить отдельно.

Я кивнул слишком быстро.

— Конечно. Пока все закончится.

— Артем. Я не говорю «пока».

Воздух между нами словно стал холоднее.

Она не отвела взгляда.

— Я любила тебя до плена. Потом любила человека, которого считала тобой. Часть той жизни была построена на обмане, но прожила ее я. Я не могу вычеркнуть восемь месяцев и прийти к тебе такой, какой была у вокзала десять месяцев назад.

— Я тебя не просил вычеркивать.

— Ты надеешься, что если все документы встанут на место, мы тоже встанем. Я вижу.

Я долго молчал.

За оградой проехала детская коляска. Женщина остановилась, поправила одеяло и продолжила путь. Очень обычное движение, на которое я смотрел слишком внимательно, чтобы не смотреть на Веру.

— Я столько раз возвращался к тебе в голове, — сказал я. — Иногда это было единственное, что помогало дожить до утра.

Она закрыла глаза.

— Мне очень жаль. Но я не могу вернуться к тебе только потому, что ты ждал меня.

Я резко повернулся к ней.

— Я не прошу возвращаться из жалости.

— Знаю. Но ты уже решил, что после всего мы должны остаться вместе. А я сейчас так не могу.

Мне хотелось возразить. Сказать, что она не понимает, что ее обманули, что мы должны хотя бы попробовать.

Я услышал бы все эти слова своим голосом. Голосом человека, который объясняет женщине, почему она обязана выбрать правильную жизнь.

Я посмотрел на ее руки.

— Ты не виновата, что я на это надеялся, — сказал я.

Вера выдохнула.

— Спасибо.

Мы сидели долго. Вспоминали не плен и не двойника. Наш первый переезд, сломанный холодильник, соседку, которая приносила яблоки и каждый раз уверяла, что больше не будет мешать. Я удивлялся, сколько осталось хорошего, что не требовало немедленно продолжить отношения.

Когда она уходила, я поднялся и обнял ее.

Вера обняла в ответ, осторожно, из-за ребер. Я не стал удерживать дольше, чем она сама хотела.

* * *

Решение о восстановлении гражданской записи вынесли на сорок второй день после моего возвращения.

К этому времени независимое сопоставление включало старые медицинские архивы, состояние моего тела и импланта, данные матрицы, журналы содержания, показания Павла, Котовой и других участников. Вторая биография получила собственное подтвержденное происхождение. Подмена больше не оставалась спором двух похожих людей.

Под фотографией стояло мое имя. Ниже больше не было оговорки, что оно записано с моих слов.

В кабинете выдачи мне предложили проверить имя, дату рождения и прежние записи. Я читал медленно, несколько раз возвращался к одному и тому же полю.

— Ошибка? — спросила сотрудница.

— Нет. Проверяю.

Она подождала.

Ложное основание розыска отменили. Временный пропуск изъяли после выдачи нового. Военная палата отдельно рассматривала службу, денежное довольствие за подтвержденный период плена, старый ключ и награды.

Повышение до майора мне не досталось. Я его не получал.

Некоторые действия второго Ратникова могли заслуживать профессиональной оценки сами по себе. Они не становились автоматически моими заслугами только потому, что он совершал их под моим именем.

Мне вернули звание капитана и предложили пройти комиссию перед решением о дальнейшей службе. Я согласился на комиссию и не обещал вернуться в «Грань».

На выходе меня ждал Денис.

— Ну?

Я показал документ.

Он посмотрел на фотографию.

— Эта лучше.

— Всего-то?

— Я уже знал, как тебя зовут.

Я спрятал документ и пошел рядом с ним.

* * *

Новую квартиру я снял через три дня.

Небольшую, на втором этаже. В ней был старый стол, узкая кухня и окно во двор. На стене возле двери остался светлый прямоугольник от чужого зеркала.

Хозяйка попросила документы, сверила данные и спросила, один ли я буду жить.

— Один.

Она записала это без сочувствия и лишних вопросов.

Денег хватило на первый платеж и залог после оформления части положенного мне содержания. Я выбрал квартиру дешевле той, которую сначала показали. Не хотел начинать новую жизнь с долга человеку, который уже заплатил за слишком многое.

На старом адресе оставались вещи и имущественные вопросы. Их разбирали отдельно. Мне вернули возможность входить туда законно, но жить я туда не пошел.

Денис привез сумку. В ней лежали свитер, несколько книг, одежда, которую удалось забрать, и те самые мыло с расческой.

Я поднял мыло.

— Ты его сохранил?

— Оно лежало у меня на верстаке. Я решил, что это важный документ.

Я засмеялся. Ребра еще отозвались, но уже терпимо.

Майя принесла чайник. Сказала, что он лишний, но коробка была новая. Я не стал выяснять.

«Рубеж» остался в мастерской, где его рабочее ядро подключили к нормальному питанию и разрешенному каналу для связи со следствием. Денис включил ему видеозвонок, когда мы поставили вещи.

— Помещение осмотрено? — спросил ИИ.

— Да, — ответил я.

— Рабочий стол устойчив?

Я надавил на угол. Стол качнулся.

Майя посмотрела на меня.

— Только не начинай сегодня ремонтировать всю квартиру.

Мы подложили под ножку сложенный картон.

Этого хватило.

К вечеру они уехали. Я проводил их до лестницы, вернулся и закрыл дверь. Потом открыл снова — проверить, не заедает ли замок.

Ключ повернулся свободно.

Я поставил чайник, достал чистую чашку и сел у окна, пока закипала вода.

Эпилог. Мое имя

На проходной у меня попросили снять перчатку.

Я стянул ее зубами, потому что в другой руке держал контейнер с датчиками, приложил ладонь к считывателю и дождался зеленого сигнала.

— Артем Ратников, — прочитал сотрудник. — Группа технического сопровождения. Проходите.

Я прошел.

За семь месяцев я так и не научился относиться к этому совершенно равнодушно. Но уже не задерживался у стойки, ожидая, что сейчас меня позовут обратно.

Денис стоял у фургона и спорил с заказчиком о площадке разгрузки.

— Мне нужен прямой подход. Здесь тележку развернуть нельзя.

— Наши всегда разворачивают.

— Ваши всегда потом привозят мне тележку с погнутой рамой.

Заказчик посмотрел на стоявшую внутри «Опору» и согласился убрать легковой автомобиль из проезда.

Бот выглядел почти прежним. Только манипулятор был другой, одна наружная панель осталась некрашеной, а Денис теперь запрещал ставить на нее кружки. Часть ремонта оплатили по оформленному возмещению. По остальным расходам пришлось дождаться отдельного решения, и денег хватило ровно настолько, насколько хватило. Никакого чемодана за спасение государства никто не принес.

«Рубеж» работал с нами по ограниченному договору. Его архивная копия и показания оставались в материалах дела, рабочее ядро — у команды. Перед каждым объектом Майя отдельно проверяла разрешенные соединения. Он перестал воспринимать это как недостаток доверия, если вообще когда-нибудь воспринимал.

— Артем, — позвала она. — Сначала площадка. Внутрь еще нельзя, приемка не завершена.

Я поставил контейнер возле фургона.

Сегодня мы проверяли защитный контур бывшего военного склада перед передачей гражданскому заказчику. Обычная работа: состояние узлов, безопасное отключение, соответствие схемы тому, что действительно установлено. Никаких заложников. Люди спорили о сроках, потому что хотели закончить до обеда, а не потому, что кто-то держал их взаперти.

Мне нравились такие споры.

* * *

Приговор Корвину огласили за две недели до этого выезда.

Я присутствовал на той части заседания, где это было разрешено, и слушал, как отдельные события складываются в установленные действия. Незаконное содержание людей. Подмена медицинских оснований. Организация уничтожения материалов и угроза жизни свидетелей. Захват полигона и удержание людей. За формулировками стояли лица, которые я знал.

Корвин получил длительный срок. Контроль над объектами, использованными в преступлениях, он потерял. Концерн продолжил разбираться с обязательствами и управлением уже без его права решать, что происходит за закрытой дверью. Это не уничтожило всю оборонную промышленность и не сделало каждую проданную им деталь негодной. Пришлось проверять конкретные программы и конкретных людей.

Котова отвечала за свою часть дела. Ее сотрудничество и спасенные материалы учли, но работа под давлением не превратила годы участия в невиновность. Рудин получил наказание за исполнение незаконных силовых распоряжений и другие подтвержденные действия. Он остался жив, чтобы их перечислили при нем.

Второй Ратников больше не носил мою фамилию.

Он выбрал Ветров — фамилию матери из нашей общей ранней памяти. Я узнал об этом от Нестеровой, когда она уточняла, как правильно обозначить его в очередном документе.

Артем Ветров.

Я несколько раз произнес это дома вслух. Сначала имя казалось попыткой забрать еще одну часть прошлого. Потом стало просто именем человека, который теперь должен был отвечать за собственную жизнь отдельно от моей.

Его осудили за сознательное участие в продолжении моего незаконного содержания и приказ об убийстве. Признание, спасение Котовой и действия на полигоне повлияли на наказание. Свободу он не получил.

Суд признал его самостоятельным человеком. Его нельзя было разобрать, утилизировать или объявить ненужным оборудованием. Из этого не следовало, что нельзя посадить за преступление.

Я дал показания обо всем, что видел. Защитник задал несколько неприятных вопросов. Я ответил на них. Когда заседание закончилось, мне не хотелось ни праздновать, ни идти к камере Ветрова.

Я поехал домой и купил по дороге хлеб.

* * *

С Павлом мы встретились через несколько дней после приговора.

Он ходил с тростью, но уже сердился, если ему слишком быстро предлагали стул. На правой ноге оставались рубцы. Лечение продолжалось, только теперь оно происходило возле семьи и по понятным назначениям.

Он привез письмо от одного из людей из К-9. Того нашли после перевода в другой закрытый пункт. В письме было мало подробностей и много вопросов о знакомых. Часть бывших пленных мы уже нашли через службу розыска, по остальным работа продолжалась. Я помогал сведениями, когда спрашивали, и больше не обещал лично вернуть каждого к определенному дню.

— Мать велела передать варенье, — сказал Паша.

Поставил на стол две банки.

— Из груш?

— Нет. Она решила, что мы с тобой на них слишком помешались.

Мы смеялись. Потом он спросил, как я сплю.

Я ответил честно: по-разному.

Иногда просыпался и смотрел на дверь. Иногда мог снова уснуть. Иногда вставал, пил воду и ждал утра. Реабилитация не превратила прошлое в удобную историю, которую можно закончить последней страницей медицинской карты. Но я уже знал, кому звонить, если становилось хуже, и не считал такой звонок проигрышем.

Паша признался, что тоже не всегда спит.

Мы не стали давать друг другу советы.

* * *

Вера жила в другом районе.

Мы виделись несколько раз — передавали документы, забирали оставшиеся вещи, однажды просто пили кофе после встречи в центре. Аннулирование брака закончилось. Она продолжала работать и выбирала проекты осторожнее, но не бросила профессию, чтобы доказать кому-нибудь, насколько сильно пострадала.

О Ветрове говорили редко.

Она знала его новый адрес содержания и получала через представителя сведения, относящиеся к завершению их общих обязательств. Я не спрашивал, пишет ли она ему. Это больше не было вопросом, на который у меня имелось право требовать ответ.

В последний раз мы встретились возле книжного магазина. Она купила толстую книгу по старым интерфейсам, я — обычный детектив, в котором людей различали без медицинской комиссии.

Вера рассмеялась, когда я это сказал.

Потом мы постояли у перехода. Загорелся зеленый. Ей нужно было направо, мне — прямо.

— Береги руку, — сказала она.

— Уже почти не мешает.

— Я не только про нее.

Я кивнул.

Мы разошлись без обещания когда-нибудь обязательно начать заново.

* * *

— Ты опять смотришь на закрытый шкаф, — сказала Майя.

Я вернулся к площадке склада.

Перед нами действительно стоял закрытый шкаф управления. Заказчик объяснял, что все исправно и трогать внутреннюю часть не нужно, потому что проверяли в прошлом месяце.

— Кто проверял? — спросила Майя.

Он назвал службу.

— Покажите акт, пожалуйста.

Акт нашелся. В нем отсутствовало одно приложение. Вместо спора о доверии мы дождались, пока его пришлют, и сверили номера. Один не совпал: после проверки меняли датчик, а схему не обновили.

На это ушло сорок минут.

Никто не погиб от задержки. Заказчик поворчал, потом признал, что дешевле исправить сегодня, чем разбираться после передачи здания.

«Рубеж» сравнил новую запись с показаниями.

— Оснований для отказа в приемке после исправления приложения не вижу. Контрольное отключение прошло штатно.

— А для обеда основания видишь? — спросил Денис.

— У меня нет сведений о вашем завтраке.

— Плохая у тебя разведка.

Майя закрыла планшет.

Я помогал Денису укладывать кабель, когда заметил, что он собирается вести его через узкий зазор у платформы.

— Лучше сверху, — сказал я. — Быстрее будет.

Он показал на острый край.

— Быстрее перетрем. Давай с другой стороны.

Я посмотрел, проверил и взял бухту.

— Подержи конец. Я обойду.