Мой друг Колька.

Глава 1

Друг мой Колька.

Воспоминание. «Кто сам хороший друг, тот имеет и хороших друзей». (Макиавелли)

«Искренняя дружба зиждется на близости умов и тайных законах, а не на видимых признаках». Эти слова Ас - Самарканди, мне кажется, как нельзя лучше характеризуют наши отношения с Колькой, а самая задушевная дружба – это дружба юности. Колька - Николай Андреевич Головнёв – мой самый близкий друг детства, ну скорее позднего детства и юности, а это были пятидесятые-шестидесятые годы. Жили мы в Урджаре, что в Казахстане, подружились после переезда на новую квартиру, в старую мазанку, которую нам оставила тётушка. Началось всё с голубей, из-за которых вначале мы чуть не подрались. Были соседями, дом через дом, родители его из близлежащей деревни, где жили в основном переселенцы с Украины и потому все называли его «хохлом». По возрасту, мы были одногодки, но он учился на класс ниже. Был у нас ещё один друг – сосед Вовка Ерёменко, но он учился на класс выше, а когда закончил 10 классов уехал и пропал, больше мы о нём ничего не слышали. С Колькой всё свободное время мы проводили вместе, весной играли в казахские игры «лянгу» и «асыки», летом в чижик, городки, футбол на лугу, а вечерами, как стемнеет, с ребятами всего квартала в казаки-разбойники, зимой по холмам катались на самодельных лыжах. Увлекались спортом: турник, гири, играли в шахматы, гоняли на велосипедах, а по утрам иногда делали пробежки. Однажды произошёл забавный случай: утром, когда я один бегал, меня увидела соседская бабушка Хренякина и кричит: - Вова, ты что ищешь, у вас поросёнок сбежал? Потом все постоянно шутили, когда я выходил на пробежку: - Что, Вова, опять поросёнка искать побежал? Колька был очень коммуникабельным, с хорошим чувством юмора и несколько авантюрными наклонностями, он никогда не злился, всё переводил в шутку и заразительно смеялся. В кино мы ходили всегда втроём: Вовка, Колька и я. «У друзей всё общее, и дружба есть равенство», - говорил Пифагор. Вот и у нас часто денег на билеты не было, и мы наловчились склеивать билеты. При входе в клуб, контролёр отрывал корешок от билета и потом выбрасывал их в мусор. Мы проследили, куда выбрасывают корешки, собирали их, приклеивали варёной картошкой к оставшимся на руках билетам, опускали в воду и клали в книгу. После того как билеты высыхали они получались как новые, место склеивания можно было увидеть только на свет. Когда же нас разоблачили, мы нашли другой путь, как бесплатно попасть в кино. Вечером, перед началом сеанса, нужно было приносить из центра афиши в клуб, кто приносил того пропускали в кино бесплатно. Мы пользовались этим, но пропускали только одного с афишей, а нас трое и тогда мы делали так: один заносил афишу в дверь, а двое проскальзывали в зал и прятались под афишей. Когда начинали запускать детей, они выпазили и, как ни в чём не бывало, садились на скамейки, места на детские сеансы тогда в билетах не указывались. Однажды кто-то из работников клуба заметил Кольку, и ему пришлось убегать, чтобы не поймали. Потом ребята шутили над ним: - Ты не видел новый фильм «Морда скрывается под афишей», - но он не обижался, а хохотал вместе со всеми. Вообще он был очень смешливым, Как - то раз мы гуляли в центре села, около магазинов, дело было зимой, очень морозно, он что-то увидел и засмеялся. От сильного мороза лицо его перекосилось, я, как увидел это, стал хохотать над ним, а он посмотрел на моё перекошенное лицо и залился своим залихватским смехом. Так мы, глядя друг на друга, хохотали до слёз и не могли остановиться, пока совсем не выдохлись. Прохожие с удивлением смотрели на нас, останавливались, не понимали: над чем мы хохочем, но тоже улыбались. Это нельзя объяснить, но так хохотал я всего два или три раза в жизни, а запомнил навсегда. Жили мы, как и большинство в то время бедно, у Кольки, правда, вернулся живым с фронта отец и его мама, тётя Устья, добрейшая женщина, была домохозяйкой, она вкусно готовила, и часто приглашала меня обедать. Тётя Устья дружила с моей мамой, бывало, напечёт пирожков и приносит нам, родители называли нас с Колькой неразлучными друзьями. Ещё Цицерон говорил: «В мире нет ничего лучше и приятнее дружбы, исключить из жизни дружбу – всё равно, что лишить мир солнечного света». Мудрые родители знали это и потому одобряли нашу дружбу. Одевались мы тоже почти одинаково: хэбэшные курточки и брюки, вельветки, а когда пошла мода на широкие шаровары, как у Тараса Бульбы, моя мама сшила каждому из нас одинаковые ситцевые широченные шаровары, так мы и гуляли со стрижками «под бокс» в шароварах как настоящие казаки. А когда в старших классах нам через школу выдали на брюки штапель, то мама сшила нам брюки – клёш, в которых мы щеголяли на школьных вечерах, праздниках и танцах, это была первая не хэбэшная одежда. Кстати, чтобы ходить на танцы бесплатно по контрамаркам, мы даже записались в хор при районном клубе, которым руководил, репрессированный и высланный за алкоголизм из Семипалатинского драмтеатра заслуженный артист. Он был нашим соседом и, когда не выпивал, был интереснейшим рассказчиком и, конечно, отличным артистом. Он стал руководителем районной самодеятельности и взял нас в хор. Я хорошо помню, как на концерте, устроенном в честь дня Победы, он сам читал стихи К. Симонова о войне, а когда прочёл «Открытое письмо» (Женщине из г. Вичуга) весь зал, где большинство были женщины-вдовы, плакал навзрыд. С большим интересом ходили мы на спектакли Семипалатинского драмтеатра, во время гастролей, особенно нам нравилась трагедия У. Шекспира «Король Лир». С Колькой ходили вместе «дружить» с девчатами, нашли две подружки Веры, а чтоб не путать дали им секретные прозвища и даже сами не знали, кто кому симпатизирует, просто гуляли до утра по палисадникам, ведь тогда были другие нравы. Когда я ему рассказал о моей первой любви, она ему, почему - то, очень не понравилась, он даже дал ей нелестное прозвище.После окончания школы я собирался поступать в Кемеровский металлургический институт на факультет «электрометаллургия», отправил даже документы, но вдруг пришла повестка в Армию, был досрочный призыв на целину, а так как вызова из института ещё не было, отсрочку мне не дали. Не помню почему, но Колька меня не провожал, о чём он с сожалением писал в письме: «Вова, если бы ты знал, как я соскучился по тебе, ведь я даже тебя и не проводил как обидно». Переписывались мы не часто, но из его писем я видел, что после окончания школы он так и не определился нигде, в Армию его не взяли по здоровью, поступать в институт он не стремился, так как в школе учился средне, стал работать на разных работах, больше в строительстве. Чувствовалось, что ему нужна поддержка, он всё боялся, что мы больше не встретимся. Вот строки из его писем: «Вова, извини, что так долго молчал ты, наверное, подумал, что я заелся, нет, Вова, этого не было и не будет. Да тут ещё твоя мамаша говорит, что мы больше не встретимся, прошло то время, когда вы были неразлучными. Я думаю, что это неправда, если мы друзья, то пусть хоть на край света завезут, всё равно встретимся, правда, Вова? Твой Колька». И ещё: «Вова, ты, наверное, подумал, что я тебя забыл. Нет, вот пусть, хоть мы будем сто раз дальше, чем есть и тогда мы будем всё - таки друзья, как ты думаешь, Вова, а? Вова, если ты на меня за что-либо серчаешь и чем-либо не довольный, то прошу, опиши всё. Ты знаешь, когда я читаю твоё письмо, мне почему-то больно. Вова я тебе ещё раз говорю, что ты мой самый лучший, самый верный друг. Твой Головень». Я, конечно, поддерживал его, писал, что мы, конечно, всегда будем друзьями, а после Армии придумаем что-нибудь и для него. Когда я приезжал в краткосрочный отпуск, мы всё время были вместе и обговорили, что если я поступлю в Алма-Атинский институт, то перетащу в Алма-Ату и его, ведь как говорил Р. Ролан: «Друзья на то и существуют, чтобы помогать друг другу». Так и получилось. После Армии я поступил в институт. Первый год устраивался сам, вначале общежития не давали, и пришлось жить нелегально с ребятами в комнате, где было уже двенадцать человек. Через год официально получил общежитие тоже в большой комнате, сразу позвал Кольку в Алма-Ату и также нелегально поселилего с собой в этой комнате. Кровати были односпальные металлические с простой сеткой и спали мы, два здоровых парня, на одной койке «валетом». Кто-то из ребят для смеха сделал ночью, когда мы спали, фотоснимок, где мои ноги были на его лице, а его – на моём и все хохотали. Днём я уходил на занятия, а Колька шёл искать работу, мы заранее собирали объявления о трудоустройстве, добро раньше безработицы не было, и на каждом столбе были объявления о приёме на работу.Специальности у него не было, только навыки работы на стройке, поэтому он и искал работу в строительных организациях. Для устройства на постоянную работу в то время обязательно нужна была прописка, а так как у него таковой не было, его взяли только на временную. Это дало возможность зарабатывать хотя бы на пропитание, а нам время для того, чтобы найти выход, как - то сделать прописку. И тогда пришлось опять идти на авантюру: при помощи химических чернил, бумаги и утюга, перевели с моего паспорта штамп прописки на паспорт Кольки, так у него появилась Алма-Атинская прописка, а мой паспорт безнадежно испорчен. В дальнейшем мне пришлось его выбросить, заявив в органы, что потерял, мне выдали временный, который позже, заплатив штраф, обменял на новый паспорт. После прописки он устроился на постоянную работу, выучился на крановщика, получил общежитие и стал настоящим алмаатинцем. Правда и его потаскали в милицию по поводу этой прописки, когда он получал первую квартиру. Мы не придавали особого значения этой истории, так как: «В дружбе нет ни должников, ни благодетелей» (Ролан). Колька постоянно приходил к нам в общежитие, мои институтские друзья стали и его друзьями, ещё в этом же институте учились мои школьные товарищи. Мы вместе проводили праздники, другие мероприятия, например, собирали вместе всех урджарцев, живущих в Алма-Ате, где-нибудь в парке, вспоминали малую родину, школу, Армию и так отдыхали. Словом как у Р. Бернса: «В крепкой дружбе наша сила, дружбе слава и хвала»! Студенты всегда жили впроголодь, и я запомнил, как после первой своей получки, Колька пришёл и потащил меня в столовую национальных блюд, что была на Зелёном базаре. Там готовили настоящую дунганскую лапшу и манты очень вкусные, он прихватил с собой ещё бутылку водки и большой портвейн. Обед у нас вышел на славу, мы съели по одной порции лапши и по две порции манты (в то время порции были большими, нечета нынешним), выпили водку и вино, но нисколько не опьянели, этот обед мне настолько запомнился что, кажется, ничего вкуснее и аппетитнее я больше никогда не ел. Летом, когда мы уезжали на практику, Кольке было скучно, он всегда с нетерпением ждал, когда мы вернёмся. Однажды произошёл смешной случай, возвращаясь с практики, мы с моим институтским другом Лёней, искупались в местном водоёме. По приезде в город я пошёл ночевать к сестре, а Лёня в общежитие. Вечером у меня резко поднялась температура выше 40 градусов, вызвали скорую помощь и меня увезли в инфекционную больницу. С вечера мне сбили температуру и, предварительно установив диагноз - водная лихорадка- дали лекарства, я почувствовал себя значительно лучше. Утром пошёл на завтрак, войдя в столовую, сразу увидел Лёню, оказывается, его тоже привезли ночью на неотложке и поставили такой же диагноз, видимо, тот водоём был заражённым. После завтрака и лечения мы с Лёней вышли во двор прогуляться и вдруг увидели, как через забор кто-то перелазит с графином пива, когда показалась голова, мы с удивлением узнали Кольку. Откуда он узнал, что мы в больнице не знаю, но таким образом решил организовать нам встречу. Только он спустился с забора, как подбегает санитарка баба Дуся и с криком набросилась на Кольку, зовя в помощь охрану. Колька бросился бежать, охрана за ним, он успел только показать нам на другую сторону двора и сиганул через забор обратно. Мы пошли к забору, куда он показал, но баба Дуся была уже там, так Колька бегал за забором полдня, пытаясь нас угостить, но, благодаря бдительности бабы Дуси, ему это так и не удалось. Потом рассказывал, что как только узнал, что мы в больнице, сразу решил нас достойно встретить и угостить пивом, добро пивная была рядом с больницей в парке, откуда он и прихватил полуторалитровый графин. Колька был очень активным, он не мог спокойно посидеть, почитать или сходить в кино, ему надо было действовать. Один раз и я втянул его в небольшое приключение. Была у меня знакомая поклонница, алматинка. Она была девицей вольных нравов и всё гонялась за мной, постоянно приглашала в гости, а я увиливал. Как-то раз в новогодние праздники я встретил её, она опять настоятельно стала приглашать меня, и я подумал: а почему бы нам не сходить вдвоём с Колькой, угостимся по-праздничному на славу, и никакого риска на возможный подвох. Так я дал согласие, сказав, что придём с другом. Когда мы пришли, нам действительно устроили праздничный стол с домашним самогоном, за которым мы засиделись до вечера.Колька человек очень коммуникабельный, он быстро нашёл общий язык с её отцом, и нас оставили ночевать. Жили они в частном доме на первой Алма-Ате, нас уложили вдвоём в одной комнате, спальня родителей была напротив, а рядом комната подружки. Двери не закрывались, и было видно, что делается в другой комнате. Спать, конечно, мы не хотели, обсуждали трапезу, Колька шутил, что меня принимают как будущего зятя, и мы хохотали. Потом ему пришла в голову шальная мысль, говорит: - Как только заснут родители, я буду бормотать, будто с тобой разговариваем, а ты пробирайся в комнату подружки. Так и сделали, когда всё затихло, Колька начал бормотать, а я прокрался к подруге, она увидела меня, протянула ко мне руки, и я только хотел нырнуть под одеяло, как кто-то меня за плечо хвать и голос отца: -Ты куда, проказник? А ну марш отсюда! Я быстро шмыгнул в свою комнату, и мы с Колькой залились смехом. Похохотали мы всю ночь, а утром рано, пока все спали, ретировались восвояси. Больше я эту подружку не встречал. Вообще у Кольки были замашки баламута, особенно когда выпьет, его бесполезно было уговаривать, он никого не слушал. Однажды, во время праздника в парке мы крепко выпили, было уже поздно, все собрались домой, а Колька никак не хотел, его куда-то тянуло на «подвиги» и никакие уговоры не действовали. Он был уже женат, и его надо было обязательно доставить домой, иначе он мог влипнуть в какую-нибудь неприглядную историю. И тогда я решил притвориться в «стельку» пьяным, так как знал, что он меня не бросит. Теперь он стал меня уговаривать, но я не поддавался, только мычал и падал. Тогда он стал тащить меня к себе домой, в барак, где они жили с женой, когда поженились, но туда надо было ехать на трамвае. Колька потащил меня к остановке на себе (я, конечно, скрытно ему помогал), в трамвае он меня поддерживал, а потом опять тащил от остановки до дома. Когда затащил меня комнату, строго наказал жене: - Лиза положи Вовку спать, он лишнего выпил, я его еле-еле дотащил, а сам очень устал и лягу спать. Было почти по Цицерону: «Врага уничтожить, большая заслуга, но друга спасти - это высшая честь»! Устроили меня на диване, а Колька завалился на кровать и сразу заснул, как только я увидел это, встал, объяснил всё Лизе и спокойно уехал к себе в общежитие. Наутро, как рассказывала потом Лиза, Колька чуть не побил её, кричал:- Как ты посмела в таком виде отпустить Вовку в общежитие, он же был невменяемым! Колька не мог поверить, что я был в норме. Позже, когда мы вновь собрались по какому-то поводу, и я рассказал про это ребятам, все хохотали и потом при любом застолье подтрунивали: - Что, Коля, опять битый – не битого повезёт? Однако обид никогда не было, были только шутки и смех. Через какое-то время у Кольки родился сын – Сергей, он остепенился, ему дали квартиру, и мы решили устроить его в строительный техникум. С математикой у него было слабовато, и мы с одноклассником Виталием пошли за него сдавать вступительный экзамен в техникум по математике письменно. В то время контроля особого не было, мы свободно зашли в аудиторию вместе с Колькой, решили все задачи, передали ему черновики и стали ждать, когда отвлечется преподаватель, чтобы сбежать. Как только он отошёл, мы стрелой выскочили, за нами устроили погоню, но было уже бесполезно, мы скрылись. Так Колька поступил на заочное отделение техникума, а всё время учёбы, когда я уехал в Уральск, ему помогал наш общий друг, мой однокашник, Лёня. После окончания техникума стал работать мастером. Всё складывалось хорошо, я тоже был доволен, что помог Кольке в становлении его жизни, ведь: «Без дружбы никакое общение между людьми не имеет ценности», - говорил Сократ. Однако, в последнее время, особенно после моего отъезда по направлению после окончания института в Уральск, у него начались размолвки с женой. Она была с западной Украины, Колька называл её за характер «бендеровкой». Будучи хорошим мастером – штукатуром по реставрации памятников культуры, она, видимо, больше зарабатывала последнее время и пыталась принизить его, ограничить в свободе поступков. Однако свободолюбивый характер Колькине мог позволить этого, и он стал иногда выпивать. Это явилось дополнительной причиной усугубления их негативных отношений. Об агрессивном поведении Лизы рассказывал Лёня, который помогал Кольке в учёбе и потому бывал у них дома. Да и женился Колька тоже с «выкрутасами», в этом было и моё участие. На стройке он познакомился с двумя подружками – хохлушками, одна из них была Лизавета, так он её называл, и когда у них дело дошло до женитьбы, Колька сказал им: - Если Вовка разрешит, только тогда женюсь. И они стали уговаривать его, чтоб привёл меня к ним в гости познакомиться. Ну, я конечно, по просьбе Кольки, пошёл к ним в общежитие. Лиза была девушка симпатичная, высокая, стройная с хорошей фигурой, вкус у Кольки был отменный. Не учли мы только одного что: «Самые красивые глаза бывают иногда самые лживые» (В. Гюго). Подружки встретили меня радушно, обхаживали, вкусно угощали, ласково щебетали, пели задушевные украинские песни. Девушки окончили училище мастеров на Украине и приехали в Алма-Ату по направлению, вели себя скромно, я увидел, как Колька трепетно относится к Лизе и понял, что он влюбился. Пообщавшись ещё несколько раз, я одобрил его выбор. Не знаю, была ли это наша ошибка, был ли Колька счастлив с нею, но финал оказался трагичным. Последнее наше приключение случилось во время проводов меня в Уральск. Провожали все мои друзья – однокашники и, конечно, Колька. На проводах, как водится, мы выпили и поехали все на вокзал, но Кольке показалось мало, он забежал в магазин и прихватил ещё водки, мы зашли в привокзальное кафе и продолжили проводы с водкой и пивом. Всех уже «развезло», а когда объявили посадку в вагон, пока мы собирали вещи и подбежали к вагону, уже объявили отправку. Ребята затолкали меня в вагон, затащили и побросали вещи в разных купе, да так, что на утро мне пришлось ходить по вагону разыскивать свои сумки, и только благодаря сердобольным женщинам, которые видели нашу посадку, удалось всё найти. Колька потом рассказывал, что когда они бегали по перрону, его забрали в милицию и майор кричал: - Я научу тебя пить, ты будешь у меня пить только кефир и тот на двоих! Так мы расстались с Колькой, виделись очень редко, не смотря на мои приглашения, ко мне он так и не приезжал (Лиза не пускала), не приехал и на мою свадьбу, хотя почти все друзья – однокашники были, а встречались мы только, когда я приезжал в Алма-Ату. Однажды, будучи в Семипалатинске у сестёр, я позвонил ему и предложил съездить на родину в Урджар, вспомнить молодость. Он сказал, что сына призывают в Армию, вот проводит его, тогда и решим. Это был наш последний разговор, проводив сына, он, видимо, очень переживал, учитывая напряжённую обстановку дома и его слабое сердце, скоропостижно скончался. Как потом рассказывали, вышел во двор, сел на лавочку и затих, ребята играли в футбол, мяч попал в него, он упал и, оказывается, был уже мёртв. Колька, конечно, хотел встретиться, но не был уверен и поэтому даже наказал сестре Вале, чтобы она обязательно угостила меня лучшим коньяком, если я приеду в Урджар, об этом она мне рассказала сама, когда я был в Урджаре. Его сын - Сергей стал, как и я, энергетиком, работал в Объединенном диспетчерском управлении Минэнерго Казахстана, я с ним общался и даже помог его жене найти работу в Алма-Ате, потом он уехал в Астану. В дальнейшем, приезжая в Алма-Ату мы с Лёней обязательно брали бутылку водки, шли на кладбище, там поминали Кольку, вспоминали его неуёмный характер, курьёзные случаи и хохотали. Как - то проходившие мимо женщины, увидев, что мы хохочем, сказали: - Молодцы, ребята, правильно нечего плакать, на могилке, надо вспоминать всё хорошее, доброе и ему будет приятно на том свете. «Без истинной дружбы жизнь ничто», писал Цицерон, поэтому закончить моё очерк можно прекрасным четверостишьем О. Хайяма:

Всё пройдёт – и надежды зерно не взойдёт, Если ты не поделишься во – время с другом, Всё твоё достояние врагу отойдёт. Всё, что ты накопил, ни за грош пропадёт.