Мой бесполезный жених оказался притворщиком. Том 2

Глава 1

Хорошая новость заключалась в том, что, начиная со второго курса, Императорская академия Санта-Петры ежемесячно выплачивала своим студентам стипендию. Ведь все мы были уже взрослыми людьми, которым полагалось крепко стоять на ногах. Плохая — в том, что эта стипендия равнялась двадцати пяти империалам, что составляло чуть меньше четверти от минимально допустимого в империи жалования. В связи с чем нам оставалось крепко стоять разве что на голове.

Чем мы все и занимались.

Стипендии хватало на то, чтобы подать милостыню нищим возле храма и весь оставшийся месяц жить на невыразимом чувстве гордости от того, какой вы благородный и великодушный человек. На наемного убийцу, который согласился бы без лишних вопросов устранить вашего соседа по комнате, пришлось бы уже скидываться всей комнатой. Включая того самого соседа.

И даже так — вам бы все равно не хватило.

Это обстоятельство ужасно расстраивало Платона. Он не уставал напоминать об этом окружающим вот уже вторую неделю подряд. Как после такого все еще находились желающие окружать его для меня оставалось загадкой. Ладно я, мне было некуда деваться, но Лукьяну бы определенно стоило насторожиться. Пускай все мы прекрасно знали, какого именно соседа по комнате Платон мечтал отправить на тот свет, он все же никогда прямо не называл его имени.

— Не понимаю, чем ты недоволен, — сказала я, едва сдерживая смех. — По-моему, ты получил то, что хотел.

— А то как же.

— Именно так.

Платон был непреклонен в своем желании стать врачом. Он обивал порог кабинета ректора день за днем, сверкал глазами и всячески пытался убедить Ярослава Серафимовича, у которого и без того было предостаточно поводов для волнений, пойти ему навстречу. Платон перепробовал все, что было разрешено по закону, все, что не было прямо запрещено и все, на чем его с высокой долей вероятности бы не поймали. И, хотя это было совершенно возмутительное и недопустимое поведение, у Платона все же были заслуги по части спасения жизни любимого племянника ректора, так что тот решил — ладно. Можно пойти на небольшую уступку. Особенно учитывая то, что уступка была — с подвохом.

Не стоило.

Став единственным за всю тысячелетнюю историю существования академии студентом, обучающимся по программе двойного диплома, Платон не согнулся под тяжестью учебной нагрузки, не осознал тщетность своих стремлений и даже не принялся умолять о пощаде. Ему было без разницы где и в каком объеме валять дурака. Почуяв слабость ректора, как курсирующая в воде акула чует кровь, Платон вцепился в открывшуюся возможность со всем доступным энтузиазмом.

Разве то, что он обучался по двум программам разом не давало ему права на получение двойной стипендии?

Ректор считал, что — нет.

Платон, что — да.

А все мы считали — сколько дней ректору удастся продержаться и не поседеть от переживаний.

Другим поводом для щенячьего восторга Платона стало запечатанное в аккуратный белый конверт уведомление от коменданта общежития, в котором сообщалось, что его заявка на смену комнаты удовлетворена, и уже со следующего дня он сможет переехать в другую комнату, которую буквально пару дней назад освободили выпускники. Глаза Платона сверкали, и он радостно напевал себе под нос веселенькую песенку, пока шагал по коридору. Затем он открыл дверь своей новой комнаты и понял, почему какое-то нехорошее предчувствие все это время едва заметно терзало его сердце. Платону до смерти надоели его соседи по комнате, и это чувство было взаимным. Они тоже хотели уехать подальше от него и подавали заявки на смену комнаты. И, когда та освободилась, комендант разом переселил туда — их всех.

— Зато теперь мы на втором этаже, а не на пятом, — отметил Лукьян. — Если ты выбросишь Гордея из окна, то, скорее всего, не насмерть. Не получишь обвинений в убийстве. Здорово, разве нет?

— Эй! — мгновенно вскинулся Гордей.

— Ты должен быть на моей стороне, — надулся Платон.

— Я и так на твоей стороне, — вздохнул Лукьян. — Я ведь тоже переехал. Кто бы мне еще сказал, зачем мне это было нужно.

Солнце едва пробивалось сквозь густую крону, а отбрасываемая деревом тень служила отличным убежищем от жары. Это был редкий момент на занятиях по боевой тактике, когда все упражнения были нами выполнены, а новые еще не придуманы наставником, и мы могли просто рухнуть в траву и перевести дух.

Я устало подпирала голову рукой. Лукьян сосредоточенно общипывал растущие вокруг ромашки, и, судя по количеству павших от его рук цветов, получавшийся раз за разом результат гадания его не то чтобы устраивал. Платон распластался на земле, накрыв лицо журналом по технике безопасности.

На каждом занятии нам полагалось расписываться в нем, подтверждая, что мы предупреждены и не имеем ничего против того, что каждое занятие может стать для нас последним. Ведь наставник Громов, кажется, не бросал попыток нас убить. Он ставил Лукьяна против Гордея на тренировочных боях. Он подначивал меня ударить молнией прямо в шпиль ректорской башни. И что куда хуже — он с готовностью отвечал на вопросы Платона, даже те, которые касались охранных заклинаний, установленных в наиболее секретных частях академии, распорядка дня императорских охранников или молодости самого наставника Громова. Они с графом Флорианским были примерно одного возраста и одно время даже служили вместе, так что Платон, вероятно, надеялся нарыть какой-нибудь компромат на отца. Нужно ведь было чем-то отбиваться в те дни, когда графу удавалось вырваться со службы и напрямую спросить кого-нибудь из нас двоих — как?

Как можно было вляпаться в очередные мутные проблемы Змеевых?

Как можно было привлечь безраздельное внимание императрицы?

И наконец — как мы собирались возмещать стоимость всех тех экипажей, которые стараниями Платона отошли Лукьяну в качестве моего приданого?

Граф смотрел на нас долгим пристальным взглядом.

— Я, конечно, рад, что он их все-таки не забрал, — сказал он, лениво махнув рукой. — Золото, а не молодой человек. Очень вежливый. Нам определенно нужен был кто-то такой в семье… Написал проникновенное письмо, я чуть не расплакался. Все объяснил, за всех извинился, в гости не стал приглашать, как угадал-то, что я все равно не поеду? И тем не менее, Платон, о чем ты думал?

— О пользе пеших прогулок?

— Попробуй-ка еще раз.

— А зачем ему экипажи без лошадей, когда у него теперь и так есть самая красивая наша лошадь… Ай, Дафнюшка, да за что!

— За ухо, Дафнюшка. Хватать надо за ухо. Главное определить именно то, из которого у Платона все вылетает. И оторвать. Может, хоть тогда в голове что-то задержится.

Против самой свадьбы граф Флорианский ничего не имел.

Его не пригласили на торжество?

Очень хорошо.

Вообще никого из родни не пригласили?

Еще лучше.

— Вы бы видели, как вытянулось лицо у тетушки Ангелины! — улыбнулся он.

Последний раз граф Флорианский так радовался, когда Платоша разгрохал подаренный той тетушкой сервиз, стреляя по тарелкам.

Лукьян не нравился императрице, одним своим видом вызывал истерические припадки у Змеевых, даже добросердечная Надя едва заметно дергалась от испуга, стоило ему оказаться к ней чуть ближе двух метров. Он не любил попусту трепать языком, а главное — не имел никакой родни, с которой бы пришлось знакомиться, а потом и общаться.

По мнению графа Флорианского, это был лучший зять, о котором только можно мечтать.

Особенно учитывая то, что альтернативой, судя по слухам, был Гордей Змеев, на чью родню можно было натолкнуться даже прогуливаясь по своему собственному поместью.

Прислуга иной раз имела совершенно неожиданное происхождение.

Фекла, пожалуйста, перестань шипеть.

Платоша, прекрати хвататься за сердце, никто не поверит, что оно разбито, потому что у тебя его нет.

Я бросила взгляд в сторону Лукьяна, но отвела его прежде, чем тот его поймал.

Теперь, когда Надя нашлась, у императрицы не было причин преследовать меня. У Илариона появилась невеста, обязанности и нервный тик, а в нашем с Лукьяном притворстве больше не было никакого смысла. Но, как верно подметила в свое время Евжена, и не уставал бубнить мрачный, куда мрачнее, чем положено быть парню, чья первая любовь нашлась после стольких лет, Иларион, шутка уже зашла слишком далеко.

Вот только, казалось, что вся эта непростая ситуация волнует только меня.

Лукьяна ничего не смущало.

Мне редко удавалось застать его врасплох, и даже когда удавалось, наш разговор неизменно выглядел как-то так.

— А зачем нам что-то со всем этим делать? — спрашивал Лукьян.

— Это же сплошной обман.

— В чем именно?

Невероятно искренний тон, совершенное недоумение тянущееся из уголков глаз прямо к нервно поджатым губам — но я знала лучше. Лукьян меня дурил и даже не чувствовал себя виноватым. Он находил все это невероятно забавным.

Хотя формально Лукьян, конечно, был прав.

Условия храмовой грамоты были соблюдены.

Условия парсийской церемонии были соблюдены.

И мне, и ему уже исполнилось восемнадцать.

Если бы я захотела, я могла бы, невзирая на слова маршала Флорианского и его уверенность в том, что до получения диплома о магическом образовании ответственность за меня несёт именно он, а не сколь угодно достойные молодые люди также, как и я, к слову, без образования, вне зависимости от того, кем они мне приходятся по бумагам, официально перейти из рода Флорианских в род Хилковых.

Я не делала этого, потому что мне так было проще.

Я могла притвориться, что ничего не произошло.

Как делал сам Лукьян.

К тому же, попытайся сейчас мы с Лукьяном все отменить, это вызвало бы целый ряд ненужных вопросов и подозрений. Пока что высший свет хранил гробовое молчание. Но императрица бы точно взбесилась, смекнув, что в свое время я ее обманула. Или, что было в сто раз хуже, она могла бы увидеть в этом возможность. По слухам, Совет был не в восторге от Змеевых, от цесаревича и от самой императрицы. Немного подумав я наконец поняла, почему она так стремилась заполучить меня в невестки. Красивые слова были лишь красивыми словами, настоящая же причина крылась в том, что моим отцом был маршал Флорианский, обладавший значительным влиянием при дворе. Илариону бы очень пригодилась такая поддержка.

Возможно, Лисафья Андреевна и император сейчас были теми людьми, которых меньше всего радовало чудесное возвращение Нади.

— Мне кажется, что Его Величество ненавидит меня, — как-то раз сказала она.

Надя весь день выглядела очень расстроенной, от одного только выражения ее лица суп казался пересоленным втрое, так что я не могла не спросить, в чем дело.

Лучше бы не спрашивала.

— Когда ты вообще его видела? — удивилась Евжена.

— На прошлых выходных. Ее Величество пригласила меня во дворец. Она была так мила. И в саду мы встретили Его Величество, я… Я была так рада, я поклонилась и поприветствовала его, но он ничего не сказал. И императрица тоже резко замолчала. Тогда я подняла взгляд и… Его Величество так странно посмотрел на меня… Мне стало так неуютно и холодно. Должно быть, я совсем ему не понравилась. Он, наверное, думает, что я глупая. И некрасивая. И не подхожу его сыну.

Скептический взгляд Евжены говорил сам за себя, но она все равно подкрепила свою позицию словами.

— Уверена, он так занят, что даже не понял, кто ты такая. Его по десять раз на дню все приветствуют.

— Но Ее Величество представила меня. Думаю, она даже специально повела меня в сад. И она сказала, что… что раньше Его Величество всегда был рад меня видеть. А теперь… И Иларион, кажется, избегает меня.

— Не может поверить своему счастью.

— Евжена!

— Что? Может, это у них у всех какие-то проблемы. Причем тут ты?

Я так ничего тогда и не сказала.

Я не знала, стоит ли говорить Наде о том, что, глядя на нее, император, вероятно, каждый раз видит свои собственные руки, залитые кровью.

Нет, нельзя было ничего отменять до тех пор, пока Иларион и Надя не связали себя узами брака.

Взяв судьбу в свои руки, я как-то позабыла, что у меня руки-крюки.

И все же.

Я не понимала, какая польза была от этой ситуации Лукьяну, и это меня нервировало.

И потом — как кто-то вообще нам поверил?

— Мы же даже не целовались, — пробормотала я.

— Хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

— Нет.

— Значит, не сегодня. Что ж. Ладно.

И, словно мало мне было тех проблем, которые я организовала себе сама, в империи творилось что-то неладное. Помимо Чеслава Змеева жертвами нападений стали еще несколько глав влиятельных родов. Им удалось избежать увечий, но все они были единогласны в описании нападавшего. Это была бесформенная, улыбающаяся тень.

Тут и там активизировались древние проклятия и духи.

Отношения с Азарским алтынатом снова трещали по швам.

А охотникам жандармерии так и не удалось понять, кто посеял хаос на прошлогодней церемонии распределения. Расследование ходило по кругу. А круг-то был заколдованный.

Белые цветы, выдававшие примененные кем-то в академии иллюзорные чары, цвели на протяжении трех дней, а потом исчезли. Чары рассеялись. Я хотела поговорить об этом с матерью. Я была уверена, что она что-то знает. Но, когда я спросила её, она только недоуменно похлопала глазами, нахмурилась, и сказала, что цветы для свадьбы готовила ее помощница — Аглая.

Она пристально следила, чтобы я не потеряла корзину.

Пеклась об оформлении так, словно от этого зависела ее жизнь.

И ее тихий вздох, брошенный мне в спину в тот последний раз, когда я ее видела много лет назад, теперь преследовал меня в кошмарах.

Потому что Аглая умела исчезать ничуть не хуже потусторонних цветов. Салон, который мама передала под ее управление, оказался закрыт, и все, кого я спрашивала, как один со стеклянными глазами твердили, что Аглае пришлось уехать.

Среди всего этого бардака мои чувства не волновали даже меня саму.

— В вашем возрасте я уже сражался в битвах с Азарским алтынатом! — громко объявил наставник Громов. — И такие как вы, которые только с прыщами на лице горазды сражаться, там не выживали, ясно? Однажды наш отряд забросило в пустыню, мы оказались без провизии, без медикаментов и воды, и что по-вашему мы сделали? Сдались? Умерли от жажды? Нет! Мы хотели пить, и мы пили слезы наших врагов!

Он вел себя так, словно это мы рвались на его кафедру, а не он понаставил другим преподавателям фингалов в попытках нас заполучить.

— Мы перекусывали их надеждами и мечтами! До конца перерыва десять минут, и вам лучше подумать о том, как бы в такой ситуации повели себя вы. Но учтите, что я не намерен тратить время на жалких слюнтяев!

Наставник Громов полагал, что боевые маги одним своим видом должны обращать врагов в бегство. И в этом смысле его занятия соответствовали желаемой цели. Вид синяков, ссадин, сбитых костяшек и припухших от слез глаз заставил бы вопить от ужаса кого угодно. И все же я сомневалась, что мы на правильном пути. Как жаль, что первым делом в его яркой, но недолгой военной карьере наставнику Громову, судя по всему, прилетело по голове.

Чудовищная потеря.

Чудовищная потеря здравого смысла, я имею в виду.

И вот, поглядите-ка, на подходе новый чемпион.

Если бы в мире существовали награды за неуместные комментарии этот парень собрал бы их все.

— Вот так история. Просто умереть со смеху можно, — в абсолютной тишине, воцарившейся после монолога наставника Громова, едким надменным тоном, от которого у людей обычно темнело в глазах, обронил Гордей Змеев.

Наставник Громов на мгновение замер, а потом вся его мощная фигура повернулась в нашу сторону. Он неспешно провел ладонью по своей густой черной бороде, словно обдумывая то, что услышал, и в его глазах зажегся нехороший огонек обиды.

— Вы все. Девять кругов вокруг академии, — процедил наставник Громов. — Гусиным шагом. Марш!

О, спасибо, Гордей, благодаря тебе мы — в ночном кошмаре любого студента. И, судя по недоброму прищуру наставника Громова, сегодняшним днем все не ограничится.

Глава 2

— Это волчий череп? — поинтересовалась Евжена.

Кто-то бы сильно удивился такому соседу по комнате, но Евжена училась на кафедре медицинской магии. За первый семестр она насмотрелась там таких ужасов, что пронять ее чем-то сейчас было сложно. Что касается меня — я выросла с Платоном. У меня тоже был своего рода иммунитет.

— Это о нем с утра в газете писали? — предположила я. — «Выражаем благодарность за ограбление фамильного склепа господ Пешковых. Все предметы прокляты. Пожалуйста, не пытайтесь вернуть их, теперь они надолго — ваши.»

— Это защитный артефакт, — возразила Надя.

Мы с Евженой переглянулись. Евжена с тяжёлым вздохом покрутила пальцем у виска и вернулась к своим записям.

Уже наступила полночь, но нам было не до сна. Курсовая работа по эффективному управлению магическими ресурсами должна была быть готова к утру, а у нас было пять страниц из сорока заявленных.

На троих.

Но вместо того, чтобы заниматься одной бесполезной работой, Надя придумала себе какую-то ещё, и уже второй час пыталась закрепить на потолке тяжелый волчий череп. Огромный, белый, практически сверкающий. Особенно наводили жути подсушенные веточки лаванды, выглядывающие из его глазниц.

У меня имелись некоторые догадки о том, откуда дует ветер, и это я сейчас вовсе не об оконной щели с палец толщиной. Очень верные догадки, потому что, заметив, что ее объяснение не произвело на нас должного впечатления, Надя добавила:

— Мне его Гордей дал.

— Неужели?

— Да. Он сказал, что это один из самых надежных охранных артефактов, который создал еще наш прадед. Именно поэтому наше поместье так хорошо защищено. Артефакт оберегает не только от потусторонних сущностей, но даже от людей с недобрыми намерениями. Все, что нужно сделать — это правильно его закрепить.

Похоже, пользуясь тем, что его отец на данный момент буквально ничего не видел, Гордей решил вынести родовое поместье целиком. Все, что не было намертво привинчено, служило его попыткам выпендриться.

— У нас есть охранные лампы в коридорах, — отметила Евжена.

— Которые не сработали в прошлый раз!

— Так и ваши артефакты, как я помню, не очень-то помогли при нападении.

— Ему обязательно висеть на потолке?

— Там поверхность ровнее.

— Надя, он не будет там держаться.

— Я что-нибудь придумаю!

Может, все мы ошибались. Может, не так уж сильно Гордей любил Надю. Его вполне устраивало быть единственным ребенком своих родителей, и теперь он в тайне надеялся, что этот череп упадет и разобьет Наде голову.

— Почему он все время подкидывает нам какое-то барахло? — вздохнула Евжена.

— Это не барахло!

— Даже жаль, что он не иностранный студент, — поддержала Евжену я. — Так у нас бы оставалась хоть какая-то надежда на то, что его развернут на таможне.

— Послушайте, я учусь на артефактора. Я вам говорю, это очень хороший артефакт, надо просто уметь им пользоваться. Гордей не имел в виду ничего плохого. Он очень переживает, что с нами может что-нибудь случиться. Просто он не всегда ясно выражает свои мысли…

— Он презентовал Илариону отрезанную лягушачью лапу, — сказала я. — Это выглядело жутко.

Словно Илариону больше не о чем было волноваться. Император не оставил без внимания ни то, что в ходе нападений Иларион каждый раз оказывался в эпицентре катастрофы, ни то, что одно из них было спровоцировано Змеевыми. По пятам за Иларионом теперь ходили охранники, а помолвка с Надей балансировала на тонкой грани. Особенно после того, как Чеслав Змеев уже дважды проигнорировал направленный ему императором вызов во дворец.

Гордей все только усугублял.

— Это на удачу! Да, обычно дарят кроличью лапку, но он перепутал! С кем не бывает?

— Он умыкнул из архива портрет нашего потока и сжег.

— По изображениям людей можно навести на них злые чары. Мы не знаем, кто на нас нацелился. Или на что он способен.

— На прошлой неделе я нашла у себя в сумке ящерицу, — мрачно добавила Евжена.

— Это был голем-охранник, — зажмурилась Надя. — Гордей надеялся, что в случае опасности…

— А все остальные почему не получили ничего подобного?

— Может, ты ему больше остальных нравишься, — пробубнила Надя.

Это натолкнуло меня на мысль. В последнее время даже я заметила нечто странное. И Платон, и Гордей стали обращать повышенное внимание на Евжену.

Причины Платона я хотя бы знала. На кафедре медицинской магии его больше никто не способен был выносить, он и сам не горел желанием с кем-то еще общаться, по его мнению, его круг общения и так был столь велик, что в нем можно было запросто потеряться. Еще Платону, наверное, пришлись по душе слова отца о том, что, если его так сильно привлекает медицинская магия, ему следует просто жениться на целительнице, вместо того, чтобы пытаться усидеть на двух стульях, и в итоге оба их до смерти расшатать. Хороший медик в семье лишним не будет.

Но интерес Гордея был необъясним.

С другой стороны, может, Змеевым бы тоже не помешал медик. С головой там было плохо у всех.

Это что же получается, любовный треугольник теперь будет выглядеть вот так? Одно только неизменно, что один угол тупой, а второй — мой брат.

— Эй, Евжена, — позвала я. — Если бы ты выбирала, то ты бы выбрала Платошу или Гордея?

— А я могу взять деньгами? — уточнила Евжена.

— Нет.

— Тогда Платошу.

Это была очень хорошая новость.

— Вас уже посылали на практические занятия? — спросила Евжена.

Я отрицательно покачала головой.

Медики дежурили в городском госпитале каждое воскресенье, артефакторы получили направления в городские мастерские, студенты духовного управления помогали с храмовыми службами и городскими церемониями, даже второкурсники кафедры бытовой магии по указанию ректора разбирали бардак в архиве, и только мы бездельничали.

Потому что найти для нас место практики было непросто. Но наставник Громов нашел. В самом конце зимы мы, второкурсники кафедры боевой магии, получили в подарок коробку с костями.

Образно говоря.

***

Когда-то я бы ужасно обрадовалась возможности поехать в Лесть-Апатьево.

Оно слыло невероятно красивым, тихим и спокойным местом.

Пока ученицы Девичьего пансиона, закрытого привилегированного учебного заведения, поступлением в которое я грезила до тех пор, пока искры молний между моих пальцев не разбили эти надежды вдребезги, не начали пропадать. Первое исчезновение списали на побег, на втором забеспокоились, и только на третьем администрация пансиона забила тревогу.

Девушки исчезали бесследно и беспричинно, так что за исчезновениями наверняка стояло какое-то потустороннее существо.

Его-то нам и предстояло поймать.

Ровно в половину пятого утра мы стояли на Бесовском вокзале в ожидании поезда, куратора, назначенного охотничьим корпусом жандармерии, и того, что с небес рухнет метеорит и избавит нас от необходимости тащиться куда-то в такую рань.

— Двадцать минут до отправления, — Платон сверился с карманными часами и выцветшим расписанием поездов. Помимо нас в зале ожидания не было ни души. Столица словно вымерла. — Ну и где он?

Никто бы не поручил столь важное задание второкурсникам академии, не удостоверившись в том, что их будет страховать опытный маг. Мы были уверены, что с нами поедет наставник Громов, но он оказался слишком ленив, и именно поэтому нас передоверили кому-то из молодых подающих надежды охотников жандармерии.

Молодой подающий надежды охотник жандармерии тоже наверняка был от этого не в восторге. Может, именно поэтому он до сих пор не пришел. Надеялся, что мы сбежим. Уговаривал коллег подменить его. Пытался убедить врача в госпитале отправить его на больничный.

— Тоже, наверное, пирожок купил, — сказал Гордей, с ужасом взирая на Платона, который за те полчаса, что мы топтались на вокзале, сделал ближайшему ларьку выручку на неделю вперед. — И отравился. Я бы тоже купил, но не уверен, что я после такого выживу. Лесть-Апатьево, серьезно? Еще дальше нас не позволили запульнуть границы карты? В столице что ли ничего не происходит? Все темные твари побеждены, а из желающих посреди ночи выкопаться из земли и посеять хаос и панику остались только садовник Кручинин да Демьян Орлов? Почему все идут на практику десять минут пешком, а мы едем два дня на поезде?

— Нормальные пирожки, — обиделся Платон, — не придумывай. И вы все себе бы тоже что-нибудь купили. Сорок часов дороги, вы в голодный обморок планируете упасть?

— Я планирую упасть в окно за минуту до отправления, — сказала я. — Но, если этот план провалится, я съем кого-нибудь из пассажиров. Сорок часов на сидячих местах… По своей воле такие билеты купят только овощи.

С нами-то все понятно.

Нас в дорогу собирала академия.

В канцелярии каждому выдали билет, командировочные в размере семи империалов, видимо, на холщовый мешок, в который можно будет завернуть труп в случае неудачи, и дневник практики. В котором Платон уже весьма узнаваемое, хоть и далекое от академического мира, условное обозначение — нарисовал.

— Я позавтракал, спасибо, — улыбнулся Лукьян.

— Сорок часов.

— Я нормально позавтракал, а не просто выпил чаю, — с легким намеком на осуждение добавил он, глядя прямо на меня. — И я все еще предлагаю воспользоваться кругом перемещения.

— Не положено, — зевнул Платон и принялся загибать пальцы, пародируя низкий бас наставника Громова. — Академия уже потратила деньги на билеты. Нас этому еще не учили, нас выбросит куда-нибудь не туда, мы потратим все силы и умрем.

— Я нормальные круги рисую, никто пока не умер, — отметил Лукьян, известный противник общественного транспорта.

— Пока, — хмыкнул Гордей.

— Как хорошо, что прекрасный и заботливый я взял пирожков на всех, да? — радовался Платон. — Не кривись, Дафнюшка, все с ними в порядке. Фекла не лучше готовит, и ничего, мы до сих пор живы.

— Я лучше зайду в вагон-ресторан, — фыркнул Гордей. — Мы же не в товарном поезде поедем.

Никто ему не ответил. Его ждали одни сюрпризы, потому что он не удосужился даже бегло прочитать то, что было написано в билете.

— Мы же не в товарном поезде поедем?

— Учитывая цену билетов, я удивлен только тому, что ты удивлен, — сказал Лукьян.

— Да вы издеваетесь!

Объявили посадку.

Конечно, мы издевались.

С тем, сколько всего набрал с собой Гордей, отправлять нас товарным поездом вышло бы куда дороже, академия бы на это не пошла.

И, пока Гордей рылся в карманах в поисках билета, чтобы удостовериться в том, что его дядя ненавидит его и держит за тумбочку, а Платон обиженно утрамбовывал в чемодан не снискавший популярности сверток с пирожками, ведь только Платону с его врожденной сопротивляемостью к ядам нечего было бояться, на горизонте наконец-то показался наш куратор.

Черное пальто делало его похожим на огромную неуклюжую ворону. Полосатый шарф, намотанный в три ряда, закрывал нижнюю половину лица. Длинные светлые волосы, стянутые в хвост и чуть влажные от припорошившего их снега, слегка топорщились. Глаза невозможно было разглядеть за запотевшими от резкой смены температуры стеклами очков, но все мы могли сказать, что глаза эти были серыми и колкими, потому что даже с такого расстояния мы узнали приближающегося к нам человека.

Гордей закатил глаза.

Я обречённо вздохнула.

Даже Лукьян, образец сдержанности, едва заметно приподнял бровь.

— Теперь понятно, почему нам нельзя было воспользоваться кругом перемещения, — сказал он.

— И почему нас так далеко услали, — добавил Гордей.

— А мне еще кое-что понятно, — сказал Платон.

По опыту я знала, что его веселость не сулит ничего хорошего.

— Что?

Каждый из нас встречал этого охотника, но не сохранил приятных воспоминаний о встрече. Потому что господин охотник пытался возложить на нас ответственность за массовые беспорядки и разрушения. Если где-то в мире и существовало истинное зло, то мы, в понимании этого конкретного оценщика, были наиболее вероятным его воплощением.

Стоило припозднившемуся господину поравняться с нами, Платон сказал:

— Должно быть, произошла чудовищная ошибка. Вы просто не можете быть нашим куратором.

Охотник второго ранга Антипий Савельевич Саблин хмуро поинтересовался:

— Почему же?

Он был всего на несколько лет старше нас, но занудства в нем набралось бы на целую толпу стариков.

— Потому что вы абсолютно тупой, конечно, — серьезно сказал Платон. — Чему мы можем научиться у такого человека?

Антипий Саблин сказал:

— Повтори.

Повисшую тишину разрезал хорошо узнаваемый гул возмущенной магии, и без того видавшие виды скамейки в зале ожидания задребезжали, решетки в билетной кассе пошли трещинами, с потолка посыпалась плитка.

Лукьян, которому принадлежало большинство тактических решений в нашей компании, резюмировал:

— Ничем хорошим это не кончится.

— Это твои предсказания так говорят? — уточнила я.

— Нет. Это мой богатый жизненный опыт так говорит. Но, если так убедительнее, я уверен, что предсказания подтвердят мои догадки о том, что пора… — он заметно нахмурился, — … валить.

— Не знаю, пробовал ли кто-нибудь из вас кидать в него чем-нибудь на допросах, но я пробовал, и вот что я скажу — у него отличный стихийный щит, — закатил глаза Гордей, а затем с ненавистью уставился на Саблина. У Саблиных и Змеевых были свои старые счеты, из-за чего Гордею доставалось в три раза больше обвинений, чем всем нам вместе взятым. Из-за этого и целой кучи незарегистрированного оружия, которое он прятал под кроватью. — Чем мы его валить-то будем? У меня с собой только секира и арбалет. И что-то я не уверен, что они тут сильно помогут. Надо что-то усиленное рунами, по крайней мере…

— Гордей, — позвала я.

— Да?

— Лукьян хотел сказать — покрепче держи ручку чемодана.

Глава 3

Где-то в поезде, стремительно ползущем по маршруту «Санта-Петра — Лесть-Апатьево», пылал пламенным гневом Антипий Саблин. Заложник отчетов, инструкций, согласованных начальством способов передвижения и врожденной неспособности чихать на правила по причине хорошего иммунитета и вовремя сделанных прививок.

А нас в Девичьем пансионе ждал весьма холодный прием.

Может, дело было в том, что мы не зарегистрировались у секретаря.

Может, виной всему была природная нетерпимость местных к столичным снобам.

А может — все из-за того, что заклинание швырнуло нас в кабинет директрисы, наши чемоданы — на ее лакированный стол, и без того прогибающийся под тяжестью бумаг, а недожёванный Платоном пирожок — в ее напудренный лоб.

Антипию Саблину должно было быть стыдно. Из-за него досталось ни в чем не повинной женщине. Ужасный человек.

Глаза директрисы Девичьего пансиона, Ароньи Петровны Святкиной, изучали представшую перед ней картину барахтающихся на полу тел с ленивым отвращением. Ее темные волосы были стянуты в тугой пучок, на строгом черном платье холодно поблескивали золотистые пуговицы.

Дверь открылась, и в кабинет под вопли секретаря неспешным шагом прошествовал Лукьян.

На практических занятиях по боевой магии мы узнали, что создание кругов перемещения требовало огромной силы, концентрации и опыта. Этим могли похвастаться лишь единицы. И даже так после переноса одного только себя магу полагалось падать в обморок.

К Лукьяну закономерно возникали некоторые вопросы.

Он успешно рисовал один круг за другим на огрызке бумаги, ладони, рубашке, тягал через него любую толпу, и в перерывах между перемещениями еще умудрялся навалять призракам. Что у него были за бездонные магические резервы?

Лукьян отмалчивался. Принимался кашлять. Прятался в часовне, в медицинском корпусе и за справочником целебных трав, одолженным у Евжены. Когда понимал, что ему уже вообще никто не верит, обещал объяснить как-нибудь потом. Вот только это самое потом все никак не наступало.

— Мои извинения, — Лукьян прикрыл дверь, отрезая нас от лишнего источника шума. — Координаты из-за спешки смазались.

Учитывая то, что рисовал он пирожком с повидлом на полу, чудо, что мы не оказались замурованы в стене вокзала. Думаю, Антипий Саблин сейчас как раз прикидывал, как объяснить причину, по которой ему удалось угробить нас, даже не покидая столицы. Я бы написала в отчёте — подавились.

Директриса постучала длинными ногтями по столешнице и сцепив пальцы в замок протяжно вздохнула.

— Практиканты императорской академии? По направлению Столичной жандармерии? — на всякий случай уточнила она и ловко вытащила из верхнего ящика стола несколько анкет.

— К вашим услугам, — подтвердил Лукьян.

— Я ожидала, что вы будете несколько… старше. И несколько… позже.

Тишина вынуждала кого-нибудь что-нибудь сказать. В девяти случаях из десяти самой быстрой реакцией обладал Платон, самым уничижительным тоном Гордей, а Лукьян имел привычку выставлять собеседника дурачком, так что, пока все они переглядывались, слово взяла я.

— Мы решили не терять времени.

Зато мы потеряли куратора. Если побег от него можно так назвать. Но у нас не было выбора. Иначе мы бы потеряли Платона.

Аронья Петровна вздохнула:

— Разве с вами не должно было быть еще одного человека?

— К несчастью, он заболел, — вздохнул Лукьян.

Его выражение лица было столь печальным, что Аронья Петровна забеспокоилась. Она охнула, черты ее лица расслабились, казалось, она искренне хотела знать:

— Что же с ним случилось?

— Рожа треснула, — сказал Платон.

Лицо Ароньи Петровны посуровело.

— Что ж, — заключила она, кашлянув и вдумчиво постучав стопкой бумаг по столу, — будем работать с вами. Хотя я и не представляю себе, как. Я настоятельно просила прислать мне… — ее губы задрожали от видимого недовольства, — только девушек. Этому требованию соответствует только одна из вас. Она может остаться. Молодым людям придется уйти. Я забочусь о репутации этого заведения. Как и о репутации его воспитанниц. И я не потерплю… — продолжила она, набрав в грудь побольше воздуха.

Запросы Ароньи Петровны были слишком далеки от реальности. Хотела бы я посмотреть на то, как Аронья Петровна выгонит Саблина. Пять минут, и это будет уже его пансион.

— Вам бы наоборот стоило просить, чтобы девушек совсем не присылали, раз уж именно они у вас пропадают, — любезно перебил ее Лукьян.

— И тем не менее, — взмахнула рукой Аронья Петровна. — Это пансион для молодых барышень. Мы не просто так не принимаем сюда… Молодых людей, — в этом слове было столько желчи, словно все молодые люди мира сделали что-то ужасное лично ей. — Воспитанницы должны быть сосредоточены на учебе, на создании благоприятного образа в обществе, думать о будущем, готовиться к роли хранительницы очага. Им совершенно ни к чему лишние, — ее ноздри раздулись от волнения, — соблазны!

На последних словах ее ладонь с грохотом обрушилась на столешницу.

— Но ваш секретарь мужчина, — отметила я. — И некоторые наставники тоже.

— Это другое дело, — сказала Аронья Петровна. — Льву Егоровичу уже так много лет. К тому же — все они ответственные семейные люди. Но юношей вашего возраста, — ее пристальный взгляд упёрся в Платона, видимо, как в наиболее опасный, по ее личному мнению, соблазн, — я очень хорошо знаю. Вам нельзя доверять. Стоит только вам оказаться в цветнике, как тут же…

— Мы превратимся в земляных червей? — поинтересовался Платон.

Он не уважал даже собственную администрацию, посторонней чопорной даме и вовсе не на что было рассчитывать.

— Хватит накалять обстановку, — шикнула на него я.

—Вы не можете отослать нас только из-за каких-то своих предрассудков, — попытался дипломатично вмешаться Змеев. — Мы знаем, что к вам уже приезжали из жандармерии для предварительной оценки инцидента. Хотите сказать, там были одни девушки?

— Они ведь не заходили в пансион и никого не смущали.

— Как это не заходили? — уточнил Лукьян.

— Они передали мне артефакт для замера уровня остаточного магического потенциала, — пояснила Аронья Петровна. — Я сняла показания и любезно передала их.

Замечательно.

Теперь мы не могли доверять предварительной оценке инцидента. Ее смысл заключался в том, чтобы классифицировать происшествие по уровню сложности и опасности. Если угроза велика, задание можно было доверить только профессионалам, в ином случае — с ним способны справиться и студенты вроде нас.

Мы уже несколько раз сталкивались со слабыми духами. С призраками. Старуха Ехидина, команда Ивара Белобрового, чудовище из Паучьего тупика и даже — Акулина Аничкова. Призраки слабы, зациклены на какой-то одной идее или эмоции. Их легко обнаружить, они предсказуемы, и что куда важнее, чтобы победить их достаточно навалиться толпой. Но, что если тварь, обитающая в пансионе, сильнее? Классом повыше? Что если это могущественная сущность? У нас был всего один шанс встретиться с могущественной сущностью. В тот раз, когда мы пытались призвать Темного Писаря. Но, на наше счастье, он не счёл нас заслуживающими внимания. Удастся ли теперь обнаружить сущность прежде, чем она нападет?

Артефакт? Им нельзя было заменить мага. Большинство охотников первый и последний раз видели его в академии на одной из лекций.

Я редко по-настоящему злилась, но сейчас меня переполнял гнев. Теперь нам предстояло проделать всю работу с нуля и надеяться на то, что взятая с потолка оценка окажется верной.

— Молодые люди никуда не пойдут, — после минуты оглушительной тишины сказала я.

— Неужели?

— Сейчас все выглядит так, словно вы что-то скрываете, — кивнул Платон.

— Или вовсе не хотите, чтобы исчезновения прекратились, — добавил Лукьян.

— К тому же, согласно пункту сто сорок шестому Магического кодекса Мариинской империи, любое лицо, препятствующее расследованию магического инцидента, сопряженного с явной угрозой жизни других лиц, может быть подвергнуто магическому воздействию прямо пропорциональному силе оказываемого сопротивления вплоть до полного устранения, — торжественно закончил Гордей.

И полез в чемодан.

Наверное — за арбалетом.

Лицо Ароньи Петровны побледнело, на лбу выступила испарина.

Ещё бы.

Выражение лица у Гордея было под стать его угрозам.

— Это сто пятьдесят седьмой пункт, — не согласился Лукьян.

— Что?

— Сто сорок шестой это от двух до шести лет заключения в Пограничной башне за приворот, при условии, что жертва подвергалась чарам в особо длительный период, а именно от пяти лет. А допустимость магического воздействия на лицо, препятствующее расследованию магического инцидента, это сто пятьдесят седьмой пункт. И, если ты сейчас убьешь эту милую женщину, — продолжил Лукьян, — кому-то из нас придется писать отчет. И приводить в нем полный расчет обоснованности избранной меры.

— Стреляй. Я напишу, — дал отмашку Платон.

Послышался звук упавшего тела.

— Ты серьезно, что ли?!

— Чего вы все на меня так вылупились? — до глубины души оскорбился Гордей. — Она сама упала.

— Хвала богам, он все же понимает шутки.

— А арбалет я, кажется, дома забыл.

— Или нет.

Мы потратили полчаса на то, чтобы привести Аронью Петровну в чувство.

Гордей цитировал Магический кодекс с ошибками, но зато так уверенно и громко, что, стоило женщине прийти в себя в первый раз, дверь ее кабинета распахнулась решительным толчком, и секретарь, низкий старичок в зеленом пиджаке, решительно положил на стол бумагу, на которой крупными буквами значилось «ЗАЯВЛЕНИЕ ОБ УВОЛЬНЕНИИ».

Со словами...

— Только подумать, что вы замешаны в таких вещах! Я не намерен провести свои последние дни в Пограничной башне!

… он покинул кабинет.

Аронья Петровна вновь лишилась чувств. Несколько попыток Платона потрясти ее и один стакан воды в лицо от метнувшегося до уборной Гордея спустя, Аронья Петровна разлепила мутные глаза и обреченно пробормотала:

— О, вы все еще здесь.

И тогда нам наконец-то удалось узнать хоть что-то. А именно — у пропавших девушек не было совершенно ничего общего.

— Как именно они пропали? — спросила я.

— Мы не знаем.

— Такого не может быть. Что-то же вынудило вас решить, что это дело рук потустороннего существа.

— Все девушки… — Аронья Петровна запнулась. — Все они пропали ночью, и по словам их соседок по комнате, те слышали какой-то скрежет между двумя и тремя часами ночи.

— Но ничего не видели?

— Воспитанницы сказали, что слышали звук, но не могли проснуться, так что решили, что им просто почудилось. Поначалу никто из них даже не сопоставил это с исчезновением.

Скрежет, ночь, кто бы это мог быть?

Мы забросили свои вещи в предоставленные нам пансионом комнаты и собрались в библиотеке. Пока мы возились, часы в коридоре отбили семь утра, начались первые занятия, так что вокруг не было ни души. Нам следовало провести свою оценку уровня магической угрозы, но у нас не было ни полезных артефактов, ни времени на то, чтобы сесть и перебрать все то, что притащил с собой Гордей. Он сам понятия не имел, как всем этим пользоваться, так что мы решили отложить стопку непонятных клубков волос…

— Я надеюсь, что это все же нитки.

… светящийся камень…

— Зачем ты привез сюда свой ночник? Ты бы еще пижаму достал.

— Это не ночник!

— А что тогда?

— Я не знаю, но он лежал у нас в сейфе, так что наверняка что-то мощное!

… и визжащие от любого случайного прикосновения бусы…

— Ты им не нравишься.

— Им никто не нравится.

— Дайте мне.

— О, замолчали. Итак, им нравится Лукьян, так что проблема тут явно в тебе, приятель.

— У тебя они тоже орали!

— Совпадение, сов-па-де-ни-е. Дафнюшка, а ты не хочешь попробовать?

— Нет, спасибо, обойдусь.

… в сторону.

Нам оставалось использовать только собственные способности.

— Первое, что вы должны сделать, — говорил наставник Громов, — это определить стихийную принадлежность потустороннего существа. От этого зависит расположение его магического источника, способ атаки и слабые места.

В тот день на улице был ливень, и потому занятие проходило в просторном кабинете. Со стульями, партами и доской.

— Но разве уровень силы не важнее? — спросил тогда Платон.

Среди потусторонних существ выделяли призраков, могущественных сущностей, к которым относили духов и волшебных существ, а также высших сущностей. Вроде богов.

Что-то за нашими спинами с громким лязгом рухнуло.

— Хватит убегать, трус!

— Я не трус, а противник насилия. Я не буду убегать, если ты не будешь бежать за мной. С мечом. Я думаю, это логично.

— Так говорят только трусы!

— С этим к Платону, меня ты на слабо не возьмешь. И поверь мне. Ты не хочешь со мной драться.

Смена обстановки не мешала Гордею настаивать на очередной дуэли, а Лукьяну — слать его лесом, как и дюжину раз до этого.

— Нет, — покачал головой наставник Громов, невозмутимо уклоняясь от просвистевшего над ним лезвия. — Это заблуждение, которое сведет вас в могилу. Даже у захудалого призрака есть все шансы отправить вас на тот свет, если его стихийная основа окажется противоположна вашей.

— Подождите… Вы двое! Да сядьте наконец! Я на схеме из-за вас ничего не могу разобрать.

— Это не схема, — сказала я. — Это подсчет голосов. С прошлого четверга тут, и до сих пор никто не стер. Первокурсники старосту выбирали.

— Кого?

— Человека, который будет носить журнал посещаемости и испытывать смертельный стыд за прогульщиков, — перепрыгнув через парту и приземлившись на стул между Платоном и стеной объяснил Лукьян.

Гордей замахнулся мечом. Платон невозмутимо пнул его в голень. Змеев потерял равновесие и вынужден был отступить, тяжело рухнув на место возле меня. На всякий случай я отодвинулась, насколько позволяло расстояние до окна. Лукьян быстро прочесал волосы ладонью, и мне оставалось только поражаться тому, что вне зависимости от того, что он делал, они ни разу не выглядели так, словно его облизала корова.

— А почему мы не выбирали старосту? — нахмурился Платон.

— Мы выбрали, — сказала я. — Тебя.

— Но я не помню никакого журнала посещаемости.

— Потому что ты подложил его под ножку шкафа в нашей комнате. Чтобы тот не шатался, — напомнил Лукьян.

— Сила твари — это то, на что вы не можете повлиять, — постучал по доске ладонью наставник, привлекая наше внимание к действительно важным вещам. — По части магических приемов вам сейчас выбирать особо не из чего, и у вас нет никакого опыта. Так что определяйте стихийную принадлежность и пытайтесь схитрить. Выберите такой способ сражаться, который позволит вам избежать прямого столкновения.

Он наградил нас тяжёлым взглядом.

— В особенности — по отдельности.

— Да я не об этом…– отклонился на стуле Платон.

— Вы меня поняли? Кстати говоря, эта тактика отлично работает и в борьбе с другими магами. Запомните на будущее. Пригодится.

Преобладающий в душе стихийный элемент позволял использовать определенные, соответствующие этому элементу, чары. От того, был это эфир, вода, огонь, земля или воздух зависело расположение магического источника и способ работы с ним или с внешними магическими проявлениями.

Магический источник эфирного типа был сосредоточен в ушах, и для его контроля использовался слух. Пользователи эфира были наиболее восприимчивы к потусторонним голосам, для них все потусторонние существа и все другие маги звучали по-разному.

Обладатели магического источника земляного типа ощущали магию через запахи, он находился в носу и был тесно связан с силами природы.

Магический источник водного типа позволял магам буквально ощущать вкус магии, он находился в языке и влиял на все, что было связано с сознанием, эмоциями и словами.

Обладатели огненного магического источника воспринимал магию визуально, а сам источник, как нетрудно догадаться, находился в глазах, он был наиболее разрушительным среди всех пяти, как для окружающих, так и для своего хозяина.

Магический источник воздушного типа считался одной из самых сильных, стабильных и опасных основ. Он располагался в самой коже мага, так что полностью уничтожить его во время боя было очень сложно. При столкновении с потусторонними сущностями, относимыми к воздуху, их было практически невозможно ослабить, сложно обмануть, а в бою с ними настоятельно не рекомендовалось сокращать дистанцию даже очень опытным магам. Наиболее удачным противником для них считался такой же пользователь воздуха, но с противоположным магическим потенциалом. Маг не только ощущал магию через осязание, но и воплощал заклинания с помощью него же.

Теория пяти элементов гласила, что все в мире представляет собой проявление одного из них. Что у каждого из элементов две стороны. Божество и его тень.

Тот, кто благословляет перед рождением, и тот, кто проклинает после смерти.

Кто-то искренне верил в высшие силы, кто-то предпочитал держаться от всего этого как можно дальше, но только на долю магов выпадали — божественные испытания. Или, как их еще называли — ловушки заброшенных святилищ.

Для того, чтобы оказаться по уши в проблемах, требовалось, чтобы одновременно совпало пять условий.

Ты маг подходящего элемента.

Ты не меньше пяти раз за свою жизнь привлек внимание божества или его тени.

Ты оказался в его святилище. Непременно заброшенном.

Ты принес с собой символ божества. В любой форме.

Ты пролил свою кровь.

Всеобщие поздравления, ты получаешь испытание. И это может быть что угодно. От просьбы прибраться на алтаре до требования за ночь выковать сотню мечей и каждый определенным образом заговорить. Выполнишь — увеличишь силы, получишь какие-то бесценные знания или легендарное оружие и особое божественное покровительство в будущем. Тоже правда не без подвоха. Провалишь — и ты покойник.

Такова уж магия, она служит одновременно и средством разрешения многих бед, и их причиной.

Я вздохнула и потерла ладонями лицо, вынырнув из воспоминаний.

— Так что мы собираемся делать?

Платон качался на стуле, Гордей подпирал щеку рукой. Все мы после моего вопроса уставились на Лукьяна. Он вопросительно приподнял бровь и уже собирался что-то сказать, я по глазам видела, что эту будет фраза в духе «ой, а почему придумывать должен я?», но больше тут все равно никому нельзя было доверить построение стратегии.

— У тебя бывают хорошие идеи, — продолжила я.

О том, что именно благодаря его блестящей идее мы сейчас сидим тут без куратора упоминать не стоило. Мои-то идеи были еще хуже. Я так замуж вышла.

— Осмотр пансиона ничего не даст, потому что мы не знаем, где смотреть. Можно, конечно, заглянуть в комнаты пропавших, но я не уверен, что нас туда пустят.

— Точно не пустят, — кивнул Платон.

— Пустят Дафну, — фыркнул Гордей. — Решаемо.

— У нас нет артефактов для замера уровня остаточного магического потенциала, да и нет тут уже никакого потенциала, столько времени прошло. Значит, нам остается разве что… пообщаться с самими обитателями пансиона.

— Тут царит такая атмосфера, что я как-то сомневаюсь, что они будут в восторге от этой идеи, — указала на очевидное я. — Директриса должна быть заинтересована больше всех, и то умудряется вставлять палки в колеса.

— Уж скорее свои длинные ногти.

— Именно поэтому мы не будем афишировать тот факт, что мы тут ради расследования, — сказал Лукьян.

— А именно?

— Ты отлично сойдешь за новую воспитанницу. Директрисе теперь нужен секретарь, и, судя по расписанию в коридоре, наставникам по танцам и этикету не здоровится. Думаю, Аронья Петровна будет рада, если кто-нибудь их заменит.

— Она не станет нам помогать.

— Станет.

— Основания?

— Пункт сто восемьдесят первый Магического кодекса, — сказал Гордей. — Лица, имеющие возможность оказать поддержку расследованию магического инцидента и не делающие этого, наказываются штрафом в размере годового заработка, либо конфискацией одной пятой части имущества, либо заключением в Пограничную башню на срок до двух месяцев. Ну, последнее только для магов, конечно.

— Это сто шестьдесят девятый пункт, — машинально поправил Платон.

— Да без разницы, она тоже не в курсе.

— Тогда осталось разобраться с ролями, — заключил Лукьян. — Я забираю должность секретаря. Кто из вас двоих хочет преподавать этикет?

Глава 4

Аронья Петровна встретила нашу инициативу с тем же энтузиазмом, с которым граф Флорианский встречал дорогих гостей.

Она сказала, что, памятуя обо всех известных ей пунктах Магического кодекса, глубоко уважая наше начальство и ни в коем случае не желая ничего дурного лично нам, она все же должна кое-что прояснить.

Она хотела знать все о моем спешном и необдуманном замужестве. Аронья Петровна считала брак важным шагом, к которому следовало основательно готовиться. Это было совсем не то решение, которое можно было принять на бегу. И этому же она учила воспитанниц пансиона. Столь легкомысленная особа как я могла навредить им своим дурным примером.

— Там были особые обстоятельства, — невозмутимо пояснил Лукьян.

В помещении резко повеяло холодом.

Взгляд Ароньи Петровны, направленный в мою сторону, засверкал осуждением.

— Я не по-настоящему буду у вас учиться, — миролюбиво подчеркнула я.

— Какое облегчение.

Я посмотрела на Лукьяна.

Это был тот самый взгляд, который говорил — зачем ты это сказал? Ты что, не догадывался, какой эффект произведут твои слова?

В ответ Лукьян слегка пожал плечами, а уголки его губ едва заметно опустились вниз, что можно было расценить как — кто же знал, что эта госпожа так дурно обо всех думает?

Да-да, и ты, конечно, как всегда, ни при чем.

Я нахмурилась — тебе должно быть стыдно.

Лукьян опустил глаза — мне очень стыдно.

Аронья Петровна также напомнила о том, что, согласно пункту пятому требований к лицам, занимающим должности наставников, претенденты обязаны иметь соответствующее образование или доказать, что обладают достаточным уровнем знаний в преподаваемой области.

— Я хочу быть уверена в том, что вы способны преподавать танцы и этикет.

— Этикет и я родились в одно время, — заверил Платон.

Правда в разных местах, добавила про себя я.

Аронья Петровна перевела взгляд на Гордея.

— Что? Я должен сказать, что пришел в этот мир в балетных чешках? Нет. Я нормальный.

Платон фыркнул. Лукьян хмыкнул. Я в ответ на вопросительный взгляд Гордея развела руками.

Нормальный он. Ага. Интересно только, на фоне кого?

Единственный, кто не вызвал у Ароньи Петровны никаких вопросов — это Лукьян. Что лишний раз доказывало, что небеса отказали ей в проницательности.

— Вы выглядите, как человек, которому можно доверить работу с документами.

— Мы ему график дежурств по комнате доверили, так туда до сих пор никто, кроме меня, не вписан!

— Никто, кроме тебя, и не захламляет комнату своим барахлом.

Аронья Петровна наверняка хотела поспорить еще немного. Она была воплощением волны. То белела, то темнела, шипела так, что обзавидовалась бы любая кошка, а изо рта у нее вот-вот должна была закапать пена. Но с нами был повелитель водных чар — Платон. Так что корабль с протестами очень быстро пошел ко дну. И я только надеялась на то, что не вместе с нами.

Лукьян расположился за столом секретаря, Платон и Гордей отправились на знакомство с танцевальным классом и чайной комнатой, а я на урок древнекерматского.

Что бы это не значило.

Мои вещи пообещали перенести в комнату, в которой раньше жила одна из недавно пропавших девушек. Вечером я собиралась пообщаться с ее соседками. По словам директрисы, там жили две второкурсницы и одна четверокурсница. Мне выдали строгое черное форменное платье с белым отложным воротником. Оставалось только надеяться, что оно было из неиспользуемых запасов формы, а не принадлежало все той же пропавшей девушке. Это было бы несколько жутко. Волосы в Девичьем пансионе полагалось собирать в тугой пучок, а все украшения снять и сдать на хранение натянуто улыбающейся комендантше. Я полагала, что меня это правило не касалось. Стоило женщине протянуть руку к кулону с лунным камнем, как я, не задумываясь, так резко шлепнула ее по той руке, что на ней отпечатался красный след, а в воздухе раздался треск моей магии.

— Мы с вами знаем, что я не воспитанница, — с нажимом сказала я, когда ее глаза загорелись гневом, а рот приоткрылся для отповеди. — Не нужно так усердствовать в поддержании этой легенды.

Громовой раскат прокатившийся за окном избавил меня от необходимости приводить какие-то еще аргументы. После этого терпения пожилой дамы хватило лишь на то чтобы указать мне направление, в котором находился нужный кабинет. Переодевания и инструктаж заняли время, поэтому на урок я явилась с опозданием. Как нелюбимый дядюшка на свои поминки. Я открыла дверь, с извинениями ввалилась внутрь, зацепив носком туфли слишком длинный подол, и именно тогда на меня обрушился лай. В поисках собаки я несколько раз внимательно осмотрела кабинет. Но за партами сидели только барышни с кислыми лицами. Не было собаки и возле окон. И возле доски… Да, вот откуда исходил лай. Стало быть — так звучал древнекерматский.

Возле доски стояла высокая, наверное, даже выше Платона, что было весьма внушительно, дама с бульдожьей мордой. Не буквально, конечно, но никогда прежде я еще не видела, чтобы лицо и слетающие с языка слова так сильно подходили друг другу. Темные широко расставленные глаза поблескивали на круглом лице с чуть вздернутым, приплюснутым носом. Полные губы были сердито поджаты. На щеках виднелись плохо размазанные румяна.

— Аронья Петровна должна была предупредить вас… — начала я.

Дама снова облаяла меня. В классе послышались смешки.

— … что с сегодняшнего дня я присоединюсь ко второму году обучения…

Лай возобновился с новой силой. Кто-то из воспитанниц что-то тявкнул на ухо своей подружке. Даже жаль, что я не могла присоединиться к этим завываниям.

— Не могли бы вы подсказать мне, куда я могу сесть?

Если ты мне не подскажешь, я сяду на твое место и проведу урок за тебя. Я искренне завидовала Платону, Гордею и в особенности Лукьяну. Почему все социально неловкие ситуации достались мне?

Дама наградила меня уничижительным взглядом. Затем резко глянула на зашумевший кабинет и от души постучала указкой по столу. Снова повернула голову в мою сторону. Вздохнула.

— На занятиях мы говорим только на древнекерматском, барышня…

Мы с директрисой договорились, что свои настоящие фамилии никто называть не станет. Если в лицо нас не должны были узнать, мы все же не императорские отпрыски, нас не печатали на монетах, то фамилии были слишком известными, чтобы никто ничего не заподозрил.

— … Святкина, — подсказала я. — Дафна Святкина.

Я прикидывалась дальней родственницей директрисы. Подобным родством можно было оправдать все что угодно. В том числе и внезапное появление посреди учебного года.

Наставница заметно удивилась.

— Что же, — уже с чуть меньшим раздражением произнесла она. — Меня зовут Лилия Матвеевна Частова. Рада видеть вас на своих занятиях. А теперь, барышня Святкина, будьте любезны, представьтесь классу, как положено. На древнекерматском.

— Как положено?

— Да, ваше имя, возраст, место рождения, немного о семье, увлечениях и жизненных целях. Ничего особенного.

Я не была уверена, что смогу все это внятно сформулировать на мариинском. Сюда надо было отправлять Платона, а не меня. Желаю тому, кто придумал раздельное обучение, попадать в подобные ситуации всю жизнь.

— Боюсь, мой уровень владения древнекерматским недостаточно высок, — улыбнулась я.

Лилия Матвеевна размеренно постучала указкой по ладони.

— Недостаточно высок? Позвольте узнать, каков ваш словарный запас? Сколько слов вы знаете?

Я посмотрела чуть выше ее головы, туда, где на доске было написано какое-то слово.

— Это древнекерматский?

— Конечно, — закатила глаза какая-то блондинка, чье лицо показалось мне знакомым. Где же я могла ее видеть? — Это день недели! Вторник!

— Тогда ровно одно, — сказала я.

Лилия Матвеевна выронила указку.

Наверное, она ожидала чего-то другого, но мне нечего было ей предложить. Мои способности к языкам оставляли желать лучшего и в хорошие годы. Кроме языка подколов, пары магических на уровне понимания, какой стороной держать словарь, и древнего рунного, в котором было всего десять символов, я так ничего и не выучила.

— Так… еще раз, куда я могу сесть?

Хотелось бы мне сказать, что только первый блин вышел комом, а дальше у меня все пошло как по маслу, но — нет. Это был день, в который я открыла глаза только для того, чтобы получить от вселенной мукой в лицо.

Древнекерматский был ужасен, но они рядом не валялся с лаюньским, где я не могла понять, где заканчивались буквы и начинались знаки препинания.

Я была плоха в рукоделии. У меня вышли две совершенно разные варежки на какого-то мутанта.

Бездарна в пении.

Разве что на стихосложении мне удалось блеснуть, но опять же — это было не стихотворение, а рифмованное заклинание для замыливания глаз, так что и там от моих талантов хотелось горько плакать.

И мои неудачи вовсе не служили для окружающих поводом пожалеть меня и проникнуться искренней симпатией. Я размышляла над тем, как завязать беседу.

— Такой большой кабинет, — сказала я разглядывая класс рукоделия так, словно никогда прежде не видела ничего подобного.

— Хм? — откликнулась моя соседка.

— Тебе не кажется, что в нем должно быть больше людей?

— Прости?

— Как будто бы кого-то не хватает, — задумчиво произнесла я, отложив спицы в сторону. — У вас никто не пропадал недавно? Я читала в газете…

— Учитель, можно я пересяду?

Или как вывести ее туда, куда мне было нужно.

— Так холодно, словно рядом с нами находятся злые духи. Вам так не кажется? Я слышала, так бывает в местах, где случилось что-то странное, — я все равно ничего не понимала в написанных нотах, так что посчитала заминку, случившуюся из-за расстроенного пианино, отличным шансом поговорить с новыми однокурсницами.

— Просто пересядь подальше от окна, — посоветовала мне одна из них.

— Значит, было что-то странное?

— И есть. Например, ты.

Мои детективные навыки никуда не годились.

— Я поступила сюда по рекомендации подруги, — отметила я, выныривая из темноты коридора. Я бродила по флигелю добрых пятнадцать минут в поисках кабинета искусств, так что была несказанно рада тому, что наконец-то кого-то встретила. — Но почему-то не могу ее найти. Ты мне не поможешь?

— По-по-помогите! Ааааааа! Призрак!

Оставалось только надеяться на то, что у остальных дела шли получше моего. Но, как, следовало из моих наблюдений, это были пустые надежды.

Проходя мимо чайной комнаты, я отметила гробовую тишину, в которой Платон заупокойным голосом вещал о том, как одна девушка на приеме в императорском дворце взялась не за ту вилку и ей, поскольку это было смертельное оскорбление всей монаршей семьи, а также всех присутствующих, разрушило все дипломатические союзы, спровоцировало войну, неурожай и открыло портал в мир потусторонних тварей, отрубили руку. Прям по локоть. Мораль этой истории состояла в том, что не стоит лишний раз топтаться на всяких там приемах, а есть лучше всего у себя дома, где никто не увидит, что ешь ты — руками.

Вряд ли после такого ему бы удалось кого-то разговорить. Уж скорее убедить в необходимости хранить молчание до самой смерти.

Куда-то пронесся Лукьян со стопкой бумаг, преследуемый стайкой воспитанниц.

— Уваааааа! Подождите! Мы только хотели узнать…

— Я женат, дамы, — мрачно осадил он их.

— Иууууууу!

И скрылся за поворотом.

Самым коммуникабельным из нас оказался Гордей.

Во всяком случае, из того, что я видела в щель приоткрытой двери танцевального класса, его барышни слушали с интересом.

Расчертив зачарованной саблей пол, он объяснял, как следует выполнять танец сорока огненных духов, призванный зажечь в духах огонь обиды и мести, а после натравить их на выбранную жертву.

— Берете сорок големов. Делаете из глины. Расставляете.

— А они должны быть красивыми?

— Одинакового размера?

— А вы криворукие такие, что могут получиться разного? Ну так и не беритесь тогда, зачем я это все рассказываю?

— Извините!

— Расставляете строго по схеме! Перерисуйте куда-нибудь. Далее берете два меча. Коротких, ритуальных. Надеваете что-то белое, что-то старое, что-то рваное…

— Простыню что ли?

— Иди сюда, будем на тебе показывать!

— И-извините!

Хоть у кого-то был какой-то прогресс.

Не получив никакого результата от общения с воспитанницами, я решила задействовать магию вслепую.

Прислонившись к стене, я закрыла глаза. Я постаралась отрешиться от внешнего мира и подожгла свой магический источник. Сконцентрировала чары так, словно ждала возле костра, пока прогорят дрова, пока не останется один лишь пепел, разносимый ветром по округе. А затем резко распахнула глаза, позволяя потокам магии хлынуть во все стороны.

Если где-то еще оставались какие-то магические следы, чары должны были зацепиться за них, а я почувствовать, словно кто-то резко дернул прикрепленную ко мне натянутую нить.

Ничего?

Нет.

Будь рядом со мной еще кто-то, будь я отвлечена чуть сильнее, и я бы упустила это едва заметное колебание. Я использовала визуализацию, которой нас учили в академии, и тогда — смогла увидеть нить. Сплетенная из моих тонких чар она тянулась в сторону ванных комнат.

Ванные комнаты располагались в дальнем конце западного крыла. И, пока я шла по длинному коридору, у меня было время поразмышлять. Поглядеть по сторонам. Удивиться наличию императорского портрета напротив каждой лестницы. На пятом по счету это уже больше походило не на восхищение, а на какой-то темный ритуал, смысл которого я пока не уловила. Коридор устилали ковровые дорожки. От них не исходило ни свечения недавних чар, ни дыма старых следов заклинаний. Стены были гладкими и чистыми. Источник темных чар бы непременно исказил это место. Но, как я не напрягала глаза, жути по-прежнему навевали одни лишь императорские портреты.

Я остановилась перед одним из них. Прежде я совсем не присматривалась к внешности императора. Даже при том, что это было невероятно сложно. Он позаботился о том, чтобы его портреты выпрыгивали на зазевавшихся подданных из-за каждого поворота. Его лицо украшало стены академий, музеев и театров, его памятники стояли тут и там, самая крохотная и невзрачная монета позволяла запомнить его профиль не только на глаз, но и на ощупь.

Если так подумать…

У него были очень светлые, почти белые волосы и золотистые глаза, резкие черты лица. Он выглядел стойким, но пластичным. Его младшая сестра имела все те же черты. И передала их своему сыну. В Лукьяне от императора было куда больше, чем в цесаревиче.

Может, поэтому императрица так сильно его и не любила. Она чувствовала угрозу. И не без причины. Случись что-то с Иларионом, Лукьян был самым располагающим к себе кандидатом в наследники престола. Он был племянником действующего императора и происходил из старого рода. Такого же старого, как те, что сейчас были совершенно не в восторге от Змеевых и попустительства императрицы по отношению к ним. Конечно, ее симпатия возникла не на пустом месте. Ее собственный род, род Лисицыных, прежде не обладал хоть сколько-нибудь значимым влиянием при дворе. Но очень хотел обладать. Змеевы помогли Лисафье Андреевне стать императрицей, мягко устранив всех прочих кандидаток, а императрица в любом споре принимала их сторону. Пока император был сосредоточен на внешних угрозах, внутренняя политика находилась в ее полной власти. С ее легкой руки Змеевы забрались так высоко, что теперь даже император был не в силах разрушить эту башню без потерь.

И он уже потерял из-за них очень многое.

Когда Хилковых обвинили в измене, когда весь двор ополчился против них и требовал от императора их незамедлительной казни, что он должен был чувствовать, зная, что ему придется казнить свою сестру?

Наверняка он пытался что-то придумать.

Будь я на его месте, я бы пыталась.

И я была бы совершенно разбита неудачей.

Можно было только догадываться, какой гнев император ощущал сейчас, когда Змеевы обрели то, что потеряли, а он не мог даже надеяться на что-то подобное. Раньше придворные клеймили Хилковых заговорщиками и убийцами, но теперь, когда выяснилось, что погибшая по их вине дочь Змеевых, невеста цесаревича, жива, что все это время она росла в приюте двоюродной тетки своего отца, общественное мнение развернулось на сто восемьдесят градусов.

Что, если это Змеевы все спланировали? Что, если все это время они прекрасно знали о том, что княжна жива и просто прятали ее, разыгрывая пострадавших? Не было ли все это грандиозным способом устранить единственную семью, которая могла бы их сдержать и оказать поддержку императору в этом скрытом противоборстве?

Те же, кто первыми ткнул в Орфея Хилкова пальцем и обвинил в подготовке дворцового переворота, сейчас с удовольствием поддержали бы этот переворот.

Вот только их желания были ужасно несвоевременны.

Я хотела и в то же время боялась узнать, что обо всем этом думал Лукьян. Подозревал ли он Змеевых? Злился ли он? Хотел ли он отомстить и видел ли открывшиеся ему возможности для мести?

— Политика скучна, — говорил он. — К тому же я в ней совсем не разбираюсь.

А потом, перебегая от корпуса к корпусу, мы натыкались на советника Пешкова. Совершенно случайно, ясное дело.

И тот говорил:

— Какая приятная встреча. Это же молодой господин Хилков. Как поживаете, Лукьян Орфеевич? Раз уж сама судьба свела нас, уверен, нам есть что обсудить.

Его глаза выжидающе блестели, а руки сжимались в кулаки от нетерпения.

И Лукьян вежливо кивал в ответ на приветствие и говорил:

— Ну что может такой занятой человек как вы обсуждать со студентом? Вряд ли у меня есть что вам предложить. Я не могу вас задерживать. Был рад встрече.

Или Иларион принимался ныть, жалуясь на то, что отец не ценит его, не доверяет ему никаких важных дел, и как он устал от того, что все постоянно ждут от него чего-то. Каких-то чудес. Каких-то особых талантов. А ему вообще не улыбается этот трон, эта корона и необходимость иметь дело с главами родов, советниками и послами на протяжении всей своей унылой жизни, потому что он уже сейчас чувствует, что не создан для чего-то подобного.

Лукьян всегда сурово обрывал его где-то на середине.

— Не болтай. Особенно о том, что ты не подходишь. Или о том, что у тебя какие-то проблемы с отцом. А то жизнь выйдет не только унылая, но еще и короткая.

— На что это ты намекаешь? — с подозрением вскидывался Змеев, которому, учитывая текущее положение дел в Совете стоило тусоваться… определенно не с нами.

Лукьян его игнорировал. Евжена вздыхала. Надя недоуменно хлопала глазами. Я прицеливалась ложкой пюре, а Платон, не теряя времени, молча макал Гордея лицом прямо в его тарелку. Иларион тушевался, дулся и через какое-то время непременно забывал о своем плохом настроении.

Старые семьи были недовольны.

Для них цесаревич был прежде всего сыном хитрой Лисафьи Андреевны. И помолвка с Надеждой Змеевой не делала его положение устойчивее. Как и то, что он в последнее время постоянно оказывался на волосок от смерти. Погибни он однажды, и императору оставалось бы винить во всем разве что злых духов. Император не мог не понимать этого. Уверена, императорские охранники таскались за цесаревичем вовсе не из-за страха перед потусторонней угрозой. Некроманту не стоило бояться духов. Ему стоило бояться живых людей.

Императрица тоже должна была беспокоиться.

Я вздохнула запрокинув голову.

Меня это не устраивало больше всех, но сейчас лучшим решением для монаршей семьи и в самом деле было бы разорвать помолвку цесаревича с Надей. Император наверняка обдумывал этот шаг, и единственным, что, должно быть, останавливало его, была непредсказуемая реакция Змеевых, с которыми ему все еще приходилось считаться.

Главным образом — из-за их немыслимого количества.

Платон однажды сказал:

— Знаешь, какой у меня самый страшный кошмар?

Мы плелись с очередного занятия, еле переставляя ноги от усталости и жары, так что у меня были все основания полагать, что разговор не удержится в рамках нормальности и секунды.

— Поделись.

— Что я просыпаюсь однажды утром, а я Змеев.

— Маловероятно, — сказала я.

— Или ты.

— Еще более маловероятно, — сказала я.

Платону, как и мне, не давало покоя то, что храмовая грамота засчитала условие о присутствии на церемонии кровного родственника мужского пола. Его лучшей теорией была та, при которой его отец не просто так выбрал именно мою мать, а… давно уже имел на нее виды, скажем так. В таком случае в нас с Платоном и в самом деле могла течь одна кровь. Это имело очень много смысла. Но у меня в голове не укладывалась бесконечная тоска графа по покойной жене и предполагаемый роман на стороне.

— Мы одного возраста. Если это так, наши родители два изменщика.

— Ну и разве они не идеальная пара?

— И это вся твоя реакция?

— Я предпочитаю видеть в этой ситуации только плюсы. Ты такая заносчивая, потому что все мы Флорианские такие. Это у тебя в крови. И, даже если бы у тебя перед глазами не было примера для подражания в виде блистательного меня, ты бы выросла точно такой же.

— Я не заносчивая! Я открытая и дружелюбная, очень отзывчивая, да я просто молодец!

— Прозвучало весьма заносчиво.

Но это была не единственная теория Платона. Иларион и Лукьян отпадали. Окажись я их родственницей, брак не был бы возможен. Грамота бы в момент вспыхнула и сгорела, а мы бы все там умерли от неловкости. Но у Платона оставался еще один вариант.

— Мне кажется, Фекла нанесла тебе непоправимую душевную травму. Змеевы теперь мерещатся тебе буквально везде. Аргументы?

— У тебя огневой источник.

— Как и у Демьяна Орлова. Скажи ему, что он Змеев, и ты получишь световой вспышкой в лицо.

— К тому же, когда ты выходишь замуж за парня в нашей империи, вероятность, что он окажется Змеевым очень высока. Они же на каждом шагу.

— Я вышла не за Змеева.

— Да уж. Благослови небеса Лукьяна, это его лучшая черта. Но я не о том. Вот какая фамилия была у твоего почившего батюшки?

— Я не помню. Вроде Свадьбин. У матушки такая была до брака, во всяком случае. Стало быть, его.

— Не припомню никаких Свадьбиных. Какая у них родовая магия?

— Никакая. Он был купцом. Очень любил деньги. Обнимался с мешками с золотишком до тех пор, пока они не придавили его насмерть.

Не знаю, как Платон умудрился все это пропустить. Но в то же время я даже не уверена, что сам граф все это не пропустил. Учитывая то, что в империи до сих пор не случилось массовых смертей подданных от его сабли. Это было самое оживленное обсуждение с момента его свадьбы и моего удочерения. То, насколько сомнительным было наше с матушкой происхождение. Особенно мое. Высший свет чуть на атомы не разорвало. Особенно Змеевых, у большинства из которых на почве благородного происхождения был какой-то особенный пунктик.

— Сваха по фамилии Свадьбина… Слушай, ну ведь это же странно.

Он, конечно, был прав.

Все это было невероятно странно.

Но купец Свадьбин на самом деле существовал, я даже знала, где расположена его могила. А большего мне и не было нужно. Мое происхождение волновало меня в последнюю очередь. В отличии от Платона мне повсюду не мерещились заманчивые тайны, и я не горела желанием с полубезумным взглядом перерывать городской архив только для того, чтобы обнаружить, что где-то там три поколения назад кто-то кому-то кем-то все-таки приходился.

— Ты просто хочешь, чтобы у тебя был еще один повод подколоть Змеева. Пожалей парня, у него и так уже скоро будет нервный срыв.

— И поделом. Мы спасли его сколько раз уже? И? Я, конечно, ничего особенно и не ждал, но на скупое спасибо не только никто из их семейки не расщедрился, но и из самого Гордея не вытянешь и благодарного кивка!

— Может, это потому что ты над ним постоянно измываешься? Я бы тоже не горела желанием тебя благодарить.

— Ты путаешь причину и следствие. И ладно я. А ты? А Лукьян?

— Змеев благодарит Хилкова. Это будет историческое событие. Нам придется отбиваться от толпы летописцев, журналистов, возможно, с небес ради такого даже снизойдет кто-нибудь из богов.

— А Иларион? А Рейн? А его горячо любимая сестрица? Хотя тут без вопросов, она-то как раз ничего для него не сделала.

В отличие от оригинального романа Надя Змеева вызывала у Платона исключительно тоску и желание попросить ее выйти из комнаты и закрыть дверь с той стороны. Первое время я думала — как плохо, но по прошествии времени, я решила, что это к лучшему. Надя бы попросту сошла с ума в компании Платона. И Потерпев неудачу в чем-то одном, я совершенно не намерена была сдаваться.

— Беря за пример то, как отблагодарили меня Таврические, я бы не хотела, чтобы Змеевы воспылали благодарностью к Евжене, — с намеком сказала я.

Платон любил и ценил намеки. Но только те, источником которых был он сам.

— А вот пусть. Пусть. Она такая ужасная. Я сказал, что ее снисходительный взгляд разбивает мне сердце, и что, ты думаешь, она ответила?

— Хм?

— Что это физиологически невозможно! А я неуч и позор кафедры медицинской магии! Ужасная. Вот прямо такая и должна достаться Змееву, самая ужасная девушка на свете.

— Я уверена, что для Гордея в мире должен найтись кто-то похуже Евжены Рейн, — сказала я.

Я была рада тому, что разговор плавно съехал с неинтересной мне темы моего происхождения. За что я всегда невероятно ценила Платона — его легко было отвлечь. Лукьян бы непременно остановился и принялся улыбаться. И молчать. И внимательно смотреть. Очень вежливо и тактично, но я бы обязательно начала строить бредовые предположения примерно через три секунды, лишь бы он уже хоть что-нибудь сказал. Хотя какое это вообще сейчас имело значение? Меня куда больше беспокоило мое будущее, а не прошлое.

Я наконец отвернулась от портрета императора и зашагала дальше по коридору. И тогда услышала доносящиеся из самой дальней ванной комнаты женские голоса.

Комната была небольшой. Несколько раковин, несколько ванных, туалетные кабинки, зеркала и — слишком много воды для выданных мне картонных туфель.

Нить обрывалась здесь.

Группа воспитанниц пансиона столпилась возле большого зеркала. Я отметила уже знакомую мне по классу древнекерматского высокомерную блондинку, чье выражение лица, обращенное в мою сторону, наталкивало на мысленные ассоциации с убийцей, застигнутым врасплох при попытке закопать тело. В руках все девушки держали по небольшой миске с водой и по свече. Их черная форма была подпоясана алыми лентами, на полу были разложены полотенца и высушенные цветы. Вместе они образовывали некое подобие круга, внутри которого находились все участники этого… ритуала. В полной тишине из крана скрипуче капало. А на раковине под зеркалом был установлен окруженный исписанными рунами и свернутыми в подобия крылатых фигур листами бумаги портрет. Лицо человека на портрете было серьезным и вдумчивым, художник очень старался передать не по годам развитую мудрость, подсветил волосы, намекая на светлый ум. Распахнул облака, изливая на него божественный свет.

Он был на коне, яростно ржущем, судя по оскалу, хотя единственный ржущий конь, которого лично я видела рядом с ним, был моим братом. Под копытами коня клубилась тьма. Растоптанные враги, заговорщики, духи и прочая мерзость.

Огромное преувеличение, потому что на моей памяти этот кадр умудрялся разве что отдавливать людям ноги на балах.

Портрет цесаревича Илариона определенно ему льстил.

Я устало потерла лоб рукой.

Следы магии были такими слабыми, потому что и сама магия была слабой. Участники ритуала ничем особенным не владели, так что, если только у духа, к которому они обращались, не было сегодня особенно шкодливого настроения, вряд ли у них бы вышло что-то помимо того, что они уже и без того вымокли как мыши.

Было понятно, чего они хотели добиться.

Я пригляделась к символам на бумажных фигурах. Адресата они для своей цели выбрали неудачного.

Тактичность не принесла мне ничего. Мое дружелюбие было отвергнуто. Благодушие втоптано в грязь.

Если мои собственные социальные навыки никуда не годились, стоило позаимствовать опыт тех, кого сложно было застать врасплох.

Что бы на моем месте сделала Евжена?

Я специально не стала успокаивать магию в источнике, чтобы мои глаза сверкали в темноте ярким светом.

— У нас получилось? — тихо пискнул кто-то. — Мы призвали богиню?

— Тсссс!

— Мне страшно!

— Успокойтесь, — рявкнула высокомерная блондинка. — Это же та чокнутая. Новенькая.

— Так ведь она и появилась ровно в день ритуала! Варя, что же теперь делать?!

Я втянула носом воздух. Кран протяжно скрипнул. Стекла задребезжали. А в моих глазах все еще горела магия.

Кто-то шлепнулся на пол, лишившись чувств.

— Ну и чем это вы, кучка куриц, тут занимаетесь? — спросила я.

Глава 5

В библиотеке было пусто и пыльно. Едва завидев нас, заседающих в темноте как кучка обезумевших сов, уборщица осенила себя жестом божественного благословения и захлопнула дверь с той стороны.

Я посмотрела на часы.

Механизм был старым и изношенным. В какой-то момент кукушка выскочила из них и повисла на треснувшей пружине, олицетворяя собой не то воспитанницу, чей хребет переломила гора учебников, не то наставницу, которая замаялась объяснять новую тему.

Разве что стрелки все еще были рабочими и показывали половину пятого утра.

По поверьям перед рассветом нечистая сила была особенно активна, так что уборщица, наверное, решила — зачем? Зачем я буду убирать здесь сейчас, если эти проклятые призраки потом все равно натопчут? Измажут все своими слезами и фантомной кровью, а мне опять отмывать.

— Вскрываем карты, — сказал Платон, когда пауза затянулась. Мы уже вторые сутки нормально не спали. По словам наставника Громова, вся жизнь боевого мага состояла из стресса и недосыпа, нам следовало быть благодарными за то, что академия уже сейчас готовила нас к непростому будущему, но я не чувствовала благодарности. — Змеев, прекрати ковырять ножом глобус.

— Ты же сам…

Зашуршали бумаги.

— Кому удалось что-нибудь найти? — взял на себя управление дискуссией Лукьян. — Мой улов — четыре чайные чашки в ящике стола. Судя по их виду… — он вздохнул, — кто-то в них определенно живет. Не уверен только, что это именно то потустороннее существо, которое мы ищем

— Я нашел свой стиль, — поделился Платон.

— Стиль? — фыркнула я. — Ты в соломенной шляпе и шароварах. Больше похоже на то, что ты нашел пугало. И ограбил.

— Или на то, что ты не нашел нормальные штаны, когда вставал с кровати, — кивнул Змеев.

Я подозревала, что Платон и не ложился.

— Мы на юге! И с каких это пор вы двое на одной стороне?

— Мы на юге зимой, — выделила я последнее слово. — На улице плюс пять градусов. И это днем. На солнце. Ты простудишься, будешь лежать в медицинском корпусе, и Евжена скажет — поделом. Мы на одной стороне, потому что именно там случилось сегодня оказаться здравому смыслу. Вопрос только в том, почему ты нас бросил и примкнул к врагу?

Платон сердито засопел.

Ага, насморк уже тут как тут.

— Кроме недостатков в моем внешнем виде, ты нашла что-нибудь еще?

Настал мой звездный час.

Я была уверена, что, даже несмотря на то, что все сидят, стоит мне поделиться своей находкой, они попадают со стульев, вытаращат глаза и примутся так громко восклицать «Не может быть!», что перебудят воплями весь корпус.

— Я нашла, — я немного понизила голос и выдержала театральную паузу, — фан-клуб Илариона.

— Что?

— Где?

— С каких это пор у него есть фан-клуб?!

— Я не интересовалась датой основания.

Но что-то подсказывало мне, существовал он с тех пор, как император посчитал, что настало время наводнить империю портретами наследника престола. На тысячелетие империи в прошлом году их даже рассылали в качестве подарков аристократическим семьям. Особо приближенным — по несколько штук. Чтобы подданные, так сказать, привыкали лицезреть светлый лик будущего правителя.

Рейны получили с десяток, а потом дед Евжены, впечатленный до глубины души, еще и около сотни увидел во сне… В общем, у Рейнов теперь были готовы подарки для слуг и знакомых — на годы вперед. Портрет, присланный императором в подарок графу Флорианскому и его семье, мне так и не удалось увидеть. В тот день графа не было дома, корреспонденцию принял Платон и от щедрот своих быстренько передарил портрет капитану Раскатову.

На стрельбище.

Взамен ростовой мишени, которую он на днях разнес в щепки.

По его словам, никто не должен был заподозрить ничего дурного, ведь во избежание сплетен, слухов и проблем, связанных с неуважением к императорской семье, Платон перед дарением тщательно замаскировал портрет, пририсовав цесаревичу усы.

— Даже у меня нет фан-клуба, — надулся Платон.

— Есть, — возразила я.

— Есть, — кивнул Лукьян.

— А ты-то откуда знаешь? — с сомнением покосился на него Гордей.

— Они заседают каждое утро в яшмовой беседке. Это прямо под окнами академической часовни. Заряжаются любовью на весь день. Иногда я даже задаюсь вопросом, кто в это время получает больше молитв, боги или Платоша Флорианский.

— Еще раз?

— Видишь, они даже зовут тебя Платошей. Разве ты не рад?

Радости у Платона резко поубавилось.

— У меня появились тревожные соображения о том, куда из прачечной каждый раз испаряются мои рубашки и галстуки.

Именно этот след в свое время меня на них и вывел.

— Я уверена, что, если ты пообещаешь Оле Ольховой прийти на очередное заседание и расписаться всем присутствующим дамам в альбомах, она тебе все вернет. Она председатель клуба.

— Ты об этом знала? И молчала?

— Я тебе больше скажу. Я там состою.

— Дафнюшка! — в ужасе ахнул Платон.

— Когда они в своем планировании по завоеванию твоего сердца дойдут до твоего похищения, я бы хотела об этом знать. Цени мою жертву. Ради твоей безопасности я каждый день встаю на час раньше. В качестве вступительного взноса нужно было всего лишь принести фигурку дельфина. Или открытку с дельфином. Или вышивку. Опять же — с дельфином. Можно книгу про дельфинов. Или с дельфином на обложке. Я как раз ее и принесла. Страшную такую, помнишь, Фекла нам как-то читала? «Причины вымирания видов. Губительные последствия человеческого внимания к природе».

Я не только принесла книгу, но и немножко запугала председателя. Но это уже — детали.

Оля Ольхова тогда взяла книгу, посмотрела на нее, посмотрела на улыбающуюся меня и мрачно спросила:

— Это что, намек?

— Ну что ты, Оля. Намеки — это к Лукьяну. А я тебе прямо говорю. Я очень люблю брата и намерена сидеть на ваших заседаниях вплоть до закрытия этого чудесного сообщества помешанных. Надеюсь, весьма скорого.

Оля сердито пожевала губу.

Затем она, наверное, подумала, что со мной не стоит портить отношения. Все же я была невероятно близка к их кумиру и даже могла поспособствовать… чему-нибудь. Меня стоило привлечь на свою сторону.

— Ты что-то не так поняла, — просияла она. — Мы ничего такого не делаем. Только черпаем вдохновение из охвативших всех нас нежных чувств. Можешь сама убедиться.

Они писали бездарные стихи. Рисовали уродливые портреты. Расписывали чашки, вышивали платки и надеялись, что однажды кому-нибудь из них удастся вынудить Платона купить по слезе дракона на Святую ночь, созвездия совпадут и…

Я не хотела расстраивать их и говорить, что с аккуратностью Платона он то стекло потеряет, не отходя от прилавка. Так что я продолжала посещать собрания больше для того, чтобы не показать, что я сдалась или, что еще хуже, одобрила их деятельность. И потому, что из яшмовой беседки были видны широкие витражные окна академической часовни, за которыми я могла различить хорошо знакомый силуэт Лукьяна.

— Причем тут дельфин? — удивился Платон.

От потрясения его шляпа съехала вниз и ему пришлось спешно поправлять ее. Лучше не стало.

— Ассоциируешься ты у них с ним почему-то. Наверное, из-за твоей магии.

— Это из-за того, что ты в коридорах орешь постоянно, — не согласился Гордей. — И, когда одна половина твоего мозга засыпает, другая продолжает порождать бредовые идеи. Иначе то количество чуши, что ты творишь, объяснить попросту нечем. И кто-то от этого в восторге… Боги, и с этими людьми мы учимся. У меня сейчас кровь из ушей польется.

— Зависть — плохое чувство, — отметил Лукьян.

— Думаешь, я завидую?

— Ты хочешь правдивый ответ или такой, который не проедется по тебе каретой?

— Хватит отвечать вопросом на вопрос! У тебя, между прочим, тоже нет никакого фан-клуба!

Наверное, Гордей страдал по этому поводу больше всех остальных. Потому что в самом начале обучения он у него был. За ним по пятам бегала целая толпа верных подпевал, но, после того, как он несколько раз мелькнул в нашей компании тут и там, а Платон посчитал, что стол возле видового окна в столовой ужасно привлекателен, подпевал сдуло в неизвестном направлении. Вернее — в направлении Демьяна Орлова, который довольно бездарно копировал фирменный стиль надменной снисходительности Гордея, чем бесил последнего до трясучки. Единственным, кто не изменил изначальным принципам, был Марк Кемский. Он все еще временами невозмутимо сидел за теперь уже нашим столом, жевал кашу, хлебал суп, и иногда проливал на кого-нибудь морс с самым невинным выражением лица на свете.

— И зачем мне фан-клуб? — задумался Лукьян.

— Вот! Снова!

— Достаточно, — я похлопала в ладоши, привлекая внимание. — Вы оба. Даже у меня нет фан-клуба, так что успокойтесь.

Мгновенно потеряв интерес к Змееву, Лукьян перевел внимательный взгляд на меня.

— А тебе зачем фан-клуб? — подозрительно прищурился он.

— Чтобы кто-то пел серенады у меня под окнами по утрам, конечно.

— Это и я могу делать.

— Спасибо, не надо, — тут же передумала я. — Евжена меня выселит в коридор, она уже и так косо смотрит на нас с Надей.

— Иными словами, ясно одно, — подытожил Гордей. — Никто из вас не нашел ничего полезного. Я даже не представляю, что бы вы делали, если бы с вами не было меня. Потому что я как раз кое-что обнаружил.

— Ты совершенно не чувствуешь атмосферу, — зевнул Лукьян.

— Что?

— Ты тоже должен был назвать что-то бесполезное, — дополнил Платон, смирившийся с тем, что избавиться от Гордея в ближайшем будущем не получится, а, значит, из него надо сделать приличного человека. — Например, что ты нашел себя потрясным наставником по танцам. А уж потом мы бы перешли к серьезному обсуждению. Так это работает.

Гордей закатил глаза.

— В таком случае, я нашел всех вас кучкой клоунов. И уже не в первый раз, между прочим.

— Поздно, — сказала я. — К тому же, принимая во внимание то, что ты часть этой цирковой труппы, кто тогда ты?

Наш краткий миг взаимопонимания был безвозвратно потерян.

— Теперь я уже не так уверен в том, что хочу делиться с вами своими соображениями. Вы вообще хотите их услышать?

— Да, — сказала я.

— Нет, — сказал Платон.

— Да что ты там мог найти, — засомневался Лукьян, истинный манипулятор.

Они с Платоном переглянулись. Платон поднял вверх большой палец, Лукьян тонко улыбнулся и пожал плечами. Гордей Змеев заглотил наживку и принялся излагать свои мысли с видимым чувством превосходства.

Эх.

Лопушок.

Первое, что разочаровало Гордея Змеева в должности наставника по танцам Девичьего пансиона, это жалование…

— Какое жалование? Тебе что, еще и заплатят? — возмутился Платон.

— А тебе разве нет? Мы же официально в штате.

— Расчетные листы в любом случае у директрисы подписывать мне, — сказал Лукьян, — так что я вам гарантирую, что не заплатят никому из вас.

— Гордей, пожалуйста, вернись к рассказу, — вздохнула я.

— Это не я постоянно себя перебиваю.

— Да тебе рассказывать просто нечего. Как я и думал, — заключил Лукьян.

— И вовсе нет!

Во-вторых, сам танцевальный класс навевал на Гордея тоску.

В стандартную бальную программу входило порядка десяти танцев, одним из которых был классический церемониальный танец открытия бала, включавший в себя множество сложных фигур и движений, а также демонстрацию стихийных элементов. Барышням, обучавшимся в Девичьем пансионе, при полном отсутствии у них таланта к магии могло так никогда и не выпасть шанса станцевать подобный танец. Но всегда оставалась вероятность того, что магией обладал их партнер, который и вял бы на себя все стихийные элементы танца.

Они все были девушками из приличных благородных семей, и потому разучивать подобный танец в комнатке, по размерам меньше шкафа, отведённого нянечке Гордея…

Это было просто смехотворно.

— Есть такой танец?

— На следующем праздновании Дня основания империи я сделаю вид, что я вас не знаю, и я хочу, чтобы вы понимали, почему.

— Можешь не стараться. Скорее всего мы туда даже не придем. И, знаешь, что сказал бы хороший друг? Он сказал бы — пусть вы и не знаете этого, ничего страшного, я вас научу. «Научу», ясно тебе? Тебе должно быть стыдно, что ты при первых же проблемах готов нас кинуть.

— Я вас и не подбирал.

Гордея передергивало от мысли о том, что в подобном месте могла учиться его сестра.

— Тут солидарен.

И наконец — вопросы вызывали сами воспитанницы. Они выглядели грустными и подавленными.

— Ты же ходил в местную столовую, да?

Гордей использовал огненное видение для того, чтобы проверить, не найдется ли в танцевальном классе магических следов, и обнаружил интересную закономерность. В обычное время никаких остаточных магических следов не наблюдалось, но стоило только девушкам начать танцевать, как в танцевальном классе появлялся едва различимый магический фон. Сначала в помещение проникал легкий потусторонний холод, затем окна покрывались изморозью, помещение наполнял запах свежести и тающего льда, и наконец — клубящиеся призрачные чары тянулись по полу, плутая между ног танцующих, но так и не решаясь в полной мере прикоснуться к кому-нибудь из них.

Как будто бы они…

— Искали кого-то, — догадалась я.

— В точку, — кивнул Гордей. — Это наверняка были поисковые чары. И, если это так, существо скорее всего имеет земляной стихийный тип.

Натолкнувшись на Гордея, они резко отпрянули, но к тому времени уже были практически сожжены.

— Да ты везунчик. Удалось проследить за тем, откуда пришли эти чары? — спросил Платон.

— Нет. Уверен, поначалу тварь меня или не заметила, или неверно оценила. Но после того, как мы столкнулись, все следы мгновенно испарились.

— Это плохо, — сказал Лукьян.

— Почему? Мы очень быстро обнаружили зацепку. В чем проблема?

— Потому что у нашего противника есть интеллект. В отличие от кое-кого.

— Эй!

— Это не призрак. Они имеют зацикленные магические проявления. Один и тот же повторяющийся сценарий. Месть, погоня, нападение. У них практически нет собственной воли. И они не подстраиваются под ситуацию. Если удается нарушить механизм атаки, это победа. А тут тебе и демонстрация, и оценка, и взаимодействие. Да еще и не ты был инициатором. Открой учебник по базовой типологии потусторонних существ, и ты увидишь, что все это признаки могущественной сущности. Это не мы что-то обнаружили. Скорее уж нас очень быстро обнаружили.

Платон Флорианский не видел призрачных следов или остаточного фона чар. Его удивило кое-что другое. Когда он вошёл в класс этикета, то был готов к изумлению, вызванному тем, что вместо привычного учителя воспитанницы увидят его.

— Что же, — сказал он, окинув класс взглядом, — с сегодняшнего дня я замещаю господина Кислицына, поэтому…– чья-то рука взлетела в воздух. — Да, в чем дело?

— Но у нас уже есть замещающий наставник.

— Правда? — удивился Платон. — Кто?

— Господин… — начала было воспитанница. — Госпожа…

Но тут же внезапно замолчала.

— Так? — подтолкнул Платон.

Но никто не смог вспомнить ни имени, ни внешности замещающего наставника.

И нигде в бумагах он не значился, Платон специально проверил в перерыве. Осталась только стойкая уверенность воспитанниц в том, что в последние дни кто-то замещал заболевшего наставника по этикету.

— Воспоминания? — присвистнула я. — Это уже не земляной тип.

— Согласен, — кивнул Платон. — Что насчет уроков танцев? — он обратился к Гордею. — Никто при тебе не вспоминал никакого призрачного наставника?

Гордей пожал плечами.

Возможно, у него было столь суровое выражение лица, что поначалу никто не решился возразить, а впоследствии сущность отозвала чары, не желая давать нам лишних подсказок.

— А наставники по этикету и танцам точно заболели? — спросила я.

— Точно, — сказал Лукьян. — Причем эти же два наставника каждый раз заболевали ровно за три дня до очередного исчезновения.

— И сколько дней прошло на этот раз?

— Два. Очередная девушка должна исчезнуть следующей ночью.

Все уставились на меня.

— Уж ты-то точно должна была что-нибудь обнаружить, — сказал Платон.

— Помните, как я сказала, что нашла фан-клуб Илариона?

Гордей скривился, видимо, мысленно приготовившись к очередной шутке, но я была вовсе не намерена шутить.

— Я не уточнила, при каких обстоятельствах я их обнаружила.

Высокомерную блондинку, которая не понравилась мне с первого взгляда звали — Варвара Саблина. Именно поэтому ее лицо показалось мне знакомым. Она была очень похожа на своего старшего брата. От светлых волос до выражения лица, которое и императора бы заставило чувствовать себя на редкость неуютно. Теперь становилось понятно, по какой причине высококлассный охотник Антипий Саблин подорвался на пустяковую миссию, и почему его злила наша компания нарушителей общественного порядка на хвосте.

Большинство дворянских отпрысков имели магические способности, но случалось и так, что магия не просыпалась. У Варвары магии не было , Девичий пансион для нее был лучшим выбором. Исчезновения не могли не волновать ее. Без магии люди были беспомощны при столкновении даже со слабым призраком.

Варя Саблина была амбициозна. Она очень хотела привлечь внимание цесаревича Илариона. Но этому постоянно что-то мешало. Сложно было подстроить случайную встречу. И эта толпа конкуренток... Дурочки, которые смотрели ей в рот, из числа воспитанниц в расчет не брались, но были и такие змеи, как…

— Дафна Флорианская, — надменно фыркнула Варя. — Слышала, она пыталась охмурить Илариона Олеговича, пока ее внимание не перетянул на себя этот… Как же его…

— Лукьян Хилков? — предположила я, когда сменив гнев на милость после того, как кто-то из воспитанниц растолковал Варе, что с племянницей директрисы лучше дружить, а не ссориться, мне выдали миску с водой, свечку и втянули в круг из полотенец.

Иларион на портрете глядел на меня очень осуждающе, говоря — я надеялся, что ты положишь всему этому конец.

Отвали, Иларион, я на разведке.

— Да, — кивнула Варя. — Он. Представь только, никакого стыда, вцепилась в бедного парня, как кровопийца. Воспользовалась тем, что ему не с кем посоветоваться, Хилковы-то мертвы. До чего расчетливая, скажи?

— Ужас, — поддакнула я, чувствуя, как от холодного пота взмок затылок.

Меня же никто тут не мог знать? Меня никто тут не должен был знать. Я-то никого не знала, а это именно так работает. Но почему-то мне никак не удавалось отделаться от ощущения, словно кто-то сверлит мне затылок внимательным взглядом.

— А зачем он ей? Разумеется, потому что он родственник императора. Так очевидно.

— Ты с ней знакома?

— Я знакома с Ксюшей Ольховой. Ее старшая сестра регулярно видит ту Дафну в Императорской академии.

Ну, Оля, я твой клуб-то прикрою с концами, только подожди.

— Такая лицемерка, — продолжила Варя, — смотреть тошно. Как будто бы никто не понимает, чего она пытается добиться. Хочет втереться в доверие к императорской семье и получить должность повыше в Совете. По рождению-то ей ничего не светит. Как маршал Флорианский не извернись, а все равно получится скандал. Упертая. Прямо как ее мамаша, которая совершенно случайно, ты вдумайся только, какой абсурд, вышла за маршала империи.

Я ощутила уже хорошо знакомое мне покалывание магии в пальцах. Это был уже перебор. Я многое могла стерпеть, но сейчас секунда отделяла меня от того, чтобы вцепиться Вареньке в волосы. Пусть твой братец потом закатает меня в Пограничную башню, тебе-то в любом случае придется хуже. Лысая ты точно цесаревичу будешь не нужна, никакие ритуалы не помогут, не так ли?

И вот, когда миска и свеча практически выскользнули из моих рук, тихий голос за моей спиной позвал:

— Варя.

— Что? — недовольно бросила она.

— Прекрати говорить такие ужасные вещи. Это когда-нибудь сыграет с тобой злую шутку.

Задохнувшись от возмущения Варя обернулась, чтобы посмотреть на того, кому хватило наглости ее заткнуть. Я тоже обернулась.

У стоявшей позади нас девушки вид был измученный и бледный. Совсем светлая кожа, черные глаза, в которых зрачок бесследно тонул, такие же черные волосы, мелкие тонкие черты лица и — тянущийся от подъязычной кости до основания шеи белый шрам. Не выдержав осуждения, исходившего от Вари, она бросила быстрый взгляд на меня, и я поняла, что именно она все это время смотрела на меня. Как интересно. Я снова зацепилась взглядом за шрам. Что-то вертелось в памяти, но толком вспомнить я не могла.

— А ты не слишком ли много говоришь для сиротки? — сказала Варя. — Кто вообще тебя сюда позвал?

— Это была я, — пискнул кто-то.

— Больше не зови.

— Конечно, Варя.

Девушка только вздохнула.

Я нахмурилась.

Особенно расстроенной она не выглядела. Заинтересованной тоже. Так зачем пришла?

— А что именно мы делаем? — поинтересовалась я у Вари, надеясь, что это отвлечет ее от рассуждений на тему «Почему Дафна Флорианская отстой, Лукьян Хилков бесхребетный лопух, а цесаревич должен быть моим и точка».

Хотя бы от большей части этих рассуждений.

Варя заметно расслабилась и даже подобрела.

— Мы просим богиню о помощи в любви. Я прошу. А девочки помогают. Ритуал требует, чтобы участников было как можно больше, так его сила будет выше, понимаешь? И тогда судьба наконец-то сведет меня и Илариона Олеговича. У тебя же, — внезапно помрачнела она, — нет никаких возражений?

— О, — закатила я глаза, — нет. Кто я против судьбы?

— Вот и славно.

— Но ведь у цесаревича есть невеста. Как же быть с ней?

— Это ненадолго, — отмахнулась Варя. — Что там за невеста? Потерянная Змеева? Пусть сначала докажут, что она настоящая.

— У вас уже были уроки танцев?

— Нет, завтра будут. А что?

Если бы я была Платоном, я бы специально ее раздразнила. Но я была собой и поэтому оставила все на волю судьбы. Если ей суждено ляпнуть при Гордее, что его сестра — не заслуживающая внимания фальшивка, так тому и быть.

— И какой именно богине мы молимся? — спросила я.

— Джаларии. Богине войны и справедливой битвы. Ведь любовь — это самое настоящее поле битвы.

Мое сердце пропустило удар. Это были очень знакомые слова, которые я уже где-то слышала. Но где? Я посмотрела вниз.

Круг.

Высушенные цветы.

Да это же самое настоящее око битвы.

Не хватает только…

— Ты хорошо танцуешь? — спросила Варя.

— И ты стала танцевать? — чуть не навернулся со стула Платон. — Ты с ума сошла?

— Конечно, я не стала танцевать. Вообще никто не стал танцевать. Там особо и негде, к тому же, я выбила молнией окно, разбила пару раковин. Комната в воде, визге, и все — в полной уверенности, что ритуал лучше отложить. Но главное тут не это, а то, что я практически уверена, все, что мы нашли, взаимосвязано и берет начало из этого ритуала.

— Джалария не отвечает на подобные молитвы, — сказал Лукьян.

— Тогда нужно разобраться в том, кто ответил вместо нее.

Глава 6

Считалось, что обладатели магии были благословлены богами.

Антипий Саблин считал, что это заблуждение. Маги куда чаще оказывались богами прокляты, а по-настоящему благословлены были разве что те счастливчики, которым не приходилось работать с людьми. И в особенности — со студентами Императорской академии.

Антипий Саблин сам когда-то был таким студентом. Он знал, о чем говорит.

Или скорее думает. Говорил он с окружающими слишком редко для того, чтобы его бесценные логические выкладки перевернули сознание тысяч недалеких подданных империи вверх тормашками. Именно поэтому единственным, кто то и дело оказывался болтающимся вверх тормашками, оставался сам Антипий.

За что?

Он сердито потер глаза, стараясь, чтобы очки при этом остались на месте и не сдвинулись ни на сантиметр.

Проблемы Антипия Саблина начались давно, но чуть больше полугода назад они обострились как ангина в начале зимы. Церемония распределения в императорской академии, едва не захлебнувшаяся в наводнивших ее потусторонних тварях. Нападение на цесаревича. Нападения на глав старых семей. На фоне падения числа магически одаренных детей за последние годы при росте числа потусторонних существ и в особенности — потусторонних существ высокого порядка… Все это говорило о том, что кто-то за кулисами затеял что-то масштабное.

Антипий серьезно относился к своим обязанностям, он провел в архивах кучу часов, исписал заметками бесчисленные стопки тетрадей, перевернул вверх дном отчеты за прошедшее десятилетие, чтобы прийти к выводу о том, что прямо сейчас кто-то пытается отворить запечатанные много веков назад стихийные двери…

— Чтобы что? — прервал полет его мысли шеф Кемский, хмуро отодвинув протянутый Антипием отчет на самый край стола.

— Тот, кому удастся подобрать пять ключей к пяти дверям, обретет власть над всеми элементами, богами и духами, — сказал Антипий.

Так. Ладно. В его голове это звучало куда внушительнее.

— Это кто тебе сказал, твоя бабка?

— Это написано в храмовых книгах, — возразил Антипий. — Я понимаю, выглядит не очень убедительно, но у меня такое чувство, что это все объясняет. Я пока добрался не до всех старых пророчеств, но…

— А знаешь, какое чувство у меня, Саблин?

— Какое?

— У меня такое чувство, что, когда судья Змеев спросит у меня, почему у нас столько нераскрытых дел, а я ему расскажу сказочку про пять элементов, таинственные пророчества и магические двери, про храмовые книги, большинство которых, если ты не в курсе, написал в свое время Тирентий Хилков, который был слепым, безумным и страшно любил пугать людей страшилками, так вот у меня такое чувство, что в ответ на все это судья Змеев предложит мне заняться наконец делами, а не придумывать всякую ерунду. Чего я и тебе желаю, Саблин. Прекрати тратить рабочее время на, — он неопределенно помахал ладонью над отчетом Антипия, — на это.

— Я трачу свое личное время.

— Выйди.

И Антипий вышел из кабинета шефа, хотя очень сильно хотелось — из себя.

Судья Змеев.

Антипий уже давно заметил, что неприятности почему-то, вот так загадка, кто отгадает, тот, наверное, получит кинжалом в бок, приключались с определенной группой студентов академии, в числе которых, вот так совпадение, был и Змеев-младший.

Может, поэтому судья Змеев так злился?

Потому что Антипий был прав и что-то тут было нечисто?

— Он злится, потому что твой отец настраивает против него Совет, — сказала Ульяна Пешкова, пытаясь вдеть нитку в иглу.

— Это твой отец настраивает против него Совет.

— Мой отец говорит: «Мне кажется, кто-то из нас зазнался». С намеком. А твой: «Змеевы обнаглели». Почувствуй разницу.

— Говорят, я бесчувственный человек.

— Ты себе льстишь. И прекрати уже преследовать этих студентов, что ты в них вцепился, как в последнее ведро в песочнице?

— Кто бы говорил! Ты закошмарила всех новых сотрудников! У нас и так работать некому. Эти разбегутся, и что? Кто по всем заданиям будет мотаться? Снова я?

Именно поэтому ему так и не подписали заявление об увольнении, понятно? Из-за Ульяны Пешковой он был тут практически в рабстве!

— Вот что они все тебе сделали?

— А вот ничего! Ничего они не сделали, ясно? Когда рядом такая яркая и интересная женщина… — Ульяна демонстративно тряхнула черными волосами. — И ничего!

— Ты для них старая, — припечатал Антипий. — Ты для меня была старая, когда я пришел. А для них с тебя, наверное, уже песок сыпется. Оставь их в покое.

— Если ты пытаешься найти друзей со схожим уровнем интеллектуального развития, то…

То красноречивый взгляд Платона Флорианского намекал на то, что это — не вариант. Никто не собирается дружить с тобой, очкарик. Никто даже не планирует здороваться, ясно тебе?

Антипий Саблин никогда в жизни не становился жертвой насмешек. В детстве другие дети были к нему равнодушны, в юности предельно вежливы, и наконец сейчас никому бы и в голову не пришло с таким презрением таращиться на его прическу. Особенно, когда обладатель презрительного взгляда сам выглядит так, словно с утра его собирали вороны!

Даже невероятно избалованная младшая сестра Антипия себе такого не позволяла!

Это был опыт, который Антипий Саблин хотел вычеркнуть из памяти.

Вызов на допрос Илариона Таврического мог стать последним, что Антипию бы удалось сделать в своей недолгой и бессмысленной жизни, но именно вызов на допрос Платона Флорианского стал тем, о чем он — ужасно сожалел. Антипий как-то раз пересекался с его отцом и, боги, насколько же они были разными. Там, где маршал Флорианский предпочитал делать вид, что людей вокруг него не существует, его сын ставил себе целью заставить всех и каждого — усомниться в собственном существовании.

— Я надеюсь, вы понимаете, что нам с вами лучше сотрудничать, — сказал Антипий. — Поэтому рассказывайте все с самого начала.

Ранее он уже тонко намекнул на загадочные обстоятельства тех инцидентов, в которых Платон Флорианский принял непосредственное участие, особо акцентируя внимание на том, что ему бы хотелось понять, какую роль в них сыграл сын судьи Змеева. Флорианский и Змеев, по информации Антипия, еще с летнего военного лагеря для наследников влиятельных родов были на ножах, так что вытянуть интересующую его информацию не должно было быть трудно.

Платон Флорианский откинулся на спинку стула.

— Было мне лет десять, — начал он, — и у меня не было собаки. В одиннадцать тоже не было. К пятнадцати не появилась. И позже мне по-прежнему не везло. Я уже было принял ситуацию, и тут-то к нам и прибился…

— Пес? — попытался уследить за нитью разговора Саблин.

Странная была манера повествования, но если она приведет к желаемой цели, то пусть парень несет что угодно.

— Нет. Гордей Змеев. Но он тоже постоянно лает и таскает в нашу комнату всяких хлам. А Дафнюшка говорит, что мы за него в ответе, потому что распугали всех его подхалимов. Друзей, то есть, я хотел сказать. Кроме Кемского, этого после отражения его рожи в зеркале напугать чем-то сложно. Вот и несем ответственность.

Антипий Саблин почувствовал нарастающую головную боль.

— Я спросил, — повторил он, — какую роль Гордей Змеев сыграл в перечисленных мной инцидентах?

Платон Флорианский задумался.

— Все началось с того, что он превратился в редкостного козла.

— То есть он пытался как-то навредить вам?

— Нет. Я в том смысле, что рыжие козлы, по-моему, довольно редкие. Я белых видел. Серых. А тут рыжий. Необычно, да?

— Так.

— Его отец закрыл на все это глаза… Только Дафнюшке не говорите, что я так сказал. В общем, по-моему, это не дело. Я иногда по ночам слышу подозрительный стук, как будто бы кто-то цокает по комнате. Я уверен, что Гордею надо бы в госпитале провериться. Судя по всему, копыта-то никуда не делись.

— Копыта?

— Да. А, ну и конечно потом он вызвался распорядителем свадьбы, и что вы думаете? Он просто жлоб. Мы отмечали чуть ли не на кладбище, и он даже подарок не принес. Чтобы я ему еще что-нибудь доверил, — Платон Флорианский покачал головой.

Антипий посмотрел на свои записи.

Козел.

Копыта.

Свадьба.

Да это вообще не то, что он хотел узнать!

Антипий задумался.

У кого еще он мог попытаться что-нибудь узнать?

Дафна Флорианская не смотрела на Антипия как на неудачника.

Она на него вообще не смотрела.

Все ее внимание было приковано к портрету императорской семьи, занимавшему единственную ровную стену в кабинете.

— Гордей? — удивилась она. — Не помню. На мой взгляд, наиболее значительную роль во всех этих чудовищных событиях сыграл Иларион. Наш сиятельный цесаревич. Солнце нашей империи. Надежда и… Нет, Надежда как раз ничего не сделала. То есть — совсем. А вот Иларион! Все благодаря ему! И оказались мы во всех этих неприятностях тоже благодаря ему. Но с другой стороны, только его чистое сердце и незамутненный мыслями разум, то есть ясный ум, я хотела сказать, помогли нам найти дорогу к победе. Потому что мы шли в другую от выбранной им сторону. Если бы не он…

— Достаточно, — сказал Антипий.

Это было… очень хитро.

— Не знаю никакого Гордея, — безо всякого выражения сказала Евжена Рейн.

— Он с вами учится!

— Со мной много кто учится.

— Но…

— Серджан просил передать привет. Спрашивал, не нужна ли вам помощь.

На этих словах Антипия окончательно настиг нервный тик.

И как он мог забыть!

Только его тут и не хватало!

— Вы свободны.

Не было никакого смысла вызывать Надежду Змееву, так что единственным, кто остался, был…

— Здесь как-то душно, — задумчиво протянул Лукьян Хилков.

И упал в обморок.

То есть сначала он окинул пристальным взглядом кабинет, потом приметил наиболее чистое место возле стеллажа с отобранными Антипием делами, потом передвинул туда стул и наконец — соскользнул на пол, театрально раскинув руки.

Антипий Саблин почувствовал, что еще немного, и из ушей у него повалит пар.

Обморок?

Обморок?!

И тебе не стыдно?!

Ты на боевой кафедре, ты парень, что с тобой не так?!

Лукьян Хилков приоткрыл левый глаз.

Вздохнул.

Сел одним быстрым плавным движением.

— Что ж. Сегодня не лучший день для таких разговоров, — загадочно произнес он.

— Кто сказал?

— Я.

Антипий Саблин замер от шока.

Ты…

Ты что о себе возомнил?!

Лукьян между тем поднялся и неспешно покинул кабинет.

Несколько секунд спустя его голова снова показалась в дверном проеме.

— Я напишу вам, когда звезды дадут добро на нашу встречу.

Антипий Саблин с трудом удержался от того, чтобы швырнуть в это умиротворенное лицо что-нибудь тяжелое.

Его взгляд скользнул к портрету императорской семьи.

Нет. Это плохая идея. Остается только ждать.

Он и в самом деле собирается ждать?

Лукьян Хилков так ничего и не написал.

Антипий вообще не понял, для чего он приходил, если все равно планировал оставить его с носом.

Антипий сам когда-то был студентом, но с годами те определенно стали — хуже.

Кто-то сказал бы:

— Ну что ты рассуждаешь как старикашка? Тебе самому-то сколько?

Но Антипий знал — старость дышала ему в затылок.

Ему было уже двадцать семь лет, он, кажется, начал седеть, а его и без того не идеальное зрение после удара проклятием год за годом только стремительно катилось вниз, пока наконец не достигло абсолютного дна. Оно бросало его из одной неловкой ситуации в другую. Он пару раз здоровался со столбами, видел на часах какое-то совершенно альтернативное время и даже по пути на работу несколько раз умудрялся проехать мимо и после бесконечной ругани с кучером высадиться аккурат возле городского кладбища.

— Это знак, — мудро изрекла Ульяна.

Они сидели в засаде, в каком-то проклятом доме.

Справа капало, слева стучало, на лице Антипия ощущалась паутина, в которую он по неосторожности влетел, и, хотя прислушиваться ему стоило к завываниям, исходившим от лестницы, он решил прислушаться к Ульяне. Мудрость и Ульяна редко оказывались в одной комнате. Пешкова была старше, ее жизненный опыт был куда обширнее, даже если по слухам он весь состоял из неудачных свиданий. Антипий не хотел с ней спорить, потому что всегда, когда им случалось пересекаться, а с тем, что они работали вместе, это случалось часто, он не мог отделаться от липкого, пронизывающего до костей чувства вины. Потому что даже если никто не говорил об этом вслух, даже если Ульяна никогда не винила его, даже если целый мир был готов признать, что в случившемся не было вины Антипия, что это было несчастливое стечение обстоятельств, неудача, и таких неудач в жизни каждого охотника жандармерии было не счесть, даже так — Антипий не мог забыть о том, что в тот момент, когда все случилось, он ничего не сделал.

Волосы на затылке у Антипия от одних только воспоминаний встали дыбом. Ноги охватил озноб, а пальцы рук мелко задрожали.

— Того, что я скоро умру? — предположил он.

Он был ужасно суеверным человеком. Он бы ни за что в жизни не пнул черного кота и не прихлопнул паука.

— Того, что человек, который выписал тебе очки, купил диплом в подпольной типографии.

Однако — на людей это параноидальное благоговение не распространялось.

— Ты выписала мне очки, — хмуро указал он.

— Ну так в том-то и дело, Антиша, в том-то и дело, — вздохнула Ульяна, мелко прищурившись на сгустившуюся под третьей ступенькой тьму и поудобнее перехватив осиновый прут, который в теории должен был с одного удара возвращать призраков на истинный путь посмертного упокоения, а на деле скорее всего был способен разве что вернуть Антипия во времена его второго курса, когда в одном из проклятых домов Пешковых, он по неосторожности завернул не в тот флигель, и его новому другу только чудом удалось спасти его от разъяренного зеркального духа, а гораздо позднее от нагоняя. От своей матери. От матери Антипия. И наконец от уничижительного взгляда наставника Громова, который тот с готовностью предлагал только полным неудачникам. — Я же не врач. Я специалист по проклятым предметам. Моя задача только в том и состоит — сделать так, чтобы ты жил, пусть и плохо, но — как можно дольше. А тебе бы к врачу. Помяни мое слово, с твоим отношением ты однажды дойдешь до того, что тебе будут делать срочную операцию. Где-нибудь в поле. Вилкой.

Одним словом, Антипий считал, что ему пора на пенсию. Его мать считала, что ему пора жениться. Вернуться домой. Чтобы она видела его не только по праздникам раз в пять лет, так редко, что иногда ей казалось, что у нее одна только Варя, а никакого сына и в помине нет. А его начальство — что, если он продолжит исправлять орфографические ошибки в отчетах своих коллег, его в один прекрасный день кто-нибудь из них придушит во время обеденного перерыва.

Скажет — захлебнулся. Утонул в чайной чашке. Видите, она у него какая? То-то же. Точно утонул.

Антипий всего лишь хотел тишины, покоя и — чтобы ему наконец-то отдали его багаж.

Он сидел на вокзале после полутора суток поездки на поезде, больше похожий на гудок, чем на человека.

Почему его жизнь… такая?

Он не мог использовать круг перемещения из-за стихийной основы своего дара. Земляной элемент не был пластичным, он был заточен под преобразования, под использование силы и законов природы. А круги перемещения были слишком далеки от законов природы. Они буквально разрывали пространство и время. И он не мог использовать стихийное перемещение из-за ограничений, накладываемых на него артефактом, сдерживающим проклятие.

Это было так низко, завидовать кому-то, так знакомо и в то же время в последний раз это было так давно, что Антипий уже и забыл о том, как остро всегда жалило это чувство.

Лукьян Хилков мог просто взять и…

— Похоже, мы его потеряли, — без тени раскаяния сообщил сотрудник вокзала, в который раз за последние полчаса перебрав все имевшиеся на его столе бумаги.

Они потеряли его багаж, а Антипий — последнюю веру в человечество.

— Не насовсем. Бирки, наверное, перепутали. Бывает. Вам нужно написать заявление на поиск утерянных вещей. Сейчас я выдам бланк. Максимально подробно опишите содержимое вашего багажа.

Антипий взял бланк и принялся писать.

Описывать там было особо нечего. Стандартный набор охотника. Зачарованная сабля, два ритуальных кинжала, арбалет, дуэльный пистолет, универсальный яд, универсальное противоядие и кричащая кукла, которая должна была сыграть роль наживки. Она должна была обнаружить сущность.

И что теперь?

— Сначала заверю я, потом заверите у дежурного по станции, в кассе, после этого в патрульном пункте и наконец у начальника станции. Но только к нему в последнюю очередь, сами понимаете, занятой человек…

И хуже всего не то, что теперь придется надеяться лишь на то, что всех способностей Антипия хватит на то, чтобы усмирить тварь, если ей хватит духу высунуться из своего логова. Хуже всего то, что эту куклу Ульяна три месяца шила, нигде еще не успела опробовать и выдала ему под честное слово, что он ей ее вернет.

Он труп. Он не доживет ни до какой пенсии. Может быть, проклятая тварь просто сожрет его?

Хотя…

Могила от Ульяны Пешковой его не спасет.

К тому же на нем лежала огромная ответственность.

Невинные беззащитные девушки были в опасности. Его сестра была в опасности. И… И эта кучка студентов, которых Антипий не хотел видеть больше никогда, тоже могла пострадать.

Он согласился взять их на это задание только из уважения к наставнику Громову. Из уважения и потому что альтернативы были одна другой лучше. Антипий слишком хорошо знал своих коллег.

Ему стоило насторожиться уже тогда, когда старик принялся их хвалить. У наставника Громова было своеобразное понятие о стратегии и тактике, а также о том, что считается истинной доблестью, а что позором на всю жизнь. Для него идеальным боевым магом был недисциплинированный, безмозглый любитель острых ощущений, который при первой же возможности кинется с зубочисткой на свору Медесии.

Или даже — на саму Медесию.

Он всегда ужасно расстраивался, сетуя на то, что таких людей найти очень сложно.

О, да, всегда думал Антипий, ведь такие люди, как правило — очень сильно мертвы.

— Я тоже, — сказал Антипий, передавая опись своего багажа.

— Что, простите?

— Я тоже занятой человек.

Взгляд сотрудника вокзала скользнул по описи. Его глаза округлились.

Это был стандартный набор. И очень узнаваемый.

— Мы сейчас же все найдем!

После этого испуганного писка все вокруг мгновенно превратилось в хаос.

Антипий Саблин тяжело вздохнул.

Если бы ему платили за каждый такой вздох, он бы обходился казне… очень дорого. Однажды он бы открыл глаза, и увидел за окном Серджана Рейна с нацеленным на Антипия арбалетом.

— Ты обрушил экономику этой империи, — сказал бы Серджан.

То ли в самом деле единственный, кто работал в Тайной канцелярии империи, то ли единственный, кому хватало мозгов всем вокруг об этом рассказывать.

— Я почему-то уверен, что это ты виноват, а не я.

Может, там был только один агент, потому что на всех остальных жалования уже не хватало?

Серджан бы расхохотался. И выстрелил бы в Антипия. Очередным свернутым в трубочку отчетом, надо полагать.

Потому что смерть не настигает лучших в подходящий для этого момент.

Хорошо, что Серджан сейчас был далеко. Изо всех сил позорил родную империю.

— Да ты хоть представляешь, каких красавиц можно встретить в гареме алтана Азарского? — хвастался Серджан.

Только он мог такому радоваться, в самом деле.

— Становиться ради этого евнухом — это уже перебор.

— Но я же не настоящий евнух!

— О, а ты совсем не так предан работе, как я полагал. Какой позор.

Антипий прикрыл глаза.

И на секунду, словно грань между воспоминаниями и настоящим стерлась, он ощутил запах знакомой магии. Лишь на секунду. Он появился и тут же исчез.

Антипий почувствовал, как на него волной накатывает тоска. Этого просто не могло произойти в действительности. Этот человек был мертв давным-давно.

Вернулся сотрудник вокзала.

Антипий нахмурился.

Мужчина выглядел взмыленным и испуганным. Его лицо раскраснелось от быстрого бега, а глаза лихорадочно блестели.

Антипию даже стало немного стыдно.

Это был всего лишь чемодан, даже со всем оружием, он того не стоил, Антипий мог придумать что-то еще.

— Вы должны пойти со мной! — с трудом отдышавшись сказал сотрудник вокзала — Это… Это очень срочно!

— Вы нашли мой чемодан?

— Да-да-да! Скорее! Пойдемте!

Они нырнули в дверь, расположенную за кассами, прошли по короткому коридору и остановились возле тяжелой деревянной двери с надписью «Не входить! Опасно!».

Антипий бросил на мужчину вопросительный взгляд.

— Дело в том, что весь багаж проходит осмотр. Несколько раз. Минимум дважды. На начальной и на конечной станции. Мы проверяем, нет ли там чего-нибудь… вредного. И, если такое обнаруживается, то мы, конечно, изымаем такие вещи и передаем… вам. Ох, мы же не знали, что вы охотник, мы подумали, что кто-то пытается провезти запрещенный артефакт…

Артефакт, конечно, был сильным. Но он на должен был дать о себе знать до тех пор, пока…

Антипий резко рванул дверь на себя.

И в следующую секунду его оглушил крик куклы.

Глава 7

— Давайте подытожим. У нас есть три магических следа, — я принялась загибать пальцы. — Поисковые чары в танцевальном классе. Таинственный учитель, которого никто не может вспомнить. И — ритуал.

В плюс шло то, что мы обнаружили эти следы быстро, в минус то, что все они представляли собой проявления разных стихийных чар.

Магическая теория гласила, что у каждого элемента есть сторона благословения и сторона проклятия, которые в свою очередь отвечали за чары созидания и разрушения. Однако для каждого элемента соотношение этих частей было различным. Если бы вам пришлось расположить их на горизонтальной линии, где слева находится созидание, а справа разрушение, то по центру вы бы обнаружили — эфир.

Эфир считался элементом, в котором созидательная и разрушительная части находились в идеальном балансе, его пользователям были доступны любые чары созидания и разрушения. Они могли использовать очень широкий набор магических приемов. Если знали, каким образом задействовать свой источник для выполнения того или иного заклинания.

На один шаг вправо от эфира находился огонь.

Огонь считался элементом с преобладающим разрушением, что позволяло использовать уже куда меньшее количество созидательных чар. В то же время это делало куда более легким и интуитивным использование чар разрушения.

На один шаг влево от эфира находилась вода.

Элемент преобладающего созидания.

Ее пользователи куда успешнее плели чары созидания, нежели чары разрушения. Встречалось мнение, что это в некотором роде влияет и на характер пользователя, но, глядя на Платона, я не могла с этим согласиться.

И наконец — стоит упомянуть элементы, находящиеся на концах спектра.

Воздух считался абсолютным созиданием, в то время, как земля считалась абсолютным разрушением.

Под магическим созиданием и магическим разрушением подразумевались не буквальные определения этих слов, взятые из словаря. Разрушение предполагало любое нарушение привычного порядка вещей, а созидание позволяло вмешаться и на время, для определенной территории или для определенных объектов преобразовать этот порядок, создав новый. Именно поэтому магам земли так тяжело давались ритуальные чары. Такие, как чары призыва сущностей или чары, направленные на использование кругов перемещения. Они требовали владения созидательной частью своего элемента, а у земли не было той части. Можно было постараться и обойти ограничения, но на это уходило такое количество сил, что оно того не стоило.

Зато стихийное перемещение при земляной основе давалось легко. Хотя это была уже куда более сложная и продвинутая магия.

Поисковые чары были проявлением земляной стихийной основы. Призрачный учитель наверняка служил плодом иллюзорных чар. Можно было заподозрить эфир, но эфиру для иллюзий не нужен был прямой контакт, постоянное взаимодействие с воспитанницами. Что учитель делает чаще, чем кто-либо другой? Разговаривает. А это уже проявление водного источника. Ритуалы и вовсе затрагивали исполнителей целиком, так что это было ближе всего к воздушной стихийной основе.

Но как одно существо могло разом демонстрировать три различные стихийные основы?

— Мы что-то упускаем, — сказал Гордей.

— Или, — Платон сделал паузу, словно ему совершенно не хотелось заканчивать это предложение, — здесь на самом деле не одно, а целых три существа. И все они связаны друг с другом и действуют сообща.

— Надеюсь, что нет, — сказала я.

Если это и в самом деле было так, у нас не было никаких шансов справиться со всеми тремя с тем уровнем подготовки, которым мы могли похвастаться на данный момент.

— Так это или нет, а делать что-то со всем этим надо, — сказал Лукьян. — При скудном боевом опыте наиболее удачный расклад — это битва на погашение. Для нее нам нужен Саблин. Иначе некого ставить против обладателя воздушной основы.

— Думаете, он сильно разозлился на то, что мы его бросили?

— Великий оптимист тот, кто думает, что нет.

— Он будет орать.

— Ага.

— Не подпишет наши дневники практики.

— А там есть, что подписывать? Ты его заполнил что ли?

— А ты нет?

— Ой, нашли, о чем переживать. Я свой и заполнил, и подписал уже. Глядите, а? Похоже на его подпись?

— Похоже на кляксу.

— В этом и смысл. Скажу, что я так растрогался, что залил все слезами радости и соплями счастья.

— Или убери эту мерзость, или пересядь куда-нибудь подальше от меня.

У Платона было ужасное чувство стиля, у Гордея еще более ужасное настроение, а у меня — ужасное желание воспользоваться методом, который уже не раз применяла Надя. Мне хотелось потерять сознание и очнуться только к моменту раздачи осуждающих взглядов ректора Змеева.

Почему в моей жизни все не могло быть так просто?

Уверена, я бы отлично справилась с задачей недоуменно хлопать глазами.

Мысли о том, как прекрасна была бы моя жизнь, будь у меня чуть менее крепкие нервы и чуть более тесный корсет, любой корсет, на самом деле, заставили меня погрузиться так глубоко в пучины жалости к себе, что я чуть было не упустила кое-что важное.

А вернее — не упустила кое-кого, кто забыл рассказать всем нам кое-что важное.

— Погодите-ка, — сказала я, мы были уже в дверях библиотеки готовые разойтись по своим наблюдательным пунктам, сойдясь на том, что никому из нас в ближайшее время не светит звание гения, детектива поколения или даже просто смекалистого счастливчика.

— Что-то не так? — тут же отреагировал на мою заминку Лукьян.

Я пристально посмотрела на него.

И тебе еще хватает совести выглядеть столь невинно?

Это было приятное глазу зрелище.

Вот только эта приятность нисколько не отменяла того, что за бесхитростными желтыми глазами Лукьяна скрывалось желание всех нас облапошить, что-то недоговорить, а потом только вздыхать и разводить руками.

Да и то — только в том случае, если бы его поймали на том вранье.

Я давно заметила, что у него была такая привычка, причем делал он это не со зла, насколько я могла судить. Он просто был невысокого мнения о наших умственных способностях. За что его нельзя было, винить, конечно, мы делали все для поддержания подобного имиджа, это до сих пор было единственное поприще, на котором все мы могли похвастаться небывалыми успехами. И именно поэтому из искренней заботы и участия Лукьян старался лишний раз не перегружать наши крохотные, слабенькие мозги сложной информацией. Случись с нами что-то, и ему попросту неоткуда было бы взять таких дураков, да еще и в таком количестве. Готова поспорить, что он рассуждал именно так.

— Ты ничего не рассказал о своих находках, — указала на очевидное я. — Каждый из нас обнаружил какой-то магический след, но что насчет тебя? Ты рассказал только о записях в архивных бумагах.

— А ведь точно, — согласился Платон.

Гордей тоже хотел как-то это прокомментировать, но в последний момент передумал. И хвала богам, мы с Платоном тогда бы точно опять отвлеклись, а любитель навешать окружающим на уши лапши — сбежал.

Лукьян чуть наклонил голову в сторону.

Так, словно в самом деле всерьез задумался нам моими словами. Для убедительности он даже отвел взгляд, имитируя попытку что-то вспомнить. Наконец, когда повисшая в библиотеке тишина стала попросту неуютной, его губы окончательно расползлись в мягкой улыбке. Лукьян вздохнул.

— Я нашел тебя очень привлекательной даже в этом ужасном платье, — прочирикал он, приложив ладонь к сердцу.

— А?

Я не нашлась с ответом.

Это… неудачное время для шутки!

И это нечестно!

Нельзя же так резко ставить собеседника в тупик!

— Вот именно. Я всегда говорю, что Дафнюшке все идет, — с гордостью покивал Платон, словно в моей ослепительной внешности была какая-то его личная заслуга.

Гордей закатил глаза.

— Платье-то тут при чем. Тут просто уже нечего портить, поэтому и разницы никакой.

— Повтори, — немедленно переключил свое внимание Платон.

Ситуация выскальзывала у меня из рук. А вместе с контролем над ситуацией ускользала и та призрачная симпатия, которую я почувствовала было к Гордею Змееву. Я ощутила прилив теплого отношения к нему, когда впервые вошла в свою временную комнату в пансионе, и на меня уставились пять пар недовольных глаз. По несчастливой случайности Варенька Саблина жила со мной в одной комнате, так что атмосфера там была удушливой и тревожной.

Портрет цесаревича залило водой, так что его нос расплылся в непонятное пятно, волосы прибавили лишних волн и сантиметров, а глаза затуманились и теперь напоминали не драгоценные изумруды, а скорее два подорожника, которые кто-то основательно пожевал.

Выкинуть надо было тот портрет, а не прижимать к груди, как потерянного и неожиданно найденного первенца.

— Все так плохо? — спросила я.

По словам Вареньки, ритуал ни в коем случае нельзя было прерывать, это грозило какими-то ужасными последствиями, и, пускай она не знала о том, что разрушение ванной комнаты — моих рук дело, интуиция подсказывала ей, что именно мое появление стало первым дурным предзнаменованием в череде последовавших за ним неудач.

Ну да. Конечно. Ведь исчезновение бесчисленных воспитанниц пансиона, которые происходили до сих пор ужасными последствиями назвать было нельзя. Куда уж ужаснее?

Или…

Тогда я еще не слышала ни о призрачном учителе, ни о поисковых чарах, и мне в голову пришла одна мысль.

Что, если Варя проводила ритуал не впервые? Она так сильно нервничала, выбрала столь неподходящее для него место… Если это происходило и раньше, то получилось ли у нее довести дело до конца хотя бы один раз? Разве единожды выполнив все условия, она не должна была смиренно ждать вместо того, чтобы предпринимать все новые и новые попытки? Когда вы пробуете снова и снова? Только тогда, когда у вас ничего не вышло. Может, именно это провоцировало исчезновения девушек?

— Разве ты не можешь просто попробовать провести ритуал снова? — спросила я.

— Нет, не могу, — процедила Варя сквозь зубы.

— И почему же?

— Тебе какая разница? — рявкнула она.

И отвернулась к стене.

Ее верные подпевалы также не желали со мной разговаривать.

И, когда свет в комнате погас, и все уснули, я по-прежнему ощущала на себе лишь один пристальный взгляд молчаливой девушки со шрамом на шее. Мне определенно стоило поговорить с ней наедине, а пока оставалось лишь смириться с исходящими от обитательниц комнаты волнами неприязни. Если Гордей ощущал нечто подобное каждый раз, когда возвращался с занятий, его оставалось только пожалеть.

Я почти начала его жалеть. И вот надо же было ему все испортить.

— Ты заметил что-нибудь странное? — прямо спросила я.

Лукьян открыл было рот.

— Кроме своего учащенного сердцебиения.

Он едва заметно вздернул бровь.

— Или того, насколько слабы зеркала в попытках отобразить мое великолепие.

Он скрестил руки на груди и наконец сказал:

— Да.

— Без шуток?

— Ты глубоко ранишь меня предположениями о несерьезности моих чувств, Дафна.

— Я тебя сейчас по-настоящему раню, — пообещала я. — Одна вспышка, и твоей потрясающей прическе придет конец.

— Думаешь, у меня потрясающая прическа? Я рад, что тебе нравится.

У меня начинала побаливать голова. Были ли тому виной два часа сна или шутки Лукьяна — кто знает.

— Что именно ты видел?

— Ничего, — пожал плечами Лукьян.

Судя по всему, абсолютно не впечатленный моей угрозой.

Я уставилась на него крайне осуждающим взглядом.

То есть ты намерен продолжать, да?

— Ничего? — удивился Гордей.

— То есть совсем? — уточнил Платон.

— Совсем, — кивнул Лукьян. — Это-то и странно, разве нет?

Как он отметил ранее, то, что мы трое так быстро обнаружили следы существа, было вызвано интересом твари. Это не мы были внимательны. Это она хотела посмотреть на нас. На каждого по отдельности. И, даже если тварей было несколько, это ничего не меняло. Они разделились для того, чтобы проверить нас. Оценить наши способности. Также как мы размышляли над тем, как мы можем одолеть их, учитывая их стихийные основы, их потусторонняя группа приглядывалась к нашим слабостям.

Так почему же Лукьян ничего не заметил? Может быть, он был невнимателен и упустил все знаки? Нет. Его стихийной основой был воздух. Он обладал способностями к предсказаниям. Находясь в пансионе, он точно использовал свою способность к предвидению постоянно, не желая, чтобы какая-нибудь неприятность застала его врасплох. Среди нас он был наиболее восприимчив к самым незначительным магическим колебаниям. Он не мог ничего упустить.

Было лишь два возможных объяснения тому, что тварь не хотела попадаться ему на глаза.

Первое — она и без того знала, чего ожидать от Лукьяна. Она знала его и потому ей не нужно было дополнительно смотреть на него.

И второе. Она его боялась.

И такое я уже однажды видела.

Все избегают того, что внушает страх. Мне на ум немедленно пришел Ивар Белобровый и его призрачная команда, а лежащая в кармане монета, казалось, нагрелась и грозила прожечь его насквозь. Они ведь тоже испугались его.

Но чем так страшен был Лукьян?

— Это сложно назвать именно магическим следом. Но это тоже в некотором роде след. Очень неочевидный, на самом деле. И я бы ни за что не обратил на него внимания, если бы точно не знал, куда смотреть.

— И откуда ты знал, куда смотреть? — поинтересовался Гордей. — В гороскопе прочитал?

Его острота осталась без ответа.

Но это нисколько не поспособствовало его молчанию.

Особенно после того, как все мы отправились посмотреть на то, что обнаружил Лукьян.

— Конечно, — недовольно цокнул Гордей. — Что же еще могло привлечь твое внимание, как не часовня?

Это и в самом деле была крохотная часовня при пансионе. Она располагалась в восточном крыле здания, в крохотной пристройке, попасть в которую можно было только выйдя на улицу, обогнув все здание и протиснувшись в низкую мраморную арку, имитирующую сложенные крылья. За ней находилась такая же небольшая резная дверь. Что касается зала — он располагался на некотором углублении, и чтобы попасть в него нам пришлось спуститься по короткой лестнице. Всего пять ступенек, и тем не менее он были достаточно высокими, чтобы помещение допускало лишь узкие витражные окна под самым потолком.

Внутри было ужасно душно.

— Ты звучишь как человек, который не очень-то хочет узнать, что я нашел, — улыбнулся Гордею Лукьян, подавая мне руку.

Опасаясь, что сейчас этот разговор снова вильнет куда-нибудь в сторону, я поспешила выступить переводчиком с провокационно вежливого на оскорбительно общепринятый.

— Гордей, — позвала я.

— Да.

— Умолкни.

Не знаю, как ты, а вот я просто умираю от любопытства.

Глава 8

Если бы Лукьяну доплачивали за нечитаемые взгляды, Платону за недовольные вздохи, а мне за те усилия, которые я прикладывала к попыткам не разрыдаться от осознания собственной никчемности после того, как очередной мой бесценный совет был проигнорирован, мы бы непременно заставили Гордея Змеева устыдиться своей нищеты.

Но богатые люди не просто так богаты.

Это что-то врожденное.

И именно поэтому из всех нас прямо сейчас только Гордей что-то и приумножал.

— Статуи слишком маленькие. Это неуважительно. Вот у нас в поместье в семейной часовне каждая метра три в высоту. И с алмазными глазами.

А именно — наше коллективное желание уронить на него что-нибудь тяжелое. Вот та статуя с алмазными глазами три метра в высоту, например, почему она сейчас не с нами в комнате?

— И они должны быть из золота!

— Что он делает? — прикрыв глаза рукой поинтересовался Лукьян, до этого лишь меланхолично следовавший за мечущимся по крохотному помещению Гордею взглядом.

— Рассуждает, — сказал Платон.

— Кто-то должен сказать ему, что у него не особо получается.

— Погоди.

Самым ужасным во всей этой ситуации было то, что теперь мы не могли просто попросить его замолчать. Он ведь отвечал на вопрос. Который кто-то, кто должен был предвидеть, к чему это приведет, но только и искал возможность очередной раз посеять хаос, задал.

— Это больше похоже на чулан, а не на часовню! — продолжил Гордей. — Здесь повсюду пыль!

— Это будет тебе уроком на будущее, — с намеком сказала я Лукьяну. — Не надо заигрывать с аудиторией. Просто сразу начинай рассказывать, что ты нашел.

— Я собирался позаигрывать только с частью аудитории.

— И ты определенно добился успеха!

— Не сказал бы.

— Да неужели?

— Это, — его усталый взгляд снова метнулся к Гордею, — совсем не та ее часть.

Впрочем — своей вины Лукьян не отрицал.

Это ведь и в самом деле он сказал:

— Ну что, вам ничего здесь не кажется странным?

Стоило этим словам прозвучать, как рот Гордея открылся, и оттуда полилось черное, как душа вашего соседа, исправно посещающего музыкальную школу на протяжении семи лет и искренне недоумевающего, почему тренировки игры на скрипке в два часа ночи вызывают у вас, некультурного хама, противника искусства, нервный тик — недовольство. Вместо того, чтобы удивляться наблюдательности Лукьяна, который нашел что-то, чего никто из нас бы попросту даже и не стал искать, мы с Платоном искренне удивлялись его способности держать паузу.

Очень длинную паузу.

Такую длинную, что в нее влезла краткая недостоверная выжимка прошлогоднего курса теологии в исполнении единственного студента академии, который, то ли из природной трусости, то ли из природного же скупердяйства и плюшничества, все еще не выкинул свой конспект.

И теперь цитировал его с завидным воодушевлением.

— Часовня должна быть круглая с самым важным элементом по центру. А это что? Пятиугольник? Статуи всех элементов в углах? Это совершенно неправильно!

Наверное, он приколол его к двери и метал в него ножи при каждом удобном случае.

— На витражах недостоверные сюжеты. Вот эта желтая курица за спиной Ведании, это вообще кто? Я что-то таких богов не помню. И рядом еще целая толпа… голубей что ли? Последний раз я такое уродство видел у троюродной бабки на пледе. Ей из Азарского алтыната в подарок прислали.

Из-за отвратительного почерка наставник по теологии так разгневался, что заставил Гордея одного единственного со всего курса сдавать экзамен на сто сорок билетов. Из-за отвратительного почерка и того, что академия пыталась показать, что преподавательскому составу чужда предвзятость, он может на ровном месте начать третировать даже племянника ректора. Особенно племянника ректора.

— Ящик для записок как гроб для канарейки, — придирчиво отметил Гордей, обходя его по часовой стрелке.

А, может, дело тут было совсем в другом.

— И где вся прислуга? Тут никто не убирает, и это заметно.

Нельзя было допускать других студентов на экзамен, ведь, если бы они услышали всю ту чушь, которую Гордей нес об элементах, зонах влияния богов, самих богах, а также наиболее распространенных поверьях и ритуалах, они бы немедленно запросили у академии компенсацию морального ущерба, и академия бы разорилась.

Платон тогда надеялся, что Гордей экзамен завалит, и его выгонят, но, как и прочим его мечтам, этой не суждено было исполниться.

Гордей сдал экзамен.

И теперь все мы задавались лишь одним вопросом — как?

— Иными словами, — заключил Гордей, — я нахожу тут целую кучу всего странного.

— Ты не нашел ничего странного, — возразила я. — Ты нашел целую кучу всего дешевого. Это совсем не то.

— Как будто бы ты сможешь лучше!

Я бы не смогла. Всех нас формирует окружение, и мне неоткуда было почерпнуть глубокие теологические познания. Моя матушка не была религиозна. Она редко посещала храм, крупные праздники интересовали ее лишь потому, что в некоторые из них церемонии бракосочетания проводить было запрещено, и это стоило с самого начала донести до клиентов ее салона. А если она в чем-то и полагалась на высшие силы, так разве что веря в чудодейственную силу прибитой над входной дверью магического салона подковы.

Да и это, как я узнала намного позже, не было ее заслугой.

— Ах, подкова, — задумалась она, когда я спросила, почему она не взяла что-то столь ценное с собой в новый дом, а оставила в прошлом, как ненужную безделушку. — Я не могла забрать ее, Дафна. Это ведь была не моя вещь.

— А чья же?

— Ее принесла Аглая. Она верила, что это настоящая подкова водяной лошади, представляешь? Страшно представить, как сильно ее обманули на рынке с ценой.

Водяные лошади считались одной из ипостасей русалок — духов, эволюционировавших из неупокоенных душ тех, кто сгинул в море. Ими становились те, кто при жизни привлек внимание Бурияра. Это была его награда и его вечная насмешка, ведь такие души, пусть и получали магическую силу, оказывались привязаны к миру, которому они больше не принадлежали. Их судьба оказывалась в подвешенном состоянии до тех пор, пока оставалось то, что накрепко привязывало их к бушующим волнам мира живых. Получить подкову такого существа, приносящую удачу, было очень сложно. Водяные лошади были непредсказуемы, хитроумны и очень кровожадны. К ним нелегко было подобраться.

Зато обдурить наивную Аглаю, матушкину помощницу, было проще простого.

А может и нет.

Всякий раз, когда я думала о ней, не могла сказать, была она красивой или нет, молодой или старой, каким был ее голос, какого цвета волосы, были ли ее руки полными, а пальцы гибкими или они были тонкими и бледными с ярко проступающими венами, болезненно сухие и хрупкие как столовый фарфор. Все, что мне удавалось вспомнить, это мерный стук ее каблуков, который, казалось раздавался даже в тех комнатах, которые были полностью устланы коврами.

После того, как стало ясно, что иллюзорные чары на матушкиной свадьбе были делом ее рук и способностей, подлинность подковы водяной лошади уже не казалась мне невероятной.

Граф Флорианский всегда полагал, что молитва — это, конечно, хорошо, но шашка вернее спасет от беды. Именно поэтому его домашняя часовня была переоборудована в оружейный склад. В который с изрядной периодичностью била молния, намекая на недовольство высших сил. Но они выбрали неудачного человека для своих намеков. За столько лет непрекращающихся гроз и дождей граф уже привык возлагать ответственность за плохую погоду на Платона. Боги в его понимании не способны были доставить ему хоть сколько-нибудь сравнимую со всем этим головную боль. Так стоило ли о них волноваться?

Еще была Фекла.

Фекла верила искренне, но каждый раз во что-то новое.

В зависимости от того, что писали в свежем выпуске газеты. В колонке «Приметы и полезные ритуалы на сегодня». В один день она лила во вчерашний чай воск, в другой складывала из бумаги денежную жабу, а в третий — ходила с носком на голове. Непременно вывернутым наизнанку. Чтобы не сглазили.

Платон ударялся в религию ровно за день до наступления экзаменов и неизменно разочаровывался в ней в день оглашения их результатов. Несмотря на пожертвования, которые он оставлял в храме и молитвы, которые он читал с ошибками, но зато искренне, его табель все еще оставлял желать лучшего.

Вся моя мистическая картина мира строилась на одном единственном разговоре с Лукьяном и двух абзацах, которые я смогла разобрать в своем конспекте после очередной лекции по теологии. Не без помощи Евжены, благослови боги медиков за то, что они привычны ко всякого рода зашифрованным каракулям.

Поэтому — лучше я не могла. Но Гордею Змееву знать об этом было совершенно необязательно.

Так что я принялась внимательно разглядывать часовню, надеясь на то, что меня посетит внезапное озарение. Вот только вместо озарения меня намеревалась посетить внезапная мигрень. Глаза отчего-то заслезились, и я сердито потерла их, сделав только хуже. Теперь они ныли так, словно кто-то насыпал в них песка. Возможно, у меня все же была аллергия на пыль.

Откуда-то тянулся холод, пробиравший до костей. В отличие от храмов, где каждому элементу отводился отдельный зал, часовни могли похвастаться лишь некоторыми ритуальными предметами. Пять углов символизировали собой пять элементов, и в каждом из них располагались две небольшие статуи божеств. За исключением угла, отведенного воздуху, где стояли не только статуи благословляющей Ведании и проклинающего Сонтия, повелителя снов и воспоминаний, но и статуи вестников.

Я придирчиво осмотрела углы, отведенные для остальных элементов, и несколько раз моргнула, чтобы убедиться, что мне не показалось. В углу огня была расположена статуя, которая не должна была там находиться.

— В часовне пять статуй вестников, — наконец сказала я.

— А должно быть сколько? — нахмурился Платон.

— Четыре. А здесь пять. Включая белую статую Вестницы судьбоносной скорби. Ее уже давно не ставят в храмах. Даже в главном храме ее нет, хотя он довольно старый. А этой часовне лет сорок от силы, как и пансиону, так откуда ей здесь взяться? Да еще и не на своем месте.

Я бы ни за что не обратила на это внимание, если бы это не было единственным, что я знала о богах.

— Но их четыре, — сказал Гордей.

— Я так и сказала. Что должно быть четыре. А вместо этого пять. Левее посмотрите, — я указала на крошечную птичью фигурку, которая привлекла мое внимание. — Она неправильно расположена. Что птица Вечного сада делает в углу Джаларии и Пеклогора? Она не имеет никакого отношения к элементу огня.

Она была чуть меньше других статуй вестников. Явно не принадлежала к общему ансамблю и была принесена сюда кем-то специально. Но для чего?

— Нет. Ты не поняла. Их четыре. В углу огня нет никаких птиц, — с изрядной долей сомнения сказал Гордей.

— Я тоже ничего не вижу, — согласился Платон, выражение лица у него при этом было невероятно грустное, потому что ему во всеуслышание пришлось в чем-то согласиться с Гордеем, и какой же это был позор. Затем он посмотрел на меня и из грустного выражение его лица мгновенно стало обеспокоенным. — Ты в порядке?

— Да.

— Точно? У тебя глаза красные и зрачки сильно расширены.

— Потому что повсюду темнота и пыль.

— Тут не так уж и темно.

Но я только отмахнулась от него и уставилась на Лукьяна.

— Ты об этом говорил? — спросила я.

Некоторое время Лукьян молча изучал мое лицо, вынуждая меня задуматься о том, что с ним все же что-то было не так.

— Не совсем, — вздохнул он.

— Не совсем? Ты видишь статую?

Меньше всего мне хотелось стать жертвой ужасных и совершенно не имеющих никакого практического применения видений. Плохо, когда у тебя съезжает крыша, но, если при этом ты потрясно рисуешь, пишешь стихи или способен выпытать у примерещившихся тебе духов, где они перед своей бесславной кончиной зарыли сундук с деньгами, это хоть какое-то утешение. Когда ты просто чокнулся, все куда печальнее.

— Только попробуй сказать «Не совсем», Лукьян. Вы все резко ослепли или что?

Взгляд Лукьяна скользнул в сторону, как бывало всегда, когда он раздумывал над тем, стоит ли что-то сказать или лучше придержать свои размышления до лучших времен. Которые никогда не наступали. И в итоге его выбор не блистал оригинальностью. Вместо ответа Лукьян оттолкнулся от стены, на которую все это время молча опирался и прошел в центр часовни.

— Дело тут не в слепоте, — покачал головой Лукьян. — Я не сомневаюсь, что ты ее видишь. Но из всех людей в этом зале только ты. Не удивительно. Раз уж кто-то специально принес ее сюда, да еще и так очевидно неверно расположил, меньше всего ему хотелось бы, чтобы эту неправильность кто-нибудь обнаружил. Я могу уловить слабый отголосок иллюзорных чар.

Он бросил быстрый взгляд в сторону статуи Джаларии, за чьим плечом как раз и расположилась Вестница судьбоносной скорби, и этот взгляд был слишком точным и пристальным, чтобы сказать, будто бы Лукьян не знал, куда смотреть.

— Так что единственный вопрос тут в том, почему статуя не прячется от тебя. Но я позвал вас не за этим. Это не единственная наша проблема.

— Неужели? — убито вздохнула я.

Он опустился на корточки и провел рукой по плиткам. Туда-сюда, пока его пальцы не зацепились за одну из них, ухватились и резко дернули вверх. Лукьян поднялся, а вместе с ним поднялась и часть пола, которая оказалась дверью, под которой чернела темнота, и едва различимы были уходящие вниз ступеньки.

— И это еще не все.

Лукьян проделал все те же манипуляции, сместившись буквально на метр.

Теперь на нас смотрели уже два совершенно идентичных спуска в темноту, расположенные в самом центре часовни. Прямо у нас под ногами. Теперь становилось понятно, откуда тянулся холод при захлопнутых окнах и отсутствии видимых щелей.

Лукьян отряхнул руки.

— Я говорил об этом.

— Есть идеи, куда они ведут?

— Они должны вести в крупные святилища, — сказал Лукьян. — Похоже, часовня все-таки немного древнее пансиона, не зря это отдельная пристройка. Раньше такие часовни служили местами временного покаяния. В них могли входить только жрецы. Они удалялись сюда для особенных молитв и ритуалов, и, чтобы никто не мог повлиять на их решимость по дороге к месту покаяния, были построены подобные тоннели.

— Но вокруг нет ни одного храма, — отметил Гордей. — Мы ведь специально изучали карту для того, чтобы убедиться, что источником потусторонних чар не могли стать они.

— Давайте просто пойдем и посмотрим, что там, — предложил Платон.

— Нет, — моментально отреагировал Лукьян.

— Согласен, — добавил Гордей.

Хотя из-за выбранной им формулировки было не совсем ясно, чье именно мнение он поддержал.

— Даже не думай об этом, — поспешила сказать я. — Мы не полезем в эти тоннели без подготовки. Или без плана. Или без… — я лихорадочно соображала, чего еще такого у нас с собой не было, но что, в отличие от плана, стратегии и тщательной подготовки, все же собиралось у нас появиться. — Или без Саблина! Вот! Мы ждем его, а уж только потом лезем в тоннели. У него земляная основа дара, это хоть какая-то гарантия того, что нам ничего на голову не свалится. К тому же сегодня ночью должно произойти очередное исчезновение воспитанницы. И мы не должны пропустить его, забредя в какую-нибудь заброшенную шахту.

Платон поднял руки в жесте капитуляции.

— Ладно-ладно, — покорно согласился он. — Мы никуда не полезем.

Вот только… мы полезли.

Просто не тогда.

Глава 9

Так никуда и не продвинувшись в своих размышлениях, предположениях и попытках Гордея возложить вину за все на свете на Лукьяна, его почившую родню, его вероломных предков (тут Гордей ходил по краю, потому что в предках у Лукьяна значились, как впавшие в немилость Хилковы, так и целая толпа императоров), мы вынуждены были признать, что поспешили с выводами. Специалисты из нас были так себе. Грустно было это осознавать, но охотники жандармерии получали свое жалование не просто так. Они бы уже давным-давно что-то поняли.

Взять того же Саблина. Он всегда уверенно двигался вперед. Определенно к нервному срыву, но все же.

Хотелось бы мне сказать, что знание сюжета оригинального романа наконец-то мне пригодилось. Но нет. И не потому что у меня была такая плохая память, а потому, что все обучение главных героев в академии после церемонии распределения решением автора было описано всего лишь одним предложением — «Ах, дальнейшие три года пролетели как один миг.»

Комментаторы тогда разделились на два лагеря. На тех, кто был недоволен и выражал разочарование дизлайками к главе, и тех, кто снизошел до того, чтобы упражняться в остроумии в комментариях. Среди предположений о том, почему автор так вероломно выкинул целый кусок повествования из сюжета наиболее популярными были следующие.

Автор никогда и нигде не учился, поэтому не знал, что там вообще должно происходить, а фантазия и без того регулярно его подводила. И это касалось не только обучения персонажей в академии, но и вообще всего. Мотивация? Источники сил? Происхождение коронных приемов? Фразы, используемые для активации божественного благословения? Почему именно они? Забудьте. Ничего из этого никогда не объяснялось, словно автор был человеком, который встретил своих персонажей уже взрослыми и мог опираться лишь на то, что они сами о себе рассказали.

Вторая версия заключалась в том, что автор где-то учился, но его выгнали за чудовищную неуспеваемость, наподдав напоследок орфографическим словарем, и теперь описание любых учебных заведений погружало его в черные пучины депрессии, так что он старался подобных описаний избегать.

И наконец — автор посчитал, что это избитое клише.

Я считала, что все это было из-за меня. Разве не из-за того, что мне суждено было оказаться в этом романе, он не мог похвастаться никакими полезными подробностями?

Вместо того, чтобы блистать знаниями, тактическими решениями и крутыми стратегиями, повергающими моих врагов в шок и трепет, я блистала разве что нервной улыбкой. Неужели было так сложно написать хотя бы какой-то плюгавый флэшбек? Хватило бы и одного предложения. Кто это был, и как с ним расправились. Чем Надя Змеева занималась со второго по четвертый курс, если у нее не было никаких воспоминаний об охоте хоть на потусторонних тварей? Если и в оригинальном романе вся ерунда валилась на Дафну Флорианскую, я понимала причины ее прогрессирующего психоза. Очень сложно оставаться адекватным, когда ты то и дело лазаешь по сомнительным местам и рискуешь головой, разгребаешь горы неприятностей и тонешь в заявлениях о том, что можно было справиться лучше, пока кто-то просто ровно сидит на пятой точке, невинно хлопая глазами.

Даже жаль, что не Дафна была главной героиней.

Исходя из того, как сильно ей удалось запугать всех, начиная с Совета Мариийнской империи и заканчивая высокопоставленной знатью Азарского алтыната, из разрушительности ее интриг и внимания темных богов, которого она удостоилась, у нее бы нашлось решение для нашей проблемы.

Покинув часовню я могла думать только о том, что со всем этим делать дальше. Проблемы множились, а я не знала, кому адресовать сожаления, и потому только мрачно таращилась в пространство перед собой, несясь по коридору так, словно мне на пятки наступали псы Медесии.

Погодите.

Позади ведь и в самом деле раздавались чьи-то мягкие шаги.

Изрядно накрутив себя за те десять метров, которые я пролетела, спеша оказаться в тепле коридора жилого корпуса, я резко затормозила и развернулась. Только для того, чтобы врезаться в практически поравнявшегося со мной Лукьяна. Ему должны были выплачивать как минимум тройную стипендию уже за одно только то, как быстра была его реакция, и как благодаря этому неуклюжие неудачники вроде меня еще не переломались, споткнувшись на ровном месте от испуга.

— Это ты, — выдохнула я.

— Ты ожидала увидеть кого-то еще?

Этот вопрос заставил кончики моих пальцев похолодеть. Не знаю почему. Может, что-то неразличимое крылось в тоне, которым Лукьян его задал. Он всегда был безупречно вежлив, невероятно спокоен и удивительно терпелив. Со всеми. Даже с Гордеем Змеевым, рядом с которым стальные весы порвало бы на части от ярости. Но иногда в совершенно обычных словах проскальзывало что-то, что я находила настораживающим. Это была не злоба, не хитрость и не обида, нет. Это был обреченный тон. Словно все эти разговоры Лукьян уже однажды вел, и необходимость повторять их его изрядно тяготила.

Вот что не давало мне покоя. Усталость, с которой слова слетали с его языка.

Это была странная мысль. Может, все дело было в его способностях предсказателя? Если сейчас он постоянно использовал эти чары, то, должно быть, и в самом деле слышал все по два раза, да еще и с некоторой задержкой. Для него мир, наверное, был населен не людьми, а шумными попугаями. С той лишь разницей, что на попугаев, часто бывает хотя бы приятно смотреть.

— Нет.

— Точно нет?

— Да.

— Так да или нет?

Вот она. Сила вежливости. Лукьян с ее помощью мог вынуть из человека душу.

— Да, потому что мне кажется, что за мной кто-то следит, — наконец призналась я.

— И давно тебе так кажется? — поинтересовался Лукьян.

Мы оба наконец-то сообразили, что стоять посреди коридора как минимум странно и продолжили неспешно шагать, кто куда. Я направлялась в свою комнату, в то время, как Лукьяну уже как полчаса назад следовало восседать в приемной директрисы. Не зря же он с самого начала повсюду таскался с увесистой стопкой документов. Он принимал временно возложенные на него административные функции слишком близко к сердцу. Иначе откуда этот тон бесплатного психолога?

— Ты переобщался с Евженой, — сказала я.

— Евжена спрашивает, намекая на то, что у тебя проблемы с головой. А я из искреннего беспокойства.

— Беспокоишься, что у меня проблемы с головой?

Я бы — беспокоилась.

— И как ты только дожила до своих лет, так дурно думая об окружающих?

— Кто знает, до чего бы я дожила, если бы думала о них чуть лучше.

Лукьян рассмеялся. Впервые с того дня, когда очень давно мы встретились в подвале у обезумевшей ведьмы, я почувствовала, что это искренний смех.

— Это и правда не самая удачная идея для тебя. Ладно, — сказал он, весело щуря глаза, — и кто же занимает твои черные-черные мысли прямо сейчас?

Мне очень хотелось сказать — ты.

Чтобы посмотреть, как вытянется его лицо. Как изогнутся его брови, заблестят глаза. Растеряется ли он? Застанет ли это его врасплох? Я могла представить, как Лукьян бы выронил свою бесценную папку, и все листы из нее разлетелись бы по коридору, молчаливые свидетели того, что у него мягкое и ранимое сердце.

Вселенная должна находиться в балансе, не только Лукьяну позволено меня дразнить, я могу ответить. Но я легко отпустила этот порыв. Что-то правдивое было в той оценке, которую Лукьян дал мне однажды. Я старалась быть с окружающими помягче. Может, потому что я очень надеялась на ответную любезность. Кто из нас нет?

— Я размышляю о статуе Вестницы судьбоносной скорби, которую видела в часовне, — принялась перечислять я, чтобы отвлечься от захватившей меня картины того, как солнечные блики плясали на чужих щеках, то и дело изгоняемые тенью шуршащей бумаги. — Только я к слову, — я выдержала некоторую паузу, надеясь на то, что Лукьян заверит меня, что я была такая не одна, но он так ничего и не сказал, поэтому я со вздохом продолжила. — О ритуале. О притаившихся здесь тварях. Об исчезновениях. О том, почему никто ничего толком не может рассказать о пропавших девушках. Почему им вообще не пришло в голову, что заигрывания с Джаларией могли привести к тому, что они прокляли себя и теперь не ускользнут от возмездия?

Мне хотелось надавать Вареньке Саблиной по щекам. Меня сдерживало только то, что это вряд ли привело бы ее в чувство. У нее была странная одержимость Иларионом. Она совершала глупости из-за нее. Это поведение выглядело знакомо, но я никак не могла ухватить мысль за хвост. Где? Где же я уже подобное видела?

— Твоя проблема в том, что ты думаешь обо всем и сразу, — сказал Лукьян. — Давай по порядку. Кто-то следит за тобой. Когда это началось?

— Какой интересный вопрос. И почему же ты не предположил, что прямо сейчас, в часовне?

— Потому что ты выглядела обеспокоенной чем-то еще до того, как мы туда вошли.

Так оно и было. Этой ночью я проснулась потому, что ощутила чей-то взгляд.

Я уже давно не видела странных и пугающих кошмаров из чьей-то чужой жизни, хозяина которой мне так и не удалось вычислить. Одно время я думала, что это Лукьян. Его связь с Веданией, его способности, то, что я начала видеть эти сны после того, как приехала во Флорианск-Озерный, в поместье графа Флорианского, удивительная осведомленность Лукьяна в некоторых вопросах, и его необъяснимый интерес к моей персоне. Многое указывало на него. Даже слишком. Этот перевес и качнул весы в другую сторону. Когда что-то кажется слишком очевидным, это наверняка ложь. Поразмыслив некоторое время над тем, что именно я видела в своих снах, я отбросила эту идею. Да, он мог видеть будущее, мог использовать какие-то чары, чтобы показать это мне, но как быть с тем, что к будущему не относилось? Со сценой первого бала, которого у меня никогда не было?

В одном из своих снов я смотрела сквозь сомкнувшуюся надо мной толщу воды и руки, которыми я тянулась вверх были детскими. Но в моем детстве подобного не случалось. Мне не было горько. Я не следила за Иларионом, стоя под зонтом на солнцепеке. И я никогда не говорила Гордею Змееву с насмешкой, которую не вынес бы и куда более спокойный человек:

— Почему ты уверен, что эта сестра та самая?

Это было прошлое оригинальной Дафны. Сцены из романа. Дополненные, чуть расширенные, пропитанные горечью и поражением, но оттого не менее узнаваемые.

Откуда бы Лукьян их взял? Из собственной головы? Вот уж вряд ли.

Именно поэтому я решила, что эти сцены мне показывал кто-то, кто был свидетелем оригинального сюжета.

Но кто?

Если бы я только знала. Я бы смогла вытрясти из этого человека ответ на вопрос — почему. Почему офисная работа не могла остаться худшим, что со мной случилось? Может, я не была так уж счастлива, может, это была жалкая жизнь, если мне не почему было скучать и не к кому хотеть вернуться, но по крайней мере та жизнь была моей. А эта… Эта принадлежала кому-то еще. Кому-то, кто прожил ее неправильно, но сам.

И, сколько бы времени не прошло, я об этом не забуду.

Зато я забуду о других вещах.

О многих — уже забыла.

Как меня звали?

Как я выглядела?

Как называлась компания, в которой я работала?

Иногда я думала — какие воспоминания можно считать дорогими? Те, которые ты бы не хотел потерять? Или те, потеряв которые, ты сожалеешь?

И вот, когда я уже почти что забыла о своих беспокойных снах, мне приснился один из них. Права была Фекла, в сновидениях на новом месте крылась какая-то магия. Ведь именно на новых местах кошмары неизменно меня настигали.

Мне снился длинный дворцовый коридор, который я без труда узнала. Это был один из коридоров в Приморском дворце. Он вел в покои императрицы.

Я была ребенком. Я поняла это по тому, как высоко висели канделябры. Мне приходилось запрокидывать голову, чтобы увидеть их, в то время, как в мой первый и последний визит в Приморский дворец мне было достаточно лишь немного поднять взгляд.

Ковер под моими ногами был жестким и плотным. Темно-красным. Стены были темными, а по потолку вилась изящная лепнина, имитирующая плющ. Сейчас ее во дворце уже не было. Я стояла и молча смотрела вверх. До меня доносились далекие разговоры горничных, на улице громыхал смех, проникая в распахнутое настежь окно, занавески сильно колыхались от ветра, и их кольца скрипели.

На канделябрах что-то было. Что-то темное, похожее на пар.

И я смотрела прямо на него.

Почему я туда смотрела?

А потом мой взгляд резко скользнул в сторону, и я увидела императрицу.

И чей-то тихий голос шепнул мне в самое ухо:

— Посмотри внимательнее. Разве не видишь, какая у нее толстая лягушачья шкура?

Кто-то, казалось, стоял за моей спиной. Положил жесткую руку с острыми ногтями на мое плечо. Смотрел на меня пристальным взглядом.

Я зажмурилась.

И проснулась. Потолок пансиона над моей головой был белым и ровным. Дыхание девушек в комнате было ровным. Но окно в комнате было распахнуто. В щелях оконной рамы застряло несколько птичьих перьев. И ощущение пристального взгляда, прожигающего от макушки до спины, никуда не делось.

Я не рассказала Лукьяну всего. Только часть с окном, перьями и взглядом. Но и этого было достаточно для того, чтобы веселость покинула его. Жаль. Мне хотелось бы, чтобы хорошее настроение продержалось у него чуть дольше.

— И ты думаешь, что так на тебя влияет статуя Вестницы судьбоносной скорби?

— А у кого еще тут могут быть перья? — развела руками я. — Разве это не слишком странное совпадение? Воспитанницы молятся Джаларии, но прямо за ее статуей кто-то спрятал другую статую. Похоже на способ перенаправить молитвы другому божеству.

Лукьян задумался о чем-то своем. А я о своем. И внезапно я кое-что осознала. Я поняла, почему меня так удивило то, что Лукьян сбежал из часовни вслед за мной. Потому что я попросила его кое за чем там присмотреть.

— Лукьян, — позвала я.

— М?

— Когда ты уходил, Платон и Гордей ведь уже разошлись в разные стороны?

— Нет. Я оставил их закрывать тоннели. Пусть сделают хоть что-то полезное.

— Одних?

— Почему одних? Они там друг с другом. Даже, если в часовню нагрянут желающие помолиться с утра пораньше воспитанницы или сама Аронья Петровна, уж как-нибудь вдвоем отобьются. Если, конечно, Змеев опять не ляпнет чего-нибудь в духе «Ваши молитвенники никуда не годятся, еще дешевле бумаги, наверное, просто не нашлось». Ты слишком драматизируешь.

— Драматизирую? Их нельзя оставлять без присмотра.

Взгляд Лукьяна был полон скепсиса.

— Мы же не их родители. Там очень простое задание, — вздохнул он, резко остановившись и словно к чему-то прислушиваясь. Может, к голосу своей совести. — Захлопнуть дверцу люка. Каждому по дверце. Никаких поводов для драки.

Совести там как не было, так и не появилось. Лукьян нахмурился, а после кашлянул, прикрыв нижнюю половину лица, бумагами. Наверняка пытался скрыть смех. Солнечные блики в его глазах создавали иллюзию того, что те горели. И в тот же миг позади нас раздался какой-то хлопок. А следом ужасный грохот.

— Лукьян, — позвала я, обернувшись и обнаружив источник шума.

— Я не готов быть отцом проблемных детей. Я хочу тихого, милого, спокойного ребенка. А не этих двух.

— Лукьян?

— Даже если это наши общие дети.

— Эй!

Наконец смирившись с судьбой, Лукьян все же повернулся и посмотрел туда, куда я указывала.

— Ого, — присвистнул он и совершенно неподходящим ситуации скучным тоном добавил: — Какая неожиданность.

Пол позади нас был усеян осколками разбитого зеркала, а стену коридора украшала тяжелая кованая рама. Которой прежде там не было. Битое стекло устилало коридор. Оно блестело, перебираемое солнечными бликами словно любопытными сороками, и хрустело под ногами.

Лукьян присел на корточки и принялся увлеченно копаться в осколках.

— Ты уверен, что это безопасно? — спросила я, опускаясь рядом.

Несложно было догадаться, что материализовавшееся в пустом коридоре зеркало было результатом чьих-то чар. Вероятнее всего это была одна из форм магии слежения. Кто-то хотел понаблюдать за нами, возможно, подслушать наш разговор. А, может, и напасть со спины. В такой ситуации нельзя сказать, что опасность миновала. Даже столь серьезные повреждения, как полное разрушение, могли не лишить зеркало некоторых его проклятых свойств.

— Нет, — нисколько не успокоил меня Лукьян, вертя один из отобранных им из кучи осколков на свету.

— Тогда зачем ты их трогаешь? — зашипела я. — Брось сейчас же!

Лукьян медленно опустил руку с осколком на уровень наших коленей и перевел внимательный взгляд на меня.

— Даже если это опасно и что-то произойдет, это будет хоть какой-то результат, — сказал он после длинной паузы. — Ожиданием мы ничего не добьемся. Хорошей идеей было бы выманить наших противников куда-нибудь, где у нас будет преимущество, но раз уж они сами показались…

Для человека, чье имя было невозможно представить в одном предложении со словом «драка», Лукьян обладал феноменальной скоростью ответного удара, когда речь заходила о потусторонних тварях.

— Нам следует подождать Саблина.

— Я не говорил, что собираюсь его ждать.

Он же первый Саблина на вокзале и кинул.

— И только я тут предлагаю всякую ерунду.

— Нет. Тебе лучше подождать Саблина. Я не думаю, что за тобой следит Вестница судьбоносной скорби. Если бы это было так, она бы постаралась получше спрятать от тебя свою статую. Зачем ей быть обнаруженной раньше времени? Сейчас ты не представляешь для нее никакой ценности. Ты не предсказатель, на чей разум она может воздействовать своими песнями.

— А ты хорошо в этом разбираешься, да?

— Ну я-то как раз предсказатель. Конечно, я разбираюсь.

— Значит нам следует ожидать, что она может воздействовать своими песнями на твой разум?

Если да, это проблема. Способности предсказателей проистекали из песен вещих птиц Вечного сада. И единственный вопрос тут был только в том, мог ли предсказатель им сопротивляться или слышал этот стрекот постоянно, даже во сне, постепенно лишаясь рассудка? Говорили, что все великие предсказатели были немного безумны. К тому же сам Лукьян сказал мне, что основная опасность белой птицы заключалась в том, что она не стеснялась искажать предсказания. Причина, по которой Ведания была так зла на нее, крылась не в ее побеге из Вечного сада, а в том, что в погоне за выгодой она так плотно увязла во лжи, что добилась лишь всеобщего презрения.

Как со стороны богов, так и со стороны людей.

Когда я услышала об этом впервые, я сразу же вспомнила о Хилковых.

Орфей Хилков был уверен, что Надя Змеева станет причиной многих несчастий и бед, погрузит империю в пучины хаоса и не принесет ей ничего, кроме смертей и горя.

Впоследствии храм заключил, что это предсказание было неверным.

Ошибочным.

Но Орфей Хилков не пошел бы на риск, если бы не был абсолютно уверен в своем предсказании.

Стало быть, кто-то из вещих птиц специально исказил его.

И только одна из них была на это способна.

Так почему Лукьян относился к этому так легко?

Где гарантия, что его разум не затуманится так сильно, что разогнать этот туман ему удастся лишь тогда, когда будет уже поздно, и лезвие палача засвистит в воздухе в непосредственной близости от его шеи?

И, к слову, зачем Вестнице судьбоносной скорби вообще понадобилась Надя?

— Для начала — я бы не был так уверен в том, что прямо сейчас она здесь. Она очень ограничена в использовании чар.

— И что это значит?

— Что ты вообще знаешь о том, почему ее изгнали из Вечного сада?

Только то, что ты сам же мне и рассказал.

— Я знаю, что она сбежала, потому что завидовала людям. Хотела заполучить их чувства. Стала врать и искажать предсказания. И после этого того, кто устанавливал в храмах ее статуи, принялись закидывать тухлыми помидорами. Но ты явно хочешь блеснуть какими-то удивительными подробностями, так что давай. Рассказывай.

— Почему кто-то кому-то завидует?

— У всех свои причины.

— Но чаще всего?

— Потому что у него чего-то нет, — закатила я глаза. — А у того, кому он завидует, есть. Ты пытаешься меня к чему-то подвести?

— Нет, я прямо говорю. Вестница судьбоносной скорби завидовала людям, потому что сама хотела стать человеком.

— Зачем?

— Из-за их свободы. Боги не могут напрямую вмешиваться в земные события. Они ограничены в возможностях и выборе. Но Вестница судьбоносной скорби нашла лазейку. Ограничение не работает, если захватить чужое тело. Сейчас ее вместилище не в лучшем состоянии, и она хранит свои силы в артефактах. Даже назначила для них хранителей из своих последователей.

— У нее есть последователи?

— Разумеется. Она в силах исполнить простые желания. Вмешаться в судьбу. И она отличный предсказатель. Легко найти желающих выполнить для нее парочку поручений.

— Хочешь сказать, она все еще бегает по земле в украденном когда-то теле?

— Она много тел украла за это время.

— Откуда ты все это знаешь?

— Все вестники чувствуют друг друга.

— О, так тебе напели другие птички. И они не могли солгать.

— Они не станут лгать. Искажение предсказаний путает нить судьбы. От этого страдает целостность души. Душа начинает чернеть и распадаться. Как и вместилище. И даже символическая форма. Единственный способ починить душу это убедить небеса в том, что ложное предсказание на самом деле было верным. Ты не заметила, что статуя вся была в трещинах?

У меня чуть голова не лопнула от возмущения после этих слов.

— Так ты ее видел!

Лукьян никак это не прокомментировал.

— Не вся. Была парочка довольно крупных трещин на крыльях… И хватит изворачиваться! Почему ты сразу не сказал, что видишь ее?! Я уже решила, что у меня крыша поехала!

— У тебя не крыша поехала, а хороший природный щит от иллюзорных чар. Как и у меня. В любом случае, за тобой следит не она. Кто-то другой.

— Зачем?

— Кто знает. Не привлекай лишнего внимания. Ничего не делай, — он указал на меня тупым краем осколка. — Не разгуливай одна по пансиону. Посиди пока со мной в приемной директрисы.

— А за воспитанницами кто наблюдать будет?

— Платон с Гордеем понаблюдают.

— С тем же успехом можно посидеть в приемной всем вместе. Ты что-нибудь нашел или нет?

— Да.

Лукьян помахал одним из осколков. Я присмотрелась. И только тогда тоже кое-что обнаружила.

— Это… помада? — сомнением спросила я.

— Да.

На зеркальной поверхности помадой были изображены круг и тупой угол. На других осколках также виднелись следы помады, вот только все они были уже смазаны, так что собрать изображение целиком было невозможно.

— Знаешь, на что похоже это зеркало? На зеркала в дальней ванной комнате, где воспитанницы проводили ритуал.

— Я уверен, что все зеркала в пансионе одинаковые.

— Нет. У них разный узор на раме. Цветок в верхнем углу. Такие есть на всех зеркалах, за исключением танцевального класса, потому что в нем у зеркал нет рам. И цветы всегда разные. Розы, ромашки, но в ванной комнате на всех были вырезаны георгины. Я уверена, что это зеркало оттуда.

— Если так, там должно было остаться пустое пространство, — сказал Лукьян.

Мы переглянулись.

— Это легко проверить.

И я оказалась права в своем предположении.

В полуразрушенной ванной комнате, залитой водой и усыпанной плиточной крошкой, над одной из раковин зияла пустота.

— Вот оно, — отметил Лукьян. — Кто же на нем рисовал?

— Воспитанницам не разрешается пользоваться косметикой. Даже иметь ее при себе нельзя, — я все еще помнила, как подаренные мне Надей румяна полетели в ведро после проверки чемодана. Можно было закатить скандал, я ведь не была настоящей воспитанницей, но румяна были уродливыми, почти свекольными, их потеря меня не огорчила. — Комендантша все равно все отберет.

— Тогда надо искать того, кому удалось что-то спрятать, — сказал Лукьян.

— Или рисовал кто-то из наставниц, — предложила еще один возможный вариант я.

Это походило на чары призыва. Зеркала были важной частью подобных заклинаний. Иларион таскал в кармане небольшое зеркальце не потому, что был излишне самовлюблен или боялся проглядеть вскочивший на носу прыщ. А потому, что обязательно нужно было использовать то, что хранило отпечаток силы призывателя. Все используемые в ритуале вещи должны были принадлежать ему. Так они служили маяком для потусторонних существ, которых призыватель приманивал из зеркала. Особо отчаянные использовали для призыва собственную кровь, но это было очень рискованное решение. Ощутив ее вкус и готовность призывателя предложить ее, зеркальные твари могли первым делом наброситься на него в попытке разорвать на части.

Кому же принадлежала помада?

Очень непростой личности, скрывшей факт обладания магическими способностями.

Не эта ли личность подкинула Вареньке Саблиной идею ритуала?

Спрятала статую Вестницы в часовне?

И не был ли таинственный замещающий учитель результатом чар призыва?

— Великолепно, — сердито вздохнула я. — Призрак, могущественная сущность, богиня, а теперь тут еще и тайный призыватель? На эти пляски хоть кого-то не позвали?

Лукьян криво улыбнулся.

— Я практически уверен, что никто и не думал звать сюда нас.

Я собиралась поискать среди воспитанниц и наставниц обладательницу помады. Бльше всего на роль злонамеренной модницы подходила Варя. Вот только две наблюдаемые мной модели поведения не сходились между собой. Если бы Варя была тайным магом, если бы ее способности были так велики, и она бы поняла, кто мы такие, она бы не стала проводить ритуал прямо у нас под носом. По этой же причине это не могла быть Аронья Петровна. Да и у наставниц в академии было предостаточно возможностей поднять шум и спутать нам карты. Это все же кто-то из воспитанниц? Но кто?

Я распахнула дверь своей временной комнаты и с удивлением обнаружила, что она перевернута вверх дном. Посреди бедлама с бледным и испуганным лицом стояла Варенька Саблина. Увидев меня она со свистом набрала в грудь побольше воздуха и зло рявкнула:

— Мы все утро тебя ищем! Где тебя носило?!

Тут и там раздались вздохи облегчения других девушек. Я скользнула взглядом туда-сюда. Они и в самом деле что-то искали. Меня. И где я, по их мнению, пряталась? В чьей-то наволочке?

— Ты не собираешься мне отвечать? — нетерпеливо спросила Варя.

Боги свидетели, я пыталась не ввязываться в конфликт, но иной раз избежать столкновения невозможно. Можно только смириться и выбрать меч полегче. Я оглядела свое платье, но так и не обнаружила нигде бейджа с надписью «Прислуга Саблиных». Сложила руки на груди, сердито поджала губы, чуть наклонила голову вперед, напуская на глаза зловещую тень и со всей доступной надменностью поинтересовалась:

— А тебе-то какое дело, где меня носит? Что-то я не припоминаю, чтобы нанимала тебя в секретари.

Варя растерялась от такой неприкрытой враждебности, но быстро взяла себя в руки и недовольно закатила глаза.

— Да кому ты нужна? Уж точно не мне.

— Тот факт, что ты с порога набрасываешься на меня с претензиями, говорит об обратном.

— Я… — Варя запнулась, и переключилась на кого-то у себя за спиной. — Ну что? Видишь теперь, что с ней все в полном порядке? Только зря на уши всех подняла!

Я чуть отклонилась в сторону, чтобы увидеть, с кем разговаривала Варя. И обнаружила ту же девушку со шрамом на шее, которая одергивала Варю во время ритуала.

— Это не значит, что с ней и дальше все будет в порядке.

— Что?! — мгновенно взвилась Варя. — Что ты там бормочешь? У тебя совесть есть? Вломилась к нам ни свет ни заря, принялась орать, что эта ненормальная пропала. Мы искали сле… — но Варя так и не договорила, захлопнув рот и уставившись на меня крайне настороженным взглядом.

Я устало облокотилась о дверной косяк.

— Пропала? — переспросила я. — И почему это я должна была пропасть?

— А что нам еще думать, когда ты куда-то исчезла посреди ночи?

— Ну да, — согласилась я. — Это ведь так обычно и происходит, верно? Кто-то непременно исчезает посреди ночи после того, как ты, — я безошибочно указала на побледневшую после моих слов пуще прежнего Варю пальцем, — пытаешься колдовать.

Глава 10

В номинации «Лучший блеф года» я бы вряд ли заняла первое место.

Разве что в жюри бы сидели Лукьян и Платон, а Евжену на время моего выступления кто-нибудь бы запер в гримерке. Но для того, чтобы перепугать девушек, которые и без того уже готовы были вздрагивать от каждого шороха, хватило и моих скудных актерских способностей.

Варенька Саблина поначалу пыталась отпираться.

— О каком колдовстве ты говоришь? Мы всего лишь провели один невинный ритуал. Это всего лишь молитва. Хочешь сказать, молитва может кому-нибудь навредить? Давай! Иди и скажи это в лицо Верховному жрецу, посмотрим, как он этому обрадуется!

Затем отрицать очевидное.

— И о каких пропавших ты говоришь?

— Я говорю о девушках, которые исчезли в течение того времени, что ты тут учишься. Мне это вовсе не кажется совпадением.

Взгляды в комнате скользнули в разные стороны.

— У нас никто не пропадал! Может быть, кого-то отчислили, но исчезновения? Вот уж сомневаюсь!

— Варя, — снова позвала воспитанница со шрамом на шее, — ты не права. Я ведь говорила тебе…

— Вот именно! Только ты об этом вечно и талдычишь! Кто-то пропал? Отлично! Как их звали? Как они выглядели? Кто-нибудь может мне об этом рассказать?

Я хотела рассказать. Но внезапно осознала, что тоже не помню. Не могу назвать ни одного имени. Глаза пронзила резкая боль. Тогда туман в моей голове наконец рассеялся, и я вспомнила.

— Полина Деева. Она пропала последней, в прошлом месяце. Она жила в этой комнате, спала на кровати, на которой теперь сплю я. У нее были темные волосы и зеленые глаза, — сказала я, отмечая полное отсутствие какой-либо реакции на мои слова.

У столпившихся в комнате девушек были пустые лица. Казалось, они даже не слышат, о чем я говорю. Все они замерли на своих местах. С плотно поджатыми губами и стеклянными взглядами, молчаливые и отрешенные.

— Вы же сами рассказывали об этом руководству пансиона, — напомнила я. — Говорили, что она исчезла посреди ночи.

Я хорошо помнила все слова Ароньи Петровны. Каждый раз, когда очередная девушка пропадала к ней в слезах и панике прибегал кто-то из воспитанниц. Рассказывал об исчезновении. Просил о помощи. Говорил, что посреди ночи слышал скрип, шаги и скрежет. А девушка с самого вечера вела себя странно. О чем-то подолгу размышляла. Постоянно поглядывала в окно.

— У нас никто не пропадал, — повторила Варя.

В ход пошли угрозы.

— Ты себе хоть представляешь, кто мои родители? Тебе бы лучше извиниться, пока я не разозлилась!

Что, если об инциденте всегда сообщал один и тот же человек? Тот же самый, который все это время пытался обратить внимание других девушек на неладное, но так и не преуспел в своих попытках и смирился со своей ролью бессильного наблюдателя.

Ведь все остальные ничего не замечали.

Жандармерия полагала, что Аронья Петровна так усиленно старалась замять эту историю, трясясь над репутацией пансиона, что, пока масштабы проблемы не достигли катастрофы, она так и не позволила ей выйти за пределы своих владений. Но что, если все дело было не в этом? Это ведь глупость. У любого нормального человека в такой ситуации затрясутся поджилки. Откуда Аронье Петровне было знать, что тварь не переключится с воспитанниц на наставниц, и она сама не станет следующей жертвой?

Она бы обязательно сообщила, куда следует.

А воспитанницы?

Среди девушек было много тех, кто происходил из магических семей, чьи отцы, братья, дяди служили в Совете, жандармерии, госпитале, так почему же никто из них не рассказал об этих ужасах, вернувшись домой на каникулы?

Варенька Саблина должна была первой забить тревогу и спрятаться за братца, а не продолжать заигрывать с магией и богами.

— Тогда почему вы искали меня? — спросила я. — Если прежде никто не пропадал, о чем волноваться?

Варя задумалась. Мне показалось, что ее глаза прояснились, и в них промелькнул страх, но затем выражение лица вернулось в норму. Заносчивое, недовольное, самоуверенное.

— Мы побоялись, что ты побежала стучать на нас своей тетушке, — фыркнула она.

— Так и шли бы в кабинет директрисы. Зачем переворачивать комнату вверх дном?

Варя закатила глаза и недовольно цокнула, словно этот разговор ее уже изрядно утомил, хотя единственной, кому полагалось тут цокать и топать ногами, а может, и стукнуть кого-нибудь для профилактики, была я.

— Ты у меня кое-что взяла, — оскалилась Варя. — И я хотела вернуть это без лишнего шума. Я весьма великодушна и не стану жаловаться, если ты просто признаешь свою ошибку и извинишься.

— Я?

— Конечно, ты. Кому еще придет в голову взять что-то из моих вещей. Все остальные не настолько смелые, чтобы меня раздражать. А вот ты, похоже, надеешься, что тетушка тебя прикроет.

Варины подружки загалдели, поддерживая ее, но мне не было до них никакого дела. Сейчас в комнате находился лишь один человек, который меня интересовал. Но, чтобы поговорить с этим человеком, мне нужно было выпроводить остальных.

— И на что же я польстилась?

— На мое карманное зеркальце.

Опять зеркало? С ними тут определенно что-то не так.

— Как оно выглядело?

— Сама же знаешь. Маленькое, круглое, с цветочным узором на крышке. Вчера оно выпало у меня из кармана, когда мы все выбегали из ванной. Ты последняя там оставалась. Я не нашла его, когда позже вернулась туда, значит, его взяла ты. Больше некому. Просто верни, и забудем об этом.

Она протянула вперед руку.

Но я в ту руку могла бы разве что плюнуть.

— Очень жаль, но я твое зеркальце не брала.

— Больше некому!

— Почему же?

— Все остальные знают, как оно мне дорого!

— Да?

— Конечно, это ведь подарок! — экспрессивно взмахнула руками Варя. — Поэтому…

— Чей? — перебила ее я.

— Цесаревича Илариона! — рявкнула она так громко, что я едва не оглохла.

И это я еще на отдалении от нее стояла. Ой, не завидую я тем, кто стоял к ней практически вплотную.

Я сейчас все правильно услышала?

— Но разве ты… — я запнулась, не зная, как именно это сформулировать. Саблины входили в Совет, и Варенька-то уже наверняка бегала по всем балам, о которых только могла услышать, но почему-то у меня сложилось такое впечатление, что, — разве ты знакома с ним лично?

К тому же, Иларион и подарки…

Иларион считал, что лучший подарок — это подарок, сделанный своими руками.

А руки у Илариона были из задницы.

Все мы уже были обладателями уродливых бумажных фигурок, сомнительной художественной ценности рисунков, поэтических сборников, декламацией которых в палате госпиталя можно было поднимать больных из комы (столь сильное желание дотянуться до декламатора и придушить его они вызывали), а также кривых брошек и скульптур в полный рост, которые по смыслу должны были изображать одариваемого, а по факту все до одной сильно смахивали на свиней в различных костюмах.

Иларион искал себя, а потом того, кому торжественно вручить ошибки своих поисков. Он считал себя человеком многих талантов. Которые лучше бы и дальше — спали. Так что, если он и соизволил бы подарить Вареньке зеркальце, это было бы трюмо с лепниной из пластилина, на ножках разной длины и непременно — уже где-то побитое.

Совсем не похоже на описание Вареньки.

Обман налицо.

Глаза Вари забегали. Уголки ее губ опустились в очевидном расстройстве

— Ладно, это был не совсем цесаревич, — наконец призналась она. — Но все равно как бы… он.

— Он, но не он? А кто тогда?

— Это был дух суженого, — пискнул кто-то из воспитанниц.

— Замолчи!

— Нет, Варя, — снова подала голос девушка со шрамом на шее, она наконец-то посмотрела прямо на меня, и это был очень странный, изучающий взгляд, — тебе лучше рассказать.

И Варенька Саблина, которая по неизвестным мне причинам, хоть и ругалась, а все же прислушивалась к каждому из озвученных этой воспитанницей советов, рассказала.

Вареньке всегда очень хотелось узнать, кто ее суженый.

Вернее, не так.

Ей очень хотелось бы узнать, что ее суженым является Иларион Таврический.

Уж не знаю, что бы это знание ей дало.

Оно бы точно не убедило храм в необходимости немедленно выдать ей заверенную грамоту, да и император с императрицей в лучшем случае покрутили бы пальцем у виска в ответ на такие заявления, а в худшем — сослали бы ее куда-нибудь подальше.

Туда, где ее мечты никому бы не навредили.

Самым простым способом проверить это были слезы Звездного дракона, но для этого еще пришлось бы как-то выследить Илариона, заставить его купить цветное стеклышко, проверить совпадают ли созвездия… Это было долго, муторно и, скажем честно, неосуществимо.

Желание у Вареньки было всегда, но отсутствие возможностей, немного остужало ее пыл и позволяло заботиться и о других, не менее важных вещах.

О своем образовании.

О своей репутации.

И о том, что у нее вроде бы был старший брат.

Одна беда, из-за его удивительно плотного рабочего графика никто толком не мог вспомнить, как он выглядит, но с кем не бывает?

Не суть.

Ведь около двух лет назад после очередного бала, где барышне Саблиной удалось лишь мельком увидеть объект своей страсти, это желание из мимолетной мысли превратилось в навязчивую идею. Варя ничего не могла поделать с собой. Она плохо спала, плохо ела и чувствовала, что, если так и не узнает, суждено ли им с цесаревичем быть вместе, сойдет с ума.

Она постоянно думала о том, что должна что-то сделать. Она должна была бороться за эту любовь, и она хотела знать, велики ли ее шансы на победу.

И вот, на Святую ночь, Варенька Саблина буквально случайно узнала об одном очень простом и очень точном гадании.

— Случайно это как?

— Мне кое-кто рассказал.

— Кто?

— Можно я сначала закончу эту мысль?

— О, конечно.

С мыслями там дела обстояли туго, существовала реальная опасность, что они вот прямо сейчас выплеснутся из головы после одного неосторожного движения, и непременно — с концами.

Для того, чтобы провести его не нужно было обладать магическим даром. Не нужны были специальные артефакты или чья-то помощь. Все, что нужно было, это в полночь, когда там уже никого не будет, войти в часовню, непременно с распущенными волосами и в красной сорочке, подойти к статуе красной птицы, Вестницы сердечных клятв, и не отрывая от нее взгляда пять раз сказать:

От моего сердца и до сердца милого

Мост нерушимый раскину я.

Слышу, слышу звон копыт,

Это он ко мне спешит.

Этой ночью встречи час,

Утром обручите нас.

Иларион, насколько я знала, плохо держался в седле, и всякий раз, как ему приходилось вскакивать на лошадь для участия в парадах, отдавая дань многовековым традициям, он только чудом не оказывался переброшен через нее, затоптан или покалечен как-нибудь еще. Обладая эфирной магической основой и даром некромантии, он неизменно пугал всю живность, которая оказывалась рядом с ним. Так что попытки вызвать его куда-то на лошади стоило рассматривать как покушение на жизнь члена императорской семьи.

После сказанных слов полагалось дождаться знака, свидетельствующего том, что Вестница сердечных клятв услышала просьбу. Это мог быть какой-то резкий звук, внезапное видение или погасшая свеча.

В случае Вари — она услышала у себя за спиной хлопанье крыльев.

После знака полагалось не оборачиваясь и ни с кем не заговаривая вернуться в свою комнату и открыть окно.

А после лечь спать.

И Вестница сердечных клятв должна была в эту ночь послать гадающей сон о суженом.

Разумеется, в числе условий гадания значилось и такое — ни в коем случае нельзя было никому рассказывать о нем.

Но Варенька не удержалась.

Потому что в ту ночь ей приснился именно цесаревич.

Во сне Варенька увидела, как снова пошла в часовню, открыла там спрятанную в полу дверь и пройдя по темному туннелю оказалась на поляне возле озера, где ее ожидал Иларион. Он был облачен в белый костюм, и конь его был белым как снег.

Иларион улыбнулся Вареньке и даже преподнес ей подарок. Карманное зеркальце с узором из белых фрезий на крышке.

— Не теряй его и никому не давай прикасаться к нему, — сказал он. — По нему я найду тебя, чтобы увезти туда, где мы наконец-то сможем быть вместе.

И когда Варенька проснулась, настоящее материальное зеркальце было зажато в ее руке.

Разумеется, она немедленно рассказала обо всем девочкам в комнате, а те и другим. Все они брали и вертели в руках это необычное зеркальце, удивляясь тому, что гадание и в самом деле сработало.

А на следующий день заболел наставник по танцам.

А затем — и наставник по этикету.

Но замещающий наставник легко провел все полагающиеся уроки. Он был вежлив, обходителен расспрашивал воспитанниц о том, что они любят и чего ждут от будущего.

Он всем очень понравился.

Вот только впоследствии — никто не мог вспомнить ни его имени, ни его лица.

— И он приходил каждый месяц?

— Да.

— А потом кто-то из девушек пропадал?

— Этого я уже не могу сказать, — помотала головой Варя. — Я не помню.

— Ладно.

Хотя ничего ладного тут не было.

Варя обратилась к Вестнице сердечных клятв, но я сильно сомневалась в том, что ответила на ее обращение именно она. Варя хотела увидеть Илариона? Его она и увидела. Вот только это совершенно точно был не Иларион. Это был дух, которого притянуло сюда гадание. И теперь он разыскивал Варю. Он дал ей зеркало и велел следить за тем, чтобы больше никто к нему не прикасался. Вероятно, это было важным условием. Возможно, зеркало служило проводником энергии. Дух ориентировался на нее, но из-за того, что зеркальце перелапали все, кто только мог, он каждый раз хватал не ту девушку.

Если мои догадки были верны, то поисковые чары принадлежали ему, и он же был тем самым загадочным наставником, который подменял заболевших наставников по танцам и этикету. Тоннели, которые мы нашли в часовне, исходя из сна Вари, тоже были важны. По какому-то из них девушки наверняка и покидали пансион ради встречи с загадочным господином, очарованные его магией.

Но что он делал, когда понимал, что девушка не та? И кем он был на самом деле? Он точно был как-то связан с зеркалами. Возможно, именно он шпионил за нами с Лукьяном.

Насколько он был силен?

Разница между призраком и могущественной сущностью была не только в силе и осознанности. Главным отличием между ними была — легенда. Могущественные сущности всегда получались из тех, кто был на слуху. Их подпитывала людская вера.

Когда разбойники грабили купца на зимней дороге, срывали его шубу и оставляли замерзать в лесу, после смерти он мог стать разве что призраком. Его жажда мести и справедливости держала бы его на земле. Позволяла бы ему использовать простые проклинающие чары. Но как только жертвами этих чар стали бы несколько дурных людей, прошедших той дорогой, когда от одного человека к другому потекла бы история о том, как призрак купца карает попадающихся ему под руку разбойников, непременно по пятницам и на растущую луну — тогда он бы превратился в могущественную сущность и мог бы даже развиться до хранителя дороги. Или наоборот — превратиться в ужасное чудовище, нападающее на всех путников без разбора.

Так что имело смысл поспрашивать о байках Лесть-Апатьево, это могло нам сильно помочь. Вот только на это уже практически не оставалось времени. Близилась третья ночь, и невозможно было предположить, кого тварь похитит на этот раз, потому что зеркальце трогали едва ли не все воспитанницы пансиона.

— Для чего после всего этого вы полезли к Джаларии? — спросила я. — Мало было того, что тут и так непонятно что творится, захотелось добавить себе проблем?

— Мы надеялись на то, что она нам поможет! — с красными от едва сдерживаемых слез глазами воскликнула Варя. — Что она что-нибудь с ним сделает! И если бы не ты, все бы наверняка получилось! Ты совершенно точно приносишь неудачу!

Конечно. Вот видишь в энциклопедии на картинке рядом — я, черные коты, битые зеркала и пустые ведра.

— И что же сделает Джалария с призванным духом? Снизойдет из чертога и даст пинка по зад? Боги не могут вмешиваться в земные дела. На что вы надеялись? Не судьба была сообщить в жандармерию? Брату бы хотя бы сказала.

— Откуда ты знаешь моего брата?

Стоявшая рядом с ней воспитанница со шрамом на шее кашлянула, явно пытаясь замаскировать смех. Что ее так рассмешило?

— Видела пару раз, — отмахнулась я.

— Как бы я ему сказала, если я большую часть времени даже не помню о том, что кто-то пропал? — насупилась Варя. — Да никто, кроме Авроры, не помнит. Если бы не она, даже Аронья Петровна бы ничего так и не заметила.

Так я наконец-то узнала имя девушки со шрамом.

— Я и подумать не могла, что цесаревич Иларион такой кровожадный человек, — продолжила свою мысль Варя. — Я, конечно, слышала, что у некоторых правителей бывают гаремы, у того же алтана Азарского, но я и подумать не могла… Зачем ему столько девушек? Я, конечно, все равно люблю его, но… Это уже как-то слишком… Я так надеялась, что Джалария вразумит его!

О, так вот для чего там висел его портрет. Они и в самом деле наводили на него порчу.

— Это не Иларион.

— А кто? Кто бы осмелился им притворяться? Это точно он. Но зачем ему все эти девушки…

— Возможно, он их съел? — устало предположила я.

И тут же об этом пожалела.

Потому что глаза Вареньки Саблиной округлились, она испуганно ахнула, а в ее голове в этот момент наверняка закрутились тревожные мысли об истинной природе Илариона Олеговича, которые, учитывая ее полную неспособность удержать хоть какие-то секреты при себе, довольно скоро станут достоянием общественности.

Цесаревич Иларион.

Развратник, обманщик и людоед.

Да уж, при такой славе Варенька и в самом деле может оказаться единственной желающей выйти за него замуж.

То-то императрица обрадуется.

— Не хочу больше об этом говорить! — вытерев ладонью глаза сказала Варя. — Давайте поспешим. Завтрак вот-вот начнется, нам попадет от комендантши, если опоздаем.

И она первой покинула комнату.

А за ней гуськом потянулись и остальные.

Пока наконец в комнате не остались только я и Аврора.

— Дай угадаю, — сказала я, когда повисшая в комнате тишина стала попросту неловкой. — Это ты предложила попросить о помощи Джаларию, ты каждый раз сообщала об очередном исчезновении директрисе и, конечно, ты не трогала зеркальце. Поэтому Варя так разозлилась, увидев тебя вчера в числе участниц ритуала? Потому что тебе защита богини ни к чему, может и не откликнуться, и тогда весь ритуал не будет иметь никакого смысла?

Выражение лица у нее было скучающее.

Я ожидала совсем не этого.

Разве ей не полагается выглядеть испуганной или хотя бы удивленной?

— Ага. И я тоже могу кое-что угадать, — сказала Аврора.

Я сделала рукой жест, предлагающий ей продолжить эту мысль.

— Ты не племянница директрисы, не так ли, Дафна?

Глава 11

Меня раскрыли очень быстро. Быстрее, наверное, вышло только у Гордея, который с самого начала даже не пытался использовать фантазию.

– Я замещаю вашего преподавателя на ближайшие три дня. Меня зовут Гордей Чеславович Змеев. Так можете ко мне и обращаться. Хотя я очень надеюсь, что вы не станете. Молчание — это добродетель. Совершенствуйтесь.

— Простите, что вы сказали?

— Заткнуться, я сказал!

Тем не менее я не собиралась сдаваться и признавать чужую правоту.

— С чего ты это взяла?

Аврора наклонила голову чуть в сторону, разглядывая меня с головы до ног, и принялась задумчиво барабанить указательным пальцем по нижней губе. Она больше ничего не делала, а я, ощутив смутное волнение, сделала крошечный шаг из комнаты, тем самым оставаясь за порогом. Если бы эта мысль не казалась мне совершенно абсурдной, потому что у меня не было ни столь великой удачи, ни столь отчаянного невезения, чтобы так сходу повстречать потустороннее существо, я бы решила, что Аврора дух, прямо сейчас оценивающий мою гастрономическую привлекательность.

Я сглотнула, почувствовав легкую тошноту. Я повстречала уже достаточно призраков для того, чтобы знать — их очень непросто отличить от живых людей. Особенно, когда они специально стараются походить на них.

Существовало всего несколько беспроигрышных способов.

Проще всего жилось пользователям эфира, они с легкостью определяли, кто перед ними, по тому, с какой частотой билось сердце их собеседника. Пользователи земли слышали запах магии, и для них мертвецы пахли дождем и жженой соломой. Евжена без труда различала живых и мертвых по эмоциональному фону. Платон мог использовать заклинание истинного отражения, хотя для этого ему и нужно было находиться возле водной поверхности. Что касается Лукьяна — о природе его способностей я имела весьма расплывчатое представление, но, даже если он не мог с уверенностью сказать, кто перед ним, он бы узнал об этом по крайней мере немного раньше, чем призрак по-настоящему бы сбросил маску. Особенные глаза Змеевых тоже наверняка бы справились с задачей.

И вот тут-то мы с Гордеем были одинаковыми неудачниками.

Проблема, с которой сталкивался всякий обладатель огненной магической основы, заключалась в том, что из-за расположения магического источника его нельзя было одновременно использовать и для восприятия чужих, и для преобразования собственных чар. Самоцветный взгляд Змеевых был божественным подарком, позволяющим обойти это ограничение, но тем, у кого его не было, оставалось полагаться лишь на самый простой и распространенный способ определения истинной природы собеседника — смотреть на тень. Неважно, насколько искусен был призрак, и на каком уровне потусторонней иерархии он находился, он ее не отбрасывал.

И в то же время — тени также не было и у тех, кто был, к примеру, одержим. Потусторонние существа манипулятивного типа, как правило, прятались именно в тени своей жертвы, потихоньку пожирая ее, а вместе с ней и ее владельца.

Наконец Аврора вздохнула и, накрутив на все тот же палец выскользнувшую из прически прядь, подошла к окну.

Этот жест, в который раз привлек мое внимание к шраму на шее Авроры. Прежде мне казалось, что он был продольным и тянулся из-под челюсти к ключице, но теперь я видела, что он разветвлялся и подобно змее изгибался вокруг шеи, словно кто-то однажды пытался оторвать Авроре голову, но так до конца и не преуспел в этом начинании.

Зимой ночи были длинными.

Темнота цеплялась за мир до последнего и, возможно, именно поэтому Авроре приходилось щуриться, чтобы рассмотреть пейзаж за окном.

Интересно, на что именно она смотрела?

Во дворе нашлось бы разве что старое высохшее дерево. Я обратила на него внимание, когда мы шли к часовне. Оно стояло ровно посреди двора, там, где в других поместьях размещали статуи или фонтаны. Его огромные ветки напоминали крючковатые пальцы измазавшейся в саже ведьмы. И эта ведьма была к тому же нечиста на руку. Ведь большую часть веток украшали ленточки или блестящие бусы, развешанные тут и там.

Я знала, что это делалось для того, чтобы привлекать сорок. Считалось, что сороки — божественные сплетники. Примани их сверкающими бусами, и они расскажут о твоих просьбах богам.

Принадлежала ли одна из этих сверкающих лент Авроре, или она была сорокой, которая приметила для себя одну из них?

До рассвета оставались считанные минуты, и в комнату уже тонким ручейком лился красноватый отсвет проснувшегося солнца.

— Не признавай, если не хочешь. Это не так уж и важно, — сказала Аврора, не отрывая взгляд от окна. — Не могу осуждать тебя. Я ведь тоже очень часто вру, говоря о родителях.

— Мне показалось, что Варя назвала тебя сиротой, — указала я.

— Мне немного надоело делать вид, что у меня есть родители, так что в этот раз я не стала ничего придумывать.

— Так у тебя нет семьи?

Разве в Девичий пансион принимали девушек со столь сомнительным происхождением?

— Я сказала, что у меня нет родителей. Но у меня есть сестра.

— Должно быть, на вступительных испытаниях ты набрала очень впечатляющие баллы.

Уголки губ Авроры дрогнули в намеке на улыбку, но вместо полноценного смеха из ее груди вырвалось только едва слышное фырканье.

— Я не сдавала никаких испытаний. Это место не всегда было таким сверкающим, как сейчас.

— Я бы и сейчас не назвала его сверкающим.

Девичий пансион был чуть менее унылым, чем захудалая провинциальная казарма. О каком блеске шла речь? Я с трудом могла поверить в то, что добровольно намеревалась запереть себя здесь на долгих четыре года. В течение которых я бы двинулась от необходимости ежедневно любоваться на физиономию Илариона, побитую или наоборот приукрашенную мастерством того или иного художника. Я бы так и продолжала трястись в ожидании нашей роковой встречи и от всех этих бессмысленных переживаний зачахла.

Я бы умерла, а Платон написал бы на моей могиле — уж лучше бы ты была тупой, и тебя туда не взяли, будь проклят тот человек, что подарил тебе букварь. А потом он бы возглавил карательный поход против грамотного населения империи, и в живых остались бы только те, кто пишет с ошибками. То есть Иларион бы еще и возмездия избежал. И чем тогда, спрашивается, был бы смысл моей смерти?

— Стало чуть лучше. Раньше это было просто временным убежищем для тех, кому больше некуда идти.

— Раньше?

— Очень давно, — улыбнулась Аврора.

Мои математические способности всегда вызывали в людях страх и панику. Страх от того, насколько незначительными они были и панику от предположений о том, на что же я была способна, если при таком их уровне все же дожила до своих лет. Но даже я понимала, что-то тут не складывается не потому, что я забыла вынести знак за скобки, а потому, что кто-то подсунул мне переменные из разных уравнений.

— Разве ты не на втором году обучения? — медленно спросила я.

Тут были вступительные испытания еще когда меня и в помине не было, так как ты могла поступить сюда без них?!

— Когда я впервые стояла возле этого окна, у меня не было никаких вещей. Ничего, кроме платья и туфель, которые и без того были на мне, — ее указательный палец с глухим стуком уткнулся в стекло, указывая на что-то по ту сторону, — а это дерево было живым…

Рассветные лучи наконец-то ударили в окно и по полу потянулись длинные тени.

Кровати и туалетный столик, вешалка, даже широкий подоконник, нависающий над полом, все в этой комнате имело свою тень.

Кроме Авроры.

— …прямо как я.

— Ха, — выдохнула я. — Так ты не сообщала об исчезновениях, да? На самом деле ты — их причина.

Она лениво проследила за моим взглядом, прикованным к тому светлому пятну на полу, где должна была лежать ее тень.

— Отчасти. О, — она качнула головой. — Ты удивлена? Я думала, ты поняла. Ты все время наблюдала за мной. Разве не поэтому? Дафна, Дафна, — позвала она так, словно пыталась убаюкать капризного ребенка, — постой, не пугайся, я не собираюсь нападать на тебя. Я не стану делать этого. Я очень долго ждала. Мне больше не к кому обратиться. У меня есть просьба, понимаешь?

Я сделала еще один шаг назад.

Положение было невыгодным. Для драки у меня было слишком мало ловкости при внушительной разрушительной мощи способности, так что мне бы пришлось постоянно отвлекаться на попытки никого не зацепить неосторожным стихийным ударом. Что до попыток укрыться где-то за углом… Когда призрак уже обратил свое внимание на вас, нет никакого смысла в побеге.

На первом же занятии наставник Громов сказал нам:

— Их целью является одно из двух. Поиск виновного или поиск помощника. Держу пари, вы сейчас подумали — второе проще пареной репы, кто, если не мы, то, что надо. Так вот запомните — это худший вариант. Помощь призраку предполагает выполнение целого ряда особенных условий, и, если вы окажетесь не в силах справиться хотя бы с одним, то очень быстро станете виноватым. И вы можете не успеть отследить тот момент, когда настроение призрака поменяется.

— Тогда что нам делать? Драться или бежать?

— Вам? Кому-то вроде вас остается только тянуть время.

Я знала, что из этого не выйдет ничего хорошего.

Умные люди учатся если не на своих, то на чужих ошибках, но во мне было слишком сильно стремление к получению спортивного разряда. И дисциплиной, в которой я намеревалась взять золото, были танцы на граблях. Один раз я уже неосторожно вляпалась в призрачную сделку, согласившись на условия Ивара Белобрового. И, хотя там все прошло без особых проблем, это было редкое везение. Редкое везение и совсем не моя заслуга. Сейчас мне нужно было что-то придумать. Что угодно, что даст мне возможность не выслушивать эту просьбу и в то же время не навлечь на себя гнев Авроры.

Но все дело в том, что и тогда, и сейчас — у меня не было особого выбора. Если она знала, кто такая я, она не могла пропустить Платона или Гордея. Она, скорее всего, не сунется к Лукьяну, но и в этом я не могу быть уверена.

Даже если мне удастся ускользнуть. Даже если мне удастся избежать ее гнева. Где гарантия, что до любого из них я доберусь раньше, чем она? И где гарантия, что у любого из них получится понять, что именно происходит, до того, как станет поздно?

Если я сейчас побегу — она бросится в погоню. Ну и каковы мои шансы? Что-то около нуля. Она ведь явно знает здешнюю планировку лучше меня.

Не было смысла ни в побеге, ни в драке.

Так что я шагнула в комнату и, плотно прикрыв за собой дверь, прислонилась к ней спиной. Я не хотела смотреть на дверь, потому что тогда я бы неизбежно стала думать о других вариантах.

Я не хотела оставлять возможность побега Авроре.

Это была симметричная ситуация.

Пальцы, которыми я сжимала дверную ручку взмокли от волнения и покрылись гусиной кожей от резко хлынувшего ко мне потока холодного воздуха.

— Ты слушаешь? — спросила Аврора, и в ее голосе отчетливо послышалось удивление вперемешку с недоверием.

Ее темные глаза потеряли всякое человеческое выражение и теперь пристально следили за каждым моим вдохом.

— Да, — сказала я, чувствуя, как от одного этого слова во рту разлилась горечь, — я тебя слушаю. Я ведь не хочу, чтобы кто-то еще пропал. Я здесь именно ради того, чтобы положить конец исчезновениям. Так что давай. Выкладывай, чего ты хочешь. А я посмотрю, что можно с этим сделать.

Нехорошее предчувствие не покидало меня с самого начала этого разговора, но стоило последней фразе соскользнуть с моих губ, как все мои внутренности по ощущениям рухнули вниз.

И все из-за безумной улыбки, в которой растянулись губы Авроры.

— Ты не хочешь, чтобы кто-то еще пропал? — весело спросила она. — Ох, Дафна, это так благородно. Вот только… Вот только что же ты будешь делать, если я уже пропала?

Пол в комнате покрылся инеем.

Я резко передумала сохранять хладнокровие и с силой дернула ручку вниз, пытаясь открыть дверь. Вот только у меня ничего не вышло. Дверь была заблокирована, а Аврора мгновенно оказалась так близко, что я ощутила, как корка льда затрещала на моих ресницах.

— Даже я не могу найти себя, — сказала она. — Не могу найти туфли, чтобы уйти отсюда. Не могу найти голову, чтобы понять, куда идти. Скажи мне, Дафна, ты найдешь их?

Я инстинктивно зажмурила глаза, а, когда открыла их, Аврора уже исчезла. Зато прямо у меня под ногами теперь лежало небольшое карманное зеркальце с цветочным узором на крышке.

Я откинула голову на дверь и провела ладонью по лицу, стирая призрачную изморозь. Да уж. Сейчас не хватало только Вареньки Саблиной, которая бы ворвалась в комнату и наконец-то получила подтверждение своим подозрениям.

Отряхнув платье, я присела на корточки и уже было потянулась к зеркальцу, но в последний момент сжала пальцы, так и не коснувшись его. С одной стороны, зеркальце оставила Аврора, оно было одним из важнейших ключей к происходящему. С другой стороны, браться за него было опасно. Я все еще была уверена в том, что в пансионе несколько сущностей, и встреча с одной из них вовсе не гарантирует мне защиту от козней другой. Что, если я возьмусь за зеркало, моргну, и в следующую секунду обнаружу себя у алтаря в компании призрачной твари, изо всех сил прикидывающейся Иларионом?

Ладно. Даже если такое случится, ему придется отвалить. Я уже замужем.

Глава 12

Жизнь полна забавных моментов.

Спустя месяцы и даже годы они остаются в памяти, нарисованные рукой щепетильного художника столь яркие, что способны ослепить, и не блекнут, вытаскивая из бездонного колодца отчаяния в минуты тоски.

Когда им было по шесть лет, Иларион с Лукьяном взялись учить тощую и неуклюжую Надю Змееву кататься на велосипеде.

Иларион тогда умел двигаться разве что по направлению к ближайшей канаве, чтобы рухнуть в нее с триумфальным воплем, Лукьян, предвидя неприятности, предпочитал делать вид, что он вообще не с ними, и только то, что Иларион вцепился в него как клещ и отказывался отпускать, мешало ему слинять куда-нибудь в тихое место, чтобы порисовать, почитать или заняться еще какой-нибудь столь же бесполезной и скучной ерундой.

Уроки вышли так себе, никто вообще не просил их о помощи, Иларион вызвался сам, но это не мешало ему давать в три раза больше тупых, неработающих, совершенно бесполезных советов.

Надя Змеева с лицом жертвы особо опасного маньяка нервно смеялась, но так и не попыталась их прогнать. Лукьян полагал, что исключительно из вежливости. Они были в императорском дворце, и в империи нашлось бы ужасно мало желающих довести наследника престола до слез прямо на глазах у дворцовой стражи.

Но Иларион знал лучше. Это было из симпатии. Если бы Надя хотела избавиться от него, она бы уже переехала его велосипедом, и никакая аура неприкосновенности императорской семьи его бы не спасла.

Размышления не были сильной стороной Илариона, и даже здесь они коварно подставили ему подножку. Пока он тонул в размышлениях, все вокруг потонуло в воплях.

Надя орала, потому что едва не врезалась в человека, Лукьян — потому что он был тем самым человеком, а приставленная к ним нянечка, потому что внезапная трагическая гибель отпрысков великих семей прямо у нее под носом не лучшим образом отразилась бы в ее резюме. Затем из ближайшего фигурного куста по пояс высунулся вооруженный садовыми ножницами садовник, и заорал, чтобы все они проваливали орать куда-нибудь в другое место. По-настоящему бесстрашный человек.

К концу дня они были в синяках, ссадинах, а Надя к тому же умудрилась разбить колени, из-за чего выглядела жалко.

Иларион знал, что у Нади ужасно вспыльчивый брат, он этого брата даже однажды видел и остался от знакомства не в восторге, так что он был просто уверен в том, что следующим, что разобьется станет его голова. Вот Гордей Змеев просто возьмет камень побольше, размахнется и… И плевать ему будет на то, что Иларион — будущее этой страны. Змеевым принадлежала большая часть промышленности империи. Они купят нового цесаревича! А этот, скажут, был так себе. Бракованный какой-то. Спасибо, не нужен нам такой зять. Даже если вы за него доплатите. Что нам делать, когда истечет гарантийный срок? Давайте-ка, лучше прямо сейчас — заменим.

Однако вместо любителя покидаться камнями и на людей в целом они встретили госпожу Змееву.

Ей хватило одного беглого взгляда на них, чтобы ахнуть:

— Надя! Что это за кошмар?

Она хотела знать, как всего за несколько часов можно было превратиться из прекрасной барышни в лягушку. Но Надя поняла вопрос по-своему. Как потом неоднократно убеждался Иларион, она многое понимала по-своему. Она с недоумением посмотрела на Илариона, на пытавшегося слиться со стеной Лукьяна, у которого благодаря природной бледности и любви к светлым шмоткам это отлично получалось, потом на мать, а затем снова на Илариона. Так и не обнаружив ничего достойного столь бурной реакции, она только вздохнула и покачала головой.

— Это же цесаревич Иларион, мама, — сказала Надя. — Неужели ты его не узнала? У него ведь даже не настолько грязное лицо.

Лукьяну должно было быть стыдно за те смешки, которые он пытался замаскировать под кашель.

Они писали старшей горничной любовные письма от имени начальника дворцовой стражи, но так и не преуспели в роли сватов, потому что каждое из этих писем она возвращала, подчеркнув тут и там орфографические и грамматические ошибок.

Они подкинули в папку с портретами особо опасных преступников империи портрет Гордея, но так и не дождались того, чтобы его арестовали.

А, когда бабка прислала Наде из Азарского алтыната особенно редкие чайные чернила, они попытались их заварить, и потом неделями не могли избавиться от горького маслянистого привкуса во рту.

В жизни есть и печальные моменты.

Они запоминаются хуже, и, может, оно и к лучшему, ведь они буквально вырывают сердце, заставляя его болеть и истекать кровью. Иларион видел, как это бывает, он знает, о чем говорит.

Когда бесследно исчез Лукьян.

Надя.

Когда семью его тети казнили, и отец ничего смог сделать для того, чтобы остановить это. Когда он не мог даже настаивать на заключении Хилковых в Пограничной башне, потому что Совет видел в этом возможность избежать наказания. Хилковы помогали императорскому дому в строительстве тюрьмы. И даже если время прошло, и Хилковых уже давно туда не допускали, кем была княгиня Хилкова? Разве не сестрой императора?

Она знала все об устройстве Пограничной башни.

— Разве, — сказал тогда старик Змеев, Иларион не слышал этого лично, но эти слова породили столь громкое эхо, что их пересказывали друг другу не только члены Совета, но даже слуги, — у Хилковых нет преимущества перед заклинаниями и барьерами Пограничной башни? Разве у них нет возможности разрушить ее, объединив усилия? И что тогда, когда ее стены превратятся в пыль, когда все преступники и монстры, запертые в ней, хлынут наружу, останется делать всем нам? Ваше Величество, можете ли вы обещать, что, поместив их туда, вы не навлечете на нас еще большую беду?

Когда Иларион сам оказался в точно такой же ситуации.

С занесенным над чужой головой мечом.

Без желания опускать его и без возможности отбросить в сторону, способный надеяться лишь на то, что время сотрет жгучий стыд за бесчисленные разрушения, совершенные руками, которые он был не в силах контролировать, за резкие слова, которые он никогда не хотел произносить.

Потому что это была измена. И за нее не было никакого другого наказания, кроме высшей меры.

А иногда жизнь наполняют моменты страха.

Пауки, проклятия, скрипящие петли дверей.

Многие боялись этого, но не Иларион. У Илариона другие страхи.

Всякий раз, когда он закрывал глаза, он оказывался посреди бескрайнего цветочного поля. Белые лепестки устилали землю, легко покачиваясь на ветру. Белые цветы, стебли которых были черными, вязкими, словно измазанными в саже или густых чернилах, но не оставляющие на руках ни единого следа. Только коснись — и они превратятся в дым.

Когда он закрывал глаза, то видел себя самого с горящими потусторонним огнем глазами.

Однажды отец сказал ему:

— Твой дар не позволит ни одной потусторонней твари приблизиться к тебе незамеченной.

Тогда эти слова заставили душу Илариона воспарить, но позже это чувство обернулось насмешкой и горечью. Кто сказал, что тварь станет подкрадываться к нему, когда она все это время могла прятаться в его сердце? Если порталы в звездные бездны, обиталища звездных духов, были созданы Звездным драконом из эфира, из того же эфира, из которого была создана его душа, разве это не делало ее таким же порталом, из которого в любой момент могла хлынуть тьма?

Когда Иларион закрывал глаза, то видел спрятанный за зеркалом в бальном зале темный узкий коридор, в конце которого кто-то запер звездного кота, привратника звездной бездны. Это был небольшой молодой кот. Очень слабый. Магические путы, которые оплетали его лапы, выглядели слишком жестоким решением для того, чтобы просто заставить его сидеть в этой темноте.

— Я хочу кое-что проверить, — сказал Лукьян, прежде чем поманить брата за собой в темноту коридора.

Лукьяна мало волновала опасность, которую мог представлять плененный монстр, куда больше его интересовало то, кто именно его там спрятал и зачем. У кого была такая власть и такая наглость, чтобы держать нечто столь опасное прямо в сердце дворца?

Илариону не хотелось признаваться в том, что ему тоже хотелось бы это знать. Из всех, кто приходил ему на ум только отец имел достаточно сил для призыва привратника. Иларион подумал, что возможно, это было что-то, о чем он не хотел распространяться, что-то важное, он надеялся, что ему удастся получить объяснение, которое успокоит его сердце, но ко всеобщему удивлению император и вовсе ничего не знал об этой тайне.

Звездному коту не хватало когтей и усов, в таком состоянии было бы бесчеловечно отправлять его обратно в звездную бездну, где сородичи без колебаний разорвали бы его на куски. Вместо этого он остался возле Илариона. Иларион приобрел нового друга, взамен потеряв старого. Того, кто изначально обнаружил странность в дворцовой магии, прошел по остаточному следу чар и освободил звездного кота.

Пока стража обыскивала дворец, пока жандармерия перебирала архивы с целью понять, кто мог быть автором магического плетения, удерживающего привратника звездной бездны внутри круга, а отца Лукьяна вызвали для того, чтобы убедиться в том, что освобожденный зверь не опасен для империи, Илариона и Лукьяна поручили заботе баронессы Штерн. Матушкиной любимой фрейлины. Тот день стал первым днем в жизни Илариона, когда брошенный им вслед взгляд матери показался ему странным. Холодным. Пристальным. Нервным. Разве она не должна была радоваться тому, что они предотвратили нечто дурное?

— Вам не стоило подвергать себя опасности, — мягко пожурила их баронесса Штерн, отвечая на его молчаливый вопрос.

Ну, конечно. Мама волновалась, потому что для них все могло плохо кончиться.

— Почему нет? Если можно вытащить кого-то из темного подвала, нужно вытащить его из темного подвала, — сказал тогда Лукьян. — Даже если это звездный кот. Кому он навредил?

— Ох, но вы ведь не можете быть уверены, что в магическое плетение, сдерживающее зверя, маг не добавил каких-нибудь ловушек. Или проклятий. Это наверняка страшный и беспринципный человек. Такой очень разозлится, если кто-нибудь решит помешать его планам. Он обязательно постарается наказать обладателя столь любопытного носика, разве нет? Человек, вытаскивающий кого-то из темного подвала, должен быть сам готов угодить в него.

Лукьян ничего не ответил, только сердито поджал губы и отвел взгляд от лица баронессы Штерн. Словно ему было неприятно смотреть на нее. Затем он посмотрел на Илариона, и что-то в выражении его лица заставило внутренности цесаревича похолодеть. Он очень некстати вспомнил о том, что Хилковы славились способностями к предсказаниям.

— Думаешь нас и в самом деле прокляли?! — ужаснулся Иларион. — Ты увидел это в будущем, да? Давай, говори, почему ты такой мрачный!

— Успокойся. Ничего я не видел.

— А вот и нет!

— Ладно, нет. Тебя ждет ужасное будущее.

— Насколько ужасное?

— Будешь окружен клоунами.

— Сбегу с цирком что ли?

— Твоя невеста выберет кого-то посимпатичнее, — невозмутимо продолжил Лукьян.

— Надя? Это невозможно! Я тут самый симпатичный!

— Это ты так думаешь.

— Я точно знаю! Хватит врать! Ты что-то видел! Сам недавно сказал, что…

Тогда Лукьян от души наступил ему на ногу, и Илариону так и не удалось продолжить разговор.

А после…

После его уже не с кем было продолжать.

— Какая ужасная потеря, — вздохнула баронесса Штерн, когда скорбная весть разлетелась по империи, подавая ему успокаивающий чай.

Этот чай нравился его матери, но для Илариона он всегда отдавал гнилью и копотью, он не ощущал ни цветочного аромата, ни нежного пара, щекочущего нос. Так что он только притворялся, что пил его, но, стоило баронессе Штерн отвернуться, как он выливал его в ближайший фикус. В тот раз ему оставалось глотать лишь свои слезы. Тон баронессы Штерн был печальным, ее лицо бледным, а руки подрагивали от волнения и невыразимой тоски, но Иларион не мог отделаться от мысли о том, насколько странным совпадением это было. Разве не баронесса Штерн обещала Лукьяну проклятие в ответ на его любопытство? Разве не после ее мягких слов он пропал?

Иларион хотел пойти к матери. Он хотел рассказать ей о своих подозрениях. С того дня и в течение всех этих лет он хотел спросить ее, знала ли она о том, какого человека держала подле себя. Но он не смог. Потому что, если нет, он бы подставил ее под удар. А если да, если она знала, если все это время она была в курсе и закрывала глаза, а то и вовсе одобряла, каким человеком это делало ее саму?

Надя уронила то зеркало в бальном зале. Оно разлетелось на сотню осколков. Баронесса Штерн охнула и поспешила увести их прочь, а после этого императрица избавилась от зеркал во дворце. Надя стала жертвой покушения, а Иларион нашел в ящике своего стола один из припрятанных ею осколков. Рядом с осколком лежала записка. И, пока Иларион размышлял, что со всем этим делать, и осколок и записка бесследно исчезли, а баронесса Штерн вновь принесла ему чай, который, как и литры до него, отправился портить жизнь очередному фикусу.

Тогда Иларион думал, что больше никогда не увидит никого из них, но он ошибался.

Теперь и Надя, и Лукьян снова были рядом.

Он мог спросить, что именно тогда случилось.

Что каждый из них хотел сказать, но так и не нашел для этого подходящего момента.

Вот только…

Прошло больше десяти лет.

У Нади отшибло память, Лукьян предпочитал делать вид, что у него тоже, но Иларион ни за что в жизни бы не поверил в это. Не после того, как Лукьян провернул весь этот трюк с подставной помолвкой. Иларион был абсолютно уверен, что это все его рук дело, Илариона не проведешь. Лукьян прятался по кустам от представителей Совета, в прямом и переносном смысле чихал на императрицу, а из всего семейного имущества забрал лишь зачарованный остров боги знает где, на котором, наверное, так удобно было закапывать людей, которые начинали задавать неудобные вопросы.

Ну и кем бы выглядел Иларион, если бы принялся вспоминать о нераскрытых тайнах десятилетней давности? Да Лукьян его первого же у себя под фундаментом и закопает, тут и способностями к предсказаниям не нужно обладать!

Иларион накрыл голову подушкой и сердито заорал в нее.

— Мяв.

В темноте комнаты с тяжелыми плотными шторами, не позволяющими рассветным лучам солнца просочиться внутрь, зажглись два огромных янтарных кошачьих глаза.

Иларион отбросил подушку в сторону и повернулся набок.

— Замолчи, Бахир, — приказал он звездному коту. — Я пытаюсь думать.

Кто бы там еще слушал его приказы.

Илариону придется тяжело, когда настанет его время управлять страной. Ему уже сейчас нужно было собрать себе устрашающую команду помощников, от одного упоминания которой всевозможных заговорщиков бы настигали изжога, нервный тик и — желание переехать. Иларион бы с удовольствием выслал их из империи. Всех. Скопом. С конфискацией имущества, ясное дело.

— Крохобор, — припечатал голос в его голове.

Голос, подозрительно похожий на голос Платона Флорианского.

Иларион едва не расплакался. Ладно страна, ладно комната, но это же была его собственная голова! С каких пор его совесть звучала как человек, у которого у самого отродясь ее не было?

— Мяв-ияв-ияв!

Звездный кот, привратник звездной бездны Бахир над ним насмехался. Это было унизительно. То, что, даже будучи единственным обитателем комнаты, Иларион умудрялся выставить себя на посмешище. Какое счастье, что с некоторых пор Бахир предпочитал держаться подальше от его соседей и ни к кому из них не проявлял интереса. Иларион бы умер на месте от разрыва сердца, если бы проклятый кошак спелся с Платоном и всякий раз подхихикивал его остротам.

Все почему-то считали Илариона тупым.

А он тупым не был!

Он был предусмотрительным.

Находчивым.

Проницательным.

Очень храбрым.

А уж чего стоила его актерская игра!

Он мог бы в одиночку залатать дыры в казне, если бы подался в театр.

Протащить в академию звездного кота было задачей не из легких.

Илариону пришлось напрячь свои извилины, чтобы понять, единственный выход — воспользоваться универсальным способом, принятым в его окружении. То есть спереть официальный бланк, подделать подпись кого-нибудь важного (опционально — императора, император его отец, он же его прикроет, если что, кажется, как-то так всегда рассуждал Платон?) и — свалить эту проблему на голову ректора Змеева.

Ректор посмотрел на бланк, на Илариона, на Бахира, который взмахом хвоста сбил несколько склянок, книг, подвесную полку и многострадальную колбу с пучком укропа, снова на бланк, чернила на котором изрядно поплыли, зажмурился и трагично откинувшись на спинку стула заявил:

— Я ничего не видел.

— Так я могу оставить ко…

Левый глаз ректора приоткрылся только для того, чтобы нервно задергаться.

— Я ничего не видел! Убирайтесь, господин Таврический! Вместе со своим багажом!

— И что он жрет? — поинтересовался Платон.

Как человек, который всю жизнь хотел собаку и поменьше соседей по комнате, Платон уже три раза симулировал приступ аллергии на кошачью шерсть, в красках пересказывал свой пророческий сон, где беда пришла ко всем в образе такого же кота, и наконец — напялил на себя костюм мыши и прыгал вокруг Бахира, пытаясь доказать всем вокруг, что кот невменяем и не способен отличить мышь от человека, а, следовательно, должен быть немедленно выселен из комнаты. Вместе с хозяином. И Змеевым, который по степени невменяемости находился на том же уровне. Но был послан комендантом, как и во все предыдущие свои попытки стать единственным властелином двадцати квадратных метров. Возможно, потому что подавать заявление он пошел все в том же костюме мыши.

— Тебя может сожрать, — зловеще пообещал Иларион.

— Ой, так ли это?

В дверном проеме появилась встрепанная голова Гордея. Его нелюбезный взгляд устремился к Платону.

— Я уже устал устраивать разборки. Просто скажи мне, ты, недоумок, мнящий себя невероятно остроумным, на какой грядке на этот раз ты зарыл мое стихийное кольцо, щитовые браслеты, серебряный ритуальный нож и маятник призыва?

Бахир довольно заурчал.

— Что еще за маятник призыва?

— Камень на цепочке. Огневик в золотой огранке, крупные звенья, с чернение…

Что-то в усах Бахира заблестело.

— То, что блестит, Бахир тоже не прочь сожрать.

— Все, что блестит? Это кот или сорока?!

— А то ты прям обеднел, — закатил глаза Платон.

— Пусть вернет!

— Давай я деньгами верну, мой же кот…

— Какими деньгами?! Это деда! Пусть уже тогда и меня жрет следом, хоть выслушивать его бубнеж не придется!

Лукьян опустил книгу, которую с упоением читал на протяжении последних трех часов. Насколько видел Иларион, какой-то психологический триллер. Ну чем еще могла быть книга с названием «Пять простых шагов от притворного брака к настоящему»? И не стремно Лукьяну было светить розовой обложкой. Психопат.

Глаза прожорливого кота и парня со странными литературными предпочтениями встретились.

— Он мешает мне читать, — сказал Лукьян. — Отдай.

Бахир икнул.

— Мяуэээ.

— А как-то по-другому это сделать нельзя было?!

— Вы на него поглядите, ему все вернули, а он еще и недоволен.

— Там было всего два варианта, — отметил Лукьян, снова погружаясь в чтение. — И второй тебе бы не понравился куда больше.

— Думаешь, у них все нормально? — вынырнул из воспоминаний Иларион.

— Мяв.

— Я бы еще что-то понимал, из того, что ты говоришь.

Прошло чуть больше суток, а Иларион уже переживал.

У него было не так уж и много друзей, чтобы ими разбрасываться. Случись что-то непредвиденное в Лесть-Апатьево, он бы лишился сразу всех. Он хотел отправить за ними Бахира, но в последний момент решил, что это не самый разумный вариант. Чего доброго, на несчастного кота накинется Антипий Саблин. И жандармерия тогда портрет Илариона повесит на доску позора, потому что по его вине лишится последнего готового работать двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю за стандартное жалование кадра.

Оставалось надеяться на лучшее.

Иларион блаженно вздохнул.

И тогда дверь комнаты распахнулась и с предсмертным скрипом впечаталась в стену.

Иларион резко сел.

Бахир прижал уши и от страха вцепился зубами в свой хвост.

Мистический кот?

Уж скорее это был невротический кот!

Иларион испытал невероятное разочарование и сердито хлопнул себя ладонью по лицу, от стыда сползая вниз по стене, надеясь потеряться где-нибудь в пододеяльнике. Кого он там куда собрался посылать? Этот кот боялся даже… А кстати кого это принесло?

На пороге стояла девушка, облаченная в длинную ночную сорочку, с растрепанными волосами. От нее исходила зловещая аура, а в ее сердитых глазах отражался свет зачарованных фонарей, разгонявших темноту коридора.

Кто это был? Призрак отвергнутой им возлюбленной? Вряд ли, у Илариона не было отвергнутых возлюбленных, да еще и мертвых. Новая комендантша? Сумасшедшая фанатка?

Девушка сделала шаг в комнату, закинула волосы за спину и резко закрыла дверь.

— Евжена, — наконец-то разглядел Иларион. — Нельзя так пугать людей. А если бы я умер от страха?

— Ты разве не некромант? Воскресил бы себя, к чему эта драматичность?

— Это я-то драматичный? Это ты ворвалась ко мне в комнату. С утра пораньше. В непотребном виде, между прочим!

— Ты и сам не лучше выглядишь. Не нуди.

У Илариона разболелась голова.

Этот эффект всегда настигал его при общении с Евженой Рейн. Его дар относился к восприимчивому классу, так что ее силовое поле страшно давило на него, заставляя зевать, икать и проклинать тот день, когда он решил, что семейка Флорианских может собрать вокруг себя что-то, кроме проблем. Кто просил его нырять в этот бассейн? Ведь и дураку было понятно, что воду туда налить забыли.

— Чего ты хочешь? Пригласить меня на свидание? Одолжить мои конспекты? Может, ты принесла мне круассан?

— О, почти, — сказала Евжена, пропустив примерно половину из того, что сказал Иларион, мимо ушей.

— Серьезно? — просиял он.

Ах, он был о ней такого невысокого мнения, но он ошибался. Это и в самом деле был круассан? Нет, почти — это не круассан. Пирог? Лепешка с сыром? Иларион бы сейчас и на пончик с Бесовского вокзала согласился. Он всю ночь не спал, накрутил себя, и теперь не был уверен в том, что доживет до завтрака.

Однако Евжена невозмутимо протянула ему не пирог, не лепешку и не пончик. Она протянула ему волчий череп с горящими глазницами.

— Я… Я должен это съесть?

Нечто подобное могло заинтересовать разве что Бахира. Его подусники раздулись, а голова повернулась в сторону черепа.

— Ты должен заставить это замолчать.

— Но он ничего не говорит.

— О, просто подожди.

Они подождали, и пару минут спустя череп и в самом деле заговорил. Его глазницы засверкали, огонь то гас, то вспыхивал вновь в такт словам. Из черепа доносился голос, и этот голос совершенно точно принадлежал Гордею Змееву.

— Ау, меня кто-нибудь слышит? Эй? Я точно знаю, что ты не спишь Евжена Рейн! Я ясно вижу твою кислую физиономию! Меня что, не слышно?! Я уверен, что правильно настроил артефакт! Эй!

Евжена даже не шелохнулась.

— Ты все делаешь неправильно, — раздался из черепа голос Платона. — Сейчас я тебе покажу, как надо. Знаете ли вы, что Лукьян прячет у себя под кроватью? Кроличьи лапки на удачу. Целую гору кроличьих лапок! Поэтому у него всегда такие высокие баллы на экзаменах, поняли?

— Что? — не поверил Иларион.

— Вранье, — отозвалась Евжена, немедленно заглянувшая под кровать Лукьяна, и не обнаружившая там не то что кроличьих лапок, а вообще ничего.

— Конечно, вранье. Какой идиот станет прятать что-то под своей кроватью в академии?

— Гордей, — хором произнесли разом несколько голосов.

— Эй!

— Ладно, мои недобрые друзья, вы попались, теперь мы точно знаем, что вы там, и у нас для вас есть задание.

— А сами почему не сделаете?

Иларион ощутил смутное беспокойство.

— Как тебе сказать, у нас… возникли небольшие проблемки.

— Небольшие проблемки? Что это там за шум на заднем плане? Это кто-то визжит? Или кто-то кого-то лупит.

— Ха, поймал-поймал, у нас тут очень большие проблемки. Держи шоколадку, но только ту, что растаяла.

— Проблемки? А Саблин вам на что? Он их решить не может?

— Саблин потерялся по дороге.

— Что?!

— Или мы специально его потеряли. Эй, Лукьян, мы специально его потеряли?

Послышался какой-то невнятный шум.

— Что? А, ну сам, сам потерялся, да, долго глазами хлопал, вот все и прохлопал. Да никто меня не хлопнет, пока я тут острю, Дафнюшка!

— Что у вас там происходит?

— Мы бы тоже очень хотели знать, так что, будь другом, сгоняй в библиотеку и найди в газетах все имеющиеся новости о Лесть-Апатьево за прошлый год. Что-нибудь о большом студенческом театральном фестивале, понял?

— Ты хоть представляешь себе размеры библиотеки?

— Лукьян сказал, это что-нибудь должно быть где-то во втором зале, на нижних стеллажах.

— И что мне потом с ними делать?

— Зачитаешь нам вслух. У тебя двадцать минут, Дафнюшка сказала, что, если будешь копаться дольше, мы тут помрем, и это несмываемым пятном ляжет на твою кристально чистую совесть. У тебя же есть совесть?

Вряд ли это сказала именно Дафнюшка, но у Илариона и в самом деле была совесть. И что-то подсказывало ему, что еще немного и в дополнение к совести ему будет обеспечен нервный срыв.

Глава 13

— Я знал, что у некоторых из нас возникнут проблемы, — сказал Лукьян. — Но не думал, что у тебя, Дафна. Посмотри на пол. Видишь? Это мое разбитое истекающее кровью сердце.

Я посмотрела на пол. Но ничего, кроме скучной шахматной плитки, там не было.

— Ты такой драматичный, — отметила я. — С этим красивым лицом тебе стоит податься в театр.

В императорской семье недоставало талантливых людей. Попытки Илариона в искусство живое тому подтверждение. Будь с нами одна из нарисованных им картин, мы могли бы не беспокоиться о том, что с таинственным противником придется драться. Один взгляд на монстра от мира живописи — и тот будет мертв.

И мы вместе с ним.

Основной недостаток плана.

— Мне недостает артистизма, — возразил Лукьян.

— Сейчас ты очень профессионально отыгрываешь пессимиста. На зеркале нет никаких магических следов, я не чувствую себя как-то необычно, и даже печати призрачной сделки удалось избежать.

— Неприятности начинаются именно тогда, когда ты думаешь, что все в порядке.

— Пессимист, — повторила я. — Тебе суждено однажды поднять культуру нашей империи со дна.

— Культура нашей империи не нуждается в моей помощи, мы ведь морская держава.

— Очень смешно.

— А я не шучу. У тебя какая-то ошибочная уверенность в том, что ты бессмертная или что?

— Разумеется. Я буду вечно жить в памяти людей, благодаря своей невероятной щедрости.

— Марк Кемский, которому ты не одолжила пятьдесят тысяч империалов на развитие бизнеса, с тобой бы не согласился.

— Чтобы финансово поддерживать бизнес Марка Кемского надо быть не щедрым, а тупым. Ты не путай.

Гордея разобрал нервный кашель.

О, глядите-ка, господин инвестор собственной персоной!

— Я не знала, что это призрак. Как бы я это поняла? Если ты такой умный, может, в следующий раз везде будешь ходить со мной и держать меня за ручку?

— Ты сама это сказала.

Если жизнь меня чему-то и научила, так это тому, что вне зависимости от того, насколько абсурдные вещи ты говоришь, говорить их нужно уверенно. Без тени сомнения. Пока ты сам веришь в ту чушь, которая вылетает из твоего рта, ты непобедим.

— Не понимаю, что тебя не устраивает. Разве это не ты сказал, что нам нужно сделать ход? Выманить тварь? Сдвинуть дело с мертвой точки?

— Тебе я сказал сидеть и ничего не делать, — вздохнул Лукьян. — Потому, что я знал, чем все закончится. О, я подозревал. Мне стоило прислушаться к своей интуиции.

— Пока ты говорил, я уже взяла и сделала, — продолжила я полностью проигнорировав этот выпад. — Именно в этом заключается командная работа, Лукьян. Совместные усилия ради общего результата. О какой интуиции ты говоришь? Разве ты не предсказатель?

— Это работает не совсем так, как все вы думаете.

— Я не буду скидываться на похороны, — раздалось откуда-то справа из-за стопки журналов посещаемости танцевального класса.

— Ой, да кто тебя туда позовет? — поддержали дискуссию слева. — Губу-то закатай обратно.

— Было бы на что раскатывать.

Лукьян сердито хлопнул по ближайшей полке книгой.

— От вас не так много пользы, как вы думаете, — бросил он Платону и Гордею. — Вы можете не вмешиваться в разговор, который вас никак не касается и на пять минут вообразить, что вы два безмолвных стеллажа? Ты, — он указал на ошарашенного Платона, который от возмущения потерял дар речи, — прекрати паясничать и подначивать Змеева. На нас нападут, а мы и не заметим, потому что в очередной раз вас разнимать будем.

— Ты что о себе…

— А ты, — не дал он договорить Гордею, — возьми деньги на похороны и отложи. На свои. Чтобы больше я этого не слышал, ясно?

Повисшая после этих слов тишина нервировала сильнее, чем похожие на еженедельный спам письма от баронессы Штерн, каждый раз невероятно завуалированно и туманно справляющейся о том, не разочаровалась ли я в своем жизненном выборе.

— Ну-ну, — я помахала рукой, привлекая внимание того самого жизненного выбора. — Не нужно их так ругать. Они ничего не сделали.

Невозможно выиграть битву, в которой оппонент с самого начала не собирался драться с тобой. Потому что, когда он пришел, ты уже сидел с разбитой головой, в слезах и с кинжалом в боку. Когда тебя спрашивают, нужен ли тебе платок, глупо размахивать мечом.

— Не нужно их защищать. А то они так и не научатся ничего делать. Или прилично вести себя.

— Я даже не знаю, что из этого пугает меня больше, — способность говорить наконец-то вернулась к Платону. — То, что вы ведете себя так, словно вы наши родители, или то, что я действительно начинаю опасаться того, что меня вот-вот оставят без карманных денег.

— Тебя и так оставили без карманных денег, — напомнила я. — Без личного экипажа. И без положенного тебе нагоняя.

— Ничего страшного. Отец отойдет.

— Не скоро.

Я отодвинула подальше коробки с выпускными сочинениями, танцевальными книгами лучших выпускниц и результатами вступительных тестов по языкам. Они были смяты, чернила выглядели поплывшими, похоже, не очень были результаты. И для чего в архиве столько барахла?

— Нет, буквально. В следующий раз, когда он отойдет, — сжав кулак и торжественно потрясая им в воздухе заявил Платон, — подальше от своего кабинета, я подкорректирую бухгалтерский отчет усадьбы. Так что все нормально. Не о чем переживать.

— Так у тебя был план, Дафна? — любезно напомнил о себе Лукьян.

— Что, с ними ты уже закончил? Теперь моя очередь?

— Для меня ты всегда вне очереди.

— Я была бы польщена, если бы не контекст этого разговора.

— План у тебя был или нет?

— Конечно!

Конечно, у меня его не было. Что за вопросы? Лукьян отлично знал о том, что у меня не было никакого плана, а также о том, что я знала, что он знал, что у меня не было никакого плана.

Помолчав какое-то время и убедившись в том, что мне больше нечего добавить, он вдумчиво кивнул и просиял.

— Какое облегчение, а то я уже успел испугаться, что ты и в самом деле попала в беду. И каков же следующий пункт этого восхитительного плана?

Я ненавидела это его выражение лица. Оно никогда не было искренним и всегда производило куда более гнетущее впечатление, чем открытые упреки. Что именно он хотел услышать? Я хотела расплакаться. Как можно было быть таким жестоким? Следующий шаг? Да откуда мне знать? По-твоему, у меня безграничная фантазия вроде твоей?

— Нужно помочь бедной призрачной барышне отыскать ее туфли и голову. Так мы сможем получить ее расположение и новую информацию о происходящем. Как знать, может, она будет посговорчивее и не так сильно связана ограничениями призыва, как Ивар Белобровый. Назовет нам имя призывателя. Лучше если и вовсе укажет на него пальцем.

— Ага, — фыркнул Гордей, с отвращением листая какой-то поэтический альбом. — Сама обезвредит, свяжет и в подарочной коробке передаст. Мечтай дальше.

— У нас нет других зацепок, это лучший вариант.

После того, как Аврора растворилась в воздухе, в пансионе воцарился полный бардак. Температура изрядно упала, освещение потускнело, на стенах можно было разглядеть медленно проступающие следы магической вязи. Словно заклинания, настроенные на активацию при определенных условиях, получив долгожданный сигнал, наконец-то начали действовать.

— Хоть повеселее теперь выглядит, — отметил Платон.

— А станет ещё веселее, когда все это разом по нам ударит, — пообещал Лукьян, на глазах которого грустно потух седьмой по счету круг перемещения.

Из пансиона невозможно было выйти. Как невозможно было и войти. Призыватель, с которым мы столкнулись, не только отлично прятался и хорошо изучил нас, но и совершенно не собирался отпускать.

В столовой Варя Саблина рухнула в обморок и не приходила в себя.

— Кажется, кто-то наконец получше разглядел котлеты.

— Платон!

А воспитанницы пансиона смотрели а все стеклянными глазами, нервно жевали губы и говорили, что понятия не имеют, о ком их спрашивают, когда их спрашивали об Авроре.

Все вели себя достаточно безумно.

Но худшим, пожалуй, было то, что Аронья Петровна не могла вспомнить о том, кто мы такие.

На этот раз угрозы не сработали, так что нам оставалось только бежать куда подальше от ее пронзительного визга и обещаний обрушить потолок на наши головы. Мы обосновались в подвальном архиве и уже в который раз перебирали личные дела воспитанниц, хронику праздничных мероприятий за последний десяток лет, жутковатые выпускные альбомы и припрятанные между страниц Устава пансиона пожертвования, в надежде обнаружить что-нибудь примечательное.

И чтобы держаться подальше от зеркал.

Архив подходил идеально.

— А если не найдешь? — вырвал меня из размышлений Лукьян.

Сам он перебирал ветхие страницы толстого издания бульварной психологии для чайников «Сердце и другие неделимые апельсины» в оранжевой обложке, которое он явно позаимствовал из местной библиотеки. Видимо, в Императорской академии фонд бредовых книг был исчерпан, и теперь Лукьян осваивал новые рубежи.

Такую книгу могла бы написать Евжена. Я видела ее сочинения по изящной литературе. Я даже была героиней одного из них. Правда почему-то там у меня был пятачок, я разговаривала исключительно стихами.

— А если не найдешь ее туфли и голову, — так и не дождавшись ответа мрачно повторил Лукьян, изрядно удивив меня скоростью, с которой его лицо сменило выражение с безмятежности на крайнюю степень расстройства, — что тогда будешь делать? Предложишь свою голову в качестве компенсации?

Мой желудок перевернулся от осознания того, что это был не такой уж и невозможный вариант.

На первый взгляд, Аврора не выглядела опасной, но не стоило забывать о том, что я до последнего не подозревала о ее призрачной природе. Это говорило о ее исключительной мощи. Она была невероятно древним существом. Размышляла и искусно притворялась, подстраивалась под ситуацию и, несмотря на то, что у нее было всего одно желание, она не была на нем зациклена. Она хотела выбраться из пансиона, но она не бросалась с этим к первому встречному, а выжидала удобного момента и удачного человека.

Если она к тому же была героиней какой-нибудь местной байки, это был уровень могущественной сущности.

С ней нелегко было бы справиться, впади она в ярость.

Не стоило ее недооценивать.

— Говоришь так, словно я специально бегала по пансиону с топором в руках и орала «Где ты, тварь, выходи!».

— Мои извинения, — сказал Лукьян. — У тебя не было топора.

Ох, у него было поистине каменное сердце.

— Эй, — вмешался Гордей. — Вы сейчас ссоритесь, да?

— А сам ты догадаться не в состоянии? Распознавание эмоций других людей — это уровень развития четырехлетнего ребенка. Поздравляю, ты пропустил этот этап. И приглуши свой веселый тон, — сказал Лукьян, его острый взгляд впился сначала в Змеева, а потом и в замершего на фоне выцветшего от времени морского пейзажа Платона, который изо всех сил пытался притвориться затонувшим кораблем, чтобы затем вернуться ко мне. — Так что? Что ты собираешься делать, если потерпишь неудачу?

Глаза Лукьяна загадочно сверкали в ожидании моего ответа.

Что я буду делать?

— А что тут сделаешь, — развела я руками. — Буду ждать неминуемой смерти.

— Что? — растерялся Лукьян, устремив недоуменный взгляд в книгу. — Ты не так должна была ответить.

Я наклонила голову набок, надеясь на то, что вся та чушь, которая только что влетела мне в одно ухо, вылетит из другого.

— А как я должна была ответить?

«Для того, чтобы построить крепкие и долговечные отношения, — гласил абзац, по которому Лукьян многозначительно постучал пальцем, — станьте незаменимы. Покажите, что на вас можно положиться. Продемонстрируйте то, как ловко вы способны решить возникшие проблемы.»

— Хочешь, чтобы я попросила тебя решить возникшие проблемы?

— Конечно.

— И ты можешь их решить?

— Почти.

— Может, ты еще и понял, что здесь творится?

Лукьян снова просиял.

— И ты до сих пор ничего не сказал, потому что?

«Но не спешите! — гласил следующий абзац. — Подождите удачного момента, чтобы проявить себя во всей красе!»

— Я подаю на развод, — сказала я.

Лукьян разочарованно захлопнул книгу.

— Мне остается только подать в суд на автора этого вранья. Это не похоже на обещанный результат.

Платон заглянул ему через плечо.

— Книга полвека назад издана. Автор, наверное, уже умер.

— Тогда сначала мне понадобится услуга от Илариона. А уже потом я подам в суд.

Я не могла понять, серьезен он или нет. Что такого хорошего было в этом фарсе? Разве Лукьян что-то получал от сложившейся ситуации? Кроме проблем? Он навлек на себя гнев императрицы, стал объектом корыстных интересов Совета и заимел славу парня, у которого есть определенные виды на политику империи. Хотя единственным, что у него действительно было, так это плохой литературный вкус.

В этом мы были похожи, и именно поэтому он мне нравился.

Гордей присвистнул, нисколько не впечатленный.

— Если ваш брак уже дал трещину, могу ли я забрать свои свадебные подарки обратно?

Я замерла. Лукьян замер. Платон едва не подавился яблоком, которым хрустел все это время. Я впервые в жизни видела настолько прижимистого человека. Человека, который…

— Какие именно подарки ты хочешь вернуть?

— Я пошутил!

— Конечно, ты пошутил. Ты же ничего не дарил.

Гордей сложил руки на груди и посмотрел на нас как на умственно отсталых.

— Да неужели? — его надменный взгляд был устремлен на Лукьяна. — А кто прислал тебе бревна для сезонного огненного гадания?

— Когда?

— Сразу после вашей нелепой церемонии!

— Так вот что это было. Я думал, мне наконец-то прислали дрова, которые я заказывал к зиме.

— Что ты с ними сделал?! — с ужасом спросил Гордей.

— Догадайся. Сейчас зима.

Ошарашенный взгляд Гордея метнулся ко мне.

— А ты?

— А что я?

— Что ты сделала с подарком?

— А что был за подарок?

— Платье!

— Сразу после церемонии?

— Да!

— С твоим гербом на обертке?

— Да!

— Это та куча перьев что ли?

— Это страусиный шелк!

— Это сильно смахивало на порчу. Так что Фекла смахнула это в мусор. Я думала, кто-то пытался меня проклясть. В следующий раз, Гордей, будь другом, клади открытку.

Следующие полчаса Гордей подсчитывал свои внушительные финансовые потери.

— Я поверить в это не могу! Ты хоть представляешь, как трудно было достать такой редкий артефакт? Бревна для сезонного огненного гадания уже лет десять не выпускают!

Бровь Лукьяна едва заметно дернулась, а выражение его лица всего на секунду, готова поспорить, что никто больше не обратил на это внимания, но я обратила, потому что в тот момент смотрела на него, не могла не смотреть, запоздало осознав, как близко тема разговора подобралась к неприятным для него воспоминаниям, стало горьким.

— С чего бы это.

Гордей уж точно не обратил.

— Я два дня бегал за дедом, чтобы он разрешил мне заявиться с этим заказом на фабрику, — продолжил он в красках расписывать свои злоключения. — Потом еще неделю бегал по фабрике в поисках подходящего мастера, просил, унижался, а ты! Ты взял и растопил ими камин!

После этих слов руки Лукьяна, перебирающие ветхие, кучей сваленные в коробку письма, замерли. Между его бровей пролегла складка, а взгляд обращенный к Гордею засветился недоверием.

Лукьян был весьма озадачен.

И я могла его понять.

Причина крылась не в самой вспышке гнева, нет, для Гордея злость была в порядке вещей. Я не могла припомнить ни одной ситуации, в которой его реакция была бы иной. Когда он был атакован потусторонними тварями, когда он был похищен, когда слухи, охватившие столицу, трепали его имя почем зря, разве он не должен был быть напуган, расстроен, опечален? Разве ему не было больно или стыдно? Наверняка — да. Но почему-то вместо всего этого он предпочитал раз за разом поджигать свои слова и бросать их в окружающих, надеясь спалить все вокруг дотла. Это выглядело нездоровым и слишком примечательным, чтобы пройти мимо, но я не знала, есть ли у меня право лезть к нему с расспросами. Вряд ли из этого бы что-то получилось. Вряд ли он бы мне что-то рассказал. Он бы рассмеялся мне в лицо или и того хуже — все бы закончилось безобразной дракой, после которой и вовсе ничего уже невозможно было бы исправить. Поэтому я и не лезла, несмотря на терзающие меня тревогу и недоумение.

Однако это было ничем по сравнению с шоком, который его слова вызвали сейчас.

Бревно для сезонного огненного гадания представляло собой вспомогательный артефакт.

Для его изготовления использовалось дерево, в которое во время грозы ударила молния, опалив его тем самым небесным огнем. На него наносилась магическая вязь. Его относили в храм, проводя ритуал благословения последовательно в двух залах. В зале Ведании, покровительствующей предсказателям, а после — в зале Пеклогора, воплощения созидательного огня, небесного кузнеца и караванщика, покровительствующего торговле и ремеслам. После этого предсказатель должен был расколоть бревно на поленья, по числу грядущих месяцев или лет, для которых он хотел узнать будущее, воткнуть их в землю, замкнув круг, поджечь и встать в центре.

Считалось, что тогда все вестники разом примутся петь для гадающего, приоткрывая завесу будущего, к тому же такие целенаправленные гадания позволяли увидеть все грядущие события в мельчайших деталях.

Но лишь тогда, когда предсказатель и сам по себе способен был услышать вестников.

Такой артефакт могли создать только Змеевы, а использовать — Хилковы.

Именно так он впервые увидел свет.

И в этом крылась причина, по которой его уже давно не выпускали на фабриках Змеевых. Орфей Хилков часто показательно использовал его на праздниках и в ходе крупных храмовых служб. В одну из таких служб гадание подвело и обмануло его, толкнуло его и всю его семью в объятья смерти. Артефакт нанес удар разом и по тому, кто его использовал, и по его создателю.

Я могла представить, какое ужасное выражение лица дед показал Гордею, услышал его просьбу. Ведь именно Серафим Змеев изготовил и подарил Орфею Хилкову набор бревен, с помощью которых тот пришел к выводу о том, что внучка Серафима должна умереть.

Гордей сошел с ума?

Зачем он выбрал такой подарок?

Разве он не воротил нос от предсказателей? Разве он не насмехался над гаданиями? Разве он не знал об этой истории?

Он мог казаться недалеким, но из всех нас он лучше всего разбирался в этикете, обычаях и понимал, как легко разрушить собственную репутацию, просто чихнув в неудачное время. Он не мог не понимать, что делает.

Он брал нож, которым его однажды полоснули по горлу, и вкладывал обратно в окровавленные руки.

Что и кому он хотел этим доказать?

— Я не растопил ими камин, — аккуратно сказал Лукьян, пристально наблюдая за реакцией собеседника.

— Нет?

Лицо Гордея разгладилось, только для того, чтобы скривиться, когда Лукьян пояснил:

— Нет, я шашлыки на них сделал. Когда мы все улизнули с празднования дня рождения Илариона.

Платон не слишком искренне сочувствовал потенциальному банкроту, только подливая масла в огонь.

— Ты там, вообще-то тоже был и их ел, так что, по-моему, ты скорее в плюсе, чем в минусе. Прекрати орать.

— То есть теперь я же сам во всем и виноват?!

Платон хотел умереть нищим, нищим и унизительно избитым низкопробной бульварной книжкой, ведь именно таким было его будущее, судя по бросаемым на него недобрым взглядам Лукьяна, а уж ему всяко было виднее, все же он предсказатель.

Смекнув, что он так и не добьется никакого раскаяния от Лукьяна, Гордей ожидаемо набросился на меня.

— Ладно, про это забыли. Но кто в своем уме выкинет платье? Это было самое модное платье сезона! Их было всего три на всю империю! Знаешь у кого? У императрицы, у моей троюродной сестры и было бы у тебя! Со мной до сих пор дядя не разговаривает, потому что я выхватил его прямо из-под носа у его жены!

— Ректор женат? — удивился Платон.

— Другой мой дядя!

— И много их у тебя?

— Да! — он снова вперил возмущенный взгляд в меня, возвращаясь к обсуждению платья. — Три на всю империю, а ты его выкинула! Ты нормальная, Флорианская?

Я ощутила нарастающую головную боль.

О, как ты мне надоел.

Может, я и не обладала самыми блестящими манерами в империи, из правил этикета помнила только о том, что в обществе лучше не серпать чаем, а верхом вежливости считала то, что я не швыряюсь молниями направо и налево, но даже я кое-что понимала.

— Три на всю империю? — решила я для начала намекнуть.

— Да!

— Если это такой ограниченный тираж, разве тебе не стоило подарить это платье своей сестре?

Гордей закатил глаза.

Это я должна закатывать глаза!

— Оно под светлые волосы, — процедил он. — Наде не пойдет. Я что, похож на дурака, который купит сестре платье, в котором она будет уродливо выглядеть?

— Если у тебя уродливая сестра, то тут уже ничего не помо… ай!

На этот раз Лукьян отставил коробку в сторону, обогнул стол, и Платон наконец-то получил книгой по затылку.

— Это ты тут ненормальный! — рявкнула я. — Три платья на всю империю, а ты берешь и присылаешь одно из них мне. У тебя с головой все в порядке? Ты то цветы таскаешь нам под дверь, то торчишь под воротами, а в довершение ко всему присылаешь платье по цене дома в пригороде. И потом ты удивляешься тому, что люди приписывают тебе любовные переживания и разбитое сердце. Да тебе светит только разбитый нос! Подойди к зеркалу и посмотри, кто в этом виноват. Не надо так двусмысленно себя вести, никто не знает, что так выглядят твои попытки испортить чью-то жизнь, а вовсе не симпатия!

— Так ты что, специально его выкинула?

Я не посчитала нужным отвечать. Все равно Гордей не понял ничего из того, что я пыталась до него донести. Только подумать, со сколькими проблемами мне приходилось иметь дело только потому, что его попытки меня унизить, проклясть или запугать были настолько кривыми. Гордей был из тех людей, которые, задумав убить кого-то и закопать темной ночью в темном лесу, сияя от предвкушения предстоящих похорон говорят:

— Ты проведешь со мной остаток своей жизни.

Какое невезение, что он вообще умеет говорить.

— А почему подарок не получил я? — оскорбился Платон.

И спасибо ему большое, что он вклинился в этот разговор, потому что я уже была на грани. Махнув на все рукой, я отошла поближе к Лукьяну. Он вопросительно наклонил голову, но я только покачала своей в ответ. Не стоило продолжать этот разговор. У нас сейчас были проблемы поважнее чьего-то уязвленного самолюбия, и именно ими нам стоило заняться.

— В честь чего? — поинтересовался Гордей.

— Мог бы поздравить меня с прошедшим днем рождения.

— Еще раз? Я тебя в твой день рождения поздравил!

— О, правда? И что это было? Веревка? Яд? Может быть, гроб?

— Это был артефакт, усиливающий заклинания водного типа!

— Что-то я такого не помню.

— Череп водяной лошади!

— Я думаю, ты уже понял, куда наша главная горничная его отправила. Гордей, ну ты вообще, конечно. А я еще удивлялся, почему Илариону досталась дохлая лягушка… Ты что всех таким добром одарил? Давай, признавайся, кого еще и чем ты осчастливил?

— Я больше не могу тебя слушать!

Мы с Лукьяном переглянулись.

Кажется, мы с ним сейчас подумали об одном и том же.

— Думаешь, те письма, которые получала Евжена… — начала я.

— Уверен, что да, — вздохнул Лукьян.

Все началось около двух месяцев назад.

С того, что Евжена обнаружила в своем анатомическом справочнике сложенный вдвое листок, на котором буквами, вырезанными из утренней газеты, было выложено следующее:

В девять часов вечера.

Приходи к центральному фонтану.

Ты очень пожалеешь, если не придешь.

— Это шутка какая-то? — брезгливо продемонстрировала она находку мне и Наде.

— Больше похоже на угрозу, — сказала я. — Выглядит как-то зловеще.

Может, ее собирались подкараулить фанатки Платона? Хотя время и место были странным выбором для барышень, которые каждый день вставали в пять часов утра.

— А может, это твой тайный поклонник? — пискнула из своего угла Надя.

— Оставь эту романтическую чушь при себе, — отмахнулась Евжена. — Кому-то нечем заняться.

И она бы забыла об этом на следующий же день, если бы не обнаружила по дороге на завтрак еще одну записку:

Так уж и быть, я дам тебе еще один шанс не разрушить свою жизнь.

Сегодня в три часа возле главных ворот.

— Я пойду туда, — вызвался Иларион.

— Лучше я, — предложил Платон.

Они оба уставились на третьего предполагаемого участника похода.

— Да-да, — отмахнулся Лукьян, — все вместе пойдем.

— Втроем? — уточнил Иларион.

— Почему же. Вчетвером, — Лукьян меланхолично наколол на вилку кусок бекона.

Большая часть важных разговоров у нас почему-то проходила тогда, когда кто-то что-то жевал.

— Но ведь мы его еще не спросили…

— А то ты его не знаешь. Скажем, что это повод показать, кто тут самый влиятельный и бесстрашный, и он придет туда еще за два часа до назначенного времени, чтобы не упустить возможность.

Гордей завис в кабинете дяди для еженедельной воспитательной лекции, и оно было к лучшему, потому что я уже представляла себе, как он говорит по поводу всей этой ситуации что-нибудь унизительное и не к месту.

— Лучше никому туда не ходить, — сказала Евжена. — Мы не знаем, кто это и чего он хочет. Вы можете пострадать. А мне потом, компенсацию вам выплачивать за то, что вы из-за меня пострадали. Ну уж нет, спасибо большое.

— А если этот маньяк заявится к вам в комнату, чтобы похитить тебя? А с тобой, между прочим еще и Дафнюшка живет, ей тоже может достаться… Знаете, что? Кто-то просто обязан вас охранять. И это могу быть я. Я буду дежурить в вашей комнате, чтобы в случае чего…

— Но у нас нет свободной кровати, — напомнила об очевидном препятствии Надя.

— О, мы с тобой можем поменяться.

— Мы?

— Конечно! И ты будешь подальше от опасности, и я смогу защитить твоих соседок. Опять же, вы с братом так долго были разлучены. Разве ты не хочешь проводить с ним больше времени?

— Ты так думаешь?

— Не слушай его, Надя, — сказала я.

— Дафнюшка, ну зачем? Я же ее почти уговорил!

На следующий день все повторилось, только в этот раз в записке значилось:

Ладно. Я подожду.

Но маньяка хватило лишь на две недели, после чего с периодичностью в несколько дней Евжена получала записки, гласящие:

Я начинаю терять терпение.

Мне все труднее ждать.

Думаю, в скором времени я попробую еще раз.

Иногда к ним прилагались высушенные цветы, конфеты, в которых, по всеобщему мнению, не могло содержаться ничего, кроме яда, а как-то раз ярко красная губная помада.

— Это намек на посмертный макияж, — заключила Евжена. — Что после нашей встречи он мне точно понадобится.

Надя рухнула в обморок.

— Какой ужас, — схватилась за голову я. — Кто-то должен ей рассказать. Она ведь думает, что за ней охотится убийца!

— Если ты ей расскажешь, — улыбнулся Лукьян, — убийца будет охотиться уже за Змеевым.

— Да ну нет.

— Да ну да. По словам Рейн она нашла у себя три седых волоса, ты сама говорила. Она точно его убьет, и ее бросят в Пограничную башню.

Решив, что некоторым тайнам лучше таковыми и оставаться, мы с Лукьяном сосредоточились на том, чтобы объединить все имеющиеся у нас факты о потусторонней проблеме Девичьего пансиона в одну крайне удручающую картину.

Я подумала об этом еще в самом начале. Странное поведение людей, неизвестная природа чар. Призыватель, дергающий за ниточки где-то за кулисами, предпочитающий не показывать своего лица и делать всю грязную работу чужими призрачными руками. Выбор наиболее эмоциональных и яростных призраков. Таких, которые точно проявят интерес к нам, потому что увидят что-то знакомое, что-то долгожданное, что-то обещанное. Холод, зеркала, искривленное пространство. Все это казалось знакомым. Я списала это на паранойю, на желание объединить все имеющиеся проблемы в одну. Но — нет. Я зря отмахнулась от своих предчувствий. Мы уже видели все это раньше. Только слабее. Потому что мы были на своей территории.

На Церемонии распределения.

С меньшей территорией действия. С более слабой легендой. С условиями отмены, которые нам было куда проще узнать. Потому что мы были на нейтральной территории.

На Ведьминой пристани.

Потому что у призывателя были другие дела, потому что он явно спешил и отвлекался, не воспринимал нас всерьез, только присматривался, потому что нам везло.

В самый первый раз он сосредоточился на Иларионе, попытался взять его под контроль, использовать его способности, во второй нацелился на меня, очевидно мстя за то, что я послужила причиной первого провала, а теперь — он наконец-то разглядел Лукьяна. Специально не показывался ему, не давал проанализировать свои чары, создавал ложную иллюзию безопасности. Чтобы впоследствии частично заблокировать чары Лукьяна, ограничить его в возможности немедленно вытащить нас отсюда.

Сейчас мы оказались в ловушке, которую он тщательно подготавливал ни один месяц. Над которой он хорошо потрудился, связав проклятие такого уровня и силы, что любой паук повесился бы от зависти, завидев, как много тонких, липких, невероятно прочных нитей переплеталось между собой.

По моей спине пробежал холодок.

Наш противник наблюдал за нами не только внимательно.

Но и — давно.

Глава 14

Обсуждение подарков было решено отложить на потом.

Гордей Змеев открыл журнал посещаемости танцевального класса за последний год и спросил:

— Сколько всего было исчезновений?

— Вместе с Авророй?

— Как ее можно считать, если она призрак? — удивился Платон. — По-моему, исчезла, и спасибо большое. Меньше призраков, меньше проблем.

— Выйди отсюда и скажи об этом другим воспитанницам, — предложила я. — Или учителям. Все они ведут себя так, что я скорее поверю в то, что это я призрак, а не Аврора.

Гордей снова задумчиво уставился в журнал посещаемости.

— Аврора Глинская? — уточнил он.

— Думаю, да. Как я поняла, она сирота. Из ближайших приютов тут только приют госпожи Глинской. А она известна тем, что дает наиболее перспективным воспитанникам свою фамилию. Если хочешь притвориться кем-то, очень хороший вариант. К тому же, разве она не из твоей семьи? Если ты не помнишь среди своих родственниц никакой Авроры, то, стало быть, это наша новая знакомая.

Я задумалась. Это ведь был тот же самый приют, в котором выросла Надя Змеева, разве нет? Какое странное совпадение.

— Тогда здесь что-то не так.

— Неужели? — спросил Лукьян.

— Сам посмотри.

Гордей передал журнал Лукьяну.

— В чем проблема? — нахмурился Платон.

— В этом.

В крайнем левом углу располагался столбец с фамилиями воспитанниц, а все остальные столбцы соответствовали дате занятий в танцевальном классе. И, если воспитанница присутствовала на занятии, на пересечении фамилии и даты ставился жирный крестик. В Девичьем пансионе посещаемость составляла половину годовой оценки, так что желающих прогулять можно было пересчитать по пальцам, и в особенности — прогулять практически целый год. Это был один из последних журналов, который заполнялся прямо сейчас, его Гордей принес с собой прямиком из танцевального класса, и судя по этому журналу, Аврора Глинская посещала уроки танцев не более трех последних дней за все время, прошедшее с начала учебного года.

Так, словно только ровно три дня назад она появилась в пансионе. Вот только это не могло быть правдой. Ведь в журнале учета академических переводов Ароньи Петровны была указана лишь одна новая воспитанница, да и то вписанная туда стирающимися чернилами — я.

И подобных краткосрочных периодов посещения было еще несколько. Девушки появлялись ровно на три дня, а потом также внезапно исчезали. И это повторялось каждые четыре недели.

— Нужно проверить прошлый год, — вздохнул Лукьян. — И другие курсы. А потом сравнить все полученные имена с нашим списком пропавших. Уверен, они совпадут. Никто из пропавших девушек с самого начала не принадлежал миру живых.

В первый раз архивные записи не дали нам ровным счетом ничего. Потому что мы не знали, куда смотреть, и слишком быстро приняли на веру то, что было написано в официальных отчетах. Однако теперь общая картина выглядела совсем иначе.

Первое, что нам пришлось проверить — это реальность происходящего.

Если последняя пропавшая девушка была призраком, то почему ими не могли быть и все остальные пропавшие девушки? Тогда нам бы не пришлось ломать голову над тем, почему за пределами инцидентов никто из воспитанниц не помнит своих пропавших соседок. Им некого было помнить. Пропавшие девушки никогда не были реальными людьми. Время их исчезновения совпадало с последней записью посещаемости танцевального класса. Они ходили на занятия не больше трех дней. Не присутствовали на общих портретах, сделанных в начале года. Зато их имена значились на бланках вступительных экзаменов, которые, если судить по степени помятости и выцветания, были куда новее всех прочих бланков от той же даты.

Словно кто-то специально подложил их в стопки, чтобы запутать следы и создать видимость присутствия, которого на самом деле не было.

Это объясняло ненормальность поведения участников инцидентов. Исчезновений было так много, что по коридорам уже давно должны были бродить одни лишь призраки. Вот только ничего подобного не наблюдалось. Более того, даже при условии, что семьи всех пропавших девушек были разбросаны по империи как разлетевшиеся по полу стеклянные бусы, почему никто из них не поднял шум? Среди них были не только купцы и мелкие государственные служащие, но и дипломированные маги, влиятельные аристократы, почетные выпускники Императорской академии.

Почему же ни у кого из них не возникло желания заявиться в пансион и самому разобраться в происходящем?

Нам удалось найти отметки о том, что все они лишь по одному разу посетили Лесть-Апатьево. Более того — сделали богатые пожертвования под предлогом помощи пансиону в память о пропавшей девушке. До этого не написав ни одного письма на адрес пансиона.

Как они узнали об исчезновении с таким-то уровнем вовлеченности?

Пансион направил им дорогие поминальные венки.

Несмотря на то, что по заверениям всех этих семей они не собирались хоронить девушек до тех пор, пока не будут обнаружены тела.

— Я ничего не понимаю, — пожаловался Платон. — Если у них были дочери, и они пропали, то почему они так спокойны? А если их не было, то почему они не посчитали странным получение поминального венка для неизвестной барышни с их фамилией? Их не смутили разговоры с охотниками жандармерии? Никто из соседей и родственников не задал им никаких вопросов? Об этом ничего не написали в газетах? Это же полный бред!

— Не совсем, — сказала я.

Платон вопросительно посмотрел на меня.

Я же перевела взгляд на лежащий передо мной лист, куда я выписала фамилии всех, затронутых инцидентами семей и — даты исчезновений.

— Ты исходишь из того, что девушка либо есть, либо ее нет, — пояснила я. — Но варианты на этом не заканчиваются. Что если она была, но… раньше?

Ярцевы.

Туманковы.

Лопины.

Деевы.

Кельские.

Все эти фамилии казались мне ужасно знакомыми, и я наконец-то поняла почему. Но, прежде, чем я смогла придумать, как объяснить свои выводы и не показаться сумасшедшей, в разговор включился Лукьян.

— Исчезновения происходят циклично, — сказал он. — Каждые четыре недели, как по часам. Стоит одной девушке пропасть, как цикл перезапускается и в конце появляется новая, а о пропавшей помнят лишь бумаги, да и то не все. Это зеркальные чары. А в чем особенность зеркал? В том, что несмотря на то, что все отражения принадлежат одному и тому же человеку, они все же немного разные. В зависимости от размера и качества зеркала.

Сделав несколько шагов взад и вперед между пыльными стеллажами, Лукьян уперся руками в спинку моего стула, пристально рассматривая составленный мной список.

Я хотела обернуться, чтобы увидеть, какое выражение лица у него при этом было, но мы находились слишком близко для того, чтобы это не закончилось тотальным чувством неловкости, так что в итоге — я не стала.

— Что, если когда-то в семье был человек с подобным именем? — размышлял Лукьян. — Что, если сейчас он уже мертв? Тогда никого из соседей и родственников не удивит поминальный венок. Даже саму семью он не удивит. Ровно до тех пор, пока они не поймут, что возраст и дата смерти не совпадают. Да и с отправителем что-то странное. Конечно, они нанесут отправителю визит вежливости. И обнаружат, что никаких следов их пропавшей «дочери» там нет. Затем в их дверь постучит жандармерия, которая примется интересоваться их делами. Все эти семьи друг с другом не связаны и не общаются, так что судить могут только по себе. Каждый из них решит, что все происходящее — хитроумная ловушка, направленная на то, чтобы вынудить их потерять лицо. Чтобы загнать их в угол.

— Какая еще ловушка? — фыркнул Гордей. — Чья?

— Жандармерии, конечно. Всем скорбящим семьям есть, что скрывать. Конечно же, они отнесутся к поминальному венку, как к дохлой кошке, подброшенной на их порог ради того, чтобы приманить поисковых собак.

Я снова посмотрела на список. Это была… очень складная теория. И именно такая, которую я сама хотела предложить. Единственное, чего я не могла понять, так это, как Лукьян пришел к тем же самым выводам, что и я. Со мной-то все было понятно. В оригинальном романе все эти семьи так или иначе упоминались. В роли второстепенных злодеев, хранящих темные секреты, которые главным героям было суждено раскрыть.

Но Лукьяну-то откуда было это знать?

— И ты так уверен, что им есть, что скрывать, потому что? — взгляд Гордея был полон скепсиса.

— Прочитал в гороскопе, — не моргнув глазом ответил Лукьян. — Увидел в будущем. Мне подсказали звезды и боги. Очень хорошо быть благодетельным и верующим человеком. Нет такого вопроса, на который вселенная не готова дать тебе ответ.

— Вот как, — кивнул Платон. — Теперь все понятно.

— Да ни разу! — Гордей с негодованием посмотрел сначала на Платона, а потом и на меня, хотя я вообще ничего не сказала. — И вы всерьез верите, что это было откровение с небес?! По-моему, он что-то недоговаривает!

— По-моему, без разницы, откуда он все это взял, — сказала я, ведь если бы это с небес не взял Лукьян, это пришлось бы брать с небес мне, и как бы я объяснялась, у меня ведь даже способностей к предсказаниям нет. — Это хоть что-то, а пять минут назад у нас вообще ничего не было.

К тому же, хоть я и не смогла бы объяснить, как Лукьяну это удалось, в сказанном и в самом деле не было никаких изъянов.

Госпожа Ярцева?

Утопила падчерицу, разыграв несчастный случай при катании на лодках.

Господин Туманков?

Подарил своей более одаренной и любимой родителями сестре проклятый браслет, который убил ее, чтобы получить наследство.

Вдова Лопина?

Отправила на тот свет шестерых мужей вместе со всеми слишком догадливыми родственниками.

Купец Деев?

Чужими руками избавился от надоедливой жены, чтобы угодить любовнице.

Кельские?

Я не знала, что они сделали на этот раз, но в оригинальном романе они были одними из тех, кто за исполнение желания отдал своего обладающего пророческими способностями ребенка госпоже Ехидиной.

И остальные были не лучше.

Единственной, о ком я ничего не могла вспомнить, кто казался неуместным в этом списке, была — госпожа Любава Глинская. Я понимала, из-за чего разозлился Гордей. Это лишь вопрос времени, когда наблюдательный Платон, склонный к проверке окружающих на прочность, укажет на это пальцем. Любава Глинская была двоюродной сестрой Серафима Змеева, деда Гордея и Нади. В молодости она славилась прекрасной внешностью, а сейчас — доброжелательным характером и огромным сердцем, которое разрывалось от несправедливости этого мира. Она всегда поддерживала крепкие и теплые отношения со Змеевыми и содержала самый большой в Мариинской империи приют, воспитанники которого получали не только ее искреннюю заботу, но и хорошее образование, должности при дворе, а иногда и возможность официально быть включенными в один из великих родов.

В том случае, если они были особенно талантливы и перспективны.

Как ни посмотри, за всю жизнь она не сделала ничего плохого.

К тому же, разве Аврора не слишком выбивалась из общего списка? Она не только открыто пошла на контакт, не только попросила о помощи и превратила себя в подсказку, но она же внушила Варе Саблиной мысль о необходимости привлечь внимание Джаларии, темной ипостаси огня, стихии Змеевых, а значит — и Любавы Глинской.

Я сжала оставленное Авророй зеркальце в руке и нахмурилась.

Несмотря на то, что я этого пока не понимала, должна была быть причина, по которой Любаву Глинскую включили в злодейский список.

С приютом что-то было не так?

Я мысленно сделала себе заметку расспросить о приюте Надю, когда вернемся.

Если там и было что-то странное, уж она-то точно должна об этом знать.

Мне показалось, что зеркальце в моей руке стало непривычно теплым и немного влажным, но вскоре это ощущение ушло.

— Ой, да известно откуда он это взял, — отмахнулся Платон. — Вся столица в курсе, что он у Саблина на допросе в обморок грохнулся. Наверняка все его бумажки перетряс, пока наш потерянный куратор бегал за водичкой и нашатырем. Перетряс же?

— Перетряс, — без тени раскаяния подтвердил Лукьян, оттолкнувшись руками от моего стула, затем он отошел чуть в сторону и привалился к ближайшему стеллажу. — Зачем бы еще я так позорился.

— Что в итоге?

— В итоге призыватель превратил пансион в проклятое место, — вздохнул Лукьян. — И для этого он запустил проклятие.

— Каждые четыре недели в пансионе разыгрывается трехдневное представление, — попыталась собрать все в одну кучу я. — Призрак давно почившей девушки появляется в пансионе. Никто из воспитанниц и персонала не сомневается в том, что она учится с ними уже давно. Затем последовательно заболевают и не могут вести свои наставники по этикету и танцам. Почему именно они?

— У меня есть догадка, — сказал Гордей. — Может, дело в том, что раньше танцы не выделяли в отдельную дисциплину? Их преподавали как часть этикета.

— Насколько раньше?

— В конце прошлого века еще точно было так.

— Таким образом проклятие считает их за одного человека, — понял Платон, — и выбрасывает со сцены для того, чтобы освободить место для призрачного замещающего наставника, который ищет кого-то среди воспитанниц.

— Не уверена, что именно он, — сказала я.

— Почему нет?

— Из-за того, что сказала мне Аврора. Она сказала, что раньше пансион был местом для тех, кому некуда пойти. Это совпадает с объединенными танцами и этикетом. Призраки, которых призвали для того, чтобы превратить пансион в проклятое место, довольно старые. Пансиону ведь не меньше полувека, а Аврора явно вспоминала куда более далекие времена. И то, что она сказала… Каким людям некуда пойти? Тем, кто все потерял. Это самый очевидный вариант при ответе на такой вопрос. Но он не единственный. Также и тем, кто надеется сбежать от чего-то. Или от кого-то. Поэтому я и говорю, что поисковые чары могут принадлежать не призрачному учителю, а кому-то третьему. Тому, кто гнался за Авророй. А потайные ходы в часовне? По ним можно попытаться сбежать. Наверняка они тоже относятся к той истории.

Для того, чтобы помочь Авроре найти ее туфли и голову, перетянуть ее тем самым на свою сторону и освободить из-под влияния проклятия, а потом и до призывателя добраться, мне нужно было в точности знать, что именно и когда здесь произошло. Но как это узнать? В отличие от случая с Иваром Белобровым у нас не было временной привязки. Событиям, послужившим основой для проклятия, могло быть и сто, и двести лет, мы опирались на предположения.

— Вы все кое о чем забываете, — сказал Лукьян.

— И о чем же?

— О том, что у этого проклятия есть якорь. И цепи.

— Цепи — это семьи, которые получают венок. Проклятие питается их страхом и волнением, его существование постоянно подпитывается жаждой мести настоящих погибших девушек, — кивнула я. — Но, говоря о якоре…

— Говоря о якоре, я имею в виду Варвару Саблину, — сказал Лукьян. — Где легче всего спрятать призраков до тех пор, пока не настанет пора для нового представления? Чтобы никто ничего не нашел и не смог понять? В тени живого человека. Варвара получила от кого-то инструкции и неосознанно замкнула проклятие на себе. Именно поэтому во время активной фазы она теряет сознание. Ведь ее энергия тоже идет на подпитку проклятия. Она теряла зеркальце. Наверняка это происходит каждый раз. Потому что оно находится не возле нее, а возле призрака, который прячется в ее тени. Сюжет, который она описывала в своем сне, должен повторять реальную историю…

— Я так и знал, что это Иларион во всем виноват!

— … то, что она видит на месте человека, к которому спешит по потайному ходу в часовне, Илариона вовсе не говорит о том, что неизвестно сколько лет назад тут всех поубивал Иларион, — вздохнул Лукьян, — Такие проклятия также называют театральными проклятиями или проклятиями сцены. Они запускаются посредством настоящего театрального представления и впоследствии их матрица воспринимает всех, кто оказывается в зоне их действия, как актеров, определяя для них подходящие роли на основании совпадения приметных артефактов. Деталей внешности или одежды. Предметов, которые принадлежали изначальным прототипам персонажей проклятого сюжета. Как это зеркальце в твоих руках, например.

Внезапно я почувствовала себя плохо.

— Сейчас ты здесь новенькая. У тебя не заладились отношения с окружающими, и где-то по периметру пансиона бегает Саблин, который уже не раз и не два активировал поисковые чары для того, чтобы найти… глобально, конечно, нас всех, но, раз нас всех, то и тебя тоже. Для проклятия этого достаточно. Тебе не хватало лишь артефакта, но теперь он у тебя. И, говоря о ролях, знаешь, кто так и не появился? Замещающий наставник. Из-за того, что на его место у нас уже и без того целых два кандидата. Так что давайте, вы двое, выворачивайте карманы и показывайте, какие артефакты проклятия достались вам.

Глава 15

Поначалу Платон и Гордей пытались отнекиваться. При них нет проклятых артефактов, они не встречались ни с какими призраками, и не понимают, о чем идет речь. Они оба полагали, что проклятие — это простуда. Если продолжать незаметно шмыгать носом, чихать в рукав и опустить глаза так, чтобы не было видно, как сильно те слезятся, все пройдет само собой.

Нам с Лукьяном оставалось лишь разыгрывать из себя до крайности разочарованных родителей. Пока Лукьян, не меняясь в лице и даже не потрудившись поэкспериментировать с интонацией или позой, сердито повторял:

— Точно ничего нет? Вы в этом уверены?

Я театрально хваталась за голову и причитала:

— Ох, за что же нам такое несчастье!

Будь у тех двоих нервы покрепче, мы бы еще долго с ними провозились. К счастью, нашим друзьям хватило и пары минут, чтобы сдаться.

— Ладно, — подняв руки в жесте капитуляции заявил Платон. — Кое-что есть.

Это был помятый конверт. Бумага была очень старой, уже пожелтевшей и шершавой на ощупь. На конверте не было марок или подписей, но внутри лежало письмо. Аккуратным почерком с кокетливыми завитушками было написано лишь время и место.

После полуночи.

Возле алтаря.

— Совпадает со временем исчезновений, — отметила я. — Вероятно, письмо оставила хозяйка зеркала, а значит, если верить тому, что мы имеем дело с проклятием сцены, нам с Платоном придется прогуляться в одну сторону.

— Ура!

— Правда, пока непонятно, в какую именно.

Алтарь должен был располагаться в храме, а в храм мог вести один из ходов, спрятанных в часовне. Но какой из двух? И куда вел второй? В своем сне Варя Саблина встречалась с Иларионом возле озера… Должно быть, второй вел к нему.

Слегка приподняв бровь Платон перевел взгляд на Гордея.

— Только у меня что-то есть, ты хочешь сказать?

— Разумеется, только у тебя! Подобное притягивает подобное. Не удивительно, что к тебе липнет всякая дрянь!

— Сам такой.

Лукьян вздохнул.

— Давай, — подбодрил он. — Не веди себя так, словно ты разбил любимую вазу моей бабки и сейчас спешно пытаешься замести осколки под ковер. Ты же знаешь, что, на самом деле, я не могу лишить тебя карманных денег? Нет никакого смысла скрывать то, что ты во что-то вляпался.

Я сосредоточенно закивала в подтверждение его слов. Этот жест не укрылся от Лукьяна, и фокус его внимания немедленно сместился.

— Посмотри на Дафну и возьми с нее пример, — продолжил он все тем же миролюбивым тоном. — Она всегда с гордостью принимается рассказывать о каждом своем провале и нисколько не боится его повторить. Она не позволяет никому сбивать себя с мысли о том, что она должна приложить руку к любой странности, творящейся вокруг. По меньшей мере, сунуть туда руку, чтобы проверить, останется ли та на месте. Целеустремленность, достойная похвалы. Хотя, если ей так не нужна рука, она могла бы просто отдать ее мне, но — не осуждаю.

Моя голова замерла в середине очередного кивка со скрипом достойным фильма ужасов.

— Не осуждаешь? Это ты-то не осуждаешь? — до глубины души возмутилась я. — Ты только и делаешь, что осуждаешь! Руку тебе отдать? А я уже не сделала этого?

— В твоем жесте не хватает искренности, Дафна.

— Мои извинения.

— Оставь, я подожду искренности.

— Если вы расстанетесь, — вмешался Платон, — с кем мы останемся?

— С Иларионом, — пообещал Лукьян. — И я не уверен, что вам это понравится.

— Бросите нас на царственного дядьку? Вы такие безответственные!

— В свадебной клятве мы обещали быть вместе до самой смерти, так что, если мы расстанемся, мы будем мертвы. А забота о сиротах — это обязанность государя.

— Ты такой жуткий, — восторженно присвистнул Платон.

— Я практичный, — возразил Лукьян.

— Иларион будет в восторге, — заключила я.

Гордей процедил:

— Я не могу больше это слушать. Я пытался понять, но я не могу. У вас проблемы с головой. Вы думаете, я сейчас боюсь проклятия? Призраков? Нет! Я боюсь того, что ваша глупость заразна. Что, если после общения с вами я стану таким же? Это… Это же…

— Это недостижимая мечта, — покачал головой Платон.

— Замолчи!

Лукьян сказал:

— Ты считаешь, что мы ведем себя глупо и странно. Глупо и странно так усердно скрывать последствия своего столкновения с призраками, пойманными проклятием. В представлении не может участвовать лишь один актер. Основой для проклятия мог послужить только по-настоящему драматичный сюжет, а в таком сюжете должно быть хотя бы три участника, — он принялся загибать пальцы. — Жертва, преследователь и спаситель. Мы не видели никого из них. Но так ли это на самом деле? Нет. Просто кто-то ничего не скрывает, — он указал ладонью в мою сторону, — а кто-то пытается приукрасить происходящее. Вот что неразумно.

— А что насчет тебя? — спросил Гордей.

— А что насчет меня?

— Ты ведь тоже мог повстречать кого-то из призраков и получить артефакт и роль в проклятом представлении. Но об этом ты даже не упоминаешь. И я знаю, почему.

Лукьян вопросительно приподнял бровь. Он сохранял тот же невозмутимый вид, что и всегда, так что я не могла понять, скрывал он от нас что-то или нет. Призраки не слишком любили вступать с ним в прямое взаимодействие. Этому было получено уже несколько подтверждений, и я бы скорее поверила в то, что у Лукьяна какая-то особая аура, вынуждающая их прокрадываться мимо него на цыпочках, чем в то, что у него дурные намерения.

Но слова Гордея заставили эту уверенность пошатнуться.

— Потому что тогда тебе придется объяснять, зачем именно ты втянул нас во все это, — сказал Гордей. — Проще перевести стрелки, чем не отвечать на неудобные вопросы. Ты у нас мастер предвидения. Ты не любишь ставить себя в неловкое положение. Зато другими вертеть по своему усмотрению, даже не поставив их в известность — всегда пожалуйста.

Платон недоуменно нахмурился, у меня же и вовсе от таких разговоров разболелась голова.

— О чем ты говоришь? — спросила я у Гордея.

— Я все понял, я же не полный идиот, — зло бросил он.

— Да неужели? — также недобро улыбнулся Лукьян.

И именно в тот момент я кое-что осознала.

После того, как Надя нашлась, мы оказались на одной кафедре, а Гордей влился в нашу компанию подобно ложке дегтя, которая обязательно должна присутствовать в каждой бочке меда, и на время притих, перестал по поводу и без поминать прошлое, я решила, что конфликт между ним и Лукьяном — исчерпан. Они не обращали друг на друга внимания, и мне казалось, что все постепенно налаживается, но, глядя на их лица сейчас, я поняла, что ошиблась. Обиды такого порядка не разрешаются так легко и уж точно не забываются. Просто и Лукьян, и Гордей, будучи наследниками старых семей империи, обладали превосходной способностью к дипломатии и завидным умением выжидать. Даже, если они намеревались рано или поздно поубивать друг друга, они не горели желанием делать свои планы достоянием общественности. В особенности — таких людей, как я, Платон или даже сам цесаревич Иларион. Они мало что могли скрыть от Евжены, теперь я поняла, почему она всегда выглядела такой напряженной, когда оказывалась в одной комнате с ними обоими разом. У нее не было привычки совать нос в чужие дела, а магическая эмпатия не прибавляла ей сострадания, только злила и вынуждала относиться ко всему с повышенным цинизмом. Она не горела желанием что-то предпринимать, но и не кривиться от всей этой витающей в воздухе затаенной злости не могла.

Единственным человеком, который предпочитал игнорировать проблему, была Надя.

— Не представляю, что она чувствует, — как-то раз сказала я, когда мы с Евженой остались наедине. — Я бы на ее месте чувствовала себя ужасно. Иларион сказал, что в детстве Надя и Лукьян ладили. А теперь Лукьян с ней очень холоден.

И слова «очень холоден» были преуменьшением века. Он не стеснялся демонстративно поправлять ее, если она допускала ошибку, не любезничал, и даже возвращал подарки.

— Ничего, — сказала тогда Евжена.

— А? — не поняла я.

— Думаю, она ничего не чувствует, — пояснила она. — Иногда меня пугает то, как я ощущаю себя рядом с ней. Словно стоишь рядом с деревом. Никаких волнений. Если бы я жила в комнате только с ней, я бы уже чокнулась.

— Ты преувеличиваешь, — сказала я. — Наверняка, то, что ты так плохо ощущаешь ее эмоции, как-то связано с самоцветным взглядом. Он ведь способен противостоять любым чарам.

Евжена только пожала плечами.

Получавший тотальный игнор по части силового противостояния, Гордей не упускал возможности наброситься на Лукьяна словесно, и этот раз не стал исключением. Вот только на этот раз у его недовольства были причины.

— Я за тобой наблюдал, — продолжил Гордей. — Я знаю, что ты сделал.

— И что он сделал? — снова попыталась я.

— И в самом деле, — поинтересовался Лукьян. — Что ты хочешь сказать? Я втянул всех нас в это? Подразумеваешь, что это я запустил проклятие? Мне, по-твоему, совсем заняться нечем. Придумать такой сложный план, чтобы что? В чем здесь мой интерес?

— Почему спрашиваешь меня, если это ты должен объясняться?!

Воздух вокруг нас заметно нагрелся.

— Да ради всего святого, — пробормотала я. — Гордей! Объясни наконец, в чем дело!

Гордей смерил меня уничижительным взглядом и криво усмехнулся.

— Спроси у своего драгоценного Хилкова, которому ты так доверяешь.

По ощущениям — после этих слов мои глаза сделали полный оборот.

— Я тебя спрашиваю.

Но ни Гордей, ни Лукьян не горели желанием делать меня активным участником этого разговора. В помещении стало уже не просто тепло, а нестерпимо жарко. Гордей выплетал огненные чары, готовился к удару.

— А ты еще удивляешься тому, что я хочу съехать от своих расчудесных соседей, — вздохнул Платон, оттесняя меня себе за спину. — Да потому что все всегда заканчивается именно так! Никто этого не ценит, а я прикладываю нечеловеческие усилия к тому, чтобы отвлекать одного, развлекать второго и привлекать к этому нелегкому делу третьего. Ради того, чтобы все дожили до выпуска, и не пришлось никого хоронить. И что я получаю? Все думают, что я то ли клоун, то ли полный идиот. Вот так спасибо большое!

— Я не думаю, что ты клоун, — сказала я. — Или полный идиот. Я не знала, что все так плохо.

— Так теперь я могу поменяться местами с Надей?

— Нет.

— Почему нет?!

Между тем разгоревшаяся ссора набирала обороты. Лукьян не сделал ни единого движения, но его глаза засверкали. Не только Гордей намеревался пустить в ход чары.

— В чем дело на этот раз? — умиротворенный фасад Лукьяна треснул, выражение его лица стало очень мрачным. — У тебя, если кто в чем виноват, так непременно я. Но я так и не получил никакого объяснения, почему. Я мучу воду. Я верчу окружающими. Я что-то задумал. Для чего? Для того, чтобы убить твою сестру? Ты же это мне все время припоминаешь? И что? Хоть раз я пытался ее убить?

Гордей заметно растерялся. В прошлом он и в самом деле по поводу и без поминал свою почившую сестру, но после того, как ее смерть оказалась не более, чем заблуждением, эти обвинения потеряли смысл. Хилковы ее не убивали, пусть даже и пытались, а это был уже совсем другой разговор. Что касается Лукьяна, он и вовсе не участвовал в тех событиях. Так к чему было обвинять его?

Но я знала, почему Гордей несмотря ни на что, так и не смог отпустить это.

Орфей Хилков пошел на отчаянный шаг не из кровожадности и не из жажды власти. Он сделал это потому, что очень сильно доверял предсказаниям. Он увидел настолько ужасное будущее, что все прочие страдания, которые пришлось бы перенести ему, его семье или кому-либо еще, ничего не стоили по сравнению с ним. Он сделал это, потому что доверял богам слишком сильно.

И что же делал Лукьян?

Он демонстрировал ту же фанатичную приверженность взглядам своей семьи. Вплоть до бессмысленного торчания в часовне по несколько часов в день. Он не забывал упоминать богов и предсказания при любой удобной возможности. Если ему не хватало аргументов, он прибегал к тем, которые никто, кроме него, не смог бы проверить.

Я не видела в этом ничего странного. Я так и не смогла завести разговор о том, как именно Лукьян оказался у госпожи Ехидиной, сколько лет он провел у нее, и сразу ли после побега отправился во дворец. Но кое-что я понимала очень хорошо. Когда Лукьян пропал, все было в полном порядке, а когда он вернулся, ничего уже нельзя было спасти. Это была огромная пропасть, в которой всякий человек потерял бы и разум, и сердце. Из всего, за что Лукьян мог ухватиться, у него были только принципы, по которым жили те люди, с которыми он больше никогда не смог бы увидеться.

Но Гордей Змеев смотрел на это иначе. Когда речь заходила о предсказаниях, его передергивало от отвращения, и он, вероятно, не мог отделаться от постоянно грызущей его мысли — что если? Что, если Лукьян тоже увидит ужасное предсказание и попытается навредить его семье?

Разве не стоило приглядывать за таким человеком?

Может, стоило.

Но, когда смотришь так предвзято любое движение воспринимаешь как попытку вытащить из-за пазухи припрятанный там нож.

Я едва не расплакалась от осознания того, что весь достигнутый за последние месяцы прогресс, которым я так гордилась, оказался иллюзией. Мы словно снова оказались на приветственном балу, посреди пылающего балкона.

Охватившая было Гордея растерянность испарилась.

— А то я не вижу, как ты относишься к моей сестре.

— А как я к ней отношусь?

— Ты!

— Ты смотришь совершенно не в ту сторону, и это заметно. Но это не так уж и важно. Что именно я сделал? Может, на этот раз я решил избавиться от тебя? Ты к этому ведешь?

— Лукьян, не надо его провоцировать, — сказала я.

Гордей недовольно цокнул.

— А с тобой и в самом деле трудно иметь дело, Хилков. Хватит уже прикидываться наивным. Я видел, как ты внес изменения в магическую вязь на стенах, вписав туда наши имена. Если то, что ты говоришь правда, ты сделал это специально. Для того, чтобы роли призраков перешли к нам. Я заметил странности с самого начала. Еще на Бесовском вокзале. Это ведь ты принял решение избавиться от Саблина, чтобы заставить нас бродить тут вслепую. Ты же предложил включиться в работу пансиона. И, распределяя роли, позаботился о том, чтобы Флорианская оказалась именно среди воспитанниц…

— А что, надо было тебя в платье обрядить и отправить в класс? — фыркнул Платон.

Но Гордей, что было ему совершенно несвойственно, проигнорировал этот выпад, видимо, слишком боясь потерять мысль.

— … нас ты специально отправил замещать заболевших учителей, хотя отлично знал, что здесь несколько призраков, и логичнее было бы подождать появления одного из них. Сам ты взял на себя работу по изучению бумаг и проверке архивов. Но ты и без того был хорошо знаком с проблемой по записям Саблина, что еще тебе было изучать? Ты просто создал условия, а потом ждал, когда все сработает. Когда один из призраков явит себя, когда мы примемся искать подсказки… Ты все это время водил нас за нос, так что не удивляйся тому, что я не готов прыгать туда, куда ты скажешь. Для начала как ты все это объяснишь?

— Что? — сказал Платон.

— Что?! — воскликнула я.

Мы во все глаза уставились на Лукьяна.

Я ожидала, что он удивится, услышав эти обвинения. Будет отрицать их. Скажет, что Гордей навыдумывал какой-то ерунды, что кто-то показал ему убедительную иллюзию, а тот на радостях и поверил.

Но вместо этого Лукьян сказал только:

— Ну и что?

Глава 16

Котелок у Гордея Змеева определенно варил. Вот только мало кому это варево пришлось бы по вкусу. Большинство людей весьма неохотно глотают кипяток.

Мимо меня просвистела увесистая пыльная книга. Она врезалась в тонкую полку. Полка вспыхнула и за секунду осыпалась пеплом вниз. Стена за ней пошла трещинами.

— Хватит убегать!

С потолка отвалились и с противным треском рухнули на пол несколько крупных мозаичных плит, только чудом не расколовшись о чью-то голову.

— Тебе надо успокоиться, — сказал Лукьян, уходя от прямого столкновения. — А не продолжать выдумывать всякие ужасы. Или озвучивать их. Только пугаешь себя и всех вокруг. Все вовсе не так страшно.

Ближайший стеллаж опасно накренился и заскрипел ржавыми петлями.

— Не заговаривай мне зубы!

— Пока что единственный, кто тут треплется без умолку, это ты. Да еще и не по делу.

— Хватит ругаться, неудачники. Начинайте драться.

— Я пытаюсь!

— Это был сарказм.

Тут и там вспыхивало пламя, которое немедленно задувало ветром, призванным Лукьяном, или заливало водными чарами Платона, но — ненадолго. К тому же — заливало не только пламя. Мои волосы повисли сосульками, а длинная юбка прибавила в весе раза так в два. Я тоже хотела засветить кое-кому молнией. Но использование подобной магии в сыром, набитом деревом помещении, будучи в воде — это верный путь в больничку.

Зеркальце Авроры снесло со стола прицельной стихийной волной и отправило в темноту коридора, вид на который теперь открывался из любой точки архива, благодаря огромной дыре, на месте которой когда-то располагалась дверь.

У меня задергался глаз.

— Очень надеюсь, что все это было частью твоего плана, Лукьян, — сказала я, спародировав его недавнюю интонацию. — У тебя ведь был какой-то план?

У меня не было плана, у Платона был единственный план на все случаи жизни, и он включал в себя сплошную импровизацию, а Гордей планировал войти в историю как обладатель самого провального тактического мышления в истории. Нужно было обладать очень низким уровнем интеллекта, чтобы пытаться устроить поджог в замкнутом помещении, полном легковоспламеняющихся предметов.

— Засчитывается даже план здания, — добавил Платон.

Он прищелкнул пальцами, и водяной хлыст, потушив разом несколько возгораний и превратив бесчисленные документы в жалкую мокрую кашу, сбил Гордея с ног. За секунду до этого Змееву почти удалось схватить Лукьяна за ворот и впечатать кулак ему в лицо. Это было совсем близко.

— Эй!

— Можем ли мы вернуться к конструктивному диалогу? — без особой надежды на успех поинтересовался Лукьян, оказавшись на безопасном расстоянии от нашего вспыльчивого друга.

Гордей сплюнул.

— Думаешь, это все, на что я способен?! Я куда опаснее, чем может показаться! Не вышло никого надуть, ха! Поджилки уже затряслись от страха?!

— Согласен. Твои манеры способны обращать людей в бегство. Не от страха, а от отвращения. Пожалуйста, не подходи ближе. Вдруг это заразно? Я все еще дорожу теми ошметками репутации, которые у меня остались. По крайней мере, у меня располагающая внешность и приятный характер, не хотелось бы, чтобы что-то из этого в ближайшее время изменилось.

— Приятный характер? Пока что из тебя выходит какой-то опереточный злодей, — сказала я.

— Я не опереточный злодей, — обиженно ахнул Лукьян.

— Поверю, если ты похохочешь для проверки.

— Ха. Ха. Ха. Я прошел?

— Да. Не та тональность.

— Это не смешно! — сердито ткнул в меня пальцем Гордей, поскользнувшись на обледенелом полу в попытке подняться. — Ты что, не понимаешь, в какой ситуации мы находимся?

— Точно не на конкурсе юмористов. Так что воздержись от выставления оценок. И больше не бегай вокруг меня. От тебя летят искры. Комендантша потом обнаружит пару прожженных дыр на платье, унюхает запах дыма, и, знаешь, что тогда будет? К моему и без того нелестному общественному портрету добавится пара вредных привычек. Люди скажут, что я падшая женщина. Бегай вокруг Платона.

Платону плевать, что там про него скажут.

— Это все, что тебя волнует?!

— Я не думаю, что это тот самый момент, когда мы заводим разговор о смысле жизни.

— Что там с планом? — сказал Платон.

— О, у Хилкова наверняка есть план, — мрачно проговорил Гордей. Растопив лед к вящему неудовольствию Платона, он медленно поднялся на ноги и сцепил руки в замок. Пять столбов пламени протянулись от потолка до пола, заключив Лукьяна в клетку. — Он планирует убить нас, а вину за наши смерти свалить на несчастный случай во время магического инцидента. Чтобы избежать проблем с законом, когда об этом станет известно.

— План здания и в самом деле сейчас был бы очень кстати, — не отклонялся от изначально выбранной им темы Платон.

Лукьян со вздохом потер указательным пальцем точку между бровей. Даже у него, закаленного какофонией предсказаний, напеваемых вещими птицами, от криков Гордея разболелась голова.

— Если бы я хотел убить тебя и избежать проблем с законом, я бы просто вызвал тебя на дуэль. И убил.

Я мысленно согласилась с этими словами. Лукьян вел себя подозрительно. Но я сильно сомневалась, что его целью были наши пышные похороны. Были куда более простые и надежные способы отправить нас на тот свет. Они даже не требовали никаких действий. Совсем наоборот. Нужно было просто не наступать Платону на ногу всякий раз, когда он уже собирался озвучить, на сколько именно лет выглядит наставница Белладонник, не поздравлять с юбилеем наставника Громова от имени всего нашего курса перед контрольным тестом за полугодие или даже — подождать.

Я была знакома с Лукьяном достаточно долго для того, чтобы понимать — он бы подождал. Мы способны были убиться сами на ровном месте, да еще и настолько нелепо, что окружающие бы и вопросы постеснялись задавать. К чему дополнительные усилия?

— Ха! И это говорит трус, который не принял от меня ни одного вызова!

К тому же, было кое-что, о чем я знала из романа. Это было связано с природой и особенностями проекционного проклятия. Там было не так уж и много описаний, но их хватало для того, чтобы составить общее представление. Матрица проклятия была выстроена таким образом, что оно разделяло всех, кто оказывался в зоне его действия, на участников сцены и публику. На тех, кто брал на себя разрушительные последствия, и тех, кто подпитывал его своими искренними эмоциями от увиденного.

Актеры и зрители.

И, если я все поняла правильно, Лукьян вписал наши имена в вязь проклятия не просто так.

Наверняка он хотел, чтобы у нас появилась возможность попасть за кулисы.

Это было хорошее решение.

Но почему же было не рассказать нам обо всем с самого начала?

На этот счет у меня тоже были некоторые догадки.

Главное оружие актера — его искренность.

Возможно, для того, чтобы подмена сработала, нам нельзя было о ней знать. Проклятие определяло роли, исходя из артефактов, специфических признаков, настроения. В подобном деле нельзя было точно сказать, что именно спровоцирует проклятие, и кому какая роль достанется.

Не удивительно, что Лукьян не хотел рисковать.

— Во-первых, — Лукьян поднял вверх указательный палец. — Я ни разу не дослушал тебя до конца. И это, не считая тех раз, в которые я просто избегал тебя, чтобы не слушать. Или, когда я перебивал тебя. По той же причине. Так что ты меня не вызывал.

— Тут же наверняка больше одного выхода? — поинтересовался Платон.

— А во-вторых, — к указательному пальцу присоединился средний, — именно потому, что я не планирую убивать тебя, у нас все еще не было дуэли. Ты точно умрешь. Я тебе это гарантирую.

— Докажи!

Указательный палец медленно опустился вниз.

Гордей начал едва заметно дымиться.

— Меня кто-нибудь слушает? — в который раз привлек к себе внимание Платон.

— Да, — я наконец-то посмотрела на него. — В чем дело?

— В этом, — его рука безошибочно указала на гигантскую дыру в стене. — Мне далековато до Евжены, но даже я могу сказать, что эти ребята пришли сюда не для того, чтобы пригласить нас на чай.

То, что я приняла за густую темноту коридора, на самом деле было скоплением теней. Колебания, которые казались мне игрой коридорных светильников, были их движениями. Больше десятка теней, без глаз, без лиц, с одними только сверкающими словно ножи улыбками, столпились на входе в архив, сосредоточив свое внимание на нас.

— Что это вообще такое? — процедил Гордей, прежде чем сердито, но не слишком уверенно бросить Лукьяну:

— Твоих рук дело?

Лукьян улыбнулся.

— Они тебе не нравятся? Очень странно. Я думал, ты с ними поладишь. У вас ведь столько общего.

— Что ты несешь? Полажу? Да как я могу… После… После… О чем ты говоришь?!

Последняя столь близкая встреча Гордея с подобной тенью, вспомнила я, закончилась весьма трагично для его отца. Какое уж там «поладить»?

— Они, как и ты, очень недовольны тем, что я внес изменения в вязь проклятия, — пояснил Лукьян. — И сейчас они пришли с этим разобраться.

Не размениваясь на приветствия, и решив, что Лукьян и без того уже исчерпывающе обозначил цель их визита, тени бросились в атаку. Они все были похожи друг на друга, а также на ту призрачную тень, с которой у Гордея Змеева были личные счеты. Он отреагировал быстрее всех нас, и обрушил на нежданных гостей всю мощь своих чар. Вот только призванное им пламя не навредило теням. Оно их даже не задело, лишь немного замедлило, вместо этого поглотив большую часть предметов интерьера.

Платон выругался.

Вдали от природного водного источника объем чар, которые он мог задействовать для погашения с каждой секундой только набиравшего силы пламени, был сравнительно невелик. Мелкие беспорядочные вспышки поглощались им без труда, но вот полыхающий архив целиком — совсем другое дело.

Между тем тени беспрепятственно выступали из горящего, потрескивающего пламени, обнажая острые когти, сверкая столь же острыми как ножи зубами, вынимали прямо из воздуха секиры, сабли, а у парочки из них и того хуже — были арбалеты.

Они окружали нас плотным кольцом.

— Восхитительно, — пробормотал Лукьян.

Как на мой взгляд, он звучал слишком спокойно для человека, запертого в огненной клетке посреди ситуации, стремительно летящей вниз с горы. Видимо, вот настолько не любил раскрывать окружающим свои планы. Помрет, но за свой драгоценный ореол самого загадочного парня в комнате будет цепляться до последнего.

— Восхитительно, с каким упорством ты все время настаиваешь на том, что меня стоит опасаться, — продолжил Лукьян, чуть отступив в сторону и позволив какому-то лениво полыхающему обломку потолочной плитки шмякнуться в нескольких сантиметрах от него. Он от души похлопал его носком ботинка, вынуждая пламя затухнуть, — когда совершенно очевидно, что из раза в раз только ты один и пытаешься нас всех прикончить.

Только благодаря тому, что он, не вынимая рук из карманов, вынуждал потоки воздуха снова и снова менять направление, мы все еще не задохнулись от дыма, и сами не оказались в огне.

Вот к теням он подобного участия не проявлял.

Еще бы это им хоть как-нибудь вредило.

— Я пытаюсь прикончить только тебя, — не согласился Гордей. — Всем остальным было бы не о чем волноваться, если бы они не путались у меня под ногами!

— Так вот в чем все дело, — процедил Платон, стреляющий глазами туда-сюда, чтобы не пропустить внезапную атаку. — Мы говорим тебе отвалить, а ты все еще здесь. Мы шлем тебя лесом, а ты не идешь. Я полагал, что ты просто топографический кретин, но нет. Оказывается, все из-за того, что мы постоянно путаемся у тебя под ногами и мешаем отправиться по обозначенному адресу. Так давайте же мы все наконец разойдемся и дадим сиятельному господину свалить в туман.

— У тебя ко мне какие-то претензии?

Наглотавшись дыма в самом начале, я сердито закашлялась, едва не выплюнув собственные легкие.

— И ты еще спрашиваешь?!

Когда все остальные родители предупреждали своих детей о том, как опасно играть с огнем, родители Гордея, по-видимому, внушали ему что-то вроде:

— Жги, сынок!

Или даже:

— Обязательно спали все вокруг, как только подвернется такая возможность! Не сомневайся! Покажи, из чего мы сделаны. Из высококлассных спичек! Покажи, чего мы стоим. Того, чтобы на всякий случай все копали колодцы поближе и поглубже! Потому что после нас не спасет даже потоп!

Вокруг полыхали стеллажи, книги, полки, чудовищное дизайнерское решение в виде пятиметрового азарского ковра с неясным узором. В моей груди полыхал праведный гнев, который я душила. Потому что тут уже и без меня разгорелось настоящее пекло. Окружив нас, тени остановились, словно раздумывая над своим следующим шагом. А может, прислушиваясь к командам хозяина. Вряд ли они действовали по собственной воле. Сквозь треск пламени, скрипы и шорох, мне показалось, что я уловила знакомый звук скользящего по стене магического зеркала.

Повертев головой по сторонам, я наконец заметила блеск отраженного света за одним из стеллажей. Так ты все еще подглядываешь за нами? Что ты надеешься увидеть? Здесь не на что смотреть.

Я поочередно проверила Платона, Гордея и Лукьяна для того чтобы понять, насколько внимательны они были. И нисколько не ошиблась в своем предположении. Взгляд последнего, в отличии от двух господ, слишком увлеченных очередной сварой, был направлен в сторону спрятанного зеркала. Словно почувствовав мой взгляд Лукьян посмотрел на меня. Убедившись в том, что я смотрю, он похлопал по щеке под левым глазом указательным пальцем. Я поняла, что он имел в виду. Он спрашивал, не увидела ли я чего-то особенного. Но я только сокрушенно покачала головой.

Я сразу задействовала магический источник. Надеялась уловить какие-то колебания силы или, может быть, даже нити, которые тянулись бы к теням. Но нет. Как и все прочие, это зеркало было абсолютно пустым. Словно оно и вовсе не имело никакой магической природы.

Лукьян молчаливо вздохнул и плавно провел ладонью по воздуху.

Я нахмурилась.

Я не так поняла?

Он не спрашивал, увидела ли я что-то, он спрашивал, смотрела ли я в принципе.

А сейчас он говорил:

Ничего не делай.

Почему?

— Почему они ничего не делают? — спросил Платон, резко перетянув мое внимание на себя. — Разве они явились не для того, чтобы убить нас?

— Вероятно, потому что их хозяин не видит в дальнейшем нападении никакого смысла, — сказала я, крепко сжимая руки в кулаки, чтобы унять прокатившуюся по ладоням дрожь. — Зачем прикладывать лишние усилия? Им всего-то и нужно, что подождать, пока Гордей сделает за них всю работу.

— Я делаю хоть что-то, — огрызнулся он. — В отличие от тебя. Ты же просто стоишь. Как статуя. И, раз уж ты взялась изображать статую, будь добра, еще и помолчи. Придерживайся выбранного образа до самого конца.

Я закатила глаза.

Разумеется, я ничего не делаю.

У меня ведь тоже огненный источник. К тому же ужасно нестабильный.

От меня пользы будет примерно столько же, сколько и от тебя.

Сплошной вред.

— Это тебе стоит помолчать, — посоветовал Платон.

— Вот уж вряд ли. Я же не твоя бесполезная сестра.

— Сказал обладатель еще более бесполезной сестры.

— Повтори!

— Тебе сажей уши забило? Я сказал…

— Я предлагаю присудить победу в номинации «Обладатель самой бесполезной сестры» Антипию Саблину, — вмешалась я. — Заочно. Его тут все равно нет, так что он не сможет оспорить решение жюри. Все согласны?

— Да.

— Да… Да что за бред?!

— Ох, Дафна.

Тени все еще ничего не делали.

— Почему бы тебе наконец не отпустить Лукьяна? — обратилась я к Гордею. — Если тебя подводит наблюдательность, то вот как обстоят дела. У нас тут намечается драка, и четыре человека с полной свободой действий — это сильно лучше, чем один параноик, один человек, запертый в магической ловушке, и два человека, сраженных наповал недальновидностью параноика. Ты так не думаешь?

— Сначала пусть докажет, что он с ними, — Гордей ткнул пальцем в наших неприветливых гостей, — не заодно. Он так ничего и не объяснил.

Он посмотрел на Лукьяна.

— Ты вообще планируешь что-то объяснять?

Лукьян посмотрел на свои наручные часы.

Когда у него появились часы?

— Мне много чего пришлось включить в свой план, я, конечно, запланировал и это, — сказал он. — Там было где-то пятнадцать минут в общей сложности. И это если считать время на подводку к разговору… К сожалению, ты уже потратил все это время на то, чтобы погонять меня по архиву.

— И вот его ты предлагаешь освободить?

— Да.

Гордей устало потер глаза.

— С кем я вообще разговариваю.

Лукьян потряс рукой, на которой поблескивали часы, и закатав рукава наклонился, чтобы поднять валявшуюся возле него книгу. После этого он придирчиво осмотрел ее, открыл на произвольной странице и принялся… вырывать из нее листы.

Варвар.

Выдрав ровно четыре штуки, он отбросил книгу куда-то себе за спину, позволив ей сгореть в одном из огненных прутьев решетки. И принялся складывать из вырванных листов фигурки. Не замедляя движений пальцев, он наконец-то почтил своим вниманием тени. Посмотрел на них как на ничего не стоящих клопов, я имею в виду.

— Ничего не делайте, — сказал он, обращаясь уже к нам куда более веселым тоном. — Я имею в виду, ничего магического.

— Когда? — поинтересовался Платон.

— Да что ты говоришь? — ядовито усмехнулся Гордей.

— Сейчас, — ответил Лукьян Платону. Затем он на секунду замер, недовольно цокнул и погрозил пальцем в сторону Гордея. — Хотя, в общем-то, уже поздно. Надо было ничего не делать с самого начала.

И именно после этих слов тени пришли в движение. Вернее, те из них, что были с пустыми руками. Послышался треск. Раздалось шипение. И между их призрачных пальцев заплясало хорошо знакомое нам пламя.

— Что происходит?

Тени с поразительной точностью повторяли все движения Гордея. Их походка, скорость реакции, казалось, что даже их форма постепенно изменялась, стараясь приблизиться к тому, кому они подражали. Все это время они не ждали. Они наблюдали. И учились. Из всех нас только Гордей позволил им прикоснуться к своим чарам, сразу же обрушив на них магическую атаку. И после этого они следили за ним и запоминали все, что он делал, для того, чтобы повторить все его атаки и направить на нас.

Это было всего мгновение, но как же оно растянулось.

Многократно усиленное благодаря возросшему числу пользователей обжигающее пламя хлынуло одновременно к нам и в стороны, сметая все на своем пути.

Платон выкрикнул что-то, но его голос потонул в воцарившемся оглушительном треске.

И он, и Гордей, несмотря на предостережение, немедленно выставили щиты. Пламя не обошло их, не смело, оно их попросту поглотило.

Моим первым инстинктивным порывом было также выставить стихийный щит.

Но я заставила себя не делать этого.

Несколько теней, из тех, что все еще неподвижно стояли вокруг, казалось, чуть повернулись в сторону Платона.

Очевидно, что как только я позволю своей магии столкнуться с ними, они ее скопируют.

Поэтому Лукьян сказал ничего не делать. Вот только… Что собирался делать он сам? Направлять против теней магию — плохое решение, но ведь если мы будем просто стоять, ничего хорошего также не произойдет, мы сгорим.

Лукьян отозвал свои чары, и я мгновенно ощутила разницу.

Как же тяжело стало дышать.

Стоило ли доверять тому, что сказал Лукьян?

Стоило ли вообще ему доверять?

Какой глупый вопрос, когда я даже не попыталась хоть что-то сделать.

Почему я ему доверяла?

Спиной я ощутила резкий порыв ветра, и что-то пролетело над моей головой, а после — спланировало вниз. Я выставила руки вперед и раскрыла ладони, чтобы поймать этот падающий предмет. Это была сложенная из бумаги фигурка птицы. Лист, который Лукьян вырвал из книги был тонким, чуть желтоватым. Чернила поблекли и многократно просвечивали сквозь бумагу, закручиваясь в спираль.

В руках отдавался мерный стук, словно птица была живой, и это билось ее сердце.

Какая красивая магия.

Жар потянулся к моему лицу, я подняла глаза, и при виде приближающегося пламени меня пронзил страх. На секунду мне показалось, что у пламени есть глаза, глядящие прямо на меня, и клюв, издающий клекот, и хохолок из вспышек, и крылья — широкие, мощные, а их хлопанье эхом отдалось в моих ушах, заглушив все иные звуки.

Какой отвратительный запах разносился повсюду, когда что-то горело.

Мне показалось, что передо мной огромная пламенная птица, и мой необъяснимый ужас, такой же, как тот, что я ощущала, когда мне снились мои странные кошмары, наследие событий, частью которых я никогда не была, все усиливался…

А потом теплая ладонь закрыла мне глаза, Лукьян сказал мне в самое ухо:

— Не смотри.

Сердце бумажной птицы в моих руках стукнуло так сильно, что это было похоже на хлопок.

И за секунду до того, как пламя укусило бы меня за щеки, нас затянуло в воронку телепорта.

Глава 17

Когда я читала роман, мне частенько попадались сцены, в которых тот или иной второстепенный персонаж восхищался огненными чарами Змеевых.

Говорил, что это удивительное зрелище.

Невероятное.

Красивое.

Когда Надя или Гордей призывали огонь, и его жалящие красные языки охватывали все вокруг, когда вещи горели и тлели, когда даже самые жестокие духи, поджав хвост, бежали прочь с ужасом в глазах и сердцах, не в силах выдержать весь этот жар, весь этот гнев и всю эту убийственную мощь самой неконтролируемой стихии, я всегда думала лишь об одном.

Почему никто никогда не говорил о том, насколько это ужасно?

Кем были все те люди, которые находили погребальные костры прекрасными?

Или, может быть, они говорили так лишь для того, чтобы не оказаться в одном из них?

В один из тех дней, когда меня мучили кошмары, мне приснился сон, в котором я стояла на коленях на сырой земле, слишком горячей для зимы, которая была на календаре, если судить по окружавшему меня снегу, медленно осыпающемуся с небес. На слишком мягкой земле, потому что мои пальцы, мои колени и ступни легко погрузились в нее. Мои уши были заложены, словно я находилась глубоко под водой, и все звуки казались смазанными и медленными.

Даже мой собственный кашель, отдававшийся болью в груди.

Что-то капало вниз, и, когда я, рискуя потерять равновесие, подняла одну из рук и поймала это что-то, поднесла поближе к глазам, которые заволокло мутной дымкой, то поняла, что это кровь.

Повсюду был снег. Пустая, горячая земля, и только впереди, там, где мое зрение теряло четкость, виднелась чья-то темная фигура.

Я злилась?

Мои губы искривились, а грудь заболела еще сильнее, чем прежде, хотя, казалось, что у меня и прежде было такое ощущение, словно кто-то уже вырвал из нее мое сердце.

Нет.

Мне было смешно.

Мне было так смешно, но почему?

В такой ситуации не было ровным счетом ничего смешного.

Может, это был горький смех?

Фигура стремительно приближалась ко мне, и вместе с ней ко мне приближался жар.

За спиной фигуры были раскинуты огромные огненные крылья, и сквозь густой, плотный, словно стеклянный воздух до меня доносился клекот.

Я не хотела смотреть.

Я больше ничего не могла сделать, поэтому я просто закрыла глаза.

«Я хочу увидеть его, — только подумала я во сне, кем бы я не была в тот момент. — Я хочу увидеть его еще один раз».

А потом я проснулась.

Стояло лето, но в комнате было прохладно. Была середина ночи. На стене тихо тикали часы. Я села на кровати и посмотрела в окно. Там, за едва заметно колыхающимися от легкого ветра занавесками раскинулось темное-темное небо, усеянное звездами. Я поднялась, подошла к окну и отдернула занавеску в сторону только для того, чтобы обнаружить на подоконнике глубокие следы когтей.

Которые к утру бесследно исчезли.

Тогда этот сон заставил меня испытать такой ужас, что я едва не расплакалась и не задохнулась от переживаний.

Именно поэтому сейчас, когда я снова стояла на земле, на коленях, выкинутая воронкой телепорта во двор пансиона, к дереву желаний, чьи ленты и колокольчики качались и причудливо звенели, надеясь привлечь внимание богов, в снег, который был вокруг, который падал сверху, с неба, которое было темным и полным звезд, хотя это было невозможно, потому что это было утро, я лишь недавно встретила рассвет в компании призрака, когда я воочию увидела, насколько опасными и неконтролируемыми были огненные чары, я поняла, что не в силах подняться.

Что-то капало.

Я могла только смотреть вниз.

Я сжала пальцы, которыми упиралась в землю, и только тогда ко мне вернулось самообладание.

Мое гулко грохочущее в груди сердце стало замедляться.

Земля была холодной и твердой, как ей и полагалось.

Это был совсем не тот сон.

— Дафна, — совсем близко позвал Лукьян. — Ты в порядке?

Я подняла глаза.

Лукьян сидел возле меня на корточках и внимательно вглядывался в мое лицо.

— Конечно, — сказала я. — Я думала, ты сказал, что заклинания перемещения здесь не работают.

— Если ты хочешь попасть за территорию пансиона, то да, не работают. Внутри — сколько угодно, можно свободно перемещаться. Точно все в порядке?

— Что это за вопрос? Я же сказала, что все нормально, — сказала я, поднимаясь и сердито отряхивая юбку.

Ах, какой в этом был смысл? Я знала, кого мне стоило благодарить за то, что моя одежда больше не была сырой, не то я бы сейчас страдала куда сильнее, но в остальном ее было уже не спасти. Готова поспорить, что пансион нисколько не войдет в мое положение, и выставит мне за нее счет. И никто не посмотрит на то, что мы вообще-то их тут спасали. Хотя…

Я бросила быстрый взгляд в сторону здания, которое уже частично полыхало.

Боги, надеюсь, мы никого не убили.

Я резко обернулась обратно к Лукьяну, который уже тоже был на ногах, и как раз в этот момент, он легко постучал пальцем по моей щеке.

— Тогда почему ты плачешь? — спросил он.

Я чуть было не шлепнулась обратно на землю. Провела пальцами по щеке, и в самом деле ощутила влагу. Что за ерунда? С каких пор я стала настолько сентиментальной, что меня пробирает от воспоминаний.

— Это снег нападал, — уверено заключила я, пока Лукьян не успел высказать никаких предположений.

— Ага.

— И вообще у меня от жара глаза заслезились.

— Точно.

— У меня уже давно какая-то аллергия. Надо будет обследоваться, как только тут закончим.

— Я не понимаю, почему ты так разволновалась. Я ведь с самого начала с тобой соглашаюсь.

Я посмотрела на Лукьяна со всем доступным мне скепсисом.

— А то я тебя плохо знаю, — протянула я. — Ты ведь мне не веришь.

— А я должен?

— Я была бы признательна. Я же верю тебе, когда ты заявляешь, что знаешь так много, так удачно и каждый раз — совершенно случайно. То птицы напели, то в газете прочитал, то учебник надо было открывать почаще. Ну и? Я стала открывать учебники. И знаешь, что там?

— Хм?

— Там старшекурсники выдающимся магам прошлого рога и усы пририсовали. И на этом все. Так что или тебе каждый раз попадаются такие уникальные и полезные экземпляры, или ты всех нас дуришь, и просто не хочешь говорить, откуда ты все знаешь. Но я же ни слова тебе об этом не сказала.

— Ну еще бы ты сказала.

— Что? — удивилась я.

Лукьян вздохнул.

Не тяжело, а скорее позабавлено, затем сделал пару шагов ко мне. Так, что теперь он стоял почти вплотную, и, когда я попыталась отстраниться, потому что это и в самом деле было слишком близко, Лукьян удержал меня и наклонившись поближе очень тихо сказал:

— Конечно, ты ничего не сказала, Дафна. Ведь, если ты что-то скажешь, тебе и самой придется объяснять, откуда ты столько всего знаешь. Я же прав?

Лукьян подмигнул мне и обернулся как раз вовремя для того, чтобы перехватить летящую в его голову палку.

Жизнь ничему не учила Гордея Змеева.

А это ведь была буквально палка от граблей.

Я обреченно застонала.

Я так сильно выпала из реальности, что забыла проверить, захватил ли Лукьян при телепортации Платона и Гордей, но вот, пожалуйста — захватил, и я уже не могла сказать, радовала меня эта мыль или вынуждала чувствовать себя ужасным человеком. Потому что некоторых вот очень сильно хотелось — оставить.

— Почему ты пытаешься снести мне голову? — устало спросил Лукьян. — Опять.

— Как ты выбрался из огненной ловушки?

— Ты же видел, какое расстояние ты оставил между прутьями? Я просто взял и прошел.

— …

— Я серьезно.

— Это невозможно! Я совершенствовал эту ловушку несколько лет! Ее прутья невозможно сломать!

— Да. Я и не ломал. Ты меня слышал? Я прошел ровно между ними. Как-нибудь на досуге возьми линейку, подойди к кому-нибудь и сделай замеры. Не создавай в следующий раз такое решето. И это все еще не объясняет, почему ты опять гоняешься за мной с… Это копье? А это сабля? Откуда ты все это достаешь?

Пока я стояла и хлопала глазами, нокаутированная замечанием Лукьяна о моей избыточной осведомленности (как он вообще узнал?), Гордей не терял времени и бесконечно использовал заклинание призыва оружия, чтобы снова и снова промахиваться мимо цели. Наконец снег вокруг нас частично растаял, превратился в волну и сбил Гордея прицельным ударом по ногам, зашвырнув куда-то на дерево.

— Отлично, — похвалил Платона Лукьян. — Очень признателен.

— Думаешь, это все?! Я тебя раскусил! Это все ты! Те твари появились сразу же после того, как я активировал ловушку. Что, позвал прихвостней на помощь? Хватит увиливать, отвечай!

— Он же весь блестящий, — сказала я, наблюдая за тем, как Гордей барахтается. — Не надо было закидывать его на это дерево. А если его унесет сорока?

— Сорока столько не унесет, — зевнул Платон. — И все же доля здравого смысла в этих воплях есть. В чем заключается план?

— О, — задумчиво протянул Лукьян. — Ну, вообще я планировал жениться, прожить тихую и спокойную жизнь без лишних потрясений, может быть, найти себе какое-нибудь хобби…

— Например, убийства и интриги!

— … какое-нибудь безобидное хобби. Непыльную работу. И сейчас я где-то на втором пункте.

— Ты не так хорошо держишь интригу, как ты думаешь, — сказала я. — Не говоря уже о твоем вранье. Там и вовсе безнадежный случай. Если и есть какой-то минимально допустимый уровень правдоподобности, ты глубоко под ним. Понимаешь, о чем я говорю?

Раздался глухой удар, за которым тут же последовала серия сдавленных ругательств.

— Не уверен, — невозмутимо улыбнулся Лукьян. — Я, может, за свою жизнь и совершил целую кучу ужасных вещей…

Что-то затрещало. Что-то зашипело. Что-то заскрипело, и я подумала, что это должно быть мои мозги. Нам всем нужно было прийти к какому-то подобию равновесия. Сейчас вся наша командная работа, от успешности которой зависели наши жизни, держалась на соплях, так что, может быть, нужно было взять как можно больше снега, запихнуть себе за шиворот и как следует простудиться.

— Ха! — торжествующе воскликнул Гордей. — Слышали? Сам признался! А вы мне не верили! Я так и зна… Да злых духов тебе в родственники, отцепись от меня!

— Тебе и сейчас никто не верит, — отозвался Платон.

В который раз поднявшись на ноги и сплюнув в сторону снег, Гордей посмотрел на Платона. Потом на меня. Поймал мой совершенно не впечатленный взгляд. Получил молчаливый кивок. Опять посмотрел на Платона.

— Что с вами обоими не так?!

— … но ложь в их число не входит, — не сбившись с основной мысли продолжил Лукьян, не отрывая от меня пристального взгляда, несмотря на то, что за его спиной сейчас творилось что-то невообразимое, и, будучи одним из самых восприимчивых магов в моем окружении, он просто не мог всего этого не замечать.

Я заметила.

— Я очень честный.

— Ага.

— Я серьезно, Дафна. К тому же, если я так плох, почему же я слышу шквал аплодисментов?

Вода и огонь столкнулись и все вокруг заволокло паром.

— Это не аплодисменты. Это Гордей хлопает ладонью по льду, потому что Платон его… Ты что, его душишь? — устало обратилась я уже к Платону, взмахами разгоняя клубы пара. — Зачем ты его душишь? Немедленно отпусти его.

— Что значит «отпусти»? Я не могу его отпустить. Я вам сейчас жизни вообще-то спасаю, — до глубины души оскорбился Платон.

— Я готова рискнуть своей жизнью.

— Да больно мне нужна твоя жизнь, — прохрипел Гордей.

— Я передумала. Души.

Но когда мои желания имели какой-то вес? Именно в этот момент Гордей наконец-то извернулся и засветил Платону в челюсть, отправив уже его в недолгий полет до дерева желаний. Ну, тут хотя бы можно было не переживать из-за сорок. У Платона из блестящего было только — будущее. Сам Гордей медленно поднялся на ноги, наградил Лукьяна не предвещающим ничего хорошего прищуром и, вытянув левую руку в сторону, в очередной раз выполнил заклинание призыва оружия.

На этот раз в его руке оказалась секира.

У нее была крепкая деревянная ручка, острое лезвие и россыпь драгоценных камней по обе стороны от предполагаемого места хвата. Мы сейчас как будто бы стояли посреди оружейной выставки. Всевозможные мечи, сабли, топоры и даже некоторые садово-огородные принадлежности были воткнуты в землю тут и там. С одной стороны, в случае драки, а драка обязательно должна была случиться, наши теневые оппоненты вряд ли растаяли в воздухе, не вынеся позора, скорее уж они сейчас рыскали по всему пансиону в поисках нас, и эти поиски вот-вот должны были увенчаться успехом, мы сами могли не тратить силы на заклинание призыва оружия. Просто взять что-то из того, что уже тут валялось. С другой стороны, стоит Гордею потерять силы или концентрацию, все это с громким хлопком испарится. Хозяином заклинания ведь был Гордей. К тому же…

— Ты же в курсе, что тратишь на поддержание призыва в активной форме кучу сил? — спросила я. — Зачем тебе столько призванных предметов? Разве не разумно отправить хотя бы что-то обратно? Хочешь, чтобы твой магический источник иссяк в самый неподходящий момент? Ты уже забыл, что мы тут не с Лукьяном сражаемся?

Гордей ничего не ответил.

Вместо него ответил Лукьян.

— Он не может.

— Это как? — нахмурился Платон, который уже начал выплетать вязь хорошо знакомого мне заклинания призыва лопаты.

— Вокруг пансиона установлен мощный магический барьер. Он позволяет войти внутрь. При определенных условиях. И выйти также при определенных условиях. Или с определенной долей помощи. Но магические предметы, особенно призванные, барьер рассматривает, как подпитку для себя и мгновенно встраивает в свою систему, начиная тянуть из предмета силы. Именно поэтому ни один из призванных предметов господин Змеев не в состоянии вытащить из земли. Или отправить обратно. Ведь они ему больше не принадлежат.

Словно в подтверждение слов Лукьяна вдоль ограды засверкали синие вспышки.

— Все еще думаете, что он не пытается нас убить? — обратился Гордей к нам с Платоном.

— Нет.

— Да какая разница?

— Повтори.

— Я не понимаю, какой во всем этом смысл, — развил свою мысль Платон. — Я допускаю, что Лукьян ведет себя… странненько. Ну странненько же? Так и есть. Я даже допускаю, что у него могут быть какие-то тайны, в которые он не хочет нас посвящать. Может, у него есть план. А может и нет. И что? Я видел его оценки. Я видел свои оценки. Вы с Дафнюшкой учитесь еще хуже, чем я. Так что, если он планирует нас убить, мы будем мертвы, — подытожил Платон. — Так? Поэтому давайте все успокоимся и будем работать с чем-то, на что мы можем повлиять.

Гордей не нашелся с ответом.

Я вытаращилась на Платона как на сумасшедшего.

— Не могу понять, ты такой фаталист или настолько пофигист… — наконец пробормотал Гордей.

— Приколист, — припечатала я. — Не смешной к тому же.

— Ауч. Обидно.

— Я не планирую никого убивать, — заметно растерялся Лукьян.

— Да-да, — без особого интереса отмахнулся от него Платон.

— Но я ведь правда не…

— Работаем с материальными вещами. Например, с нашими теневыми друзьями, которые прямо сейчас бегут сюда.

В окнах нижнего этажа замелькали быстро перемещающиеся тени.

Мы все уставились на главную лестницу.

Центральные двери распахнулись, тяжело ударившись о стены и едва не слетев с петель, и из них вырвались стремительно движущиеся темные фигуры…

Которые принадлежали учителям и воспитанницам пансиона.

Впереди всех с портретом императора, выставленным на манер щита неслась Аронья Петровна, которая подобно пожарной сирене завывала:

— Горим! Горим! Скорее! Всем немедленно эвакуироваться!

За ней, то и дело спотыкаясь и пыхтя, неслись воспитанницы.

— Скорее! Скорее!

— Да брось же ты свой чемодан!

— Не могу, я уже и так один бросила!

— У тебя их было два?!

— Да шевелитесь же вы!

Следом бежали наставники. Даже два старика в соплях и пижамах неслись прочь, как будто бы им на пятки наступали злые духи.

— Ох!

— Апчхи!

— Чихайте же в другую сторону! Кем я буду чувствовать себя, если переживу пожар, а потом умру от воспаления легких?!

— Это аллергия!

— О, ну, конечно, как на больничный уходить, так вы при смерти, а теперь, оказывается, это просто аллергия!

— Ой.

И наконец замыкал эту стремительно улепетывающую процессию человек в длинном пальто, с растрепанными волосами и поистине зверским выражением лица, в котором мы с совершенно новым оттенком ужаса узнали… Антипия Саблина. Через его плечо было перекинуто бессознательно тело одной из воспитанниц, которой, судя по светлым волосам и отсутствию тени, была его сестра Варенька Саблина. Однако этот дополнительный вес нисколько не мешал ему ни бежать, ни стрелять одновременно из двух серебряных револьверов куда-то себе за спину. Он несся вперед так быстро, что даже налетел на запнувшегося сопливого учителя, из-за чего тот принялся испуганно икать. Заметно разозлившись и потеряв всякое терпение Антипий Саблин с силой ударил ногой по земле, и та пришла в движение. Она стала пластичной и подвижной, как волна, подхватила всех зазевавшихся и замешкавшихся обитателей пансиона и стремительно понесла их к границе барьера.

Мы закрыли глаза, чтобы не видеть, как их по ней размажет, однако, когда снова открыли, с удивлением обнаружили, что наши опасения не сбылись. Всех обитателей пансиона благополучно выбросило за его территорию.

Даже Вареньку Саблину, которую Антипий в самый последний момент швырнул в толпу.

Антипий, тяжело дыша, замер у подножия лестницы, сурово вглядываясь в дверной проем, за которым бушевало пламя.

И наконец к всеобщему веселью подоспели последние участники. Уже знакомые нам тени высыпали на крыльцо, расположившись по обе стороны от двери и позволив одной из них пройти по этому импровизированному почетному коридору. Раздался громкий стук каблуков. Тень остановилась на верхней ступеньке, и в свете звезд и горящих фонарей я смогла внимательно разглядеть ее очертания.

— Хи-хи-хи.

Когда я впервые увидела Вареньку Саблину она показалась мне очень знакомой, и позднее услышав ее имя, я немедленно решила, что это из-за того, что она похожа на своего брата. Но нет. Я узнала ни ее внешность или характер. Ее силуэт. Общее впечатление, которое она производила на людей. Потому что прежде, чем я встретила Вареньку Саблину, я уже встречала ее тень. Тень улыбнулась, обнажив зубы и спросила у Антипия Саблина:

— Чего ты желаешь? Скажи мне, скорее, скажи!

По конец фразы ее голос немного исказился, словно она говорила в комнате с множественным эхом. Антипий молчал. Он поднял револьверы, вздохнул, а потом огляделся по сторонам. И именно тогда он заметил нас. Его перекосило.

Гордей выругался.

Лукьян нервно улыбнулся.

Платон скривился.

Я помахала Антипию Саблину рукой.

— А, господин куратор, мы так рады вас видеть! Вы хорошо добрались?

— Что? Нет, как? Хотя, подождите… Почему пансион горит?! — наконец рявкнул Антипий Саблин.

Мы все нервно переглянулись. С одной стороны, соблазн сдать Гордея и посмотреть, как уже он будет отбиваться от психопата куда более отбитого, чем он сам, был велик. С другой стороны, каким бы психопатом и параноиком не был Гордей, это был вроде как наш психопат и параноик. К тому же следующим вопросом Антипия Саблина станет — а что в это время делали вы? И, собственно, что делали мы?

— Так получилось, — пробубнил себе под нос Гордей, мигом растеряв весь свой запал.

— Это происки врагов, — уверенно заявил Платон.

И одновременно с ним я выпалила:

— На нас напал дракон!

— Дракон? — с сомнением уточнил Антипий Саблин, пытаясь смотреть одновременно и на нас, и на тени, потому что косоглазие, по-видимому, было его следующей целью, после нервного срыва. — И куда же, позвольте спросить, он делся?

— Скрылся.

— Трусливо сбежал, — поддержал меня Платон. — Он зачем прилетал-то вообще? Враги наслали. Вот эти вот, я уверен! Ну и еще драконы существа алчные, любят золотишко, а у нас тут как раз стоит одно… золотишко, видите?

Он неопределенно помахал рукой возле Гордея.

— Вот оно все так и совпало.

Пристальный взгляд Антипия Саблина уперся в Лукьяна.

Он уже открыл рот, намереваясь задать очередной вопрос.

Но, судя по всему, предвидя, что ничем хорошим это не закончится, поглядев по сторонам, недовольно поджав губы и выбрав место, где было побольше снега, Лукьян предусмотрительно рухнул в обморок.

Глава 18

Антипий Саблин выглядел бледным и нервным.

Смертельно уставшим.

Его огромные мешки под глазами были не способны скрыть даже его же собственные гигантские очки, а его лицо излучало плохо скрываемое разочарование.

Миром в целом, его работой в частности и нами — где-то в промежутке.

— Почему вместо того, чтобы сражаться с противниками вы сражаетесь друг с другом?! — не выдержал наш куратор, когда Платон и Гордей, натолкнувшись друг на друга в ходе драки, в очередной раз сцепились между собой. — Командная работа — это основа любого успешного задания. Сразу после нее идет надежный план…

— Вон там наш планировщик валяется, у него спросите, что нам делать дальше!

— … Молчать! И наконец последний фактор успеха — личное мастерство каждого.

— Но ведь у вас самого нет ни команды, ни плана, ни мастерства, — задумчиво отметила я.

К счастью Антипий Саблин был слишком далеко, чтобы меня услышать.

— Я мастер, — уверенно заявил Платон.

Благодаря серии заклинаний примитивных преобразований ему удалось превратить большую часть снега вокруг нас в ледяные иглы, которые он с упоением швырял в теневых противников.

Какие-то из них застревали.

Какие-то проходили насквозь.

Одна воткнулась в землю прямо перед зазевавшимся Гордеем и вынудила того пропахать носом добрых пять метров в направлении центральной лестницы.

Он встал и отряхнулся как раз вовремя для того, чтобы не оказаться погребенным под стальным бюстом поющей девушки, который с грохотом обрушился вниз.

— Ломастер, — добавила я.

Антипий Саблин выглядел как человек, который по какой-то нелепой случайности все еще жив, работая за пятерых своих уволившихся, заболевших или попросту более искусных в уклонении от работы коллег, без какого-либо намека на отпуск в обозримом будущем, так что я справедливо полагала, что он также не слишком регулярно ходил на обед.

Антипий Саблин, должно быть, функционировал исключительно на утреннем кофе и злости.

Не удивительно, что его тощей персоне так и не удалось качнуть весы битвы в нашу сторону.

Он очень старался.

Но сначала у него закончились патроны, затем ножи, а терпение и вовсе покинуло его еще где-то при рождении, так что он, полностью наплевав на тот факт, что теням удавалось копировать направленные против них чары и воспроизводить их с удивительной точностью, с упоением расшвыривал бесчисленных и безликих противников в разные стороны, попутно уничтожая идеальное плиточное покрытие двора пансиона, изменяя, искривляя и приводя в движение ландшафт посредством своих чар. Использование земляной стихийной основы в таких масштабах затрагивало все вокруг. Вид огромных кратеров, столбов песка и пыли, ям, канав и вырванных с корнем деревьев скрашивали стремительно пробивающиеся из-под все еще белеющего поверх всего этого безобразия снега — подснежники.

В которых с видом спящего красавца, напрашивающегося на чудодейственный поцелуй, лежал Лукьян.

— Хватит притворяться, — запыхавшись процедила я, в очередной раз пробегая мимо дерева желаний, под которое Лукьян предпочел отползти, чтобы минимизировать любую возможность своего участия в потасовке.

Тени, которые после нескольких безуспешных попыток наконец-то освоили счет до пяти и двинулись в сторону человека, который не только игнорировал их на протяжении всей схватки, но и в принципе решил заранее прикинуться мертвым, моментально переключили свое внимание на меня. Смекнув, что любые чары будут отражены тенями, и куда сильнее ударят по мне самой, я не нападала, предпочитая старое доброе бегство. Стоило бы попробовать бой врукопашную, но я нисколько не улучшила свои навыки со времен церемонии распределения. Мне оставалось только бегать вокруг дерева желаний.

— Почему вы все прицепились именно ко мне?

— Ты желаешь знать это? — пропела со стороны лестницы тень Вари Саблиной, накручивая на палец прядь волос. — Хи-хи-хи.

Я немедленно захлопнула рот и зашла на новый круг.

Когда капитан Раскатов говорил, что мне стоит подтянуть свою физподготовку, уделить особое внимание кардиотренировкам и подкачать мышцы на ногах, если я не хочу в будущем опозорить славный дом маршала Флорианского своими убогими навыками ближнего боя, он, наверное, имел в виду начинать тренировки не прямо во время сражения, но — я сделала, как смогла.

Никто не смог бы обвинить меня в том, что я не пыталась.

— Готова поспорить, у тебя же даже глаза открыты, — продолжила я отчитывать Лукьяна. — Вставай и дерись.

Если бы мне доплачивали за мотивационные речи, вышло бы совсем немного. И все же это было бы сильно лучше, чем ничего.

— Он делает все это для того, чтобы так ничего нам не объясняяяяяять, — долетел до меня далекий гневный вопль Гордея, которого подкинуло вверх на добрых три метра очередным всплеском магматической магии, а после швырнуло в сторону.

Я могла только позавидовать его исключительному слуху. Ах, наверное, это все ежедневная игра на пианино. Людям, которым из музыкальных инструментов светило освоить разве что ложки, никогда не понять. Мне показалось подозрительным то, что Лукьян ничего не ответил, так что я развернулась, чтобы убедиться, что его нечаянно не зашибло каким-нибудь обломком стены…

Только для того, чтобы обнаружить, что никакого Лукьяна под деревом уже нет.

Раздался громкий скрежет, перекрывший собой звук, с которым Антипий Саблин все это время от досады стискивал зубы, безуспешно пытаясь выжать хоть какую-то пользу из своих железных набоек. Они были явно заговоренными, но, судя по тому, что тени не отшатывались от Антипия с воплями боли и ужаса, магические потенциалы были скорее схожи, чем различны, так что толку во всех этих ударах было очень мало.

С крыши пансиона посыпались обломки черепицы. На фоне огромной бледной луны, сверкающей в небе, как насмешливый глаз кровожадного циклопа, выросла еще одна тень. Густая. Черная. Имеющая хорошо узнаваемые очертания дракона.

— А это еще что такое?

— Ты же сама сказала, что на нас напал дракон, — раздался голос Лукьяна откуда-то сверху.

Я задрала голову вверх. Вместо того, чтобы лежать под деревом Лукьян на него залез. Без труда сохраняя равновесие он прохаживался по веткам перебирая бусы и ленточки, развешанные по всему дереву. Казалось, он искал что-то конкретное, но пока что оно не желало попадаться ему на глаза.

— Ты выбрал крайне неудачный момент для того, чтобы прибарахлиться, — указала я. — Слезай с ветки. Все это добро там повесили не для тебя. Разве ты птица?

— Как знать.

— И что же ты ищешь, господин свиристель?

— Как ты сказала? Свиристель? — Лукьян так сильно удивился, что даже замер.

Хорошо хоть не упал. Неважно насколько болезненным он выглядел, я видел, какие огромные стопки книжек он умудрялся переносить с места на место за один раз. Если бы он на меня упал, это было бы летально. Для меня, разумеется.

— Конечно, свиристель, — мрачно сказала я. — Свистишь ты много, Лутоша Орфеич.

— Ах, вот ты о чем, — расстроенно протянул он.

— Вон, гляди, у Змеева скоро деньги от твоего свиста переведутся.

Мы синхронно посмотрели туда, где Гордей швырял в очередную тень очередной золотой топор. Гордей стремился к банкротству со всем этим энтузиазмом, с которым он опустошал оружейную Змеевых чарами призыва оружия, даже после того, как стало совершенно очевидно, что любое пропитанное чарами оружие намертво застревает в плетении проклятия и становится бесполезным.

— Ой ли.

Именно этот момент теневой дракон выбрал для того, чтобы по максимум использовать мощь своих легких. Раздувшись как мультяшная рыба, дракон послал волну пламени и не куда-нибудь, а — в дерево желаний. Возле которого как раз стояла я. Привлеченный шумом Лукьян сориентировался очень быстро. В самый последний момент он свесился с ветки и без особых усилий дернул меня вверх, убирая с линии атаки. Огонь пронесся прямо под нами и вильнул в сторону, превратив темневший слева подлесок в кучу головешек. Единственным положительным моментом во всей этой ситуации было то, что несмотря на свою форму, размер тень сохраняла все тот же — с человека. Так что это была скорее ящерица-переросток, но и она была способна доставить нам проблем.

— Потуши! Немедленно потуши его! — закричала я Платону, выбирающемуся из ямы, в которую его, спасаясь от пламени, утянул за собой Антипий Саблин.

— Где я тебе возьму столько воды? Думаешь, я захватил сюда свои эссе по философии?

«Где Гордей?» — подумала я.

Гордей обнаружился в соседней яме.

Трясясь от гнева, он высунулся из нее, как бешеный суслик, и принялся что есть сил орать:

— Моими же чарами! Меня! Да как ты смеешь?! Да ты хоть знаешь, что наше пламя священно? Это особые заклинания, секрет которых не раскрывается чужакам, а передается из поколения в поколение в строжайшей тайне! А ты! Ты!

Ну да, подумала я, именно потому, что они такие секретные, ты используешь их направо и налево на врагах, друзьях и даже ради того, чтобы сделать себе тост на завтрак.

Антипий рыл нашим противникам ямы.

Они в ответ рыли ямы побольше.

Они мерзко скалились, пока теневой дракон щедро поливал нас позаимствованным у Гордея пламенем.

Сам Гордей поливал их бранью.

Платон оплакивал свою уродливую панаму, павшую жертвой одной из срикошетивших атак дракона.

Хотя на мой взгляд, ему бы стоило оплакивать свои дымящиеся волосы.

Битва продолжалась.

Но она не могла длиться вечно.

В конечном счете мы выбьемся из сил, и что тогда произойдет — неизвестно.

Тени были удивительно слажены и действовали как одно существо, они могли копировать наши атаки, и были практически неуязвимы к магическому урону, словно находились в какой-то совершенно иной плоскости реальности. Несмотря на то, что они могли принимать разную форму, они тем не менее сохраняли небольшой размер.

К тому же, стоило одной из теней соприкоснуться с чарами, как все остальные также получали к ним доступ.

Как если бы все они в самом деле были одной и той же тенью, бесчисленное количество раз отраженной в зеркале!

Однако для отражения в любом случае нужен оригинал.

Как его найти?

Что отличает отражение?

Чего оно не может в отличие от человека?

Голос и слух.

За все это время лишь одна из теней была способна говорить.

И лишь одна внимательно прислушивалась ко всему, что говорили мы, мгновенно реагируя на любые, даже самые незначительные изменения.

Это была тень Вари Саблиной.

Вернее — спрятавшийся в ней призрак, практически полностью поглотивший ее душу. Сама Варя сейчас была без сознания, и, если мы так и не придумаем, как изгнать ту тварь, что к ней прицепилась, вероятнее всего она уже никогда не очнется.

Лукьян по-прежнему копошился где-то в ветках.

Платон и Гордей были слишком далеко, а Антипий Саблин и без того тащил на себе всю эту бесперспективную драку.

Осознав, что я единственная, чьи руки достаточно свободны для того, чтобы попытаться проверить теорию, которая пришла мне в голову, я ловко и тихо спрыгнула с дерева. Я думала, стоит моим ногам коснуться земли, как тени немедленно окружат меня, но этого не произошло. Тень Вари Саблиной не шелохнулась, по-прежнему лишь наблюдая за всеобщей возней и тихонько напевая что-то себе под нос. И по счастливой случайности вокруг нее никого больше не было. Я подумала о том, что на занятиях в академии говорилось о потусторонних существах и способах борьбы с ними.

Я сделала глубокий вдох.

Стоило идее о победоносном нападении вспыхнуть в моем сознании, как я устремилась к цели, и я бы наверняка попыталась наброситься на тень Вари Саблиной и попросту запинать ее ногами, если бы Лукьян в который раз за день не вышиб землю у меня из-под ног всего парой фраз:

— Какой дурной знак. Кому-то сегодня придется умереть.

Это было сказано тем же тоном, которым люди говорят:

— Будет дождь.

Так что все прочие мысли немедленно вылетели из моей головы, я резко затормозила, не сделав и двух шагов, и обернулась.

— С чего ты это взял?

Прозвучало очень уверено.

Это было предсказание?

Не знаю, чего я ожидала.

Того, что Лукьян будет стоять там с бубном, с разложенным пасьянсом, с маятником или спиритической доской, на скорую руку выпиленной из так кстати подвернувшейся деревяхи — ничего подобного.

— Прекрати бежать за мной, беги в другую сторону! — долетел до меня голос Платона.

— Сам беги в другую сторону, я побежал сюда первым!

— Вы оба, прекратите бегать передо мной, из-за вас я не могу прицелиться и постоянно промахиваюсь!

— Интересно, чего вы ожидали, целясь из рогатки. Камнем. В очках.

— Конечно, он целится камнем, тупица! Он же использует тектонические чары!

Лукьян, что значит «кто-то»?

Говори конкретнее!

Тут же целая толпа кандидатов, если ты не заметил.

За кем именно мне присматривать?

Лукьян с неодобрением взирал на раскинувшееся над нашими головами звездное небо, словно кто-то там на небесах после всех этих бесчисленных молитв, воззваний и искренней веры показал ему в ответ кукиш.

— То есть вот так вот, да? — пробормотал он себе под нос. — Все должен делать я.

— А ты разве что-то дел…

Я проследила за его взглядом.

И мне стало не по себе.

Потому что там, куда смотрел Лукьян, звезды падали одна за другой, вспыхивая и разбиваясь об атмосферу.

Когда Вестница судьбоносной скорби колдует, с неба падает звезда.

Охватившее было мое сердце волнение немедленно превратилось в необъяснимую злость.

Так эта дрянь здесь?

Но где?

Это она прячется за маской тени?

Я вспомнила о скрытой статуе в часовне, древней и явно перенесенной сюда кем-то намеренно, укрытой чарами, чтобы никто не потревожил ее покой. О доносившемся до меня хлопанье крыльев. О следах когтей на подоконнике.

Я не знала, почему я так злилась.

Я никогда прежде не сталкивалась с Вестницей судьбоносной скорби, я даже не знала о ее существовании на протяжении очень долгого времени, но отчего-то после того, как я узнала, я уже не могла выбросить мысли о ней из головы. И всякий раз эти мысли оставляли на языке горький привкус, заставляли сердце тяжело стучать в горле, а пальцы мелко дрожать от гнева.

Я прищурилась, глядя на тень Вари Саблиной.

Я так и не поняла, каким именно образом Вестница судьбоносной скорби получала, удерживала или меняла свои вместилища, но разве не могла она быть похожа в этом на самого обычного призрака?

Я должна была убедиться.

— Ладно, — Лукьян ловко спрыгнул с дерева. — Пока ты не убежала, возьми это.

— Лукьян, — позвала я, когда разглядела, что именно он мне предлагал.

— Да?

— Это ветка, — сказала я. — Это самая обыкновенная ветка.

— Это не обыкновенная ветка.

— Да. Ветка с ленточками. Планируем ли мы поставить коллективный народный танец?

— Можно провести изгнание и таким образом. Но для этого нам нужен кто-то с эфирной магической основой и как минимум пара часов на то, чтобы выучить последовательность движений. Потому что у меня такое чувство, что, кроме меня, никто их не знает.

— И ты совершенно прав.

— Ну вот, тогда бери ветку и не спорь, — сказал он, невозмутимо присев как раз вовремя для того, чтобы летящий камень не пробил ему голову.

— Хилков! — обеспокоенно рявкнул Антипий Саблин. — Жив?!

— Я в порядке, — заверил Лукьян.

И швырнул в Антипия Саблина веткой.

Не ожидавший столь скорого возмездия куратор растерялся, и получил той веткой по лбу.

— Твоя злопамятность воистину поражает, — присвистнул Платон. — Ай! Да меня-то за что?!

Веток у Лукьяна, к слову, была целая охапка.

— Отличные ветки, — отметил Лукьян. — Очень полезные.

Я с сомнением поглядела на этот чудесный дар.

Взвесила.

Покрутила так и сяк.

Ну хорошо.

В словах Лукьяна был некий смысл.

Призрачное пламя без труда добиралось до всего, за исключением дерева желаний, которому оно нисколько не вредило даже тогда, когда его хищные языки проносились мимо. Ленточки уже давным-давно должны были полыхать, а ветви обуглиться. Но вместо этого пламя каждый раз аккуратно избегало дерева желаний, не решаясь прикоснуться к нему.

Словно для него это было чем-то запрещенным или даже опасным.

Иными словами — дерево можно было использовать.

И поскольку личного зачарованного оружия ни у кого из нас не водилось, а все призванное мгновенно превращалось в бесполезный металлолом, только одно нам и оставалось.

У меня, конечно, имелись некоторые опасения относительно того, что, если дерево и в самом деле обладает мощной благословенной энергией, а не просто привлекает сорок и отпугивает абитуриентов, столь варварское обращение с ним может в конечном счете выйти тому, кто возьмет ветку в руки, боком.

Его может поразить молния с небес.

Его может постигнуть ужасная неудача.

Боги могут перестать отвечать на молитвы, бросив его на произвол судьбы.

Могут даже начать сниться мучительные, невероятно реалистичные кошмары.

Но, постойте, моя жизнь ведь и без того выглядела именно так.

Чего мне-то бояться?

Вряд ли я почувствую разницу.

К тому же ветку все равно ломал Лукьян.

К нему и все вопросы.

— Так ты на дерево залез ради того, чтобы наломать веток?

— Нет, — сказал Лукьян. — Я искал туфли. И голову. А веток я уже заодно наломал.

— Что ты искал?

— Туфли и голову, — повторил Лукьян. — Ты уже забыла об этом?

— Конечно, нет!

Конечно, да!

Со всей этой беготней обещание, которое у меня выманила Аврора Глинская, напрочь вылетело из моей головы. А ведь это было очень важно. У сделки с Иваром Белобровым был определенный срок действия, и довольно страшные последствия при неудаче. Но я знала о них только потому, что он сам рассказал об этом. Аврора же оставила меня в полнейшем неведении, но это вовсе не означало, что от разговора с ней можно было легко отмахнуться.

— Но это ведь мое дело. Зачем ты…

Я не понимала.

Нас пытались убить. Мы разрушили собственности на пять мешков империалов. Если мы выживем, нас, вероятно, не оставят на второй год только потому, что ректор Змеев скорее уволится, чем будет терпеть наше отравляющее (он жаловался на то, что даже цветы в его кабинете чахнут, когда кто-то из нас распахивает дверь) присутствие в академии хотя бы на секунду дольше минимально допустимого срока. Наши профессиональные и академические перспективы — тотальный кошмар. Мы должны были быть благодарны хотя бы за то, что магические способности проявились уже после того, как мы научились читать, не то мы бы навечно остались безграмотными, потому что ни один букварь не выжил бы в результате этой встречи.

И среди всего этого Лукьян ставил на первое место проблему, которая при самом худшем раскладе ударит разве что по мне.

— Потому что ты скорее всего ничего не найдешь. Ты просто не знаешь, что именно она имеет в виду.

— Туфли и голову. Звучало весьма конкретно.

— Не совсем.

— А ты, значит, знаешь? Не то чтобы я была согласна с Гордеем, но ты, не знаю даже, не хочешь все же поделиться своими бесценными знаниями с остальными?

— Вот сейчас приберемся тут, и поделюсь, — пообещал Лукьян.

Я бросила оценивающий взгляд на ветку в своих руках. Как говорил маршал Флорианский, в мире пока не изобрели ничего более чудодейственного, чем удар палкой. Он был способен излечить массу недугов, поставить мозги на место и даже полностью изменить чью-то личность. В сторону послушания и желания сотрудничать.

— Дафна, даже не думай.

— Тебя спасает только то, что я абсолютно уверена в том, что ты увернешься.

Глава 19

— …После этого я немедленно воспользовалась веткой для того, чтобы атаковать теневого монстра. Но почему-то вместо того, чтобы честно сражаться, тень трусливо метнулась к часовне. Вопиющее неуважение. Ко мне лично и ко всем магам в общем. И насмешка, к слову. Ведь кто из нас двоих нечисть? Кто тут от кого должен спасаться в часовне? Вот именно, что я! Вы согласны?

Мой собеседник нервно забарабанил пальцами по столешнице.

Ах, я всегда знала, что из меня получится блестящий рассказчик, только посмотрите на этого трясущегося в предвкушении слушателя.

— Поэтому я постаралась как можно скорее восстановить справедливость и тоже бросилась к часовне, пока все остальные были слишком заняты и не видели, что враг пытается сбежать от нас.

К ритмичному стуку пальцев добавилось едва слышное сопение.

Сам виноват.

Какой нормальный человек будет сидеть прямо под полу распахнутым окном в таком же полу распахнутом халате?

Только тот, кто планирует в ближайшие две недели шмыгать носом.

— Вы можете сказать — зачем? Зачем ты за ней погналась, Дафна? Прямо как все остальные мне сказали. Но почему я должна была стоять на месте? Ведь тень же не просто так сбежала. Она сбежала, чтобы в спокойной обстановке придумать план получше и уж точно нас убить при следующей попытке. Я такого допустить не могла. И только поэтому обрушила на пристройку, в которой располагалась часовня, всю мощь своей магии молний.

Мне показалось, кто-то громко заскрипел зубами.

Конечно.

Ему лет-то сколько?

Зубы поди вставные.

И даже если золотые, многое ли это меняет?

— Это не сработало, — продолжила я. — Дерево не горело. И часовня тоже не шелохнулась. Хоть бы кусок черепицы от нее отлетел… Нет. Так что ничего такого уж страшного не произошло…

Я как раз добралась до кульминации, когда глаза ректора Змеева налились кровью.

«От недосыпа», — сразу смекнула я.

Бедняга.

Очень его жаль.

Но кто заставлял его устраивать разборки в такую рань?

Уж точно не мы.

Если бы не вопли Ярослава Серафимовича, сотрясающие коридоры академии два часа к ряду, нас бы тут вообще не было.

Почему он так злобно таращился?

Нехороший это был взгляд. Такой, что сразу становилось понятно, будь он самоцветным — никто из нас бы не выжил.

Разве что Лукьян. Благодаря его прокачанному умению сливаться со стеной.

Так что, если что и не давало нашему ректору спать, так это муки совести. Очень хотелось в это верить. И так ему и надо.

— В чем, — сквозь зубы процедил он, чеканя слова, — заключалась цель вашей практики?

— В расследовании, — сразу же ответила я.

— В поджоге, — предположил Гордей.

— И убийстве, — уверенно подытожил Платон. — Тут мы, конечно, провалились, вы совершенно правы в своем недовольстве, Ярослав Серафимович, — покаянно сказал он, — нам всем очень жаль. Но, уверяю, мы приложим все силы к тому, чтобы исправиться. Найдем и добьем.

Ректор Змеев тяжело вздохнул и перевел взгляд на Лукьяна.

— Еще варианты будут?

— Так, а что я неправильно сказал-то?

— А зачем я тогда все поджег?

— Голоса в своей голове спроси, нам тоже интересно.

— Помолчите, а? Судя по всему, все варианты неправильные.

— Цель нашей практики заключалась в статистической, аналитической и теоретической помощи охотнику Саблину. В наблюдении за ходом расследования без активного вмешательства. Для получения профессионального опыта в профильном направлении магической деятельности, — без запинки отрапортовал Лукьян, нисколько не растеряв благодушного настроя.

Больше он ничего не сказал, что в некотором роде вынудило Ярослава Серафимовича поубавить свой пыл, потому что, ну кто-то ведь все знал, да? Наверное, еще и безукоризненно этому знанию следовал. Хотя бы один человек. Уже хорошо. Можно было работать над ошибками, если хотя бы один человек в комнате был готов признать их наличие.

Взгляд ректора резко потеплел, в нем даже засветилась благодарность.

Мне его было жаль.

Если Лукьян и готов был что признать, так только то, что ректор, как и все остальные — не блещет умом. Это только пессимисты вечно опасаются, что их окружают дураки. А Лукьян был оптимистом. Он не видел ничего плохого в том, что те его окружают. Зачем ему вокруг толпа умников? Как водить их за нос?

— Да ладно?

— А зачем же мы тогда…

Другое дело — вот эта самая публика.

— Именно, — хмуро подтвердил ректор, дурной настрой вернулся к нему очень быстро. — А вы что сделали?

— Мы придерживались своих целей, — сказал Лукьян.

Уже открывший было рот ректор Змеев с силой захлопнул его. Былая симпатия к Лукьяну вылетела паром из его ушей. Он весь покраснел, надулся и сердито хлопнул кулаком по столу.

— Да неужели?!

Все молча перевели свои взгляды на меня.

— Что? — еле слышно процедила я.

— Я не могу врать, — шепнул Лукьян.

— Я не могу врать своему дяде, — уточнил Гордей.

— Мне уже давно тут вообще никто не верит, — вслед за остальными отмазался Платон.

И бремя объяснений с администрацией свалилось на мои хрупкие и невероятно лживые плечи.

— Мы старательно придерживались целей нашей практики, — обреченно закатив глаза к потолку подтвердила я. — Что демонстрируют наши дневники практики. В них описан подробный ход практики, подчеркнуто наше участие. Строго в рамках заданных целей. И все это утверждено нашим куратором, так что давайте поверим официальным документам, а не чьи-то домыслам. В общем, если вам для отчетов выше надо, то вот. Версия. Вполне достоверная.

Отклонившись назад, ректор выдвинул один из ящиков своего стола и после недолгих поисков выудил из него четыре плотные картонные папки разной толщины, на каждой из которых сверху красовалась жирная подпись Антипия Саблина и печать жандармерии.

Неторопливо взяв в руки самую толстую папку, на которой без угадывались мои инициалы, ректор открыл ее, вдумчиво поглядел на первый лист и тут же захлопнул.

— Вне всякого сомнения, — согласился он. — Ваши дневники подтверждают… Ваши дневники подтверждают, что вы мне тут лапши на уши пытаетесь навешать! И, если Дафна Флорианская хотя бы попыталась что-то сочинить, хотя мне как-то слабо верится, что причиной проблем в Девичьем пансионе стала притаившаяся в ванных комнатах черная плесень, а сам пансион спалил пролетавший мимо дракон… Потому что драконы это вымирающий вид, госпожа Флорианская, и на данный момент последние особи обитают только в Азарском алтынате!

В Азарском алтынате обитала вообще вся редкая, стремная и кошмарная нечисть.

— Но предположим. И, если в это мне верится слабо, то в то, что Антипий Саблин, ослеп после взгляда на совершенно уродливый императорский портрет, а потом еще и сослепу траванулся в столовой пансиона вчерашними пирожками и именно поэтому угодил в госпиталь — в это вообще поверить невозможно! Вы меня слышите?!

— Я захватил с собой те пирожки. Могу предъявить как доказательство.

— Как и в то, что цесаревич появился там, упав с неба! — проигнорировав Платона, добавил ректор.

— Я лунатик, — благородно решил поддержать мою версию Иларион, несмотря на то, что до этого у него наверняка теплилась надежда на то, что про него все попросту забудут, и говорить ему ничего не придется. — Я хожу во сне.

— И вы прошли во сне сколько? Три тысячи километров?

— Я быстро хожу.

— И, раз уж вы упали с неба, надо думать, по облакам!

— Да.

— Что «да»?

— Вот такой я талантливый.

Спорить с ним ректор не стал.

— В это можно было бы поверить, если бы остальные описывали все тоже самое.

Отложив в сторону мой дневник практики, ректор взял в руки следующий. Он принадлежал Платону, так что там в принципе не могло быть написано ничего хорошего. Дневник практики Платона состоял из одного листа, на котором было нарисовано…

— Это сердечко? — с зыбкой надеждой уточнила.

— Почти. Лист надо перевернуть, он сейчас вверх ногами.

— Это что?! — рявкнул ректор.

— Все тоже самое, что у Дафнюшки. Я просто немного сократил. Выкинул лишние описания. Оставил самую суть.

Дневник практики Платона полетел в окно.

— А это?

Следующий дневник практики явно принадлежал Лукьяну.

Потому что никто другой не увлекался газетными вырезками с советами о счастливой семейной жизни, заметками о последних открытиях в области психологии отношений и не стал бы составлять топ новинок этого года в жанре романтической прозы.

— Я, кажется, сдал не тот дневник, — расстроился Лукьян. — Можно поменять?

— Нет!

Дневник Лукьяна под его тоскливый взгляд полетел следом за дневником Платона.

— И наконец вот это что такое?! — взревел ректор.

Стоило ему распахнуть дневник практики Гордея, как на стол спланировала хрустящая купюра номиналом в пятьсот империалов, а мы все могли наблюдать лишь одно предложение, в которое Гордей сумел уместить не только все свое воображение, но и — воспитание, происхождение и даже то, с кого именно из своих родственников он все время брал пример, и, собственно, какая в их семье царила обстановка.

В дневнике было написано:

Надеюсь мы сможем договориться и забыть об этой досадной неприятности.

— А что не так-то? — не понял Гордей.

Ему потребовалось секунд десять на то, чтобы оценить ситуацию, понять, что пошло не так, и догадаться о сути недовольства ректора. Со светящимися пониманием глазами он уточнил:

— Мало?

Дневник практики Гордея полетел в Гордея.

Иларион отодвинулся от нашей провинившейся компании подальше, как бы подчеркивая, что он ко всему этому имеет весьма опосредованное отношение — он мимо проходил.

Вот и шел бы себе дальше!

— Подытожим, — заключил ректор Змеев. — Мало того, что в ваших дневниках практики написана чушь, так они к тому же еще и абсолютная подделка. Я видел подпись Антипия Саблина. Я видел подпись Ульяны Пешковой. И я могу отличить подпись Антипия Саблина от подписи Антипия Саблина, которую нарисовала Ульяна Пешкова!

— Мы про это ничего не знаем. Мы на подпись отдали, и уж что нам вернули…

— Молчать! Вы вмешались в расследование. Это плохо, но допустимо. Вы даже успешно провели его. Хотя из ваших умозаключений собрать цельную картину — это та еще задача. Хорошо. Вам удалось отыскать потерянное святилище империи. Это великолепно. Праздник для всех верующих империи, Верховный жрец лично связывался со мной для того, чтобы рассыпаться в благодарностях и уточнить, когда храм сможет отправить своих людей на осмотр обнаруженного сокровища. И что я должен был ему сказать? Что вы его разнесли в пух и прах! Вместо благодарности на мою голову посыпались проклятия. Нам всем очень повезет, если после такого нас вообще пустят хоть в какой-нибудь храм! Вы не могли устроить драку на два метра левее?

— Святилище было старое, — печально сообщил Лукьян.

— Вот и рассыпалось. От времени, — поддержал Платон. — Причем тут мы? Это все вина древних архитекторов.

— Вы угробили вашего куратора.

— До свадьбы заживет.

— Особенно учитывая то, что за него все равно никто не пойдет.

— Устроили погром в суде, — продолжил ректор. — Напали на уважаемую светскую даму. И самое главное… — ректор прикрыл глаза, словно его поразила невероятная головная боль. — Вы не вернули выданные вам командировочные в бухгалтерию и не отчитались о том, на что вы их потратили! Конец года! Мы подбиваем финансовый отчет! Можно было не создавать проблемы хотя бы здесь? Я даю вам последнюю попытку объяснить, что именно у вас случилось…

— Но я же уже пыталась рассказать! — возмутилась я. — Вы сами меня перебили!

Возможно, потому что рассказ занял без малого три часа, и не охватил даже половины произошедшего, но все же!

— …и, если я пойму, что у вас не было никакого злого или корыстного умысла, — невозмутимо продолжил ректор, — я, конечно же, встану на вашу сторону и постараюсь решить все эти возникшие очень не вовремя, вы меня слышите, я надеюсь, совершенно не вовремя проблемы.

— А если там все же будет какой-нибудь злой или корыстный умысел? — на всякий случай уточнила я.

— То я все равно встану на вашу сторону! — рявкнул ректор. — Несмотря на то, что вы худшие студенты, которые у меня были!

— Да ты всего-то три года как ректор, — обиженно пробурчал Гордей. — Худшие мы. Кого ты там вообще видел, дядя?

Глава 20

Я не врала. Может, о чем-то забыла упомянуть. Опустила какие-нибудь детали. Но это не было враньем.

Если бы не разница в скорости, я бы достала тень Вари Саблиной и как следует ей засветила. Не из соображений справедливости. Из личной обиды.

Поначалу я не подумала о том, могу ли я этим навредить самой Варе. В теории — Варя не должна была пострадать. Сейчас она служила для притаившейся в ее тени призрачной сущности якорем. Они были связаны, но связь эта напоминала связь человека и его отражения. Если разбить зеркало, человек не исчезнет. А вот если увести человека от зеркала, отражение пропадет. Я невесело перебрала в голове все известные мне факты о призрачной одержимости и поняла, что, возможно, был всего один гарантированный способ изгнания потусторонней сущности.

Уничтожение якоря.

Но, даже если отбросить в сторону жалость, человечность, мораль и — Антипия Саблина, шанс был упущен. Варю выбросило за пределы барьера. А мы не могли его преодолеть.

Антипий Саблин пролетел по воздуху после столкновения с одной из теней и с грохотом врезался в сверкающую стену барьера. Кому-нибудь стоило проверить, жив ли он. Вот только все были слишком заняты попытками не отправиться в полет следом.

Да и медика среди нас все равно не было. Что там о себе не думал Платон.

Антипий подскочил на ноги и ловко увернулся от следующего удара противника. Похоже, помощь ему не требовалась.

Чего нельзя было сказать о Платоне, который был в шаге от того, чтобы установить новый мировой рекорд в челночном беге, Гордее, который не терял надежды окупить семейные инвестиции в оружейное дело или — обо мне. Если всем остальным достались безразличные рядовые солдаты теневой армии, я по умудрилась выбрать себе в противники их генерала. Или это их генерал меня выбрал. Тут уж как посмотреть. Другие тени меня игнорировали. Зато они пристально следили за тем, чтобы никто не смог вмешаться в нашу потасовку с их боссом. Вряд ли это была случайность. Я была самой легкой мишенью. Будь я на месте главной тени, тоже бы постаралась сначала устранить кого попроще, и только потом усложняла бы себе задачу.

В последнюю очередь я бы сунулась к Лукьяну.

Наломав веток под острым углом, Лукьян пришпиливал тени к земле как бабочек. Тени верещали и бились, пытаясь выбраться, но это было бесполезно.

— К чему мелочиться? — запыхавшись сказал Платон, пробегая мимо. — Вырви дерево с корнем и придави главаря!

Лукьян наклонил голову в сторону, раздумывая над этой идеей.

— Я туда почти добрался.

Шаг за шагом он приближался ко мне и главной тени. Но и его удача не была бесконечной. К одному крохотному уродливому теневому дракону, колупающему крышу догорающего здания, присоединились еще двое. Крупнее и агрессивнее. Особенно по отношению к Лукьяну.

— Да уж, — пробормотал он, отклоняясь в сторону, чтобы не оказаться раздавленным ударом огромного теневого хвоста огнедышащей твари. — Тут и в самом деле понадобится целое дерево.

Барьер полностью накрывал здание пансиона и небольшую часть леса вокруг. Совсем небольшую. Подойди кто-то с той стороны вплотную к барьеру, его было бы легко разглядеть. Но желающих подходить к барьеру с той стороны, конечно, не было. Обитатели пансиона, оказавшись за пределами барьера, бросились прочь так резво, что оставили после себя только цепочки следов на снегу. Которые практически замело резко усилившимся снегом. Еще немного, и все будет выглядеть так, словно здесь никогда и не было никого, кроме нас.

Перепрыгивая с ветки на ветку сильно удивилась белка-летяга, врезавшись в невидимую преграду и съехав по ней до самой земли, с дерева сорвался и завис в воздухе припозднившийся пожухлый лист, а я в последний момент увернулась от блеснувших в лунном свете резко заострившихся когтей хихикающей тени Вари Саблиной. Инерция швырнула меня назад. Мои картонные туфли дышали на ладан. Я рухнула в снег и проехала так пару метров. Ветка полетела влево, мое достоинство под тектонические плиты земной коры, а справа, громко позвякивая при каждом ударе о лед, запрыгало что-то крохотное и блестящее. В пылу схватки я пропустила пару ударов и совершенно не заметила, как острые металлические когти пропороли мне юбку в нескольких местах. В особенности досталось карманам, словно призрачная тень целилась туда специально. И теперь в снегу сверкала крошечная монета с кинжалом на одной стороне и фиалкой на другой. Та самая монета, которую я получила от Ивара Белобрового. Не хотелось бы ее потерять.

Я перевела настороженный взгляд на тень.

Заложив руки за спину, она глумливо покачивалась из стороны в сторону, не переставая хихикать. Ее глаза, два изогнутых сверкающих, словно в вырезе маски, полумесяца были прикованы к монете.

Резво подскочив на ноги, я подняла монету с земли и крепко сжала между большим и указательным пальцем.

Почему эта идея не посетила меня раньше?

Взглядом я нашла Лукьяна.

То, что я собиралась сделать, укладывалось в интервал равный пяти минутам. Как и результат того, что я собиралась сделать. Лукьян не мог не использовать сейчас свои чары. Если идея ужасная, он меня остановит. Я смотрела достаточно долго, чтобы наконец поймать его настороженный взгляд.

Да — я наклонила голову вправо — или — влево — нет?

Лукьян прищурился и едва заметно кивнул.

Огромная тень дракона скрыла его от меня, но я уже увидела все, что мне было нужно. Я подняла монету повыше, на уровень лица, и, усмехнувшись, спросила ровно то, что до этого спрашивала она:

— Чего ты желаешь?

Монета ярко сверкнула между моих пальцев.

— Может, это то, что тебе нужно?

— А что там? — мгновенно заинтересовался Платон.

Но он был слишком далеко, чтобы разглядеть.

— Флорианская! — сердито рявкнул Саблин, явно не одобряя мою инициативу по налаживанию потусторонних контактов.

— Ты что делаешь?! — ужаснулся Гордей, в воображении которого он в тот момент, вероятно, уходил в еще более глубокий финансовый минус, чем уже, потому что на мои похороны его бы никто не пустил с пустыми руками.

Ой, да ладно.

Я тоже не была уверена в том, что этот диалог не выйдет мне боком, но что еще оставалось делать? Драку нам не выиграть. Нужен другой подход. Чем плохи переговоры?

Драконы замерли. Все до одной тени прервали свои атаки на полпути. Остановились и наклонили головы, словно прислушиваясь. Улыбка тени Вари Саблиной померкла. А в следующую секунду разгорелась с новой силой.

— Хи-хи-хи, — противно засмеялась тень, и в ее смехе мне послышалось какое-то едва заметное бульканье. — Я скажу, — пропела она, — я скажу, скажу, скажу… Если ты… ответишь мне тем же.

Она сделала ко мне два неспешных шага.

Вот чем плохи переговоры.

Я не могла сдвинуться с места.

И судя по тому, как замерли все остальные — они тоже.

— Чего ты желаешь?

Тень подошла так близко, что при желании смогла бы пробить мою грудь своими когтями просто вытянув руку.

Я не спешила открывать рот. Мои слова обязательно будут расценены как ответ на заданный вопрос. И кто знает, к чему это приведет. Ляпнув в сердцах, что не желает видеть Гордея, его отец лишился глаз. Но другие жертвы нападений не пострадали. На вопросы тени существовал безопасный ответ. Нужно было только угадать его.

Сразу отметаем опасные.

Хочу, чтобы все это закончилось — и я мертва.

Хочу, чтобы ты прекратила преследовать нас — и мы все мертвы.

Нет никакого резона преследовать мертвецов.

Нужно что-то простое и конкретное.

Без приглашения.

Я бросила быстрый взгляд на Лукьяна. Мог ли он ошибиться в своем прогнозе? Нет, он не выглядел испуганным. Встретив мой взгляд, потом опустил глаза вниз, явно намекая на то, что мне стоит посмотреть себе под ноги.

Сначала я ничего не заметила, но после очень удивилась. У моиз ног лежало раскрытое зеркальце Авроры, которое я считала потерянным. В нем отражался кусочек неба, сверкающий над нашими головами магический барьер, и призрачная тень.

У меня уже были догадки о том, кто именно может так рьяно скрывать свое лицо. Мысли закрутились с бешеной скоростью, и все, что до этого не желало складываться в единую картину, обрело смысл. Мне казалось, что я никогда не смогу вспомнить лица этой женщины, сказать, была она молодой или старой, как звучал ее голос. Я находила удивительным то, что она всегда предпочитала тяжелую физическую работу. Таскать тяжелые корзины с цветами, подгонять платья, украшать зал и следить за едой и напитками ей нравилось больше, чем заполнять бумаги. Она была очень бледной и улыбалась лишь в те дни, когда за окном непрерывно шел дождь. Мои воспоминания о ней были похожи на воспоминания о призраке.

Потому что она и была призраком.

Я думала, что никогда не узнаю, куда она делась. Почему. Теперь было ясно, что она пропала ровно в тот момент, когда ее призвали.

Как-то раз я обнаружила, что ковер в моей комнате отсырел.

Как-то раз Платон сказал, что во сне ему чудится цокот копыт, словно какая-то лошадь непрерывно гарцует по комнате.

Она заманила Гордея в ловушку, но она же оставила нам записку, которая помогла так быстро вытащить его из лап Ивара Белобрового.

Может, потому что она ненавидела Ивара Белобрового так сильно, что даже призвавший их маг не мог ничего поделать с этой ненавистью. Она растворилась в тенях пристани, стоило только парсийцам показаться. И ее действительно уже давным-давно не было в тех водах.

У нее были длинные светлые волосы и тусклые глаза, бесцветное лицо и тонкие руки. Синее платье, потемневшее и тяжелое от впитавшейся в него воды. Люди частенько путали ее с моей матерью. Как если бы у той был двойник, тень или зеркало.

Я видела ее в день ее смерти. И тогда я ее не узнала. Зато узнала сейчас.

Девушки, утонувшие до свадьбы, становятся русалками. А вторая ипостась русалок — водяная лошадь. Они не просто так считаются опасными. Принцип действия их чар — «как две капли воды». Они могу натянуть любую личину, повторить любое заклинание и больше всего на свете им нравится измываться над людьми.

Бурияр жестокий бог.

И проклятые им души также жестоки.

На дав себе засомневаться, я спросила:

— Скажи мне, — я задумалась, какое имя использовать, и решила, что после стольких лет ей, наверное, будет приятнее услышать настоящее, — Акулина Андреевна, та подкова, что приносила моей матери удачу, была твоей?

Глава 21

Моя мать родилась неподалеку от Лесть-Апатьево.

Именно от нее я впервые узнала о существовании Девичьего пансиона, чтобы впоследствии загореться идеей туда поступить. Потому что она его закончила. Разве в том, чтобы пойти по ее стопам не было смысла? В любом случае, я плохо ориентировалась в новом для себя мире, я хотела прожить свою жизнь тихо, спокойно и как можно дольше, и потому в качестве путеводной звезды я выбрала того, кто сверкал ко мне ближе всех.

Следовало ли мне выписать себе очки для улучшения зрения?

Как знать.

Потому что, несмотря на то, насколько мягким ощущался ее свет, эта часть биографии моей матери всегда казалась немного странной. Ведь по закону она обязана была пройти обязательные тесты Императорской академии. Ипри наличии хоть какого-то магического дара — учиться там.

Как же она оказалась в Девичьем пансионе?

Вероятно, ее способности были столь незначительны, что тесты их попросту не выявили. Возможно, они усилились и стали заметнее куда позднее, когда в магическом обучении уже не было никакого смысла.

Такое время от времени случалось.

И даже тогда все еще можно было поступить в военную или храмовую школы. Наличие магии, даже самой слабой, облегчало использование зачарованного оружия и артефактов, повышало шансы на успешность магических ритуалов, поэтому эти учебные заведения были рады распахнуть свои двери перед новыми студентами. Магические способности повышали престиж кандидата на брачном рынке и позволяли заключить чуть более выгодный союз. Можно было использовать мелкие безобидные фокусы и для того, чтобы продвинуться по службе. К тому же, несмотря на строгость закона об обязательном магическом обучении всех одаренных и блестящие перспективы, которые Императорская академия обещала всем своим студентам без исключения, это было далеко не единственное магическое учебное заведение империи.

Официальное — да.

Но никто не отменял того, что публика, собирающаяся темными ночами на Ведьминой пристани, предпочитала обучать свою молодежь всевозможным темным запрещенным чарам — самостоятельно.

Впрочем, последнее вряд ли относилось к моей матери.

Она выросла на юге империи, получила полагающееся приличной барышне образование, похоронила воспитавшую ее тетку, отошедшую на небеса не иначе как от шока, сразившего ее после демонстрации диплома с итоговыми оценками и рекомендациями, и спешно вышла замуж за купца Свадьбина.

Чтобы очень быстро разочароваться в этом браке.

Вполне закономерный итог, когда ты соглашаешься на предложение первого встречного.

Потом корабль купца Свадьбина затонул во время одной из его торговых поездок, и, решив, что ничего хорошего в этих местах ее уже не ждет, мать собрала меня, вещи, адреса многочисленной родни покойного мужа (чтобы сразу же, не читая, сжигать письма с соответствующими пометками об отправителе) и сбежала в столицу.

Где ей почти сразу же удалось арендовать старый дом неподалеку от Ведьминой пристани.

Дом был большим и просторным, а цена невероятно смехотворной.

Потому что никто из тех, у кого были глаза и уши, не захотел бы в нем жить.

Мебель или отсутствовала, или была сломана, двери скрипели, половые доски то и дело норовили проломиться прямо под стоящим на них человеком, а лестницы были такими крутыми, что, взбираясь по ним, можно было свернуть себе шею. Об этом доме по столице ходило несколько ужасных, леденящих душу баек. И в довершение ко всему — он находился слишком близко к одному из самых злачных мест империи, чтобы по ночам вас то и дело не будили душераздирающие крики, вспышки заклинаний, гремящие в переулках выстрелы и железный лязг припрятанных за спиной кинжалов.

Но моя мать ничего об этом не знала, так как не была местной.

Она расценила столь головокружительную удачу как добрый знак предстоящих позитивных перемен.

И в дальнейшем ее заблуждения только крепли день ото дня.

Она успела лишь подумать о том, как нелегко будет управляться с делами в одиночку, а на ее пороге уже стояла потенциальная помощница.

Зная мою мать, я могла довольно живо представить себе эту картину.

— Ох, уже так поздно. Чем я могу вам помочь?

Гремел гром, страшно завывал ветер.

С гостьи капала вода, ее тело совсем чуть-чуть просвечивало, а свет фонаря никак не мог выхватить с черной земли ее тень. Она зловеще скрипела зубами и страшно вращала красными глазами, уставившись в пространство перед собой.

«Это от холода», — решила моя мать, оценив представшую перед ней картину с позиции человека, не лишенного сострадания и манер.

И даже не подумала прикопать чудовище в стоящем неподалеку от двери мешке с солью, вместо этого сердобольно закопошившись в кошельке на предмет денег, которые она могла бы подать несчастной.

Наконец, она протянула вперед несколько монет среднего достоинства, искренне надеясь, что бедняжке хватит этого на то, чтобы снять где-то комнату и купить еды.

— Вот. Возьмите. Здесь не так уж много, но больше у меня нет.

А потом она добавила волшебную фразу:

— Обязательно пересчитайте.

Гостью изрядно перекосило.

— Что-то не так?

Как всякая приличная нечисть, не в силах сопротивляться обязательному ритуалу, девушка взяла монеты и принялась их считать.

— Уууууу, — расплакалась она через какое-то время. — Деньги так обесценились за эти годы. Ууууууу.

Как сказал бы Платон, в этом наверняка были виноваты Змеевы, обрушившие мировую экономику своими бесконечными перебежками от одного подданства к другому вслед за то взлетающим, то стремительно ныряющим вниз курсом империала. Так что призрачной гостье следовало бы развернуться и отправиться по верному адресу.

Может, именно это и сподвигло ее напасть на них впоследствии?

— Ох, совсем ни на что не хватит? — расстроилась моя мать, живо ужаснувшись текущему уровню цен в столице и в очередной раз порадовавшись, что ей удалось так удачно найти жилье. — Может, я могу помочь чем-то еще?

Девушка посмотрела на монеты, на мою мать, на дом.

Наверное, в этой истории даже мелькала я. Валялась на втором этаже с лихорадкой.

И почему-то в тот момент, когда монеты были подсчитаны, призрачная гостья передумала нападать.

Должно быть, наивная глупость и самоубийственная щедрость способны были произвести неизгладимое впечатление даже на мертвых.

Какой смысл был нападать на мою мать?

Достаточно было просто оставить ее наедине с ее благими порывами, и она бы убилась сама, следующим же ранним туманным утром, решив прогуляться по Ведьминой пристани и подышать свежим воздухом в непосредственной близости от ближайшего излюбленного маршрута какого-нибудь серийного убийцы.

По словам бледной и выглядящей совершенно убито, и «убито» здесь определенно стоило использовать в буквальном смысле, девушки, она потеряла вещи, деньги, память и ориентацию в пространстве, но кто-то из горожан рассказал ей о том, что мать ищет помощницу, а гостья, представившаяся Аглаей, вот так совпадение века, в связи со своим бедственным положением как раз искала работу.

Ей не нужна была высокая оплата, только крыша над головой и еда, и она была согласна выполнять любые поручения, если они укладывались в пределы ее физических возможностей.

Моя мать, хотя и не могла припомнить, действительно ли она успела за столь короткое время поделиться с кем-то мыслями о том, что ей бы не помешала помощница, глядя на Аглаю, не смогла выставить ее за дверь.

Может, на нее так подействовал блеск выглядывающей из сумки Аглаи приносящей удачу подковы водяной лошади, может, внешность Аглаи, придающая ей некоторое сходство с моей матерью, сыграла свою роль, а может, ей стало просто неловко захлопывать дверь перед носом человека, который, по-видимому, оказался в столь же неопределенной жизненной ситуации, что и она.

Одним словом, у нее не все было в порядке с головой, а Фата Милостивая благоволила ей со страшной силой, ведь ни Аглая, ни маршал Флорианский по итогу не оказались страшными кровожадными маньяками.

Хотя…

Ветка, не выдержав удара, сломалась с оглушительным хрустом, вынудив меня вновь вернуться к тактике стремительного побега. Ох, ну, по крайней мере, это была не моя рука. Или голова. И на том спасибо.

… Вопрос с Аглаей пока оставался открытым.

Мстительный призрак Акулины Андреевны Аничковой, знаменитой ненавистницы свадеб, разрушительницы чужого счастья и мстительной ревнивицы, до сих пор ищущей своего неверного возлюбленного по свету, нападавшей на случайно попадавшихся ей на темных затопленных лужами дорогах мужчин, в отчаянной надежде, что это он — это, пожалуй, где-то на одном уровне с маньяком.

Если не хуже.

Иллюзорные чары неплохо помогали ей скрыть свое присутствие.

Но почему она вообще осталась возле нас?

Я никогда не сомневалась в ней, потому что Аглая была самой давней, самой верной и самой надежной помощницей моей матери. Та готова была доверить ей абсолютно все.

В частности — меня.

Именно с Аглаей я проводила те бесконечные, наполненные ужасом дни, в которые маршал Флорианский был занят поисками, результаты которых мне были хорошо известны, и не сулили ровным счетом ничего хорошего.

Аглая поймала меня, когда я выливала в чайник любовное зелье.

— Я не думаю, что на графа Флорианского это подействует, — задумчиво сказала она, сверкая светлыми глазами в темноте коридора.

В этих глазах плескалась затаенная ярость всякий раз, когда в воздухе звучало имя маршала Флорианского, а я, хоть и глубоко разделяла это чувство, не могла взять в толк, что вызывало его у Аглаи. Почему он так сильно ей не нравился? Она ведь не могла знать о том, что он женится на матери, оставив Аглаю без надежного работодателя.

— О, — удивилась я озвученному наблюдению и невозмутимо продолжила помешивать зелье, отпираться и прятать улики все равно было бессмысленно. — Что-то не так с рецептом?

— Нет. Просто это тоже в некотором роде яд. Если ты хочешь избавиться от кого-то, — я вздрогнула, неужели моя жажда убийства была так очевидна? — лучше попробовать нож.

Тогда я подумала, что она шутит и рассмеялась.

— Спасибо за совет… Аглая.

Кто же знал, что в действительности она так серьезно относится к ножам?

В который раз пригнувшись, чтобы не остаться без головы, я нырнула в сторону и не глядя швырнула себе за спину заклинание. По моим расчетам оно должно было угодить в стену. Может, прямая атака чарами и была плохой идеей, но никто не запрещал пытаться придавить Аглаю грудой камней.

Мне казалось странным, что она представилась именно этим именем, но потом я вспомнила парсийский корабль, деревянную фигуру крылатой женщины на его носу, ее раскинутые в приглашении к объятию руки.

Потускневшее название на корпусе.

Возможно, это было последним, что она увидела прежде, чем умерла.

Разум призраков беспокоен и лихорадочен.

Ими движет обида, злость, желание увидеть, рассказать и разорвать на части.

Может, она и не помнила, как ее зовут.

Может, она помнила только это имя, ставшее ее проклятием.

И все же, я не могла отмахнуться от того, что, несмотря на то, что призыватель определенно дал ей совершенно иное задание — она нам в некотором роде помогала. Это ведь она оставила в комнате записку о похищении Гордея.

Это она последовала за нами на пристань.

Но зачем?

Она не нападала.

Хотела ли она убедиться в том, что мы доберемся до нужного места без проблем?

Я была практически уверена в том, что все это время она нам подыгрывала и я ожидала от нее сотрудничества.

Так что, когда в ответ на мой вопрос, Аглая булькающе расхохоталась, обернулась шестиногим водяным монстром, фыркающим, шипящим, с черной шерстью, красными глазами и седой склизкой гривой, а после попыталась лягнуть меня острым вонючим копытом прямо в лоб — я очень обиделась.

Она могла бы хотя бы помыть копыто, а вместо этого что?

Никакой радости встречи после долгой разлуки.

Никаких перспектив на дипломатическом поприще, которые я уже было успела себе навоображать.

Мое настроение и без того было хуже некуда.

Я подхватила с земли зеркальце Авроры, а оно прямо на моих глазах треснуло пополам, заставив мой желудок ухнуть куда-то вниз.

Только не это.

Разве я и без того не была достаточно неудачлива?

Ну за что?

Спешно убрав зеркальце в наиболее целый из карманов, я попыталась призвать с помощью монеты Ивара Белобрового и его команду, чтобы натравить их на бесчисленную армию теней, но у меня ничего не вышло. Я покрутила ее так и сяк. Я потянулась к ней чарами. Я даже подбросила ее в воздух, надеясь, что артефакт активируется при броске. Но все было без толку. Это был просто круглый кусок металла. Может, все дело было в том, что призыв сработал бы только на воде?

Я поглядела по сторонам.

Ну да, где тут развернуться кораблю.

Парсийцы же были четко привязаны к месту, они были заперты в морских водах Емельяном Флорианским, и невозможность покинуть эти воды была одним из условий его проклятия.

Так что и призвать их наверняка можно было только на море.

Я сердито уставилась на изображенный на монете кинжал.

Такая бесполезная вещь!

Мне стоило просто пойти и отдать эту монету маршалу Флорианскому. Может, она бы пригодилась ему в сражениях на море.

Я сердито засунула монету в тот же карман, что и зеркальце Авроры.

Мои ожидания лежали примерно в тех же руинах, что и амбиции Гордея, заносчивость Платона, искренность Лукьяна, а также — отдельно взятый авторитет Антипия Саблина.

Который, вспомнив о том, что он тут не только самый взрослый, но и вроде как самый главный, пытался координировать действия нашей группы неудачников, то и дело выкрикивая мало понятные, совершенно бесполезные, да еще и к тому же тонущие в визге, грохоте и площадной ругани, на которую Гордей тратил добрую половину мощи своих легких, позоря семью не только тем, что он вообще ее использовал, но и тем, что использовал он ее неправильно, команды вроде:

— Левее!

— Правее!

— Пригнитесь!

— Не отвлекайтесь!

— Осторожнее!

На его лице ярко отпечаталась досада, когда несмотря на очередное своевременно предупреждение Платон с боевым кличем рухнул в любезно вырытую прямо перед ним яму. К счастью, ему удалось оперативно раскинуть внутри тонкий ледяной щит и выбраться наружу.

Вопреки моим ожиданиям Антипий Саблин мало превосходил нас в мастерстве, точно также используя преимущественно сырые стихийные чары.

Урон от них был невысок, сил источника тратилось немеряно, к тому же прямо сейчас они не давали никакого результата, только раззадоривая окружившую нас нечисть вместо того, чтобы превратить ее в пыль.

Мастерство владения чарами подразделялось на четыре ранга.

Четвертый присваивался с первого же дня обучения в магической академии. Это был самый низкий уровень владения чарами. Непостоянный, плохо контролируемый. Сырая сила, с которой предстояло что-то сделать. Большинству удавалось разве что взять ее под относительный контроль.

Третий ранг говорил о том, что помимо использования базовых чар, характерных для вашей текущей магической основы, вы также могли использовать метафорические преобразования чар. Устойчивые плетения заклинаний, которые превращали грубые стихийные проявления в изящные нематериальные воздействия, по которым иной раз определить изначальный стихийный элемент было очень сложно.

Чтобы заслужить второй ранг вам необходимо было освоить балансировку чар.

Метод, при котором за счет использования энергии вспомогательных проклятых или благословенных предметов или явлений, вы могли качнуть свою магию к изначально не принадлежащей вам стихии и использовать сырые чары, характерные уже для нее.

Именно поэтому многие боевые маги выглядели так, словно пять минут назад обнесли ювелирный магазин.

Они стремились улучшить балансировку, цепляя на себя все артефакты без разбора, но большинству удавалось освоить еще разве что одну стихию, расположенную на оси элементов в непосредственной близости от их собственной.

Редко — парочку.

Раскачиваться во все стороны было упражнением не из простых.

Отдельно в этой группе стояли те, кому удавалось достичь таких высот в балансировке, что они без труда комбинировали ее с метафорическими преобразованиями.

И наконец — первый ранг присваивался тем, кому удавалось в совершенстве овладеть полученным божественным благословением.

Таких людей и вовсе можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Антипий официально числился как маг второго ранга, поэтому я ожидала несколько… большего.

Скопировать сырые чары довольно просто, но отразить метафорическое преобразование под силу далеко не каждой могущественной сущности.

У Аглаи вряд ли бы получилось.

Ее чары строились на копировании. Но и у них, определенно, были свои ограничения. Наблюдая за тем, что творится вокруг, я заметила, что чаще и успешнее тени, которые, если навести на них зеркальце Авроры, наверняка оказались бы такими же русалками, как Аглая, только куда более слабыми, ведь у них не было ее подпитывающей силы и разум легенды, они тянули лишь на безмозглые воплощения злости и обиды, использовали огненные чары Гордея. Им также без труда удавалось повторять приемы Антипия Саблина. Но чары Платона, которыми он кидался в них довольно резво, они если и отражали, то в куда более слабом объеме, что же касается Лукьяна… Я не в полной мере понимала, как именно он их использует, и использует ли сейчас вообще, но, судя по всему, с ним у них возникало больше всего сложностей.

Это могло служить косвенным признаком того, что проблемы у них возникали с созидательными элементами.

А, значит, используй Антипий балансировку, он мог бы что-то со всем этим сделать.

Но не делал.

С тем же успехом с нами мог поехать буквально кто угодно.

Не зря Лукьян вообще не хотел его с собой брать.

В чем была проблема?

Способностей Саблина все равно не хватало? В балансировке он мог дотянуться разве что до ближайшего к нему элемента, огня? В этом и в самом деле не было бы смысла. Как именно выглядело его метафорическое преобразование? Было ли их несколько?

Он до всего этого не додумался?

Или…

Я резко остановилась.

Или он не мог использовать их из-за нас.

Земля представляла собой абсолютное разрушение, и первое, что сделал Антипий, добравшись до пансиона и оценив обстановку, это выбросил всех за пределы барьера. Как можно дальше от пожара, конечно. Но в то же время и от себя. Он был хорошо известен тем, что отправлялся на задания преимущественно в одиночку, и он невероятно расстроился, когда увидел нас.

Выражение лица господина Саблина очень быстро преодолело шок, злость и перешло к отчаянию.

Что, если метафорические преобразования, которыми он владел, были слишком опасны для окружающих? Настолько, что он не мог использовать их до тех пор, пока мы мешались у него под ногами? Проклятие не позволяло нам покинуть территорию пансиона. Так что Антипию сейчас оставалось только стиснув зубы от досады напряженно думать, куда бы нас так запрятать, чтобы ненароком не убить.

Если это так, даже странно, что он до сих пор не попытался нас попросту закопать под тем самым священным деревом.

Аглая все еще пыталась атаковать меня.

Ее острые зубы мелькали тут и там, но по правде говоря, было в этих движениях что-то… медлительное. Я не отличалась хорошей координацией, у меня была худшая из возможных для боевого мага физическая подготовка, и я постоянно отвлекалась то на одно, то на другое.

Буквально только что я стояла посреди сражения и размышляла.

Так как же за все это время она умудрилась ни разу по мне не попасть?

Меня одолевали сомнения.

Оказавшись в результате беспорядочных перемещений по обледенелой поляне возле Лукьяна, я наконец-то смогла ненадолго перевести дыхание.

Оценив его внушительные навыки избиения потусторонних тварей ветками, те самые потусторонние твари уже не спешили бездумно бросаться на него, предпочитая кружить вокруг, словно рой надоедливых мух. Теневые драконы подобно пришпиленным к бархату булавками бабочкам тихо трепыхались неподалеку на выглядывающей из-под подтаявшего снега черной земле.

Аглая, смекнув, что теперь добраться до меня значительно труднее, тоже остановилась и принялась нетерпеливо перебирать на месте всеми своими шестью конечностями, от одного вида которых становилось худо.

Если две передние и в самом деле были обычными лошадиными копытами, то оставшиеся четыре представляли собой волосатые лапки, с острыми жалами на концах.

Было в ней что-то от таракана.

Переживая внезапный приступ тошноты я уперлась руками в колени и закашлялась, изо всех сил стараясь не дать своему сознанию уплыть.

Как странно.

Может, я все же пропустила какой-то из ударов по голове?

— Чего мы ждем? — спросила я, когда перед глазами наконец перестали плясать цветные пятна. — Мы же чего-то ждем?

— Ждем, — подтвердил Лукьян, лениво прокручивая ветку между пальцами правой руки.

— А именно?

— Мы ждем времени активации заклятия.

Взгляд Лукьяна, до этого презрительно направленный на теневые фигуры, скользнул к Антипию Саблину.

— И это нам сколько еще тут бегать тогда, — ужаснулась я, прикидывая, который сейчас час, — двенадцать часов?

— Двенадцать минут, — не согласился Лукьян.

— Двенадцать минут, — машинально повторила я. — Двенадцать минут… Так, погоди. Минут? А куда делось все остальное время?

— Прошло? — невинно пожал плечами Лукьян.

— Ха-ха, а ты шутник. Очень смешно.

Я принялась загибать пальцы, подсчитывая.

— Мы собрались около шести утра, Варя Саблина потеряла сознание на завтраке, в семь, еще пару часов мы прятались в архиве, ну, возможно, мы тут бегаем уже тоже… час. В лучшем случае скоро будет полдень. Никак не два ночи. Даже не полночь. Какие двенадцать минут, Лукьян?

Лукьян указал вверх.

— Звезды на небе говорят об обратном. Сейчас уже глубокая ночь.

— Это оптическая иллюзия. Из-за барьера, — уверенно сказала я.

— Нет.

— Да откуда тебе знать?

— Я знаю потому, — устало вздохнул Лукьян, — что барьер поставил я.

Подождите.

Но разве это не дело рук Вестницы судьбоносной скорби?

А как же падающая звезда?

Вокруг было очень шумно.

Визжали тени, стучали копыта Аглаи, осыпался фасада догорающего здания пансиона, огромные часы, повешенные над главным входом, с которых обвалились стрелки и половина цифр, заело из-за угодившей в них молнии, и теперь они надсадно дребезжали, словно пытаясь взлететь.

И только поэтому Лукьяна никто, кроме меня, не услышал.

— Ты, — тупо повторила я.

— Да.

— Ты…

— Мы это только что выяснили. Как насчет…

— Ты что, обалдел? — поинтересовалась я, повернувшись к нему всем корпусом. — Ты зачем нас всех здесь запер?

— Пришлось, если я хочу, чтобы мой план сработал.

— План? Это мы уже слышали. Самого плана, правда, так и не дождались. И у тебя сейчас не только план, но и фингал будет, — пообещала я. — Огромный такой. Прямо размером с твое самомнение.

— Дафна, да ладно тебе, — нисколько не испугался Лукьян, — ты же все равно не станешь меня бить.

— Конечно, не стану. Фингал такого размера это уже не человек, а сплошной синяк.

— К тому же ты не права.

— А?

— Ты не права, — повторил Лукьян, шагнув в моем направлении и тем самым сократив дистанцию между нами практически до минимума, — когда говоришь, что я не рассказал никому из вас о своем плане. Не посвятил в детали. Все скрыл и заставил бегать кругами с закрытыми глазами. И не только ты. Вы все так думаете, а ведь это полная чушь. Я что, похож на сумасшедшего? Какая мне от этого польза?

Меня охватило нехорошее предчувствие.

— Мне просто надоело каждый раз начинать сначала. Особенно, когда это ни к чему не приводит. Как хорошо, что у нас есть возможность обойти эту ловушку. Ты ведь уже попыталась использовать монету?

— Да, и она совершенно бесполезна. Мы не на воде, с призывом ничего не выйдет. Так что, если твой план строился на этом, то у меня для тебя плохие новости.

Лукьян улыбнулся.

— Ну и чему ты радуешься?

— У монеты две стороны, — сказал Лукьян. — И два заклятья. С призывом и правда не выйдет, но я ставил не на него.

Он наклонился и ловко вытащил из моего кармана монету, развернув той стороной, на которой была изображена фиалка. Заклятие, записанное на ней, позволяло…

Вспомнить то, что чары заставили тебя забыть.

Часы над главным входом резко перестали дребезжать, и два раза издали глухой сердитый протяжный звон.

Лукьян подбросил монету вверх.

Сверкнув она упала на землю между нами.

Фиалка на ней загорелась. Затем свечение охватило всю монету. А после хлынуло в стороны, и в следующую минуту уже все мы стояли внутри огромного сверкающего золотого циферблата, растянувшегося на земле. Из его центра вверх выпорхнула крохотная золотая птичка и громко чирикнула пять раз, прежде чем упасть обратно.

— Смотри внимательно, — сказал Лукьян, — куда пропали те десять часов.

А потом мир пошатнулся.

И померк.

Глава 22

Мы строили бесчисленное количество теорий. Придерживались изначального плана или наоборот отклонялись от него. Все это не имело никакого смысла. Потому что мы оказались во временной петле. И большая часть светящихся в темноте следов, по которым мы шли — принадлежала нам же.

Что ж.

Виток первый — с которого все началось.

Платон зевал, распластавшись на скамейке в зале ожидания и подложив одну из сумок, что примечательно — не свою, потому что свою кидать на заплеванные лавки было как-то жалко, себе под голову. Лукьян мрачно пялился в одну точку. А я искренне сожалела, что в этом мире все еще не изобрели кофе на вынос. Пусть наша последняя встреча закончилась плачевно, я скучала. Я чувствовала, что, стоит только прикрыть глаза, я усну, а когда вновь открою их — прошло двести лет, вокруг все заросло непроходимым лесом, и какой-то пугающий принц стоит рядом, вытянув губы трубочкой.

Один только Гордей сиял. Преимущественно благодаря алмазным пуговицам на шубе.

В зале ожидания Бесовского вокзала прямо над билетными кассами висели большие старинные часы.

Зеленый циферблат, мрачная готическая кованая рама с изящными завитушками, чьи изгибы создавали иллюзию обнаженных ветвей раскидистого дерева, и силуэты птиц, которые располагались на двенадцати, трех, шести и девяти часах.

Минутная стрелка добралась до двенадцати, а часовая до четверки, и пружина беззвучно выбросила из центра циферблата еще одну птичью фигурку.

Не раздалось ни ожидаемого звона, ни любого другого звука.

Только глаза фигурки, два драгоценных камня, несколько раз вспыхнули, когда пружина распрямилась до конца, и птица замерла в этом положении, покачиваясь на ветру на манер флюгера.

— Четыре часа утра! До отправления почти час, ну и куда именно вы так спешили? Надо было выходить на полчаса позже. И брать карету!

— Насколько я помню, ты уже начинал этот разговор, — сонно отмахнулся от любых претензий Платон. — И что мы тебе сказали? Делай что хочешь — вот, что мы тебе сказали. И ты захотел тащиться за нами пешком и всю дорогу бубнить, что тебе холодно, сыро, за шиворот намело снега, и ветер дует в рожу. Пока карета с твоим барахлом катилась рядом. Ты что, не мог в нее залезть?

— Когда я попытался, ты заморозил подножку!

— Подай на меня в суд.

Не имея больше сил смотреть на Платона и Гордея, которые прямо сейчас затевали очередную ссору, я отвернулась проверить, как там дела у Лукьяна.

Он по-прежнему пялился в одну точку, возможно, тоже опасаясь выпасть из жизни на двести лет, а потом целоваться с незнакомками, но скорее — потому что его чем-то лично оскорбили вокзальные часы. По крайней мере после грубых визуальных подсчетов длин и углов, я пришла к выводу о том, что смотрел Лукьян все это время именно на циферблат.

Ему стоило бы смотреть себе под ноги.

С момента постройки Бесовского вокзала прошло уже много лет, он пребывал не в лучшем состоянии, один неосторожный шаг в сторону, и потерявшийся в своих мыслях Лукьян сильно рисковал стать жертвой коварной выбоины, оставленной в полу чьим-нибудь особенно тяжелым сапогом.

Я мысленно ужаснулась подобным перспективам.

Ему ни в коем случае нельзя было падать и уродовать лицо синяками.

При отсутствии конкуренции, а Платон признавал Лукьяна единственным конкурентом в своем воображаемом рейтинге красавчиков академии, голова Платона так сильно закружится от успеха, что, наверное, и вовсе отлетит от тела. А ведь он и без того уже был в некотором роде безголовым. Конечно, при любых намеках на это он страшно обижался и требовал предъявить доказательства. Но вместо артефактов, целебных эликсиров, зачарованного оружия или хотя бы краткого пособия по охоте на неведомую нечисть для чайников, Платон вез в чемодане мазь от солнечных ожогов, складной шезлонг, пляжный зонт и три пары плавок.

Это ли не те самые доказательства?

Я присмотрелась к часам, пытаясь понять, что так сильно заинтересовало в них Лукьяна, а затем подошла к нему и тоже прислонилась к колонне, сложив руки за спиной.

То, с какой скоростью его лицо потемнело при очередном взгляде на часы, внушало некоторые опасения.

У Лукьяна был покладистый и легкий характер.

Во всяком случае тот характер, который он стремился продемонстрировать окружающим, был таким.

Но иногда, очень редко, когда происходящее тем или иным образом затрагивало его семью или его магию, его показная вежливость растворялась в воздухе со скоростью света.

— Дерево, птицы, их количество и то, что они расположены именно на часах — все это определенно отсылает к образам вестников, — сказала я, надеясь отвлечь его от мрачных мыслей. — К сожалению, понять, кто из них кто, довольно сложно. Все фигурки выглядят совершенно одинаково. Или сложно только мне?

На лице Лукьяна на секунду промелькнуло удивление, почти заставившее его вздрогнуть, словно мыслями он унесся так далеко, что начисто потерял связь с реальностью и забыл о том, что вокруг него есть другие люди.

Что именно его так сильно разозлило?

— Ты действительно не можешь их различить? — спросил он.

Голос прозвучал как-то глухо, а интуиция подсказала мне, что у этого вопроса была лишь одна цель — заставить меня вновь посмотреть на часы и дать Лукьяну время привести выражение лица в порядок.

Я так и сделала.

По правде говоря, я не была до конца уверена, какую реакцию получу, если однажды поймаю его на притворстве и начну тыкать пальцем в неоспоримые доказательства того, что кто-то очень любит вешать людям на уши лапшу, и не хотела проверять это в ближайшее время.

— Действительно не могу, — подтвердила я. — Я знаю, что птиц пять. Знаю, что среди них лишь одна черная. Но на часах все птицы черные. Как их различишь?

— Они все черные, потому что не нашлось металла другого цвета, — усмехнулся Лукьян. — Нужно ориентироваться на их расположение. Для каждого вестника в сутках есть свои часы, в которые он поет песни-предсказания, когда его магия наиболее сильна. Именно в таком порядке фигурки и расположены на часах. Смотри, промежуток с двенадцати до трех считают временем, когда к вещам возвращается их первоначальный облик. Это время принадлежит Вестнице сердечных клятв, поэтому именно ее фигурка и стоит на двенадцати.

— Не вижу связи между Вестницей сердечных клятв и истинным обликом вещей, — честно призналась я.

— Вестница сердечных клятв отвечает за справедливость. Верность данному слову и воздаяние за его нарушение. Ей принадлежит один из пяти небесных артефактов — Чаша истины. На загробном суде Вестница сердечных клятв выполняет функции одного из судей и опускает душу человека в эту чашу. Если чаша заполняется водой, это праведный человек, душа омывается водами забвения, теряет воспоминания и отправляется на перековку перед новым рождением. Если же душа принадлежит какому-то нехорошему человеку, в чаше тотчас вспыхивает пламя и сжигает ее дотла. Считается, что никакие чары не могут обмануть глаза Вестницы сердечных клятв, и именно поэтому ее песни-предсказания предостерегают от обмана.

Глаза, которые видят сквозь обман и иллюзии?

Разве это не похоже на самоцветный взгляд Змеевых?

Теперь, когда Лукьян сказал об этом, я обратила внимание на то, что глаза каждой фигурки были сделаны из драгоценных камней. Только разного цвета. У Вестницы сердечных клятв они были красными, у птицы, сидящей на трех часах, желтыми, а на шести — синими. Глаза птицы, сидящей на девяти часах, были такими же черными, как и она сама, а вот у выскочившей из центра циферблата, но теперь уже спрятавшейся обратно фигурки они определенно были белыми. Что ж, если ориентироваться на то, что цвет глаз, вероятно, выбирался, исходя из цвета того или иного вестника — можно было догадаться, кем были все остальные.

— Теперь понятно, — сказала я. — На трех часах сидит Вестник неизбежного ужаса, на шести Вестник непрошенных шансов, а на девяти Вестник безнадежных битв. И только Вестница судьбоносной скорби выскакивает из центра циферблата каждый час. Почему у нее нет своего времени для молитв и предсказаний?

— Вестнице судьбоносной скорби принадлежит Книга живых и мертвых. А люди рождаются и умирают каждую секунду. На самом деле, есть очень популярное суеверие, касающиеся этих конкретных часов.

— Какое из? Их целая куча. Если вскарабкаться по стене и потереть одну из птичек, обеспечишь себе богатство на всю жизнь. Или лишай. Зависит от того, кто тер ее до тебя. Если забросить монетку за часовую стрелку, муж будет послом. Или ослом. Тут уж какой стороной та монетка упадет. И еще вроде бы есть такое — положи под часы шесть красных роз, купленных у призрака цветочницы с Ведьминой пристани, и все твои враги будут непрерывно икать на протяжении года.

Лукьян покачал головой:

— Нет.

— Говорят, — продолжил он, выдержав многозначительную паузу, — если, когда ты посмотришь на фигурки вестников, у какой-то из них загорятся глаза, одно из ее предсказаний — о тебе.

Я нахмурилась.

— Если вы, два ботана, закончили, может, наконец обратите внимание на меня? — помахал рукой перед нашими вмиг окаменевшими от недовольства лицами бесшумно подкравшийся к нам Платон.

Таинственная атмосфера была вдребезги разбита. Если бы в мире существовали награды за неуместность, Платон бы собрал их все.

Лукьян прикрыл глаза ладонью. Вероятно, чтобы не отвесить той ладонью кое-кому подзатыльник.

— В чем дело? — поинтересовалась я.

— Я пойду до ларька дойду, вам что-нибудь нужно?

— Нет.

— Я тоже воздержусь, — не отнимая руку от лица сказал Лукьян.

— Точно никто ничего не хочет? Когда я вернусь, будет уже поздно.

О, да. Точно будет поздно. Поздно будет тебя откачивать, останется только похоронить. А вокруг зима, мерзлая земля и ни одной лопаты.

— Возьми мне круассан, — после минуты тишины, наполненной стрекотанием воображаемых кузнечиков, наконец проворчал Гордей и тут же принялся самонадеянно накидывать уточнений: — Только на тонком тесте, с не самой приторной начинкой, с кунжутной посыпкой и…

— Я сказал, что дойду до ларька, а не до твоей кухарки, — прервал его Платон. — Это выбор между беляшом и селедкой в тесте. Что из этого тебе взять?

— Может, там все-таки сосиска в тесте? — с надеждой предположила я.

— Нет.

Лицо Гордея позеленело.

— Ничего! Ничего мне не нужно! — замахал он руками. — Забудь!

У Платона появился хороший шанс получить пищевое отравление, у меня остались некоторые вопросы к Лукьяну, а за пять минут до отправления поезда на горизонте возник окруженный туманной дымкой зловещий призрак.

Он направлялся в нашу сторону прыгающей пингвиньей походкой.

Однако прежде, чем мы успели похвататься за острые предметы и смертельные заклятия в предвкушении предстоящей славной битвы, призрак оказался — Антипием Саблиным. Он медленно моргал и уныло пялился на нас, словно в надежде, что мы четверо ужасное наваждение, которое исчезнет вместе с пляшущими перед глазами цветными пятнами, если он какое-то время не будет сильно жмуриться и совсем чуть-чуть — просвечивал.

Мы не поздоровались. Он не поздоровался. Потому что все мы друг друга знали, и ужасно друг другу не нравились.

— Давай, — ткнул Гордей Платона локтем в бок, наконец-то оценив преимущества командной работы. — Предложи ему пирожок. Вдруг возьмет. Одной проблемой меньше.

Увы, команда уже забросила его в черный список.

— Я не понимаю, каким образом, прибавляя отошедшего в мир иной, ты отнимаешь проблему, — сказал Лукьян. — Это какая-то альтернативная математика. Точно ли ты умеешь считать?

— Вы все драматизируете, — принялся отстаивать свои гастрономические пристрастия Платон. — Если бы все было так плохо, как вы говорите, вокзал уже был бы усеян телами несчастных отравившихся. Но что-то я никого не вижу.

— А откуда по-твоему берутся пирожки?

— Фу.

— Мерзость.

— Даже так ты не испортишь мне аппетит.

Я подозревала, что Антипий Саблин вполне способен взять предложенный пирожок, и даже откусить от него, потому что у него было хорошо знакомое мне выражение лица человека, который только что расписался в графике отпусков и понял, что его единственный шанс вписаться в него — это уйти на больничный.

— Путешествуете налегке? — спросила я, намекая на то, что из багажа при господине Саблине была только свернутая в трубочку газета.

Раздался губок, возвещающий о том, что всем, кто хочет сесть на поезд следует бежать.

Антипий Саблин хмуро поглядел на наши чемоданы.

Достал из кармана билет.

Развернул его и несколько раз внимательно прочитал то, что было в нем написано.

— У нас сидячие места, так что я сдал все вещи в багажный вагон, — наконец сказал он. — А вы, четыре черепахи, почему все еще обнимаетесь с чемоданами? Вы хоть видели, очередь на сдачу багажа?

— Очередь? На вокзале ни души.

— Да, потому что все стоят в очереди на сдачу багажа! Я так понимаю, в Лесть-Апатьево со мной поедут ваши чемоданы, а не вы?

К счастью все оказалось не так уж и плохо.

Сдать вещи в багажный вагон мы, конечно, уже не успевали, но по итогу большую часть нам удалось запихнуть под сидения. Проблемы возникли лишь у одного человека, который набрал с собой вышитых золотом рубашек не на один день, а как минимум на месяц. У Гордея. Но и он решил этот вопрос. Те сумки Гордея, которые не влезли под его сидение, ехали на сидении, а сам Гордей ехал верхом на чемодане, грустно подпирая щеку кулаком и раскачиваясь взад-вперед как на коне-качалке.

Обед обещали подать только через шесть часов, а его поход до вагона-ресторана принес ему сплошные расстройства.

В буфете продавались все те же беляши и селедка в тесте, что и на вокзале.

— Радуйся, что пострадал только морально, все могло закончиться расстройством желудка, — посоветовала я.

Антипий Саблин с самого начала поездки предпочел отгородиться от нас газетой.

Он раскрыл ее так широко и придвинул так близко к лицу, что мы всерьез опасались, что он ослепнет еще сильнее, чем уже. Но опасения были излишни. За целый час он так и не перевернул ни единой страницы, и вскоре из-за газеты послышался громкий храп.

Нам оставалось лишь любоваться первой страницей, на которой в очередной раз поминали Пешковых.

Глава рода входил в Совет и считался одним из приближенных императора, а сам род специализировался преимущественно на создании проклятых артефактов. И, судя по тому, как громко и демонстративно они жаловались на неизвестного вора, вломившегося в их семейный склеп и умыкнувшего из него все, включая осиновый кол, которым они заколотили в гроб предыдущего главу рода — в числе барахла украли что-то по-настоящему опасное, способное указать на них неоново-желтой висящей в воздухе стрелкой, и потому они заранее спешили снять с себя ответственность.

— Полный бред, — заключил Гордей, когда за неимением никакой другой общей темы, сойдясь на том, что погода отстой, а курс империала на международном рынке оставляет желать лучшего, мы принялись обсуждать единственную маячившую прямо перед нашими глазами новость. — Семейный склеп Пешковых защищен мощными охранными чарами, которые пропускают внутрь только членов рода. Стало быть, или воришку провел кто-то из своих, или — в роду имеются неучтенные представители. Что-то, что другое — скандал. Так для чего предавать это огласке? Большинство на их месте предпочло бы промолчать, и в особенности не распространяться о том, что они настолько слабы в охранных чарах, что их могут обнести какие-то случайные проходимцы с улицы. Если только они сами не устроили какую-то пакость, а теперь боятся, что она всплывет, и подмочит их репутацию. Чем оправдываться, проще скинуть все на неизвестного вора, которого с огромной долей вероятности никто никогда не найдет. Потому что его вообще не существует.

— Разве они не упоминали о том, что именно у них украли? — спросила я.

— Что вообще можно украсть из склепа? — скривился Платон. — Гробы? Свечи? Основателя рода Пешковых?

— Из их склепа в числе прочего украли несколько зеркал обратных отражений, — припомнил Лукьян, и похрапывающий Антипий Саблин на этих словах заметно дернулся. — Артефакт, способный запирать или наоборот призывать неупокоенных духов, благодаря наложенному на него магическому плетению, создающему внутри зеркала сеть коридоров и дверей в потусторонний мир. Божественную ловушку. Несколько скелетов фамильяров. Дневник ритуальных практик. И копье.

— Так хорошо все помнишь, словно сам обнес.

— Не я начал этот разговор. С чего вдруг такой интерес?

— Перестаньте. Что вообще можно сделать со всем этим хламом? Набить песочные часы? Подпереть огурцы в теплице? Продать туристам?

— Например, открыть стихийную дверь, — сказал Антипий Саблин, внезапный как набег парсийских браконьеров на лежбище моржей.

Отбросив попытки притвориться спящим, он свернул газету в четыре раза и аккуратно положил на край небольшого столика между сидений, откинул с лица несколько выбившихся из высокого хвоста прядей и с третьей попытки все же смог принять устойчивую позу мудреца, познавшего дзен.

Очевидно, он ждал от нас какой-то реакции. Зря старался. Наконец ему это надоело и он решил уточнить, точно ли он и аудитория — на одной волне.

— Вы вообще понимаете, о чем я говорю?

Среди таких честных ответов как:

— Нет.

— Ноль идей.

— Я вроде что-то слышал, но не совсем уверен.

Внезапно прозвучало:

— Да.

Это сказал Лукьян, чем заработал четыре в разной степени не убежденных взгляда.

Особенно не убежденным выглядел Антипий Саблин.

— О, ну так может вы нам тогда о них и расскажете, господин Хилков? — предложил он тоном въедливого учителя математики, который спалил тебя на том, что ты не забыл тетрадь с домашкой дома, ты просто ничего не сделал. — Уверен, вам будет проще подобрать подходящий… стиль изложения. Подходящий под интеллектуальные способности ваших друзей, я имею в виду. Я вот не совсем уверен, что справлюсь.

Вот только на этот раз Антипию Саблину не повезло. Лукьян не только сделал домашку. Все ответы в конце учебника написал тоже он. Как и сам учебник.

— Почему я? Потому что сами вы ничего не знаете? — невинно поинтересовался Лукьян.

Он явно не собирался становиться тем парнем, которого учителя ставят в пример одноклассникам.

— Я-то как раз знаю.

— Пока не очень верится.

Глаза Антипия Саблина сверкнули, и за следующие два часа мы крепко уяснили вот что — стихийные двери были любимой темой Антипия Саблина, и, если уж разговор съезжал на нее, сменить ее можно было только убив его. Иными методам остановить его было решительно невозможно Оно и понятно. Вряд ли среди его окружения находилось много желающих поучаствовать в дебатах, посвященных крайне сомнительной теории грядущего конца света. Все его коллеги, вероятно немедленно вспоминали о том, что не погасили свечи в обеденном зале, не заперли ворота у соседей и должны везти к лекарю четвероюродную бабку двоюродной тетки буквально через десять минут, так что прости, Антипий, очень интересно, но — как-нибудь в другой раз.

Другое дело мы.

Нам деваться было некуда, Антипий сидел в проходе и ужасно мешал незаметно сбежать от него.

Газета оказалась снова развернута и пришпилена к спинке кресла, чернильница звякнула о стол, в руках Антипия Саблина появилась перьевая ручка, а колонку анекдотов немедленно перекрыли схематичные кружочки и линии.

Если кратко, все сводилось к следующему.

До того, как был создан первый человек, существовала версия 0.5.

С ошибками.

Глава 23

Поначалу казалось, что все в полном порядке.

Богов было всего пять.

Богиня времени, богиня судьбы, богиня чувств, бог искусств и бог природы.

В один прекрасный день они решили, что их молодой и развивающейся корпорации жизненно необходим кто-то еще, и создали того, кого в дальнейшем мы будем называть Стажером.

Потому что он точно также делал целую кучу всего — за бесценный опыт.

Боги наделили его бессмертием, способностями ко всем видам магии, невероятной удачей и великой судьбой.

Он был очень красив. Его заклинания напоминали музыку. А боги не могли нарадоваться, глядя на свое дитя.

Каждый из них вложил в его создание часть себя — свои силы, мечты, пристрастия и планы. В нем сплелись упрямство земли, непостоянство ветра, гневливость пламени, проницательность воды и созидательная способность эфира. Он развивал свои способности, совершенствовал заклинания и со временем стал сильнее и искуснее всех богов вместе взятых.

Боги были очень довольны.

Они постоянно ссорились друг с другом, плели интриги и считали себя несчастными непонятными жертвами обстоятельств. Им нравилось, что теперь среди них был тот, кому можно было жаловаться друг на друга, кто без колебаний соглашался выполнять всевозможные поручения, решать возникшие проблемы и кому было в радость возиться с изрядно поднадоевшими всем остальным небесными артефактами.

Которых тоже было пять.

Книга живых и мертвых, в которой записывалась история мира и каждого населявшего его существа от сотворения и до конца времен. Все, что было написано в ней, должно было сбыться. А все, что вычеркнуто — исчезнуть. Судя по отзывам храмовых летописцев, удостоенных откровений с небес, по качеству то еще бульварное чтиво.

Чаша истины, призванная разрешать споры между богами. Способная приносить забвение и покой.

Свирепая свирель, уникальный музыкальный инструмент, созданный из кости Звездного дракона, способный своей музыкой усыплять, создавать иллюзии и изменять реальность.

Двусторонняя монета, которая при броске всегда встает на ребро и позволяет из множества возможных исходов качнуть весы реальности в сторону наиболее удачного, даже если вероятность его наступления ничтожна.

И Перламутровая пешка, приносящая победу выбранной стороне в любом противостоянии.

Что же пошло не так?

Стажер был очень хорош. Настолько, что это было — слишком, и умиление очень быстро переросло в опасение. Боги были лентяями, но не дураками. Как бы им не нравился Стажер, наблюдая за его головокружительными успехами, они смекнули, что так дело не пойдет. Еще парочка таких Стажеров и самих богов можно будет сдавать в утиль.

Конечный вердикт был таков.

Прототип успешен, но не рекомендован к серийному производству.

Потом появилась версия 1.0.

С урезанным набором скиллов, ограниченной картой мира и позорно низким количеством очков здоровья.

Стажеру было поручено учить людей всяким разным классным штукам, отвечать на их вопросы и решать сложные ситуации. Ему полагалось сидеть на высокой горе и делиться мудростью со всеми страждущими.

— Все это плохо кончится, — сказала богиня времени, глядя на то, как от той самой горы вверх поднимаются клубы дыма.

— Не драматизируй, — сказали другие боги. — Он хороший мальчик.

— Ну-ну, — сказала богиня времени.

В небесах грянул гром.

Стажер, конечно же, посчитал решение богов гигантским плевком в лицо, потому что вместо обещанного повышения, принятия в штат и собственного отдела с подчиненными, его, грубо говоря, сослали в колл-центр. Прежде он был любимцем богов и купался во внимании. Но те же боги, что прежде вознесли его, теперь столкнули его в бездну тотального одиночества. Он не был богом, но считал себя куда выше людей. Стажер застрял между суровым начальством и ненавистными клиентами в полной изоляции на веки вечные, и даже смерть не могла спасти его от этой работы, потому что он не мог умереть.

— Как насчет — ненадолго? — уточнил он.

— Сначала запишитесь в Книгу живых и мертвых, потом приходите, — посоветовал жнец смерти.

Ясное дело, парень очень быстро озверел.

Но, пока он просто пялился на всех налитыми кровью глазами, скрипел зубами, но не предпринимал ничего радикального, то есть не устраивал катастроф, эпидемий и семь понедельников подряд, богиня времени попыталась смягчить удар.

Она создала для Стажера компаньонов. Это и были вестники. Она доверила каждому из них заботу об одном из небесных артефактов и наказала во всем помогать Стажеру. Оберегать его от плохих решений, напевая возможные варианты будущего.

Именно так Стажер вошел в историю под именем Первого предсказателя.

***

— Ага. И фамилия у него, наверное, была Хилков, — сказал Гордей.

— Может, это вообще был я?

— Докажи, что нет.

— Мне лечь и умереть или как ты себе это представляешь?

— Хотите продолжить вместо меня, господин Змеев? — нахмурился Саблин.

— Нет-нет, извините.

***

Итак.

Первый предсказатель не очень-то доверял вестникам, потому что несмотря на кучу красивых слов по сути богиня времени приставила к нему надсмотрщиков.

Его грызла обида, съедало одиночество, от предсказаний у него болела голова, а от необходимости сохранять безмятежное выражение лица — челюсть. Но он прекрасно понимал, что худшее, что можно сделать в его ситуации — это рассказать всем о своих планах. Так что он постарался относиться к вестникам как можно лучше и максимально расположить их к себе.

И ему это довольно быстро удалось.

Он усыпил их бдительность и, используя чары сотворения, оперативно наводнил мир духами, вампирами, оборотнями, призраками — в общем всякой дрянью, на которую у него хватило фантазии. Может, он пытался создать кого-то подобного себе. А может, просто выплескивал злость и обиду.

В любом случае, это привело к плачевным последствиям.

Боги влияли на мир, но и мир влиял на богов. Когда в нем появилась столь густая и черная тень, ожили и их собственные тени. Сознания богов раскололись надвое. Сражаясь с порождениями тьмы, кто-то из них впал в безумие, кто-то в глубокий сон, кто-то и вовсе так ослаб, что практически исчез, а от кого-то осталась лишь его озлобленная тень.

Так отошедшие за пиццей вестники вернулись и — выпали в осадок. Потому что вокруг все полыхало и разрушалось.

А разгребать все это предстояло кому?

Правильно — пернатым бездельникам.

Коллективное решение склонялось к тому, что Первого предсказателя надо скинуть в ближайший вулкан и сверху завалить камнями.

Но не все были с ним согласны.

В частности, резко против выступала Вестница судьбоносной скорби.

— Ну и что, что он убил кучу людей, посмотрите, какой он симпатичный! — прочирикала она.

— Не аргумент, — сказал Вестник безнадежных битв.

— Не в моем вкусе, — согласилась Вестница сердечных клятв.

— Я симпатичнее! — размахивал крыльями Вестник непрошенных шансов.

Вестник неизбежного ужаса тем временем уже бил Первого предсказателя Свирепой свирелью по голове в последней надежде, что мозги там встанут на место.

Но этому было не суждено случиться.

Первого предсказателя невозможно было убить, поэтому его душу пришлось расколоть на пять частей и спрятать за пятью стихийными дверями, каждая из которых была закрыта на пять замков. И ключи к ним были лишь у ее стража.

Глава 24

В то время, как Бесовской вокзал Санта-Петры наглядно демонстрировал столичный снобизм, выглядя так, что сразу становилось понятно — увидевший сам виноват в том, что ослеп от подобного уродства, никто ведь не заставлял его приезжать, Русальский вокзал Лесть-Апатьево представлял из себя настоящее произведение искусства.

Витые лавочки, мозаичный пол и бесчисленные статуи, продираясь через которые нерасторопный человек рисковал потерять терпение и парочку пуговиц. Мраморные фигуры молодых женщин с длинными волосами протягивали руки, словно хотели ухватиться за пассажиров и о чем-то их расспросить, приоткрывали рты, словно собирались затянуть песню. Глаза статуй были сделаны из сверкающих прозрачных камней и благодаря ослепительно яркому освещению казались наполненными слезами.

Задержавшись возле одной из статуй, я бросила взгляд на ее ноги.

Длинная юбка полностью скрывала их.

Можно было подумать, что мастер выбрал подобный дизайн для большей устойчивости статуи, но нет.

По самому краю подола едва заметно змеилась полоса крошечных сверкающих камней, имитирующих рыбью чешую.

Тема водяной стихии без труда угадывалась также в узорах на стенах и в напоминающей ракушку форме больших часов над билетными кассами. Не случайный выбор, ведь, проходя через Лесть-Апатьево, железная дорога тянулась вдоль всего побережья, да и в целом местность могла похвастаться множеством озер и рек.

Не только вокзал, но и город с окрестностями были буквально наводнены подобными предметами декора.

Но каким бы красивым не был вид, в нем таилось что-то зловещее. Как липкий взгляд из ниоткуда, преследующий в темноте благоухающего дворцового парка, или звенящий смех в пустой комнате заброшенного замка, полного старых картин.

Немногочисленные пассажиры спешили прочь, не обращая никакого внимания на убранство вокзала, но меня пробрало до костей, когда глаза одной из статуй возле окна сверкнули особенно ярко.

И я была не одинока в своем впечатлении.

— Они на нас пялятся, — высказался Гордей. — Ну и мерзость. Не удивительно, что здесь творится какая-то ерунда. Удивительно, что странности начались лишь недавно.

Все магические учения неизменно сходятся в одном — изображение рискует стать вместилищем. Именно поэтому всевозможные ярмарочные фигурки неизвестных природных духов, призрачные портреты красавиц по акции в неожиданно возникшем возле городского кладбища ларьке и денежные талисманы-лягушки, непонятно как очутившиеся в вашем пустом кошельке по соседству со столь же подозрительными купюрами со странными профилями неизвестных личностей — дурной знак.

Конечно, возможно, кочуя по бардаку в вашем доме, наружу просто-напросто всплыл какой-то случайный хлам.

Но это в лучшем случае.

В худшем — часы пробьют двенадцать, образ наполнится содержанием, и вот вы уже спотыкаясь удираете из спальни посреди ночи, преследуемые какой-то бледной барышней, желающей приложиться к вашей шее.

Тем не менее, в Лесть-Апатьево, подобного, похоже, не очень-то страшились.

— По-настоящему удивительно, насколько отвратительно вы подготовились к поездке сюда, — выразил недовольство Антипий Саблин. — Статуи не опасны и поставлены здесь не от невежества. Совсем наоборот. Это древняя местная традиция.

И пока Платон за его спиной незаметно с чувством крутил пальцем у виска продолжил:

— Раньше эти территории населяли племена, живущие, в основном, рыболовным промыслом. Наводнения и утопления случались так часто, что напугать кого-то русалками с каждым годом становилось все сложнее. Когда половина злых духов, завывающих по ночам под окнами, твои родственники, ты их не боишься, а скорее жалеешь. И все же что-то делать с этим нужно. Люди верили, что ярость и кровожадность русалок обусловлена обидой на то, что их тела сгинули в водной стихии. Поэтому изготавливали для них новые тела. Но, конечно, такие, с которыми русалки не смогли бы погнаться за живыми людьми и разорвать на части. Собственно, именно поэтому у статуй… нет ног.

— То есть в благодушный настрой русалок все же никто не верил даже тогда? — уточнила я.

— Ну почему же, — сказал Лукьян. — И тогда находились такие люди, и сейчас эта традиция никуда не делась. Посмотри туда. Ты разве не узнаешь эту женщину?

Статуя, на которую указывал Лукьян стояла возле окна. Именно эта статуя привлекла мое внимание раньше, и теперь я была вынуждена вновь посмотреть на нее.

Падающий свет уличных фонарей был не в силах выхватить ни единого скола или трещины.

О статуе очень заботились.

Из всего множества женских силуэтов этот, казалось, занимал в сердцах жителей Лесть-Апатьево особое место. Даже платье женщины в отличие от других было цветным. Темно-синяя краска лежала на белом мраморе идеально ровным слоем. В руках женщина держала букет пионов. На языке цветов пионы означали пожелание счастливой свадьбы.

И, хотя черты лица статуи никак не отозвались в моей памяти, я могла догадаться, кого она изображала.

В фольклоре Мариинской империи нашлась бы всего одна известная русалка в синем платье, питающая слабость к свадьбам.

Это была Акулина Аничкова.

Судя по хмурому выражению лица Платона, о личности статуи догадалась не только я.

— Она нас преследует, — уверенно заключил он.

— Ну тут уж скорее мы ее, — не согласилась я. — Она-то стоит себе и стоит. И тут мы приехали.

— Дафна.

— М?

— Не защищай ее.

— В Лесть-Апатьево, в отличие от всей остальной империи, образ Акулины Аничковой можно назвать скорее положительным, — поспешил вмешаться Лукьян, который, похоже, опасался, что, проведя цепочку умозаключений, Платон попытается с той статуей подраться, уничтожит в процессе местное культурное наследие — и вот мы уже едем не в пансион, а в местный следственный изолятор под конвоем. — В народе очень популярна история о том, как одна девушка накануне свадьбы с любимым была похищена городским главой, который сам хотел насильно жениться на ней.

— Какие страсти. Это что, была единственная девушка на все Лесть-Апатьево? — неодобрительно фыркнул Гордей.

Далекий от романтики человек.

— Это была очень красивая девушка, не перебивай меня, — не моргнув глазом продолжил Лукьян.

По словам Лукьяна, история звучала так.

Девушка оказалась взаперти, а за ее любимым городской глава послал своих подручных, которые должны были убить его.

Подручные схватили молодого человека, затолкали в мешок, привязали к ногам гирю и бросили в воду.

Тогда-то из волн и выпрыгнула Акулина.

Сначала она вытащила из воды несчастного молодого человека, потом разделалась с подручными городского главы, а после — отправилась к безутешной невесте.

Она встала под ее окном и запела, призывая выглянуть наружу.

Пение русалок очень красиво, но не узнать и не отличить от человеческого его очень сложно. Поэтому девушка долго дрожала от страха и не решалась распахнуть окно, подозревая, что притаившееся за ним чудовище желает ей зла. Но в конце-концов она решила, что даже такая участь лучше свадьбы с городским главой, и все же выглянула наружу.

— Дитя, — позвала Акулина, — сбрось мне свою тень, чтобы я могла войти.

— Как я это сделаю?

— Встань против источника света, и я ухвачусь за нее.

Девушка так и поступила, и Акулина без труда проникла в дом городского главы, невзирая на всевозможные охранные заклинания.

Встав возле зеркала Акулина поманила девушку к себе, и стоило той подойти ближе, как Акулина преобразилась. Она стала точной копией невесты.

— Иди к старому храму возле Прачкиного озера, — сказала Акулина. — К тому, что не отражается в воде. Там тебя ждет твой любимый. Подойдите к алтарю и поклонитесь статуе божества. Тогда оно непременно проведет для вас церемонию, и уже никто в этом мире не сможет вас разлучить.

— Меня же будут искать…

— О, конечно, — улыбнулась Акулина, — вот только найдут они меня.

— И что произошло дальше? — спросила я.

— Что ж, городской глава нашел Акулину, как она и обещала похищенной невесте, и это была последняя находка в его жизни, — весело сказал Лукьян. — В любом случае, с тех пор в Лесть-Апатьево верят, что Акулина Аничкова добрый дух, и, если оставить дары возле ее статуи или даже просто возле воды накануне свадьбы, мысленно попросив ее благословения, Акулина услышит просьбу и до самой церемонии будет оберегать жениха и невесту от неприятностей.

— И никого не смущает, что в других местах она больше известна, как дух, являющийся на свадебные церемонии ради того, чтобы их сорвать. Потрясающе, — присвистнул Платон.

— Может, она обижается, что все остальные не оставляют ей даров? — предположила я.

— Скорее — она просто ведет себя в соответствии со своей легендой, — сказал Лукьян. — Меняется легенда, меняется и ее поведение. Во что веришь, то и получаешь. Духи в этом плане весьма пластичны.

— Просто поразительно, как много ты знаешь о всякой нечисти, — прищурился Гордей.

— Ты бы знал еще больше меня, если бы читал что-то помимо ценников в лавках, — снисходительно пообещал Лукьян.

Это прозвучало очень легко, но едва заметный оттенок гнева ударил по ушам, как сорванная нота в идеальной пьесе.

— Хилков, — опасным тоном позвал Антипий Саблин, прежде, чем Гордею удалось придумать достойный ответ на брошенную ему обратно подколку.

В последнее время Лукьян стал все чаще обращать на него внимание и огрызаться, не знаю уж, было это дурное влияние меня, Платона, или просто у самого Лукьяна фитиль терпения уже догорел и осыпался пеплом — в любом случае, каждый раз Змеев выглядел по-настоящему пораженным.

Прямо как сейчас.

— Да? — миролюбиво обернулся к Антипию Лукьян, проигнорировав его пылающий негодованием взгляд.

— Если вы собой достаточно налюбовались, то прекратите всех отвлекать. У нас есть важное дело, и нам не стоит задерживаться здесь, — бросил Антипий.

И не дожидаясь ответа, стремительно развернулся, подхватил свои чемоданы и зашагал к выходу из здания вокзала.

— О, конечно, — растерянно пробормотал ему в спину Лукьян.

Затем его полный недоумения взгляд скользнул ко мне.

— Мне кажется или… я ему не нравлюсь?

— Ему никто не нравится, — покачала я головой. — Ты не особенный.

Лукьян чуть наклонил голову в сторону, разглядывая удаляющуюся спину Антипия Саблина, словно на ней были написаны какие-то ответы на сложные вопросы мироздания.

— В том-то и дело. У меня такое чувство, что я ему не нравлюсь — особенно сильно.

— Может, у него неприятный жизненный опыт, связанный со свадебными церемониями.

— Сомневаюсь.

— Может, он расстроился из-за того, что твоя история оказалась интереснее чем та, которую рассказал он, и он обиделся на то, что теперь выглядит некомпетентным. Благодаря тебе.

— Я довольно долго ждал, давая ему возможность высказаться первым.

— Может, он все еще дуется из-за того, что ты за время его лекции о стихийных дверях, поправил его раз двенадцать.

Это на самом деле выглядело довольно жалко.

— Ты считала? О, я польщен, я и не думал, что ты так пристально наблюдаешь за мной, Дафна.

— Платон каждый раз начинал ржать так громко, что Гордей от неожиданности падал с чемодана. Как человек, который везет аптечку, я должна была оценить суммарную вероятность сотрясения мозга.

— Ну-ну, — улыбнулся Лукьян, к которому мигом вернулось хорошее настроение. — И к слову, я уверен, что там нечего сотрясать.

— А может, — продолжила я основную мысль, — ты просто напоминаешь Саблину какого-нибудь однокурсника, который ужасно его раздражал. Кто знает.

Я вновь бросила взгляд в сторону статуи Акулины. У ее ног лежало множество монет, цветов и сладостей, на постаменте можно было увидеть даже несколько крошечных записок.

Внезапно я вспомнила о мятных конфетах, которые положила в карман на тот случай, если меня укачает в поезде, и, повинуясь внезапному порыву, достала их и подойдя к статуе присела на корточки и положила на постамент. Подняв голову, я посмотрела на ее лицо, желая убедиться, что оно не скривилось в какой-нибудь ужасной гримасе.

Все было в порядке.

Даже ее прозрачные глаза в этот раз не дрогнули, и я расценила это как добрый знак.

— Хочешь попросить ее о помощи? — поинтересовался склонившийся ко мне Лукьян.

— Не знаю. Просто… Моя мать родом из этих мест, так что мне, наверное, стоит поддержать ту традицию, которая выставляет Акулину в хорошем свете.

Другой карман жгла крошечная монета с фиалкой, но ее я должна была отдать не статуе, а самой Акулине.

— Хилков! Флорианская! — крикнул Антипий Саблин. — Долго мы еще будем вас ждать?! Вы не в свадебное путешествие приехали! Шевелитесь!

— Гляди-ка, — недовольно сказала я, — кажется, ты тянешь меня за собой на дно отдельно взятого социального рейтинга за авторством господина куратора.

— Мы не станем приглашать его на нашу годовщину, — скорбно заключил Лукьян.

— Я надеюсь, что вы там не монеты воруете! Или конфеты! Эй! Подумайте о репутации!

— Ни на одну.

Вокзал имел два выхода.

Тот что вел в город, и тот — что вел в лес.

Нам нужен был последний.

Девичий пансион находился в непроходимой глуши во избежание побегов воспитанниц, проникновения на его территорию всевозможных подозрительных и соблазнительных личностей, а также для того, чтобы родственники воспитанниц не навещали их уж слишком часто, привозя подарки, угощения, карманные деньги и талисманы с заклинанием вызова извозчика до города.

Подобные вещи расхолаживали барышень и пагубно влияли на их моральный облик.

— Все это очень хорошо, — глядя на темный лес сказал Платон. — Но как тогда мы туда доберемся? Пешком? Гордей? — позвал он. — Гордей, приятель, скажи мне, что у тебя с собой складной экипаж.

Гордей задумался.

— У меня нет складного экипажа, — наконец заключил он.

— О, ты меня прямо-таки успокоил. Потому что это была шутка, но ты так напряженно размышлял, что я уже успел испугаться.

— Но, — продолжил Гордей.

— Там есть «но», — сказала я.

— Но у меня есть несколько цирковых колес, — надменно похвалился Гордей, даже не предполагая какую реакцию это вызовет у окружающих. — В принципе, если вы умеете ими пользоваться, я могу их вам одолжить.

— Ты сейчас так намекнул, что мы кучка клоунов, я правильно поняла?

— Нет. У меня на самом деле с собой цирковые колеса.

— Звучит… еще хуже, — вздохнул Лукьян. — Очень странно.

И на Гордея немедленно со всех сторон посыпались вопросы.

— Откуда у тебя цирковые колеса?

— Ты сбегал с цирком?

— А потом ты ограбил цирк?

— Или разобрал батин велосипед?

— В твоем роду были клоуны? Уроды? Львы?

— Уроды-то точно были…

— Платон!

Конечно, никто так и не воспользовался этой исключительной возможностью. Да и идти пешком нам тоже не пришлось. Потому что за нами прислали экипаж.

Вот только выглядел он как-то странно.

Это была широкая черная повозка с вязью защитных рун на бортах, управляемая конями-големами, украшенными такими же руническими узорами.

Когда Антипий Саблин сказал, что за нами прибудет экипаж, я подумала, что это будет экипаж Девичьего пансиона.

Но тот, что бесшумно остановился возле нас не мог принадлежать пансиону.

Это была одна их тех повозок, которые использовались жандармерией для пересечениям масштабных проклятых территорий или передвижений внутри них. Проклятые территории могли представлять собой отдельно расположенные дома, области в лесах и парках, а могли охватывать целые районы и города. Из-за искривленного времени и разрушительных чар, пропитавших место до основания, к нему бывало сложно подобраться, непросто выбраться, а уж о возможности ориентироваться внутри можно было и вовсе только мечтать.

Пока однажды не были изобретены подобные экипажи. Их называли блуждающими повозками по аналогии с блуждающими огнями, которые горели на болотах, полях и кладбищах, будучи единственным источником света в непроглядной тьме.

Дверца распахнулась, приглашая нас внутрь.

Не было сомнения в том, что эту блуждающую повозку призвал Антипий Саблин.

Вот только это закономерно вынуждало всех нас задуматься вот над чем — исчезновения учениц и даже наличие недоброжелательной потусторонней сущности не требовало такой подготовки, так насколько же плохи были дела в Девичьем пансионе?

Глава 25

В лесу было очень тихо.

Голые ветви деревьев, укрытые разве что редким подтаявшим снегом, перекрывали друг друга так плотно, что за ними ничего нельзя было разглядеть, и, если бы не горящие хрустальные глаза коней-големов, которые стремительно тянули повозку вперед, мы бы ни за что не нашли дорогу к пансиону в этой чернильной темноте.

Другим источником света служил пекельный огонек Гордея Змеева, который он подвесил над своей головой, надо думать, намекая тем самым всем нам на то, что он тут один достойный и благодетельный человек.

Уловив какое-то движение возле лица, я взмахнула рукой, и между моих пальцев, задев их бархатным, влажным брюхом, бесшумно проскользнула крупная оса.

Описав несколько кругов возле повозки и чудом избежав клацнувших зубов одного из коней она столь же внезапно, как и появилась, исчезла в темноте, резко метнувшись вправо.

Я бросила взгляд туда, но так ничего и не увидела, кроме липкой паутины в просветах между ветвями. В случайно цепляющих ее отблесках пламени она выглядела как сотни лиц, замерших вдоль дороги и удивленно раскрывающих рот.

Я поспешно отвернулась.

— Насекомые, — констатировал Платон тоном человека, который открыл свой новогодний подарок и обнаружил там носки и пену для бритья. — Темень. Холод. Сырость. Змеев, если ты и в этот раз превратишься в козла, клянусь, я тебя тут кину.

— Лучше побеспокойся о том, чтобы самому ни в кого не превратиться. И ни на кого не кинуться. А то Иларион, я, по всем правилам пятнашек сейчас вроде как твоя очередь.

Платон сложил руки над головой.

— Я в домике.

— Призракам будешь рассказывать.

— Вы поняли, что мы находимся в проклятой области, — резко прервал намечающийся турнир по оскорблениям Антипий Саблин, — не прошло и… — он потряс рукой, чтобы посмотреть на часы, очевидно, он хотел показать мастер-класс по оскорблениям, потому что был недоволен текущим уровнем участников чемпионата, но судьба была не на его стороне, — впрочем, неважно.

На повороте Гордея качнуло в сторону, и циферблат на вытянутой руке Антипия Саблина угодил под яркий свет пламени.

Пока минутная стрелка еле заметно ползла вперед, часовая бешено крутилась назад, а секундной и вовсе не наблюдалось.

Тем не менее, на вокзал мы прибыли к девяти часам утра, и, по моим субъективным ощущениям, ехали мы не больше пятнадцати минут.

Во всяком случае, на моей памяти Платон просто не способен был молчать дольше.

И на протяжении всех этих пятнадцати минут Антипий Саблин что-то увлеченно рисовал в блокноте. Теперь он, по-видимому, наконец-то остался доволен полученным результатом и с готовностью продемонстрировал его нам.

— Посмотрите сюда, — сказал он. — Что вы видите?

Гордей, судя по прищуру, видел в темноте весьма паршиво, возможно, потому что сейчас его магический источник находился в работе, Платон, судя по усмешке, видел совершенно не то, что стоило бы озвучить, а я могла поклясться, что это какой-то психологический тест.

Если я не могу сложить все это в силуэт ежа, со мной точно все в порядке?

Иными словами, пространственным мышлением и способностью творчески интерпретировать кляксы отличался один Лукьян.

Он-то и сказал, устало подперев щеку рукой:

— Воронку.

— Хорошо, — скупо похвалил Антипий Саблин, он бы, наверное, предпочел куда более веселые ответы, но Лукьян редко юморил при посторонних, возлагая на себя всю тяжесть работы по произведению хорошего впечатления о нашей компании на окружающих, так что господину куратору не стоило даже пытаться. — А для чего я ее нарисовал?

Явно не для того, чтобы похвастаться.

И дело тут было не только в том, что это было удивительно уродливо. Такие вещи никогда не останавливали того же Илариона, который причислял к высокому искусству все, что соответствовало критериям «ничего непонятно, очень дорого и — автор мертв».

Все же спрашивал Антипий Саблин наверняка не для того, чтобы поиздеваться над нами, даже если выглядело все именно так.

Из того, что я слышала о Саблине, он был не самым приятным в общении парнем, но — очень ответственным. Сейчас его главной задачей в общении с нами должно было быть обучение, так что он наверняка старался донести до нас какие-то полезные знания. И, пусть это и не было презентацией на тридцать слайдов с анимацией, он явно подготовился.

Но, как и любой преподаватель, понимал, что половина его аудитории плохо помнит, как именно называется предмет, а вторая еще не садилась за шпоры, так что не слишком надеялся.

Думай.

То, что на первый взгляд показалось мне попыткой великана расписать ручку, на самом деле представляло собой заштрихованную черную область в центре, множество расходящихся от нее стрелок, два перпендикуляра и с десяток кривых окружностей, наложенных друг на друга, в дуги которых в конечном счете и упирались все стрелки.

Я всей душой ненавидела геометрию, к счастью, это была не она.

— Больше всего это похоже на схему движения энергии внутри проклятой области, — заключила я. — С указанием источника, радиусов распространения проклятого потенциала и временными изломами внутри образовавшихся секторов.

— Так. Ну и последний вопрос. Что за область изображена на схеме? Сразу с подсказкой, потому что дополнительный вопрос к последнему — где сейчас находимся мы?

— Это просто, — сказал Лукьян и, даже не глядя на схему, указал на левый нижний угол, в точку пересечения двух окружностей. — Если я не ошибаюсь, а я уверен, что я не ошибаюсь, мы сейчас где-то здесь.

Антипий Саблин нахмурился и резко развернул блокнот к себе.

— Нет, — наконец сказал он после некоторых раздумий.

— Ну как нет, если да?

— Хилков, мы на два сектора выше.

— На два сектора выше мы будем, если считать по ночному коэффициенту пространственного отклонения. Но зимой его подставляют только после десяти, а десяти еще нет. Так что правильно будет так, как я сказал.

О, нет, подумала я. Это не геометрия, нет. Все куда хуже. Это, кажется, физика.

Антипий и Лукьян продолжили спорить, поочередно тыкая в разные точки на схеме, а я тем временем посмотрела на Платона и Гордея в поисках моральной поддержки, ради ощущения духовного единства и просто для того, чтобы убедиться в том, что проблема тут не во мне. Судя по их лицам — Платон понимал целое ничего, но старался не слишком расстраиваться по этому поводу, вероятно, успокоив себя тем, что несмотря ни на что он хотя бы красивый, пока Гордей, которому подобное утешение не светило, четко осознавал — ему срочно нужен самый дорогой в империи репетитор по этому чему-то, если бы еще знать, это что.

Ах, какое облегчение, что я не единственный гуманитарий в повозке.

Прямо от сердца отлегло.

— И для чего нам знать, где мы на этой схеме? — все-таки спросил Гордей.

— Мне для того, чтобы управлять повозкой и не угодить во временную яму. Вам — для общего развития, — лениво отмахнулся Антипий Саблин, найдя занятие куда интереснее ответов на наши вопросы и собеседника приятнее Гордея во сто крат. — Хилков, нам точно туда? Если сектор на самом деле находится ниже, то мы врежемся как раз…

— Вот как раз так мы и не врежемся.

Лукьян провел линию от одного конца листа до другого, заштриховал что-то под ней и наконец обвел область чуть правее и вновь переместился поближе ко мне.

— О, — восхитился Антипий.

Повозку сильно мотнуло в сторону.

Я начинала немного жалеть о том, с какой легкостью я рассталась с мятными конфетами на вокзале. Ну зачем они статуе? Мне они сейчас были куда нужнее.

Кивнув самому себе, свернув схему в четыре раза и убрав в карман пальто Антипий Саблин хлопнул в ладоши и сказал:

— А теперь самое время объяснить вам, с чем именно мы имеем дело. Я, конечно, передал основную информацию господину Громову, так что он должен был провести для вас основной инструктаж.

— Он же провел? — с сомнением уточнил Антипий, когда в и без того безмолвном лесу стало еще тише, потому что никто из нас не мог припомнить, чтобы наставник Громов сказал что-то кроме:

— Там пропадают воспитанницы. Возможно, сущность. Разберетесь, все-таки не первый курс.

Я взяла на себя смелость максимально подробно пересказать этот инструктаж.

— И это все?

— Да.

— То есть…

— Да.

— Но ведь…

У Антипия Саблина не было слов.

Возможно, только цензурных.

Потому что он молчал так долго, что это вполне себе тянуло на экспрессивный, невероятно красочный и полный непечатных выражений мысленный монолог.

— Что ж. С одной стороны, вы ничего не знаете, но с другой, у вас нет никаких заблуждений, которые могут вам помешать, — принялся рассуждать Антипий. — Возможно, оно и к лучшему.

Оптимист.

Антипий Саблин начал издалека.

Много-много лет назад в городе, который теперь уже, наверное, снесли, а на его месте построили базар и продают сувениры, которые штампуют на фабриках Змеевых, в те времена, когда птицы говорили человечьими голосами, по большей части всякую ерунду, но все же, а черепахи не кусались, жила-была на свете одна девушка, которая отчаянно хотела встретить свою любовь.

— Ага. А встретила Первого Предсказателя. И он как начал ей жаловаться на жизнь и ругать богов, а потом и вовсе превратил ее табуретку в злого духа. Это, кажется, опять что-то про стихийные двери. Я выпрыгиваю из повозки.

— Слева временная яма. Если выпрыгнешь из повозки, вполне возможно, попадешь в те самые времена, к той самой девушке. Встретит тебя, и тут еще вопрос, кому из вас не повезет больше.

— Замолчали немедленно. Оба. Вы, господин Хилков, особенно.

— Как скажете.

Каждый день девушка ходила в храм и молилась богам о том, чтобы встреча поскорее состоялась, но каждую ночь засыпала в слезах, потому что ее молитвы оставались без ответа. Пока однажды после очередной службы к ней не подошла незнакомая женщина. У женщины были добрые глаза, нежный голос, и только ее руки были покрыты ужасными шрамами от порезов. Она сказала, что знает, как помочь девушке.

— Дать денег.

— Змеев.

— Что? У нее наверняка не было приданого, иначе откуда такие проблемы.

У Антипия Саблина едва заметно задергался глаз.

— Разве любовь — это не поле битвы? — улыбнулась женщина. — Так почему же ты не борешься за нее?

— Простите? — растерялась девушка, ощутив легкое головокружение.

— Может, все дело в том, что твоего любимого пока нет в этом мире? — задумчиво продолжила женщина, успокаивающе погладив девушку по голове. — Ты такая красавица, такая умница, разве способен человек по достоинству оценить тебя? Такой, который бросает на тебя лишь быстрый мимолетный взгляд, да и то — сквозь пальцы. Нет. Тебе нужен тот, кто будет смотреть на тебя каждую минуту. Только он сможет тебя понять.

— Но где же мне найти того, кто будет смотреть на меня каждую минуту? — удивилась девушка.

Ей не удавалось найти даже того, кто смотрел бы на нее целую минуту в день, о большем она не смела и мечтать.

И тогда женщина подарила ей — зеркало.

Женщина сказала, что каждое утро вместо того, чтобы бестолково молиться богам девушке следует надевать самое красивое платье, самые красивые украшения, ярко красить губы, румянить щеки и чернить брови, а поле смотреться в зеркало, думая о том, что уже совсем скоро она встретит свою любовь.

Это было похоже на все те мотивационные истории о том, что прежде всего нужно полюбить саму себя.

За одним маленьким исключением.

— Когда твое желание исполнится, — сказала женщина, и одинокая утренняя звезда ярко сияла в небе, — я попрошу тебя о крошечной услуге. Помни об этом.

Девушка только кивнула.

И в один из дней, когда она крутилась перед подаренным зеркалом, любуясь отражением — оно изменилось. И вместо себя она увидела по ту сторону — молодого человека.

Он выглядел именно так, как она всякий раз описывала его в своих молитвах.

У него были ясные глаза.

Ласковая улыбка.

И один глаз был светлее другого.

А возможно — так просто падал свет.

Эта любовь была настоящей, вот только они никак не могли коснуться друг друга, но и это не печалило девушку. Ее желание исполнилось, и в ее жизни наконец-то наступила счастливая, беззаботная полная радости пора, которая, как она думала, будет длиться вечно.

Но она ошибалась.

Она повесила зеркало на самом видном месте в доме, это было большое зеркало, в полный рост, но для нее оно весило не больше пушинки, ей даже не пришлось никого просить о помощи.

И в один из дней она случайно увидела, что в зеркало смотрится не только она.

В зеркало смотрелась ее сестра!

Ее долго не было дома, так что девушка уже успела позабыть о ней, и нужно же ей было вернуться именно сейчас.

Ее лицо было удивительно мрачным.

— Откуда ты взяла это зеркало? — сурово спросила сестра. — Давно оно тут висит?

— Не твое дело. Немедленно отойди.

Сердце девушки обуял страх. На секунду ей показалось, что образ ее любимого мелькнул в зеркале. Но посмотрел не на нее. А на сестру. Может, он их перепутал? Ведь они были очень похожи. Нет-нет, этого не могло быть, он не мог смотреть на ее сестру, ведь, если он покинет ее, что у нее останется?

— От него нужно избавиться, — бессердечно сказала сестра.

— Ничего хорошего оно тебе не принесет, — добавила она.

Но девушка знала лучше.

Сестра хотела отнять ее любимого!

Нет, она не могла этого допустить.

Она должна была что-то сделать, чтобы остановить ее.

— Дальнейшие версии истории разнятся, — сказал Антипий Саблин. — В одной говорится, что дух зеркала и в самом деле влюбился в сестру той девушки, что изначально призвала его, девушка сошла с ума от ревности и попыталась убить соперницу. Той удалось сбежать, предварительно разбив зеркало, но она порезала руки об осколки, кровь открыла дверь в потусторонний мир, и дух зеркала преследовал ее до конца ее дней, и нигде ей не удавалось скрыться от него надолго. В другой версии дух зеркала выпустила изначальная хозяйка зеркала, взяв ярко-красную помаду и начертив на поверхности ступени и дверь. И снова, выбравшись, он преследовал лишь ее сестру. В некоторых версиях вспоминают и о женщине из храма. Якобы после того, как сердце влюбленной девушки было разбито, той все равно хватило наглости явиться за оплатой, и как бы девушка не кричала и не проклинала ее за то, что та соврала, это не трогало ее сердце. А есть и такая версия, в которой сестра девушки на самом деле оказалась снизошедшей в мир богиней, и именно ее сияющая божественная душа привлекла зеркального духа, который позабыв обо всем следовал за ней повсюду, и даже после ее смерти никак не мог успокоиться и даже запер ее неупокоенный дух в ловушке. В любом случае, важно здесь другое. Это очень известная легенда, а на ее основе написано множество пьес с различными концовками, но все они без исключения прокляты.

— Если какая-то труппа бралась ставить эту пьесу, — продолжил Антипий Саблин, скрипнув зубами, его настроение резко ухудшилось, словно ему неприятно было об этом говорить, — всякий раз непременно по просьбе неизвестной богатой дамы, которая вызывалась спонсировать постановку, и спонсировала она, конечно, малоизвестные, бедные труппы, на третий день от начала репетиций, ровно в два часа ночи в гримерке главной актрисы волшебным образом появлялось зеркало. В этом зеркале прятался зеркальный дух, который мог принять любое обличие и пообещать смотрящемуся в зеркало что угодно. И, если кому-то хватало ума выпустить его на волю в обмен на желание, он учинял вокруг немыслимый хаос, чтобы исчезнуть лишь тогда, когда он наиграется или, когда найдется достаточно сильный маг, способный изгнать его.

— Кто-то из пансиона решил поставить эту пьесу? — догадалась я.

— Да, — подтвердил Антипий.

Каждую осень в Лесть-Апатьево проходил большой театральный фестиваль. В нем принимали участие как профессиональные труппы, так и любительские кружки всевозможных учебных заведений империи. От нас туда второй год подряд порывался поехать Иларион. Он даже взял с нас честное слово, что мы ему поможем. То есть сыграем в написанных им пьесах на потеху публике. Вот только как наследнику престола ему полагалось сидеть в императорской ложе на месте почетного гостя, а не скакать по сцене.

Иларион очень страдал.

Как выяснилось, его пьесы были еще не самым ужасным кошмаром на свете.

Встречались и вещи, и драматурги-любители гораздо хуже.

— Кто?

— Моя сестра, — сказал Антипий. — Варя.

Варя Саблина не видела в этом ничего дурного. Она только-только поступила в пансион и очень хотела показать себя во всей красе. Пьеса была довольно короткой, очень эпатажной, к тому же идеально подходила ученицам пансиона, ведь в ней были одни лишь женские роли. В конечном счете роль зеркального духа никому не следовало играть, ведь в соответствии с прочтением Вареньки Саблиной его существование было реально лишь в мыслях главной героини.

Пьесу девушкам посоветовала одна из наставниц пансиона, и она же заверила Варю и ее подруг, что проклятие кроется лишь в сверхъестественном элементе пьесы. А если его выбросить, так ничего плохого ни с кем и не случится.

Также по совету наставницы они ввели несколько новых сцен, танцы и существенно расширили сюжетную линию, посвященную посещениям храма и обращениям к богам.

Пьеса очень понравилась публике.

— А потом девушки, которые участвовали в ней, стали пропадать? — предположил Платон.

— Нет.

— Они стали пропадать спустя какое-то время? — предложил версию Гордей.

— Нет.

— Пропадали не те девушки? — попробовала я.

— Нет.

— Никто не пропал, верно? — сказал Лукьян.

Нервно выводящий в блокноте каракули Антипий Саблин замер.

— Исчезновения — это официальная версия, — продолжил Лукьян. — Есть даже длинный список пропавших девушек, а их семьям от имени пансиона направлены соболезнования. Вот только, если проверить каждое имя, все эти девушки погибли уже давно и совсем не связаны с текущим происшествием.

— И откуда только у вас этот список, господин Хилков?

— Случайно подобрал, когда к вам на допрос заходил. Так в чем на самом деле проблема? Зачем врать в официальных заявлениях?

— Потому, — вздохнул Антипий Саблин, — что мы толком не знаем, что именно происходит. Список жертв? Соболезнования? Это не мы. Цветы семьям и в самом деле посылал пансион, хотя я себе не представляю, кто именно там может этим заниматься.

Все дело в том, что на следующий день после того, как пьеса была сыграна, пансион исчез со всех карт, а также из памяти людей. Здание и его обитатели, никто о них не помнил. Словно они растворились в воздухе. Даже те девушки, которые в тот момент находились за его пределами.

Он исчез из имперских новостей, из сплетен, из всех адресных книг.

А потом одна из семей получила первый венок.

Пансион воскрес в памяти людей и вновь появился на картах. Словно кто-то ослабил действие проклятия.

Вот только к тому моменту его уже окружала огромная проклятая область.

Глава 26

— Звучит ужасно. И почему тогда сюда отправили нас? — недовольно поинтересовался Гордей. — Я буду жаловаться. Это попытка убийства. Мы еще студенты. Второкурсники. У нас пока нет даже разрешения на ношение зачарованного оружия!

— У тебя сейчас заговоренный нож из кармана выпадет, — подсказала я.

— Ладно я, — костяная рукоятка мгновенно скрылась в кармане шубы. — Я все равно ношу. Потому что могу себе позволить штрафы. Но как насчет этих нищебродов? — он эмоционально ткнул пальцем в нас с Лукьяном. — У них с собой только вера в счастливое стечение обстоятельств. Ничего попроще не нашлось?

— Это самое простое, что было, — сказал Антипий Саблин.

— Как будто бы кто-то в это поверит.

— А куда было вас посылать? Зачищать обвалившийся этаж Пограничной башни? Ловить сбежавших из нее преступников? Очень смешно. Я взял вас на самое безопасное задание из возможных. И вы бы это поняли, если бы умели дослушивать то, что вам рассказывают, до конца.

— Дедушка добьется вашего увольнения, если со мной что-нибудь случится.

— Ох. Ну теперь я вроде как даже заинтересован в том, чтобы с вами что-нибудь случилось.

— Молодец, Гордей, — похвалила я.

— Я знаю.

— Это был сарказм.

— Что-то я не понял, — вскинулся Платон. — А чего это мы нищеброды?

— А кто вы еще?

— Да у тебя все нищеброды, — сказала я. — Даже, наверное, Иларион.

— Ха! Он хуже всех. Знаете, сколько корона должна моей семье? И мы еще что, должны отдать им Надю? Я вот не согласен. И дедушка тоже. Дедушка вообще сказал, что…

— Мы готовы дослушать, Антипий Савельевич, — прервал его Лукьян, а жаль. — Пожалуйста, не обращайте внимания на Гордея. Мы его таким уже нашли.

С другой стороны — может и правильно. Если уж разговор свернул к Наде, это только вопрос времени, когда Гордей выведет его к злодейской природе предсказателей, вероломстве Хилковых и оседлав своего любимого конька примется донимать Лукьяна.

— Ладно, следующий кто перебьет меня, в наказание будет за ним присматривать. Если плохо присмотрит, зачту практику автоматом в тот же момент, и в дневнике напишу такую характеристику, что хоть сразу в Совет империи.

— Эй!

***

Вслед за первым испугом пришел закономерный вопрос — как так вышло?

Для того, чтобы разом воздействовать на разум стольких людей, изменить их воспоминания, вмешаться в их чувства, стереть даже самые крошечные материальные свидетельства существования не только предметов, но и людей, требовалось немало сил и совершенно уникальные знания. К тому же для ментального воздействия, как правило, требовался контакт с жертвой. Не обязательно прямой, достаточно было магического проводника, а магическим проводником могло послужить практически что угодно — кольца, письма, даже иголка, подброшенная под дверь.

Но что стало проводником на этот раз? С чем каждый человек в империи постоянно взаимодействовал? Как и до чего было проще всего дотянуться неизвестному мастеру проклятий? Ведь не обошел же он в самом деле все дома от южной до северной границы, разбрасывая иголки.

Разгадка должна была найтись в Девичьем пансионе.

Раз уж он вновь возник на картах, стало быть, дурное дело завершено, и, даже если сам преступник сбежал, там могли остаться его следы.

Охотничий корпус жандармерии приготовился к худшему. К тому, что, когда они войдут в пансион, им понадобятся мешки для костей, платки для слез и лекарство для желудка. Шеф Кемский даже пытался отстранить от дела Антипия Саблина. Одной из предполагаемых жертв была его младшая сестра. Как можно было надеяться на то, что он не лишится самообладания и не наделает ошибок? Антипий не стал спорить, но предупредил, что у всего есть последствия. Или он участвует в операции, или операция в скором времени понадобится шефу Кемскому.

Шеф Кемский сказал:

— Ну чего ты сразу начал? Я ведь только предложил.

Вот только попасть в пансион никому из охотников так и не удалось.

Окружавшие его проклятые чары заставляли бесцельно нарезать круги даже блуждающие повозки, самочувствие ступивших в густой черный туман чар стремительно ухудшалось, и в довершение — лес вокруг пансиона буквально кишел призраками русалок. Они прятались за ветвями в своих лошадиных формах, следовали за проезжающей повозкой горящим хищным взглядом, смеялись, когда даже кони-големы с их железными сердцами, хрустальными глазами металлическими душами принимались издавать тревожное дребезжание, так похожее на испуганное ржание настоящих лошадей.

Пытались ли они напасть на кого-то из охотников?

И да, и нет.

Пока те находились в повозке, русалки лишь наблюдали за ними. Но стоило охотникам попытаться сойти с тропы, углубиться в лес, развеять чары хотя бы на небольшом пространстве, повесив на ближайшее дерево благословенный амулет — русалки принимались визжать, бросались к амулету как стая голодных псов и разрывали амулет на части, а после вновь затихали, потом, синхронно хихикая, оборачивались к тому охотнику, который повесил амулет и преследовали его до тех пор, пока не загоняли обратно в повозку.

И повозка вновь принималась бегать по кругу под мелодичный смех как на детской карусели.

Охотники тревожно всматривались в лица русалок.

Хотя на первый взгляд, ни одно из этих лиц не было похоже на лица учениц или наставниц академии, это никого не успокоило. Потому что внешность русалок была изменчива как вода.

Сражаться с русалками оказалось делом не из легких.

В обычных условиях, их без труда удавалось подавить чарами огненного типа, но здесь все заклинания неизменно летели обратно в их авторов. Заговоренные хлысты заставляли русалок разбегаться в любой другой ситуации, но здесь оружие мгновенно вылетало из рук охотников и намертво застревало в рыхлой сырой земле.

Охотничий корпус нес потери, и по большей части эти потери были — материальными.

Зная прижимистость шефа Кемского, все мысленно попрощались с премиями на ближайшие десять лет.

Так продолжалось еще некоторое время.

Пока русалки вдруг не исчезли, все вокруг погрузилось в тишину, а в просвете между ветвями наконец-то стало просматриваться здание пансиона. Охотники были очень удивлены, и именно в этот момент и из глубины леса, чуть не угодив под колеса повозки, выбежала рыдающая девушка.

***

— Еще один призрак? — насторожилась я, прервав рассказ.

Антипий Саблин отрицательно покачал головой, а его глаза за стеклами очков как-то нехорошо сверкнули.

— Нет. Одна из учениц пансиона.

***

Ее звали Олеся Сотникова.

Она была ужасно напугана и ее было очень нелегко успокоить.

По словам девушки, странности начались незадолго до театрального фестиваля.

В пансионе висело множество зеркал, и в какой-то момент девушке стало казаться, что кто-то все время наблюдает за ней оттуда.

Поначалу она отмахнулась от этой мысли, посчитав, что так на ней сказались все те дурные байки, которые окружали выбранную ими пьесу, и она просто слишком распереживалась.

Конечно, несмотря на заверения наставницы и поразительную самоуверенность Варвары Саблиной, чья преданность сценарию легенды о зеркале выглядела пусть и немного странной, но объяснимой ведь почетным гостем фестиваля должен был стать Иларион Таврический, некромант, его наверняка должна была впечатлить история о призраке — полностью избавиться от волнения никому из девушек так и не удалось.

Пансион был рассчитан на сотню воспитанниц, для постановки хватило бы и пяти человек, однако найти желающих оказалось сложно. Большинство отказывались участвовать в таком опасном мероприятии. Все замерли в ожидании того, что что-то произойдет с главной актрисой.

Но время шло, а с Варей все было в полном порядке. Никакого таинственного зеркала в ее комнате не появилось ни после первой репетиции, ни позднее, никакой призрачный мужской силуэт не следовал за ней по пятам.

Так что постепенно и остальные девушки успокоились, и желающих помочь с костюмами или декорациями становилось все больше.

Олеся даже посмеялась над собой, перебирая стеклянные бусы на своем костюме. И вновь почувствовала чей-то взгляд. Она испуганно заозиралась, но в танцевальном классе больше никого не было. После репетиции финального танца постановки остальные девушки уже убежали в ванную смывать пробный макияж, а учитель танцев отправился на совещание к директрисе, оставив ключ Олесе. В комнате никого не могло быть. Разве что…

Олеся сглотнула и повернула голову направо.

… в зеркале.

Зеркала над танцевальной стойкой потемнели. А затем внутри них стал проступать пар, словно по ту сторону на зеркало кто-то дышал.

Олеся с визгом выбежала из танцевального класса, а на следующий день отказалась участвовать в постановке.

Из-за этого она крупно поссорилась с Варей Саблиной. Та была страшно недовольна и резко указала Олесе на то, что она всех подставляет, ведь до фестиваля осталось всего ничего. Но Олеся была непреклонна в своем решении, и Варе пришлось отступить.

Наставница в отличие от Вари ничего не сказала, только сердито поджала губы в ответ на попытки Олеси извиниться.

И снова ничего странного не происходило.

Олеся решила поговорить с другими девочками, отказавшимися от своих ролей до нее, и те подтвердили, что им тоже временами казалось, будто за ними кто-то наблюдает. Некоторые даже описывали свои ощущения более подробно. Кому-то взгляд казался наполненным злобой, а кому-то наоборот — беспокойством.

Олеся тоже еще несколько раз ощущала чей-то взгляд, а однажды резко подняв взгляд и вовсе увидела в зеркале вместо своего отражения пару черных, блестящих, улыбающихся глаз.

— Какой вздор, — надменно заключила директриса в ответ на их жалобы. — Наш пансион стоит на земле, которая некогда принадлежала крупному святилищу. Это место наполнено положительной энергетикой, которая его защищает. Да к тому же я каждый год закупаю новейшие охранные артефакты и приглашаю жрецов и магов для того, чтобы они наложили благословения и защитные заклинания. Здесь просто не может завестись какая-нибудь мерзость. И, даже если так, почему же я ничего не чувствую? Ах, барышни. Вы готовы испугаться собственной тени. Хватит выдумывать глупости, ступайте и помогите с подготовкой декораций. Мы не должны посрамить честь нашего пансиона!

Тогда одна из девушек предложила помолиться и попросить защиты от неизвестного у небес.

Олеся толком не могла вспомнить, кто именно из учениц это был, но саму молитву запомнила очень хорошо. Потому что она показалась ей странной. Вместо того, чтобы пойти в часовню, та ученица повела их к большому раскидистому дереву во дворе. Дерево было высохшим, практическим мертвым, вместо листьев его ветви украшали истлевшие от времени ленточки и потрескавшиеся бусы. Это было наследие прежних времен, когда подобные деревья росли возле храмов и действительно служили для того, чтобы прихожане оставляли на них свои пожелания. Теперь здесь не было никакого храма, и оставалось лишь удивляться тому, что Аронья Петровна с ее неприязнью ко всему уродливому, неуместному и неаккуратному до сих пор не распорядилась срубить дерево.

— Если повязать ленту на ветку, — сказала та ученица, — небеса защитят вас от всего дурного.

Это звучало очень безобидно, но в то же время обнадеживающе, и девушки с готовностью последовали данному совету. Новость облетела весь пансион, и вскоре дерево украсило бесчисленное множество новеньких разноцветных ленточек.

День фестиваля прошел без особых проблем и происшествий.

А вот на следующее утро учителя танцев и этикета внезапно заболели. К счастью, Аронье Петровне удалось практически моментально найти им замену.

Олеся точно помнила, что кто-то вошел в класс, широко распахнул окно и тяжело вздохнул, глядя на зеркала.

Вот только как не пыталась она не могла вспомнить, был это мужчина или женщина, и как выглядел этот человек.

К тому же в тот момент, когда солнечные лучи, хлынувшие из распахнутого окна заплясали по комнате, ее взгляд привлек какой-то знакомый блеск. Посмотрев туда, Олеся удивилась еще больше. Блестела серебряная подвеска в форме бабочки на одной из учениц. И у удивления Олеси было две причины.

Во-первых, это была та самая лента, которую она повязала на дерево желаний во дворе. Ярко-красная, совсем новая, с такой красивой подвеской. Почему же теперь она оказалась в чужих волосах?

А во-вторых…

Во-вторых, Олеся вообще не помнила такой ученицы.

Поэтому она спросила у соседки по комнате.

— Это Арина Ярцева, — нахмурившись ответила та. — Ты с утра ударилась головой? Она же живет в нашей комнате.

Олеся ощутила холодок, пробежавший по спине.

И тогда Арина Ярцева, словно услышав, что говорят о ней, подошла к ним, неловко улыбаясь. Она схватила Олесю за руку и потянула к зеркалу, сказав:

— Матушка сказала, что я сильно выросла. Мне стали коротковаты рукава. А ведь на экзаменах мы с тобой были примерно одного роста. Иди сюда, Олеся, давай проверим.

Олеся растерянно посмотрела в зеркало.

Там отразились она и Арина.

И на секунду ей показалось, что они выглядят одинаково.

Но это видение быстро рассеялось.

Также быстро, как Арина потеряла к ней интерес.

Она подолгу смотрела в окно и была крайне задумчива. Подолгу красовалась возле зеркал. Красиво пела.

Прошло три дня, и вот глубокой ночью, когда Олеся открыла глаза, то обнаружила себя стоящей возле озера в глубине леса. На ней была лишь ночная сорочка. Она не помнила, как выбралась из пансиона, и совершенно не понимала куда ей идти.

Она пошла наугад.

И в тот момент ее чуть было не сбила блуждающая повозка.

***

— Значит, все остальные девушки по-прежнему в пансионе? — предположила я, когда рассказ Антипия Саблина подошел к концу. — Как и наставники? Если пансион стало видно, значит, в него можно было попасть. Вам удалось еще кого-нибудь вывести?

— Нет. Нам и в самом деле удалось войти в пансион. Вот только в нем было совершенно пусто, если не считать портретов императорской семьи на каждой более-менее ровной поверхности, конечно, они в некотором роде создают эффект присутствия. К тому же нам удалось побродить там лишь до утра. С рассветом мы опять заплутали и вместо коридоров пансиона оказались на лесных тропинках, а русалки появились и приняли нападать на нас, словно пытаясь поскорее выгнать из леса.

— Арина Ярцева, — задумчиво сказал Лукьян. — Это же имя из заявленного жандармерией списка пропавших девушек. Ярцевы первыми получили поминальный венок.

— Так и есть, — согласился Антипий. — Мы тоже обратили на это внимание. Как и на то, что Олеся Сотникова ничего не могла сказать о том месяце, в течение которого пансион не отображался на картах и исчез из воспоминаний других людей. По ее мнению, с фестиваля прошло не больше трех дней. Но данных было слишком мало для того, чтобы что-то предполагать. Нельзя было даже сказать, живы или мертвы все прочие обитатели пансиона. Пока в следующем месяце ситуация не повторилась.

На этот раз венок получил господин Туманков, а некоторое время спустя из леса вышла другая ученица пансиона.

Она рассказала примерно ту же историю, что и Олеся Сотникова, вот только ученицу, которая внезапно появилась в пансионе с ее лентой в волосах звали Дарьей Туманковой.

У нее также наблюдались проблемы с датами.

Все повторялось снова и снова.

Странно.

Страннее было только поведение получателей поминальных венков. Они выглядели болезненно и нервно, их глаза казались слишком красными, они теряли интерес к светским мероприятиям, зато куда чаще, чем прежде, посещали храм и заказывали поминальные службы для девушек, которым предназначались венки. Отправляли пожертвования на адрес пансиона, даже если сейчас доставить их получателю было невозможно. Судя по отчетам, которые получал Антипий Саблин, они даже ездили в Лесть-Апатьево. Вот только никто из них не двинулся дальше вокзала. Все они, заметив что-то, словно на Русальском вокзале притаился самый страшный их кошмар, бежали в сторону билетной кассы и срочно покупали билеты обратно. С дрожащими губами и совершенно безумными лицами.

— Они никак не объясняли свое поведение? — спросил Лукьян.

— Нет. Однако…

— Однако что?

— Однако некоторое время спустя госпожа Ярцева погибла при весьма странных обстоятельствах. Глубокой ночью она отправилась кататься на лодке по пруду перед поместьем. И утонула.

Мы все задумались над словами Антипия.

Были ли события в пансионе связаны с внезапной смертью госпожи Ярцевой?

И пока все наверняка размышляли над этим, я размышляла еще над кое-чем.

В оригинальном романе госпожа Ярцева прожила довольно долгую жизнь. В ее прошлом был темный секрет, и, пусть в конечном итоге он и стал всем известен, что сослужило хорошую службу главным героям, это должно было произойти еще не скоро.

Так что же произошло?

— Пока что мы так и не можем понять ни мотивы сущности, ни того, почему она захватила именно пансион. Но одно известно наверняка, — сказал Антипий Саблин, — все обитатели пансиона живы, просто на время помещены в какое-то искусственно созданное чарами параллельное пространство, и, пусть и по одной, сущность все же выпускает девушек, и, насколько можно судить, не причиняет им никакого вреда. Сейчас мы только и можем, что забрать очередную ученицу и поискать новые зацепки. Собственно, именно в этом и заключается ваше задание. Как видите, абсолютно ничего опасного.

На последних словах Антипия повозка совершила крутой поворот и остановилась перед высокими коваными воротами.

Глава 27

Антипий Саблин имел что-то лично против меня.

Иначе — почему?

— Ты плетешься как черепаха, — пожаловался Гордей.

— Уж скорее это ты спешишь на тот свет, — не согласилась я.

И, если бы от оборота моих глаз зависела смена времен года, Змеев в ту же секунду поджарился бы на летнем солнцепеке, но, увы, моя магия не простиралась так далеко. Если мне что и суждено было сменить в ближайшее время, так разве что прическу. Вот еще пару раз я зацеплюсь за какую-нибудь торчащую в самом неожиданном месте ветку — и готово. Можно сбривать. Уложить это хоть во что-то, не имеющее внешнего сходства с вороньим гнездом, уже в любом случае не выйдет.

— Не зазевайся и не упади в какую-нибудь яму, — посоветовал Змеев и ради того, чтобы я наверняка увидела, насколько презрительную мину он при этом скорчил, даже развернулся, продолжая шагать спиной вперед. — Я за тобой не полезу, так что лучше смотри не по сторонам, а под ноги. Мы не в музее.

Самоуверенность — это маяк, по которому высшие силы определяют, что вы бросаете им вызов. Так что вселенная незамедлительно пнула Гордея под зад, и он, запнувшись ногой о камень, едва не рухнул в какую-нибудь яму сам.

Хорошие люди над подобным не смеются.

Но кто сказал, что я хороший человек?

— Ну, не знаю, как по мне, так ты тот еще портрет пещерного жителя.

Наш куратор хотел, чтобы я сошла с ума, с праведного пути и — с поезда. С последним, правда, он уже опоздал, так что ему оставалось лишь импровизировать и уповать на два других пункта своего невероятно отстойного плана, детали которого не были мне до конца ясны. Но уж в том, что этот план в принципе существует, я нисколько не сомневалась. Даже если Антипий Саблин старательно маскировал недостойное взрослого серьезного человека желание поглумиться над нами под ситуационную необходимость.

— Я чувствую себя крестьянином на берегу реки. У меня есть лодка, и, хотя я предпочел бы просто огреть каждого из вас веслом, во имя гуманизма, преподавательской этики и премии, которую мне обязательно заплатят когда-нибудь в следующей жизни, вместо этого я вынужден решать сложную логическую задачу, — глубокомысленно произнес Антипий Саблин, когда блуждающая повозка растаяла в клубах обратного призыва, наши вещи за ненадобностью были свалены в кучу под ближайшим деревом, а энтузиазм сохранился у одного лишь Платона, сосредоточенно тыкавшего зонтом от солнца в отдыхавшую на кривом пне лягушку.

Поскольку никаких других врагов вокруг обнаружено не было, он готов был сразиться даже с пнем, а лягушка определенно мешала этому поединку.

— Как-то подозрительно она выглядит. Что она тут делает? Что, если это замаскированный призрак?

Уверена, лягушка могла бы сказать о Платоне ровно то же самое. И была бы куда более права, чем он, потому что лягушка в лесу вещь совершенно обычная, а парень с зонтом от солнца — уже не очень. Вот только она не умела говорить. Бедняга даже не квакала, и в целом пыталась по цвету слиться с окружением.

Возможно, она как-то догадалась, что Платон студент-медик, и уже находилась в глубоком обмороке от привидевшихся ей перспектив безрадостного будущего.

На всякий случай мы с Лукьяном отошли подальше и от Антипия, и от Платона. И в этом положении было прекрасно все за исключением того, что оно вынуждало нас стоять поближе — к Гордею.

Возле которого стоило стоять только тому, кто был решительно настроен ослепнуть.

— Это обычная лягушка.

— Странная. Все водные обитатели восприимчивы к моим чарам. Они ко мне тянутся, а эта…

— Это ты такой вывод сделал после того, как отец взял тебя на рыбалку, и щука тебе там чуть палец не отхватила?

— Дафнюшка!

— Оставь лягушку в покое.

— Нет. Что-то с ней не так.

— Это не обязательно призрак, — вмешался Лукьян. — В Азарском алтынате водятся древесные лягушки-оборотни. Если они выпьют крови человека, то овладеют его чарами и ненадолго смогут принять его облик, а если съедят сердце, навсегда станут этим человеком, со всеми его чувствами и воспоминаниями. Из их шкурок, которые они сбрасывают каждый месяц, делают деревянную слюду.

— Разве лягушки не съедают свою старую кожу? — засомневалась я.

— Да. И лягушки-оборотни тоже. Именно для того, чтобы оставаться лягушками-оборотнями. После того, как старую шкурку у них отнимают, они становятся очень агрессивными и ищут того, чей облик могут принять. Иначе потеряют часть магической силы и со временем могут стать обычными лягушками.

Платон прищурился.

— Как проверить, что это оборотень?

Лукьян заметно развеселился.

— Можно капнуть на нее немного крови. Если начнет изменяться — значит, оборотень.

Смотрел Лукьян при этом на лягушку.

Лягушка принялась беспокойно перебирать лапами.

— Отлично, — сказала я после напряженной паузы длиной в минуту. — Теперь эта лягушка кажется подозрительной даже мне.

— Кучка трусов, — фыркнул Гордей. — Чего вы испугались? Мы не в Азарском алтынате.

— О, да, — кивнула я. — У этих лягушек ведь совсем нет лап для путешествий.

— Тебе стоило бы бояться больше всех, — сказал Гордею Лукьян, наклонившись к пню, из-за чего лягушка окончательно разволновалась и бросилась прочь, скрывшись в ближайших кустах. — Это ведь твои предки придумали способ изготовления деревянной слюды. Твоя семья веками охотилась на них. Уверен, если и есть кто-то, кого их племя ненавидит особенно сильно, так это Змеевы.

— Никогда не ощущал угрозы от лягушек, — оскалился Гордей.

— Потому что ты дурак, — нелюбезно пояснил Лукьян.

Воздух заметно нагрелся.

Здание пансиона возвышалось над нами как могила великана.

Ветер завывал как его вдова.

— Будь это я, — спокойно продолжил Лукьян. — Я бы съел вас по одному. Оставив напоследок подобного тебе хвастуна. Чтобы посмотреть, как долго продержится его смелость, когда все вокруг примутся квакать.

— Это намек?

Лукьян тяжело вздохнул и потер лоб от досады.

— Я тебе уже прямо говорю. У тебя есть хотя бы одна извилина?

— Это задача про волка, козла и капусту, — сказал Антипий Саблин.

Он в корне задушил назревающую драку, физически вклинившись между спорщиками и тем самым не позволяя им видеть друг друга.

Полностью проигнорировав меня, он поочередно наградил Платона, Лукьяна и Гордея таким разочарованным взглядом, что для высшей точки драматизма ему не хватало только звукового сопровождения.

Как же ему повезло, что он был в очках, они выглядели так, словно имели некоторый эффект затемнения, он в них, наверное, вообще ничего не видел, я завидовала ужасно.

Мне очень не нравилось то, куда шел этот разговор.

Проблема волка, козла и капусты вставала только тогда, когда их нужно было разделить. А весь мой опыт просмотра ужастиков говорил, что разделяться в незнакомом месте при наличии неизвестной угрозы так себе идейка, даже если у вас есть весло.

Если Антипий хотел получить приз на конкурсе юмористов, ему ничего не светило. Но, если его целью было привлечь внимание — тут он угадал. Он был определенно занимательнее и пня, и лягушки вместе взятых.

Ассоциация земноводных должна была выдать ему медаль за спасение своего представителя.

— И кого конкретно из нас вы сейчас назвали овощем? — присвистнул Платон.

Выражение лица Лукьяна, помноженное на его чары предвидения, не оставляло сомнений в том, что — его.

Оно и понятно.

Гордей с его заведомо утвержденной ролью мог не посещать данный кастинг.

Я в задаче не участвовала. Только человек далекий от происходящего не догадался бы, чем вызваны размышления Саблина.

А в Платоне из витаминов был разве что D — дурость. Поэтому ему, как приверженцу простых истин без вопросов отходила роль любителя повыть. Выл Платон преимущественно при виде коменданта общежития. От несправедливости.

Так что роль кочана под бурные овации отходила господину Хилкову.

Реальные овации смотрелись бы тут очень неуместно, так что я просто сочувственно похлопала Лукьяна по плечу.

— Не расстраивайся. Неплохо быть капустой. У меня вот вообще никакой роли в этой истории.

— Можешь думать о себе, как о пастушке, — предложил Лукьян.

Ах, как мило, спасибо.

Но я могла думать о себе только как о лохушке. Особенно, когда Антипий Саблин развил свою мысль. И пастушка закономерно оказалась в компании козла.

Идея Антипия Саблина состояла в том, что, раз уж мы приехали сюда учиться, условия, в которых мы будем учиться должны быть максимально приближены к реальности.

— После того, как вы поступите на службу, вам назначат напарника. Как правило, стараются учитывать психологические особенности и общее прошлое, при наличии, но иногда выбора особо нет, и вам может достаться кто-то, от кого вы будете не в восторге. Но вам все равно придется с ним работать. Доверять ему. Помогать ему. Я, конечно, не сумасшедший. Я не доверю вам ничего серьезного, и я вижу единственный возможный вариант разбить вас на пары так, чтобы от этого места после нашего визита хоть что-нибудь осталось. Флорианский и Хилков в одной группе, ваша задача — обойти периметр, осмотреть здание и ближайшие деревья на предмет зарубок, странных надписей и просто убедиться в том, что вокруг не бродит кто-нибудь еще. Змеев и Флорианская в другой, ваша задача — прогуляться до озера, возле которого приходили в себя девушки, и смиренно ждать появления новой воспитанницы, после чего — довести ее сюда и ждать уже меня. Все понятно?

— Мне не нравится это распределение.

— Мне не нравится никто из вас, но я же молчу.

— Вы только что об этом сказали. Почему я в паре с Гордеем?

Поглядите-ка. Мир другой, а проблемы все те же. Вот она я. Уже совершенно не горящая желанием работать по специальности после выпуска.

— По двум причинам. Во-первых, его больше не с кем ставить в пару. Его нельзя ставить с Хилковым. Его нельзя ставить с Флорианским. Остаетесь только вы.

— А во-вторых?

— Что?

— Вы сказали, есть две причины.

— Да. Вторая причина — вы перебили меня. А я ведь обеща…

— Когда такое было?!

— И вот вы опять меня перебили.

Антипий Саблин был злопамятным. Ужасно злопамятным человеком. В отличие от меня, так что стоило где-нибудь это записать, чтобы не забыть в будущем.

— А как же вы? — вежливо поинтересовался Лукьян, плохое настроение которого хорошо выдавало то, насколько мягко он улыбался. — Разве вам не нужен напарник? Почему бы вам не взять Гордея? Дафна с ним тоже не слишком-то ладит.

— Вот-вот.

— Эй! А меня никто не хочет спросить?!

— Нет. Господин Саблин? — позвал Лукьян.

— Мне не нужен напарник, — буркнул Саблин.

Это прозвучало невероятно тихо и неразборчиво. К тому времени Саблин уже отошел к нашим сумкам, и теперь старательно разбирал привезенное с собой оружие. Оружие немного позвякивало, а ткань шуршала, поэтому Лукьян переспросил:

— Что?

— Я сказал, что мне не нужен напарник, ясно?! У меня он есть! — неожиданно резко рявкнул Антипий Саблин, бросив сумку, которую он держал в руках и быстро повернувшись в нашу сторону.

Гордей недоуменно захлопал глазами, Платон скривился, прикрывая правое ухо ладонью, я едва не подпрыгнула на месте, застигнутая врасплох.

Лукьян не отреагировал на эту вспышку никак.

— И где же он? — не меняя тона спросил он.

Эти слова натолкнули меня на размышления о том, что — действительно. А где? Если, как говорил Антипий, каждому охотнику полагается напарник, почему сам Антипий всюду мотается один? Если только…

Если только его напарник был мертв.

Реакция Антипия очень красноречиво намекала на это. Но даже так, почему после смерти предыдущего напарника ему не назначили никого другого? Что-то тут было явно не так.

Я попыталась вспомнить, упоминался ли Антипий в оригинальном романе. Он казался такой значимой фигурой. Он просто обязан был играть в повествовании заметную роль. Но я не могла ничего припомнить. Само имя отдавалось эхом в воспоминаниях, а вот образ персонажа не возникал перед мысленным взором.

Почему?

Точно ли ничего не было?

— Вот мой напарник, — сказал Антипий, вытянув вперед руку, в которой была зажата небольшая тряпичная кукла. — И от него пользы будет побольше, чем от вас всех вместе взятых. Это сильный амулет, который я всегда ношу с собой на удачу. Отличный напарник. Очень молчаливый и послушный. Не лезет, куда не надо и не рискует по пустякам. Ладно. Неважно. Мне кажется, я выдал вам задания, так что — марш выполнять.

— А вы чем займетесь? — запоздало спросила я, не в силах оторвать взгляд от куклы.

— А я загляну в пансион. Поищу какие-нибудь новые зацепки, — неопределенно махнул рукой Антипий.

И не дожидаясь дальнейших расспросов стремительно зашагал вверх по ступеням широкой парадной лестницы, пересек крыльцо под наши тяжелые взгляды, толкнул дверь и — скрылся в темноте разинувшего за ней пасть коридора.

Некоторое время никто ничего не говорил и не двигался, а затем Лукьян произнес:

— Ой-ей. Кажется, у нас проблема.

Он посмотрел на меня, и, подумав над тем, что именно он мог иметь в виду, я неохотно кивнула.

Да, я тоже заподозрила, что что-то не так.

И тоже не успела вовремя среагировать.

Хотя — а что бы мы сделали?

— Ну а теперь, если вы закончили переглядываться, — сказал Платон, — в чем у нас проблема?

— Все дело в кукле, — сказала я.

— И что с ней не так? — не понял Платон.

— Ты внимательно рассмотрел ее? Потому что я — да. Она сшита из ветхой выцветшей ткани и, судя по виду, из той, из которой шьют рубашки. Все форменные рубашки жандармерии сшиты из такой ткани. Стало быть, это чья-то старая форменная рубашка. Более того, ты видел, из чего сделаны глаза куклы?

— Они сделаны из пуговиц, — сказал Гордей. — И что дальше?

— Из тех же пуговиц, которые можно увидеть на форменном кителе жандармов.

— Ну, логично. Он же сказал, что это талисман. Вот и сшил, наверное, из своего старого барахла, которое выбрасывать было жалко.

— Для человека, чей дядя возглавляет кафедру артефакторики, ты настоящий позор, Гордей. Я серьезно, я даже не со зла это говорю.

— Эй!

— Это не талисман, — сказал Лукьян. — Это приманка и ловушка для духа. Более того, учитывая то, что она сшита из личных вещей — для конкретного духа. Иными словами, господин куратор немножечко нам наврал. Может, так и было в прежние разы, но на этот раз он приехал сюда не ради того лишь, чтобы забрать чудесно освобожденную по неизвестным причинам воспитанницу пансиона. За все это время ему удалось соединить все точки и понять, что именно здесь происходит. Так что он приехал на охоту.

— И он точно знает, на кого именно он охотится, — сказала я.

— Нужно его догнать, — решительно заключил Платон.

— Но и воспитанницу пансиона кому-то надо забрать, — сказал Лукьян. — Не верится, что я говорю это, но Саблин был прав. Нам придется разделиться. И, наверное, именно так, как никому из нас не нравится. Потому что я действительно не могу представить, как протяну в компании Гордея хотя бы пять минут. Платону тут вообще доверять нельзя. Дафна, вся надежда на тебя.

— Возлагая на меня надежды, ты должен быть готов положить на чью-то могилу цветы.

— Если она не будет твоей, считай, что мы договорились.

И вот — мы были здесь.

Пока Платон и Лукьян бросились преследовать в пустынном пансионе Антипия Саблина, который планировал тихо съехать на кладбище прямо у нас под носом, мы с Гордеем грустно и медленно тащились сквозь деревья к загадочному озеру.

И путь этот был не из приятных.

Не только потому, что я уже устала считать ветки, в которые впечаталась лицом, коряги, о которые я запнулась и камни, которые каким-то образом умудрились набиться в мои сапоги, но и потому что ни я, ни Гордей не были в восторге от компании друг друга. Это не было лучшим вариантом. Это было лучшим из худших вариантов, и это было заметно.

Наконец деревья закончились, и мы вышли к озеру.

Бескрайнему, голубому, словно светящемуся изнутри.

Глава 28

Логика Лукьяна была безупречна, я не могла ему возразить.

Саблин выдал нам настолько обтекаемую информацию о ситуации, что заслуживал короны императора слизняков. Хотя, конечно, сам он наверняка считал себя гением, великим стратегом и невероятно многозадачным сотрудником самого передового ведомства империи.

Он легко отмахнулся от нас и отправил гулять по территории, подальше от здания пансиона. Это говорило о том, что в окрестностях было по крайней мере относительно безопасно и все зло притаилось — внутри здания. За этими темными окнами, толстыми мраморными стенами, под крышей, которая наверняка протекала, ровно как и крыша кое-кого еще.

А где опасности — там и ловушки. Так что худшей из возможных идей было бы ввалиться в пансион всем вместе. И провалиться в какую-нибудь утыканную острыми копьями яму прямо на входе только из-за того, что места было мало, в дверь все лезли одновременно, и кто-то кого-то весьма неудачно — толкнул.

Так что кому-то, кто умел передвигаться быстро и тихо, и чьи чары в случае с внезапными ловушками были невероятно полезны, следовало пойти за Антипием, а кому-то, кто, сделав ровно два шага, способен был оповестить о своем приближении всех, вплоть до азарских и парсийских пограничников, остаться снаружи и присматривать за…

— За нашими чемоданами? Ты что, на полном серьезе веришь, что кто-то способен покуситься на все это добро?

— Не за чемоданами, а за Гордеем. Отвернись на пять минут, и он заподозрит ближайший куст в заговоре, подожжет лес и вдобавок кого-нибудь смертельно оскорбит.

— Кого тут можно оскорбить, Лукьян? Дерево?

— Я бы все же предпочел не рисковать.

Вот что сказал Лукьян — кто-то должен остаться снаружи, и не маячить под окнами, скорбно завывая и прикидывая, положены ли вдовам какие-нибудь утешительные выплаты, а заняться полезным делом и хорошенько осмотреть озеро. Освобожденные воспитанницы каждый раз приходили в себя именно там, а теряли сознание внутри пансиона. Так как же они добирались до озера? Магии у них не было. А чары перемещения объекта в пространстве, если допустить, что их использовал кто-то еще, предполагают наличие вспомогательных крючков. На озере должны были остаться следы кругов перемещения, притягивающие зачарованные артефакты-маячки. На худой конец — где-то там должен быть прорытый не иначе как кротами тайный ход или протоптана хоть какая-то тропинка.

К тому же у нас была еще одна причина находиться возле воды.

— Если что-то пойдет не так, я постараюсь использовать заклинание направленного отражения, — сказал Платон. — И озеро ближайший источник, до которого я, вероятно, смогу дотянуться, чтобы показать вам картину нашего сокрушительного провала.

— Больше всего меня умиляет то, как аккуратно ты используешь слово «если».

И вот что Лукьян имел в виду — ты, Дафна, и тот ненормальный идите и погуляйте где-нибудь, пока два уравновешенных человека со всем разберутся. Хочешь, украду тебе канделябр на память? Будешь потом ходить и всем рассказывать, что спасенный Саблин целиком и полностью твоя заслуга.

Время шло к полуночи, картинка на поверхности озера не транслировала никаких ужасов, и это определенно было хорошо. Плохо было то, что нам с господином Змеевым похвастаться было особо нечем.

Мы с Гордеем несколько раз обошли это проклятое озеро по часовой стрелке, против часовой стрелки, попинали траву вокруг, поковыряли палками землю, ну, я палкой, у Гордея были с собой какие-то супер грабли из высокопрочного металла, которые он тем не менее умудрился погнуть, постучали по деревьям, облазили из сверху донизу как две безумные белки, и — ничего. Единственное, чего мы еще не сделали, так это не влезли в само озеро. Возможно, в этом и заключалась проблема. В том, что потенциальная зацепка находилась на дне.

Как, в общем-то, и вся эта ситуация.

Я не умела плавать, Гордей пошел бы ко дну чисто из принципа, а больше нам заняться было нечем. Ведь несмотря на то, что, по словам Саблина, освобожденная воспитанница должна была появиться на озере в ближайшие сутки — конкретного времени никому высчитать так и не удалось.

Стоять в тишине и пялиться на поверхность озера было несколько тревожно, так что это был отличный момент для светской беседы. Одна беда — компания для светской беседы подобралась неподходящая.

Перебирая в уме все возможные темы разговора, я пришла к выводу, что подходящих — нет.

Если я начну обсуждать погоду, Гордей скажет, что погода отстой.

Обсуждение общих знакомых приведет примерно к тем же результатам с поправкой на то, что отстоем будут уже они.

Можно обсудить Надю. Относительно безопасная тема. Пока Гордей не начнет озираться в поисках того, с кем сравнить свою несравненную сестру, конечно, наткнется взглядом на меня, больше-то тут никого нет, и вот — отстоем окажусь уже я. Я окажусь отстоем, а Гордей окажется с фингалом под глазом, а смысл вроде как в том, что я единственная, кто гарантированно его не побьет.

Плохая идея.

Что бы на моем месте сказала Евжена?

— Сеанс у самого дорогого психотерапевта стоит пятьсот империалов, ты такой богатый, ну и как же ты туда до сих пор не дошел?

Нет, не то.

А вот что бы на моем месте сказала Надя?

— На моей свадьбе будут только искусственные цветы! Чтобы они не завяли и не испортили никому настроение!

— Ага. И жених в гробу. Чтобы точно не опозорился перед родней.

— Ну Евжена!

Тоже нет.

Я сердито затрясла головой, пытаясь избавиться от нахлынувших воспоминаний. Нужно было придумать какую-то другую тему.

Пока я думала, буквально ощущая, как от этих титанических усилий скрипят мои мозги, разговор неожиданно начал сам Гордей.

— Платон сильно изменился с тех пор, как был ребенком? — спросил он.

Я замерла, а потом бросила на Гордея растерянный взгляд. Это был очень внезапный и странный вопрос.

— Хочешь узнать, каким ребенком был Платон? Зачем тебе?

— Я не об этом спросил. Я спросил…

— Я тебя услышала, просто…

— Не хочешь — не отвечай, — разозлился Гордей.

Пнул попавшийся под ногу камень, тот покатился по берегу и грузно плюхнулся в воду, послав по поверхности озера круги. Мы снова оказались в напряженной тишине, нарушаемой только глухим кваканьем лягушки в кустах. Я оглянулась на звук. Судя по всему, та бедняга, которую чуть не отправил не набеса Платон, была тут не одна. Тем не менее — я никого не увидела. Я бесцельно проследила за тем, как круги на воде разбегались все дальше и дальше, пока не исчезли, а потом снова перевела взгляд на Гордея.

Несмотря на то, что его шуба казалась толще моего пальто раза в три, он, судя по тому, как подрагивали его плотно сжатые губы, раскраснелись уши и сопливо блестел нос — мерз сильнее. Руки, которые он досадливо сжал в кулаки, заметно побелели. В теории пламенные чары должны были согревать его. Но, обладая источником со схожей природой, я хорошо знала о том, что он невероятно капризен. Огненный тип магического источника легче других выходит из равновесия и начинает работать против своего хозяина. Сейчас Гордея, должно быть, трясло от нервов, но я не могла понять, что именно заставило его так разволноваться.

Не меня же он боялся?

Может, тоже не умел плавать?

Стоило ли нам отойти подальше от озера?

Он боялся поскользнуться и ненароком свалиться в него?

Вздохнув и смирившись с тем, что мне придется в очередной раз отыгрывать специалиста, на которого я совершенно точно не училась, я решила протянуть Гордею Змееву раскрытую ладонь, предварительно решив, что, если он туда плюнет, я его утоплю.

Ну что мне за это будет?

Скажу — русалки напали, я ничем не смогла помочь, ах.

— Что именно ты подразумеваешь под изменениями? Все люди меняются, когда вырастают. Если говорить конкретно о Платоне — да, он изменился. В детстве он вызывал в людях желание отдать ему позабытую в кармане конфету, а теперь — кошелек, часы, драгоценности, и вообще — все забирай, только отстань, пожалуйста. Ты о таких изменениях?

— В том числе, но скорее больше…о внешних, — сквозь зубы процедил Гордей.

Словно это не он был инициатором этого разговора.

Я задумалась.

— В детстве Платона было проще причесать, — наконец решила я.

Выражение лица Гордея красноречиво намекало на то, что он хотел услышать что-то другое. Но, к несчастью, мы с ним были не на одной волне. Пока я барахталась на мелководье, пуская пузыри, Гордей предпочитал — арендовать катер. Так что, если он не планировал в ближайшее время как-то развить свою мысль, смешочки — лучшее из того, на что он мог рассчитывать.

— Что, если бы ты видела его в детстве, потом долго не видела, — принялся бубнить Гордей, — а потом встретила уже сейчас, в общем, ты бы его узнала?

— Мы сейчас обсуждаем Надю? — догадалась я.

Гордей заметно вздрогнул.

Да ладно? Мы действительно обсуждаем Надю?

Мое настроение резко упало на несколько пунктов, и это при том, что оно и без того уже давно отправилось в полет вниз по отрицательной шкале. Несмотря на то, что я рассматривала такую возможность, я все же не хотела обсуждать Надю. Я была худшим выбором для подобного разговора. Впрочем судя по всему, выбора у Гордея вообще не было.

Если подумать — с кем ему было разговаривать?

Со своими растаявшими как полуденные тени подхалимами? Вряд ли они бы не усмотрели в этом для себя какой-то выгоды.

Со своими надменными родственниками? Змеевы были, наверное, самой большой семьей империи, их было так много, у Гордея должны были быть бесчисленные толпы дядь, теть, кузин и кузенов, но я никогда не видела никого из них рядом с ним. Вместо этого он лип к нам, и это о многом говорило.

С дядей, у которого и без того голова трещала во всех направлениях? Видимо, у Гордея все еще была совесть.

Может, с родителями? Тоже мимо. Его мать так и не пришла в себя, а его отец, вероятно, только разволновался бы от подобных разговоров после потери самоцветных глаз.

Гордей временами упоминал своего деда, но — очень осторожно, так что можно было сделать вывод о том, что деда Гордей боялся.

С ним он бы тоже ничего не стал обсуждать.

Это были совершенно не мои проблемы.

По правде говоря, мне стоило сделать вид, что я ничего не поняла.

Однажды Лукьян сказал, что мне нравится опекать людей. Это, конечно, было не совсем так, больше всего я не любила подтирать кому-то сопли. Просто если мне казалось, что кому-то нужен плакат со словами поддержки, я инстинктивно тянулась к маркерам.

— Ну так что? — подтолкнул Гордей. — Ты бы его узнала?

Я сложила руки на груди и чуть наклонила голову в сторону, рассматривая Гордея.

— Твоя проблема в том, что ты задаешь только половину вопроса, — сказала я. — А ответ хочешь получить целиком.

— Это очень простой вопрос, — закатил глаза Гордей. — Где ты тут еще половину увидела?

— Валяется прямо по соседству с твоей хитростью. Бьется в предсмертных конвульсиях. В чем проблема? Переживаешь из-за того, что не узнал Надю с первого взгляда и отвратно себя с ней вел? Что даже сейчас ты держишься от нее на расстоянии? Или тебя наконец-то догнала совесть после того, как в прошлом месяце она заглянула к нам на тренировку, и ты в нее чуть болтом от арбалета не попал? Так ведь и убить можно. Что бы ты делал, если бы я ее тогда не оттолкнула? Опять Лукьяна бы обвинял в том, что он этого не предвидел и тебя, неудачника, вовремя не остановил?

Это все были вопросы, которые я хотела задать Гордею на протяжении последних двух месяцев. Особенно про арбалетный болт. Не говоря уже о том, что никаких извинений не получила я, которую спасла разве что кривая траектория, Гордей даже не дернулся, чтобы посмотреть, что там с Надей. Стоял и пялился в пространство как идиот. Для человека, который столько лет кидался на людей как сумасшедший при одном только упоминании ее имени, теперь он вел себя просто нелепо.

Он заставлял меня подозревать, что я читала какую-то другую книгу.

Гордей недовольно цокнул. поймав мой осуждающий взгляд.

— Ничего бы с ней не случилось, нечего было лезть. Ты знаешь, что такое заклинание смягчения удара?

— Способ отказаться от дуэли, но не прослыть трусом, — по памяти процитировала я капитана Раскатова.

Дуэль предполагала расстояние в двадцать шагов, обмен ударами и — летальный исход для одного из участников.

Последнее обстоятельство способствовало стремительному сокращению магически одаренного населения империи.

Поэтому было изобретено заклинание смягчения удара. Оно накладывалось магом на того человека, которого он или кто-то другой ни в коем случае не должны были ранить до смерти. Впоследствии заклинание защищало выбранного человека от любых ударов конкретного мага. Если это было брошенное заклинание, его сила поглощалась практически полностью, если это был меч или нож — его лезвие мгновенно затупилось бы или вовсе раскрошилось в момент соприкосновения с кожей того, кого защищало заклинание.

С таким новшеством на дуэли можно было ходить без опасений, всегда можно было сделать круглые глаза и посетовать на то, что вам подсунули бракованный нож.

Но — не слишком часто.

Единовременно маг мог наложить на кого-то только одно заклинание смягчения удара, и, хотя наложенное единожды оно держалось на человеке до самой его смерти (от чего-то другого, разумеется) и даже после смерти мага, выбранного человека можно было изменить. Не чаще, чем через полгода после отзыва заклинания. Именно столько затухало его плетение.

— Оно наложено на Надю. Вне зависимости от того, как сильно я ударю, оно ее защитит. В детстве бабушка наложила его, чтобы я случайно не убил сестру из рогатки, — кисло пояснил Гордей.

— О, — протянула я. — А ты пытался убить ее из рогатки?

Судя по всему, в детстве Гордей был сущим кошмаром.

— Я вообще никогда в нее не целился! — сказал он. — Бабушка просто перестраховалась!

— А на тебе тоже есть такое заклинание?

— Нет.

— Это как-то… нечестно?

— У Нади не было рогатки.

— Но она же могла взять вилку, например…

— Какое счастье, что это была Надя, а не ты. Я уже начинаю жалеть, что рассказал тебе об этом. И ты так и не ответила на мой вопрос.

— Я так и не услышала твой вопрос, к тому же, если я отвечу, я хочу что-нибудь взамен, — сказала я. — Как насчет обмена вопросами?

— Я только что ответил на твой вопрос.

— Это была исключительно твоя инициатива, — отмахнулась я. — Информация лично для меня совершенно бесполезна, оставь себе. Не считается. Ты же хочешь услышать мое мнение по конкретной ситуации. Я тоже.

Гордей потер переносицу так, словно от всего этого разговора у него разболелась голова.

— Ладно, — в конце концов сказал он.

Я махнула рукой, призывая его начать.

— Что, если бы кто-то, кого ты очень хорошо знала, однажды пропал, надолго, а когда ты встретила его вновь, ты бы не увидела в нем ничего от того человека, которого помнила? Но все остальные, кто также когда-то знал его, вели бы себя так, словно все в порядке и совершенно ничего странного в нем нет, кому бы ты доверяла? Им или себе?

— Я уточняла у всех этих людей, не насторожило ли их что-то в поведении этого человека?

— Да.

— Больше одного раза?

— Да.

— Я параноик со склонностью к необоснованным вспышкам гнева?

— Д… При чем здесь это?!

Я со вздохом прикрыла лицо ладонью. Я кое-что поняла. И я не хотела об этом знать. Тогда на тренировке… Гордей выстрелил специально. Ненормальный. Хорошо, что до того, как Надя нашлась он думал, что она мертва. Иначе он бы наверняка именно так искал ее по всей империи — гонялся бы за всеми девочками подходящего возраста и внешности с шашкой. И лекарем — на случай, если все же не она.

Теперь я знала, почему Гордей поднял эту тему именно в разговоре со мной. Его несложно было понять. На меня не жаль было переложить ответственность за последствия. Если сейчас я скажу ему доверять себе, и он как-то навредит сестре из-за собственных дурацких подозрений — виновата буду я. Если скажу доверять другим, и окажется, что с Надей все же что-то не так — опять же, в кого Гордей будет тыкать пальцем и вилами?

Какой вариант не возьми — а я уже вляпалась.

И все же, что-то не так было с ситуацией в целом.

Я не помнила, чтобы в оригинальном романе Гордей проявлял по отношению к сестре какую-то настороженность.

Что изменилось?

— Если бы это была я, — наконец сказала я, — то я бы доверяла себе.

— А если ты ошибаешься?

— Ну, я бы просто не делала ничего такого, что может дорого обойтись, если я ошибаюсь.

Гордей выглядел не слишком довольным моим ответом, но больше ничего уточнять не стал.

— Что хотела спросить ты?

Мой вопрос был исключительно практическим.

— Как сбалансировать магический источник? — удивленно переспросил Гордей.

Я с энтузиазмом закивала.

Основной критерий успешности в любом деле — постоянное развитие. Сырая материализация стихии давалась мне пусть и не идеально, но все же в достаточной мере для того, чтобы шагнуть дальше. Академия была совершенно бесполезна в этом вопросе. Ее основное назначение заключалось в том, чтобы держать потенциально опасных и нестабильных молодых магов подальше от всего того, что они могли бы разнести, а совершенствовать свои умения все равно приходилось дома, перенимая семейные техники исполнения заклинаний и в стопятидесятый раз слушая истории двоюродного деда о том, как он напутал что-то в коэффициенте преобразования и вместо того, чтобы развить невероятную скорость превратил свои ноги в копыта. И это именно поэтому в высшем обществе его все зовут рогатым господином, а не потому что ему жена изменяет.

В любом случае огромную роль тут играла семья.

И у меня здесь возникала — проблемка.

Могло показаться, что тип магического источника не играет никакой роли при балансировке, но — только на первый взгляд. На самом деле от того, какая базовая стихия лежала в его основе зависела вся механика, были это артефакты, эликсиры, молитвы или фамильяр, и в моей семье не было никого, кто мог бы помочь мне с этим.

Потому что…

— У твоей матери тоже водяной источник? Как и у Флорианских? А, точно, она же предсказательница вроде. Но почему тогда не воздух?

— Предсказания идут от вещих птиц, а не от самой Ведании. Любовные предсказания — это сфера влияния Вестницы сердечных клятв, которая покровительствует предсказателям с водным источником.

— Ха! Ну ты реально попала. Не удивительно, что когда ты чихаешь, с крыши падают голуби, в которых бьет молния!

— Не было такого.

Гордей внезапно расхохотался.

Ну ладно.

Я могла подождать.

— Хорошо-хорошо, — отсмеявшись сказал Гордей. — Я использую для балансировки благословенные и проклятые артефакты с низким потенциалом. Как правило, украшения. Так проще рассчитать, сколько требуется в целом для расширения охвата чар. Но вообще, если говорить конкретно о тебе, то, прежде чем заниматься балансировкой, я бы стабилизировал источник.

— В каком смысле? — не поняла я.

Гордей удивленно приподнял брови.

— О, ты не знаешь? — спросил он.

— Не знаю чего?

— Ну это же очевидно. Можно было догадаться уже по тому, что у тебя огневой источник преобразуется в молнию. Хотя, раз у тебя ни одного знакомого огневика, может, реально никто не знает. В общем, в стабильном состоянии магический источник при базовом преобразовании представляет из себя чистую стихию. Как у меня, — Гордей поджег пламя на ладони, и оно загорелось в ночных сумерках идеальным желтым светом. Он помахал ладонью, а потом подкинул его вверх, усилив тот огонек, который и без того все это время горел над нашими головами, освещая пространство вокруг. — А вот если он не стабилизирован, то получится молния, короткие вспышки, как у фейерверка, или даже пепел. Сложно использовать, энергии тратится много, а результата почти нет. Так что тебе бы сначала привести источник в порядок.

— И почему он может быть не стабилизирован?

— Источник? Ну, тут только два варианта, — сказал Гордей, хотя я и без него уже догадалась. — Если источник не стабилизирован, значит, что-то пытается качнуть его в сторону по стихийной оси. А что это может быть? Благословение или проклятие.

Вопрос, ответ на который должен был упростить мою жизнь, все только усложнил. Ну и как я пойму кто и каким образом меня проклял? Вряд ли же благословил.

Благословения — это история, которая приключается с магом после успешного прохождения божественного испытания, а я ничего подобного припомнить не могла.

Так что мы вернулись к исходной точке.

Гордей от скуки пускал блинчики по поверхности воды, а я бродила вокруг озера как призрак утопленницы. Во всяком случае настроение у меня было весьма соответствующее. Мне даже показалось, что от расстройства у меня поднялась температура, во всяком случае мне внезапно стало так душно, что я размотала шарф, стянула и сунула в карман перчатки, и все равно не могла избавиться от этого сжимающего горло чувства.

Нехорошо.

Возможно, я простудилась по дороге.

Но прямо сейчас я могла разве что наклониться и плеснуть водой из озера себе в лицо. Она выглядела достаточно чистой для того, чтобы после этого я не покрылась прыщами.

Вроде бы это даже немного помогло.

Я постаралась поглубже дышать и отвлечься.

Мой взгляд в который раз скользнул по влажной от ночной изморози траве, по блестящим в лунном свете камням и наконец — по водной глади озера. И именно тогда я заметила кое-что странное.

Два дерева по левую руку от меня, идеально симметричные и склонившиеся друг к другу, образуя тем самым подобие арки — не отражались в воде.

Я несколько раз моргнула и даже сменила положение, но в конечном счете лишь убедилась в том, что так оно и есть. Эти деревья выглядели абсолютно реальными, но вот отражения у них не было.

Плохое самочувствие был моментально отброшено в сторону, и я в несколько широких шагов оказалась возле деревьев. Протянула руку, которая уперлась в крепкий ствол одного из деревьев. Если постучать по нему, раздавался стук. Я даже поцарапала руку, пока стучала, что свидетельствовало о том, что дерево было абсолютно материальным.

Я встала между деревьями. Сдала шаг вправо, затем влево, и тогда — зацепилась за что-то ногой и навернулась. Приземлившись на бок, я перекатилась на спину и села. Отряхнула руки, убрала с лица упавшую на него прядь и внимательно присмотрелась к тому, что заставило меня упасть.

На черной рыхлой земле, припорошенная подтаявшим снегом поблескивала металлическая ручка. Как раз такие ручки располагались на дверцах, ведущих в подвалы или — потайные ходы.

— Гордей! — позвала я.

Что ж.

Кажется, я нашла путь, по которому девушки покидали пансион.

Глава 29

Невезение следовало за мной по пятам.

И это я сейчас о Гордее Змееве.

Он тащился позади по узкому темному подземному ходу, чихал, страдал и постоянно предрекал нам скорую встречу с пауками, крысами…

— Не лучший способ заявить о том, что у тебя внезапно открылись провидческие способности.

— Еще чего не хватало. Никто из Змеевых никогда не имел никакого отношения к предсказаниям. И никогда не будет иметь к ним никакого отношения, ясно?

— Зачем ты говоришь об этом мне? Говори об этом за столом на праздновании Нового года у себя в поместье. Уверена, ты произведешь фурор. Хотя, конечно, вряд ли получишь приз за оригинальность.

…или Демьяном Орловым, который, по мнению Гордея, имел совершенно дурацкую привычку выворачивать из-за угла как раз тогда, когда Гордей меньше всего хотел его видеть.

— Есть какое-то особое время, когда ты ему рад?

— Когда его наконец-то отчислят, моей радости не будет предела.

Я даже как-то растерялась. Временами я забывала, что, кроме меня, Платона и Лукьяна, в мире были и другие люди, которых Гордей Змеев на дух не переносил. Примерно все люди мира.

И все же.

— Он-то что тебе сделал? — поинтересовалась я.

Если не считать того, что Орлов переманил всех прихлебателей Гордея обещаниями захватить власть над первокурсниками, которая и так никому не была нужна, и вознестись на вершину социальной лестницы академии, видимо, в надежде на то, что это как-то поможет им всем получить более симпатичные портреты в выпускном альбоме, копировал ужасную манеру Гордея носить штаны со стразами и не упускал ни единого случая похвастаться собственными огневыми чарами, вменить ему было нечего.

Что ты предъявишь копировальному аппарату? То, что у него недостаточно яркий картридж?

Чтобы показать, насколько он круче Гордея, как он может то, чего не может Змеев, Демьян даже пытался добиться каких-то успехов в вызове на дуэль Лукьяна, нашего мастера по игнорированию окружающих.

— Кто ты? — уточнил Лукьян.

Раз пять подряд.

Так и не смог запомнить.

И в итоге просто ушел в медицинский корпус просить у лекарей зелье для улучшения памяти, оставив Демьяна Орлова посреди хохочущего коридора — с вытянутым вперед указательным пальцем и красным лицом.

Я не могла воспринимать Демьяна всерьез. Я же видела, как он направлялся в академическую оранжерею с лопатой в поисках закопанных там Платоном артефактов Змеевых, чтобы потом все это барахло выдать за свою собственность.

Это было просто смешно.

Гордей принимал все слишком близко к сердцу.

— Ты одолжил ему денег? — предположила я.

— Нет.

— Много одолжил?

— Да нет же!

— В чем тогда дело?

— Он постоянно крутится возле моей сестры!

— И что?

Вокруг Наденьки Змеевой много кто крутился.

Помолвка с Иларионом воспринималась всеми как перспектива далекая и туманная, особенно теми, кто лично хоть раз в жизни видел того Илариона, а вот заводы и фабрики Змеевых загрязняли воздух империи каждый день, и их хорошо было видно из каждого окна.

Поэтому с утра выходя из комнаты мы с Евженой неизменно спотыкались о коробки конфет, плюшевых медведей, корзины фруктов или — Платона в спальнике. Последнего подарком было назвать, конечно, уже сложно, даже если сам он так не считал. Медведи и конфеты тщательно распихивались умиленной этими жестами «искренней дружбы» Надей по всем углам нашей комнаты, но Платону пока так и не удалось слиться с оберточной бумагой и просочиться внутрь. Евжена с первого взгляда находила сто различий между ним и собачкой с сердечком и прицельным пинком отправляла Платона в полет вниз по лестнице.

— Кто знает, какие у Орлова намерения? Что, если она в опасности? — продолжил Гордей.

Если так плохи были те, кому нравилась твоя сестра, кто хотел познакомиться с ней поближе, отчего же ты до сих пор не носишь на руках Лукьяна? Сложно найти человека, который бы до такой степени не крутился возле нее, что, окажись они оба на балу, и оба без партнеров, вместо того, чтобы танцевать с Надей, Лукьян предпочел бы симулировать перелом ноги.

К тому же.

— Пять минут назад ты подумывал о том, чтобы пырнуть Надю ножом. Потому что какая-то она не такая, — напомнила я.

— Это совершенно другое дело!

Тон Гордея подразумевал — вот это я, а вот это Демьян Орлов. Ну как ты можешь не видеть разницы?

— О, разумеется.

Я-то ее вижу, Змеев. Просто она не в твою пользу.

На стенах ничего не было, на полу тоже. Над нашими головами не обваливалась земля, и на том спасибо. Мы уже два раза свернули направо, но впереди все еще была кромешная темнота.

В чем был смысл заставлять девушек забывать об этом пути, если в нем не было совершенно ничего примечательного?

— Я вот еще о чем подумал, — сказал Гордей.

— Серьезное дело.

— Я отсюда вижу, как ты закатила глаза. Но это важно. Ничего не случится, пока мы тут бродим?

— С нами? Наверняка.

— Да не с нами! С Хилковым твоим, например. Может, не стоило уходить от озера? Вот будут они с Флорианским в опасности, наколдуют свое последнее заклинание, чтобы позвать на помощь… А мы здесь. Сама же потом будешь волосы на себе рвать. И вою будет до небес. Представляешь, как уродливо это будет выглядеть?

— Как вдова я получу замок Лукьяна посреди моря. Запрусь и буду выть там, чтобы не смущать ничье чувство прекрасного.

— Я серьезно!

— И я тоже, — кивнула я. — Ну, предположим, ты прав, что-то случилось, мы стоим у озера и вдруг видим созданную заклинанием картинку. Лежит на полу плачущий и взывающий о помощи Платон, Лукьян в обмороке, а позади них — две колонны. Или три. Или картина с Иларионом, с чувством юмора Платона умирать он поползет именно к ней. Ну и что тебе это даст? Ты знаешь, что и где в пансионе расположено? Куда именно ты побежишь?

— Ну… — замялся Гордей. — В сам пансион. А там уже разберусь…

— Вот туда мы сейчас и идем. А там уже разберемся.

Тоннель закончился также, как и начался.

Лестницей, по которой взобралась бы разве что канарейка.

Откинутая мной крышка люка оглушительно хлопнула.

И мы оказались в крохотной часовне.

Небольшое пятиугольное помещение вмещало две симметричные, придвинутые к дальней стене, куда из-за попадало меньше всего света, скамейки, десять скромных, даже скорее небрежных, статуй богов, пять расположенных под потолком витражных окон и ничего из того, что могло бы показаться пугающим или странным.

Крышка потайного люка захлопнулась с гулким, почти незаметным стуком. Стоило ей опуститься, а ручке коснуться пола, как по нему пробежала рябь, сотворенная не иначе как иллюзорными чарами, и вот уже на блестящем черном плиточном полу нельзя было найти ни одного изъяна.

Чтобы подтвердить свою догадку, я опустилась на корточки и провела по плиткам рукой.

Да.

Как я и думала.

Нащупать ручку было легко.

Но для этого нужно было совершенно точно знать, где именно она расположена.

Пекельный огонек облетел часовню по кругу, поднялся к потолку и осветил каждый витраж, заглянул в лица статуям, нырнул под скамейки, но так ничего и не обнаружив вернулся к хозяину.

— Здесь ничего нет, — заключил Гордей.

Я укоризненно посмотрела на него.

И именно тогда кое-что все же произошло.

В тишине пустынного здания громко ударили часы, возвещая о наступлении полуночи.

Кулон на моей шее нагрелся и задрожал.

А со стороны входа в зал часовни, с лестницы, чьи ступеньки были едва видны с того места, где стояла я, раздался мерный стук каблуков. И веселое женское пение.

Скамейки служили крайне сомнительным и весьма ненадежным укрытием, к тому же очень неудобным, приходилось опираться на колени и локти, да еще и вывернуться под невероятным углом, чтобы все еще видеть, кто именно пожаловал в часовню, но больше прятаться все равно было негде.

О том, чтобы не прятаться в принципе не шло и речи.

Конечно, существовала некоторая вероятность, при которой в часовню пожаловала очередная воспитанница, как раз направляющая на выход. Которую нам как раз и положено было встречать. Но это был далеко не единственный вариант, и даже так, кто сказал, что девушка будет вменяема и не опасна?

Лучше уж предварительно хоть немного оценить, с чем именно мы столкнулись.

А потом уже писать завещание. Ах, какая досада, что я не взяла с собой блокнот.

Стук каблуков становился все громче, а пение царапало уши все более высокими нотами, к тому же я никак не могла разобрать слов этой песни, мне казалось, что разом целая стая волков выла в лесу, и вот наконец из темноты лестницы вынырнула фигура.

Оказавшись под пристальными взглядами божественных статуй она словно бы устыдилась своих отвратительных вокальных данных и замолчала.

Это была женщина в красном свадебном платье.

Платье было старинным, с широкими, украшенными золотым шитьем рукавами, пышной юбкой, усыпанной монетами, и высоким кружевным воротом — все эти детали наряда невесты символизировали счастье и достаток, которые должны были сопровождать ее в супружеской жизни.

Платье выглядело очень тяжелым и, возможно, именно поэтому женщина двигалась так медленно.

Лицо ее закрывала плотная парчовая вуаль, поэтому невозможно было сказать, как именно оно выглядело.

Я прищурилась, пытаясь понять, призрак это или нет, но, к сожалению, в условиях полутемной часовни, где лишь тускло горели свечи, и все тени сплетались друг с другом, сливаясь в общую неразборчивую кляксу, сложно было сказать, отбрасывала посетившая часовню невеста тень или нет. Это был единственный беспроигрышный способ отличить живого человека от духа, и именно поэтому всевозможная нечисть так любила прятаться в темноте. Там, где нет источника света, нет и теней, и обмануть потенциальную жертву куда проще.

Я также не могла следить одновременно и за таинственной невестой, и за Гордеем. Оставалось лишь надеяться на то, что ему хватит ума не переворачивать скамейку, не выскакивать, размахивая ножом прямо перед нашей неизвестной гостьей, и не грозить ей мощью и влиянием своей семьи. Если это все же призрак, вряд ли это произведет на него хоть сколько-нибудь положительное впечатление.

Это и живого-то человека разве что разозлит.

Видимо, Гордей тоже это понимал, потому что с его стороны не доносилось ни звука.

Достигнув центра часовни, невеста внезапно остановилась и чуть наклонив голову в сторону, словно прислушиваясь, вдруг хихикнула. Этот смешок взлетел под купол часовни, отразился от стеклянной поверхности витражей и резанул по ушам, а мое сердце тяжело забухало в груди.

Люди не издавали настолько неприятных звуков.

Я оторвала одну из рук от пола, приготовившись использовать атакующие чары. На плитке отпечатался влажный след моей ладони. Я была практически уверена, что сейчас невеста двинется дальше, подойдет вплотную к скамейкам и попытается добраться до нас. В конце концов единственным, что давало нам хоть какое-то преимущество было то, что она, вероятно, не ожидала, что здесь будет кто-то, кроме нее, и специально не стала бы нас искать.

Похоже, она все же нас заметила.

А может и нет.

Вопреки моим опасениям невеста нас проигнорировала. Она развернулась и направилась к тому углу, в котором располагались статуи Ведании, Сонтия и вестников.

Отцепив от пояса бархатный мешочек, она достала из него небольшой клубок ниток.

В свете теней я заметила, что это были очень необычные нитки. Они все пестрели крохотными узелками.

Это же…

В поезде, когда разговор зашел об ограбленном склепе Пешковых в числе пропавших вещей была и божественная ловушка. Сильный артефакт, позволяющий в теории замедлить, ослабить или вовсе пленить любое потустороннее существо, даже одного из стихийных богов.

— И как именно выглядит эта божественная ловушка? — спросила я.

— Разумеется, она выглядит как-то, чем удобнее всего кого-то или что-то связать, — сказал Антипий Саблин. — Это узловатая нить. По легенде она была создана для борьбы с Первым предсказателем, но оказалась такой длинной, что даже после того, как он был побежден, от нее еще кое-что осталось. Это толстая красная шерстяная нить, из шерсти звездных духов, а в каждый узел вплетено сильное подавляющее заклятие. И, если уж она будет завязана, развязать ее смогут лишь двое. Тот, кто завязал, и тот, кто ее создал. Любой другой попытавшийся немедленно умрет.

— А кто ее создал?

— Это никому не известно.

И, пока я предавалась воспоминаниям, невеста успела обвязать все без исключения статуи в часовне.

Если я поняла все правильно, и это была та самая нить, набрасывая ее на статуи богов, она тем самым лишала их силы влияния через их образы в этом конкретном месте. В пансионе. Но зачем?

Закончив работу, невеста вновь замурлыкала свою ужасную нечеловеческую песню. Она процокала к центру часовни, и, опустившись на колени, принялась водить ладонями по плиткам. Так как совсем недавно водила я в поисках ручки от люка. Вот только, когда ее руки наконец остановились, а из горла вырвался удовлетворенный смешок, когда она дернула ручку люка вверх, и тяжелая створка глухо рухнула на пол, открывая проход — это была совсем другая дверца.

Рядом с тем люком, из которого пришли мы с Гордеем располагался еще один.

Именно в нем и скрылась невеста.

Я выползла из-под скамейки и успела только набрать в грудь воздуха, намереваясь спросить, планирует ли Гордей преследовать невесту, останется здесь или вернется к озеру… Он уже рванул за ней следом.

Встав и отряхнувшись, прежде, чем побежать за Гордеем, я бросила еще один взгляд на нити оплетавшие статуи.

Образуя сложные замкнутые фигуры, они светились в темноте кроваво-красным светом, и этот свет показался мне недобрым знаком.

Невеста двигалась так быстро, что мы с Гордеем не смогли за ней угнаться. Красный отблеск ее платья сверкнул вдалеке и растаял как предрассветная дымка. Но это вряд ли можно было назвать большой неудачей. Тоннель не имел никаких разветвлений, так что все, что нам нужно было делать, это просто идти вперед. И рано или поздно мы бы обязательно ее настигли.

Тоннель вывел нас к храму.

Прежде, чем отправиться в пансион, мы изучили карты его окрестностей, и нигде поблизости не было никаких храмов.

К тому же архитектурный стиль здания, вытянутая прямоугольная форма с высокими арками, выцветшая роспись стен, которую давно никто не обновлял, и глубокие трещины на стенах не оставляли сомнений в том, что храм был очень древним. Очень древним и, судя по всему, заброшенным. Все археологи мира передрались бы за право первыми обнаружить его, а это право досталось нам. Людям, которые бы с куда большим удовольствием закопали его обратно.

Как и тоннель возле озера, этот тоннель был спрятан между деревьев, и, когда мы выбрались из него, то смогли увидеть лишь кусочек длинного, волочащегося по земле, потому что поблизости не было помощниц, которые могли бы подхватить его и помочь нести, красного подола, скрывшийся в тени главной арки храма.

Ветка ударила меня по лицу.

Это был знак от мироздания, не иначе.

— Я не думаю, что идти за ней — хорошая идея, — сказал Гордей.

— Конечно, — фыркнула я, проверяя, что оба глаза все еще при мне. — Зачем за ней идти? Ты же адепт альтернативных форм передвижения. Понимаю, что главным образом тебя обязывает фамилия, но, может, есть еще какие-то причины, по которым ты сейчас ползешь по земле?

В небе висела луна. В лесу выли волки. Местный ниндзя зло сверкнул глазами в мою сторону.

— Я ползу, чтобы меня не было видно!

— Кому? Лягушкам? Если примешься еще и рыдать, может, они примут тебя за фонтан, кто знает.

— Лучше бы сама пригнулась, вместо того, чтобы критиковать!

Конечно.

Тебя так совсем не видно.

Это же не над твоей головой сейчас сверкает фейерверк.

— Близость к сырой земле заставляет меня паниковать. Мне начинает казаться, что я уже в могиле, так что нет. Лучше уж я встречу неприятности, стоя с гордо поднятой головой, и никто напоследок не влепит мне по спине, критикуя осанку. Чего и тебе советую.

Гордей сердито засопел.

Но там, где не справились мои блестящие аргументы, подсобили коряги, камни и прочие помощники в вопросе понаставить куда можно зацепок и все вообще себе в лохмотья изодрать.

Смекнув, что продолжая передвигаться ползком, до входа в храм он приползет в одних трусах, а весь остальной гардероб останется разве что сжечь из-за неприглядности, Гордей все же выпрямился и поднялся с земли.

Эволюция в действии

Только что на моих глазах появился человек прямоходящий.

До разумного тут оставалась буквально пара шагов.

До потенциальных проблем примерно столько же.

— Когда мы разбудим древнее зло, — зловещим тоном произнес Гордей, нервно поглядывая на центральную арку храма из-за моего плеча, — я хочу, чтобы ты знала — это все ты виновата.

— Мне с трудом удается по утрам разбудить Надю. Приходится поливать из лейки. Думаешь, с древним злом мне прям так сразу и повезет?

— Ты поливаешь мою сестру из лейки?! Это же самое настоящее издевательство! Да я…

— Я такого не говорила, — немедленно передумала раскрывать особенности утренней рутины нашей комнаты я.

— Но!

— Твои слуховые галлюцинации — это твои проблемы. И погаси наконец пламя. Тебя за километр видно отовсюду, ползешь ты или нет. Какой смысл в том, что ты весь в черном, если ты при этом еще и весь в блестках?

— Это настоящие бриллианты!

— Ну, это еще хуже. На нас и без того могут напасть призраки, злые духи и не дружественно настроенные маги. Но тебе этого мало, ты хочешь, чтобы мы стали еще и потенциальными жертвами грабежа.

— Они зачарованные!

— И что? Их нельзя украсть?

— Это те самые артефакты, которые я использую для балансировки магического источника, — ядовито сказал Гордей.

На нем было как минимум три толстые цепи с подвесками, по пять колец на каждой руке, его пуговицы блестели, его шуба блестела, его рубашку украшала россыпь драгоценных камней, а на рукавах позвякивали монеты, и это еще если забыть о его ремне с гигантской бляшкой в виде золотого жука.

Гордей выглядел как человек, который полчаса назад обнес ювелирную лавку и не придумал ничего лучше, чем нацепить всю добычу на себя, потому что заметил вдалеке городскую стражу.

И он хотел сказать, что все это было для того, чтобы сбалансировать свои чары?

Ему стоило просто надеть на голову одну большую золотую кастрюлю.

Но, может, я и в самом деле не разбиралась.

В итоге я так ничего и не сказала, просто пожала плечами и направилась к храму. Не стоило тратить еще больше времени на бесполезную ругань. К тому же, разве для меня это не плюс? Вряд ли я заинтересую даже самого захудалого призрака, когда рядом со мной сверкает такой фонарь. Если бы еще не тот факт, что мне же наверняка придется всех слетевшихся призраков от того фонаря отгонять, я бы и вовсе ни о чем не переживала.

Старые храмы были построены из грубого камня, в них не было витражей, только резные решетки. Ветер свободно проникал внутрь, и поэтому внутри было очень холодно.

Я потерла руки друг от друга, согревая их дыханием.

Из моего рта вырвалось облачко пара.

Накопившийся в толстых стенах холод пробирал до костей.

Сразу за центральной аркой располагался длинный коридор, ведущий вглубь храма, откуда доносилось веселое пение призрачной невесты. По обе стороны стояли уже хорошо знакомые женские статуи, изображающие русалок, и разве это было не потрясающее решение? Разместить нечисть прямо на входе в священное место. Не удивительно, что храм в конечном итоге забросили. Даже мне, заглянувшей сюда случайно и с самого начала не ожидавшей радушного приема, стало не по себе от блеска прозрачных камней, из которых были сделаны глаза статуй. Они придавали им живой вид, и создавали иллюзию того, что статуи за тобой наблюдают.

Хотя постойте-ка…

Гордей рванул вперед по коридору так стремительно, что я едва не упустила момент, но все же успела остановить его, схватив за шиворот.

— Что ты…

— Не двигайся.

У чешуйчатых подолов девушек можно было заметить небольшие чаши. Видимо, для подношений.

Судя по узорам, статуям русалок и тому, что озеро, с которого мы пришли, располагалось совсем близко, ведь территория пансиона была не такой уж большой, храм, должно быть, был посвящен водным божествам и духам.

Лулане.

Бурияру.

Их помощникам и слугам.

И какими все они были?

Капризными, алчными и склонными к обману.

Я подумала о статуях на вокзале. О цветах, монетах и конфетах, которые им приносили в обмен на помощь и защиту. В общей сложности я насчитала двадцать две статуи, и это только те, которые я видела, наверняка были и другие, утопающие в темноте длинного коридора. Каменные глаза блестели холодным светом в ожидании наших действий. Храм давно никто не посещал. Все эти чаши для подношений пустовали много лет.

Пространство вокруг стремительно наполнилось потусторонним присутствием, и, пусть я не была магом эфира, я все же могла ощутить как невидимые руки призраков нетерпеливо дергали за юбку, как дети, спрашивая — что ты нам принесла?

Под потолком горели болотные огоньки, освещающие коридор, но чем дольше мы с Гордеем ничего не делали, тем тусклее становился этот свет. Я легко могла представить, что так и не получив в подарок ничего блестящего, сладкого или просто красивого, оголодавшие духи попытаются наброситься на нас.

Нужно было чем-то их задобрить.

Хотя бы на время.

Но у меня в кармане была лишь одна монета, да и ту я не могла никому из них оставить. Покопавшись еще немного, я все же выудила из кармана парочку конфет, не все я оставила на вокзале. Десятки невидимых глаз уставились на эти плюгавые конфеты как на драгоценность, но и этого явно было недостаточно.

— Гордей, — позвала я.

— Что?

— У тебя с собой есть деньги?

— О, конечно, ведь именно так вы все обо мне и думаете, да? Что я повсюду таскаюсь с кошельком, под завязку набитым золотыми монетами!

— А это не так?

— Конечно, нет! Кому нужна эта мелочь, я ношу с собой купюры номиналом…

— Доставай.

И, пока духи разглядывали купюры на просвет, пытаясь подтвердить их подлинность, и сильно тормозя в этом вопросе, потому что свет был так себе, а купюры совсем новыми, и в их время таких, вероятно, еще не было, мы с Гордеем успешно пробрались в главный зал храма.

Это и в самом деле был храм, посвященный водной стихии.

В два ряда стояли широкие каменные лавки, плитка на полу имитировала рыбацкую сеть, потолок и стены украшали ракушки и морские звезды. Можно было увидеть потрепанные временем барельефы, изображающие сцены свидания Луланы и Звездного дракона, Бурияра, топящего корабли, краска на потолке сильно облупилась и выцвела, но на темном фоне все еще можно было разглядеть созвездия, вместе с круглыми отверстиями, в которые лился лунный и звездный свет, создавалось впечатление, словно у храма вовсе не было никакой крыши, только низкое звездное небо раскинулось над ним. Широкие резные колонны, за ближайшей из который мы и прятались.

И скульптурный ансамбль, который показался мне несколько странным.

Статуя Луланы располагалась справа, огромная, похожая на вспенившуюся волну голова Бурияра слева, посередине над алтарем возвышалась крылатая статуя женщины, сжимавшей в руках чашу. Статуя женщины без головы. А в самом центре зала с раскинутыми в радушном жесте руками, прямо перед рядами лавок, там, где полагалось стоять жрецу, находилась еще одна статуя. Она изображала молодого мужчину с кудрявыми волосами, одетого в старинные драпированные одежды. Статуя была белой, даже ее глаза, в отличие от глаз русалок на входе были каменными и совершенно невыразительными, но почему-то его лицо казалось мне странно знакомым.

На кого же он был похож?

Невеста, которую мы преследовали тоже была здесь.

Мурлыкая, она крутилась возле статуи кудрявого мужчины, чего-то ожидая.

— Не мельтеши, — прозвучал мягкий мужской голос в стенах храма.

Невеста замерла и повернула все еще скрытую под парчовой вуалью голову в сторону алтаря, прервав пение.

На алтаре, в тусклом свете звезд, проникающем сквозь потолочные щели, лежала книга, и теперь, когда движение привлекло внимание к нему, когда полоска звездного света выхватила из темноты его плечо и левый бок, я поняла, что в тени крылатой статуи все это время стоял человек.

На нем было темно-красное жреческое одеяние распорядителя свадебной церемонии и, повернувшись спиной к залу, он упирался одной из рук в алтарь, а другой резво перелистывал страницы, вглядываясь в раскрытую перед ним книгу.

Так.

Кого еще я не заметила?

Я обвела взглядом зал.

Мое внимание привлекло движение за соседней колонной.

Из-за нее мне мрачно махал рукой Лукьян, пока Платон за его спиной показывал чудеса пантомимы.

Разве они не должны были следовать за Саблиным? Так как они оказались здесь?

— Что вы тут делаете? — беззвучно спросила я.

Не размениваясь на лишние движения Лукьян ткнул пальцем в сторону статуи Луланы. А потом также лаконично приложил тот палец к губам, призывая молча наблюдать, не выдавая своего присутствия.

В тишине храма раздался щелчок.

И из-за статуи Луланы бесшумно выступил Антипий Саблин с арбалетом, нацеленным на человека у алтаря.

Перелистывание страниц прекратилось.

Невеста зарычала.

Человек возле алтаря расслабленно оттолкнулся от него и повернулся к Саблину.

— Антипий, — сказал он. — Антипий, ты и правда выстрелишь?

Руки, сжимающие арбалет, заметно задрожали.

И после этого ситуация только и делала, что стремительно катилась вниз.

Глава 30

— Ты выстрелишь?

Вопрос повис в воздухе.

Антипий ничего не ответил. Вместо этого он вскинул арбалет повыше и теперь целился не в грудь собеседника, а в голову.

Я подумала, что это, должно быть, намек на то, что стоит захлопнуть рот.

И, судя по тонкой улыбке, вспыхнувшей на лице человека в красном, так подумала не я одна.

Но, даже если он его и уловил, незнакомец легко отмахнулся от этого намека.

— Ой-ой, посмотри-ка, ты совсем не изменился. Радушен как всегда.

— Замолчи.

Какое-то время ничего не происходило.

Призрачная невеста затихла и замерла, жрец скучающе разглядывал Антипия, а Антипий сердито щурился, пытаясь сдержать дрожь в руках.

Эту внезапную передышку я использовала для того, чтобы рассмотреть нашего потенциального противника получше.

Это был молодой высокий долговязый мужчина с черными волосами и столь же черными глазами. И наверняка со столь же черной душой, даже если это и не было так сразу заметно. В конечном счете только по-настоящему плохой человек мог назначить церемонию в месте, где гостям в любой момент на голову мог рухнуть потолок. Очевидно, что он попросту не собирался организовывать угощения, ведь после запланированного обрушения все равно будет некого угощать.

У него были аккуратные черты лица, идеальная осанка и сверкающая благостным равнодушием аура, от которой по коже пробегал холодок. Он держался очень вежливо и очень спокойно. Даже лениво, словно не воспринимал происходящее всерьез. Он совершенно не опасался Саблина. Он вел себя так расслабленно, словно это была игра, и в худшем случае ему досталась бы парочка оскорблений, а не тяжелый арбалетный болт в голову.

Может, у него были причины так себя вести.

За время этого скудного разговора лицо Антипия Саблина сменило несколько оттенков недовольства, но в каждом из них отчетливо сквозила неуверенность.

Он явно знал человека, стоящего перед ним.

Его враждебность была очевидна, и все же, ей совершенно точно не хватало искренности.

И, к несчастью Антипия Саблина и нас всех, я была далеко не единственным наблюдательным человеком в комнате.

— И что же дальше? Мы так и будем стоять? — весело спросил человек у алтаря.

— Я сказал тебе замолчать.

— Ай, Антипий, ну это уже просто грубо. Прошло так много времени, и это все, что ты можешь мне сказать? Не хочешь узнать, чем я был занят? Не хочешь ничего рассказать о себе?

Эта преувеличенная жизнерадостность выглядела очень раздражающей.

— Мне не о чем разговаривать с кем-то вроде тебя.

— Вижу, ты все еще не поседел, но как насчет повышения? Ах, хотя о чем это я, ты же никому не нравишься, вряд ли тебя хоть когда-нибудь повысят. Тебе все еще не надоел твой крохотный душный кабинет? Я бы давно уже сбежал, — тонкая улыбка растянулась до опасной остроты, — как, в общем-то, я и сделал.

Так и не получив никакой реакции, жрец недовольно цокнул.

— Что? Тебе даже не интересно, что я делаю здесь?

— Я знаю, что ты делаешь здесь.

— И что же?

— Лишний раз доказываешь, что ты не человек, — сказал Антипий Саблин, и на этих словах умиротворенная улыбка на лице его собеседника треснула.

— Я пытался быть вежливым.

— Не стоило.

— Как скажешь, — жрец развел руками.

Взгляд темных глаз разочарованно скользнул в сторону, и потеряв интерес к дальнейшему разговору человек в красном вернулся к перелистыванию книги на алтаре. На какую-то долю секунды пальцы, перелистывающие страницы, замерли, и, словно что-то почувствовав, он обернулся и посмотрел в сторону колонн, за которыми мы прятались.

Так, ну это было уже не очень хорошо.

Из тени статуи Луланы с громким визгом выскочила тряпичная кукла. Не переставая визжать, она бросилась к человеку в красном и высоко подпрыгнув схватила его за рукав, широко разевая свой тряпичный рот, словно намеревалась проглотить его целиком.

— Прочь!

Но сила, с которой ее отбросило, была столь велика, что кукла впечаталась в стену и, рухнув вниз, мгновенно оказалась погребена под ее обломками.

Человек в красном сердито потряс рукой.

— Ха, — сказал он. — Ловушка для духа? Антипий, ты серьезно? Кто дал ее тебе? Ульяна? И ты что, в самом деле думал, что она сработает? Достаточно. Церемония скоро начнется, пожалуйста, постарайся мне не мешать.

— Не думай, что я позволю тебе продолжить! — рявкнул Антипий Саблин.

Он наконец-то вспомнил, что пришел сюда не для того, чтобы выслушивать о себе всякую чушь, и выстрелил. Но это действие не возымело большого успеха. Просвистев в направлении цели стрела встретила невидимую преграду и оказалась молниеносно отброшена в сторону. В нашу сторону, к слову говоря. Да так, что решивший было для лучшего обзора высунуться из-за колонны Платон едва не стал ее случайной жертвой. Его спасло только то, что Лукьян в последний момент дернул его назад.

— Ауч!

Несмотря на то, что в храме было достаточно народу, все старались вести себя максимально тихо, и это единственное восклицание прокатилось по залу подобно громовому раскату, не оставляя никаких сомнений в нашем присутствии за колоннами.

Антипий Саблин пытавшийся воспользоваться суматохой и добраться до него, потерпел неудачу из-за того, что ему постоянно мешала призрачная невеста. Услышав возглас Платона, Саблин резко повернул голову в нашу сторону. Так резко, что я могла поклясться, я слышала хруст. Его лицо пошло красными пятнами от едва сдерживаемого гнева. Поняв, что смысла в дальнейшей скрытности нет, Лукьян высунулся из-за колонны и учтиво кивнул нашему куратору в знак приветствия.

Я не стану повторять его подвиг.

Мне скорее всего заклинит шею.

— Что вы все здесь забыли?!

— Мы пошли за вами.

— Я разве сказал вам идти за мной?! Я куда сказал вам идти?!

— Мы не очень хорошо поняли, так что на всякий случай решили уточнить, — все же не выдержала я.

Кто-то обязан был поддержать Лукьяна.

Антипий Саблин выглядел так, словно мог убить взглядом, и с этим что-то нужно было сделать. В конечном счете, если ему нужно будет переводить взгляд с одного на другого, у него очень быстро закружится голова, и он наверняка просто махнет на нас рукой.

К тому же сейчас у всех нас были проблемы посерьезнее того, кто куда пошел и не дошел.

Все это время человек в красном тоже смотрел в нашу сторону.

И неприятно улыбался.

До меня донесся какой-то странный очень тихий звук. Это не было похоже на скрип или стук, скорее на тяжелое скольжение. Он то стихал, то вновь появлялся, и он определенно приближался. Как будто бы кто-то толкал вперед тяжелую тумбу.

Как будто бы…

Глаза Антипия Саблина, чей взгляд был направлен куда-то за наши спины, расширились.

Призрачная невеста в который раз принялась посмеиваться, жеманно прикрыв и без того накрытый тканью рот, рукой.

— Благородному господину не пристало нападать без предупреждения, — любезно сказал человек в красном. — Поэтому и из доброго отношения к старому другу, конечно же, я предупреждаю вас всех. Обернитесь.

— В сторону! — закричал Антипий.

Ощутив движение воздуха возле своего плеча, я отступила влево.

И в следующую секунду в том месте, где я была раньше, сомкнулась тяжелая каменная рука статуи русалки. Она казалась немного заторможенной. Не поймав меня она с недоумением пошевелила каменными пальцами, а потом повернула голову в мою сторону. Чуть наклонила ее, словно размышляла о том, меня ли ей нужно атаковать. А потом ее рот растянулся в улыбке.

— Что за дрянь! — воскликнул Гордей.

— Кажется, им не понравились деньги, которые ты им дал.

Статуя русалки двинулась ко мне. Она передвигалась очень быстро, но в то же время не отрывала ног от пола. Что, в общем-то, имело смысл, ведь у нее попросту не было ног.

Вот что это был за звук!

Уклонившись от очередного дружеского объятия, я запоздало вспомнила, что Гордей находится прямо за мной, и, если она промахнулась по мне, то скорее всего он станет ее следующей целью. А ему отпрыгивать было некуда, позади него была стена.

Но я зря волновалась.

Приблизившись к Змееву вплотную, статуя лишь хихикнула и, отвернувшись от него, вновь направилась ко мне.

У Платона и Лукьяна были похожие проблемы. Выход был заблокирован, и им оставалось лишь отступать вглубь зала, уворачиваясь от смертельных каменных объятий.

Одна за другой статуи появлялись из темноты коридора.

И принимались гонять нас вокруг алтаря.

Очень скоро мы осознали несколько вещей.

Несмотря на свою неповоротливость статуи передвигались очень шустро. Они не уставали, и даже повреждения, которые нам удавалось нанести им с помощью стихийных ударов, не слишком-то им мешали. До тех пор, пока они могли двигаться, они преследовали нас со свирепостью голодного тигра. В условиях ограниченного пространства никто из нас не решался использовать что-то слишком мощное из своего небогатого арсенала магических приемов, рискуя задеть кого-то из своих же, поэтому по большей части нам приходилось уворачиваться и убегать.

Антипию Саблину никак не удавалось прорваться к алтарю. Несколько статуй взяли его в кольцо, и все его силы уходили на то, чтобы отбиваться от них.

Но несмотря на то, что они явно подчинялись приказам человека в красном и пытались нас прикончить, кое-кого статуи не трогали. Они обходили его, игнорировали, а одна из них даже вытащила его из-под случайного удара своей подружки. А после наградила очень нежным взглядом, от которого лицо счастливчика приобрело зеленоватый оттенок.

Этим человеком был Гордей.

И на этот счет у меня была отличная теория.

Из всех нас он был единственным, кто на самом деле оставил статуям русалок подношения. Положил по купюре возле каждой. И, пусть идея изначально принадлежала мне, духи, похоже знали, чьи это были деньги. Ритуальное обязательство преобладало над обязательством призыва, и именно поэтому они не преследовали Гордея.

Человек в красном нахмурился, когда понял, что что-то здесь не так.

Поначалу это казалось большим преимуществом. На нашей стороне был человек, который по сути оказался невидимым и неприкосновенным для наших противников. Вот только у преимущества очень быстро обнаружилась обратная сторона.

Смекнув, что стихийные удары неэффективны, Гордей пытался использовать призванное оружие. Вот только по какой-то причине все, что он призывал в храм, храм считал подношением. И оружие мгновенно оказывалось у наших противников. Так что объятия статуй очень быстро стали не только тяжелыми, но и очень острыми.

— Ну спасибо! — фыркнул Платон, заморозив очередной брошенный в него топор.

— Как будто бы ты можешь сделать эту ситуацию лучше!

— Я хотя бы не делаю эту ситуацию хуже!

— Просто… Просто прекратите, — сказал Лукьян. — Оба.

Если бы он не замедлял время каждой отдельно взятой статуи, нам бы очень быстро пришел конец.

Но даже у его способностей был предел.

Он мог воздействовать лишь на те, что находились у него на виду, к тому же, когда он использовал чары замедления, самому ему приходилось оставаться неподвижным. И, чтобы ему не снесли голову, пока он стоит и не двигается, а также для того, чтобы расширить область охвата чар замедления, одновременно с ними он использовал чары предвидения.

У Лукьяна был очень хороший контроль чар. Отличный. Лучший из тех, что я видела.

И даже так я всерьез переживала за него, потому что это выглядело чем-то простым, но по сути было очень выматывающим.

Это, как бы нелепо не звучал каламбур, был лишь вопрос времени, когда его силы иссякнут.

Ну и наконец — мы сражались не только со статуями.

Призрачная невеста все еще была тут, и, раз уж ей больше не нужно было охранять человека в красном, она немедленно переключила свое внимание на Гордея.

И тут сложно было сказать, кому из нас приходилось хуже.

Статуи были смертоносны, но неповоротливы, а у призрачной невесты помимо цепких рук были еще и две ноги, которыми она также могла наносить сокрушительные удары. Если бы не мешающие ей статуи русалок, она бы наверняка снесла ему голову одним из них.

— Ненавижу свадьбы, — гнусаво сказал Гордей. — Каждый раз одно и то же. Уродливая невеста. Деньги на ветер. Воняет рыбой. И обязательно какая-нибудь сволочь разбивает мне нос!

С такой динамикой у Гордея были все шансы приобрести некоторое сходство с мопсом.

— И на многих свадьбах ты бывал? — поинтересовалась я.

Мне тоже не нравились свадьбы. Мне на них не везло, я вляпывалась в неприятности. Может, это был мой шанс наладить дружеские отношения с человеком, который, несмотря на результаты четырех голосований, которые организовал Платон, не планировал в ближайшее время взять и потеряться? Кажется, у нас все же было что-то общее.

— На вашей с Хилковым. На этой пародии. И на свадьбе моего двоюродного дяди. Тоже пригласили всякий сброд, накрыли стол из одних морепродуктов. И у меня появилась эта… эта тетя! Я удивлен, что дед с дядей до сих пор разговаривает. Когда она вышла и подняла фату… это был настоящий позор!

Я великодушно решила закрыть глаза на тот факт, что я стояла в одном ряду, ряду уродливых невест, к слову, с призраком и нелюбимой тетей Гордея.

В тот день, когда Гордей Змеев отвесит мне комплимент, небеса упадут на землю.

Да и спасибо большое, еще чего мне не хватало.

Но…

— Морепродукты-то тебе чем не угодили?

Лично мне они очень нравились. Странный парень. Богатство так сильно ударило ему в голову, что его уже чем-то не устраивала икра?

— У меня аллергия!

— О, вот как, — сказала я. — На все или только на дешевые консервы в банках?

Возможно, дядя просто забыл отклеить ценники?

— На все!

Где-то в стороне глаза Платона сверкнули нехорошим блеском.

Я подумала, что Гордею не стоило так опрометчиво выдавать столь важную информацию, он же теперь в своем стакане с киселем на завтрак каждый раз неизменно будет находить плавающую в нем креветку.

Возможно, тем, кто ее туда бросит, буду я.

Как знать.

Евжена сидит за нашим столом.

Откачает.

Следом за этим перед моим мысленным взором немедленно возник образ хмурого лица Евжены, которая сказала:

— Мне за это не платят.

Я помотала головой.

Ладно-ладно, чего-то такого все же не стоило допускать.

Пока мы все были отвлечены, человек в красном приступил к ритуалу.

Наконец отыскав в книге нужную страницу он безжалостно вырвал ее, поджег и бросил в чашу, которую держала в руках безголовая крылатая статуя женщины над алтарем.

Сложив руки перед собой он устремил глаза на безголовую статую и заговорил:

— Мы собрались здесь сегодня, — сказал он, — чтобы засвидетельствовать нарушенную клятву.

В чаше ярко полыхал огонь. Поначалу он был красным, но постепенно приобрел ярко-синий цвет. Пламя полностью заполнило чашу и ровно горело внутри нее.

Одной из статуй удалось догнать меня. Если бы она схватилась за плечо, то наверняка смяла бы мне все кости, но мне повезло. Она схватила меня за шиворот и, хихикая, швырнула в стену.

Я пролетала как раз мимо Лукьяна, так что он меня поймал. Ну вроде того. Бросок был достаточно сильным, так что я снесла его с ног. Сногсшибательная девушка — это про меня. Очень жаль, что в весьма нехорошем смысле. Лукьян рухнул на битую плитку, а я на Лукьяна, распластавшись на нем как морская звезда, и все, о чем я могла думать в тот момент, так это о том, что Лукьяну лучше бы быть в порядке.

Мы проехались по полу, оставив за собой светлый след среди пыли, так что нас, вероятно, ждало большое будущее в области клининга. Мы выбрали не ту карьеру и прямо сейчас пожинали плоды этой ошибки.

Приподнявшись на локтях, я очень сильно старалась не кашлять Лукьяну в лицо. Он выглядел не таким вымотанным, как я ожидала, а его взгляд и вовсе как-то расчетливо блестел. Я почувствовала, что еще немного, и я, кажется, задохнусь от духоты, несмотря на то, что в храме было очень холодно.

Это же… температура!

Ох, кажется, я все-таки простудилась. Ну супер, что тут скажешь. Если меня не прикончат призраки, то точно добьет бронхит.

— В следующий раз не нужно меня ловить, — сказала я.

— Так себе идея.

— Отличная идея.

— Я должен просто дать тебе влететь в стену? Это не кажется мне чем-то романтичным.

— Еще парочка таких романтичных падений, и ты можешь сказать своему позвоночнику пока, Лукьян, я серьезно.

Глаза Лукьяна светились, демонстрируя то, что прямо сейчас он на всю катушку использовал чары. И несмотря на то каким внимательным ему следовало быть к ним, он умудрялся в то же время постоянно смотреть на меня.

— Я могу отмотать время для своего позвоночника, — сказал он. — Так что не страшно, даже если я его сломаю.

— Но…

— Ты так можешь?

— Нет. Но это все равно больно, — сказала я.

— Есть вещи побольнее. Так что, когда будешь падать, падай в мою сторону, ладно?

Да, я уже упала прямо сейчас.

На лице у него была какая-то грязь, и я инстинктивно потянулась, чтобы убрать ее…

— Вы тут поцелуйтесь еще, — замогильным голосом прошипел над нами Гордей. — Нашли время и место. Если вы еще не поняли, мы все тут пытаемся не умереть.

Лицо Лукьяна, озарившееся было подобием неясной надежды, мгновенно потемнело.

— Тебе не придется беспокоиться о том, чтобы умереть здесь. Я сам тебя убью, — пообещал он Гордею. — Ты хотел дуэль. Сообщи мне время и место.

— Серьезно?

— Нет, это шутка, — быстро сказала я.

— А мне кажется, что…

Но что именно там казалось Гордею, нам было не суждено узнать, потому что именно этот момент призрачная невеста выбрала для того, чтобы наброситься на него, так что ему оставалось лишь бранясь улепетывать прочь.

— Тебе не победить! — вопил из каменного окружения Антипий Саблин.

К сожалению, это был не конкурс речевок так что его моральное давление на противника не очень-то работало.

— Мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать нарушенную клятву, — невозмутимо повторил человек в красном, обращаясь к безголовой статуе.

— Надо… Надо его остановить, — сказал Лукьян.

— Мы вроде как пытаемся. Пока не очень выходит.

— Но сейчас прямо очень надо.

— Знаешь, что он делает? — спросила я.

Почему-то мне казалось, что неизвестность Лукьяна не особо пугала. Он волновался только тогда, когда совершенно точно знал, какой беспросветный мрак маячит впереди.

— Что-то вроде того.

— А именно?

— О, — Лукьян моргнул. — Конечно. Он призывает стража. Чтобы открыть стихийную дверь.

Глава 31

Слова «стихийная дверь», произнесенные Лукьяном, обладали поистине магическими свойствами. Они мгновенно приободрили Антипия Саблина, да так, что он буквально за несколько секунд раскидал всех нацелевшихся на него русалок и оказался возле нас.

Его волосы выбились из хвоста и грязными сосульками свисали вниз, одно из стекол очков было сильно исцарапано, а на скуле отчетливо наливался синяк.

— Вы уверены? — обратился он к Лукьяну.

Лукьян встал, отряхнул штаны, которые и без того выглядели на порядок лучше, чем у всех остальных, и сказал:

— Да.

Платон окружил всех нас толстой стеной льда и, тяжело дыша, присел на корточки, вытирая со лба пот.

Статуи русалок молотили по стене острыми каменными когтями и карабкались вверх, в лучшем случае у нас было минут пять, но это была хоть какая-то передышка.

За мутной преградой все еще можно было различить цветной всполох метнувшейся к алтарю невесты и невозмутимую фигуру человека в красном, продолжающего ритуал. Он вновь принялся листать книгу, пока огонь разгорался все сильнее. Вырвав из книги очередную страницу, он бросил ее в огонь, как и предыдущую, и произнес:

— Мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать опрометчивое обещание.

Повторив фразу, он вернулся к перелистыванию страниц книги.

— Кажется вы его хорошо знаете, — решила наконец внести ясность я, посмотрев на Антипия Саблина.

— Не сказал бы, — устало вздохнул он.

— Антипий! — заметно развеселившись, закричал из-за ледяной стены человек в красном, чей слух оказался необычайно острым. — Антипий, ты меня даже не представишь? Это так на тебя не похоже. Ты просто позволишь своим подопечным умереть в неведении? Я в тебе так разочарован.

— Сам представься, урод! — крикнул в ответ Гордей.

— Не нужно с ним разговаривать, — мрачно взглянул на него Антипий.

Но человеку в красном оказалось достаточно и такого приглашения.

— Конечно, мы с Антипием друг друга знаем. Очень хорошо знаем, мы ведь так долго работали вместе, — пропел человек в красном. — Он не рассказывал? Нет? Ну что ж. Обидно, конечно, но ладно. Я его друг, его напарник, — продолжил он, — Роман Пешков.

Пешков.

Готова поспорить, все мы одновременно подумали об одном и том же.

Именно Пешковы были теми, кого недавно ограбили. Несколько бесценных проклятых артефактов бесследно исчезли, и никто не мог сказать, как именно вору удалось проскользнуть мимо охранных чар. Но если это был тот самый человек, который сейчас стоял перед нами, тот, кто утверждал, что он Роман Пешков, разве охранные чары семейного склепа не пропустили бы его?

Вот только…

В числе Пешковых, насколько я могла вспомнить, никогда не было никого похожего.

Так откуда же он взялся?

— Это ложь, — между тем покачал головой Антипий. — Не слушайте ничего из того, что он говорит.

Хмыкнув, Роман Пешков больше ничего и не сказал.

Да и зачем? Не похоже, что в ближайшее время мы могли хоть что-то ему сделать.

Мой взгляд скользнул к придавленной камнями кукле-ловушке. Антипий велел нам не слушать ничего из того, что говорит Роман Пешков, называя все его слова ложью. Ложью было и то, что это Роман Пешков? Но кукла-ловушка определенно была изготовлена из вещей служащего жандармерии. И она целенаправленно бросилась на человека в красном. И реакция Саблина на эту встречу… Его вспышка тогда у ворот пансиона… Кем же еще мог быть, человек в красном как не напарником Антипия? Что вообще Саблин хотел всем этим сказать?

Погодите-ка.

Когда все только началось, разве он не утверждал, что Роман Пешков не человек?

Одна из статуй смогла пробить стену насквозь и теперь размахивала внутри нашего импровизированного убежища рукой, стремясь расширить дыру и влезть в нее целиком.

Ох, нет, не о природе Романа Пешкова стоило сейчас думать.

— Я так и не понял, как кто-то может открыть здесь какую-нибудь дверь, — меланхолично произнес Платон, разглядывая интерьер. — Стихийную или нет. Тут вообще нет никакой двери. Ни одной. Нигде.

В огонь полетела третья страница.

— Мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать обманчивую надежду, — торжественно произнес Роман Пешков.

Лукьян вздохнул.

Антипий Саблин немедленно принялся нас просвещать.

Как оказалось, стихийная дверь не являлась дверью в полном смысле этого слова. Это была лишь разновидность магической печати, которая сдерживала часть мощи разбитой на части души Первого предсказателя. Отворить дверь значило уничтожить печать, и, как у любого магического ритуала, у этого древнего ритуала запечатывания существовали свои условия отмены. Именно их и называли ключами.

Что же из себя представляли эти ключи?

На этот вопрос мог ответить любой человек, который слышал считалочку о вестниках или хоть раз играл в Птичий клин с помощью колоды-оракула.

Слезы, сны, иллюзии, пророчества и шансы.

Такими были ключи.

В красном платье к алтарю — так звучала первая строчка считалочки, и именно такой была первая стихийная дверь, дверь воды, которую запечатала Вестница сердечных клятв.

— Мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать неискреннее признание, — донеслось до нас.

В храмовых книгах было написано, что если бы в мире нашлась девушка, связанная обязательствами, которая встретила бы Первого предсказателя во сне, полюбила его всем сердцем, поклялась посвятить ему всю свою жизнь, отказалась от собственной помолвки и принесла бы это обещание к его образу, одетая в свадебный наряд — тогда печать на стихийной двери воды начала бы разрушаться.

Так что, на самом деле, сейчас мы уже не могли помешать открытию стихийной двери. Невеста была здесь. Раз она пришла сюда, а Роман Пешков призывал стража, значит, все прочие условия были выполнены. Вот только, где здесь был образ Первого предсказателя?

— Мужик в драпированных шмотках, — Платон некрасиво ткнул пальцем в сторону статуи мужчины, раскинувшего руки. — Это точно он. Больше ничего похожего тут нет.

— И сам он, кстати, на кого-то похож, — наконец нашла подходящий момент, чтобы поделиться своими мыслями я. — Мне же не одной так кажется?

— Похож, — легко согласился Лукьян.

— На урода, — заключил Гордей.

— У тебя все уроды, — вздохнул Лукьян. — Невесты. Я. Первый предсказатель. И все тебя бесят. Хотя проблема-то в тебе. Тебе палец покажи, ты и взбесишься.

— Ну так, может, потому что не надо показывать средний!

— Да когда я тебе такое показывал?

— Сосредоточьтесь! — рявкнул Антипий.

Было ли условие, записанное в храмовых книгах, всем?

Конечно, нет.

Даже если условие будет выполнено, дверь все еще можно было захлопнуть обратно, а печать восстановить.

Это была работа стража двери.

— Мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать невозможное будущее, — сказал Роман Пешков.

Но, если бы кому-то удалось убить стража или даже просто сдерживать его достаточно долго для того, чтобы печать окончательно разрушилась, тогда… Тогда стихийная дверь наконец-то была бы бесповоротно открыта, и часть души Первого предсказателя вырвалась бы на свободу.

С этим мы все еще могли что-то сделать.

Ледяная стена, воздвигнутая Платоном разлетелась на куски, и мы снова вынуждены были убегать от статуй, попутно размышляя над тем, как именно обернуть ситуацию в свою пользу.

Между тем огонь в чаше начал затухать, и крылатая безголовая статуя пришла в движение. Медленно она развернула чашу так, что теперь все мы могли увидеть ее дно.

Которое представляло из себя огромное бронзовое зеркало.

Роман Пешков поманил к себе невесту и поставив ее перед зеркалом сказал, обращаясь к кому-то неизвестному:

— Госпожа, ты сказала, что даже если девушка, готовая обменять свою душу на душу Первого предсказателя найдется, ты не поверишь в это, пока не увидишь ее собственными глазами. И только тогда признаешь условие выполненным. Я уважаю это требование, — его взгляд вновь скользнул к невесте. — Подними фату. Пусть она посмотрит.

Тонкие пальцы невесты потянулись к фате, и девушка со смехом отбросила ее назад, открывая лицо.

По всем правилам ее отражение все это время должно было находиться в бронзовом зеркале, но почему-то поверхность зеркала оставалась совершенно пустой.

В очередной раз значительно замедлив статуи, Лукьян дал нам всем возможность понаблюдать за происходящим у алтаря.

Чей-то силуэт появился далеко-далеко в отражении зеркала.

Он стремительно приближался.

Поначалу можно было различить лишь общие черты, потом сделать однозначный вывод о том, что это молодая женщина, и вот наконец она подошла так близко, что все мы могли хорошенько ее рассмотреть.

У нее была очень бледная кожа, длинные темные волосы и столь же темные глаза, в глубине которых едва заметно полыхали красные всполохи, не то от досады, не то от злости. На ней было простое строгое черное платье с высоким воротником, но даже он не мог прикрыть огромный шрам, обхватывающий ее шею, подобно удавке.

Ее злой взгляд скользнул в сторону Романа Пешкова, даже не задержавшись на невесте перед зеркалом. Она прищурилась, а затем, словно не желая больше смотреть на него, заскользила взглядом дальше. Ее глаза заметно расширились, когда она заметила нас, а рот приоткрылся, словно она намеревалась что-то сказать, но в конечном счете она ничего не сказала и лишь сердито поджала губы, вновь возвращаясь взглядом к Роману Пешкову.

— Ты заставила меня побегать, госпожа, и почти что обвела вокруг пальца, но я уверен, что на этот раз девушка правильная. Посмотри. Что ты скажешь?

Повинуясь его словам невеста подошла ближе к зеркалу и даже покрутилась перед ним.

Из-под фаты выбивались светлые волосы, а серые глаза выглядели затуманенными и немного безумными.

Антипий Саблин переводящий дух после очередного столкновения со статуями резко выпрямился и во все глаза уставившись на нее сдавленно позвал:

— Варя?

Я немедленно ощутила подступающую головную боль.

Варя?

Варя?!

Только не говорите мне, что это его сестра!

— Госпожа, посмотри внимательно.

Роман Пешков выглядел ужасно нетерпеливым.

Пока Антипий Саблин готов был упасть в обморок от негодования и потрясения, Варя отреагировала на столь внезапную встречу с любимым старшим братом примерно… никак. С вежливой, безмятежной улыбкой она продолжала крутиться перед зеркалом, решив сделать вид, что она и вовсе не знает Антипия.

И с одной стороны, ее можно было понять. Прямо сейчас он срывал очевидно важную для нее церемонию, выглядел как бродяга и не принес с собой ничего, кроме осуждения. С избытком использовал пресловутое «+1» на приглашении. Даже при том, что большинство наших знакомых и преподавателей придерживались мнения о том, что у нашей дружной компании ровно одна клетка мозга на всех, вчетвером мы никак не тянули на одного человека.

Могли возникнуть проблемы со стульями. Закусками. В традиционной драке стенка на стенку наблюдался непредвиденный численный перевес.

Так что да, Варю Саблину, конечно, можно было понять. И даже посочувствовать. Но с другой стороны, это было все-таки немного бессердечно. Я не отходила на почтительное расстояние и не настаивала на том, что вижу Платона впервые в жизни, в худшие дни.

— Варя!

Так что куда скорее — это была не Варя.

А кто-то, кто был очень, очень сильно на нее похож.

Как две капли воды.

Внезапная догадка пронзила мое сознание так резко, что я едва устояла на ногах.

В этом… в этом и в самом деле был смысл, не так ли?

Я лихорадочно принялась мысленно собирать один обрывок разговора за другим, чтобы объединить их… в веревку, на которой мне оставалось разве что повеситься.

Потому что я все равно не могла понять, куда она вела, и кто держал другой конец.

И все же.

Первым делом кто-то из пансиона присылал венок выбранной семье. Затем в пансионе появлялась новая ученица с чужой вещью, подводила хозяйку вещи к зеркалу и на короткий миг той казалось, что их внешность совершенно одинакова. А после — хозяйка вещи оказывалась возле озера, к которому можно было пройти по тайному ходу, тянущемуся из академической часовни.

Новая ученица носила имя кого-то из погибших членов семьи, получившей венок.

Никто из оставшихся в пансионе учениц не обращал внимания на пропажу, словно все девушки по-прежнему были на месте.

В Лесть-Апатьево люди верили, что русалки — это духи, призванные защищать молодых девушек от несчастий.

Нужно их лишь задобрить.

Оставить им подарок.

Например, конфеты.

Монеты.

Или… цветы.

Русалки относились к первому классу могущественных сущностей. Их сила, способности и поведение определялись городской легендой, которая подкрепляла их существование.

Иными словами, они делали ровно то, во что люди верили.

Госпожа Ярцева утонула.

Что объединяло все те семьи, которые получили венок?

Положение в обществе?

Происхождение?

Магические способности?

Вовсе нет.

Все они сбежали с Русальского вокзала.

Поему?

Что на нем было такого, что могло их напугать?

Кроме цен на билеты?

Разве что… статуи.

Фамилии казались мне знакомыми...

Из-за темных секретов всех этих семей, описанных в оригинальном романе.

Могло ли быть дело в том, что эти семьи объединяло наличие озлобленного призрака, постучавшего в их дверь ради возмездия? Призраки традиционно ищут защитника или виновного, но русалки? Они всегда ищут того, кого хотят утянуть за собой на дно. Они могут не явиться за обидчиком сразу, но они не могут оставить его в покое навсегда. Их природа похожа на природу волны — чем дальше она откатывается от берега, тем более разрушительной вернется.

Однако конечный ущерб всегда зависит от того, кто именно к тому моменту останется на берегу.

Что, если венки, посланные из пансиона, были подношением и просьбой о защите?

Та ученица, что предложила попросить помощи у богов, разве она не сказала, что на дерево лучше всего повязать ленту?

Ту самую ленту, которую впоследствии всякий раз носил явившийся в пансион дух.

Конечно, это была лента.

Чтобы дух знал, кого именно защищать, вместе с просьбой вы должны оставить ему то, что поможет ему узнать вас.

Ленту было бы проще всего вплести в венок!

Я чувствовала себя почти гением ровно до того, пока не дошла сюда в своих рассуждениях.

Потому что…, а зачем?

Даже, если я права, и кто-то отправлял венки, чтобы призвать в пансион русалку, которая бы подменила настоящую ученицу, позволив ученице тем самым сбежать из проклятого места по тайному ходу, для чего ему это?

И почему бы тогда не выпроводить всех разом?

К тому же… разве не русалки охраняли пансион и не позволяли охотникам всех спасти?

От этих мыслей меня отвлек резкий шорох сбоку.

Так и не получив никакой реакции на свои попытки докричаться до сестры, Саблин двинулся к зеркалу, но одна из статуй немедленно преградила ему путь, вогнав секиру в пол. Прямо туда, куда Саблин вот-вот должен был поставить ногу, вынудив его резко отшатнуться.

Платон бросал взгляды по сторонам, явно пытаясь что-то придумать.

Гордей сердито прижимал ткань к разбитому носу.

Лукьян выглядел очень напряженным.

Закатав рукав, он расстегнул браслет своих наручных часов и сжал их в кулаке.

Я заметила их еще на вокзале, потому что прежде Лукьян часов не носил, так что наверняка купил их совсем недавно, и, с тех самых пор, как он сверил их с часами на Бесовском вокзале перед отправлением, казалось, они его особенно не волновали. Зачем теперь он их снял?

Я могла придумать часам лишь одно применение.

Ну, у них был достаточно тяжелый для прицельного удара корпус, ясно?

Но вряд ли это был правильный ответ.

— Давайте не будем делать резких движений, — миролюбиво предложил Роман Пешков, сильно напрашиваясь на тот самый прицельный удар.

Ах, если бы только такие часы были у меня.

Они были бы уже в полете!

Расчетливый взгляд Пешкова вновь вернулся к девушке в зеркале.

Она наконец посмотрела на Варю Саблину.

А затем устало сказала:

— Это не она.

— Нет? — уточнил Пешков.

Меня насторожило то, что он нисколько не выглядел разочарованным. В выражении его лица без труда угадывалось скорее предвкушение. Словно расставленная им ловушка вот-вот должна была захлопнуться.

Но девушка в зеркале, казалось, этого не заметила.

— Конечно, нет. Условие было совершенно ясным. И оно не выполнено. Очень похожа, но это… всего лишь призрак, натянувший на себя чужое лицо.

— Ох, — Роман Пешков демонстративно нахмурился. — Похоже, придется поискать еще раз.

И в тот момент я окончательно поняла, что что-то тут совершенно точно пошло не так.

Потому что девушка в зеркале потрясенно замерла, словно то, что она услышала не соответствовало ее ожиданиям.

— Что?

— А может и нет, — улыбнулся Роман Пешков

Девушка в зеркале заметно растерялась. Она испуганно заморгала, а потом вновь перевела наполнившийся за это время паникой взгляд на Варю.

— Это ты, — ее глаза расширились в узнавании.

Варя Саблина наконец-то перестала улыбаться и, вздохнув, покачала головой. Ее подернутые туманной дымкой глаза мягко засветились изнутри и веселым, полным искреннего дружелюбия, певучим голосом, глядя прямо в зеркало, она сказала:

— Конечно, это я. Не узнать, да? О, ну, мне тоже не очень нравится, так тускло, скажи, но что поделать. Ради любви иногда приходится идти на жертвы. Тебе ли не знать. И по поводу всего остального… Хорошая попытка, Аврора, правда, но — увы. Я? Похожа на призрака? Это звучит немного оскорбительно, тебе так не кажется? Ты уверена? Но как это возможно? Разве ты не видишь — эту тень?

Густая черная тень и в самом деле тянулась от ног Вари Саблиной.

В повисшей тишине едва слышно раздались редкие насмешливые хлопки ее ладоней.

— Отдаю тебе должное. Я ожидала меньшего. Ты ведь вроде как… слегка ограничена в возможностях, насколько я помню? И даже при этом дошло до того, что мне самой пришлось вмешаться, удивительно…

— Это обман, — сурово прервала эту восторженную речь Аврора. — Это все еще самый настоящий обман. Не сработает.

Варя наклонила голову в сторону как любопытная птица.

— Ты так думаешь?

— Я знаю, как устроена эта печать.

— Я тоже. Давай посмотрим на условие открытия двери еще раз. В нем ведь нет ни слова о том, должна ли девушка оставаться собой до самого конца? Должен ли ее разум быть абсолютно ясен? Принадлежать ей? Ничего об этом, верно? Ты сама знаешь, как устроены зеркала. Для них имеет значение лишь лицо, — Варя повернула голову к Роману Пешкову. — Верно я говорю?

— Так и есть.

— Поэтому я ничего не нарушаю. Я следую правилам, как и положено.

Потеряв всякий интерес к этому разговору Варя в несколько шагов обогнула алтарь и оказалась возле статуи мужчины в драпированных одеждах.

Как и предполагал Платон, это был Первый предсказатель.

— Я обещаю посвятить тебе всю свою жизнь, — радостно сказала Варя, сложив ладони над сердцем. — Это единственное обещание, которое имеет для меня ценность с этого дня и до конца времен.

Закончив с этой импровизированной клятвой она снова бросила взгляд на бронзовое зеркало.

— Пока-пока, — сказала она Авроре. — Время выполнять обещание.

Безголовая фигура крылатой женщины немедленно пришла в движение.

Она вернула чашу в исходное положение, и в ту же секунду в потолок взмыл яркий столб синего пламени.

А когда оно погасло, кое-кто выбрался из чаши.

Сначала все мы услышали тихое хлопанье крыльев, потом громкий писк и скрежет, словно кто-то водил чем-то острым по внутренним стенкам чаши. Потом из-за края показалась крохотная покрытая черной шерстью лапа. Затем еще одна. И наконец существо выбралось из своей каменной колыбели целиком, взмыв над чашей на маленьких пушистых черных крыльях.

На нас смотрели огромные светящиеся голубые глаза.

— Это щенок, — заключила я.

— То есть это собака? — засомневался Гордей. — А крылья тогда откуда?

— Это собака! — возликовал Платон.

— Это посланник, — поправил Лукьян.

— И страж двери, — догадался Антипий, которому наконец-то, кажется, удалось взять себя в руки.

Совершенно не впечатленная Варя, или кем там она была, недовольно цокнула и вновь посмотрела на Романа Пешкова.

— Да-да, так и есть. А теперь убей его.

Глава 32

Мировому злу не хватало смекалки.

Если бы кто-то хотя бы намекнул Платону, что, освободив Первого предсказателя, он получит собаку, Платон поднял бы этого тысячелетнего мертвого мужика из могилы меньше, чем за пять минут. Ради того, чтобы сообщить о своей готовности внести предоплату за раннее бронирование самого зловещего щенка из помета и потребовать ветпаспорт.

А может, смекалка там как раз наоборот — была в избытке.

Потому что следом за ветпаспортом Платон потребовал бы постоянного сопровождения и консультирования до тех пор, пока щенку не исполнится хотя бы сто пятьдесят лет. Просто чтобы быть уверенным, что он растит его правильно. При таких условиях у Первого предсказателя вряд ли нашлось бы время на что-то еще, он бы заполз обратно в могилу и захлопнул крышку гроба на этот раз не на пять, а на пять тысяч замков.

И Платон все равно колотил бы по ней и кричал:

— Я так и не понял, как именно заставить щенка преследовать людей которые мне не нравятся и угрожающе смотреть на них! Я что, так и буду делать все это сам?! Эй!

Именно эта его манера до сих пор распугивала даже бездомных собак, стоило только Платону появиться на горизонте.

Платон решил — ну и правильно. Все хорошее приходит в жизнь неожиданно. Так было с мачехой, сестрой и третьим браком тети, благодаря которому большая часть коммуникабельных родственников отца переехала на другой край света. Теперь Платону не нужно было захлопывать перед их носом дверь, достаточно было просто выкидывать письма!

Меня даже не удивляло то, что мы с потенциальной собакой стояли в одном ряду.

— Конечно, пока что из тявкающих злобных порождений преисподней я встретил только Змеева, но я уверен, что уже скоро мне все же повезет.

— Может, тебе уже повезло? — устав от этих рассуждений предположила я. — Пересмотри свое отношение. Судьба определенно послала тебе друга, которого ты заслужил.

— Судьба ошиблась адресом. Это Илариону.

— Пока вы с Иларионом перекидываете друг другу коробку, бедный Змеев там задохнется.

— Ой ли? Это же Змеев. Там наверняка посылка первым классом. С бархатными стенами, дырочками для вентиляции, трехразовым питанием и порталом прямиком в лавку модистки. Переживет.

И он оказался прав. Вскоре в его жизни и в самом деле появилась собака. Она была такой милой, так что не удивительно…

— Я назову тебя Крошкой! Тебе очень подходит это имя! Да, Крошка? Да! Отвали от нас, страхолюдина, с тобой никто не разговаривает!

…что Платон немедленно наградил ее каким-то идиотским именем.

Впрочем, вряд ли сейчас это было наибольшей из наших проблем.

— Сегодня страж двери умрет!

— Не слушай страхолюдину, Крошка.

— Флорианский, это моя сестра!

— Я… не вижу тут никакого противоречия? Вы бы тоже не видели, кстати, если бы протерли наконец очки.

— Просто брось ее, идиот! Тебе сейчас голову отрубят!

Увидев собаку Платон немедленно выхватил ее прямо из-под носа обалдевшего от подобной наглости Романа Пешкова и, мигом позабыв обо всем и обо всех на свете, намеревался убежать с ней в закат.

К сожалению, его порыву сильно мешали преследовавшие его статуи русалок, бросившаяся за ним Варя Саблина добавляла проблем, Роман Пешков примерялся, явно намереваясь неожиданно подставить ему подножку, Гордей Змеев мельтешил то справа, то слева, призывая Платона отказаться от мечты и закономерно получая в качестве ответа тот самый нелюбимый им общепринятый и понятный жест, и даже Антипий Саблин носился вокруг алтаря в хвосте всей этой процессии, пытаясь, вероятно, схватить Варю.

Была это она или нет, в любом случае для начала ее стоило обезвредить, а уж потом разбираться.

Мы с Лукьяном остались на обочине жизни, совершенно не вовлеченные во всеобщее веселье.

Проведя свободной рукой по лицу, он пробормотал:

— Я даже не знаю, что на все это сказать.

— Скажи спасибо, что никого из нас пока что не убили, несмотря на то, как сильно каждый из нас старается исправить это недоразумение.

— Спасибо, — легко согласился Лукьян.

— Нам нужен план.

— Есть идеи?

— Зависит от того, через какое время печать на стихийной двери будет окончательно разрушена и что именно должен сделать страж, чтобы восстановить ее.

— Почему ты думаешь, что я знаю? — невинно захлопал глазами Лукьян.

Ну да.

— Мне совершенно все равно откуда. Просто скажи.

— На полное разрушение печати уйдет от пяти дней до пяти месяцев. Зависит от того, сколько сил осталось у хозяина печати. И до того, как они полностью иссякнут, страж должен спеть новую песню-предсказание для открытия двери. Заменить ключи. А для этого кому-то из вестников сначала придется сочинить эту песню, та еще морока…

— Эта собака еще и петь умеет?! — поразилась я.

Нет-нет-нет.

Платон точно сбежит с ней в цирк, и больше мы его никогда не увидим.

— Все посланники умеют петь. Но, на самом деле, меня тоже кое-что сильно удивляет.

— Что?

— Почему призванный страж оказался… таким слабым? Знаешь, это ведь не должен был быть щенок. Это должен был быть взрослый сильный посланник, способный постоять за себя. Так почему щенок?

— Может, с печатью что-то не так?

— Печать здесь ни при чем. Когда печать на двери рушится, портал для стража открывают стихийные боги. Вмешательство такого порядка при запрете прямого вмешательства требует больших сил, конечно, но не настолько же, чтобы хватило только на щенка. Это как-то…

В тот момент я кое-что поняла.

— То есть чем меньше своих сил боги могут задействовать в этом месте, тем слабее будет страж?

— Да.

— Тогда я знаю в чем дело.

Вот для чего была нужна божественная ловушка.

Лукьян заметно помрачнел после моего краткого объяснения.

И, кажется, еще больше его не впечатлил мой план.

Посланник был невероятно слаб.

Мы — еще хуже.

Но у нас по крайней мере было время.

Если пять дней — это минимальный срок для разрушения стихийной печати, в драке не было смысла.

Нам не нужно было сражаться.

Нам нужно было бежать.

Спрятать стража, пока не поймем, как отправить в темные мрачные коридоры Пограничной башни Романа Пешкова. Было довольно очевидно, что приказы статуям отдавал он.

— Наша проблема не в нем, — прервал меня Лукьян.

— А в ком тогда?

— Во мне, — пропел веселый голос прямо передо мной.

Оставив всю работу статуям и Пешкову, Варя Саблина наконец-то вспомнила и о нас с Лукьяном.

Она бесшумно пересекла зал, чтобы оказаться буквально в паре шагов от меня.

Я отступила назад.

Лукьян шагнул в сторону, оказавшись прямо передо мной и тем самым частично заслонив меня от Вари. Она посмотрела на Лукьяна. Улыбка на ее лице погасла. Уголки губ опустились.

Глаза сузились от недовольства.

И наконец — она резко втянула воздух, словно стараясь сдержать негодование.

— О, — выдохнула она. — Так тут больше одного вредителя. Ну надо же как сильно мне сегодня повезло.

Одна из статуй немедленно среагировала на эти слова. Отделившись от толпы, преследующей Платона, она стремительно направилась к нам. Лукьян перевел на нее светящийся взгляд. Исходя из того, что я уже видела прежде, статуя должна была замедлиться. Возможно, даже замереть. Но вместо этого она стала двигаться еще быстрее.

— Ничего не выйдет. Ты ведь не один так умеешь, — сказала Варя.

Добравшись до нас, статуя набросилась на Лукьяна.

За всем этим я как-то упустила из виду тот факт, что теперь мы с Варей остались один на один.

И ее вновь вспыхнувшая улыбка явно не предвещала ничего хорошего.

Но стоило ей только сделать еще один шаг в мою сторону, как произошло нечто совершенно непредвиденное.

Камень на моей шее в мгновение ока разогрелся так сильно, что едва не обжег меня, моя тень задрожала, как пламя свечи, потревоженное ветром, потемнела, потянулась во все стороны.

А потом.

Потом из нее выпрыгнула темная фигура.

Промчавшись мимо меня, она со всей силой обрушилась на Варю, охватив ее темным туманом.

Я услышала фырканье и цокот копыт, а когда пригляделась, то смогла увидеть сверкающие глаза и острый оскал лошадиной пасти.

Да.

Из моей тени только что выпрыгнула водяная лошадь.

Да как так-то?

Я ведь даже на Ведьминой пристани не купалась, чтобы что-то там подцепить!

К тому же разве это не та же самая русалка, разве что в другой ипостаси?

Так почему она напала на Варю, в то время, как все остальные, кажется, были с ней заодно?

Но времени как следует поразмыслить об этом не было.

Мне нужно было как-то помочь Лукьяну.

— Дафна, не подходи!

Заметив меня у себя за спиной статуя швырнула Лукьяна в сторону алтаря и направилась ко мне.

Водяная лошадь на время забыла о Варе и прыгнула к статуе моментально разбив ее на части ударом копыта и сердито заржав.

Статуи повернули головы в ее сторону, словно прислушиваясь.

Но не желая добавлять к своей импровизированной речи что-то еще водяная лошадь вновь попыталась атаковать Варю.

На этот раз удар был куда сильнее, под острыми копытами клубился густой черный туман…

В зале звонко испуганно прозвучало:

— Брат!

И этот удар пришелся прямо на Антипия Саблина, который машинально попытался прикрыть Варю собой.

У меня было ужасное настроение.

Потому что я знала, если сейчас сюда нагрянет неизвестная съемочная группа, и какой-нибудь режиссер пригласит меня сняться в его рекламе — это будет реклама садового инвентаря.

В первом кадре я буду стоять посреди чистого поля, а уже в следующем меня будут утаскивать ликующие крестьяне.

К себе на огород.

Пугать ворон.

У меня начался насморк, слезились глаза, я шмыгала носом и выглядела размазней, мои плечи сгибались от метафорического груза разочарования, а руки оттягивал уже вполне реальный груз примерно в полтора раза тяжелее меня самой. Ухватившись за ворот черного пальто, я пыталась оттащить с линии огня полубессознательного мужчину, который не собирался мне помогать. Он мешком рухнул прямо под вспышки носящихся туда-сюда заклинаний, рискуя умереть.

Впрочем, даже без этого перспективы его не слишком обнадеживали.

Может, кафедра медицинской магии мне никогда и не светила, но землистый оттенок чьего-то лица казался плохим симптомом, с какой стороны не посмотри.

Я старалась привлекать к себе как можно меньше внимания и не думать о том, что количество проблем, требующих незамедлительного решения, превышает все разумные пределы, имеющиеся у нас возможности и — здравый смысл.

Я хотела бы сдать свой жизненный навигатор производителю и потребовать компенсации сопутствующего ущерба.

Раз за разом этот дивный механизм приводит меня в беду.

Два призрака с визгом катались по полу, сцепившись друг с другом.

Платон, закинув себе на плечо черного крылатого щенка, удирал от беспорядочно размахивающей секирами, ножами и мечами толпы улюлюкающих статуй русалок, которую безуспешно пытался отвлечь на себя Гордей. К слову, секиры, ножи и мечи русалки позаимствовали именно у Гордея, так что пока от него было больше вреда, чем пользы. И он только усугублял ситуацию своими бесценными советами в духе:

— Просто брось эту псину! Они явно преследуют тебя из-за нее!

— Еще чего! — оскорбился Платон, который мог бы без долгих размышлений бросить учебу, девушку и вызов на дуэль, но только не щеночка. — В моей жизни наконец-то появилась собака. Отвали!

Вышеупомянутая собака издала жужжащий рык, а потом громко залаяла и принялась вырываться из рук Платона. Она изо всех сил рвалась в сторону Лукьяна. Словно у него и без того было мало забот.

Прямо сейчас Лукьяна душила одна из статуй.

И кто был во всем этом виноват?

— Ваш напарник, — зло прошипела я, одновременно с этим стараясь как можно сильнее раскачать в себе гнев, чтобы не скатиться в истерику, — совсем не выглядит как человек, на которого можно положиться.

Если уж на то пошло, напарник Антипия Саблина вообще не выглядел как человек.

К великому сожалению, также он был совсем не похож на — тряпичную куклу, которой наш куратор так гордился.

Совершенно бесполезная, не продержавшаяся и пяти минут, теперь практически разорванная на части, она валялась под грудой потолочных обломков, лишь круглая голова торчала из-под завала. Вырвавшийся из нее приглушенный крик, возвещающий о том, что цель охоты находится рядом, был похож на писк комара, когда тяжелый сапог с силой обрушился на единственную уцелевшую ее часть, и разлетевшиеся в стороны пуговицы со звоном покатились по полу.

Я физически ощутила прищуренный темный взгляд, который следом за этим разрушительным действием скользнул по храмовому залу и безошибочно обнаружил меня в тени колонны.

— Это так некрасиво, — сказал обладатель черных блестящих глаз, развернувшись и сделав несколько медленных шагов в мою сторону. — Вламываться без приглашения. Срывать церемонию. Мешать разговору двух друзей, которые давно не виделись. Этому сейчас учат в академии?

— Это так некрасиво, — в тон ему ответила я. — Похищать людей. Проводить запрещенные ритуалы. Пытаться убить друга, с которым вы давно не виделись. Этому в академии учили раньше?

Вместо ожидаемой ярости лицо напротив меня озарила улыбка.

— Кажется, у нас возникло недопонимание, — лениво протянул ее обладатель. — Я ведь ничего из этого не делал.

Ой, да ладно?

Правда что ли?

Потому что было очень на то похоже.

Платон ставил новый мировой рекорд в забеге на короткие дистанции с отягощением, визжали призраки, еще громче призраков голосил Гордей, Лукьян никак не мог отделаться от пытающейся прикончить его статуи, а Антипий Саблин мог бы сам себя лишить премии за низкую эффективность.

У меня болели руки.

И я очень сильно хотела, чтобы у шагающего ко мне Романа Пешкова тоже что-нибудь резко заболело.

Видеть не могу эту довольную рожу.

Лучше и не смотреть.

Что он вообще намеревался сделать, добравшись до меня? Попытаться обменять меня на собаку, пригрозив Платону тем, что в противном случае меня ждет печальное будущее?

Врезавшись в алтарь, Лукьян наконец-то смог замедлить ближайшие к нему статуи. Видимо, свою роль сыграло то, что Варя получила копытом в лоб.

Выпрямившись он бросил взгляд в сторону Платона и крикнул ему:

— Сможешь сделать изо льда зеркало?

Увернувшись от очередной секиры, Платон не стал задавать никаких уточняющих вопросов. Он просто сделал то, о чем его просили. За его спиной появилась небольшая ледяная стена. Достаточно мутная, но все же в ней должны были бы отразиться они с Крошкой. Вот только не отразились. Вместо этого в нем появилась Аврора.

В коридоре раздавались гулкие тяжелые шаги.

Но я так и не успела увидеть, кому они принадлежали.

Потому что в ту же секунду, когда руки Авроры вынырнули из зеркала и под недовольный возглас выхватили у Платона Крошку, чтобы утащить ее в зеркало, Лукьян со всей силы швырнул свои часы в ближайшую колонну.

Перед моими глазами пробежала рябь…

***

Платон распластался на лавке, Гордей сверкал зеленоватым из-за долетавшего до него запаха беляшей лицом, я зевала, а Лукьян таращился на вокзальные часы так, словно они каким-то образом умудрились испортить ему жизнь одним своим видом.

Казалось, он даже не моргал.

Я тоже посмотрела на часы.

Готическая черная минутная стрелка показывала, что Антипий Саблин совсем не спешил на Бесовский вокзал. До отправления в Лесть-Апатьево оставалось каких-то пятнадцать минут.

Мы что, поедем без него?

Но нет.

Когда времени не осталось совсем, его силуэт показался чуть в стороне от билетных касс.

И, когда он поравнялся с нами, Лукьян наконец-то отмер.

Взлохматив ладонью волосы, он замахал рукой, привлекая внимание.

— Прежде всего я должен всем вам кое-что рассказать.

Сначала Лукьяну удалось впихнуть несколько часов нашего тотального позора в десять минут монотонного пересказа, а после — всех нас в отбывающий поезд.

Он успешно проигнорировал недоверие…

— Вас не убили в первые же пять минут. Похвально-похвально. Я не ожидал. Я думаю, уже одно это заслуживает оценки отлично.

— Какой внезапный порыв щедрости.

— Платон, ты сейчас нас сглазишь.

…неуместный энтузиазм…

— Не зря все-таки Фекла бросала нам вслед прошлогоднюю крупу в начале семестра. Нужно отправить благодарность в редакцию той газеты, которая ей это посоветовала. Это на самом деле работает! Нам определенно везет!

— Я бы так не сказал.

— Может, стоит попробовать что-нибудь еще из той колонки советов? Это же не убьет нас?

— Дафна, нет.

— Отлично!

— В другом смысле нет.

… жалобы…

— И мы опять туда поедем?! Зачем?! С ума сошли? Вы что, хотите, чтобы всех нас все-таки убили? Как насчет того, чтобы порадоваться тому, что один раз нам уже удалось унести ноги, и передать дело профессионалам из жандармерии? Это неподходящее место для учебной практики! Я уверен, что дядя все поймет, когда мы ему объясним, и направит нас куда-нибудь в другое, более безопасное место.

— И как я тогда получу обратно свою собаку? Охотники же заберут такую хорошую собаку себе! Ну уж нет.

— Что? Это все, что тебя волнует? Тебе собака дороже жизни? Ты даже не видел ту собаку!

— Я ее видел, просто я забыл об этом. Это совсем другое дело.

— Ненормальный психопат! Когда же ты наконец съедешь из нашей комнаты…

— Я вижу, ты кошатник.

— Вряд ли. Бахир ему тоже не нравится.

— Значит, не кошатник. Все с тобой понятно, ты рептилия, а не человек. Кстати, а как я назвал свою собаку? Я же как-то ее назвал… Она уже, наверное, привыкла. Не хотелось бы случайно назвать другим именем, нехорошо как-то. Лукьян, ты не помнишь?

— Я как-то… не расслышал. Там было довольно шумно.

— Ну да, понимаю. Мммм… Ты сказал, это маленькая собака… Как насчет Крошки? Отличное имя, да?

— Я пытался, — пробормотал себе под нос Лукьян.

…и атмосферу второсортного триллера, которую Антипий Саблин поддерживал в одиночку.

— Здесь уже есть профессионал из жандармерии, — он невозмутимо указал пальцем на свое лицо. — Я.

Ага, да, мы буквально только что слышали, как прекрасно ты уже один раз справился.

Все мы промолчали, чтобы не начать истерически хохотать.

— Тогда почему бы нам не вызвать армию? — между тем не сдавался Гордей. — Императорских стражей? Дайте мне пять минут, и я свяжусь с телохранителями моей семьи. Это очень хорошие телохранители. Пусть с этим разбираются они! Им за это платят.

— Ну так-то тебе тоже заплатили. Семь империалов. Гонорар мечты. Чем ты недоволен?

— И ты туда же? Что, тоже хочешь собаку?

— Постойте. То есть каждый раз, как будет открываться стихийная дверь, будет появляться еще одна собака?

— Нет.

— Почему нет?

— Платон, успокойся.

— Но это же целых пять собак…

— Там всего одна… собака.

— А остальные?

— Не собаки.

— Ну почему ты всегда такой загадочный, кто там есть еще?!

— Это не какая-то выставка домашних питомцев, господин Флорианский. Если все стихийные двери будут открыты, настанет конец света.

— Но у меня будет пять собак?

— Нет, — с терпением святого повторил Лукьян.

— Я думал, что у вас больше благоразумия, Дафна Флорианская, почему вы бежите впереди всех?! — поняв, что спорить с Платоном абсолютно бесполезно, потому что в споре должен быть задействован разум, а разум Платона в данный момент отсутствовал, в его голове не осталось ничего, коме бесконечного слад-шоу со щеночками под веселую музыку, Антипий Саблин попытался восстановить свой несуществующий авторитет, переключившись на меня.

— Так только кажется, потому что это вы очень медленно идете.

Провальная попытка.

— Знаете, что? Поезжайте куда хотите, но я в этом участвовать не намерен! — сказал Гордей.

Полчаса спустя, когда мы уже мрачно потягивали принесенный проводницей чай в, казалось, вымершем вагоне — настолько в нем было тихо. За окнами проносились деревья, дома, сквозь тяжелые снежные облака пробивались розоватые лучи занимавшегося рассвета. Большинство пассажиров предпочитали ловить последние мгновения сна. Не до сна тут было только нам. Антипий Саблин медленно повернул голову к Гордею и осуждающе моргнул.

— Ты так долго шел к этому решению, — присвистнула я.

Почему было просто не подождать, пока все закончится, и сразу не сказать что-нибудь вроде «Я вообще не собирался в этом участвовать?».

— Давай, — мгновенно отреагировал Платон. — Можешь сходить с поезда прямо сейчас. Открывай окно на полном ходу и вперед.

— Мы не заставляем тебя идти с нами, — перебил его Лукьян и спокойно посмотрел на Гордея. — Но для начала ты должен кое-что понять. Ты не сможешь пойти в жандармерию и передать это дело кому бы ты там не хотел его передать. Забудь об императорских стражах. Ты также не сможешь вызвать телохранителей своей семьи. И твой дядя — тоже не вариант, у тебя не получится с ним связаться. Вернее, пойти-то ты можешь куда угодно и приставать тоже к кому-угодно с любыми безумными идеями и предложениями, но это тебе ничего не даст. Никто тебя попросту не услышит. Даже не заметит.

Подскочивший было Гордей опустился обратно на свое место.

— С чего бы это? — насторожился он.

И дальше Лукьян сказал то, что все мы уже и так поняли в тот момент, когда только услышали о том, что находимся во временной петле, и что наверняка знал бы и Гордей, если бы всякий раз, когда в учебнике попадался абзац, посвященный магии времени, он спешно не перелистывал страницы вперед так, словно это что-то заразное, способное лишить его разом наследства, сна или даже чего похуже:

— Потому что за пределами территории действия моих чар тебя сейчас вроде как… не существует.

Временная петля по сути была пространственно-временной ловушкой, но как именно она работала?

При соблюдении заданных условий она обращала время вспять определенное количество раз, вынуждая попавших в нее переживать одни и те же события снова и снова.

Означало ли это, что вспять обращалось все время мира?

Ну… нет.

То есть, конечно, такое тоже было возможно, но это был совсем другой, недосягаемый для простых смертных уровень.

В нашем же случае это была классическая временная петля с ручным оборотом.

Иными словами, одномоментно существовало две временных шкалы — абсолютная, та, по которой жила и продолжала жить вся остальная вселенная, и — относительная, замкнутый внутри определенного пространства временной контур для выбранных субъектов. Время оборачивалось вспять, но только после того, как Лукьян активировал условие, в данном случае ему требовалось разбить связанные с магическим плетением петли часы, и — только для нас. Мы возвращались в определенную исходную точку — к часам на Бесовском вокзале, которые Лукьян с самого начала захватил плетением…

— То есть ты вот настолько в нас не верил, пессимист? — уточнил Платон. — Мы еще никуда уехать не успели, а ты уже наплел заклинаний на случай, если мы облажаемся?

— Непохоже, что я зря все это сделал.

— Ты мог бы больше полагаться на удачу, мне всегда казалось, что это очень в твоем духе, я так оскорблен, подумать только, никакой веры в своих…

Я от души пнула Платона по голени, чтобы он замолчал.

… но, как известно, чары времени всегда стремятся к сохранению равновесия, чтобы вселенная не схлопнулась.

Это означало, что до момента прекращения действия чар за пределами их действия, а в нашем случае территорией, которую они охватывали, являлся наш маршрут от Бесовского вокзала до пансиона и, собственно, сам пансион, любые наши действия не возымели бы эффекта и немедленно были бы стерты из мироздания.

Нам бы не удалось ни с кем поговорить.

Нам бы не удалось ничего взять с собой или наоборот — оставить.

— Все еще хочешь пойти и пожаловаться дяде?

— Заткнись. Зачем было так делать?

— А что нужно было сделать? Дать всем умереть?

Надувшись как лягушка Гордей предпочел промолчать.

Все ограничения были направлены на то, чтобы в петлю не был втянут кто-нибудь еще, и она не начала расширяться, порождая парадоксы и несоответствия.

Это также означало, что на территории действия временной петли было стерто наше предыдущее присутствие и его физические результаты, но — не ритуальные.

Мы не могли столкнуться со своими двойниками из предыдущего витка, но стихийная дверь уже была открыта, а страж призван. Эти действия не могли быть отменены, потому что относились к причинам запуска временной петли. Она не позволяла им исчезнуть, защищая себя от уничтожения.

— Это проблема.

— Почему так сложно?

К тому же, несмотря на то, что временная петля стирала воспоминания всем, угодившим в нее, для минимизации ритуальных результатов, которым ей бы пришлось позволить существовать и дальше, это ограничение распространялось только на людей.

Не на богов и духов.

— А ты-то почему все помнишь? Ты что, не человек?

Лукьян искренне удивился этому вопросу.

По крайней мере — внешне.

— Я хозяин петли.

И, как обычно, на него не ответил.

Но это было не так важно, как-то, что наши противники отлично помнили обо всем, что мы сделали в прошлом витке, так что у нас не было никакого преимущества по части осведомленности о ситуации.

— Зато у нас есть несколько попыток, — решил поднять наш унылый настрой Лукьян.

— И сколько именно? — уточнила я.

— Пока не закончатся часы, которые я могу разбить.

— Они же у тебя на руке, чему там заканчиваться? — нахмурился Платон.

И вот здесь крылся последний подвох заклинания.

— Нельзя разбивать одни и те же часы, — сказал Лукьян. — Так что…

— Так что прежде всего хотелось бы понять, кто такой этот Роман Пешков и зачем ему отворять стихийную дверь? — немедленно потерял интерес к обсуждению механизма временной петли Платон.

Он устремил пытливый взгляд на Антипия Саблина.

Антипий неловко отвернулся к окну.

— Ха, — выдохнул он. — Роман Пешков, а? Роман Пешков, — задумчиво повторил он, потом покачал головой и после небольшой паузы все же продолжил: — Это просто кто-то, кто погиб по моей вине.

Глава 33

Когда что-то в вашей жизни начинает идти не так бывает очень сложно выделить тот конкретный момент, когда карточный домик, на котором вы балансировали прежде, развалился под вашими ногами, увлекая вас в пучину бед и несчастий. Хотелось бы, чтобы такие моменты имели какое-то звуковое сопровождение, ярко отпечатывались в памяти, или чтобы их попросту можно было обнаружить, если какое-то время как следует поразмышлять. Но, к несчастью, в большинстве случаев можно возложить ответственность лишь на определенный временной интервал, не на конкретную секунду и даже день.

Однако — не всегда.

В редких, очень редких случаях — вы все-таки слышите шелест бумаги, прежде, чем рухнуть вниз.

Для Антипия Саблина таким моментом стало лето перед вторым курсом Императорской академии. Сразу после церемонии распределения, когда старшекурсники боевой кафедры устроили для будущих новых жертв прогрессивного преподавания наставника Громова приветственную вечеринку, пока все еще не разъехались по домам.

Своего рода посвящение.

Как правило, основное бремя организации подобного мероприятия ложилось на плечи студента выпускного курса, назначенного заведующим кафедрой ментором новой группы второкурсников, и в случае Антипия эта честь выпала Ульяне Пешковой…

— А почему никто не устраивал приветственную вечеринку для нас, а? — до глубины души возмутился Платон. — Современные старшекурсники такие безответственные и нелюбезные. Наш ментор что, просто проигнорировал нас? Кто это вообще был? Я хочу посмотреть в бесстыжие глаза этого негодяя!

Это было очень громкое заявление для человека, который успешно не выполнял свои обязанности старосты.

Потому что он даже не помнил, что он им был!

— Ты давно себя в зеркало видел? — развеселился Гордей. — Кому захочется тебя приветствовать?

— Я практически уверена, что в этом виноват не Платон, а ты, — возразила я. — Никто не захотел приглашать именно тебя, ведь тогда на вечеринку гарантированно придет и твой дядя. И прикроет ее. Так себе вышла бы вечеринка. Минут на пять.

— Эй!

— Вообще-то нас приглашали, — огорошил всех Лукьян.

Прикрыв глаза и скрестив руки на груди, он явно планировал слушать Антипия Саблина вполуха. Может, ему было не очень интересно, кто такой Роман Пешков и что ему нужно, может, он уже каким-то образом обо всем узнал, а, может, ему было не очень легко удерживать одновременно — и внимание, и чары. В пользу последнего определенно говорило то, что он то и дело заваливался в мою сторону, съезжая по спинке сиденья вбок, практически мне на плечо.

И только тот факт, что он всегда был таким милым и вообще отличным парнем, не заслуживающим подметать собой пыль, которой в вагоне было предостаточно, не позволял мне отклониться и позволить ему упасть на пол.

— Когда? — округлил глаза Платон.

— После церемонии распределения, — зевнул Лукьян, в очередной раз выпрямившись и встряхнув головой. — Чтобы подчеркнуть важность письма, приглашение даже разослали от имени академии, насколько я помню. Где-то через неделю? Письмо с синим штампом канцелярии. Наверняка же все получили, не надо на меня так смотреть.

— Я выбросила, потому что подумала, что это очередной счет за ремонт от ректора, — вспомнила я.

— Я думал, это очередной отказ в смене комнаты от коменданта, — пробормотал Платон.

— Я в то время прятался от гнева деда у тетки, вообще без понятия, какая судьба постигла это письмо, — скривился Гордей. — И что, было что-то интересное на этой вечеринке?

— Я тоже не ходил, — пожал плечами Лукьян. — Я погадал, понял, что Дафны там не будет, ну и смысл был мне туда идти?

Я с явным осуждением посмотрела на Лукьяна.

Тебя ждет тоскливая жизнь, если ты собираешься ходить только туда, куда хожу я.

Ты вообще никуда ходить не будешь.

Потом фокус моего внимания сместился.

Подождите, это ведь получается, что это мы проигнорировали нашего ментора, а не наоборот?

С ужасом я мысленно представила себе картину, в которой неизвестный безликий старшекурсник полночи сочинял и рассылал нам письма, потом собрал всех где-то там на посвящение, а потом еще полдня все эти люди топтались на месте, чтобы в конце концов понять, что никто к ним так и не придет.

Упс.

— О, — пробормотала я. — Теперь я, кажется, начинаю понимать, почему никто из старшекурсников с нами не здоровается…

— Не бери в голову. Это все вина нашего ментора, — уверенно заявил Платон. — Надо все-таки поинтересоваться, кто это был.

— Наверное, тот, кто не здоровается демонстративнее всех, — предположил Лукьян.

Все мы одновременно подумали об одном и том же человеке.

— Орлов-старший?

— Вау.

— Я думала, у них это просто… семейное, а у него и правда есть повод нас недолюбливать. Неожиданно.

— Ой, ну хвала богам, пусть и дальше не здоровается, — фыркнул Гордей. — Много мы потеряли.

— Я почти уверен, что вы с вашим везением, полным отсутствием здравомыслия и манер что-нибудь потеряли бы как раз в том случае, если бы пошли, — решил морально поддержать нас Антипий Саблин, он вложил в свои слова весь имеющийся у него энтузиазм, но ему все еще не хватало искреннего участия. — Или наоборот приобрели целую гору проблем…

Он явно планировал недовольно бубнить себе под нос еще какое-то время, но…

— Прямо как вы? — невинно предположил Платон.

Но так Антипий рисковал никогда не добраться до сути, споткнувшись о недостойную человека его положения и интеллекта драку со студентом, так что, несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, Саблин продолжил свой рассказ.

Администрация академии всегда благосклонно смотрела на саму идею проведения посвящения для второкурсников, ведь молодым магам нужно было как можно раньше укреплять связи и обмениваться опытом, и очень хорошо, если бы все это происходило не из-под палки, а в неформальной дружеской обстановке.

И не очень благосклонно — на идею проведения посвящения на своей территории.

Потому что мудрость проверенная временем гласила, что молодые маги, в особенности те, кого распределяли на боевую кафедру, почему-то, по неизвестным и крайне загадочным причинам, помещенные в неформальную дружественную обстановку, очень быстро переходили от дружбы к дуэлям, скандалам и — порче имущества.

В особенности — общественного.

Оно и понятно.

За порчу любимой матушкиной этажерки немедленно последовал бы удар обломком той самой этажерки по заднице, а вот улетевшая крыша актового зала была ущербом эфемерным и труднодоказуемым.

В том смысле, что, кто его знает, после чьего именно заклинания она улетела. И не была ли тут вообще виновата ужасная столичная погода.

Никому не хотелось перестраивать академию каждый год, поэтому настоятельно рекомендовалось выбрать в качестве места проведения посвящения… ну, какое-нибудь другое место.

Как удачно, что в распоряжении Пешковых было так много проклятых особняков!

— Обалдеть, какая удача. Так удачно, что, мне кажется, там по итогу кто-то умер, — сказал Платон.

— Не прямо тогда, — покачал головой Антипий Саблин.

Один из них как раз находился неподалеку от академии.

Это было старое трехэтажное здание. Немного потрепанное, но все еще необъяснимо притягательное. Увитое девичьим виноградом…

Впрочем, из-за того, что его листья были такими красными и чуть блестели в сумерках после дождя, особняк все же выглядел довольно жутко даже для случайного прохожего не слышавшего об особняке никаких баек.

Антипий Саблин не собирался никуда идти.

У него была очень простая жизненная философия.

Если куда-то можно было не идти — он туда не шел.

Потому что жизнь была слишком коротка, чтобы тратить ее на посещение сомнительных мероприятий, и в особенности тех, которые могли сделать эту жизнь — еще короче.

Так что нет, он не собирался никуда идти. Потом не собирался еще немного. Не собирался, а потом стоял на пороге того самого особняка, Ульяна Пешкова приветственно распахнула перед ним дверь, у нее было веселое выражение лица, ее черные глаза блестели, из глубины особняка долетал чей-то смех, в окнах мерцали огни свечей, которые зажгли те, кто пришел немного раньше, а в спину Антипия подталкивал — Серджан Рейн.

— Ты еще скажешь мне спасибо! — его взгляд метнулся к Ульяне. — И ты тоже. Я его буквально силой сюда приволок, хотя это твоя работа. Что бы вы все без меня делали? Ну ничего не можете.

— Да-да, — закатила глаза Ульяна.

Антипий был уверен, что где-то между тем, как Серждан Рейн уточнил, идет ли он на вечеринку (и почему его вообще это волновало, за весь год Антипий отвечал ему в лучшем случае раза три, несмотря на все попытки Рейна завязать разговор, почему Антипию вообще попался такой болтливый сосед по комнате, почему при том, что их в комнате было только двое, Серджан Рейн создавал эффект присутствия целой толпы) и тем, что он стоял здесь — ему промыли мозги.

Если вспомнить о ментальной магии Рейнов, так оно наверняка и было.

Серджан спросил:

— Ты идешь?

Антипий ответил:

— Нет.

Серджан сказал:

— Это не дело.

И вот они здесь!

Это он.

Ментальный контроль.

Однозначно.

Иначе — как?

Как он здесь оказался?

Но что было еще интереснее:

— А вы-то что тут делаете? — наконец поинтересовался он у Серджана Рейна.

— Это посвящение для второкурсников!

— Но вы на третьем курсе.

— Тем не менее, вся кафедра участвует.

— Вы даже не с нашей кафедры.

— Меня все любят.

— Вы каждый месяц лежите в медицинском корпусе с очередным сглазом. Не очень-то похоже.

— Ладно, ты меня раскрыл. Я здесь ради своей бессмертной любви к Ульяне.

— Вы же только на прошлой неделе говорили, что у вас от нее мурашки по коже, настолько она жуткая…

— Что-что он сказал? — заинтересовалась отошедшая от них на приличное расстояние и потому не расслышавшая Ульяна.

— Эй! Хватит меня подставлять. Иначе я больше никуда тебя с собой не возьму, — пригрозил Серджан.

Антипий увидел возможность.

— Как именно я могу вас подставить?

Но эта возможность довольно быстро ускользнула от него. Потому что все собрались, и — настало время посвящения.

Это должно было быть что-то, что даст новичкам сразу понять, что их спокойная жизнь кончилась в тот момент, когда недобрый глаз наставника Громова остановился на них, так что не удивительно, что в качестве посвящения старшекурсники выбрали — ловлю призрака.

Прежде особняк принадлежал знаменитой актрисе.

Это была красивая, успешная, но невероятно одинокая женщина.

Она выросла в приюте, получила сносное образование благодаря своим выдающимся способностям, а потом смогла поступить на службу в столичный театр и довольно быстро добиться популярности, благодаря ослепительной внешности и удивительному таланту.

Директор театра восхищался ее игрой.

Поклонники осыпали ее подарками и вниманием.

Она играла главные роли.

Ее приглашали на приемы в богатые дома.

Вот только…

Она так и была совершенно одинока, и никто не мог понять, в чем была причина.

На всякое предложение руки и сердца она отвечала отказом, отвергала любые ухаживания, а ее взгляд оставался холодным, и больше всего она дорожила лишь одной вещью — своим домом.

Она украшала его, любовалась им. Ей был дорог каждый предмет интерьера, каждая картина, зеркало, даже старые антикварные часы.

Однажды служанка, убирающаяся в гостиной, была очень неосторожна и задев большое зеркало немного его перекосила. В тот момент в гостиную как раз вернулась хозяйка дома. Обнаружив эту ошибку служанки, она так разозлилась, что немедленно уволила ее, да еще и влепила ей такую пощечину, что на лице девушки остались глубокие царапины от ногтей.

Настроение актрисы всегда заметно приподнималось, когда приходило время отправляться домой.

И это казалось окружающим несколько странным делом.

Такое поведение было бы нормальным для человека, которого дома кто-то ждет, желание поскорее увидеться с близкими понятно, но кто мог ждать эту даму? Статуэтки? Книги? Если только ее собственное отражение, на которое она могла смотреть часами. Вот уж поистине удивительная самовлюбленность!

Годы шли, и ее красота стала понемногу увядать.

Прежде она часто приглашала к себе гостей, но в какой-то момент перестала пускать людей на порог.

А после она и вовсе оставила театр и на целый год заперлась дома, не желая никого видеть.

Проходившие мимо ее особняка люди ощущали холод и тоску. В окнах произвольно и вне зависимости от времени суток то зажигался, то гас свет. А некоторые соседи говорили о том, что слышали, как хозяйка дома громко бранилась на кого-то, проклинала его и ругалась от всего сердца так зло, что это звучало по-настоящему страшно. Одна из бывших служанок актрисы, которая все еще иногда пыталась навещать ее, чтобы справиться о ее здоровье, даже припомнила, что слышала доносившийся из дома детский плач.

По столице ходили самые разные слухи, и наконец — они дошли до императорского дворца.

Император отнёсся к этому вопросу с огромным вниманием. Не так давно его невеста только чудом не погибла из-за проклятия, насланного ревнивой азарской принцессой, поэтому он немедленно поручил графу Пешкову, чей род издавна изучал и использовал проклятия, выяснить, в чем тут дело. Мог ли в руки женщины попасть проклятый предмет? Могло ли быть что-то не так с самим домом? И наконец — с кем она разговаривала? Был ли это призрак? Какое-то другое существо?

Господину Пешкову удалось выяснить, что разум актрисы был захвачен зеркальным духом.

В юности та по глупости сыграла в проклятой постановке и привлекла внимание этого злого духа.

Он подарил ей немного удачи и иллюзию идеальной любви, а взамен медленно пожирал ее душу. Одурманенная чарами, актриса не понимала, что тот, к кому она каждый день так спешила вернуться — всего лишь жестокий паразит, которого необходимо было изгнать как можно скорее. Она очень страшилась потерять его, и однажды — это и в самом деле произошло.

Дело в том, что, несмотря на то, что зеркальные духи принимают тот облик, который желают видеть их жертвы: возлюбленного, друга, родителя или ребенка, завлекают их нежными речами и затуманивают их разум, просят выпустить их, в своих собственных чувствах они — довольно искренни. Они и в самом деле симпатизируют тому, кого видят по ту сторону зеркала. Уж так, как они могут. Они хотят выбраться из зеркала, чтобы быть рядом в той роли, которую им отвели. Они даже могут немного помогать своей магией в повседневных делах, и они ни за что не отстанут от выбранного человека по своей воле.

Рожденные из желания больше всего они хотят стать материальными, ради этого они пойдут на любые уловки.

Но это вовсе не означает, что от них совсем нельзя отделаться.

Это не так.

Зеркальные духи имеют существенный недостаток, они помнят лишь то лицо, которое впервые увидели глядящим в зеркало. Их чувства и желания привязаны к этому образу.

Если лицо изменится, зеркальный дух потеряет к человеку интерес и отправится на поиски новой жертвы.

Именно это случилось с актрисой.

То лицо, которое зеркальный дух видел, ее молодое лицо, изменилось. И она больше не была нужна ему. Так что, несмотря на то, что она отчаялась настолько, что выпустила его из зеркала — он все равно покинул ее. Она была без ума от горя.

— Казалось, что нам там совершенно нечего делать, — сказал Антипий Саблин, неловко перебирая руками. — Причина ненормального поведения женщины была найдена, зеркальный дух, больше не скованный зеркалом, давным-давно сбежал, он не мог оставаться в доме. Зачем? Чтобы его нашли? Смешно, такие твари стараются побыстрее спрятаться где-то и переждать. Так чего хотела Ульяна? Какого призрака она собиралась поймать? Все мы тогда задавались этим вопросом. Тогда она обратила наше внимание на слова служанки и соседей. Детский плач. Брань. Зеркальный дух уже покинул ее. Так с кем же тогда разговаривала женщина? Почему атмосфера в особняке продолжала ухудшаться? Конечно, виной тому могло быть безумие хозяйки дома. Но Ульяна предположила, что в доме мог быть еще один дух. Или фантом. Ребенок. А мог и не быть. Поэтому она считала идею такого посвящения безопасной. Скорее всего ее предположения не имели никакого реального подтверждения, но сама возможность должна была нас напугать.

— Но в доме и в самом деле кто-то был, — догадалась я.

— Да.

Антипий Саблин закатил глаза.

Отличное посвящение.

Пожалуйста, приберите за нашей семьей, если мы что-то пропустили.

Просто восторг.

Антипий почти до смерти разочаровался, подмечая, что все вокруг были весьма заинтересованы предстоящей охотой на то ли существующего, то ли воображаемого призрака. Он что, был единственным вменяемым человеком в комнате?

Как оказалось — нет.

— Отец сказал тебе не лезть в это, — недовольно цокнул кто-то возле Антипия, обращаясь к Ульяне. — Не боишься, что он узнает?

Антипий припомнил, что видел этого парня где-то в академии, но, кажется, на боевой кафедре он не учился. Блеск. Еще один Серджан, который пробрался сюда неизвестно как.

— Этой истории лет больше, чем тебе, — надулась Ульяна. — Отец про нее уже и думать забыл. Нужен ему этот убогий дом. Если ты собираешься портить всем настроение своей кислой миной, то можешь прямо сейчас бежать домой и жаловаться ему. Можешь даже пожаловаться маме.

А?

Если подумать, разве они с Пешковой не были похожи?

— Конечно, были, — ответил сам себе Антипий. — Это был ее младший брат. Роман. Тогда-то я с ним и познакомился.

Для того, чтобы найти следы призрака, можно было исследовать весь дом. Конечно же, все первым делом бросились в спальню, гостиную и ванную, туда, где хозяйка дома проводила больше всего времени, и, где все еще висело множество самых разных зеркал. Больших и маленьких, потускневших и потрескавшихся. Второкурсники, да и сами старшекурсники, которым по изначальной задумке Ульяны полагалось лишь наблюдать, но никак не участвовать самим, с энтузиазмом исследовали каждое зеркало.

Антипий покрутил пальцем у виска и отправился на поиски тихого места подальше ото всех.

Ему нужно было просто переждать это безумие.

Серджан Рейн отвлекся и больше не следил за ним как коршун, так что никто не должен был даже заметить, что он не принимает активного участия в поиске проблем на свою пятую точку.

Антипий поднялся по лестнице на второй этаж, затем — на третий. Про себя он мимоходом отметил, что чем выше он поднимался, тем темнее и холоднее становилось вокруг. Но в тот момент его невероятно привлекало то, что несмотря на все это, чем выше он поднимался — тем тише становилось вокруг.

На самой вершине лестницы висел портрет хозяйки дома.

Антипий пригляделся.

Могло показаться, что это всего лишь игра красок, но, если смотреть под определенным углом, за спиной женщины без труда угадывался темный мужской силуэт. Интересно, она попросила художника так изобразить его, потому что не хотела привлекать лишнее внимание, описывая конкретную внешность? Потому что не могла толком ее описать? Или образ был вымаран чарами зеркального духа, чтобы никому не удалось легко узнать его после побега?

Скорее последнее.

Поддавшись внезапному порыву, Антипий чуть отогнул картину, проверяя не спрятано ли что-то за ней.

Картина упала, довольно тихо, недостаточно громко, чтобы привлечь внимание тех, кто остался внизу, и за картиной обнаружилась — небольшая дверь.

Скрипнув, она открылась от сквозняка, гулявшего по коридорам дома из-за щелей в окнах, и там Антипий увидел небольшую комнату.

В ней ничего не было, только ваза с высохшими цветами и круглое зеркало на стене.

Антипий лишь мельком заглянул внутрь, и именно тогда зеркало запотело с обратной стороны, и чья-то рука вывела на его поверхности:

ПРИВЕТ

Затем:

КТО ТЫ?

А затем:

ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ОТВЕЧАЕШЬ?

И снова:

ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ОТВЕЧАЕШЬ?

И дальше эти слова продолжили появляться на поверхности зеркала снова и снова.

Антипий хотел захлопнуть дверь, но внезапно понял, что не может пошевелиться. Он мог только смотреть на зеркало. А потом потерял сознание. Это было довольно жалко и глупо. И прежде, чем мир померк, он подумал о том, что ему не следовало бродить здесь в одиночку. Ему нужно было взять с собой кого-то. Но кого? У него ведь не было друзей. Если бы у него был друг, возможно он бы так легко не попался в эту ловушку.

— Тогда я подумал, что уже не очнусь, — сказал Антипий. — Но меня нашел Роман. Он заметил, что я пошел наверх и последовал за мной, потому что не доверял словам Ульяны о том, что дом безопасен. Ему удалось меня вытащить оттуда, из той комнаты, и… И это довольно быстро стало не страшной, а очень смешной историей. Как я потерял сознание на посвящении непонятно из-за чего.

— Разве это был не зеркальный дух?

— Никаких следов того, что это был он, обнаружить не удалось. К тому же я каким-то образом тогда подошел к зеркалу и умудрился разбить его. Пешковы были очень недовольны. Моя мать была очень недовольна. Наставник Громов тоже не был впечатлен. И это еще мягко сказано. Но, думаю, именно тогда что-то прицепилось ко мне или к Роману. Тот дух каким-то образом запомнил нас. И, когда пять лет назад мы снова его встретили, он сделал все возможное, чтобы нас убить.

После катастрофической неудачи на импровизированном посвящении, жизнь Антипия Саблина довольно быстро пришла в равновесие и стала именно такой, какой он хотел бы ее видеть. Она была полна мелких радостей (Серджана Рейна наконец-то с позором отчислили из академии), столь же мелких разочарований (На самом деле, Серджана завербовали в Тайную канцелярию, и секретная миссия невероятной важности унесла его из столицы куда подальше, что однако совершенно не мешало ему, наплевав на всякую секретность, писать Антипию огромные стопки писем ради того, чтобы жаловаться в них на все подряд, словно Антипию было до всего этого хоть какое-то дело), и — желания насмерть проклясть студентов, живущих в двести второй комнате…

— Ой, так это же теперь наша комната, — обрадовался Платон.

— Серьезно?

Антипий Саблин смерил его ничего не выражающим взглядом, а потом сердито потер точку между бровями, словно борясь с резким приступом головной боли. Может, его продуло. Окно было открыто нараспашку, потому что Гордею стало душно в шубе, но он наотрез отказывался снимать ее, аргументируя это тем, что вокруг одно ворье и при этом почему-то многозначительно поглядывая на Платона.

…Впрочем, возможно эту кучку артефакторов уже проклял кто-то до Антипия.

Иначе — почему?

Почему все их эксперименты, попытки сделать домашнее задание и розыгрыши (невероятно безобидные, такие как, например, сомнительного происхождения тени, ползающие по потолку, мертвые невесты, стучащиеся в окна, куклы в аккуратных кружевных платьицах, направляющиеся в вашу сторону с острыми иглами, не иначе как ради того, чтобы пришить обратно пуговицы, которые вы растеряли, в ужасе улепетывая от них), которые по словам все тех же артефакторов (которые всегда дополнялись круглыми глазами), были направлены исключительно друг на друга (как только так вышло, что зацепило комнату выше, ниже, слева, справа, весь преподавательский состав и пол континента в придачу — загадка, иначе и не скажешь) даже и не думали прекращаться?

— У тебя слишком негативный взгляд на вещи, — как-то раз похлопал Антипия по плечу Пешков, который после таинственного (исключительно в его собственном воображении) исчезновения Серджана переехал и теперь занимал вторую половину комнаты Антипия.

— Я так не думаю, — пробормотал Антипий.

И он действительно так не думал.

Хотя бы потому, что в тот момент они с Пешковым как раз сидели внутри мелового защитного круга, пока какая-то неизвестная сущность, которую артефакторы из двести второй безуспешно пытались вселить в скелет, украденный из анатомического класса, буквально полчаса назад (потерпели неудачу, и теперь досадливо вздыхали, выглядывая из дыры в потолке) разносила их комнату в пух и прах.

— Я буду жаловаться, — решительно заключил Антипий.

У него ощутимо задергался глаз, когда сущность наконец-то покинула их комнату. К несчастью — вместе с окном.

— Они не такие уж плохие парни. Если бы ты больше общался с ними, то узнал бы много чего полезного, — сказал Роман.

За его спиной драматично развевалась удержавшаяся на соплях занавеска.

Легко ему было говорить!

Вне зависимости от того, какая мерзость лезла к ним от соседей, Роман Пешков не интересовал ее от слова — совсем. Его ни разу не заваливало обломками потолка. И, по сравнению с другими магами их возраста, у Романа Пешкова был, пожалуй, самый впечатляющий магический резерв из всех. Он мог колдовать очень долго прежде, чем его силы бы иссякли. Так что, даже если бы потусторонние гости, которые были в сто раз хуже тараканов, к которым Антипий перед заселением в общежитие хотя бы был морально готов, все же обратили внимание на его присутствие, его бы вряд ли так уж сильно вымотала последующая вынужденная коммуникация.

— Тебе нужно больше полагаться на окружающих. На друзей, готовых протянуть тебе руку помощи, таких как я, понимаешь? Тогда жизнь перестанет видеться тебе в мрачных красках.

— Эта твоя рука помощи способна прямо сейчас вернуть в нашу комнату окно?

— Не, я так не думаю.

— Тогда я буду жаловаться.

Как выяснилось — со взглядом Антипия на самом деле было не все в порядке.

— Когда вы в течение какого-то времени подвергаетесь ментальному воздействию потусторонней сущности, — пояснил Антипий, — неважно, говорим мы об одержимости, сделке или преследующем вас проклятии, одним из последствий может стать такое явление как затуманенный взгляд. Нарушение восприятия. Вы перестаете различать людей и призраков, теряете чувство опасности в проклятых местах, начинаете испытывать симпатию к нечисти. Не замечаете странностей в поведении окружающих, в то время как с ними творится что-то явно неладное. Игнорируете несостыковки в происходящем вокруг вас, даже если оно имеет явно потустороннюю природу. Это очень опасное состояние. Из-за того, что оно прямо вредит вам и также из-за того, что его довольно легко не заметить. Потому что вы нормальны во всем, кроме этого.

— Как же заметили вы?

— Я не заметил. Просто в той комнате… В двести второй комнате, на которую я пошел жаловаться, как выяснилось, давным-давно никто не жил.

— Так она проклята?! Мы же живем там прямо сейчас!

— Не ори мне в ухо. Высуни голову в окно и ори туда.

— Успокойтесь оба. Комната была полностью очищена от потустороннего присутствия в начале года. Я лично занимался этим вопросом. Хотя я все равно рекомендовал выдержать карантин, и никого не заселять туда хотя бы в ближайшие пять лет… Похоже, вы не очень-то нравитесь своей администрации.

— О, так вот какие выпускники оттуда съехали.

— Комендант пытается нас убить!

— Тебя все постоянно пытаются убить, как ты только дожил до своих лет?

— Мир полон неудачников?

После одного из неудачных студенческих экспериментов с проклятыми артефактами, который послужил основанием для введения обязательного ношения студентами зачарованных браслетов во избежание повторения подобных несчастий, комната на долгие годы была запечатана, так что единственные соседи, с которыми Антипий и Роман могли общаться все это время… Они не могли быть людьми. Удивительно, что они вообще смогли достучаться до них сквозь наложенные на комнату печати.

— Для исцеления крайне важно исключить источник помутнения. Иначе недуг будет возвращаться снова и снова, прогрессировать. Поэтому так важно уйти из проклятого места. Разорвать сделку. Изгнать духа или призрака, притаившегося в вашей тени. Единственным потусторонним существом, с которым я контактировал незадолго до этого, которое могло повлиять на моей сознание, на сознание Пешкова, был зеркальный дух. И я думал, что он уже далеко, — усмехнулся Антипий. — Но я ошибался. Все это время зеркальный дух был прямо рядом со мной. Он жил со мной в одной комнате, бродил по академии, а, когда я выпустился и поступил на службу в охотничий корпус жандармерии, он последовал за мной и туда.

— Вы говорите о Романе Пешкове? — догадалась я.

Антипий кивнул.

— В том доме, — медленно сказал он, — прежде, чем потерять сознание возле зеркала, я подумал о том, что мне бы не помешал хороший друг. И после того, как я очнулся, он и в самом деле у меня появился. Роман Пешков… был очень хорошим человеком. Во всяком случае, тот, которого я знал. Я очень ценил дружбу… этого существа. И мне невыносимо думать о том, что мое случайное желание тогда убило человека. Я не очень… Я почти не знал Романа Пешкова до всего этого. Но я хорошо знал и знаю Ульяну, его сестру. Когда я понял, кто он, я просто… Я до сих пор не знаю, как смотреть ей в глаза.

Разом помрачнев Антипий отвернулся к окну, явно не собираясь в ближайшее время продолжать разговор. И, пока он молчал, я не могла не думать о том, как это несправедливо. Его мучало чувство вины? Но в чем он был виноват? Разве не сама Ульяна Пешкова потащила всех, включая своего младшего брата, в тот дом, прекрасно зная о том, что он может быть опасен? К тому же… Что-то тут явно не сходилось. С самим рассказом Антипия тоже что-то было не так. Но я никак не могла понять, в чем именно заключается проблема.

— Как вы поняли, что он зеркальный дух?

— На одном из заданий, — скупо ответил Антипий.

— И вы знаете, как он выбрался из зеркала? Вы сказали, что пожелали иметь хорошего друга. Но ведь исходя из того, что мы знаем о зеркальных духах, он должен был появиться в зеркале, а потом долго уговаривать вас провести ритуал и выпустить его. А тут он что, выбрался сам? К тому же — почему он принял облик Романа Пешкова? Зеркальные духи выглядят так, как того хочет жертва. Но вы же сказали, что не общались с Пешковым, почему именно он?

— Потому что он… Я не знаю, — покачал головой Антипий. — Я был без сознания. Я понятия не имею, что именно тогда произошло, и могу лишь бороться с последствиями. Сейчас причины не имеют значения. Прошлое не имеет значения. Сейчас вы должны держать в голове лишь одно. Это кровожадная тварь, которой нельзя доверять. Ничего из того, что вы услышите, ничего из того, что вы увидите — ничего из этого не будет правдой. Забудьте о том, что он вообще умеет разговаривать. Это будет ошибкой. Возможно, вашей последней.

Последние слова Антипия рухнули в абсолютной тишине, и вслед за эти гулкий голос проводницы объявил о том, что поезд приближается к станции.

— Лесть-Апатьево! Лесть-Апатьево! — прокричала она. — Через десять минут! Выходим! Лесть-Апатьево! Не толпимся в тамбуре, господа!

Мы все переглянулись.

— Подождите-ка.

— Но…

— Как раз хотел предупредить вас о побочных эффектах временной петли, чтобы это ни для кого не стало сюрпризом, — сказал Лукьян. — Чары будут стараться сбалансировать общее мировое время и наше личное жизненное время, которое из-за петли немного растягивается, так что иногда будут возникать ситуации вроде этой. Когда сорок часов дороги разом куда-то утекли.

— Очень вовремя.

— Это также один из способов понять, что вы в принципе находитесь во временной петле, если вы, к примеру, не знаете об этом, так что да, вовремя, в жизни еще пригодится.

Просторное светлое здание вокзала встретило нас абсолютной тишиной.

Повинуясь внезапному порыву я потянулась в карман пальто за мятными конфетами, которые взяла с собой в дорогу на тот случай, если меня укачает.

Но не обнаружила ни одной.

Мой карман был также пуст, как постаменты в здании вокзала — только золотистые таблички, горы цветов, монеты и поблескивающие на свету фантики конфет свидетельствовали о том, что совсем недавно на каждом из них стояла статуя.

Глава 34

Антипий Саблин намеревался войти в историю, устроив первую в своем роде аварию с участием блуждающей повозки. Трещали сломанные ветки, спасибо, что не чьи-нибудь кости, камни разлетались в стороны, все вокруг заволокло пылью, а от воплей испуганных лягушек все еще ощутимо звенело в ушах.

Платона, казалось, не слишком волновала судьба жертвы грядущей аварии. Он не только искренне верил в способность активированных Лукьяном чар временной петли уберечь всех нас от получения непоправимых и несовместимых с жизнью травм, но даже приложил руку к тому, чтобы повысить наши шансы на успех.

Запустив ту самую руку в карманы других пассажиров поезда и меньше, чем за пять минут насобирав целый мешок всевозможных часов.

Лукьян, на чьем лице перемешались недоумение и легкое осуждение, обнимался с вышеупомянутым мешком.

Пока я пыталась понять — почему.

Почему все наши неприятности так или иначе оказывались связаны с Гордеем Змеевым.

Для человека, который страшно любил обвинять всех вокруг в подготовке несуществующих заговоров, он слишком болезненно реагировал на аналогичные обвинения в свой адрес.

И это при том, что ему-то, и в самом деле, было что предъявить.

Он поджег дом старухи Ехидиной.

— Впервые слышу о чем-то подобном, я ничего не поджигал, — возмутился Гордей, словно все не знали, как именно он всякий раз обходился с попавшейся ему на глаза лавкой предсказателя. — Откуда ты только взяла эту чушь?

Ивар Белобровый похитил не кого-нибудь, а именно его.

— Да, ведь больше ни с кем подобного произойти просто не могло, ага. Это случайность.

Загадочная тень прежде всего показалась в поместье Змеевых. Гордею.

— Уйми свое богатое воображение. В последний раз тебе говорю.

— А то что ты сделаешь? — влез в теоретически мой ответ Лукьян, поставив в этом диалоге жирную точку.

И даже таинственным неудачником, бывшим женихом Вари Саблиной, которому она предпочла тысячелетнего Первого предсказателя, которого она видела один раз, да и то во сне, человеком, которому не пришло в голову, когда в храме Роман Пешков растянул улыбку от уха до уха, отыгрывая роль жреца Луланы, хотя бы на удачу крикнуть «Я против этого брака», даже если его никто не спрашивал, но вдруг бы это чем-нибудь помогло, даже им оказался — Гордей.

— Наверное, потому что я не против, — фыркнул Гордей.

Как и всякий скелет, этот выпрыгнул на нас из шкафа, когда его опрокинул Платон.

— Что же там за хлюпик, — задумчиво произнес он, — что рядом с ним мировое зло — завидная партия?

— Мировое зло в отставке, — подчеркнула я.

— Скорее в отлежке, — добавил Лукьян.

— Да почему сразу хлюпик? — закатил глаза Гордей. — Может, это с вашей Варей что-то не так, а там очень даже достойный человек.

Антипий Саблин резко закашлялся от возмущения, а я, Платон и Лукьян синхронно вытаращились на Гордея, не в силах поверить в столь убийственное совпадение.

В мире существовал ровно один человек, которого Гордей Змеев считал достойным человеком.

Сам Гордей Змеев.

— Серьезно?! — воскликнула я.

Как выяснилось — очень даже да.

— И почему вы все на меня так смотрите? Да, меня все это не очень-то расстроило. Я что, похож на того, кому могла бы понравиться Варя Саблина? Я вообще таких людей не знаю, к слову говоря. В моем окружении таких точно нет.

— Тебя окружают подхалимы и проходимцы, нашел эталон.

— Прямо сейчас меня окружаете вы!

— Мы просто рядом стоим.

— Второй год подряд? И до сих пор никуда не ушли?

— Мы неторопливые люди.

— Ой, да как скажешь. В общем, я был очень рад получить письмо от светлоликой Варвары Савельевны о расторжении помолв-в-в-вки. А можно не трясти повозку так, чтобы каждый раз подкидывало только меня? Вы вовсе не такой скрытный, как вам хочется думать, Антипий Савельевич. Спасибо. Так вот. Какая удача, подумал тогда я. Это вообще с самого начала была не моя идея, ясно? На этой помолвке настаивал мой дед, — Гордей задумался, явно что-то мысленно прикидывая. — Ну, раньше.

Теперь неприязнь Антипия уже не казалась такой уж необоснованной.

Если Гордей был недоволен помолвкой, он наверняка не держал все эти чувства, как и вообще любые свои чувства, в себе. Он со всеми вокруг делился своими нерадостными мыслями, своими страданиями и осуждением, способным кого угодно немедленно ощутить, как у него начинает дергаться глаз.

Особенно, когда его деда не было рядом, а это, наверняка, случалось достаточно часто.

Какому брату понравится такое отношение к его сестре?

Еще более понятной становилась внезапная напряженность, не так давно возникшая между Саблиными и Змеевыми, еще недавно неизменно занимавшими одну сторону на любых заседаниях Совета — и тем, и другим, было из-за чего затаить обиду.

И все же сама изначальная причина конфликта никак не укладывалась у меня в голове.

— То есть твой дед настаивал на твоей помолвке с Варей Саблиной? — переспросила я. — У которой нет магических способностей? Но это же как-то странно. Зачем ему заключать такой союз?

— Мне кажется, это вот прям немножко не твое дело, Флорианская.

— Ты очень ошибаешься, если думаешь, что мне так интересно, как тебе бы того хотелось. Но это теперь общее дело. После того, как, благодаря этому потрясающему решению, мы оказались на пороге конца света. Нельзя просто отмахнуться от этого, списав на случайность. Зачем эта помолвка была нужна твоему деду?

— Я бы тоже послушал, — сказал Антипий.

— А потом он что, просто согласился с решением Вари все отменить? После одного письма? Даже не от ее родителей? Почему?

— Потому что он и сам собирался разорвать эту помолвку, ведь Варя Саблина не оправдала его надежд, — сказал Гордей.

— Ха, — буркнул Антипий.

— Вот теперь стало интересно, — сказал Лукьян.

— А на что он надеялся?

Некоторое время Гордей просто в упор смотрел на меня, без какого-либо намека на то, что разговор получит продолжение. Но терпение у него было не очень-то внушительное, и деваться ему было некуда. Разве что прыгать из повозки. К подобным подвигам он явно не был готов, так что предпочел все же ответить на мой вопрос.

Серафим Змеев был скользким, подлым и беспринципным старым интриганом, и это была еще положительная и сильно приукрашенная характеристика его внука, так что не стоило даже задумываться о том, каким человеком он мог показаться посторонним людям, и все же в его жизни был человек, которым он невероятно дорожил. Его жена. Гортензия. И она была из рода Саблиных. Так что дед Гордея считал, что невесту внуку лучше всего поискать в той же семье. Вне всяких сомнений это будет столь же благородная, красивая, хорошо воспитанная девушка. К тому же предсказатель, к которому он обратился, заверил его, что Варвара Саблина вне всяких сомнений унаследует одну из редчайших способностей своей семьи, которой владела и Гортензия.

Помолвку заключили, когда детям исполнилось шесть.

Примерно в то же время, когда Надю обручили с Иларионом.

Иными словами, Серафим Змеев был невероятно предприимчивым типом и позаботился о том, чтобы укрепить и без того практически безграничное влияние своей семьи.

И все-таки — с Варей он просчитался.

Она не унаследовала не только желанной, но и вообще какой бы то ни было магии Саблиных. Она была совершенно бездарна, а, значит, и бесполезна, к тому же невероятно капризна.

И все же Серафим Змеев не мог найти способа разорвать ставшую к тому времени нежеланной помолвку Гордея и Вари, не навредив своим отношениям с Саблиными. Так что, когда Варя сама написала ему, он ухватился за возможность переиграть свои планы и возложить вину за это — на нее. Даже если все понимали, что ее письмо послужило лишь поводом, которого он так давно ждал, кто бы осмелился теперь ткнуть в него пальцем?

— Вариантов два, — выслушав все это заключил Платон. — Ты или реально проклят на неудачу, и у меня километровый список тех, кто может за этим стоять…

— Ты не помнишь столько людей по именам, — усомнился Лукьян.

— …где все они записаны под условными обозначениям. Или — тут замешан кто-то из твоей семейки. Какой ты там по счету в очереди на наследство? Хотя… С твоей-то сообразительностью ты вряд ли занимал…

— Значит, предсказатель ошибся? — сосредоточилась на наиболее значимой части рассказа Гордея я. — У Вари не оказалось магии. А на какую именно магию Саблиных рассчитывал твой дед?

— Правда в том, что у Вари есть магия, — опередил Гордея Антипий.

— Но она не учится в Императорской академии, — сказала я.

— Не учится. С разрешения дворца. Потому что это тот тип магии, который только вредит своему обладателю. Было решено, что для Вари будет лучше не развивать его и никогда не использовать. Потому что ее магия имеет лишь одно пассивное проявление — сон души, при котором ее место способен мгновенно полностью занять оказавшийся рядом дух, божество или призрак.

Глава 35

Говорят, богиня войны Джалария и богиня любви Лулана имели друг о друге очень похожее мнение.

И мнение это было — не ахти.

Джалария считала, что красота — это не оружие, а Лулана — что у Джаларии и такого нет. Джалария возражала, заявляя, что один только ее вид способен повергать армии в ужас и панику, так что красота всегда при ней, на что Лулана неизменно кривилась — да какая же это красота, если в ужас и панику, а?!

В общем, богини недолюбливали друг друга, но, когда всякий раз, как вы вдвоем затеваете очередную сору и принимаетесь кататься по облакам, выдирая друг другу волосы, все остальные боги смотрят на вас очень осуждающе и вздыхают, так вздыхают, со свистом, скрипом и неясным возмущенным бормотанием, так, что где-то извергаются вулканы, заливая лавой все вокруг — приходится искать компромисс.

Ради любви к человечеству, конечно.

Так что, прислушавшись к мудрым советам других богов, уж кто с кем был наиболее близок, богини отправили друг другу примирительные подарки с соответствующими пожеланиями.

Джалария отправила Лулане иглу и клубок золотых ниток, заверив, что если Лулана зашьет себе ими рот, ей никогда не понадобится никакое оружие, ведь желание убить ее в окружающих определенно поутихнет, а Лулана подарила Джаларии — зеркало. Искренне понадеявшись, что Джалария впредь обязательно будет смотреться в него прежде, чем покинуть свой чертог.

Иными словами — это не помогло, и сделало ситуацию только хуже.

Подарки были решительно отвергнуты получателями и в гневе сброшены в мир людей.

Где их нашел — Первый предсказатель.

Он как раз тоскливо бродил по лесам и полям, пиная цветы, распугивая белок и размышляя о том, как бы ему еще кому-нибудь подкозлить. Он перебирал в уме список планируемых злых дел на ближайшее столетие и с радостью вычеркивал то, что уже было сделано.

К обеду он успел несколько раз понасмехаться над своими учениками и пообещать, что он ничему не будет их учить, потому что они дураки, пожаловаться на то, какой он бедный, несчастный и одинокий, пустив притворные слезы, абсолютно во всех храмах, благо в те далекие времена их и было то всего ничего, и — не оставить никаких подношений, съев даже то единственное зеленое яблоко в храме вестников, которое кто-то все же оставил с утра на подносе.

И там же решительно отвергнуть влюбленную в него жрицу, не забыв напоследок от души потоптаться по ее самооценке.

Надо сказать, что последним пунктом выполненного плана Первый предсказатель был сильно недоволен.

Потому, что отвергнутая жрица отказывалась признавать, что хоть когда-то была влюблена в него, и даже попыталась в качестве последнего аргумента проткнуть Первого предсказателя удачно подвернувшимся ей под руку копьем.

И вот, когда он наконец решил, что разочарования на сегодня закончились, Первый предсказатель наступил пяткой на иглу, запутался в растянутых на кустах нитках и поскользнувшись — расшиб себе лоб, врезавшись в зеркало.

Распластавшись на земле и свирепо глядя в небо Первый предсказатель сразу понял — боги сделали это специально, чтобы испортить ему жизнь.

Они только и думали о том, как бы унизить его, и вот до какой ловушки они додумались?

Ну ничего.

Им останется винить лишь себя в тот день, когда на них обрушится его месть!

Именно так артефакты, пусть и созданные с насмешкой, но все же изначально весьма безобидные — обратились во зло…

— Он определенно тот самый первый блин, который сгорел до углей, но сам про себя думал, что просто румяненький, — заключила я, когда Лукьян завершил краткий экскурс в полную воображаемых злоключений жизнь Первого предсказателя. И что именно он потом сделал с теми артефактами? Проклял?

— Не совсем. Он их скорее изменил. Так говорят. Добавил разума, чувств и способностей. В итоге вещи обрели собственное сознание, получились духи. Взять, например, зеркало, которое Лулана послала в подарок Джаларии. Изначально оно умело лишь разговаривать и давать советы о внешности тому, кто в него посмотрится. Первый предсказатель вывернул это таким образом, что оно научилось говорить своему обладателю то, что он хотел услышать, затем — показывать то, что он хотел увидеть, а потом и вовсе превращаться в то, чего человеку, который смотрелся в него, больше всего не хватало.

—Должно быть, зеркало сказало Первому предсказателю, что он параноик, стоило только им друг на друга взглянуть.

— Не обязательно. Мне кажется, первым делом оно должно было сказать ему, что он нытик, — задумчиво предположил Лукьян. — А потом, что у него руки не из того места растут.

— То, как зеркало в принципе уцелело после этой встречи — вот где настоящая загадка.

Наша вторая попытка завершилась едва начавшись. Стоило только блуждающей повозке затормозить возле ворот пансиона, как мы увидели на крыльце человека в развевающихся красных жреческих одеждах. Над его головой клубились тени, в его руках тускло горел фонарь сотен неупокоенных духов, готовых наброситься на того, на кого укажет обладатель фонаря, и разорвать в клочья. Всего-то и нужно было, что отворить стеклянную створку, усыпанную защитными рунами.

Это место было полно сюрпризов.

— Роман Пешков, — тоном экскурсовода, чей автобус третий час ни на сантиметр не двигался, застряв в пробке, констатировал Лукьян.

Антипий Саблин храбро достал револьверы и наставил их на противника.

Роман Пешков поднял фонарь повыше и угрожающе им потряс.

— Это он тоже украл из семейного склепа?

— Мне плевать, смогу я или нет, но я вызываю телохранителей. Это уже совсем никуда не годится. Мы все здесь умрем.

— Не хочется соглашаться, но перспективы у нас, кажется, и в самом деле не очень.

Со вздохом Лукьян хлопнул чьи-то золотые часы о ближайший камень.

Третья попытка заключалась в том, чтобы подъехать сразу к заброшенному храму. Пока Роман Пешков ждал бы нас у ворот пансиона, мы бы пробрались к стихийной двери и — попытались быстренько ее закрыть, оставив его с носом. Ну или оставив ключ в замке, отломав ровно половину, что лично мне казалось куда более вероятным исходом. Как жаль, что мне не удалось проверить свои пророческие способности.

Это была со всех сторон отличная идея, если бы к тому моменту, как мы добрались до храма, там не развернулась масштабная битва статуй русалок, в которую закономерно затянуло и нас.

И, возможно, все было даже не так плохо. Часть статуй определенно была на нашей стороне. Но, к сожалению, абсолютно все они, вне зависимости от того, чьей группой поддержки они решили выступить на этом чемпионате, были огромными, тяжелыми и — ужасно непредсказуемыми. Неповоротливыми к тому же, так что сложно сказать, что Лукьян разбил часы специально и от отчаяния.

Скорее уж, он случайно их уронил, и в какой-то момент — они все же звякнули под тяжелым чешуйчатым подолом.

И вот — это была уже четвертая наша попытка.

Только боги знают, что именно и в какой момент пошло не так.

Должно быть, очень некстати активировался побочный эффект временной петли, и минуты утекли сквозь пальцы.

Только что все мы стояли на вокзале и обсуждали очередной (сильно скорректированный, дополненный и частично все равно забракованный) план, а вот тут уже только мы с Лукьяном.

Стоим и обсуждаем Первого предсказателя и происхождение зеркальных духов.

Поразмыслив я все же стала кое-что припоминать.

Кажется, мы разделились.

Платон и Гордей под присмотром Антипия отправились ловить Варю, ведь Антипию впервые удалось активировать на территории пансиона поисковые чары, более того, они безошибочно взяли след Вари, что свидетельствовало о том, что в этот конкретный момент она была в сознании, а значит с ней было легко справиться.

Так что ее нужно было немедленно схватить и вытащить из пансиона.

Нам же с Лукьяном предстояло отыскать Аврору.

Она была, пожалуй, единственной, кто мог пролить свет на происходящие события.

Но — увы.

Сколько бы мы не бродили по коридорам пансиона, заглядывая в зеркала, она не желала показываться.

Платон бы сказал — не хочет отдавать собаку.

Но вряд ли причина была в этом, хотя — как знать.

Мы не могли найти Аврору, зато — Роман Пешков был тут как тут.

Он преследовал нас так упорно, словно за каждую секунду ему обещали заплатить по сотне империалов, не меньше. Он был на дороге, возле храма, за ветками, на крыльце, сердито топал по крыше, а стоило распахнуть тяжелые шторы — он был и там, за стеклом, тараща глаза как обезумевшая рыба.

Он зловеще хохотал.

Призывал духов.

Топил все вокруг в непроглядном тумане.

И драматично размахивал полами своего балахона, пару раз все же не рассчитав и — споткнувшись.

С одной стороны, ему вроде как и полагалось так себя вести, а с другой — он все же немного переигрывал.

Но вот что интересно — он преследовал нас только снаружи. Стоило нам оказаться внутри, как ему оставалось лишь маячить за окнами. Словно он не мог переступить порог пансиона и добраться до нас. Я немедленно поделилась своей догадкой с Лукьяном, и именно так мы пришли к обсуждению зеркальных духов.

— Думаю, он действительно не может войти, — согласился Лукьян, наблюдая за тем, как Роман Пешков мнется за порогом, скрипя зубами от досады. — Из-за закона об охотничьих угодьях.

Такой закон и в самом деле существовал. Вернее, это был закон не в общепринятом смысле. Не тот, который можно было встретить в Магическом кодексе, а скорее — закон вселенной и самой магии. В магической среде его просто принято было называть законом об охотничьих угодьях и заключался он в следующем: если какой-то дух или божество считали какое-то место своей территорией, были связаны с ней обстоятельствами жизни, смерти или глубоких чувств — они имели в этом месте абсолютную власть. И никакой другой дух или божество не могли войти и действовать на этой территории без позволения хозяина.

Именно поэтому иногда можно было спастись от преследования в призрачном доме, заброшенном храме или другом подобном месте. Когда вы точно знали, что-то, что заправляет в выбранном вами убежище, безопаснее того, что висит у вас на хвосте.

Иными словами — если Роман Пешков не мог проникнуть в пансион, то лишь по одной причине, потому что это были чужие владения.

Была ли потусторонним хозяином пансиона Аврора?

И, если да, чего от нее можно было ожидать и какие именно обстоятельства связывали ее с пансионом? Это была жизнь, смерть или чувства?

В любом случае, я надеялась, что у Платона, Гордея и Антипия дела шли получше.

Что им удалось найти Варю и…

Повеяло холодом.

В конце длинного широкого коридора появился запыхавшийся Антипий Саблин.

За его спиной клубилась пыль.

— Бегите! — изо всех сил заорал он. — Все! Все назад!

Дернулся даже Роман Пешков за порогом, которому вообще-то полагалось радостно потирать ручки.

— В чем дело? — все же вспомнив о том, зачем он полчаса мерз на ветру, насмешливо пропел он. — Что-то пошло не по плану?

Остановившись возле нас с Лукьяном Антипий скороговоркой произнес:

— Мы искали Варю, след вел в подвал, в подвале оказалась сокровищница, обычное дело для старых зданий, сами знаете, где еще хранить запасы, сокровищницу охраняли стати-артефакты. Тоже обычное дело, уф.

— Да, — кивнул Лукьян, невозмутимо наблюдая за тем, как один за другим тают, словно они парафиновые свечи, портреты по обе стороны коридора. — Они обычно загадывают загадки. Не отгадаешь — не попадешь внутрь.

— Вы не отгадали, — поняла я.

— О, если бы мы просто не отгадали!

В конце коридора показались Платон и Гордей.

— Загадка была такая. Что находится дальше, мечта или надежда? И что же, напомните мне, вы ответили, господин Флорианский? — свирепо поинтересовался у поравнявшегося с нами Платона Антипий.

Платон недовольно пробубнил:

— Дальше находятся мои глаза, которые я закатил от того, насколько бредовым является этот вопрос.

Последовавшие за этим молчание даже Платона вынудило задуматься о том, что что-то здесь не так.

— Что?

— Неуважение! Неуважение! — прогрохотало над нашими головами, и тяжелая лапа пылающего гневом каменного льва опустилась на ковер, мгновенно обратив его в пепел. — Неуважение! Как ты смеешь! Как ты смеешь!

— Ты что, вывел из себя охранную статую? — поразилась я. — Это же камень! Как ты смог ранить чувства того, у кого их нет?!

— Я очень целеустремленный.

Роман Пешков наградил Антипия взглядом, полным искреннего сочувствия.

— Где ты их всех взял вообще? Впервые вижу таких…

— Над входом же есть часы? — невозмутимо поинтересовался у него Лукьян, скорбно обнаружив, что мешок с наворованными часами он умудрился где-то потерять.

Не так-то легко карабкаться по крыше с дополнительным весом, можно понять.

— А, да, конечно, — с готовностью подтвердил Роман.

— Прошу вас отойти в сторону, — попросил Лукьян.

— Разумеется.

Вереди всех бежал Роман Пешков, за ним его многочисленная толпа призраков, то и дело испуганно озирающаяся по сторонам и завывающая от страха, следом — мы, и наконец — два свирепых каменных льва, преисполненных решимости превратить нас всех в пыль. Разом.

К счастью ровно в тот момент, когда львы пересекли порог здания пансиона, тяжелые часы, висящие над входом, рухнули прямо на них.

Может, именно поэтому на пятой попытке терпение Лукьяна иссякло, и, стоило только поезду покинуть Бесовской вокзал, он с помощью круга перемещения выбросил Платона, Гордея и господина куратора — обратно на платформу.

— Ты только что зачем это сделал? — поинтересовалась я.

— О, ты меня поймешь, — пообещал Лукьян.

Я понимала.

У Антипия Саблина неизменно были проблемы с багажом (он орал, так словно Антипий похитил чьего-то кота, это вызывало ненужные вопросы), у Платона с головой (ее не было, даже если визуально так сразу и нельзя было заподозрить неладное, какая мощная иллюзия, ох), у Гордея — с ориентацией в пространстве (он постоянно путал весь мир со своим поместьем и неизменно удивлялся, что нигде не видно ни его телохранителей, ни его прислуги, ни его деда, которого вот уж совершенно точно никто в непосредственно близости от себя видеть не хотел).

Я понимала.

Правда.

И, когда коридоры здания пансиона начали искривляться, когда я открывала дверь, переступала порог, но комната, в которой я оказывалась, была совсем не той, в которую я намеревалась зайти, когда Лукьяна нигде не было, и я даже не могла вспомнить, в какой момент он пропал, когда двери ванной комнаты захлопнулись, заперев меня внутри, и центральное зеркало в золотой раме засветилось, по помещению разнесся мерный цокот каблуков, и женская фигура в длинном черном платье, с длинными черными волосами показалась в отражении, я подумала — и в самом деле хорошо, что здесь только я.

Фигура стремительно приблизилась.

Зеркало по ту сторону запотело.

Может, я ничего и не помнила, но Лукьян описал ее достаточно подробно для того, чтобы я поняла, что передо мной Аврора.

Ее черные глаза внимательно оглядели меня с головы до ног, и, когда она наконец улыбнулась, то спросила голосом, полным искреннего интереса:

— На ветке сидят три птицы. Какую из них ты собьешь из рогатки? Какую посадишь в клетку? Какую попросишь спеть и прогонишь прочь?

Когда я ничего не ответила, она продолжила все тем же веселым тоном:

— Какая бежит без оглядки? Какая считает монетки? Какая рыдает всю ночь?

Было что-то нервирующее в том, чтобы смотреть в зеркало и видеть там чужое лицо.

Чувство неправильности пробирало до костей, едва заметно покалывало кончики пальцев, и я точно знала, что если попытаюсь сдвинуться с места — ничего не произойдет.

Я бросила взгляд на другие зеркала. В ванной комнате их было не меньше десяти. И каждое из них было совершенно пустым. Конечно, никто не стоял напротив, так что можно было бы решить, что так и должно быть. Кому в них отражаться? Действительно некому. Но есть чему. Стенам, раковинам, погасшим светильникам. Зеркала были пусты в неправильном, тревожном смысле.

Я, честно говоря, сомневалась в том, что мне следует открывать рот. Возможно, стоило притвориться тумбочкой.

По части загадок и ребусов я была не сильна.

В таком вопросе мне бы не помешала помощь друга.

Могу ли я воспользоваться своим правом на звонок? Я знала целого одного человека, которого текущая ситуация привела бы в восторг.

Карьера ведущего утренней викторины для Илариона продлилась хоть и недолго, ровно до того момента, как к ней присоединился Лукьян, который не стеснялся жульничать с помощью своей способности, так что очень скоро начисто убил в будущем императоре весь интерес к новой профессии, но — совершенно точно запомнилась всем.

Сколько всего мы узнали из сканвордов на обороте газеты.

Сколько невероятно бесполезных вещей.

Какой титул носит няня алтана Азарского.

Какие носки были на Богдане Балаболе в день казни.

Или — сколько пальцев показывал Матвею Кровавому его главный советник перед тем, как объявить о своей отставке.

К слову, ответ на последний вопрос отгадали абсолютно все, более того, мы готовы были даже ответить на дополнительный вопрос о том, какой именно это был палец.

— Это не вопрос, — туманно прокашлялась Аврора, когда молчание стало уже просто неприличным. — Это ответ.

Я ощутила подступающую головную боль и желание швырнуть в зеркало чем-то тяжелым.

Если это был ответ, то кто тогда что-то спрашивал, а?

— Издеваешься, — решила я.

Аврора захлопала глазами и задумчиво нахмурилась, потом обиженно засопела. В ее черных глазах зажглась явная работа мысли.

— Кхе-кхе, эм.

Наконец придя к какому-то выводу, она степенно расправила складки на юбке, вытащила и кармана сложенный вчетверо тонкий потертый лист бумаги, развернула и прищурившись с выражением продекламировала:

— Ищи меня, где не мерцает свет. Где ищешь меня, там меня уж нет.

Мир не считался бы таким сложным местом, если бы все ответы падали с небес конечно. Если бы они давались хотя бы вовремя и к месту. Если бы они вообще были, надо полагать. Но можно было тогда выдать хотя бы изначальные вопросы?

Невероятно довольная собой Аврора исчезла.

Только для того, чтобы пять секунд спустя вновь появиться в зеркале. Торжественно подняв указательный палец вверх, она перевернула лист и зачитала то, что было написано с обратной стороны.

— В полночь увидишь меня во сне, но точно ли я улыбнусь тебе?

Зеркало померкло в последний раз, а дверь в ванную комнату скрипнула, открываясь и приглашая меня пойти и поплакать над тем, какая я недогадливая, где-нибудь в коридоре.

За дверью меня встретил мрачный коридор. Столь же мрачный Лукьян стоял, подпирая стену и скрестив руки на груди. Его волосы, как правило, идеально уложенные топорщились в разные стороны и влажно блестели. Справа от него восседал огромный слюнявый черный кот, чья морда была начисто лишена интеллекта, а слева топтался — цесаревич Иларион собственной персоной.

О, нет, подумала я, неужели моя магия вне моего ведома шагнула вперед, да так и навернулась в пропасть? В мире было бесчисленное количество магов, способных силой мысли призывать магических помощников. Но почему из всех возможных вариантов мне достался именно Иларион? Почему?

— А ты что здесь забыл?

На всякий случай я повертела головой по сторонам. Но ни Евжены, ни в особенности Нади не обнаружила. И на том спасибо. Не хватало нам тут только девочки с кактусом.

(– Ну наконец-то появился я! — обрадовался Иларион, когда в своем пересказе основных событий под пристальным взглядом ректора я добралась до этой умопомрачительной встречи.

Ректор был не так рад. Он сердито хрустнул печеньем и отхлебнул чая из огромной кружки, которую помощница принесла ему пару минут назад. Немного подумав он широким жестом пододвинул в нашу сторону вазочку с конфетами.

— Может быть, кто-то другой хочет помочь барышне Флорианской с рассказом? — без особой надежды поинтересовался он.

— А что не так с моим рассказом?

— Видите эту большую чашку?

— Да.

— Видите торчащую из нее лапшу, которая туда уже не помещается? У вашего воображения вообще есть хоть какие-то границы? Потому что у вашей совести их определенно нет!

— Да это все чистая правда!

— Конечно. И именно поэтому в вашем рассказе столько логических дыр и несоответствий! Я знаю, что вы все задумали. Вы надеетесь, что вот сейчас пройдет полчаса, потом еще полчаса, а потом мои нервы не выдержат и я просто выгоню вас отсюда. Ничего не выйдет. Никто отсюда не уйдет, пока мы не доберемся до финала. Мы вообще когда-нибудь туда доберемся?

— Да мы бы давно уже добрались, если бы вы меня не перебивали постоянно!

— Платон Флорианский, не думайте, что я не вижу, как вы пытаетесь сбежать через окно, оно тут одно и прямо за моей спиной! Гордей, сядь на место! И кто-нибудь разбудите наконец господина Хилкова, какой смысл в том, что я буду ругать его, если он все проспит!)

— Давай, — сварливо поддержал меня Лукьян, сверля Илариона недобрым взглядом. — Расскажи, что ты здесь забыл.

— Я пришел спасти вас! — от души оскорбился Иларион.

Мы с Лукьяном недоверчиво переглянулись. Ну ладно. Ладно. Может быть, можно было в это даже поверить, но просто почему:

— В пижаме?!

Глава 36

Я не могла не думать над словами Авроры. О каких трех птицах она говорила? И, даже если с этим было понятно хотя бы что-то, а именно, что птицы все же, вероятно, обозначали кого-то конкретного, более того — все они должны были быть связаны между собой, то с последними двумя загадками непонятно были решительно ничего.

К тому же сейчас было немного не до того.

Ведь Иларион рассказывал не менее интересные вещи.

— То есть мы сами позвали тебя на помощь? — в который раз переспросила я.

— Да!

— Плакали и говорили, что ты наша последняя надежда? — засомневался Лукьян.

— Именно!

— Платон сказал «пожалуйста»? Платон?

Я все ждала, когда до Илариона до самого дойдет то, насколько абсурдно все это звучит. Много захотела.

— Я тоже очень удивился! — воскликнул Иларион.

Они с Бахиром представляли собой идеальный тандем. Пока один пересказывал события своего сегодняшнего пробуждения, включающие в себя мечты о круассане, ледяные взгляды Евжены, окончательно обленившуюся Надю, которую им с Евженой так и не удалось растолкать, наши предсмертные хрипы, доносившиеся из волчьего черепа, наши слезные мольбы о помощи, десяток упавших на Илариона полок в академической библиотеке, сетования о том, как ему прищемило палец, но он все преодолел ради нас — второй за его спиной исполнял имитирующий все эти злоключения танец. На последнем кошачьем па Бахир раскинул передние лапы широко в стороны, раздул усы и принялся скакать по полу, скрипя когтями и раскачиваясь из стороны в сторону.

— Он сейчас Евжену передразнивает?

Иларион обернулся к своему питомцу.

— Не, это меня чуть не поймал библиотекарь. Ух и натерпелся же я страху, пока он шаркал по проходам. Я же читательский билет еще в прошлом году потерял. И прошлогодние учебники не сдал. Их Бахир сожрал, сдавать нечего. В общем, библиотекарь был уже совсем близко, остановка сердца была еще ближе, Бахир развернулся на звук приближающихся шагов и своей толстой жопой снес стеллаж… И нечего выпускать когти, Бахир, я все говорю правильно, ты разжирел на заначках Змеева, тебя пора сажать на диету! Так, на чем я остановился? А, да. Я понял — времени на сборы нет, на лишние размышления тоже. И сразу же метнулся к вам на помощь.

— А тебе не приходило в голову, что тут можно встретить кого-то похуже нашего библиотекаря?

— Да куда уж хуже. К тому же это неважно. Важно то, что я наконец-то здесь. И готов протянуть вам руку помощи. Ничего не требуя взамен…

— Неужели?

— На следующий студенческий театральный фестиваль поедем все вместе, ясно? Но вы бы и так согласились, так что это не считается за условие с моей стороны.

— Ты так оптимистичен.

— Разве я не молодец?

За спиной Илариона Бахир растопырил лапы в стороны и сверкнул в нашу сторону глазами, нависнув вперед как тень от подсвечника. Как справедливо отметил Иларион — очень жирная тень.

История звучала бредово, но поручиться за то, что мы и в самом деле никуда не вызывали Илариона, я бы не смогла. Я посмотрела на Лукьяна. Но он как подпирал стену, так и не сдвинулся ни на сантиметр, только с каждой секундой выглядел все более недовольным.

Может, потому что попытки привести волосы в порядок не увенчались успехом.

По словам Лукьяна, где-то там в моей голове были затерты воспоминания о бесчисленных провалах в этом чудесном теплом южном краю. И только чары петли времени не давали мне умереть от стыда, блокируя мою память. И в то же время не позволяя ввалиться на это шоу дополнительным гостям.

Гостям.

Постойте.

— Как ты вообще сюда попал?

Это Лукьян мог мотнуться куда угодно с помощью круга перемещения. Но Иларион никаких похожих талантов не демонстрировал. К тому же, разве чары петли времени вообще позволили бы нам с ним связаться, а ему — приземлиться в их эпицентре? Что случилось с ограничением территории воздействия? Или — мой взгляд метнулся к черном коту, от скуки принявшемуся колупать когтем бархатные обои на стенах — все дело было в том, что с Иларионом был звездный кот? Лукьян сказал, что чары петли не действуют на богов и духов. Но… Но все равно, как?

В ответ на мой вопрос Иларион указал пальцем на одну из картин, висящих в коридоре.

Тут и там можно было обнаружить портреты императора, императрицы, всей монаршей семьи в полном составе.

На этой картине тоже должен был быть изображен кто-то из них. Вот только она была пуста.

— Я могу занять место любого из своих портретов, — похвастался Иларион. — Разумеется, предварительно их нужно определенным образом зачаровать, наладив магическую связь между нами, но, в целом, благодаря тому, что мое лицо едва ли не самый популярный предмет интерьера в империи, нет такого места, куда я не смог бы перенестись.

— Есть, — поспешила расстроить его я.

Но в ответ на его вопросительный взгляд не стала добавлять, что он бы точно не смог прокрасться таким образом в наше поместье. Платон с энтузиазмом избавлялся от любого мерча с подобным брендом.

Да и Лукьян вряд ли горел желанием повесить ближайших родственников над камином. От такого вида можно запросто лишиться сна.

К тому же, что-то подсказывало мне, что он о подобных возможностях портретов знал, потому что совсем не выглядел удивленным.

И если так может Иларион, означает ли это, что так могут и его родители?

Что еще умеют портреты, кроме перемещений? Можно ли с помощью них следить за кем-то? Или колдовать?

Меня пробрало до мурашек.

Ну и жуть.

— Иларион, — наконец позвал Лукьян.

— Да?

И дальше прозвучали именно те слова, которых я так боялась.

— Уж не знаю, что именно ты слышал, видел или вообразил себе, но мы никогда, ни в каком виде тебя сюда не вызывали.

Испуганно мявкнув Бахир хлопнулся на задницу.

Иларион нахмурился.

— А кто же тогда…

— Отличный вопрос.

— У меня есть еще один отличный вопрос.

— А именно?

— Почему тогда вас здесь только двое? Где Гордей, Платон и ваш куратор? Что-то все-таки случилось?!

— Да, — со всей доступной мне серьезностью кивнула я. — Вагон-ресторан был закрыт, и мы их съели.

Ужас мгновенно отразившийся на лице Илариона тут же сменился крайней задумчивостью.

— Кто-нибудь видел, как вы их ели?

Лукьян с хлопком прикрыл глаза ладонью.

— Это серьезно все, что тебя волнует? — уточнила я.

— Конечно. Вы же мои ближайшие родственники. И репутация у вас и без того не очень. Еще не хватало того, чтобы поползли слухи, что вы едите людей.

— Я не твоя родственница.

— Ты жена моего брата. Конечно, ты моя родственница.

Я никогда об этом не задумывалась, и подобные новости не добавили мне радости.

— А тебе вообще нельзя есть людей ни в коем случае, Лукьян, — продолжил Иларион. — Ты меня слышишь?! Тебя же сразу арестуют! Придумал. Давайте скажем, что их съел Бахир!

— Мяоу?

— Да, давай, вали все на кота.

— Иларион, пожалуйста, уймись, это была шутка.

— Что случилось с чарами временной петли? — я скосила взгляд на Лукьяна, да так, что едва не окосела, и понизила голос до едва слышного шепота, стоило только Илариону отойти от нас на приличное расстояние. Он хмуро любовался одним из своих многочисленных портретов и явно страдал. Не удивительно, ведь художник экспериментировал в жанре кубизма. — Почему они пропустили Илариона? Из-за Бахира? Он его протащил?

По словам Илариона, в один прекрасный момент волчий череп в нашей комнате, тот самый, которому полагалось упасть с потолка и отправить Надю Змееву в больницу, повел себя — странно.

Он принялся кашлять, хрюкать и зловеще шипеть.

И Евжена уже хотела было запульнуть им в сторону окна Демьяна Орлова, благо из-за полукруглой формы общежития оно находилось аккурат напротив, как череп заговорил нашими голосами.

Так он и оказался у Илариона.

Я сильно сомневалась в том, что волчий череп в принципе мог говорить. Это был охранный артефакт, если он и мог издавать какие-то звуки, так разве что звуки сирены, да то при приближении призраков.

Голоса, и Иларион настаивал, что принадлежали они нам и раздавались из черепа, а не просто в его голове, требовали от Илариона — информацию.

Что сразу должно было его насторожить.

Иларион вот уже пятый месяц искал в собственной империи Тайную канцелярию. Которая подчинялась напрямую его отцу, а в будущем должна была перейти в подчинение Илариона… И не находил. Потому что она была слишком тайной. Так что за информацией к нему обратился бы кто угодно, но не мы.

Также в версии волчьего черепа мы оказались люди куда более культурные, чем можно было себе вообразить.

Мы хотели знать все о прошлогоднем театральном фестивале.

Полный список пьес, участников и — отличившихся гостей.

Размышляя над причинами провала собственных чар Лукьян прищурился.

Почувствовав столь недобрый взгляд Бахир поджал уши, его усы моментально дернулись в стороны, вытянувшись по струнке.

Сейчас он вообще не походил на чудовищного монстра из учебника начальной монстрологии. Звездные коты относились к классу существ-привратников. Они обитали там, где истончались границы между мирами. Высокие зачарованные столбы из спрессованной звездной магии пронзали темные от грозовых туч небеса, а на вершине столбов сидели такие вот монстры. Стоило приблизиться, как слух улавливал скрежет острых металлических когтей, и звездный кот загадывал случайному путнику загадку.

Ее было сложно отгадать.

И лучше было сразу бежать прочь. Ведь, если не получалось отгадать, звездный кот убаюкивал человека иллюзорными чарами и — съедал его душу.

В мире не нашлось бы больших любителей загадок, чем звездные коты. Они знали очень много загадок, и всегда были рады новой. Это тоже было одним из способов ускользнуть от подобного монстра. Обменять свою душу на загадку, которая ему не известна.

Но Бахир, судя по всему, был совсем молодым и слабым.

Он даже не умел разговаривать. Только мяукал. Как самый обычный кот.

— Сомневаюсь, — наконец вынес вердикт Лукьян.

Может, Бахир и не умел разговаривать сам, но вот чужую речь понимал отлично. Смекнув, что с него сняты основные подозрения, он развернулся в нашу сторону с выражением полнейшего восторга на морде и, сопроводив это торжествующим мявом, бросился к Лукьяну.

Лукьян выставил вперед ладонь.

— Еще раз обслюнявишь меня, и я попрошу кое-кого тебя искупать.

Округлив глаза Бахир предпочел сделать вид, что просто разминался перед очередным кошачьим танцем.

— Тогда разве у нас не два варианта? Или чары дали сбой, или… Это не Иларион?

— А кто?

— Злобный призрак?

Иларион, выудив из кармана пижамных штанов помаду ядовито-свекольного цвета, принялся что-то дорисовывать на портрете.

— Вот так-то лучше, — заключил он пару минут спустя.

— Это моя помада, — сказала я.

— Нет, это совершенно точно Иларион, — скривившись возразил Лукьян.

— Да. Но помада моя, — сказала я и затем обратилась к Илариону. — Откуда у тебя моя помада?

Я хорошо помнила, что затолкала эту ошибку визажиста куда подальше в тумбочку. Я бы и сама не нашла ее, если бы пришлось, так как же тогда она оказалась у Илариона?

— Я подумал…

— Оооо, — протянул Лукьян.

— … что мне тут может понадобиться потусторонний призыв, — продолжил Иларион, сверкнув глазами в его сторону. — Мало ли. А для призыва годится или кровь, или что-то похожее на нее: варенье, краска, красная помада. Краску я не нашел, варенье тоже, а помада подходящего цвета… была только у тебя.

Конечно, она была только у меня.

Больше Надя никому подобный кошмар не презентовала. От души. На новые безграничные карманные деньги. Еще и хватило дурости хлопать глазами и говорить — тебе таааак пойдет этот цвет. Ага. Если предположить, что я планирую замаскироваться под городскую сумасшедшую. Мне же достались и румяна того же цвета, которые я просто не знала куда выкинуть так, чтобы Надя не заметила. И не разнылась. Каждый раз, как я направлялась с ними куда подальше от комнаты, преисполнившись решимости, Надя возникала рядом, расстраивая мои прекрасные планы по утилизации бесполезного подарка. Стоило отдать их Платону. Вместе с помадой. Пусть бы закопал в оранжерее. С золотишком Гордея. Сказала бы потом, что Гордей все это добро и спер.

— Как ты найти-то ее умудрился?

— Ее Надя нашла, — отмахнулся Иларион.

— Ты же сказал, что она спала как мертвая, и вы с Евженой не смогли ее растолкать.

— Это она потом уже…

— Она там жива вообще?

— Евжена сказала, что да.

Я мудро решила не устраивать разборок по поводу того, что Иларион с Надей рылись в моей тумбочке. Без моего ведома. А там вообще-то могли лежать личные вещи. Что, если бы там хранился дневник моих сокровенных мыслей? А? Без замка? Кто был бы виноват в том, что они прочитали о том, что я про них думаю? Ничего хорошего ведь не думаю, сколько было бы крика!

— Кстати, мне нужно, чтобы ты мне ее отдала, — добавил Иларион.

— Надю? — не поняла я. — Забирай, пожалуйста. Не та соседка по комнате, по которой я буду скучать, — роется в чужих вещах, дарит уродливые подарки. — В принципе, я уже даже готова обменять ее на Платона.

— Нет! Помаду!

Я с жалостью посмотрела на Илариона. Он вроде бы уже достаточно носил ее с собой, чтобы на ней остался его магический отпечаток.

— Мне тебе дарственную на куске обоев написать все той же помадой или что?

— Просто скажи, что отдаешь ее мне.

— Забирай. Удачи на нелегком пути начинающего визажиста.

— Дафна! Лукьян, хватит ржать!

— Я… Я… — с трудом пробормотал Лукьян. — Как ты мог так низко обо мне подумать?

Бахир мявкнул что-то одобрительное, явно поддерживая Лукьяна. Какая удивительная симпатия. Разве этот кот принадлежал не Илариону?

— Я же вижу, как трясутся твои плечи!

Иларион надулся как лягушка, отвернулся и вообще предпочел сделать вид, что он с нами не знаком.

Бахир пылесосил пол на предмет случайно закатившихся под плинтус драгоценностей. Единственный, кого невозможно было сбить с цели.

Мы с Лукьяном стояли напротив широкого зеркала. Я посмотрела на наши отражения. В целом, Лукьян выглядел прилично, но под глазами у него уже наметились темные круги, и я только сейчас подумала о том, сколько сил из него тянут временные чары. Должно быть, это было очень тяжело. Он держал петлю, заглядывал в будущее, был готов замедлить время вокруг в случае нападения, да еще и с поезда нам с ним пришлось сходить с помощью круга перемещения, потому что Роман Пешков не мог достать нас только внутри здания пансиона, так что не стоило топать по лесу, рискуя напороться на него.

И все это Лукьян тащил на себе.

Никто другой не смог бы провернуть ничего подобного, да еще и ровно стоять после такого на ногах.

Пошуршав в карманах пальто я протянула Лукьяну мятную конфету.

Он наклонил голову в сторону, рассматривая ее.

— Давай, — я нетерпеливо потрясла конфетой в воздухе. — Тебе нужно что-то сладкое. Иначе ты упадешь.

— Я бы не отказался от чего-нибудь сладкого, — тускло вздохнул Лукьян. — Но, может быть, это будет не конфета?

— А что? Ну что? Что ты хочешь? У меня ничего больше с собой нет. В общем, или бери конфету, или падай в обморок.

На лице Лукьяна отобразилось разочарование.

— Стоило попытаться.

— Что?

— Неважно.

Я определенно что-то упускала. Но что? Хотя… Наверное, он бы предпочел что-нибудь повнушительнее. Вроде шоколадки. Надо будет купить ему, когда мы вернемся. Какую-нибудь посимпатичнее.

Недавно я как раз видела в кондитерской лавке совершенно потрясающую шоколадку, посвященную Святому дню. На плитке из черного шоколада были рассыпаны драже в форме звезд и стояли две фигурки.

Белая принадлежала Звездному дракону, который вопреки моим ожиданиям изображался не ящерицей, а вполне себе антропоморфным мужчиной с крыльями за спиной.

А красная, для которой явно не пожалели красителя — Лулане в свадебном платье.

Вряд ли шоколадка была вкусная, но совершенно точно красивая.

И стоила столько, словно кондитер хотел продать ее прицельно — Змеевым.

Конфету Лукьян все же взял.

— Ну и кому мог понадобиться Иларион? — вернулась я к основной проблеме. — Да еще и здесь?

— Тому, кто зачаровал череп в вашей комнате, конечно. Охранные артефакты разговорами не отличаются. К тому же, это скорее всего кто-то, кто знал о том, куда мы поедем, но не смог ничего узнать о нашем кураторе.

— Почему ты так думаешь?

— Ну как же. Наши голоса артефакт воспроизвести смог, а про Антипия сказал, что тот потерялся. В нормальных-то обстоятельствах мы бы Антипия нигде не забыли, почему бы и ему не сказать пару слов…

— Сказал человек, который его как раз и забыл.

— Не забыл, а специально оставил. И не только его

— Ты мне так толком и не сказал, зачем?

Лукьян принялся загибать пальцы.

— Платон тупит, Гордей орет, я так скоро оглохну, Антипий Саблин неадекватно реагирует на Пешкова. Сразу впадает в гнев, истерику и… Ты вообще в курсе, что у него за метафорическое преобразование?

— Нет.

— И не захочешь его видеть. А там до того, как он психанет и применит его всего ничего. Пусть лучше пострадает под расписанием поездов.

Лукьян ловко обошел вопрос со способностью Илариона преодолевать непреодолимые для людей чары, в очередной раз туманно сверкнул знаниями, которыми больше никто не мог похвастаться и проявил ноль целых ноль десятых интереса к тому, что сказала Аврора. Я что, была единственной, кого волновало, что за птиц она имела в виду? Нас вот тут как раз трое. Что, если эта беспечность возьмет да и клюнет нас прямо в…

— Вернемся к зачарованному черепу, — продолжил Лукьян. — Кто мог это сделать?

Я мысленно прикинула степень защищенности нашей комнаты от постороннего вторжения.

— Кто угодно.

— Ну это вряд ли, — сказал Лукьян и нетерпеливо продолжил. — Артефакт из арсенала Змеевых. А они все делают под заказ. И, что куда важнее — под себя. Это должен быть кто-то, кто мог обойти их изначальную защиту от чужаков, потом еще и повозиться с артефактом без посторонних глаз. К тому же кто-то, кто должен хорошо знать всех нас, но никогда не встречаться с Антипием. Кто идеально подходит?

Он точно куда-то шел со всем этими логическими выкладками. К какому-то конкретному выводу.

Я бросила взгляд на помаду в руках Илариона.

Наверное, мои выводы были слишком очевидны, потому что Лукьян прищелкнул пальцами.

— Вот и я так думаю.

Она?

Серьезно?

Да ну нет.

Глава 37

Фата Милостивая, покровительница удачи, слыла пусть и добросердечной, но ужасно беспечной богиней. С плохим зрением. Странным вкусом. Очень специфическим чувством юмора. Буквально это означало, что многим людям в мире ужасно не везло, причем совершенно на пустом месте. Однако теория статистики обещала, что, если в одном месте собирается какая-то компания, то исходя из закона нормального распределения эта компания не может состоять из одних неудачников. Среди них обязательно найдется хотя бы один человек, которому будет везти, и везти по-человечески, а не как утопленнику.

Платон, Гордей и Антипий Саблин смело могли записывать себя в такие везунчики.

Ведь им не пришлось смотреть на то, как Иларион отыгрывает всю программу студенческого театрального фестиваля в одно лицо.

Я думала о том, зачем Наде Змеевой, если это вообще была она, заговаривать волчий череп таким образом, чтобы он отправил Илариона к нам. Цесаревич ей так сильно не нравился? Или… Мы ей так сильно не нравились? Нет, что-то тут совершенно точно было не так. Если предположить, что Надя заранее знала о происходящем в пансионе (откуда?), а череп должен был спровоцировать Илариона на вмешательство (какое именно?), не слишком ли она акцентировала на этом артефакте наше внимание? Достаточно было тихо положить его куда-нибудь на тумбу. Даже прикрыть чем-то, чтобы лишний раз не мозолил глаза. Глядишь, никто бы даже не понял, откуда он взялся в комнате. А вместо этого она сделала что?

Зачем вешать себе на лоб табличку «Пожалуйста, не доверяйте мне», если именно доверием окружающих ты и собираешься воспользоваться в своих гнусных целях?

Другой неразрешимой загадкой по-прежнему оставались слова, сказанные Авророй. Лукьян не высказал никаких идей, несмотря на то, что глаза у него недовольно сверкнули, так что он определенно что-то понял. А вот я ничего понять не могла. Пусть мне и казалось, что звучало все это очень знакомо, но вспомнить, где я могла что-то подобное услышать или прочитать, мне пока так и не удалось.

Три птицы, три птицы…

Что же это могло быть?

Иларион как раз добрался до кульминации своего перфоманса, когда я сказала:

— Погоди.

Кое-что в его рассказе привлекло мое внимание.

— Ты сказал, что для постановки воспитанницы пансиона использовали ту версию легенды о проклятом зеркале, в которой влюбленная девушка выпустила духа из зеркала, а он, едва получив свободу, бросился в погоню за ее сестрой?

— Да.

— То есть в конечном счете они выбрали ту версию истории, для которой нужен актер-мужчина. При наличии альтернатив, где он не был нужен. Но в пансионе учатся только девочки. Зачем? И кто в таком случае играл зеркального духа?

Пока Иларион кривлялся у стены, мы с Лукьяном уселись на подоконник.

— Точно не преподаватель, — сказал Лукьян. — Пусть это и всего лишь постановка, а все равно нужно разыгрывать любовную историю. Директриса, если верить тому что о ней говорят, такого бы не допустила. Аморально. Подозрительно. Вдруг какие слухи пойдут?

— И как они вышли из положения?

— У них была статуя, — сказал Иларион.

— Что за статуя?

— Удивительное произведение искусства, невероятной красоты и все такое, — закатил глаза Иларион. — Моя, в общем. Так что, можно считать, что в какой-то мере я поучаствовал в постановке?

Он задумался.

Какая-то мысль закрутилась в моем сознании. Статуя наверняка была чем-то важным. И что это был за странный выбор?

— Твоя? Почему именно твоя?

Но Иларион ничего мне не ответил.

Вместо этого он задумчиво уставился в пустоту коридора и спросил:

— Вы не слышите? Кажется… кто-то поет.

А потом побежал в темноту, по дороге наступив задремавшему Бахиру на хвост, и скрылся где-то за поворотом.

Оставив нас с Лукьяном недоуменно хлопать ему вслед глазами.

— Что-то не нравится мне это, — сказала я.

Потому что на церемонии распределения все превратилось в бардак после ровно такого же фокуса от неизвестного конферансье.

Казалось, что самым лучшим решением было бы разбить часы и пойти на новый виток временной петли. Понятно было, что в текущем ничего хорошего нас уже не ждет. Если в мире и существовали какие-то знаки, предрекающие неприятности, мы собрали полный набор, можно было идти домой и любоваться коллекцией.

Но — это было отличное решение только на первый взгляд. Из-за того, что территория пансиона долгое время находилась под разрушительным воздействием проклятия, время и пространство исказились, более того искажались постоянно. Так что кое-куда невозможно было попасть с первого раза, что-то оставалось скрытым для глаз даже после нескольких осмотров, а обнаружить какие-то следы и вовсе иной раз не представлялось возможным.

Лукьян сравнил проклятие с ударом по зеркалу, который разбил все вокруг на осколки. По тому же принципу Лукьян сплел свою временную петлю. Каждый раз чары должны были влиять на нас и окружение. Отсеивать те дороги, которыми мы уже ходили, закрывать те двери, которые мы уже открывали. Чтобы в один прекрасный момент нам удалось собрать зеркало целиком. И уже в нем — увидеть полную картину.

Иларион так спешно исчез, в очередной раз пав жертвой собственных слуховых галлюцинаций, и это определенно было неспроста. А, значит, нужно было понять, что связывало его с происходящим.

Лукьян настаивал на том, что в любой непонятной, страшной и таинственной ситуации, самый главный критерий успеха — командная работа. Я настаивала на том, что один человек — уже вполне себе команда, ведь с ним всегда его тараканы, и чем больше команд, тем лучше. Сошлись мы на том, что я возьму с собой кота.

Я стремительно шагала мимо портретов, светильников и редких статуй, в которых сложно было даже угадать изначальную задумку скульптора в поисках будущего империи, в компании чужого монстра и разговаривала сама с собой.

Чудесная картина.

— Если предположить, что птицы — это буквально птицы, — пробормотала я, — то во дворе есть дерево желаний, на которое традиционно слетаются как раз птицы. Кто там, считается небесным сплетником? Сороки. Значит, Аврора говорила о том, что в пансионе три сороки что ли? Конкретно на том дереве? Но там же никого нет. Значит, вообще? Тоже ерунда какая-то выходит. И, даже если так, зачем стрелять в одну из них из рогатки, а другую просить спеть? Сороки не поют. А какие птицы у нас поют? Ну, вещие птицы поют. Но их же пять, а не три.

Заметив, что слишком уж разогналась, я остановилась, чтобы перевести дух.

Бахир тоже остановился.

Махнув хвостом он уселся на пол и повернул морду в мою сторону.

Усы его дребезжали, а шерсть встала дыбом. Хвост метнулся вправо, потом влево, и так и продолжил нервно мотаться из стороны в сторону. Котяра явно был чем-то недоволен. Может, настало время кормить его? Он надеялся, что я достану из кармана золотую монету?

Мне стало как-то не по себе.

Это ведь по сути был монстр, который питался… не только золотом, да?

— Там еще было про свет, — тем не менее продолжила я, не сводя с Бахира подозрительного взгляда. — Если так подумать, имела ли Аврора в виду то, что птицы, о которых она говорит — это ночные птицы? Совы? Может, она имела в виду сов. И все равно, если собрать все вместе, не понимаю. Хотя звучит знакомо…

Уши Бахира разъехались в стороны.

— Тупица, — надменно пробасил он, и этот звук мягко ударил пространство вокруг нас, заставив его задрожать, — это о картах.

— Что? — спросила я.

— Это все карточные партии, — добавил Бахир, надувшись от гордости.

— О, вот оно как, — сказала я.

И только тогда до меня дошло.

Постойте.

Разве этот кот разговаривал прежде?

— Так значит, ты умеешь разговаривать?

— Мяу.

— Хуже того, ты очевидно умеешь оскорблять людей. Не самый редкий талант, так что не скажу, что я так уж сильно впечатлена. И все же — говорящий кот. Вау.

— Мур.

— С другой стороны — ты отлично впишешься в нашу компанию, могу тебя поздравить. Странно только, что при всем этом ты так открыто симпатизируешь Лукьяну, а не Гордею. Разве не логичнее выбрать того, кто весь в золотишке, и чей характер такой же скверный как у тебя? Все вокруг тупые, но только у него у одного есть уважительная причина — кто-то неизвестный вероломно ударил его чем-то тяжелым по голове.

— Мяу.

— Поздно. Я все помню.

— Самый скверный характер здесь у тебя, — заключил Бахир.

Какое несправедливое замечание.

В моем понимании, я была просто чудо какая замечательная. Я не заорала, не швырнула в него молнией и не бросилась наутек. Я была воплощением спокойствия и понимания. Меня раздражали исключительно намеки на мой низкий интеллект. Когда я сама о себе говорю, что я тупенькая, мне можно, но, когда подобные необоснованные домыслы и гнусные наветы вылетают из чьего-то еще рта, то — где твои манеры, а? Тебя в лесу воспитали? Что это за тотальное неуважение?

Впрочем, спорить с комком шерсти было бессмысленно.

Как и у любого представителя семейства кошачьих у Бахира начисто отсутствовала совесть.

Но я решила великодушно закрыть глаза на его недостатки. Потому что, в целом, его слова довольно сильно мне помогли. Бахир сказал, что загадки Авроры относятся к картам. И он был прав. Даже странно, что, услышав о трех птицах на ветке, я сама об этом не подумала. Птицы, стихийные двери… Первым делом мне, конечно, стоило подумать о карточной игре «Птичий клин». Но я не так уж и часто в нее играла. На самом деле, наверное, можно было сказать, что я и вовсе играла в нее по всем правилам лишь один единственный раз.

С Лукьяном.

И, если уж он знал все правила в те дни, когда еще ходил под стол пешком, странно было бы поверить в то, что сейчас он не смог сопоставить факты и разгадать туманные намеки Авроры.

Я вздохнула, вспомнив, что из-за чар времени Лукьян, вероятно, не запомнил ничего о той совершенно разгромной для меня игре. А учитывая то, что люди частенько судили обо мне по моей семье… Может, Лукьян думал, что из правил я знаю только то, в котором запрещается бить раздающего карты по лицу, если тебе попались плохие. Я бы, честно говоря, тоже не стала пытаться что-то обсуждать с таким человеком. И все же. Мне казалось, что мы пришли к какому-то взаимопониманию.

Немного обидно.

Не настолько обидно, как слушать насмешки чужого кота и понимать, что тебе придется сдержать порыв и не пнуть его под зад ногой, отправив в головокружительный полет вниз по лестнице, конечно (главным образом потому, что при ударе ты скорее сломаешь себе ногу, чем сдвинешь эту тушу с места), но все же обидно.

Лукьян не верил, что я пойму?

Или не хотел, чтобы я поняла?

И, если второе, то какой в этом смысл?

Ответ на один вопрос порождал десять новых, и мне это не нравилось. Такими темпами я уеду из Девичьего пансиона с опросником на сто листов, и без какой-либо надежды когда-нибудь его заполнить.

— И сразу на кладбище, — любезно добавил Бахир.

Я поняла, что все это время рассуждала вслух. Если, конечно, ко всем прочим недостаткам этот кот к тому же не умел читать мысли.

— Да.

— Что «да»?

— Дамы вперед.

После того, как я подумала о словах Авроры в контексте карточной игры, все стало немного более прозрачным.

Во-первых — На ветке сидят три птицы.

У меня уже были догадки о том, что Аврора говорила о вестниках, но я благополучно отмела из в сторону. Потому что вестников было пять. Четыре, если вы решите поговорить с кем-то суеверным, кто не захочет накликать беду, упоминая в разговоре проклятую вестницу. Но в игре это была одна из проигрышных комбинаций карт.

Правила «Птичьего клина» были довольно сложными. На юге это было скорее популярное салонное развлечение, игра на знакомство, в то время как на севере она превращалась в жестокий интелектуальный спорт.

Она была рассчитана на двух игроков.

Каждый из игроков стоял перед священным деревом. Наиболее классическим вариантом был тот, в котором с одной стороны находился дух, а с другой с другой жрец. Но роли определялись первой вытащенной картой, и не разглашались до конца партии, так что встречались и другие варианты. Духом был тот, кто вытаскивал карту двери или вестника, а жрецом — все остальные.

Духи охотились за тайнами.

А жрецы за предостережениями.

Игра заканчивалась, когда один из игроков получал то, что загадал про себя, посмотрев на ролевую карту.

Любая колода-оракул была простым артефактом, она сама наблюдала за игрой и объявляла победителя, мгновенно сложившись в стопку и оставив наверху ту самую ролевую карту.

Например, вытянув карту духа, вы задумали узнать, в кого влюблен ваш оппонент. Если при последовательном розыгрыше карт и их комбинаций вы сумеете узнать ответ на этот вопрос, колода объявит вас победителем. Но самое интересное заключается в двух обязательных ограничениях. Вы не можете выведывать тайну, задавая прямой вопрос, вы должны сложить паззл по кусочкам. И — ваш оппонент никогда не узнает, за каким именно секретом вы охотились во время партии.

Перед началом партии карты перемешивались, и игроки смотрели, к кому повернуто головой изображение на самой нижней карте.

Именно этому человеку и предстояло начать игру.

Игроки тянули по одной карте по очереди. Если карта оказывалась в прямом положении, игрок мог разыграть ее. Если в перевернутом, ее мог разыграть его оппонент. Если карта не разыгрывалась, то она откладывалась в сторону, что называлось — вешалась на ветку, и не могла быть использована игроком до тех пор, пока не будет собрана допустимая для нее игровая комбинация. Такой комбинацией нужно было расплатиться за розыгрыш карты противоположной стороны.

Одной из таких комбинаций была комбинация «Три птицы на ветке». Когда на руках у игрока оказывались три карты вестников в прямом положении. Ее можно было разыграть целиком, если хватало дополнительных карт, либо — можно было разыграть лишь одну карту. Еще одну сбросить обратно в колоду, а последнюю вновь отложить в сторону.

Итак, если рассуждать с учетом всех этих знаний, что же получалось?

Я совершенно точно была человеком, а Аврора совершенно точно была духом, и она предлагала мне игру. Если я выиграю, получу предостережение. Если выиграет она, она узнает мой секрет. Каких-либо значимых секретов о себе я припомнить не могла, так что никакой опасности тут не было.

Аврора утверждала, что в пансионе есть три изображения вестников, и даже намекнула, где их найти. Возле каждого из этих изображений должно было находиться что-то важное.

Но использовать все три одновременно можно было только собрав дополнительные карты, намеки на которые содержались в двух других ее репликах. Это во-вторых.

Я пока не могла понять, что в пансионе могло быть связано с плачем или бегом, но птица, что считает монетки, могла находиться лишь в одном месте.

В сокровищнице.

Именно туда я и направлялась, карабкаясь по крутой наполовину обвалившейся лестнице, ведущей в подвал.

Я честно потратила несколько часов на поиски Илариона, но не смогла уловить даже крошечного магического следа, который мог бы к нему привести. Бахир, по его словам, мог ощущать лишь его состояние, а не местоположение. Иларион был жив, но где конкретно он был, было совершенно непонятно. Когда он в прошлый раз ломанул на непонятное, больше ни для кого не существующее пение, он упал в колодец с оборотной водичкой. На этот раз он мог упасть во временной разлом. И, к несчастью, я бы вряд ли его оттуда достала. Шансы что-то придумать были у Лукьяна. Но нельзя было сваливать на него вообще все, так что я решила пойти другим путем.

Я вообще надеялась, что Лукьян упадет в обморок где-нибудь возле мягкого кресла и поспит. Он выглядел как человек, которому это было нужно.

Закон об охотничьих угодьях не позволял Роману Пешкову проникнуть в пансион. Следовательно — это была территория духа, который его не выносил. Это была территория Авроры. Куда бы не запропастился Иларион, она наверняка приложила к этому руку, а, значит, если я выиграю в навязанной ею игре, смогу и цесаревича потребовать обратно.

Помаду, так и быть, пусть оставит себе.

К ее образу покойницы — то, что надо.

К тому же, я с самого начала планировала заглянуть в подвал пансиона. Лукьян сказал, что в прошлый раз на него наткнулись Антипий, Платон и Гордей, но попасть внутрь им так и не удалось. И, на первый взгляд, в нахождении возле сокровищницы охранных артефактов не было ничего особенного, это правда. Но ведь это был не совсем тот пансион, к которому все его обитатели привыкли. Его изменили проклятые чары. Чары проклятий — самые цепкие, ревнивые и амбициозные. Они проникают везде, где могут просочиться. Они бы не обошли своим вниманием столь мощные артефакты. Стало быть, львы набросились неспроста. В сокровищнице было что-то, к чему нас не хотели подпускать.

Ну, во всяком случае — некоторых из нас.

— Одного не могу понять, — сказала я. — Почему Аврора вообще решила изъясняться с помощью карт? Красиво и загадочно, конечно. Но каков был шанс, что я догадаюсь? Я ведь не догадалась. На что она рассчитывала?

Вышагивающий справа Бахир наградил меня по-настоящему странным взглядом.

— Привычка, — фыркнул он.

Наверное, он имел в виду — все духи странные и говорят загадками, но из того, что рассказывал о событиях прошлых витков временной петли Лукьян, выходило, что Аврора вполне способна была выражаться человеческим языком.

Странно, подумала я.

А потом отбросила эту мысль прочь.

Потому что достигнув подножия лестницы мы оказались перед дверями сокровищницы. Тяжелые створки были украшены золотыми завитками, а по обе стороны от них сидели каменные львы. Их глаза загорелись. На лапах сверкнули металлические когти.

— И что ты собираешься делать теперь? — лениво поинтересовался Бахир. — Думаешь, сможешь попасть внутрь? С твоим-то впечатляющим своей узостью кругозором? Ты же знаешь, что сейчас придется отгадывать загадки? И это будет...

— Вот именно поэтому я взяла с собой тебя, — перебила его я. — Давай. Вперед. Все загадки твои.

И, если бы он отказался, не знаю, чтобы я делала.

Наверное, мне пришлось бы угрожать нажаловаться на него Лукьяну.

Глава 38

Я приготовилась к интеллектуальной дуэли. Битве умов. Противостоянию мудрости и силы духа.

Каменные львы сидели по обе стороны от тяжелой железной двери. Дверь выглядела столь ржавой, что я уже сейчас могла представить тот душераздирающий скрип, с которым ей пришлось бы отвориться. После подобных скрипов люди, как правило, лишаются сна. Каменные львы выглядели не новее. Материал сильно потемнел, а в некоторых местах даже потрескался. В глубине их глаз горел огонь, и, стоило нам приблизиться, как в тишине на два одинаково низких и монотонных голоса прозвучала загадка:

— Что находится дальше? Мечта или надежда? Отвечай! Отвечай! Отвечай!

— Итак? — обратилась я к Бахиру.

Когда я посмотрела на него, он выглядел по-настоящему оскорбленным.

— Это слишком ничтожный вопрос для столь великого существа как я, — вздыбив шерсть на загривке прошипел он. — Одно только предположение, что я снизойду до ответа на что-то столь мелкое, унижает мою личность. Это не загадка! Это подделка! И вкус у нее как у вчерашней газеты! Как смеют жалкие куски камня сомневаться во мне?

Жалкие куски камня только что не покрутили лапами у виска.

Я поняла, почему у Лукьяна были такие круглые глаза, когда вместо его сиятельной персоны я решила взять с собой вот это. Лукьян, прости меня, я была не права. Я куплю тебе самую большую шоколадку, которую только смогу отыскать.

— Проще всего будет разбить их и покончить с этим фарсом! — сверкнул глазами проревел Бахир. — Я могу гарантировать, что после такого восстановить их не удастся ни при каких обстоятельствах. Даже чары временной петли тут будут бессильны. Так что можно будет не опасаться внезапного возмездия в самый неподходящий момент.

И он свирепо обрушил одну из лап на пол, послав во все стороны паутину трещин.

Я прикрыла глаза ладонью.

Я почувствовала себя обманутой.

Я насторожилась.

— Кто что-то говорил о чарах временной петли? — поинтересовалась я прежде, чем пушистый комок нервов успел кинуться в атаку.

Вряд ли Лукьян стал бы рассказывать об этом Илариону и его не внушающему никакого доверия коту. Это была вроде как немного лишняя информациях в случае с ними. Он даже Платону, Гордею и Антипию Саблину ничего не потрудился объяснить прежде, чем разыграть из себя проводника не в духе, так что я могла сейчас только посочувствовать тому, как они сломя голову носятся по столице, а их никто, то есть вообще никто, в упор не видит.

Платон по такому случаю нахамит вообще всем вокруг, и на стене академии что-нибудь нехорошее нарисует и зачарует так, что не сотрешь.

Какой кошмар!

Хоть бы догадался левой рукой, чтобы потом не опознали!

Право, у Лукьяна была очень своеобразная манера заставлять людей чувствовать себя пустым местом. Это был какой-то совершенно особенный уровень психологического давления, который я бы никогда не пожелала испытать на себе. Любому человеку с ранимыми чувствами пришлось бы нелегко после такого. Оставалось лишь радоваться тому, что у Платона, Гордея и господина Саблина на троих из всех возможных чувств нашлось бы разве что чувство собственной важности. Это была такая мишень, что от нее отскакивали совершенно любые снаряды.

— Нам, звездным котам, известно все, что является секретом, — с гордостью пробасил Бахир. — Такова наша природа. Мы постоянно слышим тайны и загадки. Они текут по миру, как бесчисленные реки, поют, как поют русалки в шторм, кричат, как кричат чайки над бушующим морем. Мы улавливаем их тонкий ароматный запах. Без труда можем представить их вкус. Стоит только умолчать о чем-то в нашем присутствии, как это станет нашим знанием, сокровищем, достойным того, чтобы полакомиться им в ненастную ночь.

Про себя я отметила, что, получив возможность продемонстрировать хоть кому-то свою способность говорить, Бахир от столь небывалой радости изъяснялся как поэт в температуре.

Его сверкающий взгляд переместился ко мне, и в этом взгляде мне на секунду почудилось что-то зловещее.

Знает все, о чем ты умолчал, да?

И что же ты собираешься делать с этим знанием?

Я не сомневалась в том, что Бахир не станет нападать на меня, но и полностью доверять ему и расслабляться в его присутствии я не собиралась. Монстр есть монстр. Даже если он умеет разговаривать и выглядит столь трогательно пушистым, это не гарантирует, что ему не придется по вкусу какая-нибудь ваша часть.

Но не было ничего хуже, чем показать свой страх кому-то вроде Бахира, так что я постаралась придать своему лицу выражение, которое, как я надеялась, не оставляло сомнений в том, что в действительности я ужасно разочарована. Да, именно так Разочарована. С большой буквы.

— В общем, ответа на загадку ты не знаешь, да?

Если бы я хотела все тут разнести, ты был бы мне не нужен! С этим я бы справилась и сама. Весь смысл заключался в том, чтобы избежать лишнего шума и необратимых разрушений. Я бы просто пошла с Лукьяном, если бы знала, что грубая сила, это все, на что ты способен. Лукьян бы тоже прекрасно все тут, совершенно случайно, разумеется (просто так удачно встал, махнул рукой, да и львы были какие-то уж больно древние, сами развалились, от времени, так бывает), уронил и разломал.

А потом бы еще полчаса кашлял для конспирации.

Никто не хочет платить за уничтоженных каменных львов, ясно тебе?

Перед отправлением ректор весьма угрожающее пообещал, что, если мы возьмем с собой на практику свою обычную удачу, и превратим курортный край в бесплодную пустыню, он вычтет стоимость ремонта, счет за который непременно придет в академию, и что еще более вероятно на его имя — из наших стипендий.

Я не только больше никогда не увижу ту стипендию, я еще и должна академии останусь после выпуска!

Меня очень быстро захлестнуло негодование, не оставив места ни для каких других чувств и переживаний.

— Я что, должен отвечать на что-то столь примитивное? — поразился Бахир.

Он что, пытался казаться умнее, чем был?

— По-моему, чем проще, тем лучше, — сказала я. — Тут, кстати, действительно просто. Даже я могу ответить. Мечта — это каприз наших мыслей, а надежда — боль нашего сердца. И даже когда мысли далеко, сердце все равно бьется прямо в нашей груди, поэтому надежда, конечно же, ближе. А, значит, дальше находится мечта.

Улыбка Бахира растянулась, обнажив сверкающие белые зубы.

— Неправильно, — сказал он.

— Серьезно?

Ну, теперь я была разочарована еще больше. Это ведь была такая гладкая мыслительная цепочка. Почему нет?

Тем временем каменные львы засчитали мои рассуждения за ответ. Их глаза вспыхнули. Пламя занялось под их когтями. Они медленно поднялись и тряхнув гривами забили лапами по полу.

— Неверно! Неверно! Неверно! — зарычали они, приседая на задние лапы для прыжка.

Бахир два раза махнул лапой, и от каждого из них осталось по горстке пыли. В воздухе повис едва различимые запах гари. Единственное напоминание о том, что кто-то тут только что собирался от души зажечь.

Я с тоской посмотрела сначала на одну кучку пепла, потом на другую. Не подлежат восстановлению, да? Ах, как дорого быть тупым. Хотя погодите-ка. Блестящая догадка пронзила мои мысли, мигом разогнав метафорические тучи, которые успели сгуститься над моей головой. Каменных львов уничтожил кто? Бахир. А Бахир чей кот? Сам он, конечно, думает, что свой собственный, но ректор-то уверен, что — Илариона. Так что и платить за ущерб — Илариону.

Если мы его, конечно, найдем.

А то и счет выставлять будет некому.

В заметно приподнятом настроении я толкнула дверь сокровищницы и вошла внутрь.

Да уж, скрип определенно был именно таким, как я и думала.

Словно из преисподней.

Я приготовилась к тому, что внутри будет темно и пыльно. Холодно, да еще и под ногами будут то и дело попадаться неровности, на которых легко поскользнуться и подвернуть ногу, но вопреки моим ожиданиям сокровищница выглядела так, словно принадлежала какому-то другому месту.

Это была светлая и просторная золотая комната. Разве что с ужасно низким потолком. На стенах горели зачарованные факелы, пол был настолько чистым, что можно было разглядеть собственный силуэт в отражении. Бесчисленные сундуки тянулись вдоль стен. Разной формы и расцветки, даже замки на них были совершенно разными. К тому же металл на некоторых выглядел куда более тусклым, чем на других, что свидетельствовало о том, что эти сундуки были принесены в сокровищницу довольно давно. Тут и там возвышались горы монет, украшений, сверкающих кубков и небольших статуэток. По обеим стенам тянулись бронзовые зеркала разной формы, сплетающиеся в причудливый витраж или стекло калейдоскопа. От двери к противоположной стене, в отличие от всего остального помещения утопающей в тени, тянулась тропа, выложенная осколками черного мрамора, блестящего в отблесках пламени зачарованных факелов, а по обе стороны от этой тропы возвышались две белые статуи.

Та, что стояла ближе ко входу выглядела как мужчина в простой холщовой мантии. Он стоял, чуть опустив голову и согнув вытянутые перед собой руки, расположив ладони параллельно друг другу. Пальцы его были широко растопырены, и на них можно было разглядеть множество перстней с драгоценными камнями. Так обычно одевались артефакторы. В процессе своей работы они носили то, что не жалко было испортить, сжечь, порвать, а после выкинуть, а кольца представляли собой усилители и накопители, которые помогали им в работе. Статуя такого размера, да еще и с табличкой на постаменте, гласившей «В печи мечта становится монетой» могла принадлежать лишь богу.

Очень конкретному богу.

Богом-покровителем артефакторов был Пеклогор. Созидательная ипостась огня. Создатель торговли и ремесел. Хранитель подземных богатств.

Вторая же статуя, расположенная чуть дальше, представляла женщину в роскошном платье и полудоспехе. Она стояла, устремив взор вперед, поверх рук, сложенных на мече, вогнанном в землю перед ней. Табличка на ее постаменте гласила «Пусть надежда станет твоей тетивой».

Вне всяких сомнений эта статуя принадлежала богине войны.

Я нахмурилась.

Мечта и надежда, да?

Теперь было понятно, что так разозлило Бахира. Загадка каменных львов и в самом деле не являлась загадкой в полном смысле этого слова. На первый взгляд, она выглядела как задачка по философии, но на самом деле была лишь проверкой на связь отгадывающего с сокровищницей. Львы спрашивали о том, какая из статуй внутри стоит дальше от входа. Тот, кто был знаком с сокровищницей, кто имел право посещать ее, конечно же, ответил бы правильно. Дальше располагалась статуя богини войны. Дальше располагалась надежда.

Но тот, кто никогда не видел сокровищницу изнутри легко попался бы в расставленную ловушку.

Странноватая у этого места была планировка. За спинами статуй темнели арки, явно ведущие в коридоры, в конце которых могли быть расположены дополнительные комнаты. Имело ли смысл делать что-то столь сложное лишь ради того, чтобы свалить тут все в кучу?

Бахир едва различимой тенью скользнул к ближайшей горсти монет, а я сделав несколько пробных шагов вперед и назад, но так и не заметив никаких подозрительных движений со стороны статуй, факелов или даже сундуков, пошла вперед, то и дело осматриваясь.

Мне нужно было найти изображение вестника.

И, раз ничего похожего не было на стенах, ни полу, да и вообще в ближайшем обозримом пространстве, вариантов было два.

Изображение находилось в одном из сундуков.

Либо — оно находилось в той далекой темной части зала, куда вела мраморная тропа.

И скорее всего — второе. Аврора не стала бы задавать мне задачку, которую я не в силах решить, а перебрать бесчисленные сундуки, каждый из которых к тому же закрыт, я бы не смогла при всем желании.

Я не умела призывать крохотный блуждающий огонек как Гордей, но я умела создавать вспышки и даже крохотные шаровые молнии, света от которых тоже было достаточно для того, чтобы разобрать хотя бы примерные очертания предметов. Собрав магию на кончиках пальцев я швырнула одну из таких молний вперед в тень, нависающую над противоположной стеной. Преодолев все это расстояние молния ударилась о стену и искры, посыпавшиеся в разные стороны осветили то, что было все это время скрыто в тени.

Вся противоположная стена была зеркальной.

Три широкие ступени выступали из нее, имитируя лестницу.

На зеркале ядовито-свекольной помадой была нарисована арка, а внутри нее несколько цепочек рунической вязи. Магу обязательно было знать рунический. Руны составляли больше половины магических плетений, так что даже я, имевшая околонулевые способности к языкам, заставила себя разобраться в этих десяти несчастных знаках, так что прямо сейчас я могла прочитать то, что там было написано.

И это не радовало.

Эта руническая вязь состояла из многократно повторяющихся и переплетающихся знаков освобождения, перехода, трансформации и возрождения.

Если бы кто-то находился внутри зеркала она бы позволила ему выйти наружу.

Я знала эту помаду.

Еще лучше я знала, у кого она сейчас была в руках.

И, словно отвечая на мой вопрос о том, как Иларион, у которого из мозгов в наличии был разве что спинной, смог пробраться в сокровищницу, чуть в стороне завалившийся набок стоял его портрет. Совсем простой, черно-белый, словно набросанный на скорую руку кем-то на уроке искусства.

Ладно, художества вот они, а где сам Иларион? Не сквозь землю же он провалился? Даже если его заманили сюда, разве не должен он валяться где-то поблизости без сознания?

Я услышала странный шорох. Словно кто-то хлопал крыльями.

А потом — все факелы в зале резко погасли, и единственным источником света остались черные блестящие глаза человека, незаметно оказавшегося прямо передо мной.

Глава 39

Шаровая молния сорвалась с моей ладони и подпрыгнув вверх зависла под потолком, разгоняя окутавшую сокровищницу темноту.

— Аврора, — кивнула я.

Потому что приветствие было лучшим началом в подобном деле. Весь опыт мировой художественной литературы, который мне удалось перенять еще в те времена, когда я не предполагала, что он когда-нибудь мне пригодится, свидетельствовал о том, что при встрече с обитателями потустороннего мира выживали преимущественно вежливые люди. Это стоило учесть.

Бахир, расположившийся на горе золота как на троне, припал на лапы и вздыбил шерсть, беспокойно размахивая хвостом. Глаза его затопило золотое свечение, которое показалось мне подозрительно знакомым.

Аврора скосила взгляд в его сторону и усмехнулась, только укрепив мои подозрения.

Что-то ту определенно было не так.

Ладно, потом.

— Ты хочешь что-то сказать? — предположила я, обращаясь к Авроре. — Или, может быть, показать? Было бы потрясающе, если бы ты показала, где сейчас находится Иларион.

Запоздало я подумала о том, что прозвучали мои слова как-то уж слишком фамильярно. Но исправляться было поздно, да и Аврора в лице не изменилась. Ее, казалось, куда больше интересовал шипящий кот, чем мои манеры. Она глядела на него с таким любопытством, что мне все сильнее начинало казаться, что я что-то упускаю.

— О, я вижу, что некоторые проклятия проникают слишком глубоко. Не лучшая идея, правда. Даже если тебе нужно было передохнуть. Пока ты спишь, кто знает, что может подобраться к твоему бессознательному телу? Думаешь, я ничего тебе не сделаю? Уверен, что недостаточно меня разозлил?

Она захихикала, чем вызвала недовольство Бахира.

— Замолчи, — пробасил он.

В зеркале появились две теневые фигуры.

— Выбросьте его отсюда, — приказала им Аврора.

Но вместо того, чтобы выйти из зеркала и попытаться схватить Бахира, тени круто развернулись и побежали куда-то вглубь зеркала, так и исчезнув в нем.

Бахир скрипнул зубами и развел уши в стороны.

— Иларион, — наконец задумчиво протянула Аврора, постукивая указательным пальцем по подбородку.

Я ожидала еще одной карточной загадки и даже немного растерялась, когда вместо нее услышала что-то осмысленное.

— Да, — ухватилась я за возможность адекватного диалога. — Такой кучерявый, среднего роста, что-то таинственно бормочет себе под нос, словно его кто-то только что по голове стукнул. Постоянно спешит на зов сомнительных голосов. В пижаме. Уверена, ты точно видела его. Со всеми этими зеркалами, развешанными по пансиону, как бы он смог от тебя ускользнуть?

Аврора приподняла левую бровь и обратилась к Бахиру.

— Теперь его так зовут?

Бахир оскалился.

А, понятно, я рано обрадовалась, тут все было по-прежнему очень туманно.

Вздохнув Аврора сложила руки на груди и направилась к расписанному рунами зеркалу.

Предыдущая шаровая молния рассеялась, и мне пришлось подбросить под потолок еще одну.

Ну зачем было вырубать свет?

Чтобы что?

Чтобы прицелиться в нее было сложнее?

— Это уже вторая стихийная дверь. Лучше ему будет какое-то время побыть здесь, — сказала Аврора.

Ее глаза сверкнули.

И Иларион с видом потерявшегося в пространстве карася немедленно проплыл мимо нас по ту сторону зеркала, размахивая руками во все стороны, преследуемый черной крылатой собакой, норовившей цапнуть его за ногу.

По всей видимости, проблем у него сейчас было хоть отбавляй.

Бахир снова зашипел, а Аврора нахмурилась.

— Нет, так лучше, — продолжила она разговаривать сама с собой. — В тот момент, когда будет открыта первая стихийная дверь, всем остальным стихийным дверям тоже суждено будет открыться. Разве не помнишь? Ничего уже теперь не поделаешь. Я могу только запереть его здесь. Позволить стражу сдерживать его, насколько хватит сил. И все равно она будет пытаться вытащить его, помочь ему! Разве ты не видел? Она уже зашла так далеко! Так еще и ты постоянно мне мешаешь. Зачем?

Глаза Бахира превратились в две узкие щели.

— Без жертв не обойтись, — отмахнулась Аврора.

— Я, конечно, наверное, не вовремя, — вмешалась я, потеряв остатки терпения понимания и желания идти на компромисс, — но это все сейчас о ком? Об Иларионе? Он тут вообще случайно. Можно его все-таки вернуть нам? Все равно же в нем нет ничего привлекательного. Руки не из того места растут, голова вообще отсутствует. Послушай, художники все врут на портретах, сплошная оптическая иллюзия. А, когда все стояли в очереди за критическим мышлением, он и вовсе пинал ногой муравейник. Зачем он тебе?

— Он тут не случайно! — взревела Аврора. Ее волосы зашевелились на голове подобно змеям. — Уж ты-то должна это понимать! Я столько раз тебя предупреждала! Я использовала все. Сны, пророчества, карты! Почему ты меня не слушаешь?!

А?

А.

Аааааааа!

Если бы в мире существовало живое воплощение вопросительного знака, прямо сейчас им была бы я.

— Но я недолго смогу удерживать его, — продолжила бормотать себе под нос Аврора.

Ее взгляд вновь метнулся ко мне.

— Без этого ничего не выйдет.

Бахир накрыл передними лапами глаза, помотал головой, а потом бросил мне:

— Немедленно беги отсюда.

И прыгнул наперерез Авроре как раз в тот момент, когда она быстрым шагом направилась в мою сторону. Я уже было развернулась на каблуках и бросилась к двери, когда вся эта динамика показалась мне уж слишком знакомой. С чего бы Бахиру так усердствовать и помогать мне? Ему стоило бы скрестись в зеркало, надеясь выцарапать оттуда Илариона, если уж на то пошло. На моей памяти этот кот только и делал, что жевал свой хвост и пускал слюни.

Как и все прочие озарения, это пришло ко мне с завидным опозданием.

Иларион сказал, что Бахир — совсем молодой звездный кот. Конечно, в теории их племя умело разговаривать. Но в учебниках, было сказано, что существа-привратники не столько умеют говорить, сколько — подражать человеческой речи. И это свойство они приобретают далеко не сразу. Должно пройти по меньшей мере сто лет, и кот должен проглотить несколько десятков душ, прежде, чем он сможет подражать человеку.

Я во все глаза уставилась на Бахира, который только что отшвырнул Аврору лапой, впечатав ее в зеркало.

Бахир уставился на меня.

— Почему ты все еще здесь? — обеспокоенно прошипел он, и, словно вспомнив о чем-то сменил тон и уже куда надменнее добавил. — Тупица.

Хорошие манеры

Хорошие манеры, да?

Да это же было буквально первое, что он мне сказал, что у меня лицо глупое!

— Во-первых, — я демонстративно подергала кольцо на железной двери, — дверь заперта, — моим словам вторило истерическое хихиканье Авроры. — А во-вторых, ты не можешь называть меня тупицей, когда ты сам тупица в десять раз хуже меня, — рассвирепела я.

— Что?

— Обманщик!

Если бы я стояла чуть ближе я бы схватила и потрясла его за усы. Сколько можно водить меня за нос!

Я думала, что это я решила взять с собой кота? Это он всучил мне этого кота. А сам! Откуда коту столько знать? С чего бы ему быть столь дружелюбным? Да потому что кто-то использовал чары ментального контроля! Куда направились подручные тени Авроры? Конечно же, к другому зеркалу! Возле которого наверняка кое-кто валялся без сознания прямо сейчас!

— Немедленно возвращайся! Лукьян!

Глаза кота превратились в две плошки. Но отпираться тут было бессмысленно.

— У меня все под контролем, — фыркнул он.

Аврора отряхнула юбку и закинула длинные волосы за спину.

Лукьян мог выпендриваться сколько угодно, но он не мог одновременно управлять котом и следить за своим собственным телом. Так что тени без труда смогут избавиться от него. И кому это поможет? Стоит ему получить какие-то серьезные травмы, его и отсюда выбросит.

Судя по его решительному настрою, я не смогла бы уговорить Лукьяна вернуться.

Но, на его беду, моей лучшей подругой была Евжена. Если чьи-то ментальные чары и заслуживали восхищения, так это ее ментальные чары. И она была достаточно великодушна, чтобы на протяжении нескольких дней подряд терпеть мою исключительную неспособность запомнить комбинацию движений пальцев, выплетающую матрицу изгнания.

Так что я не стала никого уговаривать.

Я просто сказала:

— Открой дверь с той стороны.

И выбросила его из тела Бахира.

Тот факт, что мне сравнительно легко дался трюк с изгнанием, убедил меня в правильности принятого решения. Мой магический потенциал по части ментальных чар представлял собой настолько плачевную картину, что, реши я однажды вызвать на дуэль Евжену, мне оставалось бы только лечь и помереть. Так я бы хоть сохранила свои мозги в целости и сохранности, не дав ей их поджарить.

И это была не какая-то излишне строгая самокритика, а всего-навсего результаты еженедельных замеров уровней магических способностей в разрезе направленности чар, которые обязаны были проходить все студенты академии.

Ректор Змеев все еще надеялся, что при приеме он проглядел бриллиант, не иначе.

Бедняга.

Среди всех нас сверкал один Лукьян.

Да и то сверкал он преимущественно ясным невинным взором. В те моменты, когда артефакты-измерители вспыхивали, ломались или таинственным образом растворялись в пространстве, и он в который раз терял потрясающую возможность порадоваться тому, что даже при отсутствии явного прогресса он хотя бы не деградировал.

Глаз ректора Змеева неизменно дергался.

Рот Гордея Змеева открывался, и оттуда сыпались подозрения, которые привлекали внимание Платона, заставляли трагически вздыхать Илариона, кусать от досады локти Марка Кемского, которому не сулящие ничего хорошего взгляды наставников не позволяли организовать быстрый и весьма прибыльный тотализатор прямо здесь и сейчас, и в общем целом приводили к тому, что тестирование приходилось отложить из-за массовой драки.

Так что ректор ненавязчиво просил Лукьяна подходить к артефактам-измерителям в числе последних. Или не подходить вообще. Доктор Рейн всегда был рад помочь любимому начальству, выписав Лукьяну справку о наличии у господина Хилкова аллергии на артефакты и любые возможные тестирования вообще.

Так что, хоть Евжена и взялась подтянуть меня в чарах изгнания до уровня чуть выше тотального позора, она была полна скептицизма.

— Понятия не имею, зачем тебе это нужно, — вздохнула она. — Против злого духа ты ничего не сделаешь, да и против сильного мага это никуда не годится… Ну, разве что какой-нибудь слабенький ментальный контроль сможешь одолеть.

— Лучше, чем ничего.

Я не собиралась рассказывать об этом Евжене, но моей целью в данном случае была сама возможность.

Всем известно, что любые чары при столкновении искрят.

Это, конечно, не означает, что во время боя двух магов вокруг них непременно сверкают фейерверки, но, в пространстве остаются небольшие невидимые без использования определенных чар или артефактов следы. Крохотные зависшие в воздухе царапины, словно саму ткань мироздания прожгло отскочившей искрой.

Я давно уже не видела неясных снов, не то предостерегающих, не то запугивающих меня, но, если бы однажды они вернулись, я бы смогла использовать матрицу изгнания для проверки. Даже если бы она не сработала, будь эти сны результатом чьих-то направленных чар — я бы обнаружила царапины и знала наверняка. А так… Так все еще оставалось процентов тридцать на то, что у меня что-то было не в порядке с головой, и мне это совершенно не нравилось.

В общем, мои способности по части ментальных чар были хуже некуда, так что вариант напрашивался всего один.

Лукьян использовал очень слабые ментальные чары для контроля сознания Бахира.

И, несмотря на то, что всегда можно было предположить, что Лукьян не хотел слишком рисковать, глубоко сливая свое сознание с сознанием монстра, боясь в нем потеряться и нанести себе необратимый психический урон, особенно с непривычки, а оно наверняка так и было, потому что прежде я за Лукьяном подобных фокусов не замечала, нельзя было вычеркивать и возможность, при которой — у Лукьяна попросту почти не осталось сил.

Я не знала, насколько великим магом нужно быть, чтобы держать активной временную петлю уже далеко не на первом витке в конкретных цифрах, но что-то мне подсказывало, что цифры там были заоблачные.

Да и Аврора намекнула на то, что Лукьян использовал чары во сне.

Так что второй вариант был и вовсе куда более правдоподобен.

А учитывая то, что Аврора отправила кого-то для того, чтобы атаковать Лукьяна в это уязвимое для него время, было бы лучше, если бы у него была возможность хотя бы сбежать. К каким-нибудь симпатичным часам, которые в крайнем случае можно быстро шмякнуть о ближайшую стенку.

Я правда надеялась, что он быстро бегает.

Что касается меня — все оказалось совсем не так здорово, как рисовало мое воображение еще каких-то полчаса назад.

Дверь в сокровищницу не то заклинило, не то запечатало магией, Аврора совершенно точно имела что-то лично против меня, и считала, что смыть эту обиду можно только кровью, а Бахир, откатившийся к изначальным настройкам, не только не помогал, но и сводил на нет все мои попытки спрятаться и не отсвечивать. У меня были такие низкие ожидания, и даже здесь меня подстерегало одно разочарование за другим. Потому что каждый раз, как я заползала за какой-нибудь сундук, чтобы перевести дух и пораскинуть мозгами на предмет того, что вообще делать в сложившейся ситуации, Бахир кидался следом со слезливым мявом и грохотом, способным и мертвого поднять из могилы.

— Она найдет нас из-за тебя, — пообещала я, отпихивая усатую морду в сторону, чтобы та не загораживала мне обзор на темный коридор. — По тому слюнявому следу, который за тобой тянется. Почему за тобой вообще тянется слюнявый след? Ты что, слизняк?

— Мяо!

— Давай, ори еще громче. Может, Аврора не услышала.

В глазах Бахира заблестели слезы. Побоявшись, что сейчас он заревет, и этот рев вынесет мне барабанные перепонки, так что я стану не только недалекая, но еще и обалдеть какая глухая, я поспешила успокаивающе похлопать его по макушке.

— Ну-ну, хороший кот.

Бахир радостно подпрыгнул.

Пол, стены и потолок ощутимо тряхнуло.

— … А может и нет.

Уши гигантского кота вновь расстроенно опустились.

Я не могла выбраться из сокровищницы и совершенно не желала оставаться один на один с Авророй, так что, споткнувшись на всем, на чем только можно было, включая злополучную помаду, которую Иларион, по -видимому, выронил в тот момент, когда его затянуло в зеркало, я побежала туда, куда могла, а именно — в узкий коридор справа, расположенный прямо за статуей богини войны. Бежать налево мне показалось делом недостойным моего семейного положения. Какая досада, что вокруг не было никого, кто по достоинству оценил бы этот каламбур.

Коридор был плохо освещен, к тому же он оказался столь узким, что двум людям, идущим рядом, было бы в нем не поместиться, поэтому Бахиру приходилось тяжело топать позади, призывая на помощь всю мощь кошачьей гибкости и пластичности. Потому что он в ширину был как целых три человека.

И из этого узкого коридора в стороны тянулись другие бесчисленные коридоры, возле каждого из которых горели тусклые зачарованные фонари, призванные отгонять призраков и злобных духов, а в свете пламени едва заметно поблескивали медные таблички, покрытые толстым слоем пыли, так что невозможно было разобрать, что на них написано.

Словно сокровищницу пансиона строили гигантские муравьи, которым по какой-то неизвестной причине в последний момент пришлось отказаться от переезда.

Здраво оценивая свои способности к ориентированию на незнакомой местности я не спешила сворачивать в любой из крохотных коридоров, продвигаясь вперед. Я несколько раз оборачивалась, и отсутствие маячившего вдалеке силуэта Авроры казалось мне весьма тревожным знаком. Она или не могла отходить далеко от зеркала и поэтому не преследовала меня, или — могла, и притаилась как раз в одном из боковых коридоров. Может, я и вовсе шла именно туда, куда она и хотела? Мотивы Авроры все еще оставались для меня полнейшей загадкой.

И все же, для чего здесь столько дополнительных коридоров? Куда они ведут?

Погоняв шаровую молнию туда-сюда и убедившись в том, что по крайней мере ни за одним из ближайших поворотов не прячется Аврора, я ощутила прилив смелости и направилась к одному из боковых коридоров.

Зачарованный фонарь был металлическим, ажурным, с тянущимся по самому краю узором прекрасных цветов, которые я без труда узнала. Бархатные лепестки с белыми прожилками и сердцевина, что напоминала крупные капли слез. За торжественность люди прозвали его плачущей розой. Цветком погребальных курганов и кладбищ. Плачущая роза являлась воплощением чар, отгоняющих и сковывающих призраков. Считалось, что эти чары освобождали неупокоенную душу и отправляли ее в загробный мир. Узорами с плачущей розой украшали кладбищенские ограды, в качестве надгробных памятников возводили статуи крылатых девушек с букетами плачущих роз в руках.

Я послала шаровую молнию вперед.

Она ринулась в темноту, все дальше и дальше, а после вздрогнула и рассеялась. По моим ногам ударил резкий порыв холодного ветра. Словно кто-то задул свечу.

Пока я раздумывала, Бахир вздыбил шерсть и бросился вглубь крохотного коридора, утонув в темноте.

Вздохнув я перевела взгляд на медную табличку. Если уж я собиралась пойти туда, стоило бы знать, с чем я там столкнусь.

Я натянула рукав на ладонь, привстала на цыпочки и с силой протерла ее, после чего отряхнула руку. Света зачарованного фонаря было достаточно для того, чтобы разобрать выбитые на металле буквы.

Надпись гласила:

Последнее пристанище

И еще две строки, испещренные глубокими царапинами так, словно эта медная табличка нанесла непоправимую обиду кому-то с очень длинными и острыми когтями. Так что разобрать, что именно там было написано не представлялось возможным. Но, судя по тому, что я увидела, прогулявшись к другим фонарям и другим табличкам, там должны были располагаться имя и даты рождения и смерти.

Коридоры тянулись все дальше и дальше, я насчитала десять, двадцать, тридцать, а после вернулась к тому, в котором исчез Бахир.

Медные таблички с именами, плачущие розы, зачарованные фонари.

Темное тихое место, куда непросто войти и еще сложнее — выйти.

Иными словами — под Девичьим пансионом простиралось бескрайнее кладбище, и, кто знает, кто именно был на нем погребен.

Глава 40

Хилковы жили в тюрьме, а институт хороших манер для благородных барышень располагалась аккурат над комплексом усыпальниц. Я хотела знать, была ли у местных агентов по недвижимости совесть?

Сырой влажный воздух пробирал до костей.

Коридор вывел меня к небольшому круглому помещению. На полу образовался значительный слой пыли, но при ближайшем рассмотрении становилось понятно, что когда-то он был столь гладким и блестящим, что мог отражать силуэты посетителей при наличии достаточного источника света. Таким источником наверняка могла бы послужить одна из свисающих с потолка лампад. Как праздничные колокольчики те покачивались из-за сквозняка и с тихим лязгом ударялись друг от друга.

Мой взгляд заскользил все дальше и дальше, пока наконец не остановился на резном саркофаге, возвышающемся по ту сторону завесы из лампад.

Бахир замер на его крышке, нетерпеливо помахивая хвостом из стороны в сторону. Он выглядел таким довольным, словно поймал мышь размером с дракона. Кто бы не лежал внутри, Бахира привлекла его душа.

Я подошла ближе и помахала рукой, призывая звездного кота подвинуться и позволить мне рассмотреть саркофаг. Бахир мягко спрыгнул с крышки и обойдя меня по кругу уселся по правую сторону, по-прежнему, не сводя с находки пристального взгляда. И облизываясь.

Прямоугольный каменный ящик украшали узоры из плачущих роз, сюжеты сражений, а на лицевой стороне крышки был процарапан нечеткий силуэт воина. Его руки были сложены на груди, а поверх них располагалось длинное, ржавое копье. И, судя по всему, оно никогда не было частью саркофага. Будь это так, мастер вырезал бы его из камня, но вместо этого кто-то просто положил сверху самое настоящее копье, даже не удосужившись оградить его от разрушительного влияния времени. Оно даже не было толком закреплено. Темное древко, крестовина, широкое металлическое лезвие. По виду копье напоминало скорее лопату.

Бахир вновь завозился сбоку.

— Даже не думай, — сказала я. — Я не стану ничего здесь трогать.

Бахир недовольно зафырчал, но я только сделала два дополнительных шага назад. Подальше от саркофага.

Разве все это не выглядело слишком уж подозрительно? Одна единственная исцарапанная медная табличка, призванная привлечь внимание к этому конкретному коридору, а внутри тем временем лежало столь привлекательное копье… Привлекательное главным образом для гробокопателей, учитывая его форму, но все же. Я ничего в этой жизни не понимаю, если это не ловушка. Копье может быть проклято, отравлено или связано с активацией какого-нибудь неприятного заклятия. Лучше не проверять.

Погрозив Бахиру пальцем, я круто развернулась на каблуках, чтобы как можно скорее покинуть подозрительную усыпальницу, и именно в этот момент я услышала скрежет, который не сулил ничего хорошего. Любой звук в помещении, где звукам обитать не положено станет поводом для паники, а уж столь громкий и зловещий и вовсе заставил меня вздрогнуть.

Я не хотела оборачиваться и смотреть, что именно там произошло, но и привычка прятать в голову в песок тоже никогда никого и ни от чего не спасала, так что я все же быстро глянула через плечо на саркофаг.

Копье со звоном упало с него и подкатилось к моим ногам, а во все стороны от резного каменного ящика расходился густой черный туман. Он стелился по полу, забирался на стены, и наконец, словно все это время саркофаг был открыт, не обращая внимания на тяжелую крышку в нем медленно села — тень. Как те, что кивали из зеркала Авроре. Тень наклонила голову туда-сюда, перенесла вес вперед, по всей видимости оперевшись о свои колени, и только тогда ее светящиеся глаза, два белых полумесяца на ночном полотне лица, черты которого невозможно было разобрать, открылись.

Тень медленно повернула голову и уставилась на меня.

Затем она уставилась на копье.

А после — начала подниматься из гроба.

Я тоже посмотрела, на тень, на копье, на улепетывающего со свистом Бахира.

Было копье проклято или нет, а оставлять потенциально кровожадному призраку то, чем он успешно сможет снести мне голову, когда догонит меня, я не хотела. Так что осенив себя жестом божественного благословения, который я наверняка переврала, потому что использовала редко и не к месту, крепко зажмурившись и от души ущипнув себя за руку, чтобы отвлечься от тех кошмарных прогнозов, которые уже принялось рисовать мое воображение, я подхватила копье с пола и бросилась вслед за Бахиром. На ощупь древко копья было чуть шершавым, но на удивление теплым. Я не упала замертво в ту же секунду, когда мои пальцы коснулись его, и это был огромный успех. Потому что в противном случае меня ждал осуждающий, ужасно осуждающий взгляд Лукьяна, направленный на мою безвестную могилу.

Оказавшись в основном коридоре погребального комплекса я по инерции побежала направо, вглубь коридора, подальше от сверкающего зеркального зала, где меня поджидала Аврора. Но в пути меня ждал неприятный сюрприз. Заговоренные фонари задрожали, а пламя в них заметалось в истерике и сменило цвет с желтого на зеленый. Явный призрак приближения призрачных сущностей. И в конце каждого такого коридора с медной табличкой можно было различить далекое движение.

Бахир несколько раз обогнул меня по дуге, прихватил зубами за юбку и потянул в противоположную сторону.

Я закинула лопатоподобное копье на плечо и бросилась обратно в зеркальный зал. Я собиралась влепить этой пародией на оружие Авроре по лицу. Она определенно заслужила.

Из дальних коридоров показались темные фигуры со светящимися глазами.

Тяжелые шаги теневых призраков загрохотали за моей спиной. Словно коридор заполонили воины с головы до пят упакованные в тяжелые армейские доспехи.

Очень скоро я поняла, что коридор не заканчивается.

Путь до безымянной усыпальницы занял у меня всего ничего, но обратный путь выглядел совсем не таким, каким я его запомнила. Повороты, ведущие к другим усыпальницам, пропали. Погасли фонари. Темный силуэт Бахира растворился вдалеке, и светлое пятно зеркального зала померкло, словно в ненастную ночь на море кто-то погасил маяк.

Все, что осталось — тяжелый топот за моей спиной.

Этого стоило ожидать.

Раз уж Аврора, будучи духом-хозяином проклятого места, имела над пансионом безграничную власть, ей бы ничего не стоило отправить меня в какое-нибудь подпространство. Как Илариона. Может, я не заметила и на полном ходу влетела в зеркало. Как знать. Уже одно то, что Лукьяну потребовалось столько времени, чтобы добраться до сокровищницы, что он так и не добрался до нее, хотя я бегала между сундуков довольно долго, прежде, чем устремиться к новым неприятностям, уже только это наталкивало на невеселые мысли о том, что о честной игре не могло быть и речи. Аврора была духом, а значит она помнила все, что происходило в каждой временной петле. Более того. Понаблюдав за нами, она наверняка поняла, как именно Лукьян оборачивает время вспять. Если не знала с самого начала. Она в принципе вела себя так, словно знала и меня, и его. И, если размышления об этом непременно заводили меня в тупик, то размышления о том, что Лукьян сейчас может бродить по комнатам, в которых днем с огнем не сыщешь часов, запертый там какой-то пространственной магией, казались мне очень правдоподобными.

Осознание того, что все что мы делали до сих пор, удавалось нам лишь потому, что она это позволяла горчило на языке.

Я бы тоже так себя вела на ее месте, но то была я.

А Аврора разве не в картишки хотела смахнуться? Конечно, древнее правило любой настольной игры гласило — не можешь выиграть, переверни стол. Но, кажется, она поспешила. Я и без того не ощущала волнительного предвкушения победы. Незачем было еще и мухлевать.

Коридор был бесконечным, а вот моя выносливость нет. Так что я довольно быстро начала задыхаться. Может, если бы я уделяла больше времени тренировкам, я бы протянула подольше, но настоящего сожаления я не ощутила, потому что это в любом случае была заранее проигрышная гонка.

Мне удалось немного оторваться, но топот и не думал стихать, напоминая о том, что вскоре меня ждет неприятная встреча.

Я остановилась. Навалилась на позаимствованное копье, используя его как дополнительную опору, рукавом утерла пот со лба, перевязала хвост и бегло осмотрела себя на предмет ран и травм, которые я могла не заметить в пылу момента.

Ничего такого вроде бы не было. Может, немного саднила правая рука, но после стольких падений итог в виде глубокой царапины казался ерундой. Кровь уже подсохла и не капала. Хорошо. Все равно мне нечем было ее перевязать. А вот платью конец. Да и мне самой конец. Как обидно.

Я ощутила небывалое спокойствие перед неминуемой катастрофой, и это дало мне возможность о многом подумать, пока тени подбирались все ближе и ближе, хищно улыбаясь глазами. За неимением чего-либо еще способного отразить радость на их плоских неразличимых лицах.

Злополучная помада оттягивала карман.

Я подобрала ее возле зеркала.

По магическим правилам то, что ты нашел, принадлежало тебе. Именно так работали наведенные на вещи проклятья. И также работали магические инструменты. Я передала ее Илариону, и он смог выпустить из зеркала Аврору. Теперь я нашла помаду, и она снова принадлежала мне. Я могла бы использовать ее для того, чтобы кого-нибудь призвать.

В старых семьях существовали заклинания призыва духа-хранителя. Некоторые призраки скитались по свету, желая утолить свою обиду, злость и жажду крови. Но кого-то задерживали не сожаления, а страхи, иногда даже симпатии. Они оставались, чтобы убедиться в том, что живые справятся без них. Что их семью не постигнет неудача. Их небьющиеся сердца были полны заботы о людях, в чьих жилах текла та же кровь. Они предупреждали о бедах и смерти, предостерегал об опасностях, одаривали небольшой удачей в тяжелые дни. Обладали знаниями о родовой магии. Могли передать утерянное наследие.

Такие духи способны были даже частично обойти закон об охотничьих угодьях и имели значительную свободу действий на чужой территории, но лишь до тех пор, пока их действия были направлены на их подопечных.

Сейчас мне бы очень пригодился такой дух.

Вот только откуда бы я его взяла?

Сколько я об этом не думала, купец Свадьбин мог заинтересовать только каких-нибудь покойных ростовщиков, да и те вряд ли бы горели желанием помочь ему и его семье, а, будь такой дух у матушки, его бы где-нибудь да было видно.

Вместо этого у нее была разве что… Аглая.

Почему-то я вспомнила о том, как однажды матушка сказала:

— Ты всегда можешь попросить Аглаю о помощи. Неважно, в чем заключается проблема, у нее находятся отличные идеи.

Тогда мы уже жили во Флорианске-Озерном, и об Аглае я ничего не слышала года так два. Хотя, казалось бы, свадебный бизнес не мог быть столь выматывающим, чтобы у нее не нашлось даже дня на то, чтобы заглянуть в гости. Мне всегда казалось, что их с мамой связывала не столько работа, сколько дружба, так почему эти отношения так скоро оборвались?

— Да-да, — протянула я. — Обязательно поможет. Когда-нибудь. Когда прочитает письмо.

Меня грызла обида.

Я написала ей целую стопку писем и не получила ответа ни на одно.

— Аглая не любит читать письма, ты же знаешь, — покачала головой мама.

И я разве что не покрутила пальцем у виска. Вот на кого ты оставила свой салон? На человека, который не любит читать письма? Как же она планировала общаться с клиентами? Возможно, причина ее пряток была проста и прозаична. Она обанкротилась, спалила салон, разругалась со всей столицей и теперь опасалась, что матушку хватит удар от таких новостей.

Я хотела навестить Аглаю лично, но всякий раз, как я собиралась в дорогу, неприятности таинственным образом не позволяли мне никуда поехать. Платон затапливал все вокруг, у кареты отваливалось колесо, Фекле, которой полагалось ехать со мной, снились ужасные кошмары и всюду мерещились дурные приметы. У матери не было времени, у капитана Раскатова была сломана нога, а маршал Флорианский был на учениях, и это вообще с самого начала был не вариант.

Даже когда я решила, что доберусь туда в одиночку, мне не повезло и я провалилась в какую-то яму во дворе.

Так что возможность навестить Аглаю выпала мне ой как не скоро. И приехала я к дверям салона только ради того, чтобы обнаружить, что Аглая исчезла подобно дыму от ночного костра.

Эти мысли по какой-то причине приободрили меня.

Ну и что, что скорее всего я никого не смогу призвать? Кому станет хуже от попытки?

Я быстро прислонила копье к стене, вытащила из одного кармана помаду, а из другого все семь империалов, выданных канцелярией академии на непредвиденные расходы. То, что я собиралась сделать совершенно точно попадало под определение непредвиденных расходов, мне даже ничего не придется выдумывать, когда меня спросят, куда исчезли деньги.

Ближайшая тень была уже в паре шагов от меня, когда я сначала окончательно убила свое платье, протерев пол до появления блеска и намека на поверхность с отражением, затем нарисовала на полу дверь и три ступеньки, а в центр получившейся двери положила стопку монет, на верхней из которых нарисовала руну защиты.

По смыслу должно было выйти что-то вроде призыва защитника с подношением. Подношение было не очень, а место для призыва на любителя, но кто-то все же мог и отозваться. Вот купец Свадьбин, например, при жизни очень любил деньги. Его бы и семь империалов очень даже привлекли.

Кто угодно.

Пусть это будет кто угодно, кто сможет мне помочь.

Тень резко выбросила вперед руку, намереваясь схватить меня за шею, и именно тогда, когда я уже решила, что мне, несмотря на усталость, от которой слипались глаза, все же придется пустить в ход лопатоподобное копье, монеты внутри нарисованной двери провалились в отражение.

И плети ползучей плачущей розы стремительно спеленали тени одну за другой.

Коридор захватил сладкий запах цветов. Запах, который был мне хорошо знаком. Так всегда пахло в магическом салоне матери. Я услышала цокот, затем он превратился в шуршание, а после в ритмичное шлепанье, словно кто-то стремительно шагал по лужам, и брызги из-под его обуви летели во все стороны. Сквозь сладкий аромат плачущей розы послышался запах мокрой ткани и сырой земли.

Я скорее догадалась, чем почувствовала, что кто-то остановился прямо за моей спиной, подойдя почти вплотную. Я все еще сидела на коленях над нарисованной дверью призыва, вцепившись в копье как в спасательный круг. Стоявший за мной человек не дышал и не отбрасывал тени в полосу света, отраженного лезвием копья.

Движение рассекло воздух, и перед мои лицом осыпались все семь монет, которые я только что отправила по случайному адресу. Они звонко покатились в разные стороны.

— Это было лишним, — произнес глухой женский голос. — К тому же, ты все сделала неправильно. Ты хоть заметила, что на монеты попала кровь? А если бы это была не я? Чего бы ты не добивалась, а вышло бы очень дорого!

Этот сварливый тон тоже был мне хорошо знаком.

Я медленно запрокинула голову вверх.

Из темноты на меня смотрела бледная и сердитая Аглая.

И запах сырости, который не в силах были заглушить даже плачущие розы, тоже исходил от нее.

Глава 41

Аглая шагала по коридору с уверенностью, присущей людям в точности знающим дорогу, по которой они идут. Людям, обладающим такой осведомленностью о каждом повороте, что им удалось бы пройти по выбранному пути даже с закрытыми глазами.

Стоило теням угодить в плен плачущих роз, как фонари в коридоре вновь вспыхнули, а бесконечный прямой путь в никуда сменился множеством ответвлений и низких арок, другими коридорами, ведущими к спрятанным в этом лабиринте усыпальницам.

Аглая хмурилась каждый раз, когда я цепляла копьем стену, порождая противный скрежет.

Запах сырости, отсутствие тени, появление сразу после ритуала призыва духа-помощника.

— Ты призрак, — наконец сказала я, когда повисшая после осуждающего замечания в отношении моих навыков рисования тишина стала казаться мне уж слишком неловкой.

Неважно, кем была Аглая. Она мало отличалась от той себя, которую я помнила, и я не могла заставить себя относиться к ней иначе.

Я не собиралась бояться ее или в чем-то подозревать.

— Ты очень наблюдательна, Дафна, — не стала спорить Аглая.

Я вспомнила о цокоте копыт и о чарах иллюзий.

— Ты русалка! — сегодня я была просто в ударе.

— Ты вот-вот посрамишь мировых академиков.

— Аглая, уйди, — убито сказала я, наконец смекнув, что она надо мной смеется.

Но в ответ я получила лишь булькающие лошадиное ржание.

Ох.

Было у Аглаи что-то общее с Евженой. Эта надменная снисходительность к тупицам, которыми они считали всех вокруг. Боги, какой ужас. Я была один в один моя мать, и даже подругу себе выбрала такую же. Даже хуже. Евжена бы мне семь империалов не вернула ни за что на свете, она бы сказала, что я их себе только навоображала, а в действительности их у меня и не было никогда.

— Ты как-то непоследовательна в своих желаниях.

Это было не время для подобных разговоров, но некоторые вещи просто нельзя было оставить без внимания. Я хотела, чтобы то, что я скажу прозвучало гладко.

— И давно ты мертва? — гладко не получилось. — Мама знает? Мама же с ума сойдет!

Я уже могла представить, как несчастная женщина падает без чувств.

— Вот уж вряд ли, — фыркнула Аглая.

С одной стороны я не ощущала никакого беспокойства или испуга, появление Аглаи не показалось мне странным, оно меня даже в некотором роде обрадовало. Она всегда была для меня хорошим человек, и я готова была начать спорить с кем угодно о том, что она наверняка столь же хороший призрак. Но в то же время посреди этого океана безмятежности дрейфовал одинокий плот сомнения, на котором была нацарапана надпись о том, что что-то здесь не так. Я не должна была так сильно доверять Аглае и так бездумно идти за ней, не получив никаких объяснений, не после того, что я узнала. О цветах, о чарах, о ее истинной сущности.

Я остановилась.

Холодный пот градом катился по спине, кода головы онемела, а глаза болели и слезились так сильно, словно кто-то насыпал в них песка. Лунный камень на моей шее светился и нагревался, словно его положили на солнечный подоконник в погожий день.

Заметив, что я больше не иду за ней, Аглая тоже остановилась.

— Это не ответ на мой вопрос, — сказала я. — Ни на один из них. И это при том, что я даже половины не задала. Куда мы идем? Хотя… Нет. Не важно, куда мы идем. Мы никуда не пойдем, пока ты мне все не объяснишь. Что ты тут делаешь? Где ты пряталась все эти годы? Кто ты такая в конце концов?

Безучастное лицо Аглаи даже не дрогнуло.

— Что? — насупилась я. — Ты тоже хочешь сыграть в карты вместо того, чтобы просто поговорить?

Может, большинство духов и имели проблемы с выражением собственных мыслей, но Аглая была не из их числа. Она очень долго и очень успешно притворялась живым человеком. Она даже создавала иллюзию собственной тени. Кто бы решился сказать, что она не в своем уме?

Я посмотрела на ее синее платье, каким же странным мне всегда казалось то, что, будучи помощницей свахи, она предпочитала столь неподходящий цвет, на ее тонкие руки, и только тогда заметила, что плачущие розы плотно обхватывают ее запястья и предплечья, теряясь в складках пышных рукавов. Плачущая роза сковывала призраков, для чего ей было накладывать подобные чары на себя саму?

— Для чего тебе это?

Губы Аглаи растянулись в крошечной улыбке.

— О, чтобы не убить тебя, конечно, — сказала она.

Копье с грохотом выпало из моих рук.

— Знаешь, с этим стоит быть поаккуратнее…

— Что-что ты сейчас сказала? Мне кажется, уши заложило, потому что я услышала, что ты вроде как хочешь…

Аглая помассировала висок, словно у нее болела голова.

— Ты все правильно услышала. У меня такие красивые копытца, чтобы не расшибить тебе ими лоб, Дафна. Но это крайняя мера, и продержится она недолго… Так что ты права. Нам с тобой и в самом деле очень нужно поговорить. Прямо сейчас. Хотя я бы предпочла место поспокойнее, но времени и правда нет, так что слушай внимательно… Что? Что ты делаешь? Нет. Не поднимай копье и не направляй его на меня, пусть себе лежит. Молния? Это что, и в самом деле молния? Ну давай! Обрушь тут все. Погреби нас под завалами! Мне-то без разницы, а вот тебе не так повезло! Эй! Это был сарказм, а не призыв к действию! Дафна! Положи копье! Ты неправильно его держишь!

Итак — все началось с зеркала…

— С зеркала? — переспросила я.

(– Опять зеркало? — прогромыхал ректор Змеев.

Он съехал вниз в кресле, прижал ладони к глазам и глубоко вздохнул.

— Еще раз я услышу про это зеркало, я возьму другое зеркало и…

— Наденете его кому-нибудь на голову?

— Нет, господин Флорианский!

— А зря.

— Гордей, твое мнение никого не интересовало.

— О, ну и опять я крайний, когда это твой братец предлагает бредовые идеи.

— Давайте мы все успокоимся…

— Нет!

— Нет!

— Дипломатическая попытка мирного урегулирования конфликта провалилась. Сдавай корону в ломбард.

Ректор от души шмякнул ладонью по столу, привлекая наше внимание.

— Я дам в него посмотреться тому, кто продолжает ходит вокруг да около вместо того, чтобы наконец подобраться к сути!

— Но это важно!

— По-моему, эту часть истории действительно лучше опустить.

— Лукьян, спи дальше!)

Ладно, все началось не совсем с зеркала…

— Мне надо где-то это записать, — сказала я Аглае.

— Где и чем ты планируешь что-то записывать?

— Эм… Помадой на стене?

(– Помадой… На архитектурном памятнике. Можно сказать, нашем историческом наследии. Вы у меня поедете туда все это отмывать!

— А оно стало нашим историческим наследием когда, два часа назад? Мы не поедем.

— Я вызываю прислугу. Сколько ведер и тряпок им нужно с собой взять?

— Вообще-то я там уже вроде как прибрался…

— Лукьян имел в виду, что протер пыль антикварными шторами, конечно… Не то чтобы он снес пару построек, кратер в земле организовал размером с озеро, отправил в стратосферу…

— Иларион, ты делаешь только хуже.

— Да ничего я там так и не написала!

— Дафна…

— В общем, ваши с Хилковым жалкие потуги что-то решить ни к чему не привели, — выделил главное Гордей.

— А вот и нет.

— А вот и да.

— Ну, от тебя-то, конечно, было куда больше пользы. Что у тебя с глазами? Зачем ты моргаешь то одним, то другим?

В ответ на это Гордей закатил оба глаза к потолку.

— В общем, пока Флорианская собирает мозги в кучу, я тоже кое-что расскажу. Внесу, так сказать, ясность по некоторым моментам.

— Ты?

— Ты?!

— И ты туда же?!

— Давайте послушаем, — предложил Лукьян.)

***

Итак, пока Дафне Флорианской приходилось доплачивать даже тому призраку, которого она знала лично, чтобы получить чуть больше полезной информации, чем ничего…

(– Ничего я не доплачивала!

— Ты мало предлагала.)

А Лукьян Хилков был занят вообще непонятно чем.

(– И ты ничего не это не скажешь?

— Да мне, в общем-то, и не надо, чтобы кто-то особо знал, чем я занят…

— Я все слышу!

— Я в этом не сомневаюсь, Ярослав Серафимович.)

Чуть более приятным и популярным в светском обществе людям…

(— Не ржи хотя бы прямо рядом со мной, выйди из кабинета!)

…тоже приходилось ужасно нелегко.

Глава 42

Как человек многое повидавший, успевший разочароваться в жизни и вновь проникнуться к ней симпатией, с головой погруженный в чужие проблемы в любое время дня и ночи, Ярослав Серафимович Змеев, ректор магической академии, которой больше никто не хотел руководить, трижды обладатель Почетной императорской грамоты, которая каждый раз повышала отнюдь не жалование, а ожидания окружающих, выходец из семьи, которую тихо ненавидели даже те, кто к ней принадлежал, делил людей на два типа.

Те, кто, попав в безвыходную ситуацию, вынуждены были плакать.

И те, кто, попав в безвыходную ситуацию, вынуждали плакать всех вокруг.

Ректор Змеев привык относить себя ко второму типу, но как же он ошибался. Прямо сейчас его обуревало нестерпимое желание попросить носовой платок. К несчастью, единственный среди присутствующих в кабинете пижон, располагающий запасом хрустящих кружевных платков, уже сам лил в них неискренние слезы. Ректору оставалось только мужественно шмыгать носом и хлюпать чаем.

Пока взявший слово Гордей доказывал, что Дафна Флорианская в роли рассказчика была еще очень даже ничего.

Дафна начинала с того, как ярко светили на небе звезды. В три часа дня. Затем в рассказ проникали народные легенды и предания, которые не имели ни смысла, ни отношения к тому, о чем был сам рассказ. Потусторонние твари появлялись, зловеще завывали и исчезали, чтобы вновь появиться через пару предложений, сказать нечто загадочное и вновь кануть в небытие. Окружающие не выдерживали критики. Постройки не выдерживали не только сильного ветра, но даже того, что рядом с ними чихнул Лукьян Хилков. Ужасно болезненный парень. Во всем были виноваты загадочные враги и тайные заклинания…

В ее рассказе были хоть какие-то другие люди.

В рассказе Гордея не были никого, кроме него. Впрочем, стоит признать, что он куда больше походил на правду. Если в то же время забыть о том, что он ровным счетом ничего не пояснял, потому что касался только того короткого промежутка времени, о котором ректор Змеев уже и без того был наслышан.

К тому же поначалу Гордей явно порывался сказать что-то другое.

Ректор Змеев перевел взгляд на стопку листов справа от себя. Он бы, может, и поверил в то, что никто ничего не знал, а главное — ничего особого не делал. Если бы не попавшие в его руки отчеты корпуса охотников, подоспевших на подмогу, как всегда тогда, когда в той подмоге уже не было никакого смысла:

Платон Флорианский вычерпал исторически значимое озеро с целебными водами ради неизвестно откуда взявшейся у него собаки сомнительной принадлежности к какой бы то ни было известной породе. Это наталкивало на некоторые подозрения.

При Дафне Флорианской были обнаружены артефакты, украденные из склепа Пешковых, трусливый звездный кот и полубессознательный цесаревич Иларион. Это были уже не подозрения, а основания для расследования причастности к инциденту с ограблением и — ряду других.

Лукьян Хилков был уличен в использовании временных чар, превышающих допустимую норму влияния на мироздание. Ему и вовсе на месте был выписан штраф, неуплата которого вполне могла на пару месяцев отправить его в Пограничную башню до выяснения всех обстоятельств.

Ректор Змеев чуть не поседел от таких новостей.

Он спешно посмотрел на последнюю страницу только для того, чтобы убедиться, что прибывшие на место охотники находились под руководством капитана Мирона Змеева.

У ректора Змеева была целая толпа племянников разной степени дальности.

Большинство из них не были ему столь же дороги, как дети Чеслава, но они его и не раздражали. Чего нельзя было сказать о Мироне. Мирон был столь же молод, сколь и самоуверен. Воспользовавшись семейными связями он шустро взобрался вверх по карьерной лестнице только для того, чтобы стать для семьи настоящей головной болью. Он постоянно был с кем-то на ножах. Он волочился за чужими женами, оскорблял старших по званию, проворачивал сомнительные схемы, регулярно подозревался в том, что брал взятки и больше всего на свете любил вцепиться в какое-нибудь пустяковое дело, раздуть из мухи слона, и кошмарить выбранную жертву до тех пор, пока та не лишится рассудка от потрясения. Он всех вокруг считал недостойной челядью и подлизывался разве что к деду Серафиму, тот был падок на лесть, и только благодаря этому Мирону все еще удавалось в любой ситуации выходить сухим из воды.

Он имел виды на куда большую часть семейного наследства, что ему полагалась.

Заливался краской при виде императрицы.

Столкнувшись с Лукьяном Хилковым он просто сошел с ума от открывшихся перед ним перспектив.

Антипий Саблин был без сознания и не смог бы ничем ему помешать.

Но к великому сожалению Мирона Змеева, там был — Гордей.

Гордей мог бесконечно ненавидеть своих однокурсников, Лукьяна Хилкова он мог совершенно открыто мечтать придушить, но еще больше он ненавидел — самого Мирона. Потому что Гордей считал себя человеком принципов. Потому что его воспитанием занимался Ярослав, у которого они тоже были. И потому что, если дед Серафим хотел указать Гордею на то, чего ему не хватает, он непременно вспоминал этого недоумка. Мирон был всем тем, чем, Ярослав очень сильно надеялся, Гордею никогда не светило стать.

Гордей мог быть младше, но его положение в семье все же пока еще было — выше.

Он доступно объяснил, что собака бесценна, потому что является представителем редкой породы собак, которых разводят только в отдаленных питомниках Азарского алтыната и стоит как жалование Мирона за ближайшие пять лет. Конечно какая-то жалкая лужа по сравнению с ней была ничем. Более того, она взялась не из ниоткуда, ее купил сам Гордей. Для своего ненормального соседа по комнате, чтобы тот перестал наконец бредить и бормотать по ночам, и дал всем остальным выспаться. К тому же поговаривали, что собаки эти невероятно злобные, может, она наконец-то откусит ему лицо, и он перестанет ухахатываться по любому поводу. Но пока еще не успел отдать, так что собака, считай, его. Какие вопросы?

Артефакты вовсе не Пешковых, а похожи. И они тоже — его. Флорианская их просто носит, потому что ну на что она еще годится, кроме как следить за барахлом? Она даже выглядит как служанка. Посмотрите на нее.

Цесаревич к тому моменту как раз очнулся и тоже не имел ни к кому никаких претензий.

И штраф за Хилкова заплатил тоже Гордей. На месте. Потому что у нищеброда все равно ничего нет, отвалите.

Мирону Змееву оставалось только пыхтеть и лыбиться.

И это было плохо. Он наверняка затаил обиду, он обязательно будет думать над планом мести ближайшие лет шесть. Ректор Змеев мысленно сделал себе пометку за ним следить.

В общем и целом — это был поступок достойный того, чтобы Гордея носили на руках. Но почему-то никто не спешил носить его на руках. Его окружали неблагодарные неудачники. Бедные не только по части финансов, но и — духовно. В следующий раз они все могли умереть. Он больше не собирался ничего для них делать.

Ярослав Змеев подозревал, что любимого племянника не носили на руках по очень простой и прозаичной причине. Даже если он так сильно всем помог, он так сильно всех при этом оскорбил, что в полученной реакции не было ровным счетом ничего удивительного. Ярослав тяжко вздохнул, понимая, что это — его недоработка. Он всегда боялся, что Гордею придется нелегко в их семье. Что возлагаемые на него надежды будут слишком душить и сковывать его. Так что он всегда учил его тому, как давать отпор. Долгие годы занимая должность главного надзирателя Пограничной башни он знал толк в драках. Но за всем этим он как-то упустил то, что драка была единственным способом проявить свое отношение, которая у Гордея была. Он задирался даже с теми, к кому испытывал симпатию. Да что там говорить, если он умудрялся хамить даже ему.

К тому же ректор сильно подозревал, что Лукьян Хилков не отправился бы в Пограничную башню так легко и на штраф напросился специально. Он был именно из тех людей, которые, говоря «Вы мне за все заплатите», имели в виду — буквально. Ведьмина пристань кишела неприятностями, и несколько молодых безмозглых родственников уже успели поплакаться Ярославу Змееву о своей нелегкой судьбе. Некий вежливый и благородный молодой господин в маске, в прорезях которой блестели его недобрые желтые глаза, вогнал их в такие долги, что они и вовсе не знали, сумеют ли рассчитаться и вовремя выкупить свои векселя.

Боги знают, что Лукьян Хилков намеревался со всем этим делать.

Мирону стоило быть благодарным за то, что пока что судьба его от этого отвела.

Гордей возмущался так громко, что это выглядело подозрительно, но даже так, ректор Змеев вынужден был в конце концов его остановить, выразив глубокую надежду на то, что в дальнейшем никто не будет перебивать Дафну Флорианскую и все же позволит ей в своих рассуждениях добраться до логического конца истории.

Чай на вкус был каким-то кислым. И чаинки в нем кружились, готовые сложиться в дурное предзнаменование. Так что ректор Змеев решил его — не допивать.

Глава 43

Ректор Змеев редко ошибался. Его интуиция не раз выручала его, спасала ему жизнь. Он полагался на предчувствия с той же уверенностью, с которой хромой полагается на свою трость. Это была и необходимость, и привычка, и то, что позволяло ему твердо стоять на земле.

Он не ошибся и в этот раз.

Гордей Змеев намеревался рассказать совсем не то, что рассказал в итоге, но в последний момент — передумал. Потому что слова, готовые сорваться с языка, были полны подозрений, в которых он был не уверен. Он ничем не мог их подтвердить. Он даже объяснить их толком не мог, просто что-то грызло его изнутри, не давая покоя. В некоторых вещах Гордей пока не разобрался до конца, а потому, вопреки тому, чего все от него могли ожидать, решил придержать любые рассуждения на эту тему при себе. Были вещи, в которых он не доверял даже дяде. Те вещи, которые касались его сестры.

Дядя бы попросту его не понял.

Никто бы его не понял.

Даже сам Гордей себя не понимал.

В те дни, когда на это не было никакой надежды, Гордей только и мог размышлять о том, как было бы прекрасно, если бы однажды его сестра вернулась. Если бы каким-то чудесным образом ей удалось спастись и все эти годы расти там, куда не падали взгляды высшего света. Но стоило этому произойти — Гордей не мог отделаться от удушающего чувства обмана. Потому что Надя оказалась совсем не такой, как он ожидал. Любой человек сказал бы, что у Гордея не все дома. Прошло так много лет. Надя росла так далеко. Совсем не в тех условиях, в которых ей полагалось расти. Лишенная положения и поддержки семьи, бесконечно одинокая, на первый взгляд, не обладающая никакими выдающимися магическими талантами сирота. Конечно же, ее характер изменился. И все же. И все же Гордей не мог перестать сравнивать человека перед собой с тем образом, который он выстроил в своей голове на основе воспоминаний.

Они с Надей родились в один день, но все без исключения любили подчеркивать то, насколько они были непохожи.

Надя была довольно невнимательной по отношению к окружающим, и Гордей тоже. Но, если у Гордея это выражалось в том, что он, не заботясь о чужих чувствах, обсмеял бы чайное пятно на чьей-то одежде, Надя бы скорее не заметила само пятно. Может, и человека тоже. Но пятно-то уж точно. Там где Гордей злился и спорил с отцом, но все равно делал то, что тот от него требовал, Надя со всем соглашалась и ничего не делала, предпочитая вместо этого делать вид, что она ничего не поняла. В их семье, где магия принималась петь в крови необычайно рано, так было у Гордея, который уже в шесть лет выдыхал огонь, как дракон из сказок, Надя не могла поджечь взглядом свечу, и была к этому — совершенно равнодушна. Ее не трогали ни чужая похвала, ни чужое разочарование, и милой она была лишь до тех пор, пока вы тоже были с ней — милы.

Как мог кто-то, кто был таким в восемь, теперь превратиться в услужливую размазню?

И даже если забыть о характере, выглядела Надя тоже совсем не так, как он себе ее представлял.

Как-то раз Надя нагрубила деду и не получила за это никакого наказания только потому, что тот находил ее похожей на бабушку. И потому что саму бабушку это бы разозлило. Еще сильнее, чем уже и без того было. Старики тогда были в ссоре, бабушка из-за чего-то так сильно разозлилась, что не разговаривала с дедом месяцами. Она посвящала все свое время внукам. Вероятно, тогда она часто говорила что-то мудрое, но Гордей никогда не слушал, что именно, и сейчас очень сожалел об этом.

Поздно вечером, когда было уже темно, они втроем сидели в саду, и бабушка заплетала Наде косы, пока Гордей надеялся силой мысли поджечь какую-нибудь звезду. Длинные волосы цвета старого золота путались между пальцев старой госпожи Змеевой.

Тогда бабушка сказала:

— Говорят, внешность каждого Змеева определяется тем, какое пламя горит в его сердце. А это пламя всегда отражает его характер. Ведь магия это часть души. Лесной пожар это или тихое пламя свечи, вспышка молнии в ночном небе или факел, освещающий путь заплутавшему путнику. Или это пламя в печи кузнеца. Именно поэтому вы двое такие разные. Потому что в вас горит разный огонь.

— Разве это не потому, что я похож на маму, а Надя на тебя?

— Гордей — полено в печи кузнеца, — хихикнула Надя.

Даже ее глаза были светлее.

Гордей недовольно фыркнул.

Бабушка рассмеялась.

— Нет-нет, — она покачала головой. — У вашего отца тоже были такие яркие волосы в детстве, как у тебя, малыш. И у вашего дяди. И у… — она запнулась, закусила губу, и только после глубокого вздоха продолжила: — В общем, их волосы были куда ярче, когда они были младше, потому что их пламя было озорным и резвым. Открытым миру. Наивным. Как и они сами. Это то, что тяжело сохранить, когда ты взрослеешь.

— Я наивный? — насупился Гордей. — Это ерунда. У дедушки вообще черные волосы. Как это объяснить?

— Ты такой обидчивый, — округлила глаза бабушка, проигнорировав его вопросы.

И протянув руку потрепала его по голове.

Так почему же Надя с годами стала так похожа на него внешне, но не характером? Ее пламя было таким же, как у него, но разве можно было сказать, что она была столь же яростной, гневливой и нетерпимой, готовой вспыхнуть от любой искры? Или это были просто глупости, призванные развлечь детей? Гордей много раз спрашивал об этом дядю, но тот ничего подобного не припоминал, так откуда же бабушка взяла все это? Если бы Гордей мог спросить ее. К несчастью, он не мог. Больше никто ни о чем не мог спросить ее.

Оставалось лишь с досадой смотреть на Надю.

Гордей был не одинок в своем разочаровании. Для того, чтобы познакомить Надю с семьей, дядя выделил им целую неделю каникул. Но, прежде, чем они поехали в поместье, им пришлось встретиться с дедом. Когда он не улаживал дела за границей, он, по большей части, обитал в столице, к этому обязывала должность в Совете. Поэтому избежать его не удалось.

— В тебе не осталось ничего от Гортеньки. Как жаль, — сказал он.

Надя недоуменно захлопала глазами.

Гордея замутило.

Он подумал, что дед запросто может больше ничего не сказать за весь ужин. Но он ошибся. Конечно же, разочарование смело с лица Серафима Змеева уже в следующую секунду. А на смену ему пришла радушная улыбка.

Ее имя, ее возраст, ее внешность и ее магия, артефакты даже подтвердили то, что в ней текла та же кровь. И что несомненно было самым драгоценным в ней для деда — самоцветный взгляд. Это была способность, пробуждающаяся в момент наивысшей опасности, передающаяся только прямым потомкам.

— Я слышал, что ты угодил в большую беду, — отметил дед, переведя взгляд на Гордея, демонстративно уставившись ему в глаза. — Но, кажется, это не принесло тебе никакой пользы.

Гордей сжал вилку до побелевших костяшек.

— Я должен извиниться за то, что не умер?

— Какая мне польза с того, что ты мертв?

— Что-то случилось? — спросила тогда Надя.

И Гордей едва не запустил той вилкой в нее.

Гордей сомневался, но у него был способ проверить наверняка… Если бы кое-кто постоянно не лез не в свое дело!

Может, он надумывал лишнего. Может, он был неправ. Может, он просто искал того, на ком мог бы выместить свое разочарование. Потому что Надя вернулась, а ничего больше в жизни Гордея — нет. Ничего не изменилось. Его мать по-прежнему не приходила в себя. Его отец по-прежнему интересовался им лишь в контексте того, интересовался ли им дед, а дед считал его пустым местом.

— Это худшее, что может со мной произойти, — жаловался он дяде, единственному человеку, которого он считал кем-то близким, потому что Ярославу Змееву всегда было до него дело, потому что он утешал его, когда Гордей был огорчен, обнадеживал, когда он был разочарован, единственный из многочисленной родни он не забыл о существовании Гордея, когда появился кто-то — талантливее, — если я когда-нибудь стану на него похож.

— Ты не станешь на него похож, если будешь руководствоваться тем, что тебе говорит сердце, а не тем, что тебе говорит он.

Если бы дед знал, чему Гордея учит дядя, деда бы хватил удар.

— Ты так делал?

— Я так не делал, и вот я здесь. Передаю тебе эту мудрость. Прошло довольно много лет, прежде, чем я в нем разочаровался.

— Разве там не наоборот было? Ты его разочаровал.

— Одно другого не исключает, Гордей. В любом случае, не делай как делал я. Окружи себя теми людьми, которым можно доверять.

Гордей уже давно смекнул, что дядя намекает на весьма конкретных людей. Еще с самой церемонии распределения.

— Они меня ненавидят.

— Они хотя бы делают это честно. И ты преувеличиваешь. Мне со стороны виднее, они тебе скорее не доверяют. Твоя искренность не доходит до их сердец.

Гордей пытался достучаться до некоторых из этих сердец. Он выбрал для этого самую слабую цель, и действовал очень решительно. Но результата не было. Евжена Рейн была очень даже ничего, но она должна была понимать, что Гордей — это совершенно не ее уровень. Однако вместо того, чтобы умереть от счастья, когда он обратил на нее внимание, она его игнорировала. У нее определенно что-то было не в порядке с головой.

— Ладно. Я их ненавижу. Всех. Скопом.

— Ты был последним, кто написал заявдение на смену комнаты. И уже после того, как та освободилась. Я знаю обо всем, что происходит в этих стенах. Ты меня не проведешь.

По мнению Гордея, дядя мог взять все свои советы и… И следовать им сам. А лично он не собирался дружить ни с кем из этих заслуживающих доверия людей. Не тогда, когда Лукьян Хилков считал возможным выкидывать боги знают какие фокусы с утра пораньше.

Гордей пылал от ярости.

Антипий Саблин выглядел так, словно еще не проснулся до конца.

— А меня-то за что? — не понял Платон Флорианский, когда круг перемещения выплюнул их троих обратно на платформу.

Затем он метнулся до расписания поездов, убедился в том, что ждать следующего поезда не имело никакого смысла, потому что шел он только завтра, и задал новый вопрос:

— Кто-нибудь умеет рисовать круги перемещения?

Рисовать круги перемещения никто не умел.

Антипий Саблин медленно моргнул и посмотрел туда, где на горизонте таял удаляющийся поезд. Молча. Он выглядел невероятно шокированным.

— Нет, ладно. Мы можем доплыть туда на корабле? Взять воздушный шар? — принялся накидывать варианты Платон.

— А тебя не интересует, зачем Хилков это сделал? — прошипел Гордей.

— Наверное, решил, что юг империи — отличное место для свиданки.

— Для чего?!

— Ну, Дафнюшка-то не с нами. Пораскинь мозгами. Ты ничего не замечал в последнее время?

О, Гордей замечал.

Иногда он думал — если Дафна Флорианская наконец не сделает что-нибудь, что угодно, в ответ, психопат решит, что единственный способ заставить ее обратить на него побольше внимания, это остаться единственным человеком в мире. Всем конец, если он однажды прочитает какой-нибудь такой совет в очередной паршивой книжке.

Антипий Саблин принялся похлопывать себя по карманам. Возможно, он искал, чем бы протереть очки. Думал, наверное, что на них просто грязь налипла, и теперь ему кажется, что кому-то хватило наглости так бесцеремонно и неуважительно себя с ним вести. Что-то привлекло его внимание, и он вытащил из кармана пальто сложенную вдвое записку с пометкой «Господину куратору». С пометкой, сделанной хорошо знакомым почерком.

— И когда он только успел? — задумчиво протянул Саблин.

— Он что-то карябал, прикрывшись газетой, пока вы опаздывали.

— Я пришел вовремя.

— Да-да, конечно.

Стоило Гордею только взглянуть на записку, как она вспыхнула в руках Антипия Саблина и осыпалась пеплом вниз.

— Ну ты молодец, — присвистнул Платон.

В его кармане тоже оказалась записка. И она в точности повторила судьбу своей предшественницы.

Третья записка оказалась в кармане Гордея, и начиналась она так:

Тебя ждет разочарование, потому что на эту я наложил чары повышенно прочности. Не удастся ни сжечь, ни разорвать, а если решишь зажевать и проглотить — скорее всего подавишься, так что не надо.

Несколько фактов, которые помогут понять, что происходит:

1. Мы находимся внутри временной петли. Спросите у господина Саблина, что это значит.

2. В Девичьем пансионе все совсем не так, как мы думали. Спросите у господина Саблина.

3. Пусть немного порассуждает про стихийные двери. Не перебивайте его.

4. Спросите у него, кто такой Роман Пешков. И будьте готовы его встретить.

И дальше следовала еще целая куча инструкций, смысл которых от Гордея ускользал, но польза которых Хилковым возводилась в абсолют.

И все же, все же среди них было кое-что, что привлекло внимание Гордея, запало ему в память, что толкнуло его прямо в сердце, когда он понял — да, это происходит прямо сейчас.

В самом конце записки Хилков указал:

Найдется ли кто-нибудь способный вас заметить? Если да — бегите от него прочь со всех ног.

Потому что… Потому что единственным человеком, который смог их заметить, окликнуть, несмотря на чары временной петли, которые скрывали их существование ото всех, кто не был с ней связан, единственным таким человеком оказалась — Надя. И, даже когда Гордей сказал себе, что в этом нет ничего удивительного, что это благодаря самоцветному взгляду, что какие-то жалкие хроночары перед ним совершенно бессильны, его сомнения, те самые, которые мучали его уже столько дней — никуда не делись.

Глава 44

Я без вопросов отправлялась на поиски людей, исчезновение которых осчастливило бы целую кучу других людей, следовала за звездным котом, за призрачной подругой матери, мои благие порывы регулярно заводили меня куда-то не туда.

Стоило признать — я была ведомым человеком.

Мне рядом нужен был кто-то, кто решительно и бескомпромиссно сказал бы — нет. Никуда мы не пойдем, Дафна, ни сегодня, ни завтра, и через полгода тоже пусть разбираются без нас. Если очень будут звать, прикинемся мертвыми.

Под этот абстрактный идеал подходил весьма конкретный человек. Но, к сожалению, вряд ли Лукьян был тем, кто задержится рядом надолго. В конце концов все, что нас связывало — это одно большое вранье и не самые приятные воспоминания, о которых ни один из нас так и не решился заговорить. Он подыгрывал мне так сильно, что даже немножко переигрывал, но можно было не сомневаться в том, что однажды ему это наскучит.

Мысль была как всегда не вовремя и не к месту, и я потрясла головой, стараясь избавиться от нее. Сбитые набойки на моих сапогах цокали, напоминая о том, что им осталось недолго, бренчало одолженное у неизвестного теневого воина копье, по стенам тянулись бесконечные надписи, которые я не могла разобрать, а путы из плачущих роз все сильнее и сильнее стягивали руки Аглаи.

— Куда мы идем? — спросила я у нее.

Несмотря на то, что я доверяла ей, потому что некоторые чувства, особенно те, что берут начало из воспоминаний, сильнее разума, у моей безалаберности все же были границы.

Для меня все коридоры выглядели совершенно одинаково. Я не видела никакого далекого света, который свидетельствовал бы о том, что главный зал сокровищницы уже близко. Я не вчитывалась в таблички над проходами и арками, потому что все равно не понимала ни слова из того, что было на них написано, это был незнакомый мне язык. К тому же я сомневалась в том, что чарам Аглаи удастся сдерживать потревоженных мной теневых воинов вечно.

И это если забыть о том, что где-то был заперт Иларион, Бахир, наверное, упал в обморок и валялся в темноте вот такого же унылого коридора, за Лукьяном охотились прихвостни Авроры, Лукьян совершенно точно пользовался тем, что никто не смотрит, и громил все вокруг, надеясь зацепить таким образом завалившиеся за какой-нибудь комод часы, сама Аврора никак не могла определиться с тем, хочет она сплести браслетики дружбы или откусить нам головы, а где-то снаружи, прижавшись носом к стеклу и страшно вращая глазами, думал страшные думы Роман Пешков.

У меня не было времени наслаждаться архитектурной ценностью древних руин.

К тому же, как только азарт погони сошел на нет, мне захотелось немедленно ударить себя по лицу, потому что — зачем, ради всех богов и духов, я взяла это копье? Пусть бы себе валялось. У меня не наблюдалось склонности к клептомании, я не унаследовала жадность своего почившего батюшки, так что тут было всего одно объяснение. На копье были наложены чары алчности. Небольшое, совсем простое плетение, которое делало любой предмет невероятно привлекательным в глазах того, кто должен был его взять. И, как правило, такие плетения накидывали на проклятые вещи, стараясь тем самым как можно скорее их кому-нибудь передарить.

Стоило мне подумать об этом, как поверхность лезвия копья сверкнула алым. Я уловила этот проблеск боковым зрением. Бесчисленные перекрывающие друг друга руны засветились, но, как только я посмотрела на копье внимательно, так, как следовало бы смотреть, если нужно было что-то увидеть, это свечение исчезло, и копье вновь выглядело совершенно обычным.

Нехорошее чувство завозилось в моей груди.

Было ли плетение алчности нацелено на любого человека или оно было адресным?

Я вытянула руку в сторону и попыталась разжать пальцы, выпуская копье, но так и не смогла это сделать. Даже если разумом я понимала, что мне стоит избавиться от него, руки не желали его выпускать.

— Не старайся так сильно, — не оборачиваясь сказала мне Аглая, она не ответила на мой вопрос, зато ее внимание привлекла моя возня с копьем. — Ничего не выйдет. Эта вещь лежала здесь специально для тебя. Теперь тебе не удастся так легко от нее избавиться.

Это была довольно паршивая новость.

— И кому нужно оставлять для меня это… вот это вот?

Не хотелось бы хвастаться, но я банально не знала достаточно людей, чтобы заиметь хоть каких-то значимых врагов. Может, были те, кто меня недолюбливал. Всегда кто-то такой есть. Но никто из этих людей не смог бы провернуть столь сложную схему, чтобы… А чтобы что?

— И зачем? — озвучила я последнюю мысль.

Аглая вздохнула и постепенно замедлив шаг совсем остановилась. Мне пришлось последовать ее примеру. Аглая развернулась ко мне и сощурила глаза. Так она была похожа на хищную щуку.

— Ты спросила куда мы идем, — сказала она. — Но тебя почему-то совершенно не интересует, где мы сейчас находимся.

— Я знаю, где мы находимся. В подвале Девичьего пансиона.

— Думаешь? Неужели хоть у какого-то здания в мире может быть столь большой подвал?

Ладно. Это имело смысл.

Я повертела головой по сторонам, разглядывая стены, пол, таблички, проходы, арки, фонари, снова пол… Было сыро и холодно, ветер стелился по низу, кусая за лодыжки и пробирая до костей. Наконец я задрала голову вверх и только тогда поняла, в чем заключалась основная неправильность происходящего. Если бы мы находились в подвале пансиона… Нет, вернее, когда я еще находилась в подвале пансиона, я отлично помнила, каким низким был потолок. Столь низким, что прихватив с собой копье и неудачно вертикально выставив его перед собой, я едва не застряла в проходе, зацепив кончиком лезвия тот самый потолок.

Но сейчас никакого потолка наверху не было.

Наверху были бесчисленные грозовые облака, в которых бесшумно сверкала молния. Все выше и выше — можно было смотреть бесконечно, над нами было штормовое небо и больше ничего.

Я почувствовала себя больной.

Сильно тупой еще, но все же больной больше.

— Эм, что ж, — прокашлялась я, стараясь не начать паниковать. — Очень хорошо. То есть ничего хорошего, но… Ум, ха-ха, так и где же мы?

Аглая медленно моргнула.

На какую-то долю секунды я испугалась, что она передумала отвечать.

— Ты знаешь, почему раньше люди не строили храмов для богини войны? — спросила она.

— Нет, — честно призналась я.

На теологии я списывала у Лукьяна, и даже не особо вчитывалась. И вот этот мухлеж собирался больно укусить меня прямо сейчас. Мысленно я пообещала мирозданию, богам, себе, вообще кому угодно, кто сейчас подслушивал мои мысли, что, если я все же выберусь из этой передряги живой, здоровой и в своем уме, я больше не буду вести ту жизнь, которую я вела прежде. Я возьмусь за ум и за учебники, я найду себе учителя по ратному делу, я буду бегать по утрам!

— Прежде люди считали, что богиня войны ценит лишь одно подношение — доблесть. Отвагу, с которой воины вступают в бой. Что она покровительствует тем, кто одерживает в ее честь победы и проклинает души тех, кто посрамил ее поражением. Люди верили в то, что всякое поле брани становится ее храмом и возносили молитвы на усеянных костями, мечами и копьями пустырях. Копье и по сей день является одним из главных символов богини войны, но люди больше не молятся ей исключительно на полях сражений. Теперь в ее честь воздвигают храмы, даже если поклонение ей кажется опасным делом. Но это верно лишь для людей. Люди могут изменить легенды и мифы по своему усмотрению, они могут исказить их смысл, рассказать их иначе, придумать им другой финал. Боги не столь пластичны. Если однажды что-то было названо храмом и домом божества, оно останется им навечно.

Я начинала понимать, куда она ведет.

— Но это место… То место, на котором стоит пансион, это не храм богини войны, это храм воды, — я хорошо помнила все то, что говорил Лукьян. — Он посвящен Лулане и Бурияру, поэтому здесь так много русалок, это не имеет никакого отношения ко мне. Я не привлеку их внимание даже если очень сильно постараюсь.

— Это место, — продолжила Аглая, — когда-то стало местом большого сражения. Большого кровопролития. Большого поражения. Десятки душ были прокляты богиней войны и призваны искупить свой позор в ее чертоге. Со временем следы сражения стерлись, исчезли в недрах земли, возводились и рушились самые разные постройки, поэтому никто не возносил богине войны молитв в этом месте. Так что, теперь, если это и храм, то — заброшенный, Дафна.

Я вспомнила о крови, которая испачкала монеты, покатившиеся по полу.

Копье, которое я держала в руках, было символом богини войны.

А сама богиня войны являлась разрушительной ипостасью огня. Элемента, к которому относился мой магический источник.

Пансион можно было считать ее заброшенным святилищем, а значит…

В романе, который я читала не уделялось слишком большого внимания мироустройству. Легенды и мифы мелькали в сюжете лишь тогда, когда они были ему нужны, а боги играли роль вспомогательных декораций. Но все же было то, о чем говорилось довольно подробно. У каждого бога был свой чертог. В особых обстоятельствах проход в него открывался из святилища божества. Одним из таких особых обстоятельств было — божественное испытание. Ловушка святилища, в которую способен угодить лишь маг подходящего элемента.

Чертог богини войны назывался Театром сражений и согласно описанию состоял из двух частей — Лабиринта доблести, где, в основном жили монстры и призраки, которые подчинялись ей, и — Арены славы, на которой она бесконечно сражалась с ними или другими богами и духами, которым бросала вызов, оттачивая свое мастерство.

— Мы в Лабиринте доблести, — поняла я.

Единственное, чего я не поняла, так это того, где конкретно я умудрилась отличиться целых пять раз, чтобы привлечь внимание богини войны! Я даже в драки особо-то и не влезала. Неужели у нее были столь низкие критерии? Просто смешно.

— Ты знаешь, кто подкинул мне это копье? Опять дело рук таинственной Авроры? — я начинала злиться. — Что ей вообще от меня нужно?

— Думаю, прямо сейчас она очень хочет, чтобы ты получила благословение богини войны.

— Есть способы убить кого-то и попроще, — фыркнула я. — К слову, разве она не такой же дух, как и ты? Не слишком ли она сильна?

Даже для могущественной сущности столь крутые повороты времени и пространства выглядели слишком искусным мастерством. Или что? Так могла вообще любая нечисть? Как Антипий Саблин все еще умудрялся оставаться в живых, катаясь на миссии подобного толка практически каждый день?

— И как так вышло, что в чертог затянуло еще и тебя?

— Ты же призвала меня в помощники, — сказала Аглая. — Внутри чертога ты можешь свободно использовать любые доступные тебе чары, в том числе чары призыва сущностей. Это можно считать оружием, а оружие для этого божества священно.

Какая удача.

Если бы я не додумалась попробовать ритуал призыва духа-хранителя, мне бы сейчас было куда труднее. Наверное. Плачущие розы на запястьях Аглаи наталкивали меня на мысль о том, что выиграла я не так уж и много.

— Пойдем, — сказала Аглая. — Нам нужно отыскать Смотрителя чертога. Возможно, удастся убедить его отпустить тебя…

Я сильно сомневалась в том, что это сработает.

— Но, если меня уже втянуло в божественное испытание, то в чем оно состоит? Разве не должен кто-то объяснить мне, что делать? Могли бы хотя бы на стене что-нибудь написать.

Сразу после того, как я это сказала, на стене возле меня начали проступать крупные отчетливые буквы, складывающиеся в слова:

ГОСПОЖА ДЖАЛАРИЯ ЖЕЛАЕТ ВЗВЕСИТЬ ТВОЮ ДУШУ НА ВЕСАХ.

ГОСПОЖА ДЖАЛАРИЯ СЧИТАЕТ, ЧТО ИСТИННЫЙ ПОЛКОВОДЕЦ УВАЖАЕТ СМЕРТЬ.

ДОКАЖИ, ЧТО ТВОЯ ДУША ЛЕГЧЕ КОПЬЯ, КОТОРОЕ ТЫ ДЕРЖИШЬ ИЛИ ПРЕВРАТИСЬ В ТЕНЬ, НЕ ДОСТОЙНУЮ УПОМИНАНИЯ.

Ну что тут сказать — отличная перспектива.

Меня охватило спокойствие. То самое небывалое спокойствие, которое всегда являлось предвестником какого-нибудь кошмара.

— Дафна, — позвала Аглая.

— Да?

— Начиная с этого момента — лучше молчи.

— Вряд ли я сделаю еще хуже. Ты, кстати, что-то говорила о Смотрителе чертога? Может, нам все же стоит сначала поискать его?

Устремив взгляд мне за спину Аглая побледнела, что, учитывая ее и без того мертвенную бледность выглядело и вовсе устрашающе, съежилась и отступила на несколько шагов назад.

— Не нужно, — сказала она. — Он сам нас нашел.

Словно боясь этой встречи, она поблекла и нырнула в мою тень. Да, повезло ей, что она тут вообще была. Интересно, куда бы она пыталась сбежать, окажись мы в полной темноте? Билась носом в стену?

Я ожидала увидеть бесформенную фигуру в балахоне, может быть, с косой, парящие в воздухе латы, скелет с мечом в зубах тоже отлично подошел бы к местному интерьеру.

Но, вместо всего этого, на меня не мигая пялился какой-то пижон в блестящем черном костюме.

Строгие классические брюки, очень длинный пиджак, серебряные цепи и кольца блестели так ярко, что, в принципе, в некотором смысле это было что-то близкое к парящим в воздухе латам.

У него были черные волосы, беспорядочно торчащие в разные стороны, и только светящиеся глаза и две мелькающие за спиной едва заметные тени, похожие на два крыла выдавали его явно нечеловеческую природу.

У Смотрителя чертога было очень сердитое и холодное выражение лица.

— Кажется, кто-то снова превышает свои полномочия, — процедил он сквозь зубы, оглядев меня с головы до ног.

— Кто? Я?

Подобные предположения возмутили меня до глубины души. Я даже ненадолго забыла о том, что, если уж и без того мертвая Аглая предпочла забиться куда подальше, мне-то точно стоило бы помолчать.

— У тебя тут вообще нет никаких полномочий, — отрезал Смотритель чертога, потирая глаза рукой. — Как всегда, — продолжил он бормотать себе под нос, развернувшись и направившись куда-то в темноту очередного поворота, — у всех в голове непонятно что, почему я опять должен всем этим заниматься? В прошлый раз все вышло так прекрасно? Откуда она вообще…

Затем он наконец вспомнил обо мне и обернувшись бросил:

— Иди за мной.

— Сейчас начнется мое испытание? — предположила я.

— Сейчас придумаем, как тебя отсюда выпроводить, — сказал Смотритель чертога и вновь принялся причитать: — Столько лет спокойствия. Я ведь четко сказал, что не собираюсь во всем этом участвовать, но нет, нет, конечно, какое там меня слушать…

Я посмотрела на свою тень, как бы спрашивая совета у Аглаи.

Но та предпочла промолчать.

И зачем, спрашивается, она тогда вообще явилась?

Глава 45

Над головой по-прежнему громыхали грозовые облака, каменная лестница ныряла куда-то вниз и терялась в густом тумане, платформа, на которой стоял каменный стол и два костяных стула, врезалась в черные воды бесконечного моря. Волны лизали тяжелые гранитные камни, которые возвышали и причудливо нависали со всех сторон.

На костяных стульях сидели мы со Смотрителем чертога.

А на каменном столе лежала шахматная доска.

— Что? — сурово поинтересовался Смотритель чертога. — В них ты тоже не умеешь играть?

До этого я уже благополучно забраковала нарды…

— А как в них вообще…

— Хм.

…и домино.

— …

— …

— …

— Понятно.

— Может быть, есть шашки? — предложила я. — Поддавки вот были бы отличной идеей, раз уж вы все равно намерены меня отпустить, спасибо большое…

— Что?! С твоей головой все настолько плохо?! — округлил глаза Смотритель чертога.

— Ладно-ладно, шахматы, так шахматы, — быстро согласилась я, не желая больше испытывать удачу. — Эм, тогда я хожу белыми?

Надо сказать, белыми сейчас должен был ходить Смотритель чертога.

— Ну, согласитесь, вам они по стилю не подходят.

Скрипнув зубами Смотритель чертога все же развернул доску так, чтобы единственное преимущество в шахматах, о котором я слышала, оказалось на моей стороне. До этого мне казалось, что одна из белых пешек светится странным жемчужным светом, но, стоило Смотрителю чертога развернуть доску, как этот свет пропал, и теперь жемчужным светом сверкала уже одна из черных пешек. Это наверняка что-то значило. Но что?

Смотритель проследил за моим взглядом и криво усмехнулся. Затем его взгляд скользнул куда-то вниз и вбок к карманам моего пальто. Карман, в котором лежала монета с фиалкой ощутимо нагрелся. Как и камень, висевший на моей шее. Я пока так и не разобралась, на что именно реагировали монета и кулон, но совершенно точно во всем этом была какая-то закономерность. И, если бы я только смогла понять ее, это бы, наверное, помогло мне… в чем-то.

— Артефакты нейтрализуют друг друга, — сказал он. — Игра будет честной. К тому же я даже не буду особо стараться. Тебе совершенно не о чем переживать.

Я не поняла ровным счетом ничего из того, что он сказал, но, судя по всему, Смотрителю просто нравилось бурчать что-то себе под нос, так что я не стала особо заострять на этом внимание. Лучше было сосредоточиться на шахматах. Я как могла позаботилась о том, чтобы поставить себя в выигрышное положение, теперь дело оставалось за малым.

Как в них вообще играть?

Пытаясь воскресить с памяти правила, я решила потянуть время.

— Может, в Птичий клин? В него я умею играть чуть лучше…

Честно говоря, особого желания играть в Птичий клин после общения с Авророй у меня не было. Кто бы мог поручиться, что она не выскочит из-за угла и не выкинет еще какой-нибудь неожиданный фокус? Но… Но я хотя бы знала правила и имела хоть какой-то игровой опыт. К тому же Смотритель чертога не собирался говорить загадками и как-то изворачиваться. Он предлагал игру как она есть. Для меня это был хороший вариант. Лучший из возможных. К тому же — я никогда не слышала ничего о том, чтобы люди мухлевали в шахматах. А вот с картами… Были варианты.

— Ты вообще ни во что играть не умеешь, как я погляжу. Из театра тебя бы тоже очень быстро выгнали. Давай. Пошевеливайся. Пешки ходят на одну клетку вперед, первый ход допускает шаг на две клетки, конь ходит кочергой, ладья по прямой, слон по диагонали, королева идет, куда ей вздумается, твоя задача — защитить короля.

— То есть сначала я хожу пешками?

— Конь может прыгать через фигуры.

Я уставилась на Смотрителя чертога, Смотритель чертога уставился на меня. Шахматная доска растаяла в воздухе, и на столе появилась колода-оракул. Видимо, моя глупость все же доконала несчастного потустороннего пижона.

— Я делаю это только потому, что битва должна быть справедливой, — вздохнул Смотритель чертога. — Поэтому я должен позволить тебе выбрать оружие, которым ты способна сражаться. Но я не в восторге от того, что это будет… эта игра.

— Почему нет? Это популярная игра.

— Потому что эта колода никогда не была предназначена для игры. Эта колода была предназначена для общения.

— И кто с кем общался?

— Не твое дело.

Я подумала, что ре стоит отвечать грубостью на грубость, но все же не смогла удержаться от того, чтобы совсем упустить то, что мне удалось заметить. Колода перемешивалась сама собой.

— Разве вы не должны быть всеведущи в вопросе выбора игры? Знать, какая именно будет для меня справедливым выбором? И почему я должна играть в нее? Разве нельзя просто провести или не провести испытание?

Пока что все выглядело так, словно мне подсунули крайне некомпетентного Смотрителя чертога.

— Если чертог Джаларии вызвал тебя, испытание должно состояться. Но я определяю то, насколько сложным оно будет. Исходя из того, насколько легкой окажется твоя душа.

— И это покажет игра?

— В твоем случае — да.

— Но бывают варианты?

— Обычно я вижу души людей весьма отчетливо, и игра не требуется для их оценки. Чем ты закрылась?

Я ни о чем таком не слышала и не помнила. Если он говорил о моей душе, то, скорее всего, он оценивал нить, из которой она была сплетена. Как-то Лукьян сказал мне, что даже боги видят нити душ только в храмах. Возможно, чертог тоже позволял им заглянуть в суть собеседника. В конце концов, это ведь была территория божества. На его территории у него должна была быть абсолютная власть. Что бы могло помешать кому-то из божественных сущностей взглянуть на мою нить?

— Этим потрясающим пальто.

Смотритель чертога перемешал и раздал первые карты.

Я посмотрела на ту, что выпала мне, и отложила ее в сторону. Это была карта шанса черной масти. Не Вестник. Не Стихийная дверь. По правилам это означало, что я играю за жреца, и это не стало для меня сюрпризом. Эта колода выглядела совсем не так, как те, которые я видела прежде. Карты были слишком плотными и весьма потрепанными, а сами рисунки выглядели очень схематичными. Никаких ярких красок, лишь простые линии. Смотритель чертога сказал, что колода была инструментом общения, и при взгляде на такой ее вариант и в самом деле складывалось впечатление, что это какой-то неизвестный алфавит.

Итак — я должна была охотиться за предостережениями.

Смотритель чертога ждал, пока я задумаю вопрос. Без этого колода не позволяла ему сдвинуть ни одной новой карты. Самая нижняя карта лежала головой к нему, ему и принадлежал первый ход. Ах, как обидно.

Мне ничего путного не приходило в голову.

Разве что…

Эта игра практически ничего не решала и никак меня не выручала, но, если бы с ее помощью мне удалось понять, стоит ли опасаться Авроры, это было бы довольно полезно. Пока что она была единственной, кого не получалось однозначно отнести к врагам или союзникам. Она была довольно мила, но она уже несколько раз крупно меня подставила, так что…

Стоило мне задумать вопрос, как колода вновь перемешалась.

Каждый из нас получил по одной новой карте. По правилам теперь все карты должны были быть в обязательном порядке раскрыты. Мне достались синие слезы, а Смотрителю чертога красные сны. Обе карты в прямом положении, так что разыграть их могли бы разве что мы сами. Синие слезы вынудили бы оппонента рассказать о печальном событии, которое обернулось удачей. В то время, как красные сны позволяли задать совершенно любой вопрос, предполагающий прояснение какой-то ситуации, но позволяющий при этом дать на него иносказательный ответ.

Я знала несколько более удачных комбинаций с синими слезами и потому отложила карту, надеясь на то, что мне удастся разыграть ее чуть позже.

Смотритель чертога немедленно разыграл свою.

Постучав по ней указательным пальцем он спросил:

— Кто подарил тебе этот кулон?

Он безошибочно указал на мою шею, и я ощутила раздражение. Сейчас кулона не должно было быть видно. Чтобы он не мешал мне на бегу, я убрала его под рубашку, благо цепочка была достаточно длинной для того, чтобы он не выскальзывал всякий раз, как мне случалось пригибаться или спотыкаться. Как он вообще его разглядел.

И что куда важнее — за каким секретом он охотился?

Впрочем, я могла догадаться, что в текущей ситуации единственный секрет, который мог иметь для него значение, заключался в том, как именно выглядит моя душа. Ну, что ж, удачи ему. Вряд ли мои ответы хоть чем-то ему помогут. Хотя кто его знает.

— Это свадебный подарок, — сказала я.

Смотритель чертога в удивлении приподнял брови.

Следующей я вытащила карту белого пророчества, а Смотрителю чертога досталась карта синих снов. Так как до этого вопрос задавал он, теперь был мой черед. Я могла бы отложить эту карту, но с учетом ситуации я все же решила ее разыграть.

— С кем из моих знакомых, мне придется навсегда попрощаться в ближайшие дни?

— С Акулиной Аничковой.

— Что? Это же вранье, — разозлилась я. — Я с ней не знакома.

Если не считать за знакомство тот эпизод на свадьбе Емельяна Флорианского, когда рассвирепевший призрак Акулины швырял лавки во всех подряд.

— Колода вранья не допускает, — отмахнулся от моих претензий Смотритель чертога.

Он не стал разыгрывать выпавшую ему карту.

На четвертом ходе я получила перевернутую карту желтых снов, а Смотритель чертога прямую карту черных слез. На этот раз у меня не было возможности разыграть карту. Зато у Смотрителя чертога был выбор. Спросить меня о моих кошмарах или о моих проигрышах. Он выбрал кошмары. И довольно странно сформулировал вопрос. Он спросил:

— Кто играет главную роль в тех страшных снах, которые тебе снятся?

Я поняла, что сильно недооценила его. При такой формулировке вопроса имело смысл говорить лишь о тех кошмарах, которых повторялись. Имели общий сюжет. К тому же, мне было сложно определиться с ответом на этот вопрос. Я не могла сказать, что главную роль в них играет Дафна Флорианская, потому что, даже, если она появлялась в большей части из них — она все же появлялась не во всех. К тому же, какой нормальный человек станет говорить о себе в третьем лице? Это подозрительно. Я не могла назвать и себя саму. Я во всех снах играла роль наблюдателя. Там были бесчисленные толпы тех, кого я знала и кого пока еще нет, но, если вопрос заключался в том, кто был источником всех тех несчастий, которые я видела в кошмарах… Я очень надеялась, что эта информация никуда дальше не пойдет. Потому что единственный ответ, который мне позволила озвучит колода звучал так:

— Иларион.

— Хм, — протянул Смотритель чертога. — Как интересно.

В его взгляде засветилось сомнение.

Колода задрожала так, словно он уже был близок к разгадке секрета, за которым охотился.

— Тяни следующую карту, — сказал он, вытянув карту Черного Вестника и придвигая ко мне колоду.

Но, прежде, чем я успела вытянуть карту, из-за моего плеча выскользнула изящная мужская рука и ловко вытащила карту откуда-то из середины колоды, сразу же бросив ее на стол. Чужое дыхание защекотало мне шею, пальцы побарабанили по спинке моего стула. Смотритель чертога так сильно изменился в лице, словно увидел за моей спиной привидение. Затем потрясение сменилось раздражением и наконец — искренним негодованием.

Со стороны Смотрителя чертога лежала карта Черного вестника. С моей стороны — карта Желтого Вестника. Обе карты находились в прямом положении, и в правилах игры было четко сказано, что подобный расклад означает ничью и конец игры. Рядом со мной материализовался еще один костяной стул и противно проскрипев его ножками по каменному полу, оставив несколько внушительных царапин, на него уселся заметно запыхавшийся, но вполне довольный собой Лукьян.

Его рукава были закатаны, подол рубашки явно кто-то погрыз, а на штанах виднелись следы слюней и несколько дымящихся пятен.

Я могла только хлопать глазами, потому что всевозможные разрозненные фрагменты в моей голове никак не желали складываться в единую картину. Что Лукьян здесь делал? Как он вообще сюда попал? Его тоже затянуло в ловушку заброшенного храма? Да ну бред. У него не огненный источник. Тут был еще какой-нибудь заброшенный храм Ведании? Но разве тогда Лукьяна закинуло бы не в Вечный сад?

— Ты, — между тем прошипел Смотритель чертога, с ненавистью уставившись на Лукьяна.

Лукьян выглядел абсолютно не впечатленным тем, как тряслась от гнева голова Смотрителя.

— Ты не можешь вмешиваться в чужую игру! — наконец рявкнул тот.

— Могу, если ты с этим согласишься, — сказал Лукьян. — А ты с этим согласишься, куда тебе деваться. Нельзя задавать колоде один и тот же вопрос два раза подряд.

И дальше я наблюдала за происходящим так, словно смотрела игру в пинг-понг. Мяч летал туда-сюда, не задерживаясь подолгу ни у одной из сторон.

— Нет такого правила.

— А мне кажется, что есть. Да?

Колода сверкнула.

— Вот видишь. Да.

— Это обман.

— Я так не думаю.

— Выглядишь больным, — едко отметил Смотритель чертога. — Плохо себя чувствуешь?

— Достаточно хорошо, чтобы протереть тобой пол. Так что, будем драться?

— Думаешь, это забавно? Ты хоть понимаешь, как безответственно…

— Ой, сейчас мне будет рассказывать об ответственности кто-то вроде тебя. Может, это мне надо начать приседать всем вокруг на уши с нытьем об ответственности. Это же не я совсем обалдел и свихнулся. Одна пытается схлопнуть мироздание, другая устраивает дикие призрачные пляски в совершенно неподходящих для этого местах, ты решил отсидеться, пока все не устаканится, а что делает попугай я даже думать не хочу, у меня и без того уже голова болит. А ответственность нести должен я? Просто замечательно.

— Я хотя бы артефакт свой нигде не профукал.

— Не «профукал», а «припрятал», и толку-то от того, что ты не.

— Знаете друг друга? — не выдержала я.

Меня уже даже не удивляло то, что Лукьян, кажется, знал всю нечисть на свете. По именам, в лицо, половину еще и напугать успел где-то при невыясненных обстоятельствах.

Разве это было не странно?

— Да, — кисло кивнул Смотритель чертога.

— Нет, — сказал Лукьян.

— Нет? Что за вранье.

— Я тебя тысячу лет не видел, кто поручится, что ты все тот же. Конечно, нет.

О, ну да, да, имеет смысл. Погодите-ка.

— Что значит «тысячу лет»?

— Это образно, — успокоил меня Лукьян и задумавшись добавил: — На самом деле там, наверное, побольше будет.

— А?!

— Но если ты тоже тут, — схватился за голову Смотритель чертога, — то кто же тогда сейчас…

— Сама, все сама. И, если тебя это успокоит, я каждый день искренне молюсь. Обо всем хорошем.

Так и было, подумала я, Лукьян и в самом деле так делал.

— Молишься? — снова разозлился Смотритель чертога. — Это так теперь называется? Так? Стоять и по пять часов в день бранить всех нас на все лады — это теперь такие молитвы, да?

Я покосилась на Лукьяна с искренним изумлением.

Серьезно?

Вот тебе и глубоко верующий человек.

И он еще надеялся на какую-то там удачу?

— В таком деле — главное искренность, — невозмутимо сказал Лукьян. — А я что, не искренен?

Смотритель чертога заметно стушевался.

— Испытание отменяется, можем расходиться? — решила поставить точку в этой тупиковой ситуации я.

— Я все равно должен провести испытание, — нахмурился Смотритель чертога.

Лукьян откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Ну ты же понимаешь, что да? — повторил Смотритель чертога.

— Ладно, давайте уже сюда свое испытание, — я хлопнула ладонью по столу.

И очень об этом пожалела, потому что удар вышел слишком сильным. Боль прошила руку от запястья и до локтя. Я затрясла рукой, чтобы избавиться от неприятного ощущения. Лукьян, видимо, опасаясь, что я продолжу отбивать себе многострадальную конечность, перехватил ее, подул, и так и не выпустил, несмотря на то, что я несколько раз дернула ее на себя. Вместо того, чтобы уловить намек, Лукьян накрыл замок из наших рук еще и второй своей рукой и облокотился на всю эту получившуюся конструкцию подбородком, уперев локти в стол.

— Ну и что же там у тебя есть? — заметно повеселев спросил он у Смотрителя чертога.

***

— Ты издеваешься?

— Я клянусь, что это самое простое.

— Самое простое? Упокоить полторы тысячи духов — это самое простое? Серьезно? Почему мне кажется, что ты пытаешься переложить свою заброшенную работу на кого-то еще?

— Разве они не должны рассеиваться после смерти? — засомневалась я.

— Не здесь, — вздохнул Смотритель чертога. — Конечно, в мире людей после поражения они рассеиваются. Но куда по-твоему они попадают после этого? Прямо сюда! Альтернативный вариант — драться с ними на Арене. Не надо на меня так смотреть. Не я придумывал все эти правила.

— Я сейчас с тобой подерусь. Должно быть что-то еще.

— Это лучший вариант.

— Да ладно, нормально, — сказала я, опасаясь, что, если Смотритель чертога все-таки согласится драться с Лукьяном, от Лукьяна, на самом-то деле, мало что останется.

А я ведь только пришла к выводу, что он мой идеальный типаж. Ему пока нельзя было умирать. Ни в коем случае.

Впрочем, если то, что я узнала в игре, было правдой, его это пока вроде как и не ожидало.

Его явно ударили по голове, пока меня не было рядом, иначе, откуда взялась вся эта дерзость в общении с существами нечеловеческой природы? Он определенно пропускал мимо ушей все те сказки, в которых жирно подчеркивалось, что хамство — это верный путь в могилу.

— У меня, — я задумчиво поглядела на приобретенное в безымянной усыпальнице оружие, — довольно подходящее для этого дела копье.

Лукьян пытался сбить итоговую цифру с полутора тысяч до чего-нибудь поменьше.

Смотритель чертога понтовался.

— Я один из пяти хранителей мироздания! Связующее звено между мирами! Хозяин стихийной двери огня! Я тот, кто властен над пространством и временем! Я тот, кто предрекает победы и поражения! И мое слово в этом чертоге — нерушимый закон!

Он напустил на себя невероятно таинственный вид. Демонстративно побренчал всеми своими украшениями. Две тени за его спиной обрели четкость и действительно оказались двумя огромными мощными черными крыльями. В воздухе вокруг него летали сверкающие шахматные фигуры, в руках он нервно сжимал песочные часы, которыми планировал отмерять время, отведенное на мое испытание. Откуда-то полетели одуванчики. Совершенно необъяснимо, как они умудряются расти абсолютно везде. К молниям в далеких облаках наверху наконец-то добавилось звуковое сопровождение. Появлялись и исчезали всевозможные артефакты.

Все это могло бы впечатлить кого-то другого.

Но не меня.

В прошлом я была постоянным зрителем всевозможных мистических передач о сражениях колдунов, сигналах из космоса и — вреде логического мышления в повседневной жизни.

Меня такими дешевыми фокусами было не пронять.

Весь этот блеск производил впечатление битого стекла на парковой дорожке. Не совсем то, что порадует вас во время прогулки, но, в целом, можно обойти.

— Обычно он так страшно глаза не таращит, — отметил Лукьян. — И представляется Борисом.

— А по сути он кто?

— Вестник безнадежных битв.

Это было подходящее время для трагического удара по клавишам органа, но мы находились не в храме.

— Кто?!

— Мы между собой всегда говорили, что его так называют потому, что он к любой заварушке добирается последним.

Песочные часы, отправленные в полет прицельным броском, летели Лукьяну прямо в лоб. Лукьян уклонился. Вся эта фамильярность, излишняя осведомленность, способность вломиться в божественный чертог без приглашения. В моей душе зародились подозрения.

— «Мы»?

— Я и мое самомнение, — мгновенно сориентировался Лукьян.

Он страшно любил всех вокруг убеждать в своей искренности и честности. Дня не проходило, чтобы он не принял оскорбленный вид после очередных совершенно необоснованных обвинений (опционально — со стороны Гордея) в том, что он что-то скрывает, замышляет и пытается провернуть. И, хотя я не сомневалась в том, что он и в самом деле враньем не увлекался — его честность стояла в одном ряду с честностью ярмарочных гадалок. Спасибо уже и на том, что денег за это не берет.

— Может быть, вы все-таки меня послушаете? — возмутился продемонстрированным нами пренебрежением его персоной Вестник безнадежных битв. — Я для кого тут сейчас распинаюсь?!

Темную часть пантеона не просто так называли Богами, которые проклинали души перед смертью. Это название напрямую отражало саму их суть. Большинство неупокоенных духов были порождениями их темных чар. Их проклятий. И после поражения в мире людей от них оставались тени, которые отправлялись не куда-нибудь, а в чертог того темного бога, чья магия их создала. Чтобы вечно бродить по нему в надежде найти выход и возродиться…

— Так здесь есть выход? — обрадовалась я.

— Да, вниз по лестнице, под арку и, если сдвинуть алтарь, то… Постой! Куда ты пошла?!

…и создавать толкучку похлеще, чем в торговом центре в час пик.

Смотритель чертога должен был освобождать все эти тени от злобы и отправлять в мир мертвых на посмертный суд для определения их дальнейшей судьбы. Но он, кажется, задержался где-то на распродаже…

— У меня еще четыре таких чертога! Четыре! И за всеми ними присматриваю я один!

— А что случилось с твоей потрясающей идеей не совсем добровольно привлечь к этому делу добровольцев? — поинтересовался Лукьян. — Там же были такие перспективы. Ты трещал, не затыкаясь. У всех предсказателей мира, наверное, кровь лилась из ушей.

— Они делают только хуже! Они пополняют их ряды!

…и теперь хитрый лодырь ждал, что этим нелегким делом займусь я.

— Существует два способа навсегда отправить духа в подземное царство, — перестав сверлить злобным взглядом Лукьяна принялся объяснять Вестник безнадежных битв. — Первый — мирный. Связать и запечатать его злобу, рассеяв ее. Для этого понадобится всего лишь божественная ловушка, соль, заговоренная во второй четверг третьего зимнего месяца високосного года, зеркало обратного отражения, которое откроет духу глаза на его ошибки и прегрешения, — список звучал довольно знакомо, — а также сильные голосовые связки, мощные легкие и хоть сколько-нибудь сносные вокальные данные. Потому что после того, как дух будет связан, пересыпан солью и противопоставлен зеркалу, нужно будет всего лишь на протяжении пяти часов петь песнь очищения, выманивая из него злобу.

«Самое простое» — сказал он.

— Всего лишь.

— Я готов предоставить все необходимые артефакты.

Артефакты снова принялись летать в воздухе вокруг нас.

— Но могу ли я получить вместе с ними сносные вокальные данные? — задала риторический вопрос я.

— Конечно, нет!

— В таком случае, с этим способом ничего не выйдет. Есть какой-то еще?

Вестник безнадежных битв смерил меня ужасно разочарованным взглядом.

— Как я уже говорил — битва на Арене. Для этого понадобится… Разве что копье. Которое у тебя уже есть. Вот так удача.

— Не очень похоже на совпадение, — сказала я.

— Потому что это не оно.

— Божественная ловушка, зеркало обратного отражения… Копье, — Лукьян принялся загибать пальцы, перебирая в уме все названные артефакты, а потом наградил Вестника безнадежных битв очень долгим и задумчивым взглядом. Это был хорошо знакомый мне взгляд. Такой взгляд, на моей памяти, в арсенале Лукьяна хранился специально для Илариона и вынимался из ножен всякий раз, как цесаревичу случалось жаловаться на отца, советников отца, свою мать, няню, родственников со всех сторон и свою нелегкую, полную бед и лишений жизнь, в целом. Этот был «Мой брат — тупица» взгляд. Мои подозрения крепли с каждой секундой. — То есть склеп Пешковых, получается, обнес ты?

— Нет, — быстро ответил Вестник безнадежных битв и тут же добавил: — Это не я. Это Аврора.

— Я думала, это Роман Пешков, — сказала я. — Авроре-то это зачем? Уже не говоря о том, что она просто не могла этого сделать. Разве она не была заперта в зеркальном пространстве или что-то вроде того? Мне кажется, у нее возникли бы определенные трудности с тем, чтобы банально войти в склеп Пешковых. Который, на минуточку, расположен на окраине столицы.

— Ей и не нужно было делать это самой, — сказал Вестник безнадежных битв. — Будучи хозяйкой стихийной двери воды она обладает властью над водными духами. Ей достаточно было поручить это кому-нибудь из них. Не так ли?

Его вопросительный взгляд был направлен в мою сторону.

— Почему вы спрашиваете у меня?

— Не у тебя, — ответил вместо Вестника безнадежных битв Лукьян. — У барышни Акулины Андреевны Аничковой… что прячется в твоей тени.

Лишившись дара речи от таких новостей я смогла только обернуться и уставиться на свою тень. Но Аглая уже покинула ее и теперь стояла неподалеку. Она не выглядела удивленной или оскорбленной тем, что ее назвали чужим именем. Ее глаза выглядели огромными на ее бледном бескровном лице, на ней было синее платье. Она поежилась при взгляде на Вестника безнадежных битв, и я поняла почему. Их магия принадлежала к противоположным элементам. Теория пяти элементов гласила, что духи, принадлежащие к противоположным элементам, испытывают друг к другу сильную неприязнь. Как и боги. Еще хуже обстояли дела в том случае, если различными были их магические потенциалы. Огонь и вода, земля и воздух. И только эфир стоял в этом ряду особняком — его побаивались абсолютно все.

— Так и есть, — тихо произнесла Аглая.

И после того, как она не стала ничего отрицать, после того, как я вспомнила, что никогда не слышала ни ее отчества, ни фамилии, когда воспоминание о потрепанном парсийском корабле, качающемся на темных волнах, мелькнуло в моей голове — серые доски, рваные паруса, силуэт крылатой женщины и имя корабля, высеченное на борту, выцветшее от времени, но все еще различимое — я осознала, насколько невнимательной и недогадливой была все это время.

Аглая была не просто каким-то случайным призраком.

Она была одной из самых пугающих фигур имперского фольклора.

И монета с фиалкой и кинжалом, что покоилась в моем кармане, предназначалась ей.

Глава 46

Прежде, чем Аглая успела сказать хоть что-то еще, Вестник безнадежных битв — закатить глаза, а Лукьян — выбесить Вестника безнадежных битв одним лишь тем, что он уж слишком надменно моргает, чертог ощутимо тряхнуло.

Температура воздуха по ощущениям упала еще на несколько градусов, и это при том, что в чертоге и без того было прохладно. Взревел ветер. Облака над нашими головами до сих пор лишь хмурые теперь налились черной злобой, и из редких просветов, похожих на узкие глаза доисторического чудовища, стеной хлынул дождь.

Аглая не изменилась в лице. Вода мягко скатывалась по ней, словно Аглая была стеклянной.

Уложенная волной челка Вестника безнадежных битв развалилась и налипла ему на нос.

— Это мой стол, — процедил он.

Стол для игры за секунду до того, как вниз обрушилась стихия, подпрыгнул вверх, отбросил в стороны ножки и завис над нами с Лукьяном, прикрывая от бешеных потоков воды.

— Сам сказал, что я выгляжу больным. Что, если я еще и простужусь? Так и умереть недолго.

— Умри.

— Ну ладно я, — недолго думая принял свою судьбу Лукьян. — Я даже не о себе забочусь. Видишь, рядом со мной барышня. Я забочусь о ней.

— Можете умереть в один день.

Аглая послала Вестнику безнадежных битв убийственный взгляд, и, как мне показалось, вода на него полилась еще сильнее.

— Какое блестящее предложение, — без выражения сказала я, и даже столь же неискренне похлопала, чудом не выронив копье. — Но давайте этот день настанет не сегодня.

На горизонте тем временем уже маячила причина моего беспокойства о том, что все озвученные надежды очень скоро обернутся прахом.

Из глубокого тумана, клубящегося над бескрайними водами черного моря, показалась сумрачная женская фигура. Она неспешно плыла к нам, и, чем ближе она подбиралась к платформе, тем отчетливее проступали сквозь прикрывающую ее призрачную вуаль черты ее внешности.

Она ступила на платформу, и по обе стороны от нее вспыхнули молнии.

Золотые доспехи сверкали в тусклом лунном свете, полившемся сверху, словно кто-то в облаках включил прожектор и развернул его в ее сторону. Перчатки на руках украшали острые алмазные когти, при взгляде на которые Гордей Змеев бы упал в обморок от зависти да так и остался лежать в пыли. Темно-красные волосы были забраны наверх двумя бронзовыми гребнями, из-за чего вся прическа напоминала причудливый рогатый шлем, а раскосые красные глаза горели как два уголька. Женщина ударила о землю тяжелым, очень похожим на мое, копьем, и во все стороны от того, места, куда пришелся удар, разлетелись огненные искры.

Где-то вдалеке заухали совы.

Над водой замелькали их мощные крылья, поднимая на спокойной глади черного моря волны.

Алые губы женщины растянулись в торжествующей улыбке, когда ее пристальный взгляд, поблуждав туда-сюда, остановился на мне.

За ее спиной из воды одна за другой выросли уже порядком поднадоевшие мне бесчисленные тени, чьи белые улыбки служили единственным различимым светом в непроглядной тьме их сути.

На полу зажглись алые буквы:

ГОСПОЖА ДЖАЛАРИЯ ЖЕЛАЕТ ЛИЧНО ОЦЕНИТЬ ТВОЮ ДОБЛЕСТЬ.

Ветер смолк, дождь прекратился.

Все вокруг погрузилось в тревожную тишину.

Тени неспешно двинулись вперед.

Все указывало на то, что по мою душу явилась сама хозяйка чертога.

Так что на всякий случай я поздоровалась:

— О, хм, что ж, добрый… день… вечер… ну доброе что-то там, в общем.

Хотя это было как-то странно. Разве с тех пор, как Первый предсказатель устроил истерику, едва не погубившую мироздание, боги не старались держать дистанцию? Бесчисленные толпы древних существ, всевозможных посланников, хранителей, стражей и прочих духов отлично выполняли работу по передаче сообщений и подношений туда-сюда, не подвергая никого излишнему риску.

Мое самомнение не пронзало небеса, устремляясь к звездам, так что меня вполне закономерно терзали сомнения. Я прищурилась, и вдруг ощутила неприятную боль, словно в глаза насыпали песка. А после образ богини войны подернулся едва заметной рябью, затем снова и снова, словно ветер колыхал занавеску, которую вот-вот должен был сорвать.

Смотреть на нее было так тяжело, что я опустила взгляд и потерла глаза, пытаясь избавиться от неприятного ощущения.

— Ох… — удрученно протянула Аглая.

В тишине отчетливо раздался шлепок, с которым Вестник безнадежных битв впечатал ладонь себе в лицо.

Лукьян протянул мне кружевной платок, удивительно чистый, прямо-таки сверкающий белизной, прежде, чем отправить столешницу в предполагаемую хозяйку чертога. Ее глаза испуганно расширились, она дернулась назад и, поскользнувшись, шлепнулась в воду под недоуменными, полными вопросительных знаков, улыбками резко притормозивших теней.

Столешница пролетела аккурат над ней и исчезла в тумане.

Из воды раздался нечеловеческий визг.

— Аврора, — без тени раскаяния позвал Лукьян, — ну что за маскарад?

***

Стол разломал сам Лукьян, стулья пали жертвами попыток Авроры обрушить на его голову небесную кару за срыв самого неуместного театрального перфоманса в мире, а Вестник безнадежных битв имел имидж слишком суровый, чтобы у него нашлась пара подушек. Так что нам оставалось сидеть разве что на каменном полу, подобрав под себя ноги и стараясь не сутулиться так, словно вместо позвоночника у нас была оглобля.

Ладно, последнее касалось исключительно меня. У меня одной была нормальная человеческая осанка, отдающая сколиозом.

Все молчали, сверля друг друга сердитыми взглядами.

Аглая и вовсе под шумок улизнула в неизвестном направлении, нырнув в черное море. Вероятно, не захотела краснеть, признавая, что знакома с Авророй. Может, сама Аврора отослала ее. А может, дело было в том, что розы, сковывающие ее руки почти осыпались. Помнится, она говорила, что, если такое произойдет, ее настигнет нестерпимое желание открутить мне голову. Так что, может, оно и к лучшему. Хотя то, что мне вновь не удалось поговорить с ней, невероятно удручало. У нее были ответы на бесчисленное множество моих вопросов. Впрочем — не только у нее.

Здравый смысл велел мне молчать. Но негодование оказалось сильнее осторожности. Я чувствовала себя ужасно обманутой.

— Чертог-то хоть настоящий? — сварливо поинтересовалась я.

— Да, — на удивление осмысленно фыркнула Аврора.

Тени под ее глазами растеклись, придав ей вид полубезумного енота.

— Нет, — покачал головой Лукьян.

Зависшая над его головой крохотная туча лила на него дождь изо всех сил.

— В некотором смысле, — уклончиво произнес Вестник безнадежных битв.

Он предпочитал разглядывать облака. Может, надеялся, что о нем вообще забудут и он тоже сможет ловко нырнуть в море и уплыть куда подальше.

Все три ответа прозвучали одновременно, и атмосфера мгновенно стала еще более мрачной.

У меня было какое-то странное чувство. Словно ситуация была мне хорошо знакома. Но, честно говоря, я не могла припомнить, когда бы еще мне не посчастливилось оказаться в подобной компании.

— Вестник тоже ненастоящий?

— Нет, настоящий. И даже не один.

Лукьян с намеком посмотрел на Аврору.

Я тоже посмотрела на нее.

— Серьезно?

— Да.

— Так это…

— Вестница сердечных клятв, — широким жестом представил ее Лукьян.

— Ого, — протянула я. — И зачем же, — наконец-то задала я вопрос, на который так и не могла придумать никакого ответа, — Вестнице сердечных клятв проклинать пансион, красть Илариона… Кстати, еще раз, где он, он жив? И наконец — зачем было создавать фальшивый чертог и заманивать в него меня?

— Ты удивляешься?! Почему ты удивляешься?! Почему ты не поняла?! — возмутилась Аврора, гневно тыча в меня пальцем. — Я же с самого начала тебе все рассказала! Ты меня слушала? Почему ты меня не слушала?! Ты что, так ничего и не поняла?!

— Ну вообще мне тоже интересно, — перебил ее Вестник безнадежных битв.

Вестница сердечных клятв так и замерла, широко раскинув руки и хлопая глазами как вытащенная из воды рыба.

Она всем корпусом развернулась к Вестнику безнадежных битв и ахнула.

Если она сейчас хлопнется в обморок и опять ничего не расскажет…

— Тебе интересно?! — снова завизжала она.

Где-то наверху отвалился и рухнул вниз кусок скалы.

— Тебе?! А ты не видишь?! Ты ослеп? Ослеп? Ааааааа! Я говорила, говорила, что эти блестящие пуговицы не доведут тебя до добра!

— И это мне говорит кто-то, кто при каждом удобном случае принимается завывать из-за занавески…

Палец Авроры с длинным черным ногтем, блестящим в полумраке безошибочно указал на невозмутимого Лукьяна, который даже уши от сотрясающего округу визга не прикрывал.

Я скосила на него хмурый взгляд.

Так.

Только мне могло так повезти, да?

— Ты должен был понять хотя бы из-за него! Да ему же на все плевать! А тут! Все еще не понял?! Не понял?!

Вестник безнадежных битв внимательно посмотрел на меня, потом прикрыл рот ладонью в жесте глубокого потрясения и перевел вопросительный взгляд на Вестницу сердечных клятв. Она активно закивала. Вестник безнадежных битв потерял связь с реальностью от шока.

В мою голову одна за другой стали проникать ужасные догадки.

Меня приняли за какую-то кошмарную потустороннюю хтонь.

Я не помнила, но должна была кому-то денег.

Я обругала чьего-то жреца и даже не заметила.

— Если ты уже исчерпала весь свой запас веселых фокусов, — сказал Лукьян, обращаясь к Авроре, — то, может быть, мы все же услышим, что за кашу ты умудрилась заварить?

— Ладно, — процедила она. — Повторю все еще раз. На примитивном языке.

Вот спасибо, наконец-то.

Но прежде, чем Аврора приступила к рассказу, туча над головой Лукьяна превратилась в клоунский парик и шмякнулась ему на голову.

— Хе-хе.

— Вау. Я просто поражаюсь тому, насколько ты деградировала за все эти годы.

Аврора много чего знала.

Вестник безнадежных битв тоже кое-что знал.

Лукьян был человеком очень скромным и застенчивым, он ничего не знал, но зато весьма достоверно предполагал. Худшее.

Если бы мой мозг уже не был испорчен годами чтения того паршивого романа, в который я угодила, я бы вообще ничего не поняла. К счастью, это была очень знакомая мне манера повествования.

Итак, все началось с того, что Вестница сердечных клятв, судья царства мертвых, хозяйка стихийной двери воды и актриса, которую выперли бы из любого театра, куда бы она не решила заявиться, за исключительно бездарную актерскую игру, чьи картины повергали в ужас армии, чьи песни-предсказания вынуждали предсказателей каждый день жалеть о том, что они не оглохли до того, как в них проснулся дар, из-за бесконечной череды неудач на творческом поприще стала использовать могущественный небесный артефакт — Чашу истины — не по назначению.

Она принялась заваривать в ней лапшу…

— Не было такого!

— Да? — удивленно приподнял брови Лукьян. — Правда что ли? Ну и как же тогда вся эта лапша оказалась у тебя на ушах?

Глава 47

Были те, кто начинал свой рассказ издалека, те, кто начинал его с покашливания, с сопения, предсмертных хрипов, с отвлеченного вступления. Аврора начинала не только со всего этого разом, но еще и с того, что страшно таращила глаза, и это задавало повествованию определенный тон.

***

На заре времен в чистом поле возвышался холм, на холме стоял храм, и там — годами никто не прибирался. Никаких прихожан. Никаких подношений. Статуи покрывались пылью, окна затягивались паутиной, а фрески осыпались на пол, и поблизости не видно было даже ни одного разбойника или дебошира, который бы прилепил их обратно жвачкой пусть даже из хулиганских побуждений.

Это был храм вестников, и в народе он не пользовался популярностью от слова — совсем. Проблема, возможно, заключалась в самих вестниках.

Во всяком случае — отчасти.

В отличие от богов, являющихся воплощением стихий, вестники были хранителями мирового порядка. Они не принадлежали к какой-то конкретной стихии, их силы не были ограничены ее возможностями. Вестники были лишь сторонними наблюдателями, присматривающими за стихиями, за их богами, духами и — Первым предсказателем, за этим парнем и вовсе нужен был глаз да глаз.

Именно поэтому вестники черпали свои силы из законов мироздания, а не из стихийных элементов. Чтобы никто из тех, за кем они должны были следить, не мог повлиять на их решения.

Они были очень близки к людям, внимательно слушали все их молитвы и желания, всегда старались исполнять их, решать возникающие проблемы, предотвращать грядущие бедствия и нести заблудшим душам свет.

Так как они сами это понимали, конечно. Очень буквально. Что создавало недопонимания на каждом шагу. От вестников старались держаться как можно дальше, опасаясь всевозможных бед и несчастий, а их храм очень быстро стали называть Заброшенным. Даже жрецы не решались его посещать.

Вестница сердечных клятв покровительствовала истине.

Она следила за тем, чтобы сделки не нарушались, а обещания выполнялись. Помогала увидеть подлинную суть вещей. Осознать свои настоящие чувства. Отыскать в зеркале неподдельное отражение души.

Но истинный облик некоторых вещей ужасен, правда болезненна, а обещания невыполнимы.

Невесты просили о том, чтобы возлюбленные хранили им верность до самой смерти, и, стоило тем бросить всего один взгляд на другую красавицу, их и в самом деле немедленно настигала смерть. Торговцы молились о том, чтобы непременно вернуться домой из поездки, какой бы сложной она не оказалась, и, повстречав в далеких краях свою смерть, их души еще долго блуждали по свету, ища дорогу к родному порогу, обретали покой лишь постучавшись в родную дверь, до этого успев перепугать всех вокруг. А кто-то хотел узнать, каким он станет через несколько лет, и видел в зеркале истлевшие кости.

Вестник безнадежных битв покровительствовал славе.

Он мог помочь разнести ваше имя по свету, одержать победу в любой битве, остаться в памяти людей на века, стать героем легенды. Он помогал обрести мужество и небывалую смелость.

Но у всякой победы есть цена, и она бывает ужасно высокой. У всякой известности есть неочевидная тень. И тень эта — зависть. Получив почести и славу люди обнаруживали себя совершенно одинокими, жизнь казалась им бесцельной, а близкие — готовыми в любой момент всадить нож в спину предателями.

Вестник непрошенных шансов покровительствовал удаче.

Он одаривал людей везением и помогал в исцелении, но иной раз это везение совсем не ощущалось везением. Человек мог сломать ногу и пропустить важную встречу. По дороге на ту встречу его бы непременно поджидал разбойник с острым ножом, но где теперь был тот разбойник? Никто не знал о нем и даже не мог ничего подобного предположить. Зато сломанная нога была прямо здесь и после молитв об удаче выглядела колоссальной насмешкой. Даже если заживала она очень быстро.

Вестница судьбоносной скорби покровительствовала смерти.

Она помогала справиться с утратой и найти утешение. Она никого не убивала, не проклинала и не терзала от нечего делать, она всего лишь старалась предупреждать людей о грядущей кончине, чтобы они могли успеть попрощаться и завершить все свои дела. Для этого она даже принимала облик их близких, когда являлась им под окна, чтобы сообщить эту грустную весть. Ей и самой было так тоскливо, что она неизменно принималась рыдать каждый раз. Без исключений.

И это выглядело весьма и весьма пугающе.

Но даже она не могла сравниться с Вестником неизбежного ужаса, который покровительствовал страху. Потому что вот он-то как раз пугал всех вокруг совершенно осознанно.

Он предостерегал от нарушения законов мироздания, совершения злых дел и наказывал тех, кто плевать хотел на те самые предостережения, несмотря на все те красочные кошмары, что снились ему по ночам, раскаты грома, сверкающие над его домом и завывания призрачных псов за его дверью. И, хотя больше всех по башке неизменно получал Первый предсказатель, Вестнику неизбежного ужаса приходилось также гоняться и за злыми колдуньями, обнаглевшими духами, алчными драконами, свихнувшимися богами и — тараканами, которые развелись в заброшенном храме в масштабах, приближающих мир к катастрофе.

— Не уверен, что это достойное использование небесного артефакта, — сказал Вестник безнадежных битв, когда Свирепая свирель с грохотом обрушилась на очередного усатого нарушителя.

Вестник неизбежного ужаса ничего ему не ответил.

Он к тому моменту уже ненавидел вообще всех вокруг — тараканов, других вестников, булочки с изюмом, которые за обе щеки уплетал Вестник непрошенных шансов и — Первого предсказателя, который те самые булочки принес и развел тут царство крошек, а теперь взобрался на ближайшую колонну и истерично визжал, требуя, чтобы кто-нибудь извел всю ту мерзость, что его стараниями бегала по полу туда-сюда. Вестник неизбежного ужаса мог только сердито скрипеть зубами. Если бы кто-то хотя бы протирал пыль… Но нет. В нелегком деле уборки Первому предсказателю неизменно мешало его раздутое самомнение.

Один особо жирненький таракан взобрался вверх по колонне вслед за Первым предсказателем и, обогнав его на добрых два метра, все же не удержался и шмякнулся прямо тому на лоб.

Первый предсказатель с воплями вылетел из храма, изо всех сил размахивая руками, создавая вокруг себя вихри, вспышки и землетрясения. Вестник непрошенных шансов жевал. Вестник безнадежных битв бубнил. Вестница сердечных клятв пыталась пристыдить тараканов и тем самым прогнать их прочь, а Вестница судьбоносной скорби плакала. Потому что ей было жалко тараканов, которых с тихой яростью продолжал лупить Свирепой свирелью Вестник неизбежного ужаса.

Именно в этот момент в храме и появился кое-кто еще.

Жрица.

Самая бездарная двоечница жреческой школы, которую сослали куда подальше, чтобы она не мозолила глаза и не позорила профессию.

И после того, как она застала всю эту умопомрачительную картину — не удивительно, что впоследствии она никого из них, ни вестников, ни Первого предсказателя, не воспринимала всерьез.

А стоило бы.

Она сделала очень многое. Она вынудила Первого предсказателя взять учеников и научить людей магии, чтобы противостоять злым духам. Создала карты для общения с вестниками для получения предостережений и советов. Обнаружила проявления темных богов, о существовании которых прежде никто и не подозревал, разгадав, почему молитвы той или иной стихии стали оборачиваться против тех, кто их возносил.

И именно поэтому, когда Первый предсказатель задумал перевернуть мир с ног на голову, прибрать к руками все пять стихий, став единственным, кому бы они подчинялись, он начал с того, что проклял жрицу, которая к тому моменту уже стала Верховной жрицей Первого храма.

***

— Именно поэтому, — сказала Аврора, — Верховным жрецом с тех пор может быть лишь мужчина. Потому что должность Верховной жрицы Первый предсказатель проклял. Какая бы женщина не стала ей, ее немедленно постигнет несчастье.

Я не стала спрашивать, скольких жриц постигло несчастье прежде, чем эта закономерность была выявлена.

***

Так что в скором времени жрица умерла, и, пока вестники оплакивали ее, Первый предсказатель воспользовался этим и принялся сеять повсюду хаос. Он создавал монстров, устраивал стихийные бедствия и преследовал богов. Он запирал их во временных разломах, вызывал на дуэли, в общем, он пытался оборвать нити их жизней всеми возможными способами. Для этого он даже воспользовался Книгой жизни и смерти, вычеркнув из нее их имена.

Один за другим боги впадали в вечный сон и так до тех пор, пока у Первого предсказателя не кончились чернила.

Это случилось как раз в тот момент, когда очередь дошла до Ведании.

Благодаря этой заминке богине времени удалось вырвать из рук Первого предсказателя Книгу жизни и смерти и спрятаться в своем чертоге, запечатав его для всех, кроме хранительницы Книги жизни и смерти — Вестницы судьбоносной скорби. Ведь теперь, кроме Первого предсказателя, только Вестница судьбоносной скорби могла использовать этот небесный артефакт.

Богиня и подумать не могла, что это решение стало огромной ошибкой.

После того, как стихийные боги впали в вечный сон, некому стало контролировать потоки стихийной магии, и мир погрузился в хаос. Заклинания не работали. Духи и монстры были неуязвимы. Чары забвения моментально рассеивались, чары исцеления оказывались бессильны даже против самых простых и незначительных недугов. И что куда хуже — магия начинала разрушать души людей. Магия всегда была силой окружающего мира, которую маг притягивал светом своей души, которой он наполнял свой источник, но у всякого источника был предел. Без богов, которые контролировали бы силу этого притяжения, магия в источниках стала переливаться через край, медленно убивая своих обладателей.

И победа над Первым предсказателем не решала этой проблемы.

Вестница судьбоносной скорби вновь вписала в Книгу жизни и смерти имена богов, но, прежде, чем они бы восстановили всю свою мощь и смогли шагнуть за пределы Вечного сада, должны были пройти века. А до тех пор вестникам пришлось поделить ответственность за стихии и опустевшие божественные чертоги между собой, да к тому же создать стихийные двери, которые бы направляли и контролировали магические потоки магии стихий. В основу каждой из дверей они заложили часть души Первого предсказателя, потому что только его душа была создана из всех пяти элементов.

И, хотя это была заплатка на разрушающемся фундаменте старого дома, это работало, пускай и не без недостатков.

И именно эти недостатки так сильно тревожили Вестницу сердечных клятв. Ее волшебные глаза смотрели и видели слабый туман, стелящийся по земле, практически невидимый человеческому глазу, белые и алые цветы с черной сердцевиной, распускающиеся на деревьях желаний, призраков, чья сила и мощь были слишком велики и бесчисленное множество волшебных существ, которые научились менять свою форму. Все это свидетельствовало о том, что что-то было неладно со стихийной дверью эфира.

Но это было возможно лишь в том случае, если бы та приоткрылась.

За стихийной дверью эфира присматривала Вестница судьбоносной скорби, и она ничего не говорила о проблемах с дверью. К тому же для того, чтобы сорвать замок со стихийной двери эфира кому-то пришлось бы подменить в Книге жизни и смерти пять жизней и смертей — бога, духа, вестника, мага и волшебного существа. Но никто, кроме Ветницы судьбоносной скорби не смог бы этого сделать…

***

— И она это сделала, — вздохнула Аврора. — Дверь эфира с самого начала была приоткрыта, потому что она подменила жизнь и смерть бога природы и Первого предсказателя. За стихийной дверью эфира находилась не просто часть его души, а само его существование в этом мире. Стоило ей открыться, как открытие всех остальных дверей стало лишь вопросом времени.

— Но ведь для того, чтобы она открылась, Вестнице судьбоносной скорби пришлось бы найти еще четыре ключа. Подменить еще четыре жизни и смерти. Нельзя было просто отобрать у нее книгу?

— К тому моменту, как я догадалась обо всем, она уже сбежала из Вечного сада вместе с артефактом и даже успела использовать его еще несколько раз.

— Ух ты, — присвистнула я. — Такой сильный и могущественный артефакт. Странно, что она не написала в нем, чтобы все вестники разом умерли. Вы ведь так сильно мешаете ее планам.

— Она не может этого сделать, — сказал Лукьян, его взгляд скользнул к Авроре. — Во всяком случае, она не может вписать туда всех разом.

— Почему нет?

— Потому что Книга живых и мертвых пишет себя сама, — сказал Лукьян. — Все, что дозволено Вестнице судьбоносной скорби — это исправления. И она не может вносить их чаще, чем раз в пятьдесят лет. И даже так она тратит на это время и силы. Отдает часть своей жизни. К тому же исправление не может быть любым. Можно вписать вместо вычеркнутой души лишь похожую на нее душу. Примерно того же порядка. Того же элемента. Найти эти пары совпадений было очень непросто, и именно поэтому возрождение даже части души Первого предсказателя заняло у нее столько лет.

— Я думала, что смогу уговорить ее, — продолжила Аврора. — Вразумить. Я даже никому не сказала о том, что обнаружила бреши в стихийной двери эфира. Думала решить эту проблему самостоятельно.

— Но ничего не вышло, — догадалась я.

— Да. К тому моменту, как мне удалось найти ее в мире смертных, она как раз собиралась использовать очередной ключ. Подменить жизнь и смерть вестника. И она… подменила мои.

***

По словам Авроры, бродившая по миру легенда о зеркальном духе, послужившая основой для одноименной театральной постановки, ночных кошмаров всех режиссеров мира, молоденьких актрис и жителей крохотных городков, куда никакие приличные театральные труппы со своими представлениями не приезжали, только всевозможные проклятые, сомнительные личности, призраки и мошенники всех мастей, эта самая легенда была — о ней.

И там было примерно пятьдесят процентов откровенного вранья.

Вестница судьбоносной скорби спряталась в мире людей. И она, и артефакт стали невидимы для глаз небес. К тому же большая часть ключей к стихийным дверям также находилась в мире людей. Нахождение там же Вестницы судьбоносной скорби было весьма и весьма дурной новостью.

Существовало всего два способа, с помощью которых вестник или божество могли провернуть подобный фокус. Спуститься в мир людей.

Воплощение и нисхождение.

Воплощение подразумевало временное пребывание в подходящем сосуде — образе, теле животного или медиума, с весьма разрушительными последствиями для последнего, потому что сила небесных существ была слишком велика, чтобы душа любого человека могла долго выдерживать подобное соседство. Даже рядом со статуями или картинами было тяжело подолгу находиться в те минуты, когда небесное существо занимало его.

Нисхождение же могло нанести вред уже самому небесному существу.

Для нисхождения нужно было отыскать в мире людей душу, чья нить судьбы должна была вот-вот оборваться, и в тот самый краткий миг испить огненный напиток забвения из Чаши истины, чтобы искра магии, что оставалась в теле в течение нескольких дней даже после смерти, не сожгла нить души небесного существа, и занять выбранное тело, подменив нить души изначального владельца — своей. С тех пор его магия была ограничена, он был подвержен всем рискам смертного существа и не мог вернуться к своей изначальной форме до самой смерти, которой отныне было суждено настигнуть его в мире людей.

Но эту неудачу при желании можно было свалить на Фату Милостивую.

Ведь всю эту канитель с нитями душ и искрами магии с самого начала придумала она. Для чего вообще нужно было придумывать что-то настолько сложное? По целому ряду причин. Нельзя было занять тот образ, который тебе не принадлежал. Нельзя было занимать тело животного дольше одних лунных суток, чтобы не уничтожить его душу. Тело медиума же выдерживало от нескольких месяцев до нескольких лет. К тому же всегда требовалось подобрать ключ к разуму выбранного медиума. А это зачастую подразумевало обман, ведь только сладкие грезы способны усыпить чью-то бдительность. Но вестники не могли обманывать без серьезных последствий. Ложь причиняла им боль. Разрушала их души.

Нисхождение же длилось целую человеческую жизнь.

И все, что нужно было для него, так это подгадать время.

Вестница судьбоносной скорби не рискнула использовать Чашу истины, а, может, и вовсе не могла, это бы привлекло к ней слишком много ненужного внимания других вестников, поэтому она спряталась в мире людей, используя чары воплощения.

Это был огромный шаг назад — от сочувствия тараканам к совершенно наплевательскому отношению к тому, что твои чары кого-то убьют. Или к тому, что они разрушат твою собственную душу.

Аврора не собиралась идти по этому пути. У нее не было времени на то, чтобы найти того, кого ей удалось бы облапошить и уговорить сдать угол в своей голове с весьма вероятной перспективой с той головой попрощаться. Она не могла быть уверена в том, что какая-нибудь одна единственная ложь ее не убьет и не умела врать настолько виртуозно, чтобы ее нельзя было уличить во вранье, совершенно не верила в силу говорящих статуй (вряд ли ей бы удалось оказаться ровно в той, которой было бы суждено упасть на голову Вестнице судьбоносной скорби). И в облике белки-летяги она бы тоже наверняка — пролетела со всеми своими надеждами. К тому же, что можно было решить за один день?

Так что ей оставалось лишь использовать чары нисхождения.

Так у нее было бы достаточно времени для того, чтобы привести в исполнение свой план. Или скорее — вообще его придумать.

Искать Вестницу судьбоносной скорби в мире людей было равносильно поискам иголки в стоге сена. Авроре оставалось уповать лишь на везение. Среди небесных артефактов как раз был один, способный ей в этом помочь. Двусторонняя монета. К сожалению, это был не ее артефакт. Так что пришлось бы что-то объяснять, как-то оправдываться, придумывать невесть что в попытках выцарапать его из лап Вестника непрошеных шансов.

А у Авроры на это совершенно не было времени.

Вместо всех этих бесполезных телодвижений она Двустороннюю монету просто… одолжила. Скажем так.

Аврора отхлебнула воды забвения из Чаши истины, поставила Чашу истины на видное место, чтобы в том случае, если с ней что-нибудь случится в мире людей, и она не вернется, другие вестники смогли ее найти (но не наклеила соответствующий стикер, забыла про указатель и никого не предупредила, так что впоследствии другие вестники очень долго ходили кругами возле того самого видного места и ничего не находили), покрепче сжала в кулаке Двустороннюю монету и с громким «фух» упала в мир людей. Вообще-то она хотела сойти вниз красиво и неспешно, но… Но Двусторонняя монета в ее руках определенно работала не так как надо, и это было первым дурным предзнаменованием, которое Аврора благополучно — не заметила.

В мире людей в крохотной лаюньской деревушке как раз хоронили — сваху. Сваха была совсем молодой, но невероятно злобной и склочной особой, к тому же она была широко известна своим дурным вкусом (который сама Аврора нашла весьма достойным, ну, оно и понятно, что та, что другая сильно тяготели к чокерам и смоки айс) завистливым нравом и тем, что в пух и прах разругалась почти со всей своей родней. Сердобольные родственники полагали, что вместо того, чтобы раздавать советы другим, этому начинающему специалисту не помешало бы для начала устроить свой собственный брак. Так что, когда сваха умерла от продолжительной простуды — все только вздохнули с облегчением.

Деревенский староста вышел на середину зала прощания, вытер слезы, которые текли из его глаз не от печали, а скорее из-за того, что запах лилий, пропитавший каждый уголок этого скорбного похоронного дома, был слишком ядовит и резок, и как раз открыл рот для того, чтобы завершить все прощальной речью, которую он репетировал не один день, когда услышал позади себя какое-то шуршание. Лица присутствующих подозрительно побледнели, и, когда староста обернулся на шуршащий звук, к гробу, ему оставалось разве что хлопнуться в обморок, столь сильное потрясение настигло его в тот момент. Потому что ровно так, как она упала с небес, с монетой в руках, занявшая тело свахи Аврора в ту минуту села в гробу, тряхнула лохматой головой, расшвыривая в стороны те самые лилии, и оглушительно чихнула.

— Ну ты посмотри, что за женщина, — фыркнул кто-то. — Ничто ее не берет. Даже из преисподней ее выгнали. Еще и приплатили, чтобы ушла.

Чары забвения не только полностью исцеляли тело, но и затуманивали разум Авроры еще порядка двух месяцев, так что перед тем, как вспомнить о том, кто она такая, и в чем состоит ее главная миссия, она успела показать всей деревне, что прежняя их сваха была еще очень даже ничего, а вот теперь-то она превратилась в по-настоящему злого духа.

Жители деревни даже скинулись и заплатили жрецу, который должен был избавить их от этой напасти. Но им попался по-настоящему талантливый жрец, и, смекнув, кто именно перед ним, он только сказал:

— Молитесь, и однажды небеса уведут ее отсюда.

— Точно? — нервно поинтересовался староста.

Рано овдовев, причем не один раз, а целых пять, ужасное невезение, которое никто не мог объяснить, и пожелав жениться вновь, непременно на молоденькой и хорошенькой девушке, которая бы умиляла его взор, он обратился к свахе с надеждой на то, что его высокая должность заставит сваху вести себя с ним вежливо, но вместо долгожданных портретов первых красавиц деревни он получил… Тоже портреты красавиц деревни.

Вот только все они были поминальными.

Поминальными портретами его жен!

— Куда тебе еще одна, когда у тебя их и без того так много? — надменно спросила сваха. — Разве ты не обещал каждой из них, что будешь любить ее вечно? Что будешь ей верен?

К тому моменту прошло уже достаточно времени, чтобы к ней в полной мере вернулись все воспоминания, и первым делом она принялась за свою основную работу — поиск тех, кто нарушил данную клятву.

Ее глаза зло сверкали красным светом, за ее спиной клубился подозрительный призрачный туман.

Деревенский староста всерьез опасался, что сваха как-нибудь заставит его выполнять все свои многочисленные обещания. И не только те, что он давал женам. Он так-то вообще много кому чего обещал, не хватало еще, чтобы это все к нему вернулось.

— Да, точно уведут, — успокоил его жрец. — Очень далеко.

Но вовсе не небеса увели Аврору из той деревеньки, а — письмо.

Как это часто бывает — стоит только вам открыть свое дело, сразу же откуда ни возьмись появляются родственники, которым нужна ваша помощь. Срочно. Обязательно. И непременно — совершенно бесплатно.

Для Авроры такой родственницей стала одна из ее сестер, которая искренне верила, что, если уж Аврора решила стать свахой, то в первую очередь она должна была устроить именно ее брак. Ведь без свахи несчастная не справлялась и не могла найти никого, с кем захотела бы связать свою жизнь. Вообще никого не могла найти. Что было, в общем-то, не слишком удивительно, ведь она практически никуда и не ходила. Не заводила новых знакомств. Однако совсем недавно она кое-кого все же встретила, но была совершенно не уверена в их совместном будущем, так что ей непременно нужен был совет. И астрологический прогноз. И звездная карта совместимости. И помощь в оформлении свадебных приглашений — тоже. Было бы вообще замечательно, если бы Аврора сама их напечатала и сразу привезла с собой. В конце письма как раз было несколько желаемых вариантов дизайна.

Аврора бы непременно махнула на это письмо рукой, она не собиралась и дальше быть свахой, куда больше ее манила сцена, но тут в дело вступили чары Двусторонней монеты. Во всяком случае, именно так решила Аврора, когда заметила, что на письме сверкал отчетливый магический след… Вестницы судьбоносной скорби. А значит, либо та и была сестрой, приславшей Авроре письмо, либо — кем-то из ее ближайшего окружения. Она была так близко, что все предметы вокруг нее запоминали ее присутствие.

Если бы Аврора подумала об этом чуть дольше, она бы поняла, что даже для небывалой удачи — это был слишком уж быстрый результат. Ей стоило вспомнить и о том, что, будучи хранительницей Книги живых и мертвых, Вестница судьбоносной скорби не могла не заметить, что чье-то имя появилось на странице мертвых, а на странице живых на его место встал не прочерк, а имя Авроры.

Письмо, которое она получила, было ловушкой.

Но Аврора еще помнила те времена, когда Вестница судьбоносной скорби учила лягушек петь поминальные песни для тех, о ком некому было вспомнить, в сезоны дождей.

Когда кто-то, кого ты знал, меняется в худшую сторону, это не то, что так легко принять.

Так что Аврора в тот же день поярче накрасила глаза, чтобы даже комары отлетали прочь от того угнетающего чувства, которое производил на всякого, у кого были глаза, ее макияж, и отправилась прочь из Лаюня. В Азарский алтынат. Ведь именно там, судя по адресу, указанному в письме, находилась ее сестра. Земли Лаюня и Азарского алтыната разделяло Древнее море. Его глубокие темные воды скрывали в своих пучинах сокровища и чудовищ. На дворе была осень. Время штормов. Быстро найти подходящий корабль Авроре бы ни за что не удалось.

Поэтому она решила воспользоваться услугами Призрачного лодочника.

Для того, чтобы его лодка показалась из тумана, до захода солнца необходимо было отыскать на причале призрак цветочницы и за бесценок купить у нее букет лилий. А после — просто ждать. Призрачный лодочник ненавидел резкий и удушливый запах этих цветов, который стелился над морскими водами, так что он непременно поспешил бы как можно скорее увезти вас на тот свет.

Авроре пришлось обойти пять причалов прежде, чем она отыскала цветочницу. Еще два часа ей пришлось проторчать на самом причале. Под промозглым осенним ветром и накрапывающим дождем.

И вот — ее извозчик пристал к берегу.

Аврора бросила в лодку сначала один свой чемодан, затем второй, третий… и, когда лодка уже просела вниз на добрых полметра, забралась в нее сама.

— В Азарский алтынат. Заплачу в конце поездки.

У Призрачного лодочника не было видно глаз, лишь один большой капюшон, но даже этот капюшон выглядел весьма пораженным. Весьма пораженным чьей-то наглостью.

— Это не такси! — рявкнул он во всю мощь своих призрачных легких.

— Плачу двойную цену. Да ты хоть знаешь, кто я?!

— Перед лицом смерти все равны. А ты, к слову, даже не мертвая. Вылезай.

— Ну а если я боком сяду, например? А? Совсем никаких идей?

— Нет.

Аврора сердито скрипнула зубами. Ну конечно. Конечно. Вот была бы тут не она, так этот неудачник уже греб бы в сторону подземного царства брассом.

— Я известный небесный дух! Ты меня бесплатно должен везти, а не то я распущу про тебя такие слухи, что тебя мигом сомнут конкуренты!

— На этом рынке я монополист. Вряд ли.

— Тройная цена за поездку!

На самом деле, у Призрачного лодочника был свой бизнес, а души он развозил так, в свободное время, и эти лишние деньги очень бы ему пригодились. Для развития того, другого бизнеса.

— Мои извинения, госпожа Вестница сердечных клятв. Не признал.

Призрачный лодочник ловко водрузил на нос лодки шашечки, и они с Авророй — поплыли в Азарский алтынат.

Глава 48

Несмотря на толпы призраков, пауков размером с дом, лягушек-людоедов, красавиц с хищными взглядами и красавцев с острыми когтями, которые они ловко прятали за блеском сверкающих нитей жемчужных браслетов, главной опасностью в Азарском алтынате все же были — торговцы. Но вовсе не потому, что все в этом далеком заморском крае было так уж дорого. Совсем наоборот. Там все было очень и очень дешево.

Но — с подвохом.

Нигде больше вам не удалось бы отыскать скрытые в пыльных бурях базары, на которых день за днем собирались бы злые колдуны, те, кто хотел за бесценок продать проклятые вещи, и те, кто надеялся всучить кому-нибудь огромные проклятые сундуки с золотом за сущую мелочь, и — ни одного случайного прохожего. Что, в общем-то, и сводило на нет всякий смысл столь желанного обмена и нарушало баланс международной торговли сильнее, чем попытки кого-то из предков Гордея Змеева пририсовать на купюре с и без того высоким номиналом — лишний ноль.

Колдуны приходили засветло, сверлили друг друга недобрыми взглядами до самого заката и с тоскливыми вздохами расходились по домам, пока голодная луна насмешливо хихикала за их спинами.

Нищие мальчишки пробегали через подобные базары со смехом и пустыми карманами.

Богатые караваны, направлявшиеся в столицу, пересекали их с непоколебимостью горной скалы, ни с кем не заводя разговора и никому не протягивая руки.

Аврора тащилась по одному из них, стуча каблуками от негодования и чемоданом — просто потому, что это был весьма тяжелый чемодан. Ее волшебные глаза позволяли ей видеть истинную суть вещей, и для нее азарский базар выглядел еще более уродливым, чем для любого другого человека. Она видела каждую склянку яда, замаскированную под благоухающие цветочные духи, каждую груду костей, замаскированную под драгоценности и каждого человека, в котором было уже куда больше от чудовища, чем от человека.

Злая дрожь проклятий.

Всполохи нарушенных клятв.

Аврора почувствовала себя дурно.

А затем ее внимание привлекло движение справа.

Продавщица в синей шали, женщина, наполовину скрытая в тени прилавка, разговаривала с молодым мужчиной. Это был немного односторонний разговор. Мужчина выглядел настороженным и свирепым, на боку у него висела изогнутая сабля, а над его головой, невидимая для глаз обычных людей, но для Авроры подобная сверкающей звезде, горящей в абсолютной темноте, мерцала вязь обещания. Это был столь яркий свет, что он не оставлял сомнений — каким бы ни было это обещание, человек, давший его, очень старался его сдержать.

— Ах, молодой господин, — поманила его продавщица. — Хочешь, предскажу тебе твою судьбу? Подойди сюда скорее. Вижу, возлюбленную твою совсем рядом с тобой, — ласково продолжила женщина, но уже следующие ее слова заставили бы кого угодно по-настоящему испугаться. — Также близко, как и твою смерть.

Аврора остановилась и посмотрела на прилавок. На нем лежали волчьи черепа, высушенные цветы и свечи. И одна из них загорелась в тот же миг, когда молодой мужчина тоже посмотрел на нее.

Такое старое проклятие.

— Теперь ты скажешь, что его жизнь зависит от этой свечи, — вмешалась Аврора.

Ее голос был очень тихим. Таким тихим, что его практически невозможно было расслышать, к тому же она стояла довольно далеко. Вот только за прилавком был не человек, и слух у продавщицы был невероятно острым, она мгновенно напряглась и настороженно посмотрела на Аврору. Аврора сделала несколько шагов вперед, подойдя почти вплотную к прилавку и протянула руку к той самой свече, без малейшего сомнения тонкими пальцами сдавив ее фитиль.

— Что он будет медленно угасать. Минута за минутой, пока свеча не догорит до конца, и единственный способ избежать этого — сделать то, о чем ты попросишь. А попросишь ты отдать тебе сердце. Ведь, съев его, кто-то из твоих детей сможет распорядиться чужой жизнью куда лучше, чем прежний хозяин.

Последние слова были сказаны уже куда громче. Аврора хотела, чтобы незадачливый молодой господин, который едва не стал жертвой чудовища, понял, что ему следует убраться как можно дальше от этого базара и как можно быстрее.

Огонек свечи потух.

Черепа на прилавке начали медленно рассыпаться в труху, уносимую ветром.

Цветы — чернеть.

Свечи — плавиться одна за другой.

Лицо продавщицы обиженно вытянулось. Она издала возмущенный звук, который больше всего походил на кваканье. Но, прежде, чем Аврора успела сказать что-то еще, прежде, чем раздался еще один недовольный визг лягушки-оборотня, рядом с Авророй воздух расчертила сабля, с одного удара разрубившая прилавок пополам.

— Что ты там кому собралась предсказывать, а?!

Сабля была очень острой, а человек, который держал ее очень злым.

Лягушка бросилась прочь, а свирепый господин бросился за ней в погоню.

Аврора вздохнула и на долю секунды даже пожалела, что вмешалась. Все равно ведь не догонит. Да и благодарности никакой не дождешься. С тем же успехом можно было помочь какому-нибудь пню, отогнав в сторонку облюбовавших его белок.

Аврора медленно зашагала дальше.

Злые колдуны переглядывались, осеняли себя жестами божественного благословения и на всякий случай водружали на лавки таблички «ЗАКРЫТО». Но, то ли против них работал их же нехороший товар, то ли давали о себе знать чары Двусторонней монеты, не все были достаточно быстры, и какому-то несчастному хозяину чайханы все же не удалось вовремя захлопнуть дверь перед носом Авроры.

Сложно было сказать, что имело более кислый вкус, местный чай или ее настроение.

Смеркалось.

Территория Азарского алтыната изгибалась вдоль береговой линии подковой степной лошади, тянулась к горам непроходимыми пустошами, скалилась перевалами и темными ущельями быстрых рек. И, если на вершине этой счастливой подковы поблескивали золотые крыши столицы, на ее концах притаилась смертельная опасность. Шесть дней из семи берега Азарского алтыната окружали шторма, через которые не смогли бы прорваться даже могущественные духи, потому что куда более древнее и сильное существо, запертое на дне залива, в эти шесть дней оплакивало свою давнюю потерю и в бессильной ярости охотилось на моряков, и даже в седьмой день единственной дорогой, ведущей в столицу из той точки на карте, где оказалась Аврора, была та, что с востока на запад тянулась через Ущелье паучьих снов, которое в последние годы медленно превратилось в ночной кошмар любого путешественника.

Путь по нему занимал три дня и три ночи, и тот, кто за это время даже на долю секунды смыкал глаза, делал это — навечно.

Ну надо же было Призрачному лодочнику высадить ее именно здесь.

Аврора с сомнением поглядела на поблескивающую между ее пальцев Двустороннюю монету. Пока что все не выглядело так, будто бы ей везло.

Кое-кто однажды сказал ей:

— Может, у небесных артефактов и нет души, такой как у человека или духа, но у них совершенно точно есть характер.

Стоило ли ожидать, что монета начнет капризничать? Злиться? Откажется помогать? Она могла скучать по хозяину и обижаться на Аврору? Безопасно ли было полагаться на ее чары? Как знать. Если прежде в мире и был кто-то, кто нравился Двусторонней монете также сильно, как и Вестник непрошенных шансов, этот человек был давным-давно мертв, а его душа была навсегда утеряна в недрах плавильной печи Пеклогора.

Аврора помотала головой, прогоняя внезапно нахлынувшие воспоминания прочь, и бросила взгляд в сторону. Туда, где сидела небольшая группа людей.

Нет, все же ей везло.

Несмотря на то, что прежде Аврора была древним и могущественным духом, прямо сейчас она была человеком, она была очень ограничена возможностями смертного тела. Это означало, что идти через ущелье в одиночку было бы сродни желанию поскорее отправиться обратно на небеса так толком ничего и не добившись. Для того, чтобы пересечь ущелье, люди старались собираться в группы или присоединяться к торговым караванам, которые уже не в первый раз ходили по этому пути туда-сюда. Аврора планировала поступить именно так. Проблема заключалась лишь в том, что начальники караванов с огромной неохотой соглашались взять кого-то с собой в последний момент. В ущелье легко было сгинуть, и никто не мог поручиться, что кто-нибудь из торговцев или путешественников, заплативших баснословные деньги за то, чтобы им помогли добраться до столицы, не успел нажить себе врагов, что захотели бы воспользоваться этой возможностью и подослать убийцу, который подстроил бы несчастный случай.

Караван, с которым надеялась отправиться Аврора должен был уйти еще вчера, но, по словам хозяина чайханы, что-то их задержало. Случилось что-то нехорошее. Это было большой удачей для Авроры, кто знает, когда бы здесь появился другой караван, и в то же время в такой ситуации ее желание арендовать у них верблюда точно не будет воспринято благосклонно.

Пока она гипнотизировала караванщиков взглядом, кто-то сел напротив нее, и грубо поинтересовался:

— Что тебе нужно? Ты уже давно смотришь в нашу сторону. Я видел, что ты не так проста, как может показаться. Ты колдунья. Ты кого-то преследуешь?

Монета в ее пальцах потеплела. Возможно, Аврора все же могла получить нужного ей верблюда без особых усилий. Один верблюд сейчас был прямо перед ней.

Ну или так только казалось.

Потому что в итоге в этом веселом трехдневном туре она усилий приложила — больше всех.

Это был тот самый человек, которого она спасла от лягушки-оборотня. Теперь, хорошенько рассмотрев его, Аврора поняла, что он еще моложе, чем ей показалось на первый взгляд. Это объясняло то, что он был несколько наивен. Начальник каравана нанял его в качестве охранника (Аврора не стала спрашивать, но была почти уверена в том, что за эту работу ему пообещали — немного), так что вполне естественно, что он постарался как можно скорее разобраться с потенциальной угрозой в лице Авроры, потому что он был талантливым магом, талантливым мечником и много еще каких талантов у него было, особенных успехов, например, он достиг на поприще самовосхваления. На что Аврора не постеснялась указать, получив в ответ очень недовольный взгляд и целую кучу совершенно бесполезной информации о его многочисленной родне, которая его не ценила.

У него были темные волосы, карие глаза, светлые как морской янтарь, и вечно недовольное выражение лица. Его звали Эфа. И он направлялся в столицу Азарского алтыната для того, чтобы…

— Чтобы ограбить дворец алтана? — переспросила Аврора.

Кажется, у нее тут была еще не самая дурацкая цель путешествия.

— Именно.

— Ты так спокойно рассказываешь о своих планах первой встречной, ты действительно очень… — Аврора задумалась, как бы выразиться помягче, — смелый человек.

— Я собираюсь похитить самое драгоценное сокровище, которое скрывают в этом дворце. Тогда я стану самым богатым человеком на свете.

— Возможно, но вряд ли надолго.

— Самым счастливым.

— И очень мертвым.

— Эй!

Ей действительно стоило просто позволить лягушке-оборотню его съесть.

Но, может и хорошо, что ей попался такой болтун.

Благодаря ему Авроре удалось узнать, что пройти через Ущелье паучьих снов можно было лишь заручившись поддержкой мага, владеющего особым даром — даром ужасных слов. Тем, чья волшебная речь создавала столь яркие кошмары, что слушая ее, никто бы не решился сомкнуть глаза за все те три дня, страх бы неизменно будил его, вынуждая оставаться начеку.

— И чем же так страшен сон в ущелье?

— Ты здесь впервые что ли? Ладно. Слушай, вся разгадка в самом названии. Ущелье паучьих снов. Знаешь, почему его так назвали? Раньше это было просто безымянное ущелье, о котором никто и не вспоминал после того, как покидал его. Но несколько лет назад в ущелье завелись страшные чудовища. Пауки-снотворцы. Они обладают особыми чарами, которые погружают попавших под них в беспробудный сон. Никто не знает, что снится тем несчастным, которые угодили в ловушку этих пауков. Зато все знают, что, если те оплетут тебя своими призрачными нитями, от тебя останутся лишь кости. Они очень трусливы и нападают лишь на спящих, так что, казалось бы, нет ничего проще, чем пересечь ущелье. Просто не засыпай. Но кто сможет не спать трое суток к ряду? К тому же, кто способен противостоять усыпляющим чарам этих монстров? Только тот, кто наделен даром ужасной речи. Ни один караван не решится отправиться в ущелье без подобного мага.

И, к несчастью, маг, который должен был отправиться с их караваном внезапно исчез.

Словно растворился в воздухе.

— Значит, — медленно проговорила Аврора, — если найдется кто-то другой, кто обладает подобным даром, караван немедленно двинется в столицу?

— Конечно же! Начальник каравана еще и с головы до ног этого нашедшегося золотом осыплет! Только вот где его найти?

Аврора в упор посмотрела на Эфу.

Эфа посмотрел на Аврору.

— Да ну не.

В ущелье было очень тихо.

Когда-то Первый предсказатель создал пауков-снотворцев для того, чтобы пугать своих учеников. Речь Первого предсказателя была скучной, а лекции невыносимыми, да и сам учитель никому не нравился, поэтому ученики частенько начинали храпеть вне зависимости от времени суток.

Первый предсказатель скрежетал зубами ровно три дня.

А потом создал этих тварей.

Жрица вопила и размахивала копьем, пытаясь попасть по Первому предсказателю.

Первый предсказатель зловеще хохотал.

А его ученики обливались холодным потом, потому что с тех самых пор на всех уроках неизменно сидел мрачный и недовольный тем, что он опять разгребает учиненный братом его меньшим по разуму бардак, Вестник неизбежного ужаса, чье присутствие в виде золотой статуи крылатого мужчины с дудкой не давало никому не только спать, но и — дышать.

Потому что иногда Вестнику неизбежного ужаса тоже становилось скучно. Тогда он принимался наигрывать что-нибудь на Свирепой свирели, и эти первобытные звуки хаоса пробирали всякого случайного слушателя до костей. Может, таков был сам инструмент. Может, звуки, созданные столь древней и мощной магией были невыносимы для человеческого уха. А может — Вестник неизбежного ужаса просто паршиво играл.

В конце концов на заре времен никто еще не успел изобрести сольфеджио и камертон.

Именно тогда, когда стало понятно, что страх и сон плохо сочетаются, была изобретена магия ужасных слов, способная отгонять пауков-снотворцев. Кто бы мог подумать, что они не только не были полностью уничтожены, но и умудрились создать себе целые охотничьи угодья.

Используя магию ужасных слов Аврора немного нервничала.

Это были чары, созданные Вестником неизбежного ужаса, так что, если только он прямо сейчас не был смертельно занят тем, чтобы в очередной раз поймать падающее на землю небо, это могло привлечь его внимание.

Он бы посмотрел вниз, увидел Аврору…

И меньше всего ей хотелось, чтобы какой-нибудь верблюд внезапно повернул к ней голову с горящими потусторонним огнем глазами и поинтересовался:

— Ну и что ты здесь забыла?

Но, как оказалось, это было совсем не то, о чем Авроре стоило волноваться.

Все решили, что предыдущий обладатель дара ужасных слов сбежал с деньгами, которые заплатил ему начальник каравана, не пожелав рисковать жизнью, выполняя сложную и опасную работу. Никто и представить себе не мог, что среди караванщиков притаился тот, кто не верил в опасность ущелья. Тот, кто считал, что рассказы о пауках-снотворцах всего лишь ложь, призванная скрыть истину. Опасны были не выдуманные пауки, а люди с ядовитыми языками, что обещали отогнать их прочь. Так уж случилось, что на протяжении жизни этому мужчине нередко снились сны, которые сбывались. Иногда они были хорошими, а иногда нет, но они всегда ему помогали. Иногда мужчине казалось, будто бы он слышал чей-то нежный женский голос, полный слез, зовущий его по имени.

Так что тот мужчина довольно быстро поверил в то, что это предостережения небес. Прежде они ни разу не обманывали его, вот и теперь, когда ему приснился ужасный сон о том, как караван погубил маг с ядовитым языком, мужчина не стал колебаться и избавился от угрозы с помощью фамильного ножа.

Но злые силы не успокоились, не испугались его и подослали к каравану другую свою прислужницу.

Ущелье было совершенно тихим и спокойным местом.

И потому, когда он ударил Аврору ножом, он ни о чем не сожалел...

***

— Но ты же умерла в пансионе! — воскликнула я.

— Я еще даже в своем рассказе не умерла. Не перебивай меня

***

... к счастью, начальник каравана все же нанял Эфу не просто так.

Глава 49

Подлый обладатель ножа исчез в клубах магического тумана. И кто мог сказать, что за судьба поджидала его в дальнейшем. Уж точно ни на что хорошее ему надеяться не стоило. Кто бы не убедил его в темной природе обладателей дара ужасных слов, намерения у него были недобрые. Палило солнце. Верблюды мотали головами в поисках солнцезащитных очков. Начальник каравана паниковал и бегал между людьми, раздавая пощечины всем вокруг и самому себе больше всех, чтобы никто ни в коем случае не уснул и не стал паучьим обедом.

Потому что Аврора умирала.

Она лежала на земле, раскинув руки в стороны, и трагически стонала от боли, стеклянным взглядом обвиняя небеса во всем, что с ней произошло. По ее щеке катилась одинокая слеза. Песок под ней был красным.

— Он по тебе даже не попал, — Эфа указал на нее острым концом сабли, едва не отрезав нос. — Поднимайся. Я сразу же перехватил его удар. Ты в полном порядке.

— Он ударил дважды.

— Да, и второй раз…

— И второй раз ты пропустил удар!

— Да ради богов, нож же угодил не в тебя, а в твою коробку с румянами! Хватит прикидываться умирающей, ты всех пугаешь!

— В этом-то и смысл.

Дар ужасных слов позволял наделять истории, которые рассказывал маг, первобытным ужасом. Но, по мнению Авроры, одни лишь слова были прошлым веком. Декорации, костюмы и макияж — вот где крылся настоящий страх. Увы, больше никто так не думал, поэтому Авроре все же пришлось снизойти до простых умов и вернуться к скучному и дешевому пересказу страшилок народов мира. Когда те закочились, Аврора принялась рассказывать истории из жизни Первого предсказателя. А, когда и те подошли к концу, настал через историй о вестниках. Их великолепных изобретениях, умопомрачительных решениях и катастрофах, к которым все эти нечеловеческие умственные усилия неизменно приводили.

Тех, кто считал истории скучными, Эфа лупил саблей по голове, так что Аврора за эти три дня довольно сильно прониклась к нему симпатией.

— Что именно ты хочешь украсть из дворца алтана Азарского? — спросила она, когда настало время прощаться.

У нее было хорошее настроение.

Даже если на сердце было тяжело.

Широкая, залитая солнцем дорога расходилась в разные стороны. Горячий ветер трепал одежду, но не приносил облегчения. Глаза Эфы, казалось, дрожали как два огонька свечи, когда он обернулся на голос Авроры. Он сказал, что хочет стать богатым и счастливым человеком, так что, должно быть, он планировал украсть…

— Шампуры? Мангал? Банку с лавровым листом?

Выражение лица Эфы не оставляло сомнений в том, что она не угадала.

— Я сказал из дворца, а не с дворцовой кухни! Самое драгоценное сокровище алтана! Это его дочь! Дочь!

— Зачем красть, когда можно посвататься? — удивилась Аврора. — Это намного проще. Хотя, конечно, дороже. Но зато я могу тебе помочь. Если ты не знал, я сваха. Очень знаменитая и успешная.

В этом далеком краю не было никого, кто знал бы о ее реальных успехах и мог опровергнуть эти слова, так что она должна была звучать очень убедительно.

Но Эфа только рассмеялся.

— Спасибо, конечно, — сказал он. — Но, боюсь, помочь ты мне все же не сможешь.

В Азарском алтынате была гора. На горе стоял золотой дворец алтана Азарского. И было в том дворце сорок башен, одна из которых, самая отдаленная, была столь высокой, что исчезала в облаках. В той башне в окружении бесчисленных шелков и сокровищ была заперта принцесса. Девушка невиданной красоты и небывалого таланта к огненной магии. Способная поджигать вещи одним лишь взглядом, выдыхать пламя, и — заставлять мозги окружающих кипеть…

— Это не принцесса. Это дракон, — сказала Аврора.

— Принцесса!

— Любит золотишко и все поджигать? Дракон.

— Принцесса!

***

— А вы что думаете, принцесса или дракон? — выжидающе уставилась на нас Аврора.

Никто ей ничего не ответил.

Потому что с нами не было Платона.

Тот бы сказал — да какая разница, если тут наверняка замешан Гордей Змеев?

И совершенно неважно, что до его рождения оставалось еще несколько сотен лет.

Если Гордей считал, что за всеми бедами мира стоял Лукьян, Платон, в свою очередь, считал, что за ними стоял Гордей. И только Иларион неизменно стоял особняком во всех этих разборках. Он толком не умел считать, и потому пока что находился со всеми в довольно сносных дружеских отношениях.

***

— Дракон.

— Принцесса!

— Отойдите с дороги, по ней вообще-то люди ходят! Ну что за молодежь!

— Извините, бабуля. Так вот…

Но мало кто знал, что она была заперта там не по своей воле.

— Слово «заперта» немного намекает.

Когда принцесса родилась, над Азарским алтынатом поднялась столь свирепая песчаная буря, что все небо оказалось затянуто песком, и придворные прорицатели не смогли ничего сказать о судьбе принцессы, ведь они никак не могли разглядеть за бурей расположение звезд на небе. Принцесса росла, но никто из прорицателей так и не смог сделать ни одного предсказания о ней, пока одному из них не приснился вещий сон.

В том сне женщина в белых одеждах сидела возле глубокого колодца, на дне которого плескалось звездное небо. Женщина сказала, что в тот день, когда принцесса выйдет замуж — алтан Азарский умрет.

Прорицатель сообщил о предсказании алтану. Алтан не был суеверным человеком, и потому отрубил ему голову. Жизнь потекла своим чередом. И все было относительно спокойно. Пока точно такой же сон не приснился еще одному прорицателю. А затем еще одному. Где-то на казни пятого прорицателя алтан Азарский решил — что-то тут все-таки не так. И, стоило только ему подумать об этом, как точно такой же сон приснился ему самому.

О предсказании нельзя было объявлять во всеуслышание, но его нельзя было и игнорировать. Именно поэтому алтан Азарский решил, что его дочь никогда не выйдет замуж. Но он понимал, что ее не удастся просто уговорить. Поэтому он ее запер. Но она все же была его дочерью, и именно поэтому он оставил ей надежду.

Он сказал, что заботится о ее благополучии и отдаст ее лишь невероятному ученому, великому мыслителю, тому человеку, который сможет отгадать его загадку.

Загадка была следующей — как именно выглядит принцесса?

Более того, всякий, кто пожелал бы отгадать загадку, мог увидеть принцессу и просто описать ее внешность.

Так почему же это так никому и не удалось?

Все дело в том, что алтан Азарский установил вокруг башни особенное магическое плетение. Вокруг башни, на ее стенах и в оконных трещинах повсюду росли прекрасные цветы — следы чар обмана. Они вились под потолком, их лепестки устилали пол и книжные полки. Они оплетали башню целиком, цвели круглый год, и их нежный аромат наполнял собой все вокруг. Это было очень искусное и сильное магическое плетение.

То лицо принцессы, которое женихи видели перед собой, было фальшивым, настоящее же скрывали чары.

Так что никому не удавалось точно описать ее внешность и таким образом разгадать загадку алтана. Со временем и сама принцесса уже не могла сказать, как именно она выглядит. Она смотрелась в зеркало, и всякий раз там было чужое лицо. Желающих разгадать загадку становилось все больше и больше, но все они терпели неудачу, и это стало раздражать принцессу. Она ничего не понимала и очень злилась. На себя, на отца и на тех дураков, которые не бросали попыток рассмотреть ее лицо сквозь чары.

Сама принцесса владела огненной магией.

Некоторые из претендентов на ее руку и сердце начали покидать башню с ужасными ожогами.

А некоторые — не покидали ее совсем.

Так алтан Азарский понял, что принял верное решение.

Если бы однажды настал тот день, когда его дочь все же вышла бы замуж, выбралась из этой башни… Что ж.

Это определенно будет тот день, когда он умрет.

— И почему ты так уверен в том, что сможешь отгадать загадку алтана? — спросила Аврора. — Разве тебя не обманут чары?

— Я смогу, потому что знаю, как выглядит принцесса, — сказал Эфа. — Мне не нужно будет на нее смотреть.

— Неужели? Но откуда ты можешь знать принцессу?

— Я вырос во дворце, понятно? Я не только принцессу, я вообще все здесь знаю. И я пообещал себе, что вытащу ее оттуда, чего бы мне это не стоило!

Ах, так вот, что за обещание сверкало над его головой.

— Ты знаешь всю-всю столицу? — поинтересовалась Аврора.

— Конечно!

Аврора достала письмо, которое ее сюда привело, и протянула Эфе.

— Тогда ты знаешь, где находится это место?

Эфа бегло оглядел конверт. Его взгляд прошелся по нему без особого интереса, пока не остановился на правом нижнем углу. Там, где располагалась печать отправителя.

— Да, — наконец сказал Эфа. — Кажется, нам с тобой в одну сторону.

— О, ты все же поверил в мои способности к сватовству!

— Нет, просто это, — его указательный палец постучал по печати, — совершенно точно печать дворца.

Глава 50

Сны с фальшивыми пророчествами. Женщина в белых одеждах возле колодца, полного звезд. Письмо, отправленное прямиком из дворца алтана Азарского. Аврора узнала бы эти злобные намерения и тысячу лет спустя. Без сомнения, ко всему происходящему приложила руку Вестница судьбоносной скорби. Но зачем? Хотя нет, ответ на этот вопрос был очевиден. Для Вестницы судьбоносной скорби в мире существовал лишь один важный человек.

Первый предсказатель.

В тот день, когда Ведания поручила вестникам заботу о небесных артефактах, она предупредила их о том, что они должны быть осторожны при обращении с этими сокровищами небес.

Всякое сердце подвержено смятению и тоске, необъяснимой преданности и симпатии, способной погубить своего обладателя.

Когда-то миром правил Звездный дракон. Может, именно он и создал мир, а, может, был и иной создатель древнее его, в легендах и мифах всегда очень нелегко отыскать отправную точку, и даже богам иной раз неведомо, с чего же именно все началось. К тому же детали истории, как и ее мораль, могут сильно измениться в зависимости от того, кто именно вам ее рассказывает. В любом случае, в те времена, когда небеса заслоняли его тяжелые темные крылья, на земле свирепствовали бури. Пожары вспыхивали тут и там, обращая все вокруг в пепел. Гремели столкновения древних существ. Толчки землетрясений напоминали бешеное сердцебиение мира, медленно сходящего с ума.

А потом Звездный дракон встретил Лулану.

Фата Милостивая подстроила эту встречу в надежде остановить разрушение мира, ведь Лулана была самой прекрасной и самой коварной из богинь. И Звездный дракон действительно нашел ее сокровищем. А, если драконы нарекали что-то сокровищем, они оберегали его до конца своих дней. Звездный дракон взял свои рога, когти, клыки и крылья, все то, что воплощало его дикость и свирепость, с помощью Пеклогора, бога ремесел, и его мастерской «Сделаем что угодно из чего угодно, но только — по предоплате» превратил их в пять небесных артефактов и отправил Лулане в качестве свадебных подарков вместе с предложением на красивом свитке, демонстрируя тем самым, что любовь способна превратить даже нечто ужасное в подлинную драгоценность, а сам остался ждать ее ответа в Звездном дворце. И это звучало бы весьма пугающе, если бы не тот факт, что «Звездный дракон» было не столько указанием на видовую принадлежность, сколько титулом. Не зря же и его, и Лулану неизменно изображали человекоподобными. Так что рога, когти, клыки и крылья, а также всевозможные другие шипы выступающие тут и там, вероятнее всего, были частями какого-то причудливого волшебного доспеха, обладающего собственными невероятно мощными и зловещими чарами.

Доспеха, прошедшего со Звездным драконом ни один шторм.

И Звездный дракон без тени сожаления пустил его на переплавку.

Не удивительно, что в доспехе зародилась некоторая… обида.

Люди говорили, что, когда солнце проходит по небу, это Лулана едет в свадебных санях в Звездный дворец к своему суженому, а звезды, что появляются после заката на небосклоне — их дети. И, хотя солнце не перестало обходить землю даже после того, как Лулана из-за козней Первого предсказателя погрузилась в долгий сон, доля правды в этой легенде все же была. Их союз со Звездным драконом и в самом деле дал жизнь бесчисленному множеству звездных духов, чьи сверкающие глаза, следящие за всем происходящим на земле, можно было увидеть ночью.

С тех пор, как Звездный дракон выковал небесные артефакты в огне своей магии, и до конца времен они хранили в себе след его свирепости и глубины его чувств. И всякий, кто брал их в руки, обрекал себя на то, чтобы однажды испытать то же смятение и тоску. Провести века в ожидании и надежде. Именно поэтому боги и духи так старались ни во что не вмешиваться, и ни к кому не привязываться. Потому что всякая такая нить привязанности, на первый взгляд, даже самая тонкая, сотканная из нежного шелка, в любой момент могла обернуться грубой холщовой удавкой на их шее.

Аврора старалась как можно меньше держать в руках Чашу истины, опасаясь подобного.

Ведь именно это и произошло с Вестницей судьбоносной скорби.

Не стоило и надеяться на то, что она откажется от затеи с открытием стихийных дверей.

Но как ей могло в этом помочь пророчество об азарской принцессе? Могла ли она хотеть подменить жизнь и смерть алтана Азарского? Нет. Скорее всего, раз уж это было ее пророчество, алтану Азарскому и вовсе не грозила никакая смерть. Так в чем же смысл? Аврора размышляла над этим очень долго, и в итоге пришла к выводу о том, что, если принцесса и служила ключом для открытия стихийной двери, то это была не эфирная дверь.

Могло показаться, что открывать стихийные двери нужно было последовательно, подобрав все пять ключей за раз, но, на самом деле, это было огромным заблуждением. Если уж Вестница судьбоносной скорби хотела воскресить Первого предсказателя, она должна была ценить свое время. Она ведь была духом времени. Она знала, как оно ценно. Она бы ломала по нескольку замков за раз, и всякий, до какого могла бы дотянуться прямо сейчас.

То, что проблемы со стихийной дверью эфира были так очевидны, вовсе не гарантировало, что Вестница судьбоносной скорби еще не нацелилась на замки на других стихийных дверях. Сама Аврора была хозяйкой стихийной двери воды, и ключами к ней были пять обещаний. В мире было не счесть тех, кто запальчиво клялся в чем-то, но вот тех, кто действительно смог бы сдержать свое слово, нашлось бы уже куда меньше. Если для разрушения всех замков на эфирной двери нужно было совершить пять подмен в Книге живых и мертвых, то замки на стихийной двери воды удалось бы отворить лишь тогда, когда в мире были бы даны и выполнены пять недобрых обещаний.

Обещание, данное в слезах.

Обещание, данное во сне.

Обещание, выманенное обманом.

Обещание, разрушившее пророчество.

Обещание невозможного.

И каждое из них должно было иметь разрушительные последствия.

Стало быть, Аврора ошиблась, сосредоточившись на брешах в эфирной двери, в то время, как ей стоило бы побеспокоиться о своей собственной?

Какое из ключей-обещаний сверкало над головой Эфы, и было ли оно одним из них?

Он хотел спасти принцессу из заточения — весьма благородное дело. Но разве не была принцесса ужасно обижена на свою семью? Разве она не начала нападать на женихов? Кто бы мог пообещать, что, выбравшись из башни, она сможет удержаться от мести?

Аврора решила следовать за Эфой до тех пор, пока не разберется в этом. И лишь после этого она бы смогла решить, помочь ему или — помешать.

Она не могла сказать наверняка.

Она все еще помнила о гневном бормотании и яростных выкриках человека, пытавшегося заколоть ее ножом. Темные блестящие от скрытой насмешки глаза лягушки-оборотня. Если бы тому человеку удалось убить ее, Эфа бы погиб в ущелье и не смог сдержать своего обещания. Если бы чуть раньше он попал под чары лягушки-оборотня, результат был бы тем же.

Тот человек, убежденный в силе своих пророческих снов наверняка был введен в заблуждение Вестницей судьбоносной скорби. Да и лягушки-оборотни из всех вестников любили и боготворили лишь ее одну.

Но, если ее целью было обещание Эфы, разве не должна была она помогать ему, оберегать его? Или именно для этого она и написала письмо Авроре? Хотела, чтобы они с Эфой встретились, и Аврора помогла ему? Когда ты знаешь кого-то так долго, как знали друг друга они, тебе легко предсказать его реакцию Вестница судьбоносной скорби вполне могла сделать ставку на то, что Аврора не сможет пройти мимо человека, столь верного своему слову.

И в то же время это означало кое-что еще.

Она знала, что Аврора искала ее.

И вряд ли она была этому рада.

Она похитила тело принцессы? Или кого-то из служанок? Жены алтана? Придворной дамы?

Аврора, наверное, могла бы узнать у Эфы. Когда она сказала ему, что ищет свою сестру, он согласился помочь. И, раз уж у него была столь хорошая память на лица, и он так много кого тут знал, он бы наверняка узнал ту сестру по описанию. Вот только Аврора не могла описать свою сестру. У нее не было никаких воспоминаний о ней, ведь та жизнь, в которой они были знакомы, ей не принадлежала.

Она могла бы узнать ее, посмотрев ей в глаза.

Но вряд ли бы Вестница судьбоносной скорби допустила нечто подобное.

Заглянув в будущее с помощью пророческих чар, Аврора не увидела ни единой возможности подобной встречи.

Был и другой вариант.

Если бы Аврора и Вестница судьбоносной скорби оказались в одном храме, Аврора бы смогла без труда узнать ее нить души. Вероятность такого события была пусть и ничтожна, а все же возможна. Но, обойдя практически все храмы столицы, Аврора так и не встретила Вестницу судьбоносной скорби, и единственным храмом, в который она не могла попасть, был дворцовый храм для членов и приближенных правящей семьи.

Чтобы добраться до него, им с Эфой нужно было как-то попасть во дворец.

Эфа после некоторых размышлений уже не горел желанием объявлять во всеуслышанье о своих планах по похищению принцессы, а потому о том, чтобы оставить заявку на отгадывание загадки алтана в порядке живой очереди, не могло быть и речи, а Аврора вовсе не собиралась размахивать письмом перед дворцовыми воротами, рискуя получить стрелу в глаз. Нужен был какой-то другой путь.

— Мы можем всех подкупить, — предложил Эфа.

— Интересно, чем?

Вопреки предположениям Авроры Эфа стряс с начальника каравана сумму, на которую можно было безбедно жить не один год. Он, судя по всему, способен был продать что угодно за совершенно баснословную цену. К несчастью, он также был способен и купить что-то совершенно бесполезное — за ту же баснословную цену. Как, например, тот чай, который они сейчас пили. Чай, на который благополучно и ушли все те баснословные деньги, которые Эфа получил всего пару часов назад.

— Или убить, — мрачно продолжил Эфа.

Он был невероятно высоко мнения о своих боевых навыках, если надеялся в одиночку вывести из строя элитную стражу дворца, телохранителей алтана и целую кучу неравнодушных молодых представителей азарской знати, стремящихся отточить искусство фехтования саблей, за уроки которого все они заплатили приходящим учителям баснословные деньги, уже хоть на ком-нибудь.

— Или, — сказала Аврора, чей острый взгляд зацепился за объявление об очередном отборе в супруги алтана Азарского, чьи супруги в силу высокой летальности дворцовых интриг не отличались особой живучестью, — мы можем войти во дворец, воспользовавшись этим.

Аврора собиралась принять участие в отборе.

В процессе она бы присмотрелась к обитателям дворца.

Завела нужные связи.

Она была уверена даже в том, что сможет без труда выиграть в этом соревновании, что несомненно открыло бы перед ней еще больше возможностей и уж точно приблизило бы к тому, чтобы узнать, как именно устроены чары высокой башни, в которой спрятана принцесса, и обойти их. Это было настолько очевидно, что она даже не стала прибегать к предсказательным чарам, лишь мысленно поздравила себя с победой на местном конкурсе красоты и талантов.

— Отличный план, — похвалил Эфа, и, хотя его тон был ровным, взгляд его был полон скепсиса. — Лет на десять. И где в нем я?

Аврора молча указала на ту строчку в объявлении, где значилось, что во дворец также на регулярной основе набираются евнухи.

Эфа от возмущения подавился чаем.

Аврора же давилась чаем от возмущения уже на следующий день.

Главный евнух, проводивший первичные смотрины с той единственной целью, чтобы перед светлыми очами алтана Азарского не предстали совсем уж кривые, хромые и безумные кандидатки, решительно отклонил кандидатуру Авроры по всем пунктам.

Он забраковал ее вокальные данные.

— Затычки! Скорее! Кто-нибудь! Принесите мне затычки для ушей! Иначе я лишусь слуха!

Оскорбил ее танцевальные навыки.

— Экзорциста! Позовите сюда мастера-экзорциста! Немедленно! Она призывает злого духа! Мы все вот-вот умрем!

И нисколько не впечатлился ее удивительными способностями по части раскрашивания собственного лица.

— Поздно! Поздно! Ох, мое сердце! Злой дух уже здесь! Зовите гробовщика, пусть он меня уносит!

— Не расстраивайся, — сказал Эфа. — Несмотря на то, что твой план оказался абсолютно никудышным, у нас все еще есть мой план, так что ты все же участвуешь в отборе.

— Какой еще твой план?

— Всех подкупить, конечно.

— И где ты взял деньги? — поинтересовалась Аврора, которую внезапно охватило весьма дурное предчувствие.

С самого утра ее преследовали мелкие неприятности. Она то и дело спотыкалась, неудачно зевала, сейчас вот едва не захлебнулась чаем, хотя в чашке того чая и было то ровно столько, чтобы не утонул шлепнувшийся с пыльного потолка паук. У Эфы, насколько она помнила, денег не осталось, если только он кого-нибудь не ограбил. Что шло вразрез с тем, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, так что — вряд ли.

— О, я воспользовался твоими, — невозмутимо объяснил Эфа.

Аврора спешно проверила свой кошелек, и осознала, что то, чего она так боялась, все же произошло. Двусторонняя монета покинула ее.

— Этот главный евнух ужасно алчный тип, ему хватило какой-то мелочи, — продолжил Эфа.

Несмотря на громкое название Двусторонняя монета не выглядела чем-то ценным. Она принимала вид самой незначительной и невзрачной монетки, которая была в ходу в настоящее время. Крохотная, пыльная, с несколькими сколами по краям. Иногда она и вовсе выглядела как что-то, что практически вышло из оборота. Не удивительно, что Эфа безо всяких сожалений избавился от нее.

Но главный евнух все же взял ее?

Знал ли он о том, что это на самом деле такое?

И, если знал, кто мог ему сказать об этом, как не Вестница судьбоносной скорби?

— Не переживай. У меня отличная память. Я не забуду об этом, и, когда я стану богатым человеком, а я таким обязательно стану, я все тебе верну в двойном размере.

И это — тоже было обещание.

***

— Тебя обобрал какой-то торгаш-фантазер? — нахмурился Лукьян. — И ты это проморгала?

— У этого торгаша, наверное, были очень блестящие бусы, — лениво предположил Борис, Вестник безнадежных битв, игнорируя убийственный взгляд Авроры. — Или блестящие перстни.

— Нет, не думаю, — покачал головой Лукьян, — были бы у него такие блестящие перстни, он бы их заложил в ломбарде по цене половины Азарского алтыната каждый, и у него появились бы деньги, чтобы купить тот Азарский алтынат вместе с алтаном, его дворцом и всеми башнями того дворца разом. Но у него были только блестящие планы и такие же блестящие глаза, — припомнил он. — Как морской янтарь.

— О, да, точно, как морской янтарь.

— Кто бы устоял, да?

— Именно.

— Да причем тут это?! — рявкнула Аврора, с каждым воплем она все ближе придвигалась ко мне, словно надеясь на какую-то поддержку в моем лице, но, в моей памяти были еще свежи все ее фокусы с загадками, которые наглядно демонстрировали, что я куда глупее, чем она, а если и ее тут не считали умной, то вряд ли я смогла бы хоть чем-то ей помочь, я могла ей разве что посочувствовать и продолжать делать вид, что я всего лишь часть тумана. — Хватит выдумывать всякую чушь! Это вы тут два фантазера! Сами же знаете, что Двусторонняя монета ненавидит воришек. Конечно же, она сбежала от меня при первой же возможности. Злобный кусок металла! Я и подумать не могла, что она ускользнет от меня так быстро. И вообще. Я была сосредоточена на других вещах!

— А вот этот Эфа, он еще жив? — задумался Борис.

— Шутишь что ли? Конечно, нет, — покачал головой Лукьян.

— Жаль. Аврора умом не блещет…

— А сам-то!

— …но вот так этим воспользоваться… Некрасивый поступок…

— Да, очень жаль, что он уже мертв.

— А то что вы бы двое сделали, а?! И, к вашему сведению, он стал очень богатым человеком! И все мне вернул!

— Давай. Защищай своего альфонса.

— Он таким не был!

***

Отбор был муторным и сложным делом, к тому же Авроре казалось, что львиную долю командной работы делает она одна.

— Ну и где в этом плане ты? — поинтересовалась она у Эфы.

Эфа обиженно зазвенел монетами.

На этот раз теми, которые принадлежали ему. Помимо евнухов и кандидаток в супруги алтана дворцу требовались стражи, слуги, лекари и еще целый список редких и бесценных специалистов вроде тех же придворных дегустаторов, которые очень быстро покидали службу, отправляясь в лучший мир, потому что выполняли свою работу или столь блестяще, что их сражала она, или столь отвратительно, что их настигала какая-нибудь казнь.

У Эфы было внушительное самомнение и еще более внушительная сабля, так что должность стража алтана Азарского досталась ему без особых хлопот. Честно говоря, полностью эта должность называлась страж стража младшего стража старшего стража стража алтана Азарского, так что Эфу и правителя разделяла внушительная толпа людей, но это было все же куда лучше, чем быть придворным дегустатором.

К тому же в такой толкучке Эфа мог в полной мере использовать свои коммуникативные навыки.

Он подкупил всех, кого только можно, и он умел торговаться столь блестяще, что половину придворных дам удалось расположить к себе всего лишь за четверть коробки румян Авроры, даже если это была очень большая коробка румян. Но почему-то Аврора все равно не выиграла отбор невест.

Конечно, можно было сказать, что она попросту не понравилась алтану.

Она была довольно тощей, а ее макияж определенно не отвечал вкусам правителя, но все знали, что в выборе супруги он, на самом деле, мало что решал. Куда важнее было мнение его министров. Алтан Азарский в конечном счете выбирал ту девушку, на которую указывало большинство из них, и все они единогласно указали не на Аврору.

Но они указали на девушку очень похожую на Аврору.

Аврора и прежде наблюдала за ней, уж слишком поразительным было сходство, но ей еще ни разу не удавалось поймать ее взгляд или застать ее в храме. Но на этот раз девушка сама посмотрела прямо на Аврору. Ее темные глаза на секунду вспыхнули белым огнем, и она с улыбкой сказала:

— Спасибо, что все же приехала помочь мне, сестра. Вот только ты добиралась так долго, что я уже и сама со всем справилась.

Потом она сказала, что не может войти в новую семью с пустыми руками. Что она привезла с собой дары, привезла для всех. Для всех, в том числе для прекрасной принцессы. И, когда разом побледневший алтан сурово спросил, что именно она привезла для принцессы, Вестница судьбоносной скорби, а это была именно она, глаза Авроры никогда не ошибались, со звонким как колокольчик смехом, прикрыв ярко алые губы длинным, таким длинным, что не видно было ни ее пальцев, ни ладоней, рукавом, ответила:

— О, конечно же я привезла ей в подарок то, без чего ни одна молодая девушка не может обойтись. Я привезла ей зеркало. Особенное зеркало, способное отразить истинный облик того, кто в него смотрится.

— Схватите ее! — крикнул алтан Азарский.

Но никто из его министров, никто из его стражей, никто из его слуг, не двинулся с места. Лишь Эфа и еще несколько человек, что поступили на службу не так давно, беспокойно озирались по сторонам, положив руки на рукояти клинков, другие девушки, участвовавшие в отборе нервно перешептывались между собой, пытаясь понять, что происходит.

Авроре не нужно было, чтобы кто-то объяснил ей, в чем дело.

Ночь была звездной.

Яркие небесные тела срывались и падали вниз как слезы.

И теперь дворец алтана Азарского кишел лягушками-оборотнями.

***

— На первый взгляд, нет ничего ужасного в том, чтобы подарить принцессе, которая уже даже и не помнит, как выглядит ее лицо, зеркало. Даже волшебное зеркало, на которое не действуют никакие маскирующие чары. Алтан Азарский так долго скрывал лицо принцессы. Запер ее в башне, окружил темными чарами. Чудовищный поступок. С этой точки зрения подарок сестрицы выглядит благословением. Но все дело в том, что то, что знал об истории заточения принцессы Эфа, никогда не было абсолютной правдой, — вздохнула Аврора. — Однажды я спросила его, если история с пророчеством была такой тайной, что даже прорицатели не сохранили свои жизни, как мог выжить кто-то вроде Эфы, кто-то, кто видел лицо принцессы, кто вырос вместе с ней? Неужели его семья была так могущественна и влиятельна? И, если так, то почему они оказались так далеко от Азарского алтыната? К тому же, как ему с самого начала удалось узнать о пророчестве?

***

Еще Аврора спросила Эфу, собирался ли он спасти принцессу потому, что был влюблен в нее, и почему-то этот вопрос заставил что-то в ее груди беспокойно заворочаться в ожидании и замереть прежде, чем Эфа ответил:

— Нет. То есть я не знаю. Я и принцессу-то толком не знаю. То есть знаю, но не лично. Вернее… Это довольно сложно объяснить.

— Я послушаю, — сказала Аврора.

И вот, что Эфа тогда рассказал.

Он родился и вырос в семье торговца. Они много путешествовали, нигде подолгу не задерживались, и ни к чему не привязывались, потому что сегодня в ходу были одни товары, а завтра уже другие. Сегодня эти люди были полезны, а уже завтра знакомство с ними грозило обернуться проблемами. Обещания стоили дорого, и, если уж дал обещание, сдержать его нужно было любой ценой, потому что слова, особенно данные кому-то, составляли репутацию, а от репутации зависело то, захочет ли кто-то вести с тобой дела и идти тебе навстречу там, где это необходимо. Эфа рано начал помогать отцу с его делами, ему едва исполнилось девять, и в один из дней, когда он бежал сквозь базар мимо лотков других торговцев с очередным поручением, с ним столкнулась женщина. Она была пожилой и очень неуклюжей. Из-под потрепанного капюшона торчали ее спутанные белые волосы. Будь это кто-то из его сверстников, он бы без сомнения зло обругал его, но ругать старуху он не стал. Обязательно нашелся бы кто-то кто пристыдил бы его за это, поэтому Эфа быстро извинился и уже собирался продолжить свой путь, когда женщина неожиданно зарыдала.

Они так и сидела на пыльной земле и горько рыдала.

А перед ней были рассыпаны тусклые янтарные бусины.

Видимо, бусы женщины были очень длинными, и при столкновении кто-то из них, она или Эфа, зацепили и порвали их, и теперь бусины разлетелись в разные стороны.

Вокруг уже собирались люди, и Эфа спешно присел на корточки, чтобы помочь женщине собрать бусины. Он даже предложил ей веревку, одну из тех, что болталась в его кармане, и женщина с благодарностью приняла ее. Она с такой нежностью смотрела на эти бусы, что Эфе стало любопытно.

— Это что-то ценное?

Женщина словно только и ждала этого вопроса.

Именно она рассказала Эфе об азарской принцессе и о пророчестве, которое получил алтан Азарский. Она сказала, что была няней принцессы, что она была с ней так близка, буквально вырастила ее, она была для нее как мать, ведь мать принцессы сжили со свету коварные заговорщики, и только чудом ей удалось избежать смерти от рук алтана, когда тот понял, что она случайно подслушала его разговор с прорицателем.

С плеч полетела голова прорицателя, а следом должна была полететь ее голова, но ей удалось сбежать.

И все, что она смогла в спешке унести с собой, это эти бусы.

Бусы, которые она хотела подарить принцессе.

Под цвет ее карих глаз.

— Похожих на твои, — сказала женщина, посмотрев прямо в глаза Эфе.

А потом ушла.

Эфа мог поклясться, что собрал и нанизал на нитку все бусины, которые женщина тогда рассыпала, но вечером почему-то обнаружил одну из них в своем кармане.

И в ту ночь ему впервые приснился сон, в котором он увидел лицо азарской принцессы, словно он смотрел на нее из глубины зеркала.

Эти сны снились ему не раз. Благодаря им он изучил дворец и его окрестности. Столицу Азарского алтыната. И стал свидетелем того, насколько несчастной была принцесса. Он тоже чувствовал себя несчастным. И в один из дней, в очередной раз наблюдая за тем, как она безучастно смотрела из окна башни на звездное небо, когда одна из звезд упала, он пообещал себе, что вызволит принцессу из этой башни. И тогда, возможно, эти сны наконец-то перестанут преследовать его.

***

— Чего Эфа тогда не знал, — сказала Аврора, — так это того, что та женщина с самого начала соврала ему. Алтан Азарский действительно прятал принцессу в башне и никому, даже зеркалам, не позволял увидеть ее лицо, но вовсе не потому, что боялся умереть на ее свадьбе. Нет. Все дело в том, что он изо всех сил пытался спрятать ее от зеркального духа.

Глава 51

В ту ночь, когда азарской принцессе пришло время появиться на свет, небо Азарского алтыната и в самом деле скрыла песчаная буря. Так что никто во дворце и за его пределами не мог сказать, каково было положение звезд на нем. Но, если бы, не эта буря, если бы кто-то все же смог сквозь желтую пыль рассмотреть темное как сурьма на глазах красавицы небо, он бы очень удивился. И обязательно сказал бы, что прежде никогда не видел — столь яркого звездопада.

Впрочем, Азарский алтынат был еще не всем миром, и песчаная буря, накрывшая его, была все же не столь велика. Так что кое-кто все же знал о том, что Вестница судьбоносной скорби в ту ночь, как и в многие ночи после, колдовала, пусть и без подробностей.

Аврора этим кем-то — как раз была, и впоследствии сопоставив факты, она пришла к весьма неутешительным выводам о том, что именно это было за колдовство.

Когда в ее сердце только зародились подозрения, когда она еще не спустилась в мир людей, но уже поняла, что с печатью на эфирной стихийной двери что-то не так, когда, перебрав всех возможных виновников, проверив несколько вещей и понаблюдав за определенными событиями, она с ужасом осознала, что Вестница судьбоносной скорби давно уже забросила свои обязанности ради того, чтобы принести мир в жертву своему терзаемому печалью сердцу, Аврора попросила о небольшой услуге Звездного дракона. С тех пор, как Лулана уснула беспробудным сном в Вечном саду, он мало чем интересовался и совсем ни во что не вмешивался, предпочитая тосковать в своем далеком Звездном дворце. Он не посылал подчинявшихся ему звездных духов бесчинствовать, но он не посылал их и помогать. Он и не думал сдерживать темных богов. Что до Вестников и Ведании — он предпочитал делать вид, что их не существует. Возможно, он был обижен. Его не пускали в Вечный сад. Ему не отдавали гроб со спящей в нем Луланой. Ему даже Первого предсказателя никто не дал прикончить лично.

Но Аврора была абсолютно уверена в том, что он все еще был любопытен. И что куда важнее — ему было не наплевать на судьбу Вечного сада. Если бы Вестнице судьбоносной скорби удалось вернуть Первого предсказателя, чертог Ведании определенно стал бы тем местом, которое Первый предсказатель поспешил бы отправить в небытие. Вместе со всеми его обитателями. Спящими или нет.

Звездному дракону была дорога Лулана, так что Аврора очень наделась на то, что ее небольшая просьба будет исполнена.

Просьба была очень простой и незначительной. Если смотреть в космических масштабах.

В ночные часы лишь глаза звездных духов видели все, что происходило на земле. Никто не мог обмануть их. Никто не мог от них спрятаться. Ничто на свете не могло быть от них скрыто до тех пор, пока у них не было личного интереса, до тех пор, пока они не вмешивались.

И поэтому Аврора попросила Звездного дракона вот о чем:

Вели звездным духам ронять звезду всякий раз, когда они увидят, что в мире людей Вестница судьбоносной скорби взялась за очередное колдовство. Пусть эта звезда упадет рядом с ней. Так близко, что, подставив под нее ладонь, я могла бы влепить этой мерзавке пощечину за всю ее дурость.

И Звездный дракон исполнил эту просьбу.

Вероятно — из-за последнего предложения. Что-что, а драке он всегда был рад…

***

Я и раньше слышала об этой удивительной звездной закономерности, и вопросы мои с тех пор никуда не делись.

— Ну а если бы Вестница судьбоносной скорби стала колдовать днем?

***

Лишь ночью невероятно возрастали силы темных богов и злых духов, волшебные существа были куда опаснее в темноте, и многие сильные проклятия могли быть запущены и насланы только ночью. Ведь одним из важнейших их элементов был — лунный свет. Не говоря уже о том, что Вестница судьбоносной скорби предпочитала обманывать людей во снах, когда их сознание было открыто и наиболее уязвимо.

***

— Так это все про сильные проклятия, — сказала я. — А если она решит наколдовать кучу мелких?

***

То, что доступно людям, не всегда доступно духам.

Большинство из них вынуждены подчиняться строгим правилам мироздания, и зависимость силы определенных чар от времени суток — одно из них. И, конечно, даже тут Вестница судьбоносной скорби все еще могла схитрить и поручить какие-то дела своим подручным, но. Но некоторые вещи, самые важные, самые трудные, ей все же пришлось бы делать самой.

***

— Ладно, а как же ложные сигналы? Те звезды, которые упали сами по себе? Ведь не все же падающие звезды… Да ладно? Это же шутка, да? Сколько у этой вашей Вестницы судьбоносной скорби рук?

Меня просто проигнорировали.

***

Теперь Аврора точно знала.

Когда в ночь рождения азарской принцессы все придворные лекари и все повитухи внезапно захворали или заплутали в коридорах дворца, показавшихся им в то время бесконечными и совершенно чужими, или лишились чувств и не могли прийти в себя до самого рассвета — это были проделки Вестницы судьбоносной скорби.

Алтану нечего было делать в сложившейся ситуации. Он позвал самых доверенных приближенных и велел им отыскать и привести во дворец хоть какого-нибудь лекаря или повитуху.

За любую цену.

Каково же было их удивление, когда во всем Азарском алтынате им удалось отыскать лишь одну повитуху. Долго они ехали по пустынным улицам, пока не увидели вдалеке старуху в синих одеждах. Из-под капюшона выглядывали длинные спутанные седые волосы. Тускло светились светло-серые глаза. Она сразу же согласилась поехать во дворец и в награду за свою работу попросила лишь об одном — подарить принцессе что-то на память о себе.

И прежде, чем покинуть дворец, раствориться в воздухе, провалиться сквозь землю и исчезнуть в тенях, потому что никто, ни один человек из тех, кто стоял в той же комнате, так и не смог потом сказать, куда же она подевалась, она наклонилась к принцессе и весело сказала:

— Как прекрасна маленькая принцесса. Разве сможет такую красоту, подобную красоте богини войны с ее огненными волосами, с ее янтарными глазами и пламенем в ее руках, отразить обычное зеркало? Нет-нет, я так не думаю. Только одно зеркало на всем белом свете способно на это. Зеркало, что я однажды тебе подарю.

Повитуха исчезла, зато появилось — предсказание.

Придворные прорицатели ничего не смогли прочитать по звездам. Но им снились вещие сны. Им являлись тайные знаки. Книги в библиотеках падали прямо перед ними и раскрывались на одних и тех же страницах, словно пытались о чем-то рассказать. Так что месяц спустя все придворные прорицатели собрались в тронном зале для того, чтобы сообщить алтану Азарскому дурные вести.

— Мою сокровищницу опять обворовали таинственные злые духи, которые потом с гнусным умыслом и исключительно из природной подлости подкинули все эти украденные ценности достойным и честным людям вроде вас? — предположил алтан.

— Нет, о великий! — поклонились прорицатели.

— Ну а кто тогда? Я уже поставил охранять ее этих новых невероятно надежных зачарованных каменных львов, которые загадывают загадки всякому, кто решится сунуться в сокровищницу. Там такие загадки… На них вообще ответа нет, и логики в них — тоже! А кто-то все равно смог забраться в сокровищницу и все оттуда унести! Если это не злые духи, то кто это может быть еще, кроме вас?!

— Мы пришли поговорить о принцессе, о великий! — вновь поклонились прорицатели.

Прорицатели, надо сказать, из них были очень так себе. Потому что прозвучало все это так, словно прорицатели намекали на то, что в сокровищницу пробралась принцесса. И они этого даже не поняли. К тому же у одного из прорицателей очень несвоевременно из кармана вывалился огромный алмаз. С громким стуком он покатился по идеально гладкому полу тронного зала.

Терпение алтана лопнуло, и он казнил всех прорицателей до одного, так и не узнав никаких новостей о судьбе принцессы.

После этого вещие сны стали сниться нянечкам принцессы.

И уже они слезно умоляли алтана выслушать их.

— Дело в том, о, великий, — робко начала одна из них, — что маленькая принцесса не отражается в зеркалах.

— То есть вы настолько плохо кормите и одеваете ребенка, что его не видно в зеркале? — уточнил алтан.

И нянечек постигла та же судьба, что и прорицателей.

Телохранителей алтан Азарский подозревал в том, что их подкупили злонамеренные соседи. Советников — в том, что их подкупил кто-то из его братьев, мечтающих завладеть его троном. Даже внезапным озарениям и пророчествам, явленным небесами членам семьи, алтан Азарский непременно нашел бы совершенно не мистическое объяснение, потому что все они в прошлом уже успели зарекомендовать себя не лучшим образом.

Служителям храмов — и тем алтан нисколько не доверял.

Не говоря уже о женах.

В горном монастыре тех сосланных жен уже просто не знали куда девать.

Во дворце алтана Азарского шел постоянный набор кадров, но количество соискателей очень быстро упало до нуля.

А когда Вестница судьбоносной скорби явилась во сне ему самому — в образе старой повитухи в синих одеждах, алтан Азарский и слова не дал ей сказать, прежде, чем презрительно фыркнуть:

— Ага. Все-таки пришла за деньгами.

В общем, дурные вести даже не шли, а ползли к алтану Азарскому очень долго, и вовсе не доползли бы, если бы у него не было птицы.

Это был сокол, которого алтан Азарский сам вырастил, с которым он охотился. Сокол был последним подарком покойной матери алтана, и в один из дней сокол заговорил с алтаном голосом его матери. Сокол сказал, что в мире не счесть предсказаний, добрый и злых, великих и никчемных, красивых и ужасных, и одно из них — о маленькой принцессе. Птицу сложно было заподозрить в корыстных мотивах, так что алтан Азарский решил послушать то предсказание, и слушать ему пришлось долго.

***

Во всяком случае, если он слушал примерно то же, что и мы.

***

Однажды богиня любви Лулана послала в подарок богине войны Джаларии волшебное зеркало.

Зеркало всегда хвалило богиню войны. Приукрашивало ее отражение. Заверяло ее в том, что она самая прекрасная на всем белом свете. Если богиня войны задумывалась о чем-то или хотела что-то узнать, ей достаточно было заглянуть в зеркало, и оно бы показало ей все, о чем бы она не попросила. А в те дни, когда она не смотрелась в него — зеркало само за ней наблюдало. Следовало за ней, незаметно скользя по стенам дворцов и храмов, пряталось в водной глади озер и рек, и даже в глазах тех, кто на поле битвы задирал голову к небу, услышав потустороннее ржание ее коней. Потому что, когда Лулана передала Пеклогору, богу искусств и ремесел, небесному кузнецу, изобретателю и ловкому предпринимателю, заказ на изготовление зеркала, она кое-что напутала в пропорциях чувств, и в итоге в тот миг, когда Джалария распаковала свой подарок (отбросив в сторону шуршащую розовую бумагу, кружевной бантик и слащавую открытку в форме сердечка, от которого исходил столь сильный запах цветочных духов, что он запросто мог бы сразить всю армию Джаларии разом) зеркало обрело собственное сознание. Внутри него появился дух. И все чувства этого духа с самого первого дня были направлены на Джаларию.

Джалария не могла не замечать этого, и это казалось ей весьма тревожным знаком, поэтому она постоянно была настороже.

— Как хорошо, что я забыл шлепнуть на него свою печать, — утер холодный пот со лба Пеклогор.

— Это было ожидаемо. Я ведь богиня любви! Конечно, все мои подарки полны любви!

Темные боги были куда моложе светлых, к тому же возникли они из их теней, так что изначальная пятерка относилась к компашке, проклинающей души, весьма снисходительно. Как к бунтующим подросткам.

— Конкретно этот подарок полон проблем!

— Да много ты понимаешь! Она же такая пугающая! Пугающая! Кому она понравится? Так бы и умерла одинокой! А так у нее будет хоть какой-то поклонник!

Поклонник тем временем решил перейти от наблюдения — к решительным действиям.

— Да, наконец-то! — воскликнула Лулана.

— О, нет, — пробормотал Пеклогор.

И в один из дней, когда Джалария в очередной раз подошла к зеркалу, чтобы убедиться в том, что доспех на ней не сидит криво, из зеркала высунулась мужская рука. И, ухватив богиню за запястье, попыталась затащить ее внутрь.

— Ой.

— Так. Я за молотом.

По ту сторону зеркальной поверхности на Зеркальном духе был его лучший костюм, стоял праздничный стол, накрытый на две персоны, горели свечи, благоухали цветы, и из последних сил надрывался какой-то несчастный похищенный скрипач.

Но Джалария не обладала талантами к прорицанию, и не могла знать о том, что ее пытались пригласить на свидание, к тому же, даже знай она об этом, она вряд ли оценила бы подобный подход.

Так что она решительно выкрутила ту руку.

А после сбросила зеркало с небес, пожелав больше никогда его не видеть, чем разбила Зеркальному духу сердце и в некотором роде — лицо.

Зеркальный дух очень обиделся. Расстроился. Разозлился. Столь грубый отказ глубоко его ранил.

Потом он повстречал Первого предсказателя, который тоже был изрядно обижен на богов. И вооружен мотком клейкой ленты.

Первый предсказатель не отказался помочь новому другу, в том числе — с тренировками, и вместе они принялись каждый день ходить в доисторическую качалку, где качали свои разрушительные чары, и, поскольку абонементов с ежемесячной оплатой в те далекие времена еще не изобрели, никто их оттуда своевременно не выгнал, и они совершенно бесплатно с каждым днем становились все хуже и хуже, если там, конечно, еще в принципе было куда.

В общем, некоторое время спустя, когда Джалария полировала свой щит, ее отражение в нем подернулось рябью, и хорошо знакомый ей голос Зеркального духа ласково спросил:

— Госпожа, ты скучала по мне?

— Да кто станет скучать по маньяку вроде тебя?! — рявкнула Джалария.

И это, вероятно, был неправильный ответ.

— Нет?

— Нет!

— Точно нет?

— Да!

— Ага!

— Скройся!

За то время, что они не виделись, Зеркальный дух сильно изменился. Его силы значительно возросли. Он мог найти кого угодно и где угодно. Мог менять обличья, и вот уже вместо своего отражения Джалария видела в зеркале целую кучу всевозможных красавчиков. Мог создавать зеркальные ловушки — особые пространства, в точности повторяющие какие-то места или события, которые Зеркальный дух когда-то видел, а видел он бесчисленное множество событий и мест. К тому же теперь его существование было мало завязано на какое-то конкретное зеркало, он мог находиться в нескольких одновременно, так что, даже разбивая зеркала, одно за другим, Джалария никак не могла избавиться от надоедливого преследователя. Она несколько раз чуть не попалась в зеркальную ловушку. К тому же, Зеркальный дух мог призывать внутри ловушки не только отражения предметов, но и отражениях людей и даже духов, и использовать их силы в своих интересах.

Джалария не знала, что с этим делать и как этому противостоять, пока однажды кое-что не заметила.

В один из дней она прошла мимо очередного сверкающего металлического щита в новом доспехе, который Зеркальный дух никогда прежде на ней не видел, да еще и с опущенным забралом. И Зеркальный дух никак не отреагировал на нее, продолжая всматриваться в темноту коридора за ее спиной. Так Джалария поняла, что Зеркальный дух из-за своей изначальной природы способен узнать лишь ее лицо. И тогда она наконец придумала решение своей проблемы. Если она не будет выглядеть как она, а как она будет выглядеть кто-то другой, Зеркальный дух наконец отстанет от нее.

И пристанет к кому-то другому, конечно.

Но это будут уже не ее проблемы…

— А чьи? — потеряв терпение спросил у сокола алтан.

— Твои, о, великий.

— Ну просто отлично. Это еще почему?

— Так ведь твоя дочь, — выдержав драматическую паузу проговорил сокол, — родилась с внешностью богини Джаларии. Волосы ее будут красными как пламя, а глаза светлыми как морской янтарь. И ее огненные чары будут невероятно сильны. Это благословение, но это же и проклятие, ведь как только Зеркальный дух отыщет твою дочь, он обрушит на нее и на весь Азарский алтынат всю горечь своего разбитого сердца. Из-за того, что этот облик изначально никогда не должен был принадлежать смертному человеку, ни одно обыкновенное зеркало не в силах отразить ее красоту. Ни одно, но знай, когда ее отражение все же появится на зеркальной поверхности, это будет значить лишь одно — что Зеркальный дух нашел ее. Он не сможет отличить ее от богини войны. И тогда царству твоему несдобровать.

И вскоре алтан смог убедиться в том, что сокол сказал ему правду.

Принцесса росла, и росла именно такой, как было сказано в пророчестве.

Да уж, желания встречаться с Зеркальным духом у алтана не было.

Разве сокол не сказал, что тот смотрит лишь на внешность? Так что же может быть проще? Нужно просто немного изменить внешность принцессы, и никто ее не найдет.

Принцессе пытались перекрасить волосы, но ни одна краска не брала их.

Макияж осыпался с ее лица в ту же секунду, когда кисть служанки прекращала порхать над ним.

И ветер неизменно уносил прочь любую вуаль. Даже в тех комнатах, в которых ветра вообще не могло быть!

— У кого еще какие варианты есть? — спросил алтан у советников.

— Возьму на себя смелость предложить радикальное решение проблемы!

— А именно?

— Нет принцессы — нет проблемы!

— Отрубите этому великому мыслителю голову, — приказал алтан.

И тем не менее он понимал, что, прозвучав однажды, эта идея никуда не денется, и вельможи обязательно попробуют избавиться от его дочери. И, раз уж без его одобрения, то наверняка — тайно.

Вот только алтан Азарский не мог этого допустить.

Во-первых, это все-таки была его дочь.

А во-вторых, сокол сказал, что это и проклятие, и благословение богини войны, и кто может сказать, чем обернется попытка избавиться от ее благословения.

Оставалось лишь наблюдать за принцессой.

И не позволять слухам о том, что она станет причиной каких-то ужасных событий, расползаться по Азарскому алтынату. К счастью, излишне осведомленных вельмож всегда нашлось бы в чем обвинить, а среди придворных прорицателей было полным полно шарлатанов, которые понимали — пророчества должны быть не столько правдивыми, сколько безопасными.

И все же алтан не желал испытывать судьбу.

Он запер принцессу в далекой башне, вокруг которой сплел сеть из особых иллюзорных чар. Алтан придумал загадку для женихов, но никто из тех женихов не смог бы добраться до башни, чтобы разгадать ее. Наложенные алтаном чары водили их кругами, заманивали в ловушки и пугали. Сотворенные ими иллюзии были очень реалистичны. Служанки, что помогали принцессе тоже подвергались воздействию этих чар. Воспоминания о том, как именно выглядело лицо принцессы, не задерживались в их памяти, и всякий раз, пытаясь воскресить в голове ее образ, они могли припомнить лишь расплывчатый силуэт. Это же касалось и приходящих учителей, и родственников, которые желали навестить принцессу. Казалось бы, принцессу стоило прятать лишь от Зеркального духа. Но алтан был весьма предусмотрительным человеком. Принцесса слыла красавицей. Что, если бы кто-то из придворных художников нарисовал ее портрет, а тот бы отразился в зеркале? Попался на глаза Зеркальному духу?

Нет, это было слишком рискованно.

Если можно было избежать встречи со злым духом, с которым не совладала сама богиня войны, к этому нужно было приложить все усилия.

Алтан убедился в том, чтобы стены в башне были шершавыми, а посуда принцессы деревянной. Он отобрал все ее зеркала и все украшения.

Казалось, что он позаботился обо всем.

И все же одно зеркало добралось до принцессы, его подарила ей Вестница судьбоносной скорби, и ничто не могло помешать этому подарку добраться до получателя, сама судьба оберегала его в пути, ведь алтан Азарский пообещал Вестнице судьбоносной скорби, и это было очень важное и крепкое обещание, в тот день, когда она приняла облик повитухи в синих одеждах, что она сможет подарить принцессе что-нибудь на память о себе.

Те вельможи, которых не удалось подменить лягушками-оборотнями, не иначе, как в силу того, что у этих вельмож не было сердец, истошно голосили и в панике бегали кругами по храмовому залу, в котором еще несколько минут назад спокойно проходил финал местного конкурса красоты, пытаясь спрятаться за колоннами и друг другом. Алтан Азарский от переживаний и, конечно, чтобы не отвечать на неудобные вопросы тех придворных прорицателей, у которых были еще хоть какие-то таланты, кроме алчности, рухнул в обморок. Его телохранители сражались с лягушками-оборотнями, которые нападали на всех без разбору в попытках добраться до алтана и, надо думать, эволюционировать из лягушки-оборотня обыкновенной в лягушку-оборотня с короной на голове.

Они толкались даже между собой с криками:

— Он мой! Мой!

— Нет! Госпожа обещала, что именно я стану алтаном!

Никакой командной работы, зато амбиций через край.

Из подвалов дворца сбежали и теперь плевались огнем, сидя на покоцанной крыше противоположной пристройки, на которую теперь кто угодно мог полюбоваться прямо в дыру в крыше храма, два дракона, которых алтан Азарский еще принцем купил на местном базаре как представителей особой невероятно редкой породы земноводных хомяков.

Участницы отбора в супруги алтана Азарского восприняли происходящее, как очередной тур отбора, и с готовностью вносили свой вклад в общее дело, то оглушая визгом телохранителей алтана, то ставя подножки лягушкам-оборотням, число которых уверенно сокращал Эфа. Пиная бесчувственное тело алтана туда-сюда всякий раз, как очередная добравшаяся до него лягушка-оборотень хищно разевала свою пасть.

— Мерзавец!

— Уйди!

— Уууу!

— Гад!

— Мы тебя запомним!

— Мы этого не забудем!

Чего ему бы определено не удалось сделать, если бы Аврора не использовала чары ускорения и замедления времени везде, где это было необходимо.

Не то чтобы Эфа это ценил.

Потому что со стороны все, конечно же, выглядело так, словно Аврора вообще ничего не делала.

— Твои румяна ничем тебе не помогут, если ты продолжишь просто стоять! Отойди куда-нибудь! Спрячься! Нельзя просто стоять и моргать посреди потасовки!

Аврора не просто моргала, ладно?

Она пыталась понять, куда испарилась Вестница судьбоносной скорби.

Глава 52

Алтан Азарский мог запереть свою дочь в высокой башне. Мог не позволять ей общаться с другими людьми или выходить в город. Но кое-над чем он все же был не властен. Он не мог запретить ей посещать храм. Даже если он был уверен в том, что в своих молитвах она проклинала его от всего сердца.

Алтан построил для своей дочери небольшое святилище, посвященное Лулане и Бурияру.

Кому могла доверить свои слезы и чаяния молодая девушка, как не богине любви? У кого она могла искать защиты? К кому могла обращать свои просьбы о том, чтобы хоть у кого-то из женихов хватило сил разгадать настоящую загадку ее отца и обойти ловушки башни? К тому же Лулана казалась алтану Азарскому отличным выбором не только из-за этого. Ведь Джалария, если верить легендам, искренне ее не любила и всячески избегала. Она бы ни за что не пожелала ступить даже на порог святилища богини любви, и потому Зеркальный дух, который наблюдал за богиней войны долгие годы, тоже вряд ли стал бы искать ее там.

И чей еще образ, кроме образа Бурияра, жестокого и неизменно окружённого свитой из русалок, призраков девушек, пострадавших из-за любви, смог бы внушить принцессе мысль о том, что любовь, на самом деле, была весьма опасна, и, вместо того, чтобы мечтать о ней, стоило бы просто всю жизнь провести в этой комфортабельной и очень симпатичной башне?

Во всяком случае — такова была задумка алтана.

Храм был надежно скрыт стеной иллюзорных чар, и единственным способом попасть в него был тайный подземный ход, соединяющий водное святилище со святилищем, расположенным во дворце. Другой ход, тянувшийся из дворцового святилища, вел к башне принцессы. И такой же подземный ход соединял башню принцессы и водное святилище.

И в центре этого проклятого треугольника посреди некогда прекрасного сада, теперь заброшенного из-за жуткой леденящей душу атмосферы, которую создавали пересекающиеся и враждующие друг с другом в этом месте чары, превратившегося в непроходимые дебри, где регулярно кто-нибудь таинственным образом пропадал, и не было великим делом свернуть себе шею, запнувшись о какой-нибудь камень — рос одинокий одуванчик. Его годами не брали ни проклятые чары, ни суровые боги, он оставался непоколебим перед лицом интриг злонамеренных духов и насмехался над призраками, которые бранились, пытаясь оттереть со своих призрачных платьев его пыльцу.

Но, стоило только на горизонте показаться Авроре, на бегу и исключительно на ощупь обновляющей румяна на щеках, тот одуванчик немедленно завял от потрясения и превратился в пыль.

Взметнувшуюся вверх и устремившуюся к звездам.

Подальше от этого кошмара.

Пораскинув мозгами и воспользовавшись предсказательными чарами, Аврора не только без труда отыскала в дворцовом храме потайные ходы, но и поняла, какой из них, куда ведет, и определила, что Вестница судьбоносной скорби скрылась как раз в одном из них. После чего — направилась в водное святилище.

Потайные ходы были очень узкими и ужасно запутанными.

И именно поэтому Аврора решила бежать к святилищу напрямик, ведь ее не могли обмануть иллюзорные чары. Если бы им с Эфой повезло, они бы, возможно, добрались туда даже раньше Вестницы судьбоносной скорби. Если бы им повезло, и если бы, конечно же, кое-кто постоянно не тормозил.

— Ах, молодые люди, постойте, мне кажется, что мы уже и без того достаточно оторвались. Ох. Может быть, мы могли бы немного отдохнуть?

Далеко позади вновь заулюлюкала кровожадная толпа лягушек-оборотней.

Аврора обернулась.

О, отлично, теперь можно было даже разглядеть все эти свирепые выражения лиц, в то время, как еще не так давно все они были лишь кучей пыли на горизонте. И это уже с чарами ускорения! Похоже, их использовала не одна Аврора. До чего же неудобно.

— Нет! — рявкнула Аврора.

— Признаться, — задумчиво и хрипло протянул алтан Азарский, а это был именно он, — я думал, что вы понесете меня в паланкине…

— Это можно, — с готовностью откликнулся Эфа.

— Да?

— В похоронном, — мрачно закончил он.

Алтан Азарский больше не высказывал никаких предложений. Только тяжело вздыхал, сопел, кряхтел, спотыкался и обливался потом.

— Зачем ты вообще потащил его с нами? — зашипела на Эфу Аврора, когда они поравнялись.

— Потому что в этой битве нам нужно что-то посерьезнее твоей красоты. Наличие которой, к слову, я тоже больше принимаю на веру, чем виду в действии…

— Что?!

Это быль вопль возмущения, конечно, но Эфа растолковал все исключительно в свою пользу.

— Большая сокровищница алтана Азарского, конечно же. Ну, или то, что от нее осталось…

И, пока Аврора щурила свои жирно подведенные черной тушью глаза, потому что солнцезащитных очков тогда еще никто не изобрел, а вокруг было пыльно, ветрено, а клонившееся к горизонту солнце намеревалось напоследок кого-нибудь ослепить, Эфа потряс арбалетом, недовольно отметил то, как сильно погнулся его корпус, и обернулся к алтану.

— О, великий, мне бы еще пару болтов. И что-нибудь потяжелее тоже сразу захватите. Скоро нас определенно снова ждет ближний бой.

Алтан Азарский пальцами выплел в воздухе матрицу заклинания призыва, и в его руках немедленно оказались связка болтов и тяжелый молот.

— Лучше с палкой подлиннее.

Новый молот был с палкой подлиннее.

Аврора была очень впечатлена этой удивительной командной работой людей, которые заговорили друг с другом впервые в жизни, да еще и в условиях того, что один из них намеревался ограбить другого.

Собственно, в некотором смысле он занимался этим прямо сейчас.

Болты полетели в толпу позади, и Аврора постаралась придать им скорости, да так, что, кажется, перестаралась, потому что где-то там определенно что-то вспыхнуло. Впрочем, возможно, к толпе лягушек-оборотней попросту присоединилась огнедышащая ящерица.

— К тому же его нельзя было там оставлять. Его же сожрут, — вновь перешёл на шепот Эфа.

Алтан Азарский уже и без того сверкал фингалом под глазом.

— Ты такой хороший человек, — поразилась Аврора, осознав, что ее сердце на секунду замерло в груди, а после забилось так быстро, что она едва не лишилась чувств.

— И кто знает, что будет делать лягушка, занявшая его место, — продолжил свою мысль Эфа. — Что, если она решит поднять налоги?

Аврора немедленно почувствовала себя обманутой, а ее сердце разочарованно крякнуло. Презренный торгаш. Как только можно было позабыть о том, что этим человеком движет одна лишь алчность!

Иными словами, дорога к святилищу вышла нервной, муторной и очень долгой.

Статуи русалок на входе выглядели по-настоящему зловещими. Особенно тревожно стало тогда, когда все они повернули каменные головы в сторону гостей. Алтан Азарский привалился к ближайшей колонне и медленно съехал по ней вниз, под неодобрительные восклицания Эфы, который только было хотел обменять молоток на что-нибудь получше.

Статуи были пугающими, но не для Авроры. Когда-то, когда Первый предсказатель отправил практически всех светлых богов в небытие, а Ведания, единственная уцелевшая, вынуждена была спрятаться в Вечном саду, Вестникам пришлось сражаться с темными богами, вставшими на сторону Первого предсказателя, чтобы не позволить им погрузить мир в хаос. И сражаться с Бурияром выпало Авроре. Она отправила его так глубоко на дно океана, что он не смог выбраться из той ловушки до сих пор. И русалки всегда помнили об этом. При виде нее каменные лица статуй расплылись в улыбках. А их взгляды медленно скользнули к толпе лягушек-оборотней, которые еще не знали, что им больше никого не удастся преследовать.

Аврора молча направилась в святилище, позволив статуям русалок разобраться с квакающей проблемой.

Статуи сражались с лягушками-оборотнями, Эфа лупил по щекам алтана Азарского, пытаясь привести его в чувство и всякий раз терпя неудачу.

Когда Аврора переступила порог главного зала, миновав длинный полутемный коридор, полный опустевших постаментов, в ярком свете звезд, льющемся сквозь прорези в потолке, она увидела Вестницу судьбоносной скорби. Та стояла возле статуи Первого предсказателя. Статуи, которой не должно было здесь быть. Белый мрамор, сверкающие глаза из кусочков янтаря, словно собранные из сотен крохотных осколков и оттого похожие на пчелиные соты. Аврора бы везде его узнала. И, конечно, она узнала бы этот янтарь. Когда-то Лулана выловила его из моря для того, чтобы украсить зеркало, которое она отправила в подарок Джаларии.

— Так вот что за зеркало ты подарила принцессе.

Вестница судьбоносной скорби молча улыбнулась.

— Но сам по себе камень не похож на зеркало, — продолжила Аврора. — Особенно этот янтарь. Он украшал раму зеркала, и никогда ничего не отражал. Чтобы превратить камни в то, что может использовать Зеркальный дух, тебе пришлось бы воспользоваться метафорическим преобразованием, связав глаза статуи с…

Аврора оборвала себя на полуслове.

— Людмила, — мрачно позвала она. — Что именно ты сделала?

— Конечно же, я позаимствовала то, что мне было нужно.

***

— Вестницу судьбоносной скорби зовут Людмила? — переспросила я.

— Да.

— Людмила?

— Это не самая важная часть.

— Даже не самая понятная.

Как мило. Очень подходящее имя для кого-то, кто отвечал за похороны, смерти, плач, дурные предзнаменования, и вообще пытается устроить конец света. Прям оно.

***

Когда зеркало разбилось, и его украшения из янтаря разлетелись в разные стороны, Первый предсказатель предпочел махнуть на них рукой, и они еще очень долго никому не были нужны. Валялись где-то в лесу. По ним прыгали белки, их презрительно обнюхивали лоси, зайцы играли ими в футбол. Но этот хлам просто не мог оставаться в каком-то безымянном лесу вечно.

Потому что рано или поздно до всего на свете было дело Вестнице судьбоносной скорби.

Людмиле.

Она собрала осколки янтаря и превратила их в прекрасные бусы. А после — поймала в них Зеркального духа. Лишенный зеркальной поверхности дух оказался слаб, слеп, а наивным лопухом он был и до этого. Его легко было обмануть, так что, когда Вестница судьбоносной скорби пообещала, что однажды она поможет ему вновь взглянуть на лицо Джаларии — он поверил ей и принялся ждать.

Надо отдать ей должное, она ему даже не соврала. То, что он впоследствии увидел, и в самом деле было лицом Джаларии.

Но прежде Вестнице судьбоносной скорби пришлось приложить некоторые усилия к тому, чтобы эта встреча состоялась. Обещание, которое ей дал алтан Азарский, позволило ей беспрепятственно ходить по дворцу и потайным ходам, ведущим к водному святилищу и башне принцессы. И после того, как алтан запер принцессу там, Вестница судьбоносной скорби навестила ее во время одной из молитв в храме, когда та уже отчаялась найти выход из той непростой ситуации, в которой она оказалась.

И подарила статую.

— Слушайте, спасибо, конечно, но у меня тут и так одна, вторая, третья… Колонны эти. Куда мне еще?

— Это очень хорошая статуя. Если будешь молиться ей, то непременно удачно выйдешь замуж.

— Я бы и просто из башни вышла, уже было бы здорово.

— Вот! И с этим статуя тоже может помочь!

— Поняла. Надо отломать от нее кусок потяжелее и кааак засветить сначала одному охраннику, потом другому, а потом…

— Не смей ничего от нее отламывать!

Если в святилище заглядывал кто-то, кроме принцессы, чары скрывали от него статую. Казалось бы, зачем вообще было дарить принцессе именно статую Первого предсказателя? Это могла быть любая статуя. И даже просто колонна. Но так уж вышло, что вне зависимости от того, что бралась лепить, ваять или рисовать Вестница судьбоносной скорби — получался Первый предсказатель. Даже в янтарных бусинах под определенным углом можно было разглядеть характерные блики, складывающиеся в его силуэт.

Вестница судьбоносной скорби рассказала принцессе о том, каким прекрасным человеком был Первый предсказатель. Как он пострадал от козней богов точно также, как и принцесса. Она сказала принцессе, что боги всегда врут, а она нет, и, если принцесса поможет ей выпустить на свободу одного духа, если она только посмотрится в то зеркало, на которое укажет ей Вестница судьбоносной скорби, Вестница судьбоносной скорби исполнит одно ее желание.

— Ты точно удачно выйдешь замуж!

— А из башни?

— И из башни тоже!

Но еще раньше Вестница судьбоносной скорби повстречалась с Эфой.

Лучшим зеркалом на свете были глаза человека, и Вестница судьбоносной скорби позаимствовала его глаза, незаметно уронив в них осколок того же янтаря, из которого были сделаны бусы, в которых был заключен Зеркальный дух. Она рассыпала из в башне и храме, поместила в глаза статуи, обронила их тут и там в столице и во дворце.

И потому всякий раз, когда Эфа засыпал, Зеркальный дух смотрел на мир его глазами. Именно его глаза были настоящим зеркалом, которое Вестница судьбоносной скорби хотела вручить принцессе.

Эфа, окончательно потерявший надежду на то, что от алтана Азарского будет еще хоть какая-то польза, появился в храме, выступив из тени за спиной Авроры, а из другого входа в святилище, того входа, который тянулся из башни принцессы появилась сама принцесса, и их глаза встретились, то, чего добивалась Вестница судьбоносной скорби сбылось. Зеркальный дух по ту сторону зеркала наконец-то по-настоящему увидел принцессу. Встретился с ней. И он был прямо здесь. Не скованный сном, чарами бус, дымкой метафорического преобразования или путами потусторонних цветов.

Этим глазам он мог верить и нисколько не сомневался в том, что он видит.

Глаза статуи вспыхнули, камни выпали из них и покатились по полу. Изо всех концов столицы в сторону водного святилища невероятно быстро поскакали разбросанные тут и там янтарные бусины. Они собрались вместе в центре зала, задрожали и расплавились, словно достигший своего предела магический круг, сдерживающий внутри призванную неосторожным колдуном потустороннюю сущность.

Цветы, окружавшие башню, превратились в пыль, которую унес прочь ветер.

Вестница судьбоносной скорби развеяла все сдерживающие чары, и тогда Зеркальный дух наконец-то вновь обрел свободу.

И, конечно же, как и все, к чему прикладывала руку Вестница судьбоносной скорби — он выглядел как Первый предсказатель. И именно поэтому ему удалось так легко выбраться из зазеркалья. Зеркальная завеса тоже смотрела только на лицо. И лицо Первого предсказателя всегда ее пугало, так что она даже не попыталась остановить его.

Зеркальный дух умел искривлять и подменять время и пространство, создавать ловушки, разрушать постройки. И он делал все это в доисторической простыне.

Он думал, что перед ним Джалария. И очень старался впечатлить ее. Азарскому алтынату вот-вот должен был прийти конец.

Вестница судьбоносной скорби вновь сбежала, а Зеркальный дух пытался подобраться к принцессе. И Аврора, которая постоянно мешала ему сделать это, его изрядно раздражала.

— У нас есть хоть какие-то варианты избавиться от него? — спросил Эфа.

— Если уничтожить зеркало, из которого он пришел, его облик на время рассеется, и зеркальная завеса затянет его обратно. Он все еще сможет вновь найти и изводить принцессу. Но, по крайней мере, вот так, — в воздухе, широко раскинув руки на манер доисторического птеродактиля пролетела статуя русалки, отправленная в этот полет прицельным броском Зеркального духа, — он больше не сможет.

— Зеркало? — переспросил Эфа.

— Да, и это ты. Так что я сейчас придумаю что-нибудь еще. Наверное. Точно да.

Аврора отвлеклась совсем ненадолго, но Зеркальному духу хватило этого времени, чтобы подобраться к ней, и схватить ее за шею.

Такими темпами он мог ее и убить.

— Я или мои глаза?!

— Глаза, конечно, — прохрипела Аврора.

И уже после этого она поняла, что этого не стоило говорить. Потому что все вокруг разрушалось, она сама слегка посинела, и Эфа был тем, кто чувствовал ответственность за это. Он был куда решительнее, чем могло показаться. И у него был нож.

— Тогда ладно, — сказал он.

И, прежде чем Аврора успела сказать хоть что-нибудь еще, она почувствовала, что хватка на ее шее исчезла.

Глава 53

Благодарность алтана Азарского была глубока и необъятна.

Столь же глубока и необъятна, сколь и недопонимание между ним и его подданными, что, в свою очередь, послужило причиной для целой череды неловких ситуаций, потасовок и — смертельных обид.

За одно только утро Авроре пришлось дважды уворачиваться от вышитой подушки, которой ее пытались задушить любезные служанки, трижды выливать с улыбками поданный уже совсем другими служанками отравленный чай в ближайшую цветочную кадку и один раз даже ударить тяжелым металлическим подносом из-под медицинских настоек какого-то неудачника, ворвавшегося в крыло придворного лекаря с огрызком веревки наперевес и попытавшегося было отхлестать той веревкой Эфу.

Аврора надела незадачливому убийце на голову принесенный им с собой мешок, вытолкала за дверь, пнула куда подальше ползущего со стороны лестницы ядовитого паука, с ненавистью показала кукиш в неизвестный промежуток времени повешенной напротив двери картине бледной придворной дамы, чьи острые ногти уже царапали холст с той стороны, и обернулась как раз в тот момент, когда придворный лекарь, воспользовавшись выпавшей ему возможностью, достал откуда-то подозрительно длинную острую иглу и занес ее над Эфой.

— Что за грохот? — обеспокоенно позвал Эфа. Придя в себя после нескольких дней лихорадки, он с трудом удерживал руки подальше от повязки на глазах, постоянно норовя сорвать ее, и именно поэтому лекарь рекомендовал ему оставаться в постели и побольше спать. Но столь громкий шум, источник которого он не мог определить, заставил его волноваться. Он приподнялся на кровати, вертя головой, словно пытаясь увидеть, где именно стоит Аврора. Он протянул вперед руку и инстинктивно согнул ее в локте, словно пытаясь придержать кого-то рядом с собой. — Ты упала? Как ты умудрилась? — рассердился он. — У кого из нас двоих завязаны глаза?

Взгляд Авроры мгновенно похолодел.

По морщинистому лбу придворного лекаря скатилась капелька пота.

И эта капелька стала именно той последней каплей терпения Авроры, после которой она решила — придворному лекарю определенно стоит потренироваться в искусстве исцеления переломов. И лучше всего — на себе самом.

— Эти ничтожные слуги лишь выполняли твои приказы, о, великий! — заголосили стоящие за всеми этими бесчисленными покушениями советники под пристальным, тяжелым, не предвещающим ничего хорошего взглядом алтана Азарского после того как он собрал их всех в тронном зале, ну или скорее обломках тронного зала, после того, как крики придворного лекаря, избиваемого Авророй, заставили его вспомнить о том, почему его обязанности были так тяжелы.

Даже, если всех лягушек-оборотней, подменивших некоторых советников, удалось вышвырнуть вон, те советники, что пока еще оставались людьми, были ничем не лучше.

Алтан потратил почти всю свою жизнь на тщетные попытки выяснить, кто из них постоянно умудряется выставлять его дураком в его же дворце.

Это точно был кто-то из них.

Ну не мог же это быть он сам!

Карман одного из советников подозрительно топорщился.

— Это что, золотой канделябр из моей сокровищницы? — без особой надежды на успех поинтересовался алтан.

— Как бы этот ничтожный слуга посмел взять что-то из той сокровищницы! Это дар небес, о великий!

Аврора фыркнула.

В некотором роде — да.

Вырвавшиеся на свободу драконы немедленно разграбили сокровищницу алтана. Шипя и в глубине души поражаясь тому, что там, в общем-то, уже и нечего грабить. Они унесли в горные пещеры все то сверкающее золото, которое поместилось в их кривых лапах. Но не все захваченные ими вещи оказывались красивыми после тщательного осмотра и оценки. Так что периодически драконы возвращались для того, чтобы мстительно швырнуть то, что им не приглянулось, в какого-нибудь пузатого советника, намекая тем самым на великое унижение и уподобляя в своих глазах советников алтана жалким падальщикам…

Советники алтана не вдавались в драконью философию и очень быстро научились расставлять руки пошире, если что-то золотое и блестящее летело на них с небес.

Алтан попытался вернуть разговор к изначальной теме.

— Так, значит, мой приказ?

— Да, о, великий!

— И что же именно я приказал?

Советники неловко переглянулись между собой. Наконец кто-то смелый выступил вперед и четко проговорил, глядя на Аврору и Эфу:

— О, великий, ты сказал, что готов задушить этих чужаков.

— В объятьях! Я сказал, что готов задушить их в объятьях, потому что они спасли мою жизнь, мою страну, ты, ты!

Советник низко поклонился и покачал головой.

— Ты сказал лишь слово, о, великий, а твой слуга уже принялся за дело. И не дослушал. Слуге очень жаль.

— Так. Еще я что приказал?

Вперед выступил второй советник.

Он указал на Эфу.

— О, великий, ты сказал, что этому человеку нужно всыпать плетей.

— Я сказал не так! Я сказал, что нужно одарить его плетьми!

— Твой слуга так и поступил!

— Одарить! Подарить ему несколько зачарованных хлыстов из моей оружейной! Оружие — достойная награда для благородного воина! Вы все, вы лишились разума, ох!

— Этот слуга неверно тебя понял, о великий. Слуге очень жаль.

Злобный взгляд алтана устремился к придворному лекарю. Тот понял его вопрос без слов.

— О, великий, ты велел держать этого человека на кончике иглы…

— Да! Это значило, что я хочу, чтобы ты как можно лучше исцелил его! Так, ладно. Что там было еще?!

— О, великий, — робко раздалось из задних рядов толпы советников, — ты велел обращаться с этими людьми как с членами твоей семьи…

Этот приказ, надо думать, даже не требовал никаких дополнительных пояснений. Алтан запер свою дочь в башне, с завидной регулярностью ссылал жен в монастырь, а его братьев и сестер так и вовсе никто не мог припомнить при дворе.

У алтана Азарского задергался глаз.

Он посмотрел на Эфу.

Эфа не мог видеть этого, но взгляд алтана Азарского внезапно засверкал надеждой.

— Может быть, вы, молодой господин, желаете сместить всю эту толпу бесполезных мерзавцев и занять пост моего главного советника? Вы проявили себя по-настоящему достойно. И вы ведь уже и без того служите при дворце, так что, думаю, я мог бы, так сказать, вас повысить. Как вы на это смотрите?

— Никак.

— Ох, мои извинения, принимая во внимание случившееся мне, конечно, не стоило так говорить, я имел в виду...

— Я не рассматриваю сделки, цена которых неизвестна. На какое жалование я могу рассчитывать?

— Великий считает, что служить ему — это уже то, чего всякому человеку достаточно для счастья, — шепеляво поделился советник, стоявший к Авроре и Эфе ближе остальных.

У него было хитрое выражение лица и ужасно блестящие руки. Из-за перстней, которые, кажется, украшали каждый палец без исключения. Даже те два, которые ему, вероятно, давным-давно отрубили за воровство.

— То есть жалования не будет? — смекнул Эфа.

— Да. И сокровищница сейчас не в лучшем виде. Внутреннее убранство дворца нагоняет тоску. И, судя по всему, в недавней заварушке мы потеряли большую часть заговорщиков, которые могли бы захотеть подкупить вас с теми или иными целями. Я бы сказал — на этой должности нет совсем никаких перспектив.

— Я так и думал, что больше заработаю, собирая милостыню.

— Да, особенно, если будете собирать ее возле лавок, торгующих тканями и косметикой. Там, в основном, ходят женщины. Они расстаются с деньгами значительно легче мужчин.

— И в самом деле, — Эфа казалось вспомнил о чем-то забавном, он едва заметно улыбнулся, и эта улыбка наполнила сердце Авроры подозрениями. — Благодарю за совет.

— Ну я же все-таки советник.

— Молчать! — прикрикнул алтан.

И решил пустить в ход свой последний козырь.

— Я могу предложить вам руку и сердце моей дочери! — гордо объявил он.

— Той самой, которая сбежала вчера вечером, перед этим устроив несколько поджогов тут и там? — уточнил все тот же советник.

В таких условиях обещать кому-либо ее руку и сердце было несколько самонадеянно.

— У меня что, только одна дочь? — мгновенно насупился алтан. — У меня было столько жен. Как у меня может быть всего одна дочь?

— О, великий, — продолжил советник, — если мне позволено будет заметить, ты отправлял своих жен в монастырь несколько... Преждевременно.

— Несколько?

— Сразу после свадьбы — это даже не несколько, а очень преждевременно, о, великий. Если мне будет позволено заметить, конечно.

— Как будто бы ты уже этого не сделал!

— Я могу предложить свою дочь на замену, — мгновенно сориентировался другой советник, — уверяю, она мало чем отличается от сбежавшей принцессы. Тоже целыми днями сидит дома и обвиняет во всех своих бедах ни в чем неповинного отца.

— Хитрый пройдоха! Хочешь таким образом сохранить свое место при дворе?! Ну уж нет. Если это будет дочь советника, то это будет моя дочь!

— Нет, моя!

— Первый советник, а вы что скажете?

Советники принялись перекрикивать друг друга и спорить так громко, что разобрать что-либо в этом гаме уже не представлялось возможным.

— Честно говоря, — задумчиво произнес Эфа достаточно тихо для того, чтобы услышала только Аврора, — есть только одна женщина, руку и сердце которой я бы взял не глядя, и так уж вышло, что она в этом зале.

— М?

— Как думаешь, кто это?

Авроре не потребовалось и секунды на то, чтобы угадать.

— Джалария Алчная, чей костяной профиль в шлеме с закрытым забралом украшает золотую монету.

Возможно, подумала она со свойственным всякой свахе воодушевлением и неожиданной горечью, которую и сама себе не могла объяснить, ему и в самом деле нравилась принцесса.

— Не совсем, — сказал Эфа. — Это...

Конечно, не совсем. Все-таки, из общего у них с богиней было разве что лицо.

Эфа потянулся в сторону, словно намеревался взять Аврору за руку и сжать ее ладонь в своей, но в итоге лишь бесполезно помахал рукой в воздухе.

Ведь Аврора уже покинула тронный зал.

Легко отыскать кого-то, когда ты можешь предугадать шаги всех вокруг. Достаточно лишь смотреть по сторонам достаточно долго.

— Ветер налетит и стихнет, листья упадут и потеряют свою красоту, а стрелка на больших часах обойдет полный круг, и все же в некоторые путешествия суждено отправиться кому-то другому, — сказала Аврора.

Вокруг практически не было людей.

Солнце клонилось к закату, и припозднившийся дилижанс исчез в переливах лилового и золотого, когда принцесса Азарская посмотрела на Аврору полным ярости взглядом. Можно было решить, что именно на Аврору она и злится, но это было совсем не так. Аврора не беспокоила ее, не мешала ей сесть в повозку и отправиться навстречу своей судьбе. Она терпеливо ждала. И заговорила лишь тогда, когда принцесса сама в панике захлопнула дверцу и позволила этой возможности ускользнуть.

Принцесса несколько раз открыла и закрыла рот. Сделала глубокий вдох. И наконец смогла взять себя в руки.

— Разве он не исчез? — глухо спросила она. — Почему? Ради чего тогда...

Когда Эфа обрушил на себя жестокость, способную разбить на осколки древнейшее из зеркал, когда Людмила, недовольно поджав губы, покинула храм, а безумные зеркальные чары, закручиваясь вихрями, посыпались вниз морозной крошкой, только принцесса была свидетелем того, как сильно Аврора старалась удержать чужое время на месте, и как непросто ей это далось.

И все же...

И все же, когда она, забираясь в дилижанс, посмотрела вниз, туда, где под копытами коней поблескивали лужи, из глубины отражения на нее смотрели янтарные глаза статуи Первого предсказателя.

И этот взгляд заставил принцессу испытать такой ужас, что она оказалась не в силах сдвинуться с места.

— До тех пор, пока в мире есть хотя бы одно отражение, после удара он спрячется в нем, — сказала Аврора, — а как только оправится, вновь примется искать тебя. Он найдет тебя везде, и именно поэтому ты не можешь уехать. В конечном счете этот взгляд, следующий за тобой повсюду, сведет тебя с ума.

Принцесса криво улыбнулась.

— Разве будет лучше, если я останусь здесь? Он точно также найдет меня.

— Тем, кто привел его к тебе, была моя сестра, — сказала Аврора. — А тем, кто привел лекаря в храм, была ты. Ты могла сбежать, но ты вернулась. Я спросила тебя, обещаешь ли ты вернуться, и ты сдержала слово...

— Конечно же, я...

— Дослушай.

— Хорошо.

— Я ценю тех, кто держит слово, поэтому я тебе помогу. Я не могу контролировать все отражения мира, но некоторые из них могу. На определенной территории при определенных условиях я могу зачаровать их таким образом, что Зеркальный дух не сможет проникнуть в них.

— И эта территория — Азарский алтынат?

— Да.

— А потом?

— А потом тебе придется подождать, пока я придумаю, как заставить его исчезнуть навсегда.

— Выходит, моя башня просто стала немного просторнее, — грустно сказала принцесса.

Аврора с трудом удержалась от желания закатить глаза.

— Есть еще кое-что.

В действительности, заклинание, которое она собиралась использовать, не зачаровывало зеркала, оно зачаровывало время внутри зеркал. На определенной территории при определенных условиях Аврора могла заставить время каждого отражения, замереть, пойти вспять или переместиться в прошлое. Если бы она заставила все зеркала, озера и лужи в Азарском алтынате поверить, что они немного моложе, ровно на столько, сколько лет было принцессе, Зеркальный дух никогда не нашел бы дорогу ни к одному из них, а, попытавшись, угодил в ловушку времени и был бы обречен.

Но для того, чтобы запустить это заклинание, Зеркального духа нужно было предварительно выманить из Азарского алтыната.

— Мне придется на время одолжить твою внешность.

— Мою?

— Да. Прежде, чем сделать это место безопасным, я уведу его подальше. Но, чтобы он пошел за мной, мне нужно выглядеть так, как выглядишь ты. И, чтобы он не остался возле тебя, тебе тоже придется выглядеть иначе. Как я, например.

— И вы так легко об этом говорите?!

Аврора пожала плечами.

— Вряд ли к этому будет так уж сложно привыкнуть.

Конечно, среди приближенных алтана ходили некоторые слухи. А после того представления, которое устроил всем Зеркальных дух, кто-то наверняка слышал что-то о том, что принцесса была похожа на богиню. Может, даже на одну очень известную богиню. Но что-то конкретное знали разве что Эфа и алтан. Что касается всех остальных — в сувенирной лавке стоящие рядом статуэтки одной и той же богини зачастую были ужасно непохожи друг на друга и еще меньше — на саму богиню.

Что до Авроры...

Это ведь с самого начала было не совсем ее лицо.

Оно не принадлежало ей, и его бы тоже вряд ли кто-то узнал, ведь Аврора не собиралась дарить принцессе свои румяна.

Нашелся бы в мире хотя бы один человек, который вспомнил бы о ней и представил себе это лицо?

Наверное, да. И именно поэтому Аврора считала, что выбрала хорошее время и хороший повод, чтобы попрощаться. Даже если она собиралась поручить свое прощание кому-то другому, кому-то, кому было бы легко это сделать и не обернуться.

С самого начала ее привело сюда беспокойство, угроза, нависшая над стихийными дверями. Но, вероятно, теперь эта история больше не имела к ним отношения. Стоило попытаться догнать Людмилу. Кажется, ее не удалось бы образумить, но Аврора должна была попытаться сделать хоть что-то, раз уж она уже была здесь.

Прислушиваясь к себе она пыталась понять, стали ли замки на стихийной двери слабее? Было ли сдержано то обещание, что разрушило один из них?

Как знать.

Некоторым несчастьям требовалось время на то, чтобы их эхо до тебя докатилось.

Некоторым местам никогда не суждено было запомнить твои следы.

И в некоторых делах было не обойтись без помощи. Даже если за эту помощь пришлось бы очень дорого заплатить.

Глава 54

Не имея никакого другого надежного способа узнать о том, где Вестница судьбоносной скорби в очередной раз замыслила посеять хаос, принялась проверять мироздание на прочность или уже вызвала какого-нибудь беспринципного потустороннего слесаря, чтобы он варварски избавился от замка на стихийной двери (в те далекие времена в Авроре еще была сильна вера в способности, магические и интеллектуальные, свои и других вестников, и потому она справедливо полагала, что просто взять и открыть все эти стихийные двери по инструкции Вестнице судьбоносной скорби не удастся, ей придется мухлевать, и вот тут-то как раз на сцене и появится Аврора, чтобы обрушить на ее белобрысую голову, в которой давно уже не осталось ничего, кроме чистого зла и сердечек при одних только мыслях о том самом чистом зле, гнев небес), в общем, в последующие годы Аврора жила, следуя зову звезд.

Она расстраивала и без того хлипкие планы мирового господства зазнавшихся тиранов.

Разрушала недобитые темные культы.

Уничтожала чудовищ, которые годами умудрялись терзать какие-нибудь затерянные в горах деревни, полные невнимательных и маловерных дровосеков, считающих, что за всеми этими таинственными исчезновениями сильных и здоровых юношей и девушек стоят всевозможные открывшие свои двери, как всегда широко и как всегда совершенно не вовремя, университеты и прочие сомнительные учебные заведения, предлагающие изучать всякие новые модные глупости вроде математики или этикета, и их алчные надменные преподаватели, а вовсе не какие-то там злые голодные духи. Которых, к слову, никто никогда не видел. В отличие от преподавателей математик и этикетов, с изрядной периодичностью топтавшихся за воротами со стопкой рекламных буклетов для будущих абитуриентов, которые жители затерянных в горах деревень тем не менее с благодарностью принимали, ведь ими было так удобно растапливать печи. Аврора, опять же к слову, очень сильно напоминала жителям затерянных в горах деревень всех тех надменных преподавателей. Тоже наверняка искала учеников, которые будут платить за ее бесполезные уроки. Лишь бы не рубить деревья. Так что вместо благодарности она обычно получала в свой адрес одни только угрозы зарубить ее топором.

— Потому что такими темпами все захотят учиться чему-то поинтереснее, и рубить топором деревья станет попросту некому, все будут для этого слишком хорошо уметь считать, — проскрипел староста одной из таких деревень. — И что же произойдет тогда? Все зимой замерзнут насмерть, вот что. Так что уж лучше пусть парочку зазевавшихся неудачников слопает какой-нибудь злой дух. Если он, конечно, вообще существует где-то, кроме ваших заумных книжек. Уходите!

И захлопнул ворота, едва не прищемив Авроре нос.

Падал снег.

Вниз, к побережью, где деревни дровосеков сменялись рыбацкими поселками, если верить указателю, который в рекламных целях поставили тут не иначе как представители какого-то из презренных учебных заведений (чье микроскопическое название было нацарапано на указателе в самом низу, с подозрительным красным подтеком под ним, который один только волшебный взгляд Авроры не признавал за варенье и оттого дергался), упала звезда.

Настроение Авроры стремительно неслось вслед за той звездой, куда-то вниз, в царство мертвых.

Аврора жила, следуя зову звезд, но со стороны, конечно, могло показаться, что она немного не в ладах с гороскопом.

С одной стороны — она всегда знала, что прямо сейчас Людмила творит свои темные делишки, и даже знала — где. С другой — пока она в это «где» добиралась, темные делишки, как правило, уже оказывались — сделаны, и Авроре оставалось только разбираться с последствиями.

И на эти разборки обычно уходило немало магии и еще больше — денег.

Которые Аврора, несмотря на все те мастер-классы, которые в свое время под угрозой расправы со стороны Вестника неизбежного ужаса проводил им Пеклогор, так и не научилась ни чеканить, ни рисовать. А уж о том, чтобы их заработать не шло и речи. Как наемный работник она никого не привлекала, все ее бизнес-проекты умудрялись помереть еще до запуска, она не могла рассчитывать на наследство, пока еще не опустилась до того, чтобы грабить пещеры драконов, и даже ее единственная попытка выйти замуж по расчету за короля Керматии, богатого и процветающего государства, которое уже наметила целью своего следующего грабительского набега Парсия, так что никто определенно не заметил бы того, что Аврора под шумок тоже кое-что унесла из местной сокровищницы, да и само исчезновение Авроры таким уж загадочным никто бы не посчитал, закончилась полным провалом. Ведь стоило только вестям о скорой свадьбе облететь свет, как из Азарского алтыната кто-то прислал заверенное дворцом алтана письмо на трех свитках с угрозами в адрес короля Керматии и обещаниями скорой кончины не только ему, но и вообще любому, кто покусится на ее руку и сердце, которые вообще-то уже кто-то там себе присмотрел. Письмо было кривое, косое, с кучей исправлений, да еще и написанное разными почерками, словно несколько людей писали все это под диктовку, местами даже рваное, но оттого оно выглядело только еще более зловещим, и королю Керматии хватило этого, чтобы все отменить.

Авроре теперь вообще запрещено было появляться в Керматии.

На всякий случай.

Какая потеря, ведь она просто идеально рассчитала день для предстоящей свадьбы, аккурат чтобы найти сундуки, но не оставаться на брачную ночь!

Лучше бы вместо того письма этот загадочный кто-то прислал ей денег.

— А все потому, — надменно произнес голос в голове Авроры, и голос этот подозрительно напоминал голос Эфы, — что в награду за спасение жизни алтана надо было попросить огромный сундук золотых монет! И не пришлось бы искать еще какие-то там сундуки, когда у тебя уже был бы этот большой сундук. Да хоть какой-нибудь сундук надо было попросить, ты понимаешь?!

Что Аврора понимала, так это то, что если бы не подношения, которые сороки приносили ей с алтарей, ей пришлось бы еще хуже. В числе подношений были монеты, конфеты, драгоценности и какие-то странные огрызки поминальных записок, на которых были нацарапаны призывы вроде:

«Вернись в Азарский алтынат!».

Далее явно шли попытки напомнить о себе:

«Я знаю, что ты это читаешь!».

И заканчивалось все, как правило, очень своеобразными угрозами:

«Мне уже столько лет, что мне пора жениться, брак — это признак успешного человека, и, если ты не вернешься, мне придется жениться на первой встречной!»

«А тут некого встретить, кроме принцессы!»

«Я уже стою у алтаря!»

И наконец:

«Мы вместе тут стоим, вернитесь и заберите его, пожалуйста, он всех пугает, да и мне не особо нравится, я вообще согласилась только потому, что это еще не самый плохой вариант.»

Аврора в ответ отправила пожелания счастья.

Это определенно было что-то адресованное Лулане, и не удивительно, что оно попало к ней.

Вот только в следующей записке было написано:

«Я понял, что ты обиделась, но я уже нашел решение, у алтана может быть больше одной жены, возвращайся!».

Все это было тщательно зачеркнуто и ниже уже куда более вежливо кто-то написал:

«Извините. Это была шутка. Высылаю деньги на дорогу.»

Аврора подумала — ну это уже совсем какая-то чушь.

Сороки считались одними из небесных посланников. Они доставляли богам подношения и просьбы, как правило, в уплату услуг посредника прикарманив что-то наиболее блестящее из них, а взамен несли на землю пророчества, предупреждения, мелкие благословения и столь же неопасные проклятия. После принятия богами пакта о невмешательстве это был единственный доступный им канал коммуникации с миром смертных. Но, после того, что устроил Первый предсказатель, логистическая служба небес переживала не лучшие времена.

Первым делом в нее вмешались темные боги. Будучи куда моложе светлых богов они не были связаны пактом о невмешательстве, появившемся после рождения Первого предсказателя, и потому вызвать их куда-то или что-то у них попросить было значительно легче, чем у богов светлых. Эта простота породила множество темных культов, широкому распространению которых существенно мешали два фактора.

То что, исполняя просьбу, обращенную к ним, темные боги редко удовлетворялись монетами и конфетами, взамен они куда чаще просили чего-то позначительнее, помасштабнее и поужаснее.

И то, что все эти культы довольно безжалостно преследовались Вестником неизбежного ужаса.

Большинство храмов их не признавали, а статуи темных богов устанавливали в залах стихий лишь для того, чтобы читать возле них молитвы, направленные на ослабление, сдерживание и отвлечение темных богов. Никто из жрецов не просил Бурияра о кораблекрушениях, они пели ему колыбельные, чтобы он уснул и не заметил плывущие по морю корабли.

Но, конечно, это вовсе не значило, что чего-то такого вообще никто и нигде не делал.

Проклятия, шепотом обращенные к домашним алтарям, пускай и осуждались, а где-то и вовсе были запрещены, все же полностью не исчезали никогда.

Смекнув, что такими темпами они растеряют всех последователей, темные боги пошли на хитрость. Они стали перехватывать просьбы и подношения, которые люди направляли светлым богам, и по-своему исполнять их. Иногда им даже удавалось ими притворяться.

Аврора вздохнула.

Какова ирония, сейчас и она притворялась богиней, которой на самом деле не была.

Впрочем — это происходило уже не впервые.

После разрушений, учиненных Первым предсказателем, светлые боги погрузились в долгий сон, а Вечный сад был запечатан. Что до темных богов — их тоже пришлось заточить в ловушках.

Так что, кому теперь нести все то, что оставалось на алтарях, поначалу было решительно непонятно, но, помотавшись туда-сюда без особого успеха примерно три сотни лет, сороки стали тащить все это — вестникам.

Оставленные без присмотра стихии и магические потоки нуждались в контроле.

И, раз уж вестники все равно этим занимались, на них можно было спихнуть еще немного работы.

Аврора разбиралась с корреспонденцией Луланы, пристально следя за тем, чтобы Бурияр продолжал дремать на морском дне, Вестник безнадежных битв мотался по делам Пеклогора, одновременно отвлекая внимание кровожадной Джаларии, Вестнику непрошенных шансов достались проблемы Фаты Милостивой, которые он зачастую только усугублял, а Вестница судьбоносной скорби любезно помогала Ведании, как выяснилось, из весьма и весьма корыстных побуждений, и только Вестник неизбежного ужаса…

— Нет.

Он был таким и раньше, но с некоторых пор определенно стало — хуже.

— …

— Я не собираюсь ничего ни у кого брать, неси обратно. И мне все равно, что там кто пишет или просит. Мне вполне хватает предсказателей. Кого еще я должен слушать? И что там за просьбы? «Пусть мой сосед захлебнется соплями». И три надкусанные печеньки. Вы издеваетесь? Я постоянно гоняю все эти полчища сектантов, злобных духов, приспешников Медесии и ее саму, чтобы что? Чтобы потом заняться тем же самым?

— Почему ты выбрал что-то плохое? Есть хорошие добрые просьбы. Например, просьба о дожде!

— Ага. В Парсии. Чтобы ее точно смыло с карты.

— Борис!

— Это не ко мне, а к прогнозу погоды. За который отвечают Драконы-прародители.

Драконы-прародители, к которым принадлежал в том числе и Звездный дракон, воплощали собой силы природы, и наиболее известным их представителем был Повелитель рощ, которого обычно называли просто богом природы Сильвием, благодаря тому, что в какой-то исторический момент он довольно резко сменил круг общения.

А потом как-то так таинственно умер, причем насовсем.

В те дни, когда никто еще не знал о кознях Вестницы судьбоносной скорби, вестники решили, что Книга живых и мертвых не желала возвращать его именно потому что он был драконом, а у нее было некоторое предубеждение на их счет.

И, несмотря на то, что благодаря силам остальных Драконов-прародителей мир по-прежнему держался в относительном равновесии…

— Но они же ни с кем не общаются! Они считают, что с людьми совершенно не о чем говорить. Для них что человек, что муравей. Да они даже с нами не хотят разговаривать!

— Ты терял свою монету пять раз, и это только за сегодня. С тобой даже я уже не хочу разговаривать.

— Они никогда не отвечают на просьбы!

— Если кому-то что-то нужно, пусть пойдет и сделает это сам. Вот я, например, так и делаю. Я вообще не верю ни в каких богов, и вам всем советую в это не лезть, — поставил точку в этом вопросе Вестник неизбежного ужаса.

И в гробовой тишине покинул импровизированное мини-совещание вестников, посвященное распределению дополнительной рабочей нагрузки за спасибо.

И потом на всякий случай больше вообще не появлялся на небесах.

А вот распределившие между собой божественную нагрузку несчастные пернатые трудоголики очень быстро поняли, что угодили в ловушку.

Как только они взяли на себя божественные обязанности — на них начал действовать пакт о невмешательстве, отрезав для них всякую возможность напрямую вмешиваться в события мира смертных или находиться там в своем истинном облике. И примерно с тем же эффектом столкнулись многие помогавшие им духи…

И именно поэтому Аврора сейчас тащилась по промозглому, темному, непроходимому горному лесу пешком!

Да еще и в совершенно отвратительной компании!

Пусть вокруг и не нашлось бы ни одной отражающей поверхности, Аврора знала — Зеркальных дух где-то здесь. Он прятался в каплях росы, замерзшей на ветвях, в гранях снежинок и даже в паре, выдыхаемом Авророй. Прятался и зловеще дулся, потому что их последняя встреча закончилась тем, что Аврора занавесила зеркало, в котором он появился свитками с угрозами от ее неизвестного поклонника из Азарского алтыната. Вообще говоря, Аврора сильно надеялась на то, что Зеркальный дух умрет от потрясения при виде всех этих хтонических клякс, но нет.

Не сегодня.

Прислонившись к стволу дерева она откинула голову назад и, проведя рукой по лицу, чтобы согнать мороз и привести себя в чувство, посмотрела наверх.

На яркие звезды.

Они переплетались между собой, образуя созвездия, незримо загорались и гасли, их жизнь была бесконечно далека от всего происходящего на земле, и, даже если бы какая-то звезда однажды взглянула вниз и захотела остаться рядом с кем-то, этот кто-то отправился бы в царство мертвых куда быстрее, чем звезда бы достигла земли.

Если поначалу Зеркальный дух выглядел как Первый предсказатель, которого Аврора могла игнорировать без особого труда, то, чем дольше он ее преследовал, тем глубже проникал в ее мысли, тем яснее для него были ее привязанности и мечты, и в один прекрасный день, когда она посмотрела в зеркало — он выглядел иначе.

У него были темные волосы и светлые как морской янтарь глаза, один темнее другого, как бывает всегда, когда потустороннее существо принимает чей-то облик, одна единственная деталь во внешности выбивается, не соответствует, выглядит не совсем так.

— Не смей, — сказала она.

Но он только улыбнулся.

Иногда Аврора думала, действительно ли он был настолько связан своей природой? Неужели он не понял, что она не Джалария?

Но она не была уверена в том, действительно ли хочет знать ответ.

Она могла думать лишь о том, как сильно ее злит то, как он выглядит. Ей следовало избавиться от него как можно скорее.

Аврора прошла еще немного, следуя указателям в красных подтеках, которые, казалось, появлялись прямо из воздуха, уводя ее в глубину леса мимо рыбацкого поселка, со стороны которого ветер принес соленый воздух, защипавший глаза.

Сбоку раздалось хлопанье крыльев, и сорока бросила Авроре в руки несколько посланий.

Убедившись в том, что ее подозрения относительно Вестницы судьбоносной скорби не беспочвенны, и скрепя сердце приняв тот факт, что в одиночку ей, похоже, не справиться, Аврора оставила соответствующие просьбы о помощи в храмах для других вестников, кратко описав ситуацию и то, что она собирается делать дальше.

«Буду максимум через десять лет. Может, двадцать. Уже бегу. Только найду Чашу истины. Не могу ее найти! Куда ты ее поставила?!» — написал Вестник безнадежных битв.

Аврора закатила глаза и выбросила эту записку куда подальше.

«Я уже здесь, но ты наверное, и так это знаешь ^^» — написала Вестница судьбоносной скорби.

Это письмо было определено Авророй как спам, и немедленно сожжено силой ее взгляда.

«В пути. Только чего-нибудь перехвачу. В храме судьбы только огурцы. Три ящика. Ненавижу огурцы. В каком храме достать котлеты? Достал котлеты. Как их разогреть?» — Вестник непрошенных шансов был бесполезен как всегда.

Он даже не обратил внимания на то, что Аврора умыкнула у него артефакт.

Последняя записка была отправлена Вестником неизбежного ужаса, и это сильно удивило Аврору.

Она и не думала, что ей удастся с ним связаться.

Она не знала, сработало ли гадание на колоде-оракуле, записка, оставленная в храме Сильвия или то, что она наорала на стаю свиристелей по дороге из Керматии. Она надеялась на то, что это была не записка. Потому что, если это была записка, это означало бы, что Вестник неизбежного ужаса все же взял на себя часть каких-то божественных обязанностей и тоже был связан пактом. А, если он был связан пактом, он бы тоже, вероятно, пришел слишком поздно.

Она машинально тряхнула записку, и обнаружила, что та была сложена гармошкой, и в раскрытом виде доставала аж до самой земли.

Вестник неизбежного ужаса начал свое письмо довольно вежливо и лаконично, но очень быстро перешел на непечатные слова в адрес Первого предсказателя и Вестницы судьбоносной скорби, дал неутешительную оценку интеллектуальных способностей Авроры, намекнул на глубокое осуждение принятых ею решений, пообещал вытащить Зеркального духа из зеркала и поотрывать ему все то, что отражению иметь не положено, а также выразил надежду на то, что Аврора не профукала Двустороннюю монету, потому что это, если в двух словах, очень плохо, хотя там были немного другие два слова на одну и ту же букву, конечно, но не суть. Ровно одно предложение, демонстрирующее всю мощь литературного языка, а также тайную мечту Вестника неизбежного ужаса стать архитектором, было посвящено сожалениям о том, что пакт своими магическими цепями дотянулся и до него, несмотря на то, что он практически ничего для этого не делал. К счастью, это была не слишком большая проблема.

Вестник неизбежного ужаса уже послал на помощь Авроре своих охотников, да и сам собирался вот-вот появиться.

Ведь пакт о невмешательстве пусть и угнетал магические силы и вынуждал душу трескаться и разлетаться на части при попытках его нарушить, но делал это не сразу, а постепенно! К тому же, если некоторое время отлежаться после вмешательства, эффект постепенно сходит на нет, а существа бессмертные восстанавливаются довольно быстро…

Собственно, писал Вестник неизбежного ужаса как раз таки из гроба, в котором отлеживался прямо сейчас.

Во всем этом его раздражал разве что кашель.

Аврора осенила себя жестом божественного благословения.

К письму прилагалась пачка заклинаний разного типа и силы убойности, на всякий случай, а также настойчивая просьба сесть на пенек и подождать…

***

— И, — хмуро поинтересовался Лукьян, — что тебе помешало последовать данному великолепному совету?

— Открывшиеся передо мной перспективы.

— В карьере или в личной жизни?

— Перспективы привести в исполнение мой план.

— У тебя был план?

***

План Авроры заключался в том, чтобы найти такое проклятое место, в которое она могла бы разом заманить и Зеркального духа, и Вестницу судьбоносной скорби, а потом — запереть их там навечно. Ну, или, пока она не придумает еще какой-нибудь вариант держать их подальше от стихийных дверей.

План был отличный, но ему сильно мешал все тот же Вестник неизбежного ужаса, который если и пропускал какие-то проклятые места, то — ненадолго.

Но, когда запнувшись об очередной таинственный указатель, Аврора споткнулась, выронила письмо и шмякнулась на спину, в представшей ей перевернутой картине мира она увидела именно его — подходящее проклятое место, до которого кое-кто еще не дотянулся в своем стремлении все на свете темные чары отправить в небытие.

Глава 55

В магической теории существует бесчисленное количество подходов к классификации проклятых мест. По источнику их возникновения, протяженности или стихийному типу. По легенде, породившей то или иное проклятое место, способности перемещаться или степени его невидимости для тех, кого оно не намерено заманить в свои сети. Тем и плох теоретический подход, что от него хочется отойти куда подальше. Потому что любой, кто сталкивался однажды, а уж тем более любой, кто сталкивается с проклятыми местами на регулярной основе, скажет, что все эти классификации, типы и научные работы на сто миллионов листов в твердом переплете с золотым тиснением, за которые их авторы регулярно получают золотые сундуки (во всяком случае в своих мечтах, в реальности это все же куда чаще бумажные грамоты с золотыми буквами) от мирового академического сообщества — все это полная ерунда, и, на самом деле, типа проклятых мест всего два.

Те, которые честно пытаются вас прикончить.

И те, которые прикидываются дружелюбными.

Вторые намного хуже первых.

Потому что поначалу вам даже может показаться, что вы вытянули счастливый билет.

Проклятые места второго типа во все тех же не имеющих никакого отношения к реальности академических трудах даже принято называть волшебными убежищами. Потому что именно такова их изначальная суть. Их намерение. Мысль и легенда, которые поддерживают их существование. Они дают приют, защиту и исцеление. Они могут скрыть вас от чего-то куда более ужасного, позволить перевести дух, и они будут выглядеть очень привычно, ровно так, чтобы не напугать вас и не подтолкнуть к немедленному побегу. Но в их, казалось бы, привычном облике все равно будет что-то, что насторожит вас. Какая-то крохотная деталь, цепляющая сердце вспышкой мгновенной тревоги, когтями испуга столь краткого, что его легко не заметить, легко о нем позабыть, проваливаясь все глубже и глубже в пушистое одеяло магического плетения, которое в конечном счете все равно вас задушит.

Заботой.

Но вряд ли это обстоятельство так уж сильно вас утешит в тот миг, когда вы осознаете, что незаметно для себя уже стали призраком и вечным пленником этого милого островка безопасности, чудесного места, в котором было так приятно ненадолго прикрыть глаза от усталости.

Именно поэтому детали важны, а невнимательность прямой путь к неприятностям.

Всегда нужно смотреть на разноцветные флажки, трепещущие на ветру, подобно флюгерам, указывающим на опасность.

Кошелек, полный монет, в беличьем дупле, в чаще непроходимого горного леса.

Конфета в снегу на безлюдной дороге.

Или — зеленое дерево цветущее зимой.

Встретив нечто подобное, не следует радоваться. Следует оглядеться. И, если просветы между деревьями столь темны, что в них ничего не разглядеть, если звезды висят слишком низко, если в, казалось бы, морозный день ветер не пробирает вас до костей, а ботинки волшебным образом не вязнут в сугробах — лучше развернуться и уйти. Конечно, всегда есть вероятность того, что вы уже зашли слишком глубоко на территорию волшебного убежища, и все же шанс на счастливое расставание есть даже тогда. Это очень капризная и по-детски обидчивая магия. Смекнув, что предложенные подарки были вами отвергнуты, она скорее всего сочтет вас неблагодарным чурбаном и пошлет куда подальше. Десятки духов, населяющих волшебное убежище, будут глядеть на вас из-за деревьев и думать, какое же вы хамло, и волны их осуждения еще долго будут преследовать вас, вызывая тошноту и мигрень. Возможно, на какое-то время окруживший вас флер магического недовольства будет влиять даже на живых людей, вынуждая их быть к вам несколько более предвзятыми.

Но, как говорится, плохая репутация все же лучше хорошей могилы.

Аврора медленно поднялась, отряхнула плотную юбку от снега и подошла к кованым воротам, на которые указывал последний из возникших на ее пути указатель. Стоило только сделать несколько шагов к воротам, по ту сторону немедленно появилась плохо различимая теневая фигура. Ее очертания едва заметно дрожали, словно она никак не могла решить, кем именно ей обернуться. Да и вывеска над воротами никак не желала принимать какой-то определенный вид.

Стряхнув снег с волос Аврора ненадолго остановилась и посмотрела на цветущее белыми и красными цветами дерево за воротами. В сумерках между его ветвей проступали очертания древнего прямоугольного здания с резными колоннами неподалеку. Тяжелые сизые облака едва пропускали льющийся с небес лунный свет.

Один только этот вид заставил глаза Авроры расшириться в узнавании. Она изо всех сил попыталась вспомнить, как это место выглядело прежде. Со временем все менялось. Здания разрушались, леса вырастали там, где их прежде не было, и даже бурные реки меняли направление. Теплые края сковывало льдом, а морозные пустоши принимались золотиться от колосящихся степных трав. Даже знакомое место спустя века могло показаться невероятно чужим. После того, как пакт запер их на небесах, даже в те дни, когда она была вынуждена использовать воплощение, когда она летала над землей в облике птицы, Аврора избегала тех мест, с которыми у нее были связаны плохие воспоминания.

С некоторыми местами — просто ужасные.

Как странно было вновь увидеть одно из них.

Когда-то на этом месте располагался Заброшенный храм.

После — первая магическая школа.

И наконец — оно было до тла сожжено Первым предсказателем, поэтому неудивительно, что изначальные чары и духи, охранявшие это место, сильно изменились. Отчасти они все еще сохраняли свою изначальную природу. Возможно, так на них влияло уцелевшее дерево желаний. Посаженное здесь однажды Жрицей Заброшенного храма, оно все еще хранило слабый отголосок ее магии, и защищало само себя и попросивших у него защиты духов. Не удивительно, что это проклятое место уцелело. Само дерево желаний было якорем его существования. Чтобы уничтожить волшебное место, пришлось бы для начала уничтожить дерево. Вестник неизбежного ужаса предпочитал делать вид, что не заметил, во что превратились руины храма, потому что хотел сохранить это дерево? Наверное, так оно и было. До тех пор, пока волшебное убежище не стало бы представлять серьезную опасность, он вряд ли решился бы обратить его в пепел.

Вот только, к сожалению — оно стало.

В Заброшенном храме когда-то жили многие духи. В основном, мелкие и совершенно безобидные. Духи деревьев и цветов, наделенные магией, которую легенды и приметы приписывали их вместилищам. Пробудившие под воздействием чар сознание статуи. Когда храм был уничтожен, некоторым из них все же удалось уцелеть, и со временем восстановить силы, но они заметно озлобились. Они боялись других духов. Но еще больше они боялись людей, обладавших магией. В особенности, если те были мужчинами. Сознание столь слабых потусторонних существ зациклено и туманно. Они мыслят категориями и объединяют в своем восприятии похожие предметы и явления.

Однажды пострадав из-за жестокости Первого предсказателя, они ненавидели всякого мага или духа, который был бы хоть в чем-то похож на него.

Сохранив добрую память о Жрице Заброшенного храма, они были благосклонны к молодым женщинам. К тем, кого преследовали призраки и духи, к жертвам проклятий. Они старались помочь им. Исцелить. Научить тому, что, по мнению все тех же духов, помогло бы им выжить. Например — варить яды и насылать проклятия. Во всяком случае поначалу. Они проявляли доброту к тем, чье поведение они не находили неуважительным.

Их отношение к вестникам и богам застряло где-то между обидой, потому что о них совершенно забыли, и нежеланием привлекать к себе внимание небес из-за страха быть уничтоженными превосходящей силой.

Обитатели потустороннего мира вынуждены были подчиняться определенным правилам. Вести себя в соответствии с легендой, поддерживающей их существование. Аврора была молодой женщиной, которую преследовал Зеркальный дух. Если она просила о помощи, местные духи должны были ей помочь. Несмотря на то, что Аврора нисколько не сомневалась — если бы ни чары маскировки, если бы они знали, кем она была на самом деле, они бы, скорее всего, бросили ее посреди леса, дав какой-нибудь особенно трухлявой веткой по лицу.

Всякий раз, когда она оборачивалась, на снегу было две пары следов.

Прямо как сейчас.

Те, что не принадлежали ей, чуть опаздывали, но, когда она стояла, вдыхая холодный зимний воздух, выдыхая пар, они постепенно нагоняли ее, словно кто-то действительно вот-вот должен был оказаться рядом.

Тяжелые кованые ворота распахнулись перед Авророй как раз вовремя. Замершая возле них тень приняла облик сухопарой женщины с бледным лицом и темными волосами, стянутыми в тугой пучок, единственным украшением ее строгого черного платья с высоким воротником были поблёскивающие в лунном свете золотистые пуговицы. Она высоко подняла вспыхнувший в ее руках фонарь и поманила Аврору за собой.

— Добро пожаловать в Полуночный приют, — сказала она.

— Сложно найти что-то более несуразное, чем школа хороших манер для великосветских барышень вблизи поселений, жители которых с трудом умеют читать, — отметила Аврора.

— Жители поселений видят это место иначе. В отличие от тебя, принцесса.

Эти слова были произнесены столь насмешливым тоном, что он не оставлял сомнений в том, что местные духи если и не были уверены наверняка, совершенно точно догадывались о том, что Аврора была вовсе не той, за кого себя выдавала. Впрочем, и они не были теми, за кого себя выдавали. Стоило лишь взглянуть чуть пристальнее, чтобы понять, что под толстым бархатным платьем не было ни плоти, ни костей, одни лишь опаленные ветви.

Кости и плоть, если где-то здесь и были, то давно уже — под землей.

Аврора пересекла границу проклятого места, и ворота лязгнули за ее спиной, больно щелкнув по носу зазевавшегося Зеркального духа. И в тот же миг налетевшие на Аврору чары окатили её водой. Проведя ладонью по щеке она не обнаружила на руке румян, а, стоило ей тронуть мочку уха, как пальцы схватили лишь пустоту вместо серег.

Аврора сердито сплюнула воду в сторону. Ее только что прополоскал какой-то дух кустарника, ну и позор.

— Правила едины для всех. Никаких украшений. Они привлекают драконов. Никакой косметики. Она привлекает мужчин. И никакой магии. Она привлекает духов куда более опасных и могущественных, чем мы.

Первый дух, которого вы встретите в проклятом месте — привратник. В его задачи входит объяснить вам правила игры, и убедиться в том, что вы не способны ее выиграть.

Могло показаться, что, раз уж волшебное убежище притворялось школой хороших манер, не было ничего примечательного в том, что косметика и украшения не допускались. Но только на первый взгляд. В действительности же именно под украшения чаще всего маскировали наиболее сильные защитные артефакты, что касается краски для лица — ей можно было расписать и что-нибудь другое — стены или ткань. Коробочки румян или помады было бы достаточно для того, чтобы покрыть достаточно большую поверхность письменами заклятия уничтожения или призыва. Конечно, граница волшебного убежища не позволяла пересекать ее тем, кто не интересовал населяющих его духов, но, уже оказавшись внутри убежища, призыв все же можно было провести и протащить сквозь него буквально кого угодно. Потому что искривленные время и пространство внутри проклятого мета находились одновременно и тут и там, какие чары смогли бы полностью контролировать столь непостоянную переменную?

Именно поэтому местные духи также старались наложить запрет на магию на своей территории.

Вот только запрет возможен лишь в том случае, когда магический потенциал накладывающего запрет выше, чем у того, на кого накладывают запрет. Это с самого начала не могло сработать с Авророй.

Снег под ее ногами стал красным от осыпавшихся вниз румян. Таким же красным как ее глаза.

— Кажется, у нас возникло небольшое недопонимание, — сказала она, в окнах представшего перед ней здания загорался свет, люди отдергивали занавески и выглядывали во двор, на крыльце замер пожилой господин в зеленом костюме, полноватый и лысоватый, но все это было тем, что духи хотели показать, Аврора на это не смотрела, и потому всем, что видела она, были разве что цветы и камни. — Потому что именно на это я и надеюсь. На то, что моя магия сможет приманить сюда духов куда более опасных и могущественных, чем вы.

Духи волшебного убежища были решительно не согласны с этим планом. Так что Авроре потребовалось некоторое время на то, чтобы убедить их сотрудничать. Или скорее победить их. Да какая, в общем-то, разница?

Когда все без исключения статуи, все эти женщины в летящих сарафанах с кувшинами, уродливые львы и крылатые собаки, получили несовместимые с дальнейшими возражениями сколы, кустарники лишились большей части веток, а одинокие цветы чудом удержали цветущие головы на надорванных стеблях, Аврора наконец-то смогла спокойно и без лишних криков объяснить всей это невероятно разобиженной толпе, чего именно она от них хочет.

Кое-кто из духов одуванчиков — пожилая госпожа со связкой ключей до последнего не сдавалась, и даже после абсолютного поражения все равно мрачно показала Авроре кукиш.

Аврора предпочла проигнорировать этот жест.

Первым делом она решила избавиться от Зеркального духа.

Для этого Аврора собиралась использовать единственный уцелевший осколок того самого зеркала, которое его породило. Разбившись о мир смертных, зеркало Джаларии было криво склеено Первым предсказателем. Так криво, что один из осколков оказался потерян. Он улетел далеко в горы, где его подобрала Хозяйка гор, одна из драконов-прародителей, известная своей любовью к сокровищам, музыке и искусству. Даже один осколок того зеркала был столь прекрасен, что Хозяйка гор украсила им свою корону и ни за что не желала с ним расставаться. Но Авроре все же удалось выпросить его у нее. Каждую ночь на протяжении трех лет вместо сна Аврора отправляла свою проекцию во дворец Хозяйки гор, стараясь заслужить благосклонность этого сурового древнего существа. Аврора разыгрывала на сцене Горного дворца спектакли, пела, танцевала всевозможные танцы и с чувством декламировала стихи.

Пока наконец Хозяйка гор не выдержала и не разрыдалась от переполнявшего ее чувства восхищения, настолько талантливой актрисой была Аврора.

— Уууууу, чего она хочет? — заливалась слезами изумления Хозяйка гор. — Зачем она приходит? Пусть забирает, что угодно, и уходит. Да-да. Отдайте ей этот осколок, да пусть хоть вообще всю корону забирает, только поскорее! Не могу больше слушать!

Настолько велика была сила искусства.

Оно способно было подчинить своей воле даже древних драконов-прародителей!

Аврора бросила осколок на землю, и в тот же миг вложенные в него чары Луланы переплелись с чарами волшебного убежища. И в лунном свете раскинулось прекрасное прозрачное озеро. Его воды манили к себе, подобно чарам Зеркального духа. И также как его душа они были ядовиты, и, захватив кого-то в свой плен, не пожелали бы его отпускать. От себя Аврора добавила к этому магическому плетению чары забвения, чтобы любой, угодивший в это озеро, был бы охвачен долгим-долгим сном, полным сладких грез, от которого не пожелал бы просыпаться.

Как только Зеркальный дух будет призван в это озеро, с ним будет покончено.

Что касается Вестницы судьбоносной скорби — для нее Аврора тоже приготовила ловушку.

Одним из метафорических преобразований магии времени, которой владела Аврора, было плетение отпечатка времени. Особое магическое плетение, позволявшее Авроре воссоздать события, свидетелем которых она однажды была, в том виде, в котором она их увидела и запомнила. Она была способна воссоздать места, события и даже людей, которые участвовали в этих событиях, хотя, конечно же, по большей части все это было лишь достаточно сильной иллюзией. Очень искусным миражом. Переплетя несколько своих воспоминаний в одном месте она могла создать непроходимый лабиринт, выбраться из которого без помощи таких же глаз как те, которые были у нее, глаз, способных видеть сквозь обман и чары, было невозможно.

Именно такой лабиринт она и создала для Вестницы судьбоносной скорби в этом волшебном убежище.

Ловушки были готовы, оставалось лишь заманить в них духов.

И, если с Зеркальным духом все было довольно просто, Вестница судьбоносной скорби была слишком осторожна, чтобы попасться.

Но и на этот случай у Авроры был план.

Потому что было кое-что, мимо чего Вестница судьбоносной скорби ни за что не смогла бы пройти.

— Честно говоря, — глубокомысленно сказала привратница Полуночного приюта, когда Аврора в очередной раз доказала миру, что на свете нет ни одной области искусства, в которой ей бы что-то не удавалось, и совершенно неважно, живопись это или скульптура, — эта статуя больше похожа не на господина Первого предсказателя, а на свинью.

— На кудрявую свинью, — поддакнул кто-то из духов.

— Ну, вот если этот пятачок немного стесать, то будет ближе к истине.

Аврора отложила в сторону инструменты и — эту никому не нужную критику.

— Издалека будет незаметно, — заключила она. — А теперь тащите скульптуру на крышу здания и кидайте с него.

Если Аврора знала Вестницу судьбоносной скорби, а Аврора знала Вестницу судьбоносной скорби, неважно, где это происходило, какие препятствия пришлось бы преодолеть, и как вообще можно было узнать о том, что это происходило, но, если какое-то изображение Первого предсказателя должно было быть вот-вот уничтожено, Вестница судьбоносной скорби появлялась для того, чтобы его спасти.

Ловушки ждали того момента, когда им суждено будет захлопнуться.

Духи волшебного убежища ждали, пока Аврора уже закончит свои странные дела, свалит куда-нибудь восвояси и перестанет их пугать.

А по ту сторону границы волшебного убежища русалки готовились петь песню запечатывания, вбивая подковы в землю.

Аврора подумала обо всем.

Обо всем, кроме того, что тот, кто роет другому яму, как правило, падает в нее сам.

Глава 56

Угодила ли Аврора в ловушку зеркального озера? Или, может быть, она заплутала в лабиринте собственных чар?

Да.

Но не в первую очередь.

Прежде всего Аврору погубило катастрофическое невезение, которым ее наградила Двусторонняя монета. Капризный небесный артефакт, недовольный тем, что кто-то осмелился его украсть, обладал весьма своеобразным чувством справедливости. Тот, кто желал смухлевать за счет чужой удачи, должен был в полной мере вкусить горечь охвативших его жизнь неудач. Из-за этого все планы Авроры неизменно терпели крах, она умудрялась не замечать очевидных вещей, упускать отличные возможности и принимать решения, которые с самого начала не могли обернуться ничем хорошим.

И именно благодаря этому чудовищному невезению на Аврору — упала статуя.

— Упс, — неловко пробормотал дух крыжовника.

В момент удара какая-то сила потянула Аврору в сторону. Ее было недостаточно для того, чтобы уклониться, но ощущение того, что она в последний момент все же сдвинулась с места и оказалась где-то еще, было столь сильным что поначалу она даже не поверила в то, что произошло. Она сердито поднялась на ноги. Отмахнулась от мелкого каменного крошева. А после попыталась переступить через обломки. Сделать это в столь длинной юбке было сложно, не удивительно, что она запнулась... Вот только вместо того, чтобы ощутить боль от удара, она без труда прошла сквозь обломки. Она посмотрела назад, на то место, с которого она поднялась, и худшие из ее догадок подтвердились.

Ей действительно ужасно не повезло.

Возможно, если бы она использовала не только истинное зрение, но и тактическое предвидение, этого бы не произошло. Но использовать и то, и другое одновременно, будучи человеком, было невозможно. Все равно что пытаться разом смотреть и прямо, и по сторонам. Аврора выбрала то, что было полезнее в текущей ситуации, то, что ограждало бы ее от негативного влияния чар волшебного убежища. Кто бы мог предположить, что обстоятельства сложатся так нелепо?

Но даже это было не так страшно как могло показаться.

Теперь Аврора должна была вернуться в форму вестника, а чары пакта о невмешательстве должны были немедленно отправить ее прямиком в стратосферу, куда-то к Чаше истины, оставляя перепуганных духов волшебного убежища, утирать слезы счастья и махать ей платочками вслед.

Она могла учесть допущенные ошибки и попробовать еще раз.

Но почему-то.

Этого.

Не произошло.

Почему?

Аврора с недоумением посмотрела на свои прозрачные абсолютно человеческие руки. Затем — на разбитую статую Первого предсказателя.

И тогда она внезапно поняла — все это из-за него. Разве нет? Это его Вестница судьбоносной скорби пыталась вернуть, взламывая замки на стихийных дверях. Это из-за него с самого начала стали появляться проклятые места. Ему пришло в голову спасти Зеркального духа. Даже это убежище, даже оно было тем, что породили его темные чары.

Это его вина.

Его вина.

Аврора и без того не питала никакой особенной симпатии к Первому предсказателю, но в тот момент ее захлестнула такая ярость, что она даже не могла вспомнить, что именно она тогда делала.

Его вина...

Но только ли его?

И кто такой он?

Это цветок?

Какая мерзость.

Уйди.

Уйди!

Где он?!

Она только ощущала, что ее голова была очень тяжелой, что всякий раз, когда она пыталась прислушаться к стуку своего сердца, там ничего не было. Ничего, кроме сожалений и обиды. На кого же она обижалась? На человека, который не сдержал данное ей обещание. Вот где было ее сердце. Поэтому оно не стучало. Потому что оно было у него! Но разве он не сказал, что вернет его? Но он его не вернул! Обманщик!

Где он?!

Аврора не могла отделаться от ощущения того, что ее бросили. Провели. А, если так, разве не должна была она пойти и заставить этого человека заплатить за свой вероломный поступок? Разве не могла она сама забрать то, что ей обещали.

Каким был человек, которого она искала?

У него были темные волосы и светлые, как морской янтарь глаза. Или нет? Или они были черными? Они вообще были? Как знать, но, если бы она потянула за невидимую нить, что была обвязана вокруг ее запястья, если бы она принялась сматывать ее, подвигаясь все дальше и дальше, то...

То разве она не приведет ее к цели?

Где он?!

Где-то там, вдалеке, мелькнула знакомая фигура.

Вот он!

Кто-то окликнул ее по имени.

Еще немного...

На ее пути возникла преграда, и все вокруг погрузилось в темноту. Аврора натолкнулась на защитное магическое плетение. И это наконец-то вернуло ей немного ясности ума.

Потому что она узнала это плетение. Отбрасывающее время вещей назад. Именно такое плетение она наложила на все отражающие поверхности в Азарском алтынате, чтобы не позволить Зеркальному духу добраться до принцессы.

А теперь оно среагировало на нее.

Почему?

В тот же миг, когда она задалась этим вопросом, по магической изнанке мира прокатился едва заметный гул, звезды на небе задрожали, и невероятный ужас охватил всех без исключения потусторонних существ. Всех, включая Аврору.

Так всегда бывало, когда разрушался замок на стихийной двери эфира. Потому что ничто так не страшило потусторонний мир, как само существование Первого предсказателя.

И, если замок был сломан, значит Вестница судьбоносной скорби внесла изменения в Книгу живых и мертвых. Поменяла местами чью-то жизнь и смерть.

И, глядя на магическое плетение, которое скалилось на нее словно бешеный пес и не узнавало хозяйку, Аврора могла с уверенностью сказать, кому именно принадлежали эти жизнь и смерть.

Экстра 1. Новогодняя

Бумажная голубка смотрела на меня и визжала.

Я смотрела на нее в надежде не оглохнуть.

Набирающие популярность в последнее время почтовые артефакты были устроены достаточно просто. Они представляли собой два зачарованных бумажных листа, которые складывались в голубиную парочку, после чего — одного из голубей следовало отправить потенциальному другу по переписке. Если он не желал общаться с вами, он сжигал артефакт. Как только сгорал один лист, тут же сгорал и второй, оставшийся у вас, и таким образом в некотором смысле до вас все же доходило сообщение, что в свою очередь оправдывало затраченные на покупку почтового артефакта средства и начисто лишало вас возможности потребовать их обратно. Даже если весь смысл такого сообщения сводился к — отвали. Если же получатель желал держать с вами связь, он должен был немедленно что-то написать на полученном листе, и написанные слова тут же отобразились бы на парном листе. Это работало в обе стороны, и всякий раз, когда на листе, если он некоторое время не использовался или бы убран, появлялось новое послание, лист складывался в голубя и принимался клевать вас и клекотать, привлекая внимание.

Потому что переписка стиралась по истечении суток. Или, как в случае со служебными и армейскими артефактами — по истечении пяти минут.

Почтовые артефакты продавались в любой канцелярской лавке, и благодаря высокой стоимости всегда были в наличии. В той же лавке можно было купить и небольшой карманный почтовый альбом, в котором все эти коммуникационные чудеса можно было носить с собой, не опасаясь пропустить какие-нибудь важные послания от столь же важных людей.

Золотые вензеля на крыльях вылетевшей из моего почтового альбома голубки не оставляли сомнений в том, что отправителем послания была императрица, и это была очень так себе новость. В тот день, когда я только получила в подарок этот артефакт с наилучшими пожеланиями баронессы Штерн, я довольно долго простояла напротив камина. Но деваться все равно было некуда.

Я развернула послание.

Возможно, я себя излишне накручиваю, и там всего-навсего дежурное поздравление.

Ну, в общем-то поздравление там и в самом деле было. В дополнение к поздравлению, впрочем, императрица написала, что будет невероятно счастлива видеть меня на новогоднем маскараде в Приморском дворце и очень ждет этой встречи.

В ответ я также рассыпалась в поздравлениях, но вынуждена была с сожалением сообщить, что присутствовать на новогоднем маскараде в Приморском дворце я не смогу. Потому что Лукьяна опять где-то продуло. Он ужасно кашляет, постоянно теряет сознание, страдает, отказывается пить чай с вареньем, и как же я могу его оставить в таком состоянии, у него же, кроме меня, никого нет.

Императрица поинтересовалась, есть ли какая-то надежда, пусть даже и крошечная, на то, что в результате всех этих ужасных страданий Лукьян отойдет в мир иной. К великому сожалению всех, разумеется, в особенности будет грустить она, его добрая тетя, но все же, невозможно так мучиться постоянно, пусть бы уже отмучался наконец.

В ответ на это я сообщила, что у Лукьяна для такого — слишком длинная линия жизни.

Императрица немедленно воспряла духом и сообщила, что, раз уж Лукьяну все равно не суждено умереть, он симулянт и паникер, смена обстановки определенно пойдет ему на пользу, так что она по-прежнему ждет нас обоих на маскараде. Стремясь войти в наше нелегкое положение на правах ближайшей родственницы она даже попросит оркестр играть погромче, чтобы остальным присутствующим не было слышно, насколько Лукьян чихать на все происходящее хотел, а также перенесет новогодний маскарад поближе к нам — в Ледяной дворец, который, вот так удача, располагался совсем недалеко от Флорианска-Озерного.

— А я говорил, что ехать надо было ко мне, — покачал головой Лукьян, заглянув мне через плечо в сию любезную переписку и мгновенно узрев наши нерадостные перспективы совместного досуга. — Сказали бы, что не сможем добраться из-за шторма на море.

Новый год в Мариинской империи приходился на начало января. Его праздновали на протяжении пяти дней, которые называли пятью светлыми днями и пятью темными ночами. Каждая пара дня и ночи была посвящена какому-то стихийному элементу, его богам, духам и включала в себя традиционные связанные с ним ритуалы и забавы. На это же время приходились и новогодние каникулы в Императорской академии. Они длились чуть дольше, чем сами праздники, целых десять дней. И в эти десять дней всем студентам следовало держаться от академии как можно дальше.

Ректор Змеев настаивал.

— Мой лучший подарок на Новый год — это твой билет домой, Гордей, — сказал ректор остановившись возле любимого племянника в коридоре и похлопав его ладонью по плечу.

— Но в этом году мы с Надей останемся в столице.

— Что? Почему?!

— Надя на все праздники приглашена во дворец, а мне дедушка сказал присматривать за ней. Но, поскольку меня во дворец никто не приглашал, я вроде как планировал, что останусь у тебя.

— Ох, но я сам не собираюсь оставаться у себя.

— Что?!

Было бы в высшей степени странно, если бы мы с Лукьяном разъехались по разным местам. Хотя бы ради сохранения тех остатков хорошей репутации, что у нас еще были, на праздники нам следовало поехать или к нему, или ко мне, и я полагала, что выбора тут, на самом деле, нет.

— Сдай свою пыточную в аренду каким-нибудь маньякам. Ты едешь к нам. Это даже не обсуждается.

— Я живу не в пыточной. И я не уверен, что маршал Флорианский будет рад меня видеть.

— Да он тебя даже не заметит. Просто не здоровайся с ним, и он решит, что ты статуя.

Еще одним человеком, которому предстояло изображать из себя каменную нимфу, стала Евжена. Ее родители были в какой-то невероятно секретной командировке, ее старший брат в вечном поиске веселых приключений на свою пятую точку, ее дядя дежурил в столичном госпитале все праздники, потому что за это очень хорошо платили, а ее дед пропадал в кругосветном путешествии где-то на другом конце земли.

— Кажется, я останусь в полном одиночестве. На все праздники. Это так печально.

— По твоему лицу так сразу и не скажешь.

— В огромном поместье. Совершенно одна. Придется корпеть над книгами. Что еще делать? Или, может, лучше напроситься к дяде в госпиталь? На практику. За которую мне не заплатят.

— Ты можешь поехать к нам.

— Я надеялась, что ты так скажешь.

— Ну, конечно…

— Билет до вас стоит значительно дешевле, чем, если бы я поехала домой.

— Знаешь, что? Забудь, что я что-то предлагала.

— Нет. Ты не можешь так со мной поступить. Я уже морально настроилась.

— Отметить у нас?

— Сэкономить.

— Евжена!

Я подозревала, что маршал Флорианский заметил, что людей в его доме несколько больше, чем положено. Но пока что он ничего об этом не говорил. Видимо — разведывал обстановку.

— Шторм так-то можно организовать и здесь, а еще наводнение, тайфун и вообще страшную катастрофу, может быть, даже Ледяной дворец возьмёт да смоет целиком, — предложил Платон. — Просто дайте мне пять минут и обещание, что вы сможете как-то подделать прогноз погоды, чтобы отец не бегал потом за мной угрожающе размахивая шашкой по всем затопленным поселениям.

— Никаких стихийных бедствий, — сказала я.

— Что ж, — задумался Платон, — есть еще вариант.

— Так.

— Кто-то может по-настоящему умереть. Уверен, траур — это веская причина не ходить на маскарад.

— Да ты гений мысли, — изумилась Евжена. — И кто бы это мог быть?

Платон очень выразительно посмотрел на Лукьяна.

— Я не настолько нелюдимый человек, — сказал Лукьян.

— Вообще-то я имел в виду кого-то типа Илариона…

— А траур мы, я так понимаю, будем нести по тебе, казненному убийце? — поинтересовалась я.

— Или Гордея…

— Гордей даже не наш родственник.

Сразу же после этих слов я подумала о том, что из-за Лукьяна я теперь в некотором смысле считалась родственницей императорской семьи. И, если бы Надежда все же вышла замуж за Илариона, мы с ней тоже стали бы родственницами, а там через Надю Змеевы бы смело записали в свои родственники и меня, и Платона. И сразу бы загорелись желанием пообщаться с нами и — подсыпать яда в пирог. Так. На всякий случай.

Это были ужасные перспективы.

Не для Платона, конечно.

С ним Змеевы бы попросту разорились на отравленных пирогах.

— Я готов звать Гордея братом до конца жизни, если его смерть избавит нас всех от участия в маскараде, — сказал Платон.

— А ты-то почему не хочешь идти? — полюбопытствовала Евжена.

Евжена, например, совершенно не горела желанием покупать костюм.

— Туда не пускают с собаками! И при этом туда пускают Гордея Змеева. Что за несправедливость?!

Мы с Лукьяном предпочли ничего не отвечать на этот поистине риторический вопрос.

Я написала императрице, что разговор с ней буквально заставил меня расплакаться. И запихнула бумажного голубя поглубже в ящик туалетного столика, не дожидаясь ответа. Что, кроме глумливых каракуль, там вообще удалось бы обнаружить? Голубь в ящике затрепыхался и принялся орать. Это был очень крепкий ящик. Но — с недостаточной звукоизоляцией, так что некоторое время спустя Лукьян не выдержал и, нарисовав на полу круг перемещения, отправил стол куда-то в сарай.

Без стола в гостиной стало несколько пустовато.

К тому же теперь его большое овальное зеркало не загораживало нам вид на очередной новогодний подарок монаршего дома — праздничный портрет Илариона в лисьей шубе. Выкинуть его мы не успели, но, помня о способности Илариона вываливаться из своих портретов в самый неподходящий момент, и следить с их помощью за людьми, я предпочла убрать его куда-нибудь, где его не будет видно. И где ему ничего не будет видно.

И не зря.

Потому что стоило только преграде исчезнуть, как Иларион воспользовался своими пугающими чарами только для того, чтобы высунуться из своего портрета по пояс и завопить как русалка в припадке:

— Вы обалдели все что ли?! Конечно же, вы идете на маскарад!

Ага. Императрица ему уже нажаловалась.

— Это еще почему?

— Потому что мне нужна свита! Я что, опять буду там стоять один как… Как. В общем, вы идете. Я так решил. Вы мой будущий Совет!

— Не рассматриваю подобные карьерные перспективы, — возразил Лукьян. — Состоял я уже в одном таком Совете. Насоветовали будь здоров. По-моему, советовать — это не мое.

— Значит так. Или мы все выпускаемся из академии, и я сажаю вас в Совет. Или мы все выпускаемся из академии, и я просто вас сажаю.

— Куда?

— В Пограничную башню! — рявкнул Иларион.

И исчез с портрета. Чары были одноразовыми, невозможно было использовать один и тот же портрет дважды, так что теперь на нас смотрела одна лишь пустая рама.

— Он нам только что угрожал? — театрально схватился за сердце Платон.

— Он второй год живет с тобой в одной комнате, — сказала я. — Странно, что он не начал раньше.

Во всем этом радовало одно. Мы точно будем работать по специальности, указанной в дипломе. И гадать не надо, ректор Змеев напишет там — бездельники.

Первый день новогодних праздников был посвящен светлому воплощению эфира. Этот день считался днем гармонии, и в него надлежало привести в порядок и доделать все дела, оставшиеся с прошлого года. Попросить прощения у тех, кого ты успел обидеть, простить тех, кто обидел тебя. Получить ответы на вопросы, которые ты долго не решался задать.

У маршала Флорианского таких вопросов было — завались.

И мы с Платоном по мере сил отвечали на них в его кабинете.

— Почему-то, — сказал он, хмуро глядя на Платона. — Тетя Ангелина уверена, что я вот-вот умру. Она даже выразила соболезнования и пообещала позаботиться о тех деньгах и землях, которые после меня останутся. Из чего, кстати, я делаю вывод о том, что она полагает, будто бы скоро умру не только я. Интересно, почему.

— Возможно, она хотела приехать к нам на праздники, — сказал Платон.

— Так.

— Возможно, первым эту радостную новость услышал я.

— Ага.

— Возможно, услышав ее, я сказал тете Ангелине, что к нам уже приехал Лукьян, который известен тем, что постоянно болеет.

— Угу.

— Может быть, я тонко намекнул, что болезнь смертельная. И невероятно заразная. Ну, чтобы она точно не приехала.

Маршал Флорианский медленно моргнул.

— В целом — молодец. Но в следующий раз скажи, что меня эта смертельная и ужасно заразная болезнь уже скосила. Чтобы она даже не пробовала что-то там у меня уточнять.

— Понял, пап.

Но это были далеко не все вопросы.

— Кто такая Крошка Флорианская? И почему она вписана в наш семейный реестр?

— Собака — это член семьи!

— И поэтому ты решил вписать ее вместо сестры?

— Нет. Хотя, конечно, Крошка мне как младшая сестра. И что значит «вместо», я рядом вписал.

— Да? И почему я тогда не вижу нигде Дафнюшки. Тут только какая-то княгиня Хилкова. Это еще кто?

— Это я и есть. Там в скобках указано еще — графиня Флорианская. И чуть ниже — Дафна Михайловна.

На эти вопли в кабинет заглянула мама.

— В чем дело?

— Платон хочет младшую сестру, — сказала я, чтобы увести разговор подальше от темы бесконечной путаницы с моими титулами.

Платон очень страдал, что теперь он был единственным человеком с титулом ниже княжеского в компании людей, которые не упускали случая поцапаться с Гордеем Змеевым. Я постоянно успокаивала его тем, что была еще Евжена. Но это слабо помогало. Евжена никогда не шла на открытый конфликт, предпочитая демонстративно изучать справочники ядов.

(«Дорогой батюшка император», — писал Платон. — «На Новый год прошу, подари мне титул суперкнязя, чтобы я мог стебать Гордея Змеева на законных основаниях. Всяческие деньги и земли к нему прилагающиеся меня не интересуют и не нужны.»

«Дорогой Платон Флорианский», — написал в ответ начальник личной охраны императора, через которого проходила вся адресованная монарху переписка, старый армейский товарищ маршала Флорианского, который помнил Платона еще пятилетним, а теперь, вероятно, убедился в том, что по части разума Платоша не стал старше ни на день. — «В качестве новогоднего подарка я сделаю вид, что никогда не видел этого письма.»

«Ты ненормальный!» — писал Иларион.

Еще бы кто читал эти письма.)

— Ой, ну именно сестру обещать не могу, — заулыбалась мама, — но через некоторое время точно узнаем.

Мы с Платоном от удивления разинули рты.

Маршал Флорианский с грохотом упал со стула.

Проходящий мимо кабинета маршала Лукьян (проходящий мимо кабинета раз в пятый, между прочим, так что, вероятнее всего, он просто ходил по коридору туда-сюда и подслушивал!) с чашкой чая улыбнулся маме:

— Я вас поздравляю.

— Ну хотя бы один вежливый молодой человек теперь есть в этом доме! — обрадовалась она.

Первая ночь года воплощала собой хаос, и именно ради того, чтобы противостоять ему, все мы решили просто тихо-мирно выспаться.

Второй день новогодних праздников был посвящен Пеклогору. Тут и там разворачивались масштабные ярмарки. Люди покупали подарки для себя и близких. Мастерили что-то своими руками.

— Ходить на ярмарку бесполезно, — объявил Платон.

— Это еще почему?

— Я только что там был. А знаешь, кто еще там был?

— Кто?

— Гордей Змеев. Прошелся по ярмарке как торнадо. Просто шел мимо лавок и сгребал все, что на них лежит, даже не глядя. Его несчастные телохранители одних только румян унесли два мешка.

— Зачем?

— Может, он хочет оставить всех без новогодних подарков? Кто знает.

— Что он вообще забыл во Флорианске-Озерном?

— Очень надеюсь, что он забудет зайти в гости.

Впрочем без подарков мы все же не остались. Иларион решил попробовать свои силы в бисероплетении. И даже лично приехал вручить нам плоды своих трудов. Игрушки для украшения камина. Под аплодисменты и восхищенные возгласы Нади Змеевой.

— Великолепная свинка. Спасибо.

— Это фея!

— Как скажешь.

— Такая красивая, Дафна! Она так похожа на тебя!

— Она специально это говорит, — мрачно сказала Евжена, глядя на Надю.

И я начинала подозревать, что — да. Да, милое поведение на самом деле было своеобразной формой троллинга окружающих, Надя была такой же ужасной, как и мы все. Не удивительно, что она с нами тусовалась. Хотя я и не понимала, зачем мстить мне. Мстила бы Лукьяну. Сравнивала со свиньей из бисера его. Это же он пытался хлопнуть ее по носу дверью! Пять раз!

— А вас во дворце не потеряют? — с надеждой поинтересовалась я.

С надеждой и тонким намеком на то, что Наде с Иларионом пора бы свалить.

Но Надя только недоуменно похлопала глазами.

— Ой, а вы разве не знаете? Маскарад же будет проходить в Ледяном дворце. Вот мы и приехали пораньше, чтобы успеть помочь все подготовить. Это так замечательно! Мы сможем провести праздники все вместе!

— Я сейчас умру от счастья.

Ночь, посвященная Джаларии, считалась ночью, когда всем стоило бороться со злыми темными чарами. Чтобы отпраздновать ее следовало найти какого-то тревожащего окружающих духа, проклятие, начиненную темными чарами вещь или нехорошее место и — очистить его от зла, прославляя победу светлых сил.

Мы выбрали старый дом.

Он долгое время пустовал, его хозяина нигде не было видно. Все вокруг поросло травой. Фасад покосился. Темные провалы окон нагоняли тоску. Но с самого начала года с домом начало твориться что-то странное. В нем постоянно кто-то что-то колотил, чем-то шуршал, жужжал или скрипел. Словно внутри поселилось беспокойное привидение.

Вот только вместо привидения за попытками начертить палкой на свежескошенной лужайке ловушку для духов нас застал ректор Змеев с пилой и топором наперевес.

Эта встреча была невероятно неожиданной для всех участников.

— Что, — процедил он. — Вы. Забыли. На. Моей. Лужайке?

Позади него зловеще сверкала луна.

Откуда-то налетел ветер.

— На вашей лужайке?

— Вы тут живете?

— Вообще-то соседи жалуются на то, что днями и ночами тут стучит и шуршит какое-то привидение. Можно сказать, мы пришли спасти вас!

— Нет тут никакого привидения! Я делаю ремонт!

— В новогодние праздники?

— Это мои единственные выходные, когда еще мне этим заниматься?!

Поначалу ректор хотел нас выгнать, но потом ему в голову пришла куда более удачная идея. Так что по итогу ночи, посвященной борьбе со злыми силами, мы победили кривые ступеньки, облупившуюся краску на стенах и даже — дыру в крыше.

— Он здесь не живет, — шепотом поделилась Надя, когда мы втроем красили стену, пока парни пытались перестелить деревянный пол. — У дяди квартира в столице.

— Я делаю ремонт не для себя! — рявкнул ректор.

— Все дело в женщине, — сверкнул глазами Платон.

— В призрачной женщине? — ужаснулся Иларион.

— Не думаю, — сказал Лукьян.

— Это провидческие способности тебе подсказывают?

— Гороскоп?

— Духи нашептали?

— Да нет. Вон же она стоит.

Какая-то женщина и в самом деле пыталась спуститься по лестнице со второго этажа. Вероятно, чтобы поздороваться. У нее были аккуратные тихие шаги. И веселый голос, который показался мне странно знакомым. Она совершенно точно отбрасывала тень. К сожалению, ректор не дал ей спуститься к нам, и мы смогли увидеть лишь подол темного зимнего платья прежде, чем он вытолкал нас за дверь.

Третий день, посвященный Ведании, был днем посещения больных.

Чтобы не раздражать его лишний раз, а мы точно его раздражали одним своим видом, мы просто отправили в госпиталь Антипию Саблину несколько ящиков с мандаринами. И открытку. Предварительно убедившись в том, что в ней ничего не написал Платон.

Последовавшая за ним ночь кошмаров представляла собой большую игру. Ни в коем случае нельзя было ложиться спать, потому что всякого уснувшего настигли бы ужасные сны, и злые духи преследовали бы его в них. Но невозможно было целую ночь не спать просто так, и именно поэтому всю эту ночь люди — гуляли. Они собирались в группы и ходили от дома к дому, стучась в двери.

Постучавшись, в ответ на вопрос хозяев о том, кто к ним пожаловал, следовало сказать:

Бог со свитой в дверь стучится

И желает угоститься.

Коль жалеешь ты конфет,

Поскорей отсыпь монет.

Коль монеты пожалеешь,

Непременно околеешь.

Хозяева открывали двери и осматривали гостей. Если в их одежде было больше светлых элементов, ряженые гости разыгрывали из себя светлых духов, их следовало угостить чем-то вкусным. Если же в одежде было больше темных элементов, ряженые разыгрывали из себя темных духов, и, чтобы они не наслали на хозяев темные чары или не заморозили их, их стоило запутать и отослать прочь, дав им какое-нибудь задание. В белое, как правило, одевались дети, в то время, как в черное люди постарше, которым было интереснее что-то делать, а не просто получать угощения. Разумеется, задания придумывались веселые и праздничные.

Также считалось, что среди всех этих бесчисленных ряженых гостей какие-то дома мог посетить волшебный зимний дух, который одаривал чудесами и добрыми предсказаниями тех, чьи сердца были чистыми как снег.

Мы как раз собирались отправиться на улицу, когда кто-то постучался в ворота поместья Флорианских.

Это был Гордей Змеев.

И я считаю, что его ошибка заключалась в том, что он не стал петь приветственную песенку. Платон бы растерялся, и не успел послать его в лес. Считать деревья.

— Ты должен угостить меня чем-то!

— С чего бы? Думаешь, я не вижу эту черную шубу или что?

— Она светлая!

— В каком месте?

— У нее платиновые пуговицы! Светлые!

— Иди и считай деревья в лесу!

Через пятнадцать минут Гордей Змеев постучал в наши ворота снова, сияя от самодовольства.

— Ну а теперь что ты скажешь?

На это раз в белом медицинском халате, на нашивке которого отчетливо было видно надпись «Е. А. Рейн».

Все мы вопросительно посмотрели на Евжену.

Она пожала плечами.

— Я только что продала его с заднего двора за пятьсот империалов.

— Пятьсот?!

— Не надо так на меня смотреть. Я не настолько жадная. Кто виноват, что у него с собой не было ничего с меньшим номиналом?

Встреча довольно быстро переросла во взаимную ругань и обещания всех вокруг порубить. Мимо как раз проходила мама, которая искала того, кто помог бы порубить к завтрашнему дню салаты… Ну, в общем, Гордей в некотором роде вызвался сам.

Маршал Флорианский аккуратно поинтересовался, планируем ли мы позвать в нашу и без того какую-то слишком уж огромную компанию кого-то еще. Все мы также аккуратно промолчали. Потому что на кухню в то же время неслышно проскользнули телохранители Гордея, которым он торжественно перепоручил приготовление салатов.

Четвертый день был посвящен семье. Это был тот самый день, когда все наконец-то собирались за столом, и нам неожиданно понадобился стол побольше, потому что одних только телохранителей Гордея было пятнадцать человек. Выгнать его все равно бы не удалось, со всеми этими мешками с ярмарочным барахлом, с которыми он ввалился в дом, при попытке вытолкать его обратно — он застревал в дверном проеме. Это был по-настоящему семейный праздник, если, конечно, придерживаться той мысли, что все люди — одна большая семья. Заглянувший буквально съесть один бутерброд ректор Змеев смотрел на все это с молчаливым неодобрением.

— Ну что уж теперь, — вздохнул маршал Флорианский. — Садись, Ярослав.

— Да я только…

— Садись, тебя я хотя бы знаю. Вот смотри тут у нас по случаю — крепкий чай, виноградный сок, грушевый лимонад с пузырьками. Ну, хотя это для дам. Тебе что?

— Давай чай. Точно крепкий?

— Выдержанный.

— Ну, а вы, Лукьян Орфеевич, что будете? Чайку вместе с нами?

— Мне лучше воду.

Маршал и ректор посмотрели на Лукьяна с большим уважением.

Ночью поминали тех, кому вы желали покоя в том мире, куда живые не могли пойти, и я пустила воде венок из красных роз.

На пятый день следовало посетить храм, попросив у высших сил удачи на весь год, а ночью традиционно проводились маскарады. Считалось, что в последнюю ночь, пытаясь ухватить ушедший год за хвост, по земле рыщет Медесия со своими кровожадными волками. Она ищет тех, на кого может обрушить свою ярость и лучше всего спрятаться от нее под маской, чтобы она не похитила душу.

Традиционный маскарад в императорском дворце проводился с огромным размахом.

И одним из главных элементов, открывающих его, был — зимний танец.

В империи существовала популярная легенда о том, как одна девушка заблудилась зимой в лесу. Духи запутали ее следы. Холод сковал ее тело. Она прислонилась к какому-то дереву, и прикрыла глаза. Она не знала, что духи леса решили погубить ее. И вдруг она услышала пение птицы. Это пение было очень красивым, но почему-то заставило ее сердце замереть от страха. Этот страх был таким сильным, что, кроме него, она не чувствовала уже ничего. Ни холода, ни зовущих ее глубже в чащу чар лесных духов. Она побежала как можно дальше от этой песни, и вскоре выбралась из леса. Песня стихла, и, когда девушка обернулась, то увидела на ветке крохотную птичку, которая безмолвно кивнула ей и исчезла в вихре сверкающих чар. Так девушка поняла, что птичка спасла ее от неминуемой гибели.

Именно по этой легенде и был в последствии поставлен зимний танец, который танцевали в начале каждого маскарада.

И его всегда танцевал кто-то из императорской семьи.

Как правило, супружеская пара.

Пока императрица говорила о том, как она счастлива видеть всех здесь, я размышляла над тем, кто бы это мог быть.

А потом настало время танца, и все головы резко повернулись к нам с Лукьяном.

Императрица улыбнулась.

Я почувствовала, как мое сердце ухнуло вниз.

Почему нас никто не предупредил?!

Хотя…

Ох, да ладно.

Могло ли быть так, что императрица писала об этом в своем последнем послании, которое я решила не читать?

Надо было прочитать!

Что делать? Я же не умею это танцевать!

— Да уж, неловкая ситуация, — сказал Лукьян.

— И что теперь?

— Подержи-ка, — сказал он, передавая мне свой бокал с соком. — Сейчас решим проблему.

— Как?

— Ты же писала императрице, что я болен?

— Да?

— Вот и прекрасно.

Раздался грохот.

— О боги! — воскликнул кто-то. — Князь Хилков упал в обморок! Ему плохо! Скорее позовите лекаря! Немедленно!

Глава 57

Дав обещание, мы прежде всего оставляем надежду для себя. Надежду на то, что сможем сдержать его. На то, что, даже если удача отвернется от нас, нам хватит сил на то, чтобы встретить последствия с высоко поднятой головой. Меньше всего мы хотим сожалеть о том, чем может обернуться провал, но, прикрывая от острых осколков сердце, забываем, что можем порезать руки. Что даже если поначалу мгновенный шок заморозит все наши чувства, эти раны все равно заболят, когда польется кровь.

Аврора пообещала себе остановить Вестницу судьбоносной скорби, защитить принцессу Азарскую и Эфу, покончить с Зеркальным духом.

Ни одно из этих обещаний никогда не было произнесено вслух, но все они легко угадывались в ее поступках. Если бы она отпустила хотя бы одно из них, то, может быть, и не оказалась бы в ловушке, но тогда она бы вряд ли хоть когда-нибудь осмелилась поднять от земли свой волшебный взгляд из-за стыда за собственную трусость. Вестница судьбоносной скорби знала Аврору куда лучше, чем та могла надеяться. И пользоваться своими провидческими способностями она тоже умела куда искуснее, чем можно было предположить. Все, что она делала — судьба принцессы, связь Зеркального духа с Эфой, нападение на дворец, даже исчезновение Двусторонней монеты — все это вело Аврору туда, куда Вестнице судьбоносной скорби было нужно. Она хотела обмануть Книгу живых и мертвых. Сначала она подсказала Джаларии, как избавиться от Зеркального духа, и убедилась в том, что лицо богини достанется именно принцессе Азарской. Затем она напугала алтана дурным пророчеством. Рассказала Зеркальному духу, где тот вновь сможет повстречать свою любовь. Она даже помогла ему увидеть ее сквозь чары маскировки, заколдовав глаза Эфы. И наконец — она привела Эфу к Авроре, выманив Вестницу сердечных клятв с небес блеском дребезжащих замков на стихийной двери эфира.

Артефакт признавал обмен жизнью и смертью лишь тогда, когда две предложенные души были похожи настолько, что он не мог их различить. Но разве подобное вообще было возможно? Все души разные, и каждая уникальна. Если смотреть прямо на них даже души двух вестников, настолько близкие, насколько это вообще возможно, очень сложно спутать между собой. Но Вестница судьбоносной скорби нашла лазейку. Если окружить обе души слоем магического тумана, столь плотного, что только на него и останется смотреть, столь едкого, что от него захочется поскорее отвести глаза, если этот туман будет одним и тем же — Книге живых и мертвых придется признать предложенный обмен. Потому что она только и будет видеть, что два размытых неприятных глазу пятна с общими очертаниями.

Поначалу души Авроры и Зеркального духа было очень тяжело спутать, но, чем дольше Аврора шагала по дороге к пропасти, вымощенной для нее Вестницей судьбоносной скорби, тем незаметнее становилось это различие. И она, и Зеркальный дух носили чужую личину. Они оба были связаны с элементом воды. Тосковали по тому, с кем им не суждено было быть, преследовали виновника этой трагедии с горькой жаждой мести. Их волшебные глаза были уникальны и видели мир совсем не так, как глаза иных людей, богов и духов. Они плели магические ловушки, и тонкие нити их чар едва заметно тянулись к зеркалам. Книге живых и мертвых, самоуверенному, но немного близорукому артефакту, было и в самом деле очень сложно разобрать, кто есть кто, и поэтому она признала предложенный Вестницей судьбоносной скорби обмен допустимым. Она поменяла их жизни, их смерти, их судьбы и даже их сущности.

Все это и правда выглядело планом продуманным до мелочей. Но, даже с целой цепочкой подстроенных событий, оставалось то, на что повлиять было очень сложно.

— Как она могла быть уверена в том, что ты просто не пройдешь мимо Эфы на том базаре? — удивилась я.

— О, знаешь, как говорят? Вестнице судьбоносной скорби известно, каким сердцам суждено разбиться. Это то, что подвластно ее предсказаниям. Она выбрала не случайного человека. К тому же, никому не суждено ускользнуть от проклятия Звездного дракона. Пусть я и оставила Чашу истины на небесах, ее чары повлияли на мое сердце уже в тот самый миг, когда я только взяла ее в руки. Это было лишь вопросом времени, когда они пронзят его, отыскав подходящую стрелу. Мне не повезло, потому что это время сыграло против меня. Единственное, о чем я сожалею… Я поняла это только тогда, когда все уже случилось и было потеряно безвозвратно.

Значит, Вестнице судьбоносной скорби известно, а тебе нет? Разве не у тебя тут титул, связанный с делами сердечными? Разве не ты заменяла Лулану?

— Стоило все-таки попытаться и пройти мимо.

— Тебе-то уж точно не следует так говорить, — мгновенно развеселилась Аврора.

Ненадолго к ней даже вернулось подобие румянца.

Чем дальше Аврора продвигалась в своем рассказе, тем мрачнее и сердитее она становилась. В ее глазах уже появился стальной блеск, ее фразы становились резкими, а тон слишком высоким. И в то же время ее лицо выглядело уже до такой степени бледным, что даже самый наивный собеседник и на секунду не усомнился бы в том, что она не человек. Поначалу я никак не могла понять, почему она начала свой рассказ настолько издалека. Все, к чему он сводился, так это к тому, что она и Зеркальный дух поменялись местами в ходе козней Вестницы судьбоносной скорби. Казалось, не было никакого смысла в том, чтобы пересказывать всю историю в деталях. Но теперь я наконец поняла. Должно быть, весь этот рассказ в первую очередь предназначался вовсе не нам. Аврора напоминала о том, что случилось, самой себе, желая сохранить воспоминания о том, кем она была изначально.

Во всяком случае, совершенно точно этот рассказ не предназначался для Вестника безнадежных битв. Ведь он спокойно продолжался даже без его участия, чего столь блистательная актриса как Аврора попросту не могла бы допустить, если бы его внимание было ее целью. Но нет. Он уже полчаса ругался с кем-то неподалеку, вопя то в одну, то в другую визжащую ракушку. И еще десятки были разбросаны по всему пляжу вокруг и тоже зловеще сверкали, трещали или даже — плевались огнем. Некоторые из них уже были отправлены в глубокие воды прицельным пинком черного лакированного ботинка.

Обычно люди слышат в ракушках голос моря, шум волн, свист ветра, но у Бориса были какие-то проблемы и с ними. Ведь конкретно из всех этих ракушек даже до меня долетали ругательства, достойные того, чтобы Платон написал их на заборе академии. Хотя большинство из них все еще было трудно разобрать. В отличие от воплей Бориса.

— Какие еще сокровища?! Нет, небесный император не будет предлагать разместить их в надежной запасной пещере, чтобы воры не добрались. Да потому что у нас нет никакого небесного императора! А у тебя никогда не было никаких сокровищ! Вставная челюсть не считается! Да! Да, даже если она золотая!

— О, это, должно быть, кто-то из Драконов-прародителей, — отметил Лукьян, бросив быстрый взгляд в сторону Бориса.

От следующей ракушки разлетались красные искры.

— Я не адвокат, я не буду подавать за тебя апелляцию!

— Похоже, кто-то из темных богов, — вздохнула Аврора.

— Да потому что я тебя там и запер, ты хоть видишь, кого вызываешь?!

— Джалария, — заключил Лукьян.

От следующей ракушки валил черный смог.

— Ну так пусть гномы Пеклогора тебе и скажут, почему ворота не подходят по размеру! Да! Да, и души, которые сбегут через эти дыры, тоже пусть ловят они! А я-то тут при чем?!

— А это уже царство мертвых.

— Какие еще таможенные пошлины?! Какой еще корабль?! Это не мое!

Загадочный Борис представлял собой того самого светящего смартфоном посетителя кинотеатра, которому весь зал мечтает надеть на голову ведро из-под попкорна.

— Значит, после того, как ты и Зеркальный дух поменялись местами, ваши сущности тоже изменились, — повторила я недавние слова Авроры. — Ты стала Зеркальным духом, а Зеркальный дух… — мне понадобилось некоторое время для того, чтобы озвучить свой вывод, потому что он звуча весьма абсурдно, и все же других вариантов не было, — Вестником?

И мне стало по-настоящему тревожно, когда Аврора медленно кивнула.

— Да. Сначала я не поняла, почему из всех вестников она нацелилась именно на меня, ведь я не самая слабая, не самая глупая и даже не самая невнимательная…

Лукьян принялся очень некрасиво кашлять.

— Не самая, потому что есть Дорофей!

Лукьян поднял руки вверх в жесте капитуляции.

— Но потом я все же догадалась, — тут же процедила сквозь зубы Аврора, не позволив мне ни у кого уточнить, какой конкретно Дорофей повелитель неудачников имелся в виду, и почему одно его существование делало невозможными насмешки над кем-то еще. — Именно из-за того, что Книга живых и мертвых меняла суть предложенных душ, Людмила и нацелилась на меня.

Издалека подул ветер, море зловеще вспенилось и в напряженной тишине Аврора медленно подняла правую руку и указала пальцем на свое лицо…

— Нет, в этом году я не буду ходить по домам в костюме зимнего духа. Потому что я выгляжу в нем как дурак! — продолжал возмущаться где-то вдалеке Борис, даже не подозревая, что только что разрушил чей-то перфоманс.

Аврора быстро заморгала. Ее нижняя губа задрожала. Взметнувшаяся вверх волна стремительно обрушилась на Бориса и унесла его куда-то к линии горизонта, все еще кричащего что-то вроде:

— Да куда? Останови ее! Тут тебя вообще-то твои эти! Я с тобой говорю, …ий!

Я посмотрела на Лукьяна.

— Это он тебе кричал?

— Своему воображаемому другу.

— Там в конце явно было какое-то имя.

— У воображаемых друзей, как правило, есть имена.

— О, вот как. А он там не утонет?

— Нет, это же проекция.

— Проекция?

— Как бы он мог столько работать и всех поучать, если бы был в том же положении, что и несчастные ограниченные мы. Его магия позволяет ему находиться в куче мест одновременно, благодаря созданию целой толпы проекций.

— Ты сказал, что вестник настоящий, — напомнила я. — И не один.

— Вестник настоящий, — покорно согласился Лукьян. — И не один. Но Борис — проекция.

Море вновь забурлило. Завыл ветер. Волосы Авроры развевались за ее спиной явно в неправильную сторону, но я постаралась придать своему лицу как можно более сосредоточенное выражение, когда она замогильным голосом поведала:

— Людмила хотела не просто заполучить в союзники существо с силами вестника, чтобы уравнять силы с обеих сторон…

— Вестников же пять, — вспомнила я. — Два на три, не ровно получается.

— Ну, Дорофей это где-то половина вестника, — вздохнул Лукьян. — Разница там не очень большая, если сходиться в рукопашную. А если по части интриг, то разницы вообще, считай, и нет.

— Дорофей — вестник?

— Да. Вестник непрошенных шансов. Непрошенных шансов опозориться, но окончание явно постоянно не дописывают. И потому имеем, что имеем.

— А ты откуда об этом знаешь?

— Слухами земля полнится, Дафна.

Я вспомнила две карты вестников по разные стороны каменного стола.

Я начинала кое-что подозревать.

— Людмила хотела заполучить мои глаза! — рявкнула Аврора.

— И ей удалось? — немедленно потеряла нить своих подозрений я.

— Конечно, нет. Изменив свою суть Зеркальный дух смог получить доступ к небесным чертогам и магии времени. Песни пророчеств открылись перед ним. Он получил контроль над стихией воды, и чары воплощения и нисхождения оказались ему подвластны, но кое до чего он не ни за что не смог бы добраться, даже поменяй Людмила нас местами. До Чаши истины, которая способна видеть подлинную суть вещей и всякий обман сжигать в своем пламени, даже если источником этого обмана стала Книга живых и мертвых. И до благословения, подаренного Чашей мне как судье царства мертвых. Если бы только я сама не пожелала отдать ему свои глаза, он бы ни за что не получил их.

— Выходит, она просчиталась?

— Не совсем. Глаза истины — это благословение небесного артефакта. Они видят подлинную суть вещей. И они сжигают иллюзии и проклятия. А что из себя представляют призраки и злые духи? Разве магия проклятий не преобладает в их душе? Как только я стала Зеркальным духом, — Аврора указала на ветвящийся шрам на своей шее, закатала рукава, открывшие вид на руки, усеянные точно такими же шрамами, вся ее кожа напоминала фарфоровую статуэтку, что пошла трещинами после удара об пол, — мои глаза стали сжигать меня саму. Людмила надеялась, что в попытке спасти свою жизнь я ухвачусь за сделку, которую она мне предложит. Но я не стала. Потому что когда она стояла напротив меня, ласково уговаривая, я увидела за ее спиной дерево желаний, защищавшее Полуночный приют. Это было очень старое дерево, и в нем почти не осталось сил. Но желание — это очень мощная основа для магического плетения. Даже крошечной искры магии бывает достаточно, чтобы поджечь его и заставить работать. Я не могла сохранить свой волшебный взгляд. И при мне не было бус или красивой ленты. Но я забрала тот нож, которым Эфа ранил себя, спасая мою жизнь, и всегда носила при себе, чтобы быть уверенной в том, что никто никогда больше не сможет направить его против него… Мне не на что было его подвесить, но это и не самая важная часть ритуала. Это то, что можно немного изменить по ситуации. Поэтому я вонзила нож в одну из ветвей дерева желаний и искренне пожелала, чтобы Эфа смог увидеть мои истинный облик, когда я появлюсь перед ним по ту сторону зеркала. Но как бы он смог?

Аврора вздохнула и покачала головой.

— Только если бы мое благословение перешло к нему.

Глава 58

На первый взгляд решение Авроры казалось довольно разумным. Она неплохо сориентировалась. Но при попытке приблизить картинку с внезапно прозревшим, а до этого уже немного злоупотребившим гостеприимством алтана Азарского Эфой (сам алтан этого, ясное дело не говорил, но очень часто вздыхал, с намеком), мир перед которым резко окрасился в ранее неведомые ему цвета, у кого-то из советников алтана, как бы между делом интересующихся, когда же Эфа уже решит отбыть, куда он там собирался (он же собирался, да, да, да?), повырастали рога и змеиные хвосты, а золото в сундуках алтана резко просело, лишенное иллюзорных чар, хотя, казалось бы, его там и так уже было на самом дне, в общем, при попытке приблизить эту картинку и мысленно нарезать на мемы, я не могла не обратить внимание вот на что.

Это решение было временным и очень рискованным. Что мешало Вестнице судьбоносной скорби, если ей так сильно нужны были глаза Авроры, забрать их у Эфы? Разве не нашлось бы у нее способа обмануть его? Аврора бы об этом даже не узнала, ведь из-за охранного заклинания, которое она сама же сплела, она не могла попасть в Азарский алтынат. А, если бы Эфа все же оказался слишком проницательным для того, чтобы пойти на поводу у Вестницы судьбоносной скорби, это, возможно было бы еще хуже. Ведь рано или поздно, его жизни суждено было оборваться. И что тогда случилось бы с благословением Чаши истины? Оно вновь вернулось бы к Авроре, неожиданно напав на нее и спалив её душу до тла? Или оно бы и вовсе рассеялось со смертью Эфы, навсегда исчезнув из мира? Неужели его уже не существовало?

— Все с ним в порядке. Хотя я, действительно, никогда уже не смогу получить его обратно. Проклятия не подлежат обмену и возврату, — сказала Аврора тоном продавщицы, которая не хочет принимать обратно носки, на которых вы внезапно обнаружили пару дырок, срезав дома бирку. — Их можно снять, да и то не все. Они невероятно цепкие. Они привязывают духов к земле. А, поразив живого человека, если, конечно, они не были смертельными, они впитываются в кровь и передаются по наследству. Принято считать, что условия их активации и отмены, определяются случайным образом, но на самом деле, у проклятий тоже есть некоторая воля, которая и создает эти условия.

Мне не впервой было чувствовать себя немного опоздавшей в погоне за очередным блистательным озарением, в конечном счете каждое из них должно было устать и рухнуть прямо мне под ноги, тут главное было в этот момент — не споткнуться.

— Причем тут проклятия? Разве мы сейчас не о благословении говорили?

— О благословении, — вздохнула Аврора. — Но, видишь ли в чем дело… И благословение, и проклятие — это по сути, одно и то же магическое плетение, только одно из них вывернуто наизнанку относительно другого.

Цепкое, хваткое. Две стороны. Гладкая и липкая — мысленно подобрала я подходящую ассоциацию. Гладкую не отмоешь, если что-то прольешь, а с липкой привет и пока, колготки, если уж заденешь, то там получится не стрелка, а целая пуля аккурат в сердце и кошелек.

— Я не думала, — продолжала бормотать Аврора, — что все так обернется, но у меня было слишком мало времени. Я не учла, что моя магия уже изменилась, чуть-чуть ошиблась при плетении, использовала предмет, окропленный кровью, чего не следует делать, обращаясь к светлым чарам. И из-за всего этого мое благословение, как бы это сказать… Легло проклятием.

Лукьян моргнул. Под некоторым неестественным углом, так что со стороны, конечно, можно было заподозрить его в том, что он закатил глаза. Я бы не стала этого делать, я-то знала, что глаза у него часто слезились, то из-за насморка, то из-за того, что накануне он что-то не то съел, в общем-то, этими же причинами, как правило, он объяснял и свое несчастное выражение лица, и тяжкие вздохи, и то, почему он вот нисколько не заинтересован в расширении своего круга знакомств, несмотря на все усилия Илариона затащить его на поминки пятиюродного деда его матери, которого она же, по слухам, и отравила, тот жест не остался незамеченным. Взгляд, который Аврора бросила в сторону Лукьяна не предвещал ничего хорошего. Такими взглядами смотрят на симулянтов.

— Но обо всем этом я узнала только некоторое время спустя, — процедила она сквозь зубы. — Может, тогда, в самом начале, я бы еще могла что-то сделать с этим. Но у меня внезапно появились совершенно другие проблемы!

Ну, или на тех, кто неудачно чихнул где-то рядом, отправив на больничный и обладателя взгляда заодно.

— Прямо из воздуха появились, — безэмоционально кивнул Лукьян, снова криво моргнув.

— Именно из воздуха и появились! Совершенно не вовремя!

— Да-да, это ведь не тебе нужна была помощь.

— Какая же это помощь — напугать меня до полусмерти?!

— В твоем состоянии полусмерть — это шаг к выздоровлению. Ровно в два раза лучше. Если бы у тебя голова была на месте, арифметика давалась бы тебе легче.

— Но головы не было! Причем не у меня! Ты хоть представляешь себе, как все это выглядело со стороны?!

— Какая ты пугливая, несмотря на то, что мертвая.

— Вестница судьбоносной скорби сделала что-то еще? — предположила я, вклинившись в эту перепалку, потому что начинала всерьез беспокоиться за Лукьяна.

Я была не такой уж и недогадливой.

Я уже поняла, кто он.

Человек начисто лишенный чувства самосохранения!

Аврора же сейчас набросится на него и пополам перегрызет, вон уже какие у нее воспаленные блестящие от ярости глазищи.

А меня потом пополам перегрызет ректор Змеев, когда ему в моей личной карточке, которую он уже так старательно перевязал бичевкой и куда подальше запихнул в шкаф, придется второй раз за год переделывать графу «семейное положение».

Лукьян, ты не можешь тут умереть!

— Да если бы она! — рявкнула Аврора.

***

Благословение отправилось к получателю.

Аврора показала Вестнице судьбоносной скорби кукиш, торжествующе хохоча.

Вестница судьбоносной скорби состроила козью морду и хмуро озвучила парочку туманных неубедительных угроз, мысленно расширив свой список продвинутого мстителя на еще одну позицию.

Духи волшебного убежища покрутили пальцами у виска, осенили себя жестами божественного благословения и предпочли от греха подальше попрятаться в тенях деревьев. Особенно предусмотрительные еще и накрылись сверху листом подорожника. Это было очень своевременное решение, потому что, когда Аврора уже закатала рукава своего видавшего виды платья повыше и решила было, что пришло наконец время для вульгарной драки с выдиранием волос и выкрикиванием оскорблений, заприметила камень потяжелее и приготовилась продемонстрировать, как круто она умеет ставить подножки, ее чуткий нечеловеческий слух ужалил — звук.

Чуть раньше все вокруг резко затихло. Безмолвно падал снег, тяжелое небо, казалось, балансировало на грани, готовое рухнуть вниз. Судорожные вздохи Авроры вырывались из ее груди, но не создавали пара. И в этой звенящей тишине долетевший до нее звук был слышен особенно четко и напоминал шуршание песка на дне стеклянной вазы, тяжелый гул полета стрекозы и — глухой лязг старого металлического ворота глубокого колодца, из которого давно уже никто не набирал воды. Яркие звезды в ночном небе погасли одна за другой, словно все звездные духи разом испуганно зажмурились, и только бледная луна освещала землю тусклым светом фонаря в руках одинокого путника.

Густой влажный туман затянул все вокруг, стая жирных свиристелей примостила свои тушки на ближайшем суку, потопталась и полетела прочь, а в глубине тумана стали проступать неясные фигуры. Их можно было принять за зверей, но они ходили на двух ногах. За големов, собранных из слюды и соломы, но тела их покрывали чешуя и шерсть. Одежды, которые они носили, выглядели старинными, золотистая ткань, низко надвинутые капюшоны, под которыми горел потусторонний огонь глаз с вертикальными зрачками. Их когти ярко блестели в лунном свете на узких длинных пальцах, крепко сжимающих копья, сабли и хлысты. Сверкали клыки. Лица, прекрасные и ужасные, даже те, что напоминали человеческие, имели столь идеальные пропорции, что становилось жутко от одного лишь взгляда на них.

Это были химеры.

Когда Повелитель рощ Сильвий погиб, сильнее всех горевала его тень. Богиня мести. Медесия. Она обвинила в его смерти все то, что он любил и хотел защитить, выступив против Первого предсказателя. Животные, волшебные существа, духи и даже люди, которым не повезло навлечь на себя ее гнев, те, кто разозлил ее прежде или чем-то обидел, те, кто просто попался ей на глаза, в одночасье были поражены ее кошмарным проклятием. Это было проклятие преобразования. Уродливые чары превращения чего-то привычного в чужеродную жуть. Сущности изменились, объединив в себе несочетаемые вещи. Души оказались разорваны на части и вновь сшиты в неправильном порядке на потеху богине. Обезумев, они нападали на всех без разбору, сеяли хаос и разрушения. И, только насмотревшись на это вдоволь, Медесия приказала своим волкам стереть созданных ее чарами химер с лица земли, потому что один только их вид вызывал у нее отвращение.

В один из многих дней Медесия в очередной раз распахнула ворота своего чертога и бросила:

— Фас.

Но это был в отличие от тех многих дней очень неудачный день для того, чтобы распахивать ворота чертога, потому что за ними как раз стоял Вестник неизбежного ужаса, который пришел вежливо и дипломатично посоветовать Медесии успокоиться и больше ничего такого плохого не делать. У него была идеальная прическа и усталое выражение лица. Белый балахон, застегнутый на все пуговицы. Подмышкой торчала какая-то дудка. В общем, он выглядел, как изрядно вымотавшийся после сессии студент консерватории. Ни один уважающий себя маньяк не испугается встречи со студентом консерватории, да еще и с тем, которого уже до этого потрепала сессия. Во всяком случае, вероятно, именно так подумала Медесия. Потому что рассмеялась Вестнику неизбежного ужаса в лицо и захлопнула ворота прямо у него перед носом, не забыв перед этим пинком придать ускорения своим каким-то слишком уж притихшим волкам.

Волки и Вестник неизбежного ужаса посмотрели друг на друга без особой симпатии.

Волки немного посторонились.

Вестник неизбежного ужаса, памятуя о манерах, постучал в ворота чертога Медесии, намереваясь продолжить конструктивный диалог.

Ворота не открылись.

— Госпожа Медесия, это свинство.

Хорошие манеры обязывают стучаться трижды.

И вот на третий раз что-то там определенно пошло не так, потому что никакие манеры не помешали Вестнику неизбежного ужаса в дальнейшем макнуть Медесию лицом в грязный след свиного копыта, оставленный кем-то из химер, заглушить ее магический источник и запереть в ее же чертоге, крест накрест натянув предупреждение «Токсично. Не входить».

Кто еще тут был токсичным, а!

Для Медесии это оказался вообще не лучший ее день.

С тех пор химеры провозгласили Вестника неизбежного ужаса своим величайшим благодетелем и повсюду таскались за ним, решив посвятить себя его делу борьбы с нечистью, недобитыми темными богами и духами. Они все еще были опасны, плохо контролируемы, да и ум у них был не то чтобы слишком ясный. Но прирожденный интроверт Вестник неизбежного ужаса справедливо заключил, что с таким окружением других желающих окружать его не найдется, и потому позволил своей самообразовавшейся свите топтаться рядом. После всех выпавших на их долю несчастий и необратимых преобразований сущности химеры были скорее звери, чем люди, а со зверей и спросить-то нечего, либо пристрелить, либо выдрессировать, так что во имя всего хорошего Вестник неизбежного ужаса, раздобыв пару свитков с описанием дрессировки пастушьих собак, углубился в чтение.

Если верить написанному, ему нужны были свисток, травина, которую можно меланхолично жевать, глядя вдаль, и соломенная шляпа. Чтобы голову не напекло. Еще нужны были бараны. С баранами были сложности. Единственным бараном, которого знал Вестник неизбежного ужаса был Первый предсказатель. И это был не вариант. Так что баранов пришлось вычеркнуть. Что касается самих химер — им нужна была какая-то иерархия, правила, система поощрений. Так что, недолго думая, Вестник неизбежного ужаса единоличным решением утвердил Орден химерийских охотников, убедительно пообещав прибить любого из них, кто повадится жрать людей.

Можно было не сомневаться, если поблизости был Вестник неизбежного ужаса, значит, и химеры были неподалеку, а, если неподалеку были химеры, Вестник неизбежного ужаса тоже свистел где-то тут.

Как правило, если кому-то выпадал шанс повстречаться с этой процессией, за нечисть он бы в первую очередь принял — их самих.