Мост прачек.

Глава 1. Щелок и кровь

Утро в Горгороде начиналось не с крика петуха, а со скрипа сотен ставень, грохота первых телег по булыжнику Морского тракта и густого, кисловатого запаха, поднимавшегося от порта - смесь соленой воды, гниющих водорослей, дегтя и человеческих испарений. Но здесь, у каменных каналов у подножия собора Стойкости на Крови, воздух был чище, отдавал лишь сыростью камня и резкой нотой щелока.

Улиса шла легко, почти приплясывая, хотя корзина с бельем от мадам Гоше оттягивала руки. Она была невысока для эльфийки, и стройность её казалась хрупкой, как тростник, но в движениях чувствовалась та особая, отточенная поколениями грация, что выдавала в ней дочь алкаинрин. Тёмные, почти чёрные волосы, были туго заплетены в толстую, практичную косу, лежавшую на спине, как тяжёлый канат. Но самое примечательное были её глаза, наследие, отметина её неестественного происхождения. Левый - цвета старого золота, тёплый и глубокий. Правый - холодный, как зимнее море, оттенка бледной бирюзы. Этот разноглазый взгляд, считавшийся среди людей знаком чуждости, заставлял людей отводить взгляд. В нём был след того неестественного, иного, что всегда пугало обитателей Горгорода в детях лесов.

В груди нарастало новое странное, чувство, которое она не могла назвать. Не счастье, эльфам её поколения счастье было неведомо, как птице, выросшей в клетке, неведомо небо. Это было отсутствие боли. Отсутствие ожидания удара. Десять лет у Галеона выжгли в ней всё, кроме страха и умения становиться маленькой, невидимой, пустой. А потом пришла Гоше. И оказалось, что можно просыпаться от солнечного луча, а не от пинка; что разбитую вазу можно убрать, а не получить за нее тростью по спине; что на тебя могут смотреть без брезгливого вожделения или холодного расчета.

Она свернула к каналам. Мост прачек - низкая, мощная арка из почерневшего от времени камня, был пуст. Улиса любила приходить сюда раньше всех, пока первые лучи солнца только начинали золотить воду. В эти короткие, тихие минуты, когда плоские камни, отполированные поколениями служанок, были ещё влажными от ночной сырости, а в воздухе висел лишь резкий, чистый запах щелока, в эти минуты она могла побыть одна. Не вещью, не рабыней, а просто существом у воды. Казалось, весь Горгород, ещё сонный и затихший, принадлежал ей одной.

Она нашла своё привычное место у самого края, где вода бежала быстрее и холоднее. Поставила корзину, вынула черпак, твердый кусок серого мыла. Движения её были точными, механическими. Она уже наклонилась, чтобы зачерпнуть воду, как сзади послышались первые шаги, голоса, скрип корзин. Мир сузился, сжался до привычных размеров. Скоро здесь, в клубах пара и запахе мыла, снова зазвучит разноязыкая речь: грубый имперский говор, певучий говор степняков, резковатые гортанные звуки оркараддунских прислужниц. Здесь снова будут стирать грехи и роскошь верхних кварталов. Здесь снова родятся и умрут самые живучие сплетни Горгорода. Её минутное царство подходило к концу.

Она уже наклонилась, чтобы зачерпнуть воду, когда краем глаза заметила странное. Под самой аркой моста, в глубокой тени, где каменная кладка почти касалась темной воды, лежало что-то бесформенное и темное. Мешок? Выброшенный тюк? Но служанки были бережливы, ничего просто так не бросали.

Любопытство - еще одно почти забытое чувство шевельнулось в ней. Она отставила черпак, отерла руки о передник и, озираясь, сделала несколько шагов в сырой полумрак под сводом.

Сначала она почуяла запах. Не речной тины, а чего-то медного, тяжелого, что перебивало даже щелок. Запах крови. Потом глаза различили детали: дорогой, но мятый камзол из темно-синего бархата, жилетку с серебряным шитьем, запонку в виде якоря – одна-единственная, вторая, видимо, оторвана.

И лицо.

Лицо, которое десять лет являлось ей в кошмарах. Лицо, от которого сжималось всё внутри. Полное, багровое, с остановившимися, вытаращенными глазами, в которых застыло не столько удивление, сколько тупая ярость. Широкая, аккуратная бородка теперь была склеена черной, запекшейся кровью, хлеставшей из горла - из аккуратного, страшного разреза, черневшего, как вход в Бездну.

Урин Галеон.

Улиса отпрянула, ударившись спиной о холодный камень. В ушах зазвенело. Мир сузился до этого лица, до этого разреза, до воя, который рвался из её собственной груди, но так и не мог вырваться. Мысли метались, как пойманные в мышеловку зверьки.

Они подумают, что это я. Кто же еще? Отравленная рабыня. Месть. Они найдут, придут, повесят. Или отдадут паладинам. Или…

Её рука судорожно потянулась к горлу,к тому месту, где под тонкой кожей щемила магическая метка - невидимая цепь. Побег? За городские стены? Метка начнет сжиматься, душить, она знала рассказы, она видела результат - синее, бездыханное тело эльфа у городских ворот…

Паника, холодная и тошная, затопила ее. Она бросилась к своей корзине, схватила ее, потом отшвырнула - бежать, просто бежать! - и рванула прочь от моста, сбивая с ног подошедшую служанку из соседнего дома, не слыша ее ругани.

Ноги несли сами, выученными, кривыми улочками ремесленного квартала. В ушах все еще стоял вой, а перед глазами - багровое лицо и черная щель на горле. Ей нужен был свет. Нужен был тот единственный человек в этом городе, чей взгляд не прожигал ее насквозь, а хотя бы иногда, казалось, видел в ней не вещь.

Ей нужна была мадам Гоше.

А на мосту прачек, из-под темного свода, на Урина Галеона, смотрело уже множество глаз - круглых от ужаса, жадных от любопытства, равнодушных от привычки. Слух, живой и цепкий, как плющ, уже начинал ползти вверх по городу, от камня к камню, от уха к уху, впитывая в себя первые, самые сочные детали.

Утро в Горгороде начиналось с убийства.

Сторожевая башня номер семь стояла на стыке миров. С одной стороны, поднимающиеся в гору, вымощенные ровным серым камнем улицы Золотого квартала, где даже воздух, казалось, был профильтрован через серебряные сита и пах ладаном и влажным мхом со старинных стен. С другой, хаотичный, гудящий, как потревоженный улей, ремесленный квартал, а за ним уже маячила темная, вонючая глотка порта. Башня была невысокая, каменная, облезлая, точно городская стража, что в ней ютилась, необходимая, невзрачная и вечно недовольная.

Сержант Нилин Грэм сидел в дежурной комнате на втором этаже, откинувшись на стуле так, что тесно ломило спину. Сквозь узкое, замутненное стекло окна лился тусклый свет утра, поднимавшегося где-то над крышами собора. Дежурство подходило к концу. Через полчаса придет Ирганд Малс, младший сержант, вечно невыспавшийся и пахнущий вчерашним перегаром. Грэм уже он уже мысленно перебирал: хлеб, сыр, может, глоток вина…

Он потянулся, кости затрещали с неприличным звуком. Встал, подошел к жестяному умывальнику, дёрнул ручку. Вода хлынула ржавой струёй. Он плеснул её в лицо, потом ещё раз, растирая ладонями щетину и шрам на щеке - тонкую, гладкую полоску от уха к скуле. Привычным движением провёл по ней большим пальцем сверху вниз, потом снизу вверх.

В зеркале над умывальником на него смотрел мужчина, с которым он больше не был знаком. Лицо круглое, когда-то, может, и доброе, теперь расплывшееся усталостью и скрытой желчью. Зеленые глаза, которые Лейна в Ардине когда-то называла «как весенняя листва», теперь были похожи на потускневшее стекло, всегда прищуренные, будто от постоянного ветра или от нежелания видеть всё слишком четко. Нос картошкой, сломанный и так и не выправленный как следует. И проседь. Её становилось все больше в темных, коротко стриженных волосах. Старик, - без эмоций подумал Грэм. Где-то там позади треть Сафаридского и огонь в глазах. А здесь - дежурка, бумаги и запах немытых тел четырёх подчинённых внизу.

Мысли сами собой, против воли, поползли на восток. К лесам. Не к зеленым, а к черным от дыма, к липкой грязи под ногами, пропитанной чем-то иным, чем вода. К вою, который был не просто криком, а чем-то, что скреблось по изнанке мира. Он сжал кулаки, ощущая под пальцами шершавую кожу ладоней. Нет. Не сейчас. Только не сейчас.

Он отвернулся от зеркала, нашел на столе пузатый глиняный чайник, налил в жестяную кружку остывшей жижи. Потом потянулся к нижнему ящику стола, где в потертой фляге хранился запас крепчайшего ардинского бренди - не для удовольствия, а для тишины в голове. Он уже собирался откупорить её, как над дверью резко, гулко звякнул колокол.

Один удар. Возвращается патруль.

Грэм вздохнул,отставил флягу. Привычка. Рутина.

Но колокол звякнул еще раз.Два. Уходит на задание.

И - третий раз. Три. Посетитель.

- Бездна, - тихо выругался Грэм. Он наскоро застегнул кафтан, потрогал пальцами красный круг с двумя черными полосками на кирасе - знак сержанта. Не чистил ее уже неделю. И ладно.

Спускаясь по скрипучей лестнице, он услышал сдержанный говор внизу. В крохотной прихожей, пропахшей потом, мокрой кожей и пылью, стоял мужчина. На нём был тёмный, добротный плащ простого покроя - не ливрея, но и не одежда простолюдина. Слуга. Грэм узнал в нём человека из дома мадам Гоше.

Мужчина был сух и подтянут, как струна. При свете тусклой лампы его лицо казалось высеченным из скучного камня: резкие скулы, твёрдый подбородок. Когда он повернул голову, Грэм заметил, что правый глаз его прищурен чуть сильнее левого, будто привык вглядываться в полумрак или щуриться от давней боли. Не поклон, а короткий, формальный кивок, жест, в котором читалось не столько уважение, сколько холодная эффективность. Без слов он протянул сложенный вдвое листок бумаги, запечатанный каплей тёмно-зелёного воска. На оттиске - стилизованный цветок, который Грэм никогда не мог опознать.

- От мадам, - сказал слуга голосом, лишённым всяких интонаций, и, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел в распахнутую дверь, растворившись в утренней сутолоке.

Грэм сломал печать.

«Сержант Грэм. Под Мостом прачек обнаружено тело Урина Галеона.»

Ни подписи, ни объяснений. Только факт, брошенный, как кость.

В этот момент колокол над дверью звякнул один раз. Патруль как раз входил в дверь, четверо стражников, запыхавшиеся, с пустыми, усталыми лицами.

Грэм посмотрел на них, и усталость его внезапно кристаллизовалась в знакомую, едкую злость. Он улыбнулся им той улыбкой, которая не дотягивается до глаз.

- Прекрасно выглядите,ребята. Прямо цветы империи. Вы. со мной, - его голос, хриплый и глубокий, не оставлял места для вопросов. - Мост прачек. Труп. Оцепить, никого не подпускать. Ждите меня.

Пока они, перешептываясь, снаряжались, он натянул на голову потрепанную треуголку с зелеными полосками, проверил, болтается ли на поясе окованная дубинка, шлепнул ладонью по кобуре с эфирным пистолем. Сумка с бумагами для протоколов уже была через плечо.

Грэм вышел из сторожки на улицу, где раннее утреннее солнце только начинало греть камни мостовой, а небо над собором было цвета бледного вина. Воздух после ночной смены казался особенно резким и чистым. Он широко, привычно зашагал в сторону Моста прачек. Странное место. Очень неуместное для такого, как Галеон.

Вокруг сержанта уже начиналась неторопливая, будничная жизнь. Мальчишка-посыльный пронесся мимо, куда-то в сторону порта, сбивая с ног встречных. Медленно, со скрипом, катила телега, запряженная чалой лошадью и нагруженная бочками. Деловито, не спеша, прошагал служка из собора, утренняя служба уже отслужена, можно и о делах подумать. На своем привычном месте, у порога низкого каменного дома, свернувшись калачиком, спал лохматый серый пес, не обращая внимания на суету.

Все как всегда. Обычный день. Кроме одного, где-то там, в сырой тени под почерневшим сводом, ждал его треклятый Галеон. И это нарушало весь порядок.

Кабинет капитана Крувака Улма располагался в казарменном комплексе у северной стены Знатного квартала. Помещение было невелико, строго и скупо обставлено: тяжелый дубовый стол, заваленный бумагами, пара стульев, шкаф с регламентами, на стене - потертая карта Горгорода и имперский штандарт. Пахло воском, старой бумагой и легким, едва уловимым запахом лечебных трав - припарки, которыми капитан пытался унять фантомные боли в отсутствующей руке.

Улм еще не был одет по форме. Он сидел за столом в просторной белой рубахе, его левый рукав был аккуратно подвернут и закреплен у плеча серебряной брошью в виде скрещенных меча и ключа - символа стражи. Правая, единственная рука, крепкая и жилистая, перебирала донесения. Лицо капитана, изрезанное морщинами и шрамами, казалось высеченным из старого, выветренного камня. Но когда он поднял глаза на Грэма, вошедшего без стука, в этих холодных голубых глазах мелькнуло что-то теплое, почти отеческое. И тут же погасло, спряталось под привычной строгостью.

- Ну, сержант? Что на этот раз? Опять пьяный мастеровой зарезал соседа из-за долга в три медяка?

Голос Улма был глухим, командным, но без злобы. Грэм видел, как болтается пустой рукав. Капитан потерял её, спасая сержанта в той проклятой эльфийской чаще. Грэм должен был тогда погибнуть.

- Не мастеровой, капитан. Урин Галеон. Член гильдии. Горло перерезано. Тело под Мостом прачек.

Улм не моргнул. Его единственная рука непроизвольно сжала край пергамента.

- Галеон? Под мостом? - Он произнес это так, будто услышал, что лев решил искупаться в общественной бане. - Что он там забыл? Торговать рабами? Там только белье да сплетни стирают.

- Не знаю. Место убийства, скорее всего, там же. Крови вокруг мало. Или заманили, или пришел на встречу. Сняли кошелек, кольцо с пальца. Выглядит как грабеж.

- Выглядит, - отозвался Улм, и в его голосе прозвучала нота, которую Грэм знал слишком хорошо. Нота предстоящей головной боли. Дело, пахнущее не просто убийством, а политикой, деньгами, связями. Такие дела имели привычку рассыпаться в прах, как только к ним прикасались слишком настойчивые пальцы.

Капитан встал, позволив вошедшему слуге помочь надеть темно-зеленый офицерский кафтан. Тот ловко застегнул пуговицы, поправил подворот, аккуратно подвернул пустой левый рукав, закрепив его. Улм смотрел все время на Грэма, не отрываясь.

- Серьезное дело, Нилин, - сказал Улм, и в его голосе впервые за утро прозвучала не усталость, а сталь. - Какой бы мразью Галеон ни был, он - член Гильдии. Торговцев. - Он намеренно сделал паузу после этого слова, и Грэм чуть заметно хмыкнул. Гильдия работорговцев предпочитала это благообразное, размытое название. - Шума будет много. От гильдии, от магистрата. Все захотят быстрых результатов и тишины. Но главное - тишины.

Грэм почувствовал, как в животе зашевелился холодный, знакомый червяк нежелания. Он провёл ладонью по щетине.

- Капитан, есть офицеры и повыше рангом. Лейтенант Трулей в порту - он с гильдиями дело имел, он…

- Трулей займется своими делами в порту, - отрезал Улм, и его единственная рука резко прочертила воздух, посылая полк в атаку. - А это дело твоё, Грэм.

Взгляд капитана был тяжёлым, неумолимым. Но сейчас Грэм читал в нём не доверие, а принуждение. Горячий уголь, который нужно запихнуть в самые натруженные, а потому и самые нечувствительные руки.

- Слушаюсь, - пробурчал Грэм, но не сдавался. - Только, капитан, я… я по карманникам, по пьяным дракам, по ночным воришкам. Знаю эту грязь. А тут… гильдия. Верхние кварталы. Я с ними после того дела с Брандиром… - Он не договорил. Дело об избитом бочарнике рассыпалось в прах, стоило семейству Брандир нажать на нужные рычаги. С тех пор Грэм предпочитал не совать нос туда, где пахло не потом и кровью, а духами и деньгами. Длинной палкой не притронешься.

- И потом, у меня своих дел - патруль, бумаги, парни на Соборной без присмотра…

- Твои парни прекрасно справятся и без тебя,- парировал Улм, и в его голосе прозвучала редкая, едкая насмешка. - Растаскивать пьяных ремесленников и выбивать признания из портовой шантрапы - не великая наука, сержант. Не прикидывайся мальчиком с девичьими плечами.

Улм сел в кресло, его взгляд задумчиво скользнул по запылённому окну. Казарменный двор внизу гудел, как улей.

- Ладно… - Он почесал подбородок. - Оставлю на Соборной вместо тебя, временно, Имуна. Старый ворчун, но опытен. С патрулём и бумажной волокитой справится. Его хватит, пока ты копаешься в этом гильдейском дерьме.

Это был не компромисс, а приказ, облечённый в форму уступки. Грэм понял, что отступать некуда. Улм знал, Грэм докопается. Он всегда докапывался. Это было и его проклятие, и единственное, что ещё держало его на плаву в этом болоте.

- Ясно, капитан, - глухо сказал Грэм, чувствуя, как на плечи ложится знакомая, свинцовая тяжесть. - Беру дело.

- Вот еще что. Я хочу, чтобы ты взял напарника, - продолжил Улм, не дав Грэму возразить. Он жестом подозвал слугу, что стоял в углу. - Позовите рядового первого класса Альбера Кумма.

Грэм почувствовал, как внутри у него что-то едко и тяжело опускается. Напарник. Для дел в ремесленом квартале редко требовался напарнк. Напарник - это глаз начальства, это помеха, это лишняя ответственность. Выскочка, сынок какого-нибудь разорившегося дворянчика, играющий в службу, - пронеслось в голове.

Дверь открылась. Вошел молодой человек.

Грэм оценил его одним взглядом, быстрым и цепким, как удар дубинкой. Рост выше среднего, стройный, но не худой. Вытянутое, аристократичное лицо с прямым носом и широко расставленными голубыми глазами. Волосы цвета спелой пшеницы, аккуратно убраны в узел на затылке. Форма - черно-зеленый кафтан, сидела на нем идеально, будто только что с портновского манекена. Кираса лоснилась, отражая тусклый свет из окна. На поясе, помимо стандартной дубинки и пистоля в кобуре, висела шпага с изящной гардой - дорогая, не казенная. Держался он с неестественной, вымученной прямотой, словно проглотил армейский устав.

- Рядовой первого класса Альбер Кумм, к вашим услугам! - молодой человек щелкнул каблуками, ударил себя кулаком в грудь в районе сердца. Голос был звонким, чеканным, без единой шероховатости.

Улм смерил его долгим, ледяным взглядом, затем кивнул в сторону Грэма.

- Сержант Нилин Грэм. Твой наставник на ближайшее время. У него как раз есть сложное дело. Хорошая возможность поучиться.

Лицо Грэма за эти секунды успело пройти через несколько стадий: легкое раздражение, усталое безразличие, и, наконец, привычная каменная маска, за которой можно было спрятать всё что угодно. Он увидел, как взгляд Кума скользнул по его не первой свежести кафтану, по нечищеной кирасе, по лицу с вечной трехдневной щетиной. В голубых глазах новичка читался не страх, а холодное, оценивающее любопытство. Играет в солдатика. Посмотрим, как долго.

Грэм протянул руку. Ладонь Кума была сухой, крепкой, рукопожатие, сильным, но без излишнего напора.

- Грэм, - буркнул сержант.

- Честь имею, сержант, - отчеканил Кумм.

- Свободны, - сказал Улм, снова усаживаясь за стол и уже погружаясь в бумаги, всем видом показывая, что разговор окончен.

Они вышли в длинный, тускло освещенный коридор казармы. Гул голосов, звон оружия, тяжелые шаги, всё это создавало постоянный, привычный гомон. Грэм зашагал быстро, не оглядываясь, чувствуя за спиной присутствие нового, чужеродного элемента. Его настроение, и без того не летнее, стремительно портилось.

Коридор казармы казался Грэму вдвое длиннее обычного. Он шагал быстро, почти не глядя под ноги, его сапоги отбивали на каменных плитах чеканный, неумолимый ритм. За спиной он слышал легкие, почти бесшумные шаги Кума. Мягкая походка, отметил про себя Грэм. Не служил в армии. Не знал, что такое марш-бросок с полной выкладкой. Выскочка.

Он резко остановился, пропуская мимо себя торопящегося куда-то стражника с пачкой бумаг. Повернулся к Кумму, который едва не наткнулся на него.

- Вам никто не говорил, что пялиться на людей невежливо, рядовой?

Кумм слегка вздрогнул, его идеальная выправка на мгновение дала трещину. Он опустил глаза, но не в страхе, а скорее в формальном признании субординации.

- Извините, сержант. Привычка изучать обстановку.

- Изучать, - буркнул Грэм, разворачиваясь и снова зашагав. - Ладно. В двух словах. Урин Галеон - работорговец, член гильдии, нечист на руку. Разные слухи про него в городе ходят. Нашли его под Мостом прачек с перерезанным горлом. Место странное. Богачи свои тёмные дела делают в борделях или на конспиративных квартирах, а не у общественных бань в пять утра. Сняли кошелёк и кольцо с пальца. Кольцо - знак гильдии. Воровать такое, себе дороже, не сбыть. Значит, либо полные идиоты, либо… не грабёж.

Они вышли из здания казарм на небольшой плац, залитый уже ярким, почти полуденным солнцем. Город обрушился на них стеной звуков и запахов: грохот десятков колес по булыжнику, крики разносчиков, ржание лошадей, звонкий смех какой-то девушки из открытого окна, густой, сложный запах - жареного лука, конского навоза, цветов из палисадника и далекой, но неистребимой, морской гнили.

Грэм щурился, вытащил из внутреннего кармана кафтана короткую, почерневшую от времени трубку и кисет с южным табаком. Он набивал её пальцами, движениями быстрыми и точными, не глядя, изучая толпу. Потом пошарил по карманам, постучал себя по бокам. На лице появилось выражение глубочайшего, почти философского раздражения.

- Бездна...Опять.

- Сержант? - спросил Кумм.

- Спички,рядовой. Выручайте.

Кумм слегка растерялся.

- Я… я не курю, сержант.

Грэм повернул к нему голову,и в его прищуренных зеленых глазах заплясали едкие искорки.

- Куришь не куришь, а вот лампу зажечь, фонарь, костер развести, да в конце концов на допросе предложить прикурить - спички всегда имей под рукой.

В этот момент из ворот на плац, излучая несовместимую с утренней сменой бодрость и улыбку во всю ширину лица, вышел рядовой Веринтам. Он что-то насвистывал, поправляя ремень.

Грэм посмотрел на него, и всё его накопившееся раздражение - бессонная ночь, труп работорговца, этот вылощенный щенок, напарник, нашло наконец законную цель. Веринтам был как солнечный зайчик в тёмной, прокуренной комнате. И это бесило.

- Рядовой Веринтам! - голос Грэма прозвучал, как удар хлыста.

Тот вздрогнул,свист оборвался.

- Сержант?

- Это что за вид?Утренний парад в парке? Мы здесь служим или развлекаемся? Старшего не видишь?

Веринтам вытянулся,лицо стало виновато-сосредоточенным.

- Так точно, сержант! Виноват!

Грэм подышал на него пару секунд,наслаждаясь мгновением абсолютной власти над чьим-то настроением.

- Задание. Вы с рядовым Куммом идёте к Мосту прачек. Ещё раз осматриваете место. Опросите всех, у кого окна выходят на мост и на соседние улицы. Каждого. Бабку, которая утром голубей кормит, мальчишку-разносчика, трактирщика, всех. Узнайте, кто что видел, слышал. Всё записывайте. Ясно?

Он перевёл взгляд на Кумма, который за время этой сцены успел достать из небольшого кошелька на поясе узкий кожаный блокнот и карандаш и что-то быстро строчить. Записывает. Конечно, записывает.

- Рядовой Кумм, вы с Веринтамом. Действуйте. К полудню жду вас у себя.

Не дожидаясь ответа, Грэм резко развернулся и зашагал прочь с плаца, в сторону Морского тракта, к дому убитого. Его широкие плечи, облачённые в потёртый кафтан, будто расталкивали шумный городской воздух.

Глава 2. Тени Горгорода.

Дом Урина Галеона стоял в тенистом переулке недалеко от Сборной площади - месте, где сходились три оживленные улицы, и всегда кипел мелкий торг, звенели монеты и горланили зазывалы. Сам особняк был трехэтажным, из темно-серого тесаного камня, с высокими узкими окнами и чугунной решеткой на дверях. Не дворец, но солидно, богато, с претензией. Такие дома кричали о деньгах, которые еще не успели обрасти благородной патиной.

Грэм стукнул тяжелым дверным молотком. Ответила гробовая тишина. Он постучал снова, настойчивее. Через минуту щелкнул засов, дверь приоткрылась на цепочке. В щели блеснул испуганный глаз.

- Городская стража, - хрипло бросил Грэм, показывая подсунутую в щель бляху с гербом Горгорода. - По делу об убийстве хозяина. Открывайте.

Цепочка упала с глухим лязгом. Дверь распахнул старый, сгорбленный слуга в поношенной, но чистой ливрее. Лицо у него было землистого цвета, глаза красные, заплаканные. Он весь трясся.

- Господин…господин Галеон… он…

- Знаю, - оборвал его Грэм, переступая порог. - Когда вы его видели последний раз?

Холл был просторным, но мрачным. Дорогие, но безвкусные гобелены на стенах, тяжелая мебель из темного дерева. В воздухе висела пыль и запах затхлости, как в доме, который уже перестали жить.

- Вчера утром…ушел и не вернулся, - всхлипнул слуга. - А сегодня… сегодня стража с моста…

Грэм махнул рукой, заставив его замолчать.

- Он один тут был? Где прислуга? Рабы?

Слуга замотал головой,слезы брызнули по морщинам.

- Уволил…всех почти уволил последний месяц. И рабов… продал, всех продал. Остался только я, да повар, да две горничные…

Он прошел дальше, в кабинет. Комната была в хаосе, но хаосе странном, деловом. Ящики письменного стола, огромного, из черного дерева, были выдвинуты. Несколько шкатулок для драгоценностей стояли открытыми, пустыми. На полу валялись клочки бумаг, свернутые в трубки карты. Но не было следов насилия, борьбы. Не врывались сюда. Искали что-то конкретное или… или хозяин сам всё забрал.

Грэм сел в кожаное кресло за столом, заставив его скрипнуть. Он медленно, методично начал осматривать содержимое ящиков. Счета, контракты, долговые расписки - много долговых расписок. Письма от каких-то торговцев с Дикого Запада. Ничего явно криминального. И ничего о вчерашнем дне.

Потом его пальцы наткнулись на что-то в самом дальнем углу нижнего ящика. Не бумага, клочок пергамента, засаленный до прозрачности, согнутый вчетверо. Его много раз разворачивали и складывали, держали в потных руках.

Грэм развернул его. Почерк был угловатым, торопливым, выведенным явно не рукой писца.

«Они сворачивают производство. Смотри как бы и тебя не свернули.»

Под текстом - одна-единственная, буква: «Х».

Харфунг?

Грэм откинулся на спинку кресла, и трубка, которую он так и не закурил, замерла у его губ. Мысли закрутились, сцепляясь в уродливую, но логичную цепь. Харфунг, главарь портовой мафии, орк с дурной славой. Галеон - работорговец, имевший дела с портом. Харфунг его предупреждает: «сворачивают производство». Какое производство? Наркотики? Контрабанда? Оружие? И предупреждает не просто так - «смотри как бы и тебя не свернули». Угроза. Галеон испугался, начал распродавать имущество, готовить побег. Но опоздал. Кто-то «свернул» его первым.

Дело обретало контуры. Грязные, корыстные, портовые контуры. Казалось бы, всё просто. Но в животе у Грэма зашевелился червячок сомнения. Слишком… банально. Для такого места, как Мост прачек. Для такой тщательной, почти ритуальной чистоты в доме.

Он подозвал слугу, который робко ждал у двери.

- Хозяин принимал гостей в последнее время? Кто-нибудь… необычный?

Слуга заёрзал, его пальцы нервно теребили край ливреи.

- Господин… он всегда много принимал. Раньше - вечера, собрания, бывало, и до утра… Но в последний месяц - нет. Почти никого. А те, что приходили - только по делу. Из гильдии, из порта… Запирались в кабинете. Даже вино им туда носили.

- Из порта? Конкретно. Орки? Люди с шрамами? - не отпускал Грэм.

- Орки? - слуга сглотнул. - Верховный помилуй, господин бы нккогда не опустился до общения с этими грязными животными.

- Конфликты были? Враги? - прищурился Грэм.

Лицо слуги озарилось искренним, почти обидным недоумением.

- Враги? У господина? Помилуйте, он был человеком дела, строгим, но справедливым! Кто мог быть ему врагом?

Справедливым, мысленно передёрнулся Грэм. Он слышал байки о «забавах» Галеона.

- А из бывших? - спросил он вслух. - Из рабов, которых продал? Мстить могли.

Слуга махнул рукой, и на его лице мелькнуло брезгливое презрение.

- Какие рабы? Все проданы, кого, на плантации, кого, в рудники, одну только вот Улису отдал в дом какой-то мадам. Да и не доросли они до такой мести, с позволения сказать. Народ неблагодарный, особенно эльфы. Господин их цивилизовать пытался, а они… - он снисходительно усмехнулся, - ревели по ночам, приходилось их утихомиривать, если вы понимаете о чем я. Терпеть нельзя было.

Грэм молча кивнул, переводя взгляд на беспорядок в кабинете.

- Куда он отлучался в последнее время? Бывало, что дома не ночевал?

- Да нет… Разве что в винном подвале сиживал подолгу. Спустится, и на час, а то и больше. Что там делал - не знаю. Не моего ума дело.

Поблагодарив слугу, Грэм ещё раз бегло осмотрел кабинет, по привычке пошарил за картинами, потыкал дубинкой панели - секретов не нашлось. Затем спустился в подвал.

Воздух там был спёртым и сладким от испарений. Ряды бочек, пыльных и замшелых. И одна - заметно больше других, массивная, придвинутая в самый дальний угол, будто её редко трогали. Грэм отметил это краем сознания.

В соседнем помещении, куда вела низкая арка, пахло иначе - сырой соломой, потом и чем-то металлическим. На полу лежала грубая, грязная подстилка. Стены, сложенные из грубого камня, были исцарапаны, тонкими, беспорядочными линиями, складывающимися в причудливые, нечитаемые знаки. Грэм не знал эльфийского, но язык ему был и не нужен. Тёмные, въевшиеся в камень пятна, размазанные на высоте человеческой ладони, говорили красноречивее любых слов. Он быстро вышел, стараясь дышать ртом.

На прощание у дверей он спросил слугу:

- Что будет с домом? Наследники есть?

Тот безнадёжно пожал плечами.

- Не знаю, сержант. Родни у господина не было. Как гильдия распорядится…

Он вышел на улицу, в яркий, шумный, безучастный день. Грэм вздохнул, провел рукой по лицу и зашагал к своей каморке в общежитии. Спать. Хотя бы на пару часов. А потом - снова в эту паутину.

Комната сержанта Грэма находилась на четвертом этаже казенного общежития, узкая каморка под самой крышей, где летом пекло, как в печке, а зимой гуляли сквозняки, выдувая последнее тепло из жестяной печурки.

Сон не шёл. Вернее, он приходил, но не как отдых, а как наказание. Грэм ворочался на узкой койке, сбрасывая на пол единственное тонкое одеяло. В комнате стоял тяжелый, затхлый дух пота и старого табака. В ушах, словно навязчивый мотив, звучали обрывки дневных разговоров: «распродал всё… Х…». Запах щелока с Моста прачек смешивался с призрачным ароматом дорогого парфюма из кабинета Галеона. За этим делом чувствовалась не простая резня. Чувствовалась спешка. Кто-то торопился замести следы, пока испуганный болтун не сбежал или не начал говорить.

Как только мысли начинали замедляться, накатывало другое. Леса. Не те, что в сказках, а Сафаридские - чёрные, мокрые, дышащие смертью. Память о той кампании никогда не приходила к Грэму связным рассказом, только обрывками, как вспышки боли.

Тишина, густая, звенящая. Вековые деревья, обвитые колючими лианами, стоят как немые стражи. Следующий миг - пронзительный свист, и тело рядом падает, прошитое эльфийской стрелой с перьями цвета запёкшейся крови. Не крик, хриплый выдох. Где-то слева рвётся в крике молодой голос: «Мама!» - абсурдно, по-детски. Мелькают в просветах зарослей лица - не лица, а искажённые маски ярости с слишком большими глазами. Красные лучи эфирных пистолей рассекают влажный воздух, оставляя в глазах кровавые полосы. Запах гари, псины и сладковатой гнили. Чей-то сапог вязнет в тёмной жиже, и из неё показывается бледная, мелкая рука с тонкими пальцами…

Грэм дёрнулся на койке, с силой вдавливаясь в тонкий матрас. Горло сдавила судорога, вырвав наружу короткий, хриплый звук - не слово, а стон загнанного зверя. Он сел, обхватив голову руками, и долго сидел так, глядя в темноту и слушая, как бешено стучит сердце о ребра. Сон отступил, оставив после себя знакомую, выщербленную пустоту и холодный пот на спине. Не отдых, а ещё одна смена. Ещё одна маленькая смерть.

Когда в дверь настойчиво постучали, Грэм уже лежал с открытыми глазами, уставившись в потолочную балку, в которую был всажен его старый армейский шестопёр. Он сел, его голос прозвучал хрипло и сердито:

- Сейчас! - вырвался хриплый стон.

Стук не прекратился.

- Иду, сапог тебе в зад!

Он поднялся, опрокинул в себя остатки воды из глиняного кувшина на столе. Вода была тёплой, затхлой. Стук повторился, настойчивый и чёткий, как барабанная дробь.

Грэм, шатаясь от недосыпа, распахнул дверь. На пороге, вытянувшись в струну и с лицом, выражающим нетерпеливую деловитость, стоял Альбер Кумм. Рядовой уже открывал рот, чтобы отчеканить официальное приветствие, но Грэм поймал его за локоть, быстрым, цепким взглядом окинул пустой коридор и втянул юношу внутрь, захлопнув дверь.

- Проходи. Садись. И тише. Здесь стены хоть и тонкие, но свои уши есть везде.

Он вытащил из-под стола единственный стул с кривой ножкой и поставил его почти в центр комнаты, жестом указав Кумму. Сам уселся на край койки, откуда с комода взял небольшой холщовый узелок. Развязал, внутри оказался ломоть чёрного хлеба, кусок твердого сыра и сморщенное яблоко. Завтрак, обед, а может, и ужин.

Кумм сидел на стуле прямо, как на параде, и молча осматривал помещение. Его взгляд, холодный и аналитичный, скользнул по бумажным завалам на столе, по пустым бутылкам из-под дешёвого рома, по шестопёру в балке. Затем остановился на торсе Грэма. Сержант был в исподнем, и сквозь расстёгнутый ворот рубахи виднелся ландшафт старых ран: белые шрамы от клинков, багровое пятно старого ожога. Кумм на секунду задержал взгляд, его лицо осталось непроницаемым, но в глазах что-то мелькнуло, не сострадание, а холодная констатация факта. Вот во что превращается служба. Физические отметины.

Грэм заметил этот взгляд, но сделал вид, что не придал значения. Такое бывало. Молодые, видя шрамы стариков, либо проникались ложным романтизмом, либо пугались. Этот, судя по всему, просто собирал информацию.

Он отломил кусок сыра, запихнул в рот и, жуя, буркнул:

- Ну, докладывай. Что нарыли?

Кумм выпрямился еще больше, если это было возможно.

- Практически ничего существенного, сержант. Из двадцати трех опрошенных жителей окрестных домов, ни один не видел ничего подозрительного прошлой ночью. Окна закрыты, спали.

Грэм только хмыкнул,разочарованно. Ожидаемо.

- Однако, - продолжил Кумм, и в его голосе прозвучала нотка профессиональной гордости, - одна пожилая женщина, Эльза, проживающая в доме напротив восточного конца моста, страдает бессонницей. Она утверждает, что примерно в первом часу ночи видела, как к мосту подошёл человек.

Грэм перестал жевать.

- Описание?

- Неточное. Ночь, тусклые фонари. Невысокий, сутулый, хромает на левую ногу. Шёл быстро, озираясь. Под мостом скрылся. Через несколько минут вышел и почти побежал в сторону портового района.

- Хромой, - повторил Грэм, и в голове зашевелился безрадостный список: пол-Горгорода хромает после драк, падений, несчастных случаев на работах. Но это уже что-то. След. Пусть смазанный.

- Вы думаете, это убийца? - спросил Кумм.

- Может быть убийца. Может быть свидетель. Может, просто пьяный грузчик, который за мостом справил нужду и испугался, наткнувшись на тело, - Грэм пожал плечами. - Но это хоть какая-то нить. Не провалились полностью. Молодец, что вытянул. А Веринтам где?

- Капитан его отозвал. Вроде как, какие-то дела в слободе.

Грэм нахмурился, доедая хлеб. Неужто опять кто-то сверху, клюет капитана в темечко? Потом, вытирая руки о штаны, кратко, изложил, что нашёл в доме Галеона: пустые шкатулки, распродажу имущества, слух о готовящемся побеге. И добавил про долги.

Кумм слушал внимательно, не перебивая. Когда Грэм закончил, юноша неожиданно сказал:

- Значит, он боялся. Кто-то его серьёзно напугал, и он собирался бежать, ликвидируя активы. Но не успел. Убийство - упреждающий удар. Чтобы замолчал навсегда.

Грэм посмотрел на него с новым, интересом. Парень схватывал на лету. Не просто зубрил устав, а мыслил, складывал факты.

- Возможно, - буркнул он в ответ. - А теперь скажи мне, курсант, кому мог помешать умирающий от страха работорговец, который к тому же был по уши в долгах? Кто боится болтунов и банкротов?

Кумм задумался на секунду, его пальцы потянулись к блокноту, но он удержался.

- Тем, кому он должен крупные суммы. Долговым сборщикам, которые не гнушаются убийством. Или тем, с кем он работал на тёмных делах. Контрабандистам. Мафии. Если он решил сдать их в обмен на защиту или списание долга.

- Или, - медленно добавил Грэм, глядя куда-то поверх головы Кума, в солнечную пыль, - просто тем, кому он стал обузой. Ненадёжным звеном. Которое решили отрезать, пока оно не отвалилось само и не утянуло за собой всю цепь.

Он произнёс это последнее предложение тихо, почти для себя. Но Кумм его услышал и кивнул, будто эта мысль легла в чёткую, логичную схему в его голове.

- Портовые дела, - заключил он.

- Чаще всего да, - Грэм встал, отряхивая крошки. - Но чтобы знать наверняка, нам нужно послушать, что скажут о нём те, кто знал его в деле. Коллеги. А теперь, - он натянул свой потрёпанный мундир, нам с тобой нужно нанести визит вежливости. В Гильдию торговцев. Посмотрим, как они оплакивают своего почившего собрата.

Кумм тоже встал, поправил безупречный кафтан.

- Вы думаете, они что-то знают?

- Знают они многое, - Грэм нащупал на поясе дубинку. - Другой вопрос - захотят ли сказать. Но иногда… посмотреть в глаза человеку, который пытается тебя обмануть, это полезнее целой страницы протокола.

Всё время, пока они говорили, Кумм что-то быстро и аккуратно строчил в свой блокнот. Полезная привычка. Но откуда такая тщательность у молодого курсанта? Может быть однажды сержант разберется и с этой загадкой, но сейчас его голова была забита другим.

Здание Гильдии работорговцев возвышалось на одной из самых широких улиц ремесленного квартала, втиснутое между банком и ювелирным домом. Это была не крепость, а демонстрация. Демонстрация силы, денег и того циничного лицемерия, которое позволяло называть торговлю людьми просто торговлей.

Широкая лестница из отполированного белого мрамора вела к массивным дубовым дверям, обрамленным позолоченным орнаментом из переплетающихся цепей и корабельных канатов. По бокам лестницы, на постаментах, застыли в яростном напряжении два каменных льва. Их могучие лапы были опутаны искусно высеченными цепями, морды искажены беззвучным рыком, но взгляд пустых каменных глаз был устремлен куда-то вдаль, за пределы города, к Дикому Западу.

Кумм замедлил шаг, его взгляд скользнул по львам, по позолоте, по безупречно одетым людям, входившим и выходившим через двери. На его лице читалось не столько осуждение, сколько холодное любопытство к эффективности этой машины. Грэм же шёл, не глядя по сторонам, лицо его было каменной маской. Он видел эти цепи каждый раз, и каждый раз они вызывали в нем одно и то же, глухое, привычное раздражение. Не против рабства как института, а против этой наглой, бьющей в глаза показухи.

Их встретила не тишина канцелярии, а энергичный всепоглошающий гул. Высокий зал с галереями по периметру был полон людей: купцы в дорогих, но практичных камзолах горячо спорили у огромной деревянной доски, испещренной меловыми записями о партиях товара, курсах и отгрузках; клерки с перьями сновали между столами, заваленными бумагами; в воздухе витал запах дорогого табака, пергамента и пота напряженной работы. Здесь пахло не кровью и страхом, а чистой, концентрированной прибылью.

Слуга в дорогом костюме проводил их через этот хаос к задней части зала, где за еще одной резной дверью начинались владения тех, кто этим хаосом управлял. Кабинет председателя гильдии, Анриюна Бен-Шафи, был воплощением иной эстетики: тут царили тишина, полумрак и ощущение непоколебимой, вековой власти. Стены были обиты темным деревом, на тяжелых столах стояли не бумаги, а редкие артефакты и предметы искусства - статуэтка из резной кости, изображавшая эльфийку в цепях, миниатюрный штурвал из темного дерева с инкрустацией перламутром, а также длинный орочий клык втиснутый в изящно обромляющую его золотую рамку. Огромное окно в свинцовых переплетах выходило во внутренний дворик с фонтаном, но свет из него почти не проникал вглубь комнаты.

Бен-Шафи поднялся им навстречу. Он был высок, сухопар, с лицом аскета и глазами бухгалтера, подсчитывающего убытки. Его одежда была дорогой, но строгой, без излишеств - тёмно-серый камзол, белоснежное жабо. На указательном пальце правой руки покоилось кольцо с печаткой гильдии - такой же, какое украли с пальца Галеона.

- Сержант Грэм, - произнес он голосом, в котором не было ни тепла, ни холода, только точность. - Мне сообщили. Печальное происшествие. Чем могу служить имперской страже? Его взгляд на мгновение задержался на Кумме, оценивающе скользнув по его идеальной форме, и будто отнес его к категории «незначительная помеха».

Грэм, не присаживаясь, изложил суть: обнаружение тела, предварительные выводы. Говорил сухо, по-деловому, опуская домыслы о побеге и записке.

Бен-Шафи слушал, сложив пальцы домиком. Когда Грэм закончил, он вздохнул - театрально-скорбный вздох человека, которому приходится отрывать время от важных дел.

- Урин Галеон…Да, член нашей гильдии. Исполнительный. Дел за ним порочащих не водилось. Поставки выполнял в срок, контракты соблюдал. На хорошем счету.

Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в тихом воздухе кабинета.

- Если не считать его…слабости.

- Слабости - переспросил Грэм.

- Азартные игры,сержант. Пагубная страсть. Он был подвержен ей. Долгое время посещал приличные заведения, тот же Дом мадам Гоше. Но в последние месяцы… - Бен-Шафи слегка поморщился, будто почувствовал дурной запах. - Спустился. Переместил свои утехи в портовый район. В заведения… попроще. Что, конечно, не добавляло ему репутации. Но это был его личный выбор.

Пустынный камень, сразу подумал Грэм. Заведение Харфунга. Играл и проигрывался. Возможно, настолько, что нажил опасных кредиторов. Или стал слишком болтливым в пьяном угаре.

- Не упоминал ли он каких-либо угроз? Конфликтов? Особенно с… представителями портового бизнеса? - спросил Грэм, делая вид, что лишь уточняет детали.

Бен-Шафи покачал головой,и в его глазах мелькнуло что-то твердое, как сталь.

- Сержант, гильдия заботится о своих. Но мы не няньки. Личные долги и разборки - это сфера личной ответственности. И компетенции городской стражи, если они выходят за рамки закона. Галеон своих проблем сюда не приносил.

- У него были враги? Среди… коллег? - вставил Кумм, его звонкий голос прозвучал неожиданно громко в приглушенном кабинете.

Бен-Шафи медленно повернул к нему голову.

- Молодой человек, в бизнесе есть конкуренция. Но не до убийства. Мы - гильдия. Мы соблюдаем правила. Смерть Галеона - это трагедия и… дурной знак для спокойствия в городе. На что, уверен, капитан Улм обратит самое пристальное внимание.

Больше они ничего не добились. Бен-Шафи выразил формальные соболезнования, пообещал всяческое содействие, которого, как знал Грэм, не будет, и их проводили обратно в шумный зал, а затем на сверкающую мрамором лестницу.

Оказавшись на улице, в гуле повседневной жизни, Грэм набрал в легкие воздух, от которого тошнило после стерильной атмосферы кабинета.

- Ну? - буркнул он, глядя на Кумма.

Тот,вынув блокнот, что-то быстро записывал.

- Официальная версия: образцовый член гильдии с частной пагубной страстью. Неофициальная: он связался с портовой мафией через долги, и его убрали как проблему. Гильдия хочет остаться в стороне.

- Умно, - проворчал Грэм, начиная движение. - Только слишком уж чисто. Слишком гладко. Когда такие, как Бен-Шафи, начинают подсовывать тебе готовое объяснение - значит, истина где-то сбоку.

- Вы не верите в версию с долгами?

- Думаю, что долги - не причина, а повод. Или способ контроля. Тот, кто его убил, боялся не денег, а слов. А такие слова… - Грэм смолк, пощупав карман, где лежала записка с угрожающей буквой «Х». - Такие слова обычно стоят дороже. И имеют к гильдии куда большее отношение, чем хочет показать её председатель.

Они зашагали по направлению к портовому району, туда, где кончался блеск мраморных львов и начиналось царство грязи, шума и настоящей, неприкрытой силы.

Кумм всё записывал, его почерк был чётким и быстрым.

- Наиболее вероятным кажется Харфунг или гильдия, - заключил он. - Но без доказательств…

- Завтра начнём с расспросов в порту. Узнаем, кому и сколько был должен Галеон, с кем видели в последнее время. Нужно найти этого хромого. И… - Грэм посмотрел на Кумма оценивающе, - нужно поговорить с людьми...неформально. Поэтому оденься в гражданское, что нибудь попроще, но так, что бы не выглядеть портовым забулдыгой.

Кумм кивнул, без энтузиазма, но и без возражений.

- Как прикажете, сержант.

- А пока отдых. Дело не горящее, но вязкое. Завтра будет длинный день.

Вечерело. Грузное красное солнце медленно сползало за зубчатые крыши Горгорода, оставляя на улицах длинные, распластанные тени. Грэм вздохнул, глядя на багровый отсвет на камнях. Не Марник, мелькнуло в голове. Родной Марник можно было из конца в конец пересечь за полчаса, а здесь и за день не обойти. Здесь всё было больше, сложнее и грязнее.

Он протянул руку Кумму на прощание. Тот немного неуверенно пожал её, рукопожатие было крепким, но каким-то уж слишком правильным, отрепетированным. Слишком много армейской выучки, слишком мало простого человеческого жеста.

- Встречаемся у казарм в десять, - бросил Грэм на прощание и зашагал в сторону своего общежития, мечтая только о том, чтобы голова перестала гудеть от дневных загадок.

Кумм же остался стоять на мгновение, наблюдая, как грузная фигура сержанта растворяется в сумерках. Затем он открыл блокнот и при свете тусклого уходящего солнца сделал аккуратную запись.

Захлопнул блокнот и бесшумно скрылся в переулке, его легкая, быстрая походка не оставляла следов на мокрой от вечерней сырости брусчатке.

Глава 3. Танец в порту.

Следующий день начался с серого, промозглого утра. Туман, поднявшийся с залива, окутал Горгород влажной, солоноватой пеленой, приглушая звуки и превращая знакомые улицы в размытые силуэты. Идеальная погода для невидимой работы.

Грэм повёл Кума не в порт, а вглубь ремесленного квартала, петляя по узким переулкам, где дома стояли так близко, что почти касались крышами. В своей старой, потертой до дыр куртке, помятых штанах цвета грязи и с длинным, неказистым ножом за поясом, он смотрелся здесь своим - то ли разбойником, то ли охранником какого-нибудь подворья. Кумм же, облачённый по последней столичной моде в узкие темные штаны и приталенную куртку из тонкого сукна, казался пришельцем из иного мира. Ладно хоть напудренный парик не надел, - с раздражением мелькнуло у Грэма в голове, прежде чем он двинулся дальше.

Он двигался уверенно, без карты, как кровь по сосудам организма, имя которому Горгород. Они заходили в лавки, задние комнаты трактиров, на постоялые дворы. Грэм не предъявлял бляху, лишь кивал, обменивался парой слов с хозяевами или постоянными посетителями.

- Галеон? Слышал, такой. Богатый. В порту крутился в последнее время.

- Долги? Кто ж их не имеет? Но чтобы из-за этого резать… не слышал такого за ним.

- Хромой? Порт полон хромых. После драки, после падения с реи, после того как бочка на ногу упадёт…

Грэм молчал, и на его лице всё чётче проступала усталость, знакомая каждому, кто слишком долго бился головой о стену городского равнодушия. Он закурил свою трубку, и табачный дым смешивался с туманом, создавая вокруг него облако горечи.

Последней в этой череде была небольшая ювелирная мастерская в арке близ рынка. Вывеска почти стерлась, витрина была затемнена. Грэм вошёл без стука.

Внутри пахло металлом и кислотой. За прилавком, заваленным инструментами и крошечными деталями механизмов для карманных часов, сидел сухонький, похожий на испуганную птичку человечек в увеличительных очках. Увидев вошелших, он вздрогнул так, что очки съехали на кончик носа.

- Мастер Толин! - сказал Грэм, так словно увидел старого знакомого.

- Я…я… чем обязан? - голос ювелира был тонким, визгливым.

- Не беспокойтесь. Справочка. Не приходил ли к вам в последние дни кто продать кольцо? Не абы какое. Кольцо члена Гильдии торговцев. Золотое, с печаткой - якорь и цепь.

Толин побледнел так, что стал похож на восковую фигуру. Его пальцы задрожали, смахнув со стола крошечную шестерёнку.

- Я…я не… я не принимаю краденое! Клянусь!

- Никто и не говорит,что краденое, - Грэм наклонился над прилавком, и его тень накрыла ювелира. - Просто спрашиваю. Был человек или не был?

Давление в маленькой мастерской возросло до невыносимого. Толин облизнул сухие губы, его глаза метались между суровым лицом сержанта и холодным взглядом молодого стражника.

- Был… - выдохнул он наконец. - Вчера под вечер. Малый, невзрачный, одет бедно. Глаза бегают. Пытался сбыть именно такое кольцо. Я… я отказался. Сразу.

- Почему? - вступил Кумм. - Золото есть золото. Переплавить и следов нет.

Толин с тоской посмотрел на него, будто юноша спросил, почему нельзя достать солнце.

- Молодой человек…это не просто золото. Они что-то делают с ним, даже если умудрится его переплавить, то на нем остаются какие-то следы. Глазу вроде и не заметно, но кто знает, тот найдет. Каждый в городе, кто имеет отношение к… к бизнесу, знает эти кольца. Приметят у меня такое и конец мастерской. И, возможно, - он сглотнул, - конец мне. Я сказал ему убираться. И чтобы больше никогда не приходил.

- Опишите его подробнее, - потребовал Грэм, и в его голосе впервые за день прозвучала стальная нить.

- Низкорослый…сутулый. Лицо...ну обычное лицо. Нос такой, может длинный, и...шрам, да шрам на левой щеке. А еще он хромал. На левую ногу. Шаркал, когда уходил.

В воздухе повисла тишина, густая и значимая. Хромой. Свидетель с Моста прачек и тот, кто пытался сбыть кольцо, - один и тот же человек. Первая настоящая зацепка.

- Имя? Где искать? - коротко спросил Грэм.

Толин замотал головой,чуть не скинув очки.

- Не знаю! Клянусь! Он не назвался! А я и не спрашивал. Просто… просто бормотал что-то о том, что ему срочно нужны деньги, что они его найдут…

- Кто они?

- Не сказал! Я не спрашивал! Я просто хотел, чтобы он ушёл!

Больше они ничего не вытянули. Толин был на грани обморока от страха. Грэм, улыбнувшись на прощание, вывел Кума на улицу.

Туман начал рассеиваться, но настроение у Грэма не просветлело. Они стояли в грязном переулке, и первый луч солнца, пробившийся сквозь пелену, упал на запись в блокноте Кума, где подчёркнуто было одно слово: «ХРОМОЙ».

- Ну вот, - хрипло сказал Грэм. - У нас есть призрак. Хромой малый, который, возможно, был на месте убийства и точно пытался избавиться от улики. И он боится. Значит, он не убийца. Свидетель? Соучастник? Вор, который просто нашёл тело и обчистил его?

- Нужно его найти, - констатировал Кумм, закрывая блокнот. - Он - ключ.

- Ключ, - согласился Грэм, доставая трубку. - Который, судя по всему, уже наполовину сломан страхом. И если они ищут его… то нам нужно торопиться. Пока он не стал вторым трупом, который уже никто не станет оформлять под грабёж.

Во вторую половину дня, усталые и пропахшие городской пылью, Грэм и Кумм вернулись в казармы. Караульный у ворот, молодой рядовой с гладко выбритым, необстрелянным лицом, с удивлением окинул взглядом их гражданское обличье - Грэма в потертой куртке и Кума в щегольской, но уже заметно помятой, куртке. Грэм лишь отмахнулся, даже не замедляя шага.

Пересекая плац быстрой, размашистой походкой, он целиком погрузился в свои мысли, не замечая приветствий и любопытных взглядов. Кумм следовал за ним, стараясь не отставать. Грэм завёл рядового в глубь здания, в просторное, заставленное стеллажами помещение, от которого пахло старой бумагой, пылью и покоем. За одним из столов сидел седой стражник с бляхой сержанта, такой же, как у Грэма. Он неспешно читал какую-то толстую, потрёпанную книгу в кожаном переплёте, попивая горячий напиток из глиняной кружки, от которой тянулся лёгкий, пряный дымок.

Грэм кивнул ему, нарушая тишину.

- День добрый. Нужна справочка.

Старый сержант медленно поднял взгляд от книги, оценивающе посмотрел на них, отставил кружку и почесал седую, коротко стриженную голову.

- Кого ищете?

Грэм описал приметы, данные ювелиром: невысокий, сутулый, хромота на левую ногу, шрам на левой щеке.

Сержант хмыкнул, без особой надежды поднялся и скрылся в лабиринте стеллажей. Вернулся, неся большой, пыльный ворох папок, перевязанных завязками.

- Таких хромых со шрамами в городе, как блох на старой собаке. Копайте.

Грэм вздохнул, и они с Кумом уселись за свободный стол. Началось монотонное, выматывающее перебирание бумаг. Один - мертв, погиб в драке год назад. Другой - на каторге, третий - давно пропал, возможно, нанялся на корабль. Лица и судьбы мелькали, сливаясь в серую массу городского дна. И когда Грэм уже готов был завыть от безнадёги, его пальцы наткнулись, кривое лицо на дешёвой зарисовке.

Урвин. Вор. Специализация - карманные кражи. Отбыл четыре года на каторге в северных рудниках. Вернулся в город… и растворился. Графа «Знакомые» - прочерк. «Связи» - прочерк. «Адрес» - жирный, размашистый прочерк и пометка: «Местонахождение неизвестно. Розыск приостановлен».

Грэм откинулся на скрипучем стуле, закрыв глаза. Шум в ушах. Пустота.

- Снова на улицы, - пробормотал он себе под нос, чувствуя, как усталость наливается свинцом в костях. - Снова в эту проклятую грязь.

Грэм и Кумм вышли из здания казарм в уже спёртый, прогретый за день воздух. Грэм почувствовал, как усталость наливается свинцом в костях, а желудок начинает требовать своего, напоминая о скудном завтраке.

- Так, - резко сказал Грэм, останавливаясь в тени стены. - Меняем тактику. Действуем так. Ты - он ткнул пальцем в Кумма, - сын дома… допустим, Тровардин.

- А кто это? - спросил Кумм, уже привычным жестом доставая блокнот.

Вопрос словно вывел Грэма из раздумий.

- Что? Неважно. Понятия не имею, существуют ли они вообще. Да и не важно. Суть: мы только что прибыли в город, чтобы заключить какую-нибудь торговую сделку. Я - твой охранник и доверенное лицо. Ты, будучи юнцом и дураком, серьёзно проигрался… скажем, в кости. Я заметил, что игра нечистая, кости падают как-то уж слишком неудачно, и попытался схватить подлеца. Но тот смылся. А теперь мы его ищем, чтобы вернуть проигранные деньги. Мало того, он ещё и кошелёк у тебя срезал. Ясно?

- А, работа под прикрытием, - как будто удовлетворённо заключил Кумм.

- Что-то вроде, - буркнул Грэм. - И сделай унылый, виноватый вид. Будто тебя дома за уши оттаскают, если узнают.

Они вышли на оживлённую улицу,ведущую к порту. Мимо неслись лёгкие повозки, торопливо проходили купцы с озабоченными лицами, мастеровые с инструментами, мальчишки-посыльные вихрем проносились между взрослыми. Но теперь среди этой суеты шли уже не два стражника, а угрюмый, крепко сбитый охранник и бледный отпрыск благородного, но явно захудалого дома, разыскивающие вора, обчистившего не слишком сметливого юнца. Грэм шёл впереди, делая грозное, озабоченное лицо и периодически оглядываясь на своего «подопечного». Кумм старательно опустил голову, пряча глаза, и семенил следом, еле поспевая за широким шагом своего «защитника».

Они погрузились в уличную толчею порта. Если в районе ремесленников или на Соборной площади жизнь ещё можно было назвать степенной, то здесь всё обрушилось на них какофонией хаоса. Как только они свернули с кривой улочки на Морской тракт у самой кромки порта, на них обрушился гомон тысяч голосов, смешанный с грохотом, скрежетом и воем. Шумели, спорили и пели матросы на десятке языков, скрипели бесчисленные телеги, выгружающие товар прямо на мостовую, яростно торговались купцы, хватая друг друга за рукава. На уличных прилавках, заваленных серебристой, еще дергающейся рыбой, продавцы с разодранными глотками зазывали покупателей. Чуть дальше стояли стойки с резной костью и странными диковинками - высушенными морскими тварями, амулетами из клыков, пёстрыми перьями размером с руку. Торговцы, чернокожие или загорелые дочерна, с татуировками, покрывавшими руки, уверяли хриплыми голосами, что всё это добыто за океаном, на самом Диком Западе.

Внезапно толпа расступилась с бормотанием. По улице, громыхая цепями, прошествовала колонна пленных орков. Человек двадцать, сгорбленных, с пустыми глазами, связанные единой толстой цепью за ошейники. Их окружали всадники в потрёпанных, но практичных мундирах частной охраны. То и дело слышался короткий, сухой щелчок кнута - не для того, чтобы ударить, а для острастки. Орки шли, не глядя по сторонам, тяжело ступая босыми ногами по холодному камню. А тут же, на углу, смеря́я своих соплеменников холодным, презрительным взглядом, стояла группка других орков - одетых в строгие чёрные камзолы с вышитыми серебром узорами. Это были орки из Оркараддуна, дельцы или надсмотрщики. Они что-то бурно обсуждали, тыча пальцами в колонну, а потом громко, гортанно рассмеявшись, удалились в сторону портовых контор. Над всей этой людской круговертью, высоко в сером небе, носились огромные, раскормленные чайки. Их пронзительные, насмешливые крики были похожи на издевательский хохот, завершающий этот адский спектакль.

Именно в этой гуще Грэму и пришлось вести свою невидимую войну. Они заходили в вонючие лавчонки, где торговали смолой и пенькой, в тёмные таверны, где воздух был сизым от дешёвого табака, заговаривали с нищими, прижавшимися к тёплым стенам кузниц. Грэм менял маски, как перчатки, и каждая была отточена годами жизни среди этой грязи. Одному оборванному старику он сунул в руку медяк с таким видом, будто совершает тайную милость, и старик, кашляя, прошептал о «хромом с лицом крысы», что крутится у рыбных рядов. Другому - молодому грузчику с пустыми глазами - он купил кружку мутного эля, сел рядом и повёл жалостливую речь о бестолковом бариче, которого обчистили, и о гневе хозяина-отца. Парень лишь тупо покивал, но информацию не дал.

А потом был тот тип в грязном переулке - тощий, с бегающими глазками и ножом за поясом. Грэм, не тратя слов, прижал его к мокрой стене, приставил широкое лезвие, армейского тесака, к грязному горлу и прошипел уже совсем другую историю - о долге, о мести и о том, что будет, если сейчас не ответить. От того пахнуло страхом и мочёным горохом, и он, захлёбываясь, выпалил, что Урвин «залёг на дно» и что его «ищут ребята Харфунга».

Сержант словно был тысячеликим, подстраиваясь под каждого. Кумм же, следуя за ним, чувствовал, как его щёки горят от смущения, когда на него показывали пальцами и отпускали колкости в адрес «желторотого птенчика», «маменькиного сынка» или того хуже. Он лишь глубже вжимал голову в плечи, играя свою роль с неестественной, но на удивление убедительной покорностью.

Информация лилась противоречивым, мутным потоком. Складывалось впечатление, что половина порта хромает на левую ногу, а половина - на правую. Шрамов на лицах было больше, чем родинок. Кто-то клялся, что Урвин нанялся на корабль и уплыл к Языку Дракона. Другой, с синяком под глазом, божился, что тот погиб в портовой драке пару недель назад - «кишки на фонарь повесили, видел своими глазами». Но один мотив, как тихая, навязчивая мелодия, проступал сквозь этот шум чаще других: в последние дни у Урвина проблемы. Он стал тенью, практически не показывается, будто испарился. Один старый сапожник в лачуге у рыбного рынка, почесав всклокоченную бороду, пробурчал: «Живёт где-то тут, за вонючими рядами. В подвале, что ли…» Но точнее не знал.

Прошли часы. Солнце из жёлтого и яростного стало медным, затем красным, медленно сползая за крыши складов. Воздух наполнился вечерней прохладой и ещё более густыми запахами жареной пищи, гниющего дерева и нечистот. И уже когда Грэм начал думать, что этот день прошёл впустую, один из собеседников - тощий, с лицом, изъеденным оспой, грузчик - буркнул, отхлёбывая из предложенной кружки:

- Урвин? - Грузчик, мужичище с плечами, как у вола, и лицом, прожжённым ветром и дешёвым ромом, отхлебнул из кружки, которую Грэм поставил перед ним. - Вроде слыхал… Малец хромой. Деньгами сорил пару дней назад, как будто последние гроши спустил. - Он смачно сплюнул на пол. - А потом как под воду канул. О, у него там, в «Камне», девка есть.

- Официантка? - уточнил Грэм, делая вид, что поправляет манжет.

Грузчик фыркнул, и его смех прозвучал хрипло, как скрип ржавых блоков. - Ну, брат. Хоть это и не самое пристойное место, но сомневаюсь, чтобы местные девчонки на такого, как Урвин, позарились.

- Так чем же она занимается? - не удержался Кумм, и тут же получил от Грэма быстрый, свирепый взгляд. Не лезь.

- Что-то забыл я… - грузчик ухмыльнулся, разглядывая свои заскорузлые пальцы.

Грэм с театральным вздохом выудил из кармана пару медяков и положил их на липкий стол. Монеты исчезли быстрым, ловким движением крупной руки.

- Карманы чистит, - буркнул грузчик, уже дружелюбнее. - И своё, и чужое.

- Как выглядит? Как зовут? - торопливо спросил Грэм.

- Сколько у тебя вопросов. А монет-то на все хватит? - Грузчик ухмыльнулся, обнажив редкие, жёлтые зубы.

Грэм не спеша откинулся на спинку скрипучего стула. Его рука, будто случайно, легла не на кошелёк, а на рукоять длинного ножа за поясом. Он даже удивлённо посмотрел на неё, как бы спрашивая: «Как же ты тут оказалась?»

Грузчик бросил быстрый взгляд на нож, потом на суровое лицо Грэма и на напряжённую фигуру Кума. Его ухмылка слегка потухла.

- Впрочем, ты и так меня солидно угостил… Сабиска, что ли? Или Кадиса… Точьно не вспомню. - Грэм молча поправил рукоять ножа, и грузчик поспешно добавил: - Да, Сабиска. Невысокая такая, круглая, на мой вкус - перекормленная. Шею постоянно платком обматывает, тёмным. Говорят, её вешать пытались когда-то, да верёвка порвалась. Или перегрызла. Брехня, конечно, но шею прячет.

Грэм кивнул, его лицо ничего не выражало. Он поднялся, стул скрипнул. Кумм последовал его примеру.

- Только я бы туда с пальцем не совался, - на прощание бросил грузчик, уже глядя им вслед. - Место хоть и выглядит прилично, а… опасное. Там свои порядки.

Грэм лишь поднял руку в не то благоданном, не то пренебрежительном жесте, и вышел в вечернюю портовую мглу. Кумм поспешил за ним, ощущая, как за спиной на них смотрит тяжёлый, оценивающий взгляд.

«Пустынный камень». Название прозвучало как ключ, щёлкнувший в тяжёлом замке. Грэм кивнул, сунул грузчику ещё одну монету и, нахмурившись, повернулся к Куму. Вокруг уже заметно темнело, и в окнах редких фонарей загорались тусклые, масляные огоньки.

Кумм кивнул, его лицо в тусклом свете, пробивавшемся через щели между крышами, казалось бледным.

- И что теперь? Идём и спрашиваем у Харфунга?

Грэм фыркнул.

- Спрашивать у Харфунга - всё равно что спрашивать у волка, не ел ли он овцу. Нет. Нужно действовать тоньше. Нужно ее выследить и взять . И для этого… - Грэм посмотрел кужа поверх головы Кумма, и задумчиво пожевал нижнюю губу - Конечно, лучше было бы сразу узнать, где он живёт, и ждать там, но народец тут, как видишь, не из разговорчивых. Так что идём внутрь.

Кумм с неловким сомнением посмотрел на свою изящную, уже заметно потрёпанную куртку, словно припоминая недавние слова грузчика о заведении.

- Мда… - протянул Грэм. - Ну ничего. Продолжаем следовать легенде. Она не самая надежная, но, наверное, по порту уже ходят анекдоты о двух недотепах, которые ищут ловкача-карманника.

Они зашагали по стремительно пустеющим улицам. Дневной рёв порта сменился вязким, едва уловимым шорохом - скрипом вывесок, бормотанием из-за закрытых ставень, далёким плеском воды. То тут, то там взрывался хриплый смех из распахнутых дверей таверен. Где-то в темноте переулка кого-то смачно вырвало. Грэм шёл напрямик, не юля, через самые сомнительные проулки. Он был готов поклясться, что несколько раз видел, как в тени арки или подворотни замирали тёмные фигуры, оценивающе провожавшие их взглядами. Чувствовалось, как ночной порт просыпается, натягивается, как струна.

«Пустынный камень» стоял на небольшом возвышении, как бы взирая на грязное море крыш вокруг. Грэм знал, что некогда здесь стояла городская виселица для пиратов и контрабандистов. Потом город разросся, одно заведение сменило другое, пока на месте эшафота не вырос сначала трактир «Висельник», а затем, уже при Харфунге, - «Пустынный камень». Как этому орку удалось подмять под себя половину преступного мира Горгорода и почему его до сих пор не смел синдикат, для Грэма оставалось загадкой. Но уважение - пусть и вымученное, на грани с отвращением - к Харфунгу проявлять приходилось.

Они подошли к заведению. Из-за тяжёлой дубовой двери, украшенной кованым кулаком вместо молотка, лился тёплый, шумный поток звуков: гул голосов, звон стекла, похабный припев песни и ритмичный топот каблуков.

- Продолжаем играть, - буркнул Грэм и толкнул дверь.

Внутри царил оживлённый, но на удивление упорядоченный хаос. Воздух был густым от табачного дыма, пота и запаха дешёвого рома, но - чист. Ни следов рвоты, ни луж крови на опилках, усыпавших пол. Длинный зал был заставлен столами, за которыми люди всех мастей - от оборванных матросов до щеголеватых, но потрёпанных торговцев - играли в кости, карты и крутили колесо рулетки. В углу на маленькой сцене девушка в блёстках и перьях хрипло выводила похабный куплет. Между столиками сновали служанки с подносами, ловко уворачиваясь от хватающих рук.

К ним тут же подлетела невысокая, миловидная официантка с усталыми, но бойкими глазами. Махнув рукой, она провела их к свободному столику в стороне от главного ажиотажа. Грэм заказал две кружки портера и «чего-нибудь съестного». Он с весёлым, немного глуповатым выражением лица осматривал помещение - не выискивая, а просто любопытствуя, как человек, впервые попавший в такое место. Официантка быстро вернулась с двумя пенистыми кружками и тарелками, где дымились аппетитные рёбрышки в густом соусе и грубая, но щедрая порция жареной картошки.

Грэм усмехнулся, ущипнул девушку пониже талии, подмигнул и швырнул ей медяк. Та состроила театрально-недовольную мину, но монету приняла быстрым, цепким движением.

Кумм сидел, как натянутая струна. Для легенды о бестолковом дворянине такая скованность, может, и сходила, но рано или поздно она могла привлечь ненужное внимание. Придвинув к рядовому тарелку, Грэм наклонился и тихо прошипел сквозь улыбку: «Приказываю расслабиться. И ешь».

Поев и осушив обе кружки разбавленного, кисловатого пива - другого в порту было странно ожидать, - Грэм хлопнул Кума по спине и нарочито громко рассмеялся, как это делают подвыпившие слуги, отпущенные на волю.

- От чего бы вам, господин, ещё не сыграть? - гаркнул он, чтобы слышали за соседними столами. - Авось удвчв повернётся, отыграетесь! - И снова закатился грубым, неестественным хохотом.

Некоторые из завсегдатаев за соседними столами обернулись, кто-то усмехнулся. Не так уж много, отметил про себя Грэм. Значит, слух о двух «недотепах», шарящих по порту, ещё не разнёсся как пожар. Под столом он сунул в руку Кума свой потертый кошель и тихо прошипел:

- Смотри не проиграй всё, мне ещё месяц доживать как-то. Но и в ставках не стесняйся. Сыграй роль.

Кумм удивлённо приподнял бровь, уже открывая рот для возражения, но Грэм толкнул его под локоть и едва заметным движением головы указал в сторону стойки. Там, облокотившись на полированную древесину и воркуя о чём-то с трактирщиком, стояла пухловатая женщина в потёртом зелёном платье. Её шея, как и говорил грузчик, была туго обмотана тёмным, вылинявшим платком. Кумм кивнул, встал, и с нарочитой, чуть преувеличенной развязностью заявил на весь зал:

- Я буду играть там, где хочу, и столько, сколько хочу! Не твоё дело!

Он даже сделал жест, словно замахивается на «дерзкого слугу», чем вызвал новый взрыв хохота у соседей. Размахивая кошельком, он направился к ближайшему столу, где шла азартная игра в кости. Толстяк за этим столом, видя приближение «зелёного барчука», раскатился громовым хохотом и стучал кружкой так, что пиво брызгало вокруг.

Женщина в платке - Сабиска - лишь скользнула взглядом по зардевшемуся юнцу. Казалось, он её совсем не интересует. Но Грэм, прищурившись, заметил, как её поза изменилась. Она чуть подалась вперёд, оторвавшись от стойки, как кошка, уловившая движение мыши в углу. Её взгляд, до того ленивый, стал цепким и оценивающим.

Кумм тем временем подошёл к столу, с небрежным видом вытряхнул из кошелька несколько серебряных монет и швырнул их на грубое дерево. Сам кошелёк он небрежно приладил к поясу, так, чтобы он болтался на виду. Да этому парню в театре выступать, - с невольным уважением подумал Грэм.

Сержант что-то буркнул себе под нос и остался сидеть, делая вид, что обиженный слуга махнул на непутевого хозяина рукой. Вернулась миловидная официантка, принесла ещё пива.

- Совсем голову потерял, щенок… - громко проворчал Грэм, обращаясь больше к ней, чем к кому-либо.

Официантка лишь цокнула языком,но, проходя мимо Сабиски, едва заметно наклонилась и что-то быстро шепнула ей на ухо. Охота началась.

Сабиска плавно оттолкнулась от стойки. Её движения стали иными - не походкой усталой девицы, а мягким, хищным скольжением. Она осыпала улыбками мужчин на своём пути, но её цель была ясна. Она подошла к столу, где Кумм, с преувеличенным азартом, только что проиграл очередную ставку.

- Не везёт сегодня барину? - прозвучал её голос, хрипловатый и нарочито сладкий.

Кумм обернулся, на мгновение смутился - и это было очень естественно - затем нахально улыбнулся. Он взял новые кости со стола и, не глядя на них, поднёс к её губам.

- Давай, красотка, на удачу. Подуй.

Женщина притворно смутилась, потом улыбнулась, обнажив ровные, слишком белые зубы, и дунула на кости. Её рука легла Кумму на плечо. Грэм, делая вид, что пьёт из кружки, не отрывал от них глаз. Кумм бросил кости - и снова проиграл. Он рассмеялся, уже по-настоящему раздражённо, и потрепал Сабиску по плечу. Та хихикнула, а её свободная рука, будто невзначай, скользнула ему по спине к поясу. Следующая ставка, снова ритуал с «дунь на удачу». Её смех звенел высоко и фальшиво. А рука тем временем обвила его талию, пальцы проворно щупали застёжки и ткань.

Грэм встал. Он закачался, изобразив подвыпившего, громко икнул и, покачиваясь, направился к стойке, будто за новой порцией. Быстрое движение руки к кошельку и вот он уже пропал в складках зеленого платья. Змеёй Грэмм подскочил к женщине, схватил ее за руку и вывернул ее за спину. Женщина завопила, но вырвать не могла. Грэм скользнул рукой по юбкам и нашарил там потайной карман где и лежал кошелек.

Женщина взвизгнула от боли и неожиданности.

- А-а-а! Пусти! Что ты делаешь?!

- Тише, голубушка, тише, - прошипел Грэм, но уже громко, на весь зал, заявил: - Операция городской стражи! Всё под контролем! Возвращайтесь к своим делам!

Игроки за соседними столами угрожающе поднялись, послышался гул. Кумм, не теряя ни секунды, взял Сабиску под вторую руку. Она вырывалась, лягалась, захлёбываясь криками:

- Я не виновата! Ни за что! Это они сами подкинули! Произвол! Убивают!

Один из охранников у двери, здоровенный детина со шрамом через всё лицо, сделал шаг в их сторону, сжимая дубину. Но его напарник, постарше и, видимо, познавше, схватил его за локоть и что-то быстро сказал на ухо, кивнув в сторону решительных лиц стражников. Вышибала замер, недовольно хмурясь.

Под гул возмущения и насмешки части посетителей, Грэм и Кумм, крепко держа взвизгивающую Сабиску, выволокли её за дверь. Холодный осенний воздух, нагоняемый ветром с залива, пахнущий дымом и гнилью, ударил им в лица, заставив Грэма поёжиться и пожалеть от того, что не взял плащ. Все это слишком затягивалось

- Куда теперь? - спросил Кумм, тяжко дыша.

- Склад номер семь, - без раздумий ответил Грэм, направляясь вглубь тёмного переулка. - По городу таких местечек разбросано с десяток. Можно спокойно поговорить, не опасаясь ушей.

Сабиска, теперь уже не крича, но с тихим, злобным бормотанием, продолжала вырываться и пинаться всю дорогу. Достигнув неприметного, полуразвалившегося здания у старого причала, Грэм нащупал в темноте возле дверного косяка скрытый рычаг. Раздался тихий щелчок, и дверь отворилась с жалобным скрипом, впуская их в пахнущее плесенью и пылью убежище городской стражи.

Внутри было темно, но Грэм уверенно зашагал вперёд. Он был здесь не первый раз. Склад делился на два помещения: одно большое, с массивной клеткой для задержанных, и второе, поменьше, - для бесед. Несмотря на ветхий вид снаружи, как только дверь захлопнулась, оказалось, что ни один луч тусклого лунного света не проникал внутрь. Полная, глухая темнота, знакомая ему до тошноты.

- Зажги свет. Тут лампы, - бросил он через плечо.

Кумм отступил от дергавшейся Сабиски, чиркнул спичкой и поджег небольшую лампу на столе. В довольно просторном помещении оказалась массивная клетка, стол, несколько стульев и небольшая печурка, притулившаяся в углу. На печурке стоял видавший виды, покрытый копотью чайник. Тут же, аккуратно сложенные, лежали дрова.

Грэм кивнул на дверь сбоку.

-Там тоже лампа.

Кумм скрипнул дверью и вошёл внутрь,где зажег вторую лампу, свисавшую с потолка на чёрном шнуре. Грэм завёл Сабиску в помещение поменьше, усадил на стул, стоявший так, чтобы открытая дверь заслоняла сидящего, и приковал её висевшими тут же наручниками к массивному кольцу в стене. Кольцо было вбито намертво, штукатурка вокруг него давно осыпалась, обнажив старый, потемневший кирпич. Кумм замер в дверях.

- Разожги печь. Поставь чайник. Поиграем немного с ней, - проинструктировал рядового старый сержант так тихо, чтобы задержанная ничего не услышала. - Как только заваришь чай, заходи с двумя чашками. И главное - улыбайся и делай сочувственное лицо. Что бы ты ни услышал, не входи, пока чай не будет готов.

Кумм всё время беспрестанно кивал, его пальцы будто бы записывали каждое слово в невидимый блокнот.

Затем Грэм сказал значительно громче, назидательно:

-Я сам знаю, что делать! - и захлопнул дверь прямо перед носом Кума.

Почему-то женщины, Грэм знал это по собственному горькому опыту, были куда упрямей и опаснее. По крайней мере, шрамов на теле у него осталось ничуть не меньше от женщин, чем от мужчин. А старый ожог, начинавший зудеть ближе к зиме, так вообще был памяткой о недобром знакомстве с проворовавшейся купчихой и масляной лампой. Билась до последнего, собака.

Захлопнув дверь, Грэм уселся за стол напротив Сабиски. Передвинул лампу, щёлкнул заслонкой - теперь узкий луч света падал только на женщину, оставляя его лицо в глубокой тени.

- Имя, - сказал он самым грозным, низким голосом из своего арсенала. Голосом, от которого у новобранцев стыла кровь.

Женщина вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Расправила скомкавшееся платье и откинула волосы.

- Сабиска Ванатаре, - ответила она спокойно, но всё-таки с лёгкой дрожью, отметил Грэм.

- Род деятельности, - продолжил допрос Грэм, не меняя интонации.

- За что я задержана?

- Род деятельности, - почти рыча, повторил Грэм, и его пальцы чуть сжали край стола.

- На складе работаю. Списки пишу, - ответила Сабиска с вызовом. В её голосе не читалось ни раздражения, ни страха. Но поза выдавала её с головой: напряжённая, сжатая, готовая к прыжку прикованной птицы.

- Как давно промышляешь воровством?

- Ничего чужого никогда не брала. Клянусь всеми святыми.

Клятвы. Они всегда чем-то клянутся. Святыми, пророками, Верховным, сердцем матери. Хотя вряд ли у этих людей есть хоть капля святости, да и намерения сдержать слово.

- Как давно промышляешь воровством, - снова, монотонно, повторил Грэм. Это была старая игра. Ещё когда он сам, только покинув армию, наблюдал, как его тогдашний наставник в похожем помещении вёл допрос. Работало всегда. Главное - не останавливаться, не давать опомниться, бить в одну точку, пока не треснет.

Сабиска отпиралась, а он продолжал засыпать её одним и тем же вопросом, варьируя лишь формулировки.

- Пять лет! - вдруг закричала она, сорвавшись. - Как матушка умерла! Понятно тебе?!

- Как давно вы с Урвином от простых краж перешли к убийствам, - без паузы, ровным голосом задал новый вопрос Грэм.

Глаза женщины расширились от чистого, животного ужаса. Срезать кошелёк у зазевавшегося игрока - дело житейское. Но убийство… Десять лет каторги, а то и пожизненное. Что, впрочем, в тамошних условиях было почти одно и то же - медленная, грязная смерть.

- Не надо мне тут накидывать дела! Урви бы никогда…

- Как давно. Сколько жертв. Куда сбывали краденое, - закричал Грэм и стукнул кулаком по столу. Лампа прыгнула, свет заплясал по лицу Сабиски.

- Никогда! Никогда такого не было! - завопила она, и её голос сорвался на визг. - Бывало, пьяных обчищали, да! Только пьяных!

- Как давно? - снова рявкнул Грэм, перекрывая её.

- Никогда! - снова завопила Сабиска. Она яростно дёрнула наручники, но толстое кольцо, вбитое в стену, не поддалось, лишь злобно лязгнула цепь.

- Где Урвин? Где живёт? Уж он-то расколется! - заревел Грэм, продолжая наступление. Самое время. Где этот треклятый малец с чаем?

Женщина заревела, сдавленно, безнадёжно.

И тут,словно по сигналу, дверь распахнулась. Улыбаясь тёплой, доверительной улыбкой, в комнату вошёл Кумм, неся две чашки ароматного чая. Пар струился над ними, пахло мятой и чем-то ещё, успокаивающим.

Грэм вскочил так резко, что стул опрокинулся и с грохотом упал на пол.

-Ты её и чаем ещё поить будешь? Может, перину принесёшь?! - проревел он, играя свою роль до конца.

Кумм лишь молча стоял в дверях, его лицо было спокойным и немного печальным. Грэм сердито прошагал мимо, на ходу тихо бросив:

-Помягче. Но не слишком.

Кумм коротко кивнул,почти незаметно.

Яростно хлопнув дверью, Грэм вышел. Он потопал на месте, изобразив тяжёлые, удаляющиеся шаги, а затем припал ухом к тёплой, шершавой древесине. Сквозь толщу двери доносились приглушённые голоса.

- Чаю, госпожа Ванатаре. Мой наставник… он немного вышел из себя. Работа такая.

-Спасибо… - послышался всхлипывающий женский голос.

-Мы вас не обидим. Просто хотим кое-что понять, - продолжал Кумм, и Грэм снова отметил, что парень вовсе не дурак. Схватывает на лету. Такого курсанта он припомнить не мог. Была в этом какая-то странность.

- Этот старик… совсем из ума выжил, - продолжила хныкать Сабиска, но в голосе уже появились нотки надежды.

-Он бывает резковат. Сами понимаете, работа нелёгкая. Нам кажется, что Урвину грозит серьёзная опасность. Возможно, он взял вещи, которые не следовало брать.

-Урви… он бы никогда и пальцем никого не тронул. Он добрый, знаете…

-Я уверен, что это так. Но вот Гильдия торговцев считает, что именно он убил одного из её членов.

Молодец, парень. Молодец.

-Урви бы никогда… Но если Гильдия так думает… они его убьют! - снова послышался звон металла. Дёрнула за цепь, догадался Грэм.

-Вот поэтому нам и нужно знать, где он сейчас. Лучше мы найдём его первыми, скроем от Гильдии и всё проясним.

-Он… за рыбными рядами теперь. Ох, и вонючее же место. Там улочка небольшая… Дом в три этажа, красный. На третьем этаже. - Сабиска ревела уже навзрыд. - Ох, спасите его… Они же его убьют!

-Так и будет, - тихо, но внятно сказал Кумм.

Скрипнул отодвигаемый стул. Грэм едва успел оторвать ухо от двери, как та распахнулась.

- Отлично сработано, курсант, - тихо сказал Грэм, и в его голосе впервые за вечер прозвучало нечто похожее на одобрение.

Они отцепили Сабиску от стены и закрыли в клетке. Та всё ещё тихо всхлипывала, уткнувшись лицом в колени. Оставив один фонарь в помещении с клеткой, они покинули склад.

Глава 4. Слава грядущим.

На порт надвинулся ночной, промозглый туман. Стало заметно холоднее. Давно стихли таверны, и лишь в редких домах тускло светились окна. Где-то вдали залаяла собака, хлопнула дверь. Было очень тихо. Так тихо, что слышалось, как волны залива лениво плещутся о камни старого причала, - звук, который днём тонул в рёве рабочей суеты. Стражники миновали спящий рынок и довольно быстро нашли нужную улицу. Здесь действительно стояло старое трёхэтажное здание с облупившейся красной краской. В одном-единственном окне на третьем этаже горел тусклый свет.

Грэм, не теряя времени, толкнул наружную дверь - она не была заперта. Внутри пахло сыростью, капустой и нищетой. Он почти бесшумно, но быстро стал подниматься по скрипучей, прогибающейся лестнице, Кумм - следом, в двух шагах. На третьем этаже коридор был узким и тёмным, лишь под одной из дверей внизу виднелась тонкая полоска света. Грэм подошёл, прислушался. Из-за двери доносилось тяжёлое, нервное дыхание и шорох - кто-то быстро и беспорядочно перебирал вещи.

Грэм переглянулся с Кумом, кивнул. Потом отступил на шаг и со всего размаха ударил сапогом рядом с замком. Дерево с треском поддалось, и дверь распахнулась, ударившись о стену.

- Спокойно, малец, - прогремел Грэм, не повышая голоса, но его бас заполнил всё пространство. - Не геройствуй. Городская стража.

Урвин едва дёрнулся к замутнённому окну, но потом, словно поняв бесплодность этой затеи, обмяк и опустился на продавленную кровать, не сводя с них испуганных, бегающих глаз.

Пока Кумм, холодный и методичный, принялся переворачивать комнату - вышвыривая содержимое ящиков, швыряя на пол жалкую одежду, смятые клочки бумаги и прочий хлам, - Грэм пододвинул единственный стул и сел напротив кровати, на которой замер, запуганно озираясь, воришка.

- Где кольцо, Урвин? - спокойно, но с неумолимым нажимом спросил Грэм.

Карманник попытался выпрямиться на своей продавленной кровати, одернул потрёпанную куртку - ни дать ни взять, благородный лорд, принимающий гостей.

- Гражданин Урвин, - сказал он, слегка запинаясь, но с намёком на достоинство. - К вашим услугам.

Брови Грэма невольно поползли вверх. Упирается. Хорошо.

- Хорошо, гражданин Урвин, - повторил Грэм, и его голос, всё такой же внешне спокойный, теперь казался спокойствием несущейся вниз лавины. - Где кольцо?

- К-какое кольцо? - нервно сглотнул Урвин. - Отродясь у меня колец не было. Да и откуда? Я простой поденщик.

Грэм не отвечал. Он выжидал, не сводя с Урвина тяжёлого, уставшего взгляда. Тот, уставившись в пустоту, нервно теребил край одеяла, точно ребёнок, надеющийся спрятаться от ночных кошмаров, завернувшись и став недоступным для монстров. Грэм знал - надо ещё немного поджать. Тогда этот тип не просто заговорит, а соловьём запоёт.

- Есть! - торжествующе воскликнул Кумм.

Он сделал два широких шага через комнату и швырнул что-то на кровать рядом с Урвином. Глаза карманника расширились, и он дёрнулся прочь от брошенного предмета, как от живой змеи.

Это был кошелёк. Дорогой, из тонкой красной кожи, с золотым тиснением в виде якоря и цепи - герба Гильдии торговцев.

Вот оно, - беззвучно подумал Грэм.

Сержант вскочил, движением быстрым и страшным в своей простоте. Он схватил Урвина за куртку - ветхая ткань хрустнула - и с силой прижал его к стене, так что голова карманника глухо стукнулась о доски.

- Где кольцо? - взревел Грэм, и его лицо в двух дюймах от перекошенного лица Урвина стало чужим, нечеловеческим.

- Я не знаю ни про какое кольцо! - жалобно захныкал Урвин, но в его глазах ещё теплилась упрямая искра.

Грэм схватил кошелёк и с силой припечатал его к щеке карманника, вдавливая кожу и металлическую пряжку в плоть.

- Сэр… - немного неуверенно начал Кумм, отрываясь от обыска. - Согласно уставу…

- Молчать, рядовой! - отрезал Грэм, не оборачиваясь. Он пристально смотрел в глаза Урвину. - Что это? Что это такое? - каждый вопрос сопровождался новым нажимом кошелька на лицо.

- Не знаю! Подкинулиии! - завизжал Урвин. - Клянусь Верховным, двумя Пророками и всеми святыми - подкинули!

- Ах ты, пёс шелудивый… - Грэм отпустил кошелёк, схватил карманника за волосы и снова ударил его головой о стену. Тот взвыл, захлёбываясь слезами и слюной.

- Господин сержант, - заговорил Кумм, стараясь звучать как можно официальнее, но в его голосе пробивалась непрофессиональная дрожь, - согласно уставу городской стражи Империи, мы не можем применять физическое насилие к подозреваемым без санкции офицера.

Грэм будто не слышал. Сильным, властным рывком он стащил Урвина с кровати. Пуговицы незамысловатой куртки, отрываясь, звякнули, покатившись по полу. Неведомо откуда в руке сержанта оказалась короткая, крепкая верёвка. В несколько быстрых движений он привязал запястье Урвина к железному изголовью кровати.

Тусклый свет луны, пробивавшийся сквозь грязное окно, освещал запуганное лицо, по правой щеке которого уже расплывалась тёмная ссадина.

- Хотел учиться - учись, - рявкнул Грэм в сторону Кума. - В книжках всякое написано. Сидит себе увалень, ни дня на улице не проведший, и сочиняет. А на улице… оно по-другому. Правда ведь, гражданин Урвин? - С нажимом на последнем слове, зловеще склонившись над сжавшимся в комок человеком, прошипел Грэм.

Он не стал медлить. Первый удар - тяжёлым кулаком в солнечное сплетение - выбил из Урвина весь воздух. Тот скрючился, захрипел. Кумм отвернулся, его лицо исказилось от отвращения - не к карманнику, а к этому грубому, животному методу, к грязи правды, которую он не был готов принять.

- Кольцо, Урвин. С трупа. С пальца. Где оно?

- Не… не было… - выдавил тот сквозь спазмы.

Второй удар - в то же место, точный и безжалостный. Хруст рёбер. Визг.

Так продолжалось ещё несколько минут. Короткие, однотипные вопросы. Короткие, жёсткие ответы, постепенно превращавшиеся в нечленораздельное бормотание. Кумм стоял у стены, сжав кулаки, глядя в пол. Этой примитивной, кровавой кухни сыска в нём не было.

И Урвин сломался. Не героически, а жалко, по-крысиному.

- Продал… - захлёбываясь кровью и соплями, прохрипел он. - Деньги нужны были…

- Кому? - голос Грэма стал тише, но от этого не менее опасным.

- Не знаю… мужик какой-то, подошел, купил, ушел…

- Да что ты мелешь, - Грэм снова занёс руку, и Урвин инстинктивно съёжился. - Просто подошёл и купил гильдейское кольцо? Последний идиот в Горгороде знает, что с ним делать - себе дороже. Кому?

Карманник заёрзал, растирая кровь по лицу грязным рукавом. - Он знал… откуда-то он знал. Я предлагал кольцо разным… но никто не соглашался. А потом этот подсел и сказал, что возьмёт.

- Когда это было?

- Только что… у нижних доков. Я клянусь… Хорошо заплатил. Золотом.

- Как он выглядел?

Карманник снова заёрзал. Даже избитый, выдав уже изрядную долю правды, он упирался с каким-то тупым, воровским упрямством.

- Гражданин Урвин, - внезапно, напряжённо-официальным тоном произнёс Кумм, не отрываясь от обыска. - Городская стража была бы вам признательна за сотрудничество. В случае необходимости… мы сможем вас защитить.

Грэм недовольно фыркнул, но промолчал, видя, как слова Кума, прозвучавшие так странно и неуместно в этой конуре, тем не менее заставили Урвина дрогнуть. Тот словно потянулся к этому голосу, к этому призраку законности.

- Защитить… - тихо, с горькой усмешкой, проговорил он. - Он такой… не знаю. Странный. Лицо будто из камня, и щурится постоянно, даже когда темно. Высокие скулы… И щурится. Странный тип.

У Грэма что-то ёкнуло внутри. Щемящее, тревожное узнавание. Образ - высокие скулы, прищуренный глаз - мелькнул в памяти, ясный и чёткий, но сознание будто отталкивало его, не давая собраться в целое. Где-то видел. Совсем недавно видел. Но где? Мысль вертелась, как мушка у стекла, не находя выхода.

Грэм выпрямился, тяжело дыша. Он смотрел на окровавленное, бессмысленное лицо карманника.

- Ну вот видишь, - сказал он устало, почти без эмоций. - Не так уж и сложно.

Он открыл рот, чтобы задать следующий вопрос. И в этот момент воздух в комнате вздрогнул, раздался резкий, шипящий звук, похожий на раскаленный прут, опущенный в воду. Окно, затянутое грязной тряпицей, вспыхнуло алым светом. В груди Урвина, прикованного к кровати, мгновенно появилась аккуратная, обугленная дыра. Он вздрогнул, глаза его на мгновение стали пустыми, удивленными, потом потухли навсегда. Запахло паленой плотью и озоном.

Инстинкт, отточенный в десятках перестрелок, сработал раньше мысли. Грэм рванулся в сторону, сбил с ног замершего Кума, и они оба рухнули на грязный пол, как раз в тот момент, когда второй красный луч прожег воздух там, где секунду назад стоял Грэм, и оставил черную оплавленную метку на стене. Больше выстрелов не последовало.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием тлеющей ткани на окне и тяжелым дыханием двух стражников, прижатых к полу рядом с быстро остывающим телом их единственного свидетеля.

Тишина после выстрела продержалась три секунды. Потом Грэм, отбросив тело Кума в сторону, вскочил на ноги и бросился к разбитому окну. В тусклом, грязном свете ночного города он успел увидеть тёмную, сгорбленную фигуру, скользящую по крыше, здания напротив.

- За мной! - прохрипел он, уже вышибая плечом покосившуюся дверь наружу.

Холодный ночной воздух ударил в лицо. Они выскочили в узкий переулок. Напротив, на покатой черепичной крыше соседнего здания, мелькнула тень - человек бежал, едва различимый на фоне тёмного неба.

Грэм рванулся вдоль стены, Кумм - следом. Ноги скользили по мокрой от ночной сырости брусчатке. Стрелок на крыше обернулся, и в его руке снова вспыхнул короткий, ядовито-красный огонёк. Раздался тот же шипящий звук. Луч пронзил ночь, ударив в стену метрах в двух от Грэма, расплавив камень и оставив вонючий запах гари.

Инстинкт самосохранения у Кума пересилил шок. Он выхватил свой собственный эфирный пистоль, не останавливая бега, поднял руку и почти не целясь нажал на спуск. Замок с шипением высек искру, кристалл в казённике вспыхнул, и собственный красный луч, неуклюжий и дикий, рванулся из ствола, уходя куда-то в небо, далеко мимо цели.

- Дурак! - рявкнул Грэм, сбивая его руку вниз. - Он живой нам нужен!

Но выстрел Кума сделал своё дело - стрелок на крыше вздрогнул, замедлился. Он достиг края крыши. Впереди зияла чёрная пустота - широкая улица Морского Тракта, непреодолимый провал. Он отчаянно огляделся, метнулся направо, вдоль карниза, пытаясь найти переход на следующее здание. Его путь вперёд был отрезан.

- По улице! - скомандовал Грэм, резко сворачивая в вонючий проулок слева. - Гони его! Не дай вернуться!

Кумм, не раздумывая, рванул прямо, вдоль стены здания, не сводя глаз с тёмной фигуры наверху.

Грэм же нырнул в узкую щель между домами. Он знал этот квартал. Здесь, в конце этого слепого проулка, должна была быть наружная лестница - скрипучая, железная, ведущая наверх, к чердачным окнам и плоской кровле склада. Его сапоги хлюпали в грязи, он тяжело дышал, сердце колотилось о рёбра. Лестница нашлась - ржавая, шаткая. Он вцепился в холодные перила и полез наверх, не глядя вниз. Камень крошился под ногами, одна ступенька провалилась с противным скрежетом, он едва удержался, чувствуя, как адреналин обжигает кровь.

Выполз на крышу. Это была плоская, заваленная хламом площадка. И он увидел его.

Стрелок добежал до края крыши. Внизу зияла пустота, а до следующего выступа было слишком далеко - ловушка, в которую он загнал себя сам. Он замер, тёмный плащ раздулся на ветру, как крыло подстреленной птицы.

- Сдавайся! - крикнул запыхавшийся Грэм, останавливаясь в десяти шагах. Его рука лежала на рукояти ножа за поясом.

Стрелок осклабился, и в этом оскале не было ничего человеческого. Он отбросил ружьё и выхватил пистоль - быстрым, чётким движением, выученным до автоматизма. Щелчок. Тишина. Осечка.

В долю секунды вся жизнь Грэма пронеслась перед глазами - не как вспышка света, а как тяжёлый, тёмный каток, готовый раздавить его здесь, на крыше, вдали от всех и всего. Вот зараза, - мелькнуло в голове, сухо и без пафоса.

- Сопротивление городской страже, - начал он, но не успел договорить.

Стрелок двинулся. Не побежал - ринулся. Нож в его руке блеснул тусклым отражением луны. Грэм выхватил свой клинок - короткий, тяжелый, с широким лезвием, не для фехтования, а для мясной разделки в окопах. Он присел, согнув ноги - волк перед прыжком. Атака была стремительной: клинок стрелка пронесся на расстоянии волоса от его запястья, когда Грэм отшатнулся, почувствовав холодное дуновение смерти. Но не отступил.

Левой рукой он нанёс удар под дых - короткий, точный.. Из стрелка со свистом вылетел воздух. Успеха не развил: тот откатился, обняв себя, и встал почти сразу. Подготовка. Это не уличный бандит - это кто-то обученный.

Стрелок нырнул под ответный выпад Грэма и попытался ткнуть ножом в живот. Грэм отпрыгнул, неловко махнул ногой - больше от отчаяния, чем от расчёта. Удар пришёлся по носу согнувшегося противника. Хруст кости, приглушённый хлюпающий звук.

Стрелок вскрикнул, выругался хрипло и налетел, словно распрямившаяся пружина. Нож метил прямо в горло - ещё миг, и всё было бы кончено. Но Грэм успел поймать руку с клинком, его пальцы впились в запястье. Ответный удар сержанта был также удержан, стальной хваткой. Их ножи замерли в мертвой хватке - лезвие к лезвию, сила против силы.

Они стояли, сцепившись, на краю ночной крыши. Где-то снизу кричал Кумм: «Сержант!» - но мир Грэма сжался до этого рычащего, искажённого боли и ярости лица. Сержант чувствовал: сила не на его стороне. Противник был моложе, крепче, его пальцы будто из стали. Лезвие медленно, неумолимо приближалось к его шее.

Грэм упёрся коленом в живот противника, а затем резко подался назад, перевалив вес. Стрелок, не ожидавший такого, инстинктивно потянулся вперёд. В тот же миг Грэм развернулся, провернул захват и перебросил его через себя - не силой, а его же собственным импульсом.

Противник ударился о черепицу, перекувырнулся и в следующее мгновение исчез за краем. Не с криком - с коротким, захлёбывающимся выдохом.

Грэм подполз к краю. Стрелок уцепился за карниз, его пальцы впились в старую древесину. Его глаза, полные ненависти, которой хватило бы на целый мир, смотрели на сержанта снизу вверх.

Грэм протянул руку. Не спеша.

И в этот момент стрелок, резко вскинул голову. Капюшон слетел, открывая невыразительное, окровавленное лицо с безумным, фанатичным блеском в глазах. Его губы, перемазанные кровью, искривились в оскале, и он прохрипел, выплевывая слова вместе с кровавой слюной:

- Слава… грядущим!

И прежде чем Грэм успел среагировать, ухватиться, стрелок сам оттолкнулся назад, вырвавшись из зоны досягаемости. На секунду он повис в пустоте, тёмный силуэт на фоне тусклого городского зарева. Снизу донёсся глухой, отвратительно мягкий удар, потом звон разбиваемого дерева и ящиков.

Грэм застыл на краю крыши, его рука всё ещё была протянута в пустоту. Он услышал тяжёлые шаги - Кумм, запыхавшийся, подбежал к месту падения.

Сверху, в леденящем ночном ветре, Грэм слышал лишь эхо этих слов в своих ушах: «Слава грядущим». И чувствовал он не победу, а холодную, тошную пустоту. Второй свидетель был мёртв.

Уже под утро, когда ночной патруль портовой стражи убрал тело и были оформлены все необходимые формальности, двое стражников побрели к казармам. От лоснящегося, щегольского наряда Кумма осталось нечто запылённое и кое-где порванное. Грэм же выглядел так, будто вышел из самой гущи ночной мясорубки, а не с погони. Редкие прохожие - в основном возчики да сонные мальчишки-посыльные - провожали их удивлёнными, а порой и боязливыми взглядами.

Грэм ощущал чудовищную усталость. Тупая, бесплодная горечь, мёртвым червяком изъедала его изнутри. Дело, которое начиналось как гильдейское убийство, превратилось в портовую резню и упёрлось в стену. А стены в Горгороде всегда были на стороне тех, у кого звонче звенит золото.

Достигнув казарм, Грэм и Кумм в изумлении замерли перед роскошным паланкином, стоявшим прямо у входа. Позолота на его стойках слепила глаза даже в утренней серой мгле. К паланкину толстой золотой цепью были прикованы четверо орков. В отличие от тех жалких бедолаг, что тащились в порту, эти были облачены в дорогие, расшитые серебром камзолы. Но кандалы есть кандалы, а покрой ливреи не меняет сути раба. Паланкин окружали стражи в чёрных табардах, поверх которых поблёскивали стальные пластины. Копья с трепещущими на утреннем ветру флажками, остроконечные шлемы с кольчужными масками, скрывающими лица. На шлеме одного, украшенного тремя пёстрыми перьями, угадывался старший.

Грэм и Кумм молча миновали их. Стражи едва удостоили их взглядом - просто два ободранных оборванца после ночных похождений. Но в груди Грэма зашевелилось холодное, знакомое предчувствие. В такой час, у самых казарм - кто-то очень богатый и очень недовольный. Пришли давить на капитана, - с тоской осенило его. Усталость налила ноги свинцом, но он, словно плывя против течения, заставил себя быстрее подняться на второй этаж.

У самой двери кабинета Ульма стояли ещё два стража, скрестившие алебарды.

-Бездна, - хрипло выругался Грэм.

-Что происходит? - тихо спросил подошедший Кумм.

-Сейчас из этой двери вывалится разгневанная денежная туша. А потом капитан, с лицом человека, только что проглотившего осота, сообщит нам, что дело пора в архив. Всех благодарить и расходиться.

Из-за дубовой двери доносились приглушённые, но резкие голоса. Затем кто-то крикнул, и крик этот перешёл в сдавленный визг.

-Я требую… - раздался голос, и следом - глухой удар кулака по столу.

Дверь распахнулась, и на пороге возник Анриюн Бен-Шафи, глава гильдии, собственной персоной. Его лицо было красно, как дорогое вино, и контрастировало с белоснежным, отороченным золотом камзолом. Увидев стражников, он резко отвёл взгляд, отстранённо поправил манжеты и, откинув полы одежды, зашагал прочь по коридору, сопровождаемый своей немой стражей. Проходя мимо, он бросил короткий, ничего не значащий кивок в их сторону.

В кабинете, прислонившись к столу единственной рукой, стоял капитан Ульм. На лице его играла странная, усталая ухмылка. Грэм не мог понять её смысла: то ли капитан сумел отбиться, то ли над ним уже был занесён топор кого-то повыше. Ульм молча махнул рукой, приглашая войти. Дверь захлопнулась, отрезая их от внешнего мира.

- Присаживайтесь, - сказал капитан, указывая на стулья. Сам он остался у окна, наблюдая за утренней муравьиной суетой на плацу. В углу, не поднимая глаз, старый денщик капитана копошился, набивая ему трубку.

Грэм и Кумм сели. Сержант, стиснув зубы, максимально кратко и сухо изложил итоги ночи: гибель стрелка, его связь с портовой мафией, странная фраза «Слава грядущим», выкрикнутая убийцей перед смертью.

-Это не гильдейский девиз. Это что-то другое, - закончил Грэм, впиваясь взглядом в спину начальника.

Кумм сидел с блокнотом в руках, карандаш замер в напряжённых пальцах.

-Ну что ж, - капитан медленно выдохнул кольцо дыма. - Вы неплохо справились. Убийца Галеона мёртв. Убийца убийцы - тоже. А фраза… - он пожал плечом, - мало ли что бредят под сафаридским дурманом. Грибы ещё и не такое в головах выращивают. В общем, подшивайте дело и возвращайтесь к обычной работе.

Грэм ощутил, как у него отвисла челюсть. Нет. Не может быть. Он же только что отбился от Бен-Шафи… Рядом с глухим стуком упал на пол блокнот Кума.

-Но, капитан, мы не уверены, что всё так просто… - Грэм вскочил.

-Ах, бросьте, сержант! - Ульм резко обернулся, и в его глазах вспыхнула холодная, беспощадная искра. - Дело ясное. Бандитские разборки, а наш дорогой Галеон просто угодил под колёса. С завтрашнего дня - на патруль. Рядовой Кумм остаётся при вас. - Его взгляд скользнул по молодому лицу. - Вы должны понять, молодой человек, работа стражи - это не только лихие погони по крышам. Это в основном бумаги, пьяные дебоши и терпеливое вглядывание в одну и ту же грязь. Свободны.

Капитан снова отвернулся к окну, его фигура выражала бескомпромиссную окончательность. Грэм знал эту тень на его лице - приговор, против которого не было апелляции.

Они молча покинули кабинет, прошли длинные коридоры и вышли в разгорающийся, равнодушный день.

-Завтра. В шесть. В сторожке, - только и буркнул Грэм на прощание.

Он побрёл по улицам Горгорода, не чувствуя под собой ног. Мыслей не было - лишь тяжёлая, вязкая пустота, в которую провалилось всё: и погоня, и надежда докопаться, и сама воля. Он не пошёл домой - не сразу. Сначала зашёл в один трактир, потом в другой, потом в третий. Глотал дешёвый ром, не закусывая, будто пытался сжечь изнутри эту непроглядную, свинцовую безнадёгу. Изнурённый, едва держась на ногах, он добрался до своей каморки уже под вечер. Не раздеваясь, не дойдя до койки, он рухнул на пол прямо у порога и провалился в сон без снов и пробуждений - как в чёрную, бездонную яму.

Он не помнил, как перебрался в постель. В голове мелькали обрывки всего подряд: чёрные стволы Сафаридских лесов, вспышки выстрелов, крики товарищей, сдавленный скулеж Урвина… «Урви бы не мог…»… «Подшивайте дело…». Грэм просыпался в холодном поту, курил трубку у раскрытого окна, наблюдая, как редкие фонари борются с ночной мглой. Потом вытряхивал едва раскуренную трубку и падал обратно на подушку, будто в пропасть. За стеной натужно кашлял рабочий дубильни, где-то внизу, в переулке, взрывался пьяный смех. Горгород не умирал никогда - он лишь менял кожу, сбрасывая дневную суету и надевая ночную, более грязную и откровенную.

Снова встал при бледном свете масляной лампы. Рылся в бумагах и картах на столе, разбрасывая их. Нашёл потрёпанную карту Горгорода, поднёс к стеклу, вглядывался в паутину улиц, как будто искал на ней ответ или хоть одну честную линию. Не нашёл. Скомкал карту и швырнул на пол. Снова улёгся. Проваливался в тяжёлый, беспокойный сон и снова просыпался. Он чувствовал себя преданным. Не капитаном - тот был пешкой в большей игре. А самой системой, этим городом, который всегда пожирал правду первым, оставляя на стол власть имущим лишь удобную, переваренную ложь.

Уже под утро, когда мальчишка-будильщик постучал длинным шестом в его окно, Грэм резко сел на кровати и обнаружил, что даже не раздевался. Форма смердела потом, дымом и портовой гнилью. Голова саднила чудовищно, словно в черепную коробку насыпали битого стекла, и каждый удар пульса отдавался тяжёлым, глухим гулом в висках.

Побрился наспех, порезавшись, и переоделся в чистую, но такую же потёртую форму. Кираса, как и всегда, не была начищена, и её тусклая поверхность лишь вяло отражала утренний свет. Грэма это не волновало. Он запил нехитрый завтрак - чёрствый хлеб и кусок сыра, от которого уже тянуло подозрительной кислинкой, - большим глотком дешёвого вина. Оно обожгло горло, но не принесло облегчения. Выйдя из каморки, он уже собрался хлопнуть дверью со всей злости, но в последний момент остановился и закрыл её тихо, с каким-то странным, почти бережным щелчком.

Город жил своей обычной, неостановимой утренней суетой. Грэм брел сквозь неё, как сквозь толщу воды, почти не видя и не слыша. Достигнув сторожки, он обнаружил, что Кумм уже на месте - выбритый, отутюженный, с лицом, на котором читалась тень вчерашнего недоумения, но не сломленности.

В помещении на первом этаже, в одной из трёх клеток, спала, свернувшись калачиком, Сабиска - всё в том же зелёном, теперь совсем мятом платье. Грэм хотел было распорядиться её отпустить, но рука сама остановилась в воздухе. Вместо этого он кивнул одному из дневальных:

-Принеси ей поесть. И чаю.

Распределив дневные патрули и не забыв вписать в наряд Кумма,сержант заперся на втором этаже. Упал на жалобно скрипнувший стул, с трудом набил трубку и закурил, выпуская медленные, густые клубы дыма под низкий, закопчённый потолок.

Верховный, дай мне сил переварить эту требуху. Мысль прозвучала без надежды, с горькой иронией. И только сейчас он подумал, как давно не был на службе в Храме. Чиновники и благочестивые горожане молились дома, перед иконами и символами Пятиконечной Звезды. Грэму же казалось, что его молитвы давно не долетают - застревают в смрадном воздухе Горгорода, в слоях лжи, равнодушия и пота. Может, поэтому свет Верховного больше не наполнял его, оставив внутри лишь пустоту да холодный пепел. Он тяжело хмыкнул сам себе.

Три резких, нетерпеливых звонка в колокол у двери прорезали тишину.

А вот и первый посетитель.

Начиналась обычная дневная кутерьма. Ссоры, жалобы, украденные кошельки, пьяные дебоши. Ночные смены, с их тишиной, нравились сержанту всё-таки больше.

Первый посетитель оказался купцом из провинции, приехавшим закупить сладких танградских перцев, но у которого сначала украли кошелёк на рынке, а затем сломалась телега, и мастер по ремонту «солидно общитал» его. Грэм с мёртвым лицом зафиксировал обращение и отправил одного из стражников припугнуть жулика-мастера - хотя бы эту мелочь можно было уладить.

Затем явился трактирщик с забинтованной головой, клянясь, что его покалечил какой-то пьяный матрос. Не прошло и получаса, как появился и сам матрос с рукой, перемотанной пропитанной кровью тряпицей. Поднялся ор. Матрос клялся, что трактирщик - шельма и разбавляет пиво водой, за что и получил кружкой по башке, а тот в ответ бросился с мясницким ножом. Грэм, не слушая дальнейших препирательств, определил обоих в камеры - пусть остынут.

Потом был ревущий мальчишка-посыльный, у которого прямо из рук вырвали письмо и скрылись в толпе; мастер-стекольщик, обвинявший соседа в скупке всего чистого песка в округе; пьяный отставной солдат, трясущий куртку с приколотыми медалями (у Грэма были точно такие же) и требовавший взять его в стражу; трясущийся от страха бухгалтер, уверявший, что соседка-ведьма натравила на него призраков… И так далее, до самого обеда. Грэм слушал, кивал, механически записывал, ставил печати, принимал скучные, предсказуемые отчёты патрулей.

Но голова его была занята другим. Почему капитан приказал закрыть дело? Такое, конечно, бывало. Но обычно Ульм в такие моменты выглядел раздражённым, будто проглотил осота, или мрачным, как туча перед штормом. А вчера… та самодовольная, почти торжествующая ухмылка. И Бен-Шафи, вылетевший из кабинета не просто злым, а взбешённым. Что-то здесь было не так. Не по сценарию.

Мысли ходили по кругу, как слепой жук в банке. Уже к концу смены Грэм спустился в камеры. В двух соседних мирно похрапывали матрос с трактирщиком, а в третьей, свернувшись, сидела Сабиска. Он спросил её через прутья, не говорил ли Урвин, что за ним охотятся или ему угрожают.

Та лишь безнадёжно пожала плечами.

- Говорил только, что скоро всё изменится. Что ему попался жирный куш. «Последнее дело, - говорил, - и навсегда». А потом - молчок.

Кто дал наводку - она не знала. Потом она снова разревелась, бессвязно бормоча об Урвине. Ей сообщили о его смерти с утра.

Грэм не мог успокоиться. Он был из тех, кого годами, железной дисциплиной учили доводить всё до конца. Сначала дед и отец в родном Марнике, потом армия, потом эта проклятая служба. Бросить на полпути, смириться с кривой ложью - это было хуже, чем предательство. Это была смерть по частям, медленное самоубийство души. И он, в глубине себя, уже принял решение.

Вместе с последним патрулем вернулся Кумм. Парни отправили его отчитаться. Половицы жалобно скрипнули под его шагами, когда он появился на пороге сержантской. Грэм лишь коротко кивнул, и молодой стражник рухнул на стул для посетителей, сняв шлем.

- Это выматывает, - сказал он, проводя рукой по лицу. - Здесь всегда так?

- Каждый день. А станешь сержантом - станет ещё тяжелее, - ответил Грэм. В том, что этот вылощенный щенок рано или поздно пойдёт вверх, он не сомневался.

- Я всё думаю… - Кумм замолчал на секунду, собираясь с мыслями. - Я думаю, что хочу понять всё до конца. Я не знаю порядков Горгорода. В Славине, конечно, тоже бывало… влиятельные семьи гасили скандалы. Но здесь… здесь чувствуется что-то другое. Глубже.

Это было то самое, что ждал Грэм. Искра.

-Я хочу продолжить дело, - медленно, пробуя каждое слово на вкус, произнёс он. И его прорвало: - Бен-Шафи был слишком зол после разговора с капитаном. Слишком. Это не похоже на ситуацию, когда гильдия сама хочет замять историю - тогда бы он был спокоен или снисходителен. Он был в ярости! Значит, на капитана уже давил кто-то другой, ещё более могущественный, и председатель опоздал со своими требованиями. Кто в Горгороде могущественнее Гильдии работорговцев? Вот вопрос!

Грэм уже не сидел. Он возбуждённо шагал по тесной комнате, размахивая незажжённой трубкой, будто прочерчивая связи на невидимой карте заговора.

Кумм следил за каждым его движением,и в его руке уже появился блокнот.

-И кольцо, - тихо добавил он. - Кто-то ведь купил кольцо, которое даже ювелиры боятся принимать. Оно не могло просто испариться.

При словах о кольце в памяти Грэма что-то дрогнуло, мелькнул смутный образ… но схватить его не удалось, мысль ускользнула, как рыба в мутной воде. Старею, - с досадой подумал он.

-Кольцо… - задумчиво проговорил Грэм. Он вставил трубку в зубы, чиркнул спичкой. Тонкий сизый дымок поднялся к потолку, ударился о потемневшие балки и распластался, медленно опускаясь вниз. - Я собираюсь нанести визит Бен-Шафи. Не в гильдию. К нему домой.

- Я с вами, сержант, - тут же, резко встав, сказал Кумм.

-Можно вылететь из стражи в одну секунду. И прощай тогда все погоны и карьера, - без особой надежды заметил Грэм.

-Мы должны… мы должны всё выяснить, - с юношеской, почти наивной прямотой заявил Кумм. О, Верховный, этот мальчишка себе шею сломает, карабкаясь по служебной лестнице.

Он попросил старого Имуна передать смену, сославшись на необходимость «показать юнцу город и кое-какие тёмные уголки». Тот лишь хрипло хмыкнул, взял ключи и погрузился в подшивание бесконечных рапортов.

На улице уже сгущались сумерки. Дневной свет ещё цеплялся за шпили соборов, но длинные, искажённые тени быстро пожирали переулки. Торговля затихала, лавки закрывались; живыми оставались лишь трактиры, из которых уже лился пьяный гул и тусклый свет.

Стражники шли теперь не скрываясь, в полной форме, их шаги отчётливо стучали по брусчатке. Особняк Анриюна Бен-Шафи стоял на самой окраине Золотого квартала, там, где когда-то проходила старая крепостная стена. Его окружал огромный, тщательно ухоженный парк с диковинными деревьями, привезёнными, должно быть, с самых краёв империи. Особняк в полном смысле отворачивался от города - даже главные ворота, покрытые сложными барельефами на религиозные сюжеты (Кумм, увидев их, неодобрительно фыркнул), были обращены в сторону парка, а не улиц.

Грэм мало что знал о личной жизни председателя гильдии. Тот вёл жизнь затворника, что само по себе было странно для человека его положения и богатства. Грэм ожидал увидеть вереницу карет, толпу слуг, свет в каждом окне - как это бывало у важных офицеров в Ардине. Но у ворот было пусто и непривычно тихо. Ни охраны, ни шума. Сами ворота были слегка приоткрыты, в щели виднелась тёмная аллея.

Грэм молча поправил ремень с эфирным пистолетом и дубинкой. Кумм в ответ проверил, легко ли выходит из ножен его шпага. Переглянувшись в наступающей темноте, они беззвучно вошли в зияющую черноту приоткрытых ворот. Тишина в парке впитывала звук их шагов, словно ожидая чего-то.

Они прошли не так далеко, когда наткнулись на первого мертвеца. Грэм присел на корточки, жестом приказав Куму замереть. Мужчина в дешёвой, пропахшей потом и сеном куртке. Конюх? Половина лица была снесена чем-то тяжёлым и тупым. Рана не обожжена - не выстрел. Грэм глянул на рядового, затем приложил два пальца к своим глазам и резко отвёл руку, описав круг в воздухе - осматривайся. Кумм извлёк шпагу - сталь вышла из ножен с сухим, угрожающим шипением - и стал вглядываться в сыруя тьму парка, спиной к сержанту.

Грэм стал шарить по карманам. Пусто. Необычно. У людей вечно какой-то хлам: крошки, обрывки, стёртые монеты. Здесь - ничего, будто вычистили. Он откинул полу куртки, надеясь найти прачечную бирку, но и её не было. Лицо сержанта исказилось недовольной гримасой. Он встал, вытащил эфирный пистоль из кобуры, кивнул напарнику, и они двинулись дальше, прижимаясь к теням.

Ближе к дому тел было больше. Охранники Бен-Шафи. На пороге, растянувшись на мраморной плитке, лежал начальник караула - тот самый, с тремя перьями на шлеме. Он бился до конца: Грэм насчитал на его теле не меньше пяти смертельных ран. Высокие парадные двери были распахнуты настежь. Изнутри, сквозь гробовую тишину, доносился лишь приглушённый, монотонный вой, плывший сверху.

В просторной прихожей, выложенной шахматной плиткой из чёрного и белого мрамора, их ждала бойня. Здесь охрана дала последний бой. Тела лежали грудой у входа, вдоль стен, между колоннами, подпиравшими резной потолок. Некоторые до последнего сжимали оружие; у других лица скривила предсмертная гримаса боли или ярости. Но поражало другое: вместе с гильдейскими стражами здесь полегли люди со всего городского дна - оборванные матросы, тощий нищий с кривым ножом, пара отчаянных солдат-дезертиров. Что за нелёгкая заставила эту разномастную свору объединиться и лезть на рожон, штурмуя дом главы гильдии?

По мере приближения к главной лестнице - беломраморной, с золотыми балясинами в виде фривольно изогнутых эльфиек и перилами из чёрного дерева - тел охранников становилось всё больше, а тел нападавших - всё меньше. У самого подножия лестницы лежал охранник с ветвями огромного комнатного растения, дико и неестественно обмотанными вокруг его шеи.

- Кто в горячке боя додумался бы до такого? - тихо спросил Кумм, и в его голосе прозвучало не только отвращение, но и первый проблеск холодного, аналитического ужаса.

На Грэма накатило давно знакомое, леденящее предчувствие. Этого не может быть. Не здесь. Паладины должны держать эту заразу за стенами…

- Будь настороже, - хрипло бросил он. - Увидишь эльфийку - стреляй, не раздумывая. В голову.

Кумм молча кивнул, и они двинулись вверх. Вой наверху стал чётче, прерывистее - не просто крик, а что-то методичное, будто чьё-то мясо рвут тупым ножом.

Второй этаж встретил их длинным, залитым лунным светом коридором, расходившимся в обе стороны. Грэм повёл пистолем, прислушиваясь. Вой доносился справа. Он двинулся туда, Кумм - в полшага сзади, сжимая в одной руке шпагу, в другой - пистоль. Грэм мельком глянул на него и вытащил дубинку - в ближней схватке против толпы она надёжнее.

В конце коридора, за массивной резной дверью, вой звучал громче всего. Они прижались по обе стороны от косяка.

- На счёт три, - прошептал Грэм. - Врываемся. Все, кто с оружием, - враги. Не думай.

Кумм сглотнул, но взвёл курок и перехватил шпагу поудобнее. Сердце колотилось, выбивая дикий ритм.

Раз. За дверью - короткий, сдавленный вскрик.

Два.По спине Грэма пробежала ледяная струйка пота.

Три.Он с силой пнул дверь под ручку.

Они ворвались в комнату вразнобой. Грэм - вперёд, Кумм - влево, прикрывая фланг.

-Городская стража! На пол! - выкрикнули они почти в унисон.

В следующее мгновение над правым плечом Грэма со свистом пронёсся арбалетный болт и с глухим стуком вонзился в панель из чёрного дерева. Грэм уже видел стрелка - приземистого мужчину у окна. Не целясь, он выстрелил из пистоля. Красный луч пронзил грудь нападавшего, тот коротко вскрикнул и осел. Из соседнего алькова выскочил орк, размахивая громадным тесаком. Луч из пистоля Кума ударил ему в лицо, и орк рухнул, как подкошенный. Следом кинулся человек с саблей. Кумм, ринулся вперёд, перетекая в стойку и нанося изворотливый удар снизу. Человек с саблей оказался не промах, заблокировав удар шпагой, он тут же перешёл в наступление. Яростно замелькала клинки.

Грэм хотел кинутся на помощь рядовому, но потом из глубины комнаты, из-за роскошных диванов и столиков с инкрустацией, вышла она. Эльфийка. В короткой коричневой куртке и облегающих штанах, движущаяся с неспешной, кошачьей грацией. Она улыбнулась - губы растянулись, но глаза остались холодными, пустыми. Взмахнула руками, будто сбрасывая пыль с пальцев.

Паркет перед Грэмом вздыбился. Мёртвая, лакированная древесина ожила, лопнула, и из щелей вырвались зелёные, жилистые побеги, с треском сбрасывая куски лака. Один из них, гибкий, как хлыст, рванул к сержанту.

Ночной кошмар из Сафаридских лесов, ставший явью посреди гильдейского особняка.

Грэм отскочил, упал на пол. К нему уже тянулись другие побеги. Он отбросил дубинку, выхватил армейский нож и начал рубить эти щупальца, отползая к двери. Ужас, знакомый до тошноты, сжал горло. Руки вспотели, сердце колотилось о рёбра. Верховный, помоги, защити, сделай хоть что-нибудь…

Он выкатился в коридор. Каменный пол. На мгновение мелькнула надежда. И тут стены - деревянные, окрашенные в белое - взорвались изнутри. Из-под штукатурки и панелей вырвались корни, лианы, сучья, искривлённые яростью магии. Грэм вскочил и побежал, пригнувшись, нащупывая на поясе сумку с кристаллами. Нырнул в первое попавшееся помещение - кабинет с огромным круглым столом. С дрожащими руками перезарядил пистоль, вставив новый кристалл.

В дверном проёме, не спеша, появилась она. Улыбка не сходила с её лица. Забавляется, с горечью понял Грэм.

- Хрен тебе! - крикнул он и выстрелил.

Эльфийка дёрнула головой, избежав прямого попадания. Луч ожёг ей щёку, оставив длинный черный шрам. Улыбка исчезла. Глаза вспыхнули чистым, немым гневом.

- Теперь не скучно, - произнесла она на ломаном имперском, и её голос звучал как скрежет камней.

Грэм рванул к противоположной двери. Из пола, будто живая удавка, взметнулся побег и схватил его за руку. Он вырвался, оставив в цепких лианах клок рукава. Влетел в следующую комнату - библиотеку или трофейную. Книжные шкафы с застеклёнными полками, уставленные резными безделушками. И ни одного выхода.

Что-то тяжёлое ударило его по затылку. Грэм едва устоял, припал на колено, развернулся со взведённым пистолем.

И тогда все шкафы разом взорвались. Дерево ожило, стекло посыпалось дождём осколков, костяные фигурки зазвенели, падая на паркет. И вся эта буйствующая, растущая на глазах масса ринулась на него. Его обвили, сковали, подняли в воздух. Он замер, как насекомое в янтаре, лишь рука с пистолем была застыла в полусогнутом положении.

Эльфийка вошла, наконец перестав улыбаться. Она подошла, присела на корточки и ткнула холодным пальцем в его нос. Её взгляд скользнул вниз, к его левому предплечью, где под порванным рукавом виднелась старая армейская татуировка: круг, цифра «5», и даты - 1888–1896. Пятый ардинский пехотный. Третья Сафаридская кампания. Знал же, что не стоило набивать, мелькнуло в оцепеневшем мозгу.

Она резко наклонилась, и её лицо оказалось в сантиметрах от его. От неё пахло сырой землёй и чем-то горьким, лекарственным.

-Sha nalen liora! Shaira varesh liora! - прошипела она, и брызги слюны попали ему в лицо.

Грэм плохо знал эльфийский, только ругательства и команды. Но одно слово узнал: «Shaira» - Грядущие. Он изо всех сил попытался двинуть рукой, но лианы держали мёртвой хваткой.

Эльфийка выпрямилась и медленно вытащила из-за пояса короткий, кривой нож-серп. Грэм слишком хорошо помнил, что творят эти лезвия с человеческой плотью. В памяти всплыли картины, от которых сводило желудок: расчленённые тела, узоры из кишок на лесной подстилке… Из его горла вырвался тихий, животный стон.

В соседней комнате раздались быстрые шаги. В искорёженном дверном проёме возник Кумм - лицо в крови, кафтан изодран, но в руках окровавленная шпага.

-Сержант!

Лишь на секунду шэньни отвела взгляд. Лиана, сжимавшая руку Грэма, дрогнула. Этого хватило.

Грэм вскинул пистоль, почти не целясь, и выстрелил ей в упор.

Красный луч прошил ей живот. Она не крикнула - лишь ахнула, будто от неожиданности, и мягко осела на пол. В тот же миг вся дикая растительность, удерживавшая Грэма, затрещала, пошла трещинами и начала осыпаться сухой, мёртвой трухой. Он рухнул на паркет, давясь кашлем и хватая ртом воздух.

На четвереньках он подполз к эльфийке, перевернул её. Глаза были ещё открыты, в них плавала туманная муть.

-Кто такие Грядущие? Что это значит? - его голос сорвался на хриплый шёпот.

-Sha nori shiel lian… - прошептала она, и густые капли темной крови вытекли из уголка её рта. Это были не слова, а последнее проклятие. Свет в её глазах погас.

Грэм осторожно опустил её голову и, шатаясь, поднялся на ноги.

-Что… что это было? - спросил Кумм, прижимая к щеке платок, который уже изрядно пропитаться кровью. Его лицо было бледно, но в глазах горел не страх, а острое, леденящее отвращение.

- Шаэль, - глухо ответил Грэм, перезаряжая пистоль дрожащими пальцами. - Эльфийская колдунья. Я таких в Сафаридах видел. Слишком много видел.

Кумм взглянул на мёртвое тело, его лицо исказила судорога брезгливости и ненависти. Он плюнул на полированный паркет рядом с трупом, даже не удостоив его прямым попаданием.

- Мерзость, - выдохнул он, и в этом слове была вся квинтэссенция имперского солдата, смотрящего на самое омерзительное, что может породить иной мир.

Грэм и Кумм вернулись в комнату, с которой начался их штурм. Из-за неприметной двери, скрытой между массивным буфетом с хрусталём и тяжёлой портьерой, доносился тихий, надрывный стон - не крик, а именно стон, будто из горла выжимали последние звуки. Грэм сменил кристалл в пистоле с сухим щелчком, кивнул Куму, и они втолкнули дверь плечом.

Комната оказалась крошечной - чулан для хранения посуды или бутылок, пахнущий пылью и сыростью. В центре, привязанный к простому деревянному стулу верёвками, впившимися в плоть, сидел Анриюн Бен-Шафи. Его дорогой камзол из тёмно-синего бархата был изорван, обнажая бледную кожу с тонкими, точными порезами - словно над ним работал не мясник, а гравёр, выводящий на коже какой-то ужасный узор. Но глаза невольно тянулись вниз. Штаны и сапоги были срезаны ниже колен. Голени… Голени были чёрными, обугленными, покрытыми лопнувшими волдырями, из-под которых сочилась розоватая сукровица. Кожа местами слезла лоскутами, обнажая мокрое, тёмно-красное мясо. На полу, в луже пролитого вина, валялась массивная серебряная кочерга. Её рабочий конец был покрыт чёрной, липкой копотью и застывшими кусочками плоти.

Во рту у главы гильдии был заткнут не кляп, а комок его собственного изорванного жабо, пропитанный слюной и кровью. Грэм осторожно вытащил его. Бен-Шафи беззвучно открыл рот, втягивая воздух со свистом.

Кумм быстро перерезал верёвки на запястьях. Тело торговца безвольно осело, и только тогда они увидели, что его ступни были прибиты к полу ножнами от кинжалов - грубо, через подъём. Кумм, побледнев, взялся за рукояти.

- Не трогай, - хрипло остановил его Грэм. - Сдвинешь - истечёт кровью тут же. Тащим как есть.

Осторожно, поддерживая под руки и почти неся, они перенесли его в большую гостиную и уложили на разорванный, набитый лебяжьим пухом диван. Тот застонал, забился в короткой судороге. Грэм подошёл к бару, уставленному рядами бутылок с затейливыми этикетками. Его пальцы сами нашли самую старую, самую дорогую - ардинский бренди тридцатилетней выдержки. Не глядя, он сбил горлышко об угол стола и, не найдя бокала, вернулся с бутылкой.

- Пей. Боль притупит, - сказал он, поднося её к губам Бен-Шафи.

Тот дёрнулся, но не отвернулся. Его глаза, полные нечеловеческой боли, встретились с взглядом Грэма. Он сделал несколько жадных, давящихся глотков, шумно выдохнул, и по его подбородку потекла струйка золотистой жидкости, смешиваясь с кровью.

- Сержант… - его голос был хриплым, как скрип ржавых ворот, но в нём зазвучала странная, почти ясная нота. - Не тратьте время на лекаря. Она… она не оставляла свидетелей. Знала своё дело.

- Кто «она»? Эльфийка? - резко спросил Грэм, присаживаясь на корточки рядом.

- Шаэль… да. Она задавала вопросы. - Бен-Шафи снова глотнул из протянутой бутылки, и тень облегчения скользнула по его лицу, сразу же сменяясь гримасой боли при движении ног. - Про Галеона. Про поставки.

- Какие поставки? О чём вы с Галеоном договаривались? - настойчиво, но тихо продолжал Грэм. Кумм стоял на страже у двери, но его взгляд был прикован к умирающему.

- Орки, сержант… - Бен-Шафи закрыл глаза, словно собираясь с мыслями. - Галеон был… поставщиком. Но не просто работорговцем. Ему нужны были партии. Большие, здоровые, молодые. Только орки. Я… обеспечивал прикрытие. Документы, маршруты, взятки в портовой страже. Он платил щедро.

- Кому он их вёл? Назовите имя!

- Не знаю имени... - Бен-Шафи снова закашлялся, и на губах выступила алая пена. Грэм поддержал его голову.

- И тогда ктонадавил на капитана Ульма?

- Не «кто-то», сержант… - Он схватил Грэма за рукав, и его пальцы были удивительно цепкими. - Галеон… он испугался. Последнее время. Прислал мне записку. Одну. «Мне предстоит последняя встреча. Беги, если можешь». Я не успел… Она пришла первой.

- Зачем им столько орков? Что за эксперименты? - настаивал Грэм, чувствуя, как время ускользает сквозь пальцы вместе с жизнью в этом человеке.

- Не знаю… клянусь. Она спрашивала только о Галеоне. - Глаза Бен-Шафи наполнились слезами, но не от боли, а от беспомощного ужаса. - Я ведь ей уже всё сказал! Всё, что знал! А она… а она просто продолжала. - Тихая, бесшумная слеза скатилась по его грязной щеке, проложив чистую дорожку на запылённой коже.

Он замолчал, его дыхание стало прерывистым, пузырящимся. Казалось, он собирает последние силы. Последние слова растворились в хрипе. Тело Анриюна Бен-Шафи обмякло, голова беспомощно откинулась на бархатную обивку дивана. Грэм медленно, почти с благоговением, закрыл ему веки. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в камине и тяжёлым дыханием стражников.

Слова умирающего висели в воздухе, как ядовитый туман. Лавина обрушилась не просто на них - на весь Горгород. И они стояли у её подножия с пистолями в руках и мёртвыми свидетелями у ног.

Глава 5. Следы и слухи

Они вышли из особняка Бен-Шафи через чёрный ход, втянув за собой тяжёлую, пахнущую сыростью и кровью тишину. Дверь захлопнулась, отсекая мир мраморных полов и предсмертных шёпотов. Их встретила ночь - не та, глухая и опасная, что царила в порту, а другая: бархатная, пахнущая ночными цветами, дорогими духами и углем из карет. Золотой квартал ещё не спал. По мостовым, шурша колёсами по идеально отполированному камню, катили экипажи с затемнёнными гербами на дверцах. Из распахнутых окон одного из особняков лилась томная музыка и слышался сдержанный, довольный смех. Здесь смерть ещё не стала новостью. Здесь жизнь текла по своим, отлаженным и безмятежным законам.

Грэм молча зашагал прочь, увлекая за собой Кума. Они миновали освещённые фонарями переулки, где тени казались неопасными, а просто декоративными. Лишь спускаясь по лестнице в сторону ремесленного квартала, Грэм нарушил молчание, его голос прозвучал глухо, будто из глубины колодца:

- Нам нужно к мадам Гоше.

- Мадам Гоше? - переспросил Кумм, на ходу проверяя, не разошлись ли швы на его порванном кафтане.

- Это она сообщила про тело. Запиской. - при этих словах Грэм неслышно хмыкнул.

- И вы только сейчас решили об этом сказать? Почему не начали с неё?

Грэм замедлил шаг. Они сворачивали на более тёмную, узкую улицу. Весёлый гул Золотого квартала остался позади, словно за плотной шторой. Теперь вокруг были глухие фасады мастерских и складов, редкие, тусклые фонари да бдительная тишина тех, кто знает, что ночь - не время для прогулок.

- Потому что у меня с ней есть… определённые обязательства, - нахмурившись, ответил Грэм. - И прошлое. Не самое простое. Тянуть эту нить всегда чревато. Но теперь, похоже, другого выбора у нас нет.

Кумм молча состроил неодобрительную, скептическую мину, которую Грэм всё равно не видел в темноте. Сержант был погружён в свои мысли. Мадам Гоше. Он периодически получал от неё сводки - то о карманнике, за которым давно охотилась стража, то о месте тайной сходки контрабандистов. Информация всегда была точной, как удар шпаги. Только Верховному (да и тому, наверное, не всегда) было ведомо, откуда у неё такие сведения. Она была пауком в центре незримой паутины, и каждое обращение к ней означало, что ты сам становишься её частью, долгом, ниточкой.

Они удалились от последних отсветов богатой жизни и углубились в лабиринт улочек, окружающих Соборную площадь. Здесь было пустынно и тихо. Впереди, немым укором всему городу - его грязи, порокам и этой ночной, притаившейся жестокости - возвышался памятник Второму Пророку Верховного, Ремусу Стойкому. Каменный взор святого был устремлён куда-то поверх крыш, в небеса, которые здесь, в Горгороде, вечно были затянуты дымом и туманом. А позади него, подавляя своим масштабом, вздымалась в ночное небо громада Собора Стойкости на Крови. Его шпили и аркбутаны были подсвечены сотнями магических эфирных ламп, отчего гигантское сооружение казалось парящим, неземным, холодным и абсолютно чуждым всей этой кишащей у его подножия человеческой возне.

Грэм, проходя мимо, машинально, почти неосознанно, приложил два пальца ко лбу, затем к груди - старый, забытый жест, заученный в детстве. Жест уважения, просьбы… или покаяния. Он сразу же опустил руку, словно поймав себя на чём-то постыдном, и ускорил шаг, сворачивая в тёмный проулок, ведущий к дому, где царила другая вера - вера в информацию, силу и умение выживать в паутине лжи.

Минув еще нескольо улиц, они оказались у дома мадам Гоше. Высокий, строгий особняк в Золотом квартале казался спящим, но Грэм знал - за его стенами кипит своя, тихая и опасная жизнь. Это было странное место: сюда стекались не для шумных попоек, а для тихих бесед, заключения сделок и обмена информацией под видом игры в карты. Притон для элиты.

Он постучал тяжёлым молотком. Дверь открыл слуга, с каменным лицом и прищуром. У Грэма мелькнуло смутное узнавание, но вспомнить, где он его видел, так и не удалось. Новенький. Или не очень.

- Личное дело к мадам, - громко и отчетливо сказал Грэм.

Слуга скептически окинул взглядом их помятые,всё ещё несущие следы битвы мундиры - у Грэма болтался оторванный рукав.

-Мадам не принимает, - отчеканил он и попытался закрыть дверь.

Грэм сунул в проём сапог. Дверь упёрлась в него. Слуга, несмотря на сухопарость, оказался на удивление силён. Пришлось налечь плечом, помогая себе. Вместе с Куммом они ввалились в просторную, выстланную коврами прихожую. Слуга протестовал, но Грэм уже шёл мимо, распахивая следующую дверь.

Они вступили в главный зал. Просторное, залитое мягким светом люстр и бра помещение. За столами из тёмного дерева, в глубоких креслах, сидели люди в дорогих, но не кричащих одеждах. Одни неспешно играли в карты, другие тихо беседовали, кто-то с газетой в руке отдыхал у камина. На их появление обернулись не все - лишь несколько пар глаз скользнули по ним с лёгким, брезгливым удивлением. Воцарилась тишайшая, давящая пауза, нарушаемая лишь тиканьем маятниковых часов в углу.

Грэм, не смущаясь, повторил, обращаясь уже ко всему залу:

-Позовите мадам Гоше. Дело не терпит.

Слуга с прищуром, всё так же молча, бросил на него взгляд, полный немого обещания, и скрылся на верхнем этаже. Грэм остался стоять посреди этого тихого, пахнущего воском, дорогим табаком и тайнами омута, чувствуя, как на него давит сама эта безупречная, смертельно опасная тишина.

Спустя короткое время, за которое люди в зале то и дело бросали на них взгляды и тихо переваривались, на верхней площадке, словно материализовавшись из самого воздуха, появилась она.

Мадам Гоше. Она была в платье глубокого тёмно-синего цвета, оттенка ночного неба перед грозой. На плечах лежала тончайшая шаль с причудливой вышивкой. Волосы были убраны в сложную, но элегантную причёску, лицо - безупречно, с лёгким намёком на макияж, скрывающим следы бессонницы или волнения. Она смотрела сверху вниз, и в её карих глазах не было ни страха, ни гнева. Было лишь холодное, отточенное любопытство и… лёгкая усталость, будто она давно ожидала этого визита и уже подготовила ответы.

Кумм, увидев её, непроизвольно ахнул - негромко, почти про себя. Она действительно была поразительна. Не молодостью, а той сконцентрированной, опасной силой, что исходила от каждого её движения.

Она медленно, не спеша, начала спускаться по лестнице, её рука лежала на резной дубовой периле.

-И незачем так кричать, сержант, - произнесла она. Голос был низковатым для женщины, спокойным, бархатистым, как хороший коньяк. - Вы распугаете моих гостей. Чем обязанa столь… энергичному визиту?

Пройдя через несколько тихих коридоров, обитых темным деревом и увешанных картинами - идиллические пейзажи соседствовали со сценами кровавой охоты на оленей и кабанов, - они оказались в просторной библиотеке. Это была не кладовая для книг, а просторный, жилой зал. Высокие стеллажи из черного дерева, уходившие под потолок, были заполнены ровными рядами переплетов. В воздухе витал запах старой бумаги, дорогой кожи и слабого, пряного аромата, исходившего от мадам Гоше. Глубокие кожаные кресла стояли у камина и вокруг небольшого круглого стола из полированного ореха. За большим окном в свинцовых переплетах виднелся крошечный, ухоженный внутренний дворик.

Мадам Гоше жестом пригласила их к столу. Грэм сел в кресло, ощутив его податливую мягкость, но сам он оставался напряженным, как пружина. Кумм устроился чопорно, положив блокнот на колени, - его официальный вид странно контрастировал с домашней обстановкой.

Хозяйка дома дёрнула за шнур звонка. Вошла немолодая, невозмутимая служанка, внесла на серебряном подносе хрустальный кувшин и три бокала. Беззвучно разлила темно-рубиновую жидкость - густое, выдержанное вино. Мадам Гоше легким движением пальцев отпустила её.

- Итак, сержант, - начала она, прежде чем Грэм успел открыть рот. - Вы ворвались в мой дом с криками об убийстве. Чем я могу помочь имперской страже? - Её тон был вежливым, но в нём сквозила лёгкая насмешка.

- Информацией, - отрезал Грэм, не прикасаясь к бокалу. - Откуда вы знали, что тело Урина Галеона лежит под Мостом прачек? Кто прислал мне ту записку?

Мадам Гоше неспеша достала из складок платья изящную длинную трубку с тонким мундштуком. Она положила в чашечку щепотку ароматного табака. Кумм, действуя на автомате, чиркнул спичкой и поднёс огонёк. Мадам улыбнулась ему - тепло, почти матерински. Кумм отвёл взгляд, и Грэму показалось, что уши молодого стражника слегка покраснели.

Выпустив струйку дымка, она ответила:

- Записку? Милый сержант, понятия не имею, о чём вы. Возможно, это была… личная инициатива кого-то из моей прислуги. Они иногда бывают чрезмерно услужливы.

Грэм почувствовал, как терпение, и без того тонкое, начало лопаться.

- Личная инициатива? - Его голос зазвенел, как натянутая струна. - А покупка кольца убитого работорговца у карманника - это тоже личная инициатива? И последующее убийство этого карманника эфирным зарядом в его же квартире - тоже?

На лице мадам Гоше мелькнуло искреннее, быстрое удивление. Оно было таким мимолётным, что Грэм едва успел его зафиксировать. Затем её черты снова стали гладкими и невозмутимыми. «Убийство? Я и не знала, что его убили. Какая жалость». В её голосе не было ни капли сожаления.

- Хорошо, - прошипел Грэм, наклоняясь вперед. - Допустим, с кольцом я ошибся. Но про тело. Кто сообщил?

Мадам Гоше сделала медленную затяжку.

- Моя… служанка. Улиса. Бедняжка. Она была рабыней Галеона. Вы, наверное, слышали, какой это был мерзкий человек. Я освободила её, но она осталась со мной. Это она утром прибежала в ужасе, сказала, что видела своего бывшего хозяина мёртвым под мостом. Я, естественно, сочла долгом сообщить страже. Через слугу. Если хотите, я позову её. Она подтвердит.

Грэм откинулся в кресло, его взгляд стал тяжёлым, оценивающим.

- Интересно, мадам… а что я найду, если прямо сейчас вызову сюда полдюжины стражников и мы начнём обыскивать этот ваш милый дом сверху донизу? Сколько ещё «личных инициатив» и вещичек покойного Галеона мы откопаем?

Мадам Гоше улыбнулась. Улыбка была широкой, искренней и от этого вдвойне опасной.

- Милый Грэм… простите, сержант. Вы же этого не сделаете.

В её тоне была не угроза, а констатация факта. Она знала что-то, чего не знал он. Или помнила то, что он предпочёл бы забыть.

Она снова позвонила в колокольчик. Вошедшей служанке было приказано привести Улису.

Наступили минуты тягучего, неловкого молчания. Кумм начал нетерпеливо ёрзать в кресле, его пальцы барабанили по обложке блокнота. Грэм же, напротив, будто сдался. Он взял свой бокал, сделал большой глоток вина. Напиток был тёплым, плотным, с терпким послевкусием специй и дуба. Он разлился по жилам, смягчая острые углы усталости и гнева. Грэм откинулся на спинку кресла, позволив себе на мгновение просто сидеть, наблюдать за игрой света в хрустале и за невозмутимым лицом женщины, которая играла с ним, как кошка с мышью. Играла слишком хорошо, чтобы быть просто содержанкой с тёмным прошлым. Он знал это. И ненавидел эту уверенность в ней почти так же сильно, как ненавидел тупик, в который снова упёрлось расследование.

В библиотеку вошла Улиса. Она двигалась тихо, почти бесшумно, словно боялась потревожить воздух. На ней было простое, но чистое серое платье служанки. Её темные волосы были аккуратно убраны, а на тонкой шее, там где раньше жгла магическая метка, теперь был лишь бледный, едва заметный шрам, похожий на разорванную цепь. Она избегала смотреть в глаза мужчинам.

Мадам Гоше, всё так же невозмутимая, жестом уступила ей своё кресло у стола. Когда Улиса проходила мимо, Гоше едва заметно коснулась её локтя - жест одновременно ободряющий и властный. Эльфийка села, сложив руки на коленях, и уставилась на свои тонкие пальцы.

Грэм откашлялся, заставив себя говорить мягче, чем обычно.

- Улиса, тебя не накажут. Мы просто хотим понять, что случилось. Расскажи, как ты нашла тело.

Голос эльфийки был тихим, монотонным, будто она зачитывала заученную молитву.

- Я пришла стирать. Увидела под мостом. Узнала его. Испугалась… подумали бы, что это я. Он ведь… он был ужасен.

И она начала рассказывать. Не связно, а обрывками, как всплывающие из тёмной воды пузыри: побои за малейшую провинность, холодный каменный пол подвала, голод, руки чужих мужчин, запах дешёвого вина и дорогого табака, смешанный с её собственным страхом. Она не рыдала, слёз не было - они, казалось, высохли в ней давно.

Кумм быстро записывал, но на его лице читалось непонимание. Зачем так мягко? Она же вещь. Рабыня. Пусть и отпущенная.

Грэм слушал, и его собственное лицо становилось всё мрачнее. В голове всплывали образы, которые он годами старался топить в вине: не эти портовые задворки, а зелёные, потом чёрные от гари леса Сафарида. Колонны. Не орков - эльфов. Мужчин, женщин, детей, скованных одной цепью. Их пустые глаза. Тогда, в пылу кампании, в угаре мести за погибших товарищей, это казалось справедливым. Они были врагами. Дикарями. Ниже людей. А теперь эта «вещь» сидела перед ним и тихим голосом рассказывала о таком же, всего лишь более личном, аде. Горячка войны давно спала, оставив после себя лишь холодный, тяжёлый осадок. Он смотрел на Улису и впервые за долгие годы видел не «эльфийку», а изуродованную жизнь.

- А что ещё ты слышала у него в доме? - спросил он, когда она замолчала. - Может, имена? Разговоры о делах?

- Он боялся некоторых гостей, - прошептала Улиса. - Они приходили ночью. Говорили тихо, но иногда кричали. Что-то про «поставки», что он «подводит». Однажды… однажды они его били. Прямо в кабинете. На следующий день он был в ярости, избил всех рабов… а Назрика… мальчика… совсем юного… - Голос её оборвался.

Кумм, не глядя на неё, задал вопрос, который вертелся у него с крыши:

- Они говорили «Слава грядущим»?

Улиса вздрогнула, её плечи сжались. «Да… что-то такое. Он их так боялся.

Грэм перевёл дух.

- А орки? Упоминался ли орк по имени Харфунг?

При этом имени Улиса непроизвольно взглянула на мадам Гоше, всё ещё стоявшую у её кресла, как тень. Та ответила ей тёплой, ободряющей улыбкой.

Грэм хмыкнул - низко, невесело.

- Мадам, - сказал он, не отрывая взгляда от Улисы. - Прошу вас, оставьте нас наедине с девушкой.

Гоше подняла бровь, но не стала спорить. Грэм кивнул Кумму. Тот встал, подошёл к хозяйке дома, и с безупречной, почти церемонной вежливостью взял её под локоть.

- Позвольте проводить вас, мадам. - Он вывел её из библиотеки и вышел сам, оставшись дежурить за закрытой дверью, спиной к комнате.

Когда щелчок замка прозвучал окончательно, Улиса вздохнула, будто с неё сняли тяжёлый груз.

- Хозяйка… госпожа… - она спуталась в терминах, - она добра ко мне. Но…

- Теперь говори только мне, - мягко сказал Грэм. - Городская стража может взять тебя под защиту.

В её глазах, впервые поднятых на него, мелькнула не надежда, а горькая, усталая ирония.

- Защиту?

Он протянул свою большую, шрамированную руку и положил её поверх её маленьких, сложенных ладоней. Его прикосновение было неожиданно бережным.

- Мы не причиним тебе зла. Я знаю, что ты ни при чем в этом деле.

Она посмотрела на его руку, потом в его глаза - зелёные, усталые, но сейчас не лживые.

- Он…упоминался. С ним были дела. Но какие… я не знаю. Я редко прислуживала при таких разговорах. Только убирала после.

Грэм кивнул, медленно убирая руку.

- Спасибо, Улиса. Это важно. И ещё… не покидай город. Даже несмотря на то, что ты теперь свободна.

Он произнёс последнее слово намеренно, чётко. Улиса замерла, её губы беззвучно повторили его.

- Свободна…- выдохнула она шёпотом, как будто пробуя на вкус странное, незнакомое слово. Слово, которое, возможно, уже ничего не значило, а возможно, значило всё.

Дверь дома мадам Гоше закрылась за ними с мягким, но окончательным щелчком. Утренний свет, теперь уже яркий и нахальный, ударил Грэму в глаза. Он замер на секунду, втягивая в легкие прохладный, пропитанный городскими запахами воздух, словно пытался смыть с себя сладковатую ауру дорогих духов, лжи и старой боли. Внутри него что-то переключилось. Сумбурная ярость и растерянность уступили место холодной, тяжелой сосредоточенности. Картина прояснялась, мазок за мазком, и краски были всё темнее.

Они свернули на оживленную улицу. Кумм, выдержав паузу, спросил с тем отстраненным любопытством, с каким обсуждают погоду:

-Почему вы с ней так… мягко? Она же рабыня. Бывшая, не суть.

Грэм,не сбавляя шага, поправил его, и в его голосе прозвучала усталая твердость:

-Она свободна. Цепь разорвана. Да, я сам такого не видывал, чтобы эльфов отпускали. Статус её неясен, да. Но рабыней она больше не является. И, рядовой, запомни: с разными людьми - и эльфы тут не исключение - нужен разный подход. Кого-то нужно сломать грубостью, а кого-то… - он на мгновение вспомнил испуганные, пустые глаза в колоннах пленных, - кого-то нужно просто дать выговориться. Это не слабость. Это инструмент.

Кумм взглянул на него, и в его ясных голубых глазах читалось непонимание, граничащее с легким презрением.

-Я всё равно не вижу разницы. Будь она трижды отпущенная - она эльф. Низшее создание. Так учит Верховный. Их удел - подчинение. Иное - ересь.

Грэм резко остановился и посмотрел на молодого стражника так, будто видел впервые. Перед ним стоял идеальный продукт империи: вышколенный, дисциплинированный, с непоколебимой, как гранитная плита, картиной мира. То, что говорил Кумм, было нормой. Здравым смыслом. А то, что чувствовал Грэм, глядя на Улису - этот старый, скребущий изнутри стыд, - было… личным срывом. Отклонением. Ох, помоги мне, Верховный, - мелькнула в голове бессильная мысль. Как же я во всем этом запутался.

Он отвернулся, снова зашагал, нащупывая в кармане трубку.

-Ладно. Теорию оставим. Факты. Улиса подтвердила: Галеон боялся людей, которые говорили «Слава грядущим». У него были проблемы с «поставками». И Харфунг упоминался. Значит, нам всё равно нужно к орку. Если даже он не присылал своих головорезов «сворачивать» Галеона, то он наверняка в курсе, с кем тот связывался и кому был должен.

Он набил трубку, по привычке похлопал по карманам и, не найдя спичек, прошипел проклятие, в котором смешались имена мелких божков и физиологические подробности.

Кумм, не говоря ни слова, протянул ему уже знакомый коробок. Грэм взял, чиркнул, глубоко затянулся. Дым ардинского табака, горький и землистый, на время перебил городскую вонь.

-Спасибо, - буркнул он, и в углу его глаза опять дрогнуло что-то вроде улыбки. - Но сначала - переодеться и жрать. Ночка была не сахар, а следующая может вообще не наступить, если пойдём к Харфунгу в чем мать родила и на пустой желудок.

Они зашагали к казармам, и Грэм, под свист кипящего в голове котла, уже строил план. Нужно найти Трулея, лейтенанта портовой стражи. Он их проводник в логово. И нужно быть готовым ко всему. Орки не любят незваных гостей, а орк-криминальный авторитет - и подавно. Но теперь Грэм шёл не просто за очередной уликой. Он шёл за ответом, который, он чувствовал, лежал гораздо глубже простых долговых разборок. И каждый шаг по направлению к порту отдавался в его душе глухим, тревожным эхом, в котором сливались шёпот «грядущих», хрип убитого карманника и тихий, испуганный голос эльфийки, повторяющей слово «свобода» как заклинание, в которое она сама не верила.

Утром следующего дня Грэм и Кумм встретились у ворот казарм. Грэм преобразился: щёки гладко выбриты, кираса, хоть и старая, лоснилась под потёртыми ремнями, сапоги отдавали слабым запахом ворвани и усердной чистки. Он знал - Харфунг терпеть не мог беспорядка, а уж городских стражников, которых и так презирал, воспринимал всерьёз лишь тогда, когда те выглядели с иголочки. Этот орк был не из тех, кого можно впечатлить силой. Только демонстрацией порядка. Его порядка.

- Сначала - в портовую сторожку, - объяснил Грэм Куму, поправляя на поясе дубинку. - Через Трулея выйдем на связь. Самому соваться в «Пустынный камень» без приглашения - верный способ стать частью портового дренажа.

Они вышли за ворота. Караульный рядовой отсалютовал, ударив кулаком в грудь. Грэм ответил тем же - чётко, жёстко, но затем, почти незаметно, коснулся двумя пальцами лба. Кумм приподнял бровь, но промолчал. Это был знак церковного приветствия, короткое обращение к Верховному. Грэм ловил себя на том, что делал его всё чаще в последнее время. Старость? Или просто некому больше молиться?

Он поймал проезжающий мимо экипаж - убогую, скрипучую повозку, запряжённую тощей клячей. Указал адрес портовой сторожки и кинул несколько медяков в жестяную банку у ног возницы. Тот кивнул, не оборачиваясь.

Ехали молча. Колёса подпрыгивали на брусчатке, экипаж скрипел всеми суставами. Мимо плыла городская суета - крики торговцев, рёв грузчиков, запах гнили и свежей рыбы. Грэм смотрел в окно, но мысли его кружились вокруг дела, как вороньё над падалью. И где-то в самой глубине, в тёмном, забытом углу сознания, сидела та маленькая, худенькая эльфийка с глазами, в которых потухли все звёзды.

- Они убьют её, - тихо сказал Грэм, нарушив молчание.

- Кого? Гоше? Вполне возможно, - рассеянно ответил Кумм, не отрываясь от блокнота, в который что-то строчил мелким, аккуратным почерком.

- Гоше вывернется. У неё свои игры. Я про Улису.

Кумм наконец поднял взгляд, лицо его было гладким и холодным.

- Улису? Какое наше дело до этой… грязной крови алкаинрин? - Он сплюнул себе под ноги, жест был грубым, почти оскорбительным.

- Может, и никакое. А может, всё-таки… - Грэм не закончил. Экипаж остановился.

Портовая сторожка была одноэтажной, приземистой постройкой из почерневшего от влаги и копоти камня. Воздух здесь гудел и вонял по-иному - не городской гнилью, а морской солью, смолой, рыбой и человеческим потом в промышленных масштабах.

Лейтенант Трулей встретил их без радости. Человек лет сорока, с одутловатым лицом, вечно недовольным выражением губ и глазами, которые видели слишком много, чтобы чему-то удивляться. Увидев Грэма в парадном - относительно - виде, он лишь хмыкнул. Увидев Кума - поморщился, будто почуял запах чужака.

- Чего надо, Грэм? Портовые дела - наши дела. Нечего сюда нос совать.

- Нужна встреча с Харфунгом. Официальная. От лица стражи.

Трулей перевёл взгляд на Кума, потом обратно на Грэма. - И кто это такой? Надзиратель?

- За него можно не переживать, - сухо сказал Грэм. Многие знали, что Трулей и портовая стража работают с Харфунгом. Или, по крайней мере, догадывались. Здесь царило хлипкое, кровавое равновесие: орк контролировал порт, стража делала вид, что контролирует орка, и все были довольны, пока не лезли в чужие корыта.

Трулей тяжко вздохнул, почесал щетинистый подбородок.

- Попробую. Не обещаю. Он сейчас… не в духе.

Когда он уже выходил, Грэм добавил, понизив голос: - Скажи ему, я хочу поговорить о «Грядущем».

Трулей скривился, будто услышал непристойность, но в его глазах мелькнуло непонимание, а не испуг. Он просто не знал, о чём речь. Кивнул и вышел.

Грэм и Кумм поднялись на второй этаж, в казённую комнатушку Трулея, чтобы не мозолить глаза подозрительно поглядывающим портовым стражникам. Комната была захламлена: груды бумаг, потрёпанные уставы, пустые бутылки из-под дешёвого рома. Пахло потом, табаком и отчаянием.

Пока Кумм расспрашивал об обстановке в порту, Грэм, не стесняясь, начал шарить по ящикам старого дубового стола. Он нашёл то, что искал - замутнённую бутылку без этикетки, на дне которой плескалась жидкость цвета старого мёда. Вытащил два потрёпанных глиняных чашки, налил в одну крепкого чаю из жестяного чайника на печурке, затем щедро дополнил содержимым бутылки. Предложил Кумму - тот отказался, сжав губы.

- Твоя потеря, - буркнул Грэм, сделав глоток. Огонь распространился по желудку, согревая и притупляя острые углы усталости.

Разговор тянулся вяло. Кумм строчил в блокнот. Грэм смотрел в зарешеченное окно, за которым клубился портовый смог. Он думал об Улисе. О словах «Слава грядущим». О том, как Харфунг, всегда активный, как хищник, теперь не покидал своего логова.

Трулей вернулся спустя несколько часов. Он был бледен и обливался потом, будто пробежал не одну милю.

- Согласен, - выдохнул он, опускаясь на стул. - Бездна его забери, согласен. В «Камне».

Грэм кивнул. - Что-то ещё? В порту спокойно?

Трулей пожал плечами, но в его движении была нервная скованность. - Вроде всё как обычно. Пьянки, кражи, резня из-за баб или долгов. Только… - он помялся, - только люди Харфунга стали дохнуть чуть чаще, чем обычно. Странные смерти. Не в драках. Как будто… сгнили изнутри. А сам он, да, сидит в своей берлоге, будто ждёт бури. Или сам её готовит.

Грэм переглянулся с Куммом. В воздухе пахло уже не просто преступностью. Пахло чем-то большим. Чем-то, что начинало выползать из щелей этого гнилого порта, шепча слова о грядущем рассвете.

- Ладно, - поднялся Грэм, допивая остатки бренди. Он бросил на стол монету - за информацию и за выпивку. - Если что-то изменится - дашь знать.

Они вышли в уже сгущающиеся портовые сумерки. Воздух стал тяжёлым, влажным, пропитанным предчувствием. До встречи с орком оставался час. Грэм потрогал рукоять пистоля на поясе. На этот раз, чувствовал он, простой демонстрацией порядка не обойтись.

Грэм и Кумм миновали несколько суетливых, узких улочек, где воздух густо пах рыбой, застоялой водой и вековой грязью. Старый порт жил по своим законам, и «Пустынный камень» был его неприступной крепостью. Здание выделялось не размерами, а качеством: толстые стены из тёмного камня, решётки на окнах, массивная дубовая дверь с бронзовой молотком в виде сжатого кулака.

Внутри царил оживлённый, но странно упорядоченный хаос. Воздух был густым от табачного дыма, пота и запаха дешёвого рома, но - на удивление - чистым. В углу на маленькой сцене девушка в блёстках и перьях, чья одежда практически не прикрывала тело.

На них сразу обратил внимание крупный, широкоплечий мужчина с лицом, изрезанным шрамами и бесстрастным взглядом профессионального вышибалы. Он преградил им дорогу, не говоря ни слова.

- От Трулея, - коротко бросил Грэм.

Вышибала осмотрел их с ног до головы, медленно кивнул и жестом велел следовать. Он провёл их через шумный зал к узкой лестнице в глубине помещения. На втором этаже коридор был тихим и тёмным, пахло воском и дорогим деревом. У последней двери, массивной и глухой, вышибала постучал особым ритмом и отступил в сторону.

Их впустили внутрь.

Кабинет Харфунга был просторным, но аскетичным. Никакой показной роскоши - только добротная мебель из тёмного дерева, сейф в углу, карта побережья на стене и огромное окно, выходящее на порт. Сам орк восседал за столом, похожим на обтёсанный топором кусок скалы. Он был массивным даже для своего вида, его зелёная кожа покрыта сетью старых шрамов, один глаз прикрыт повязкой. Второй, жёлтый и пронзительный, изучал вошедших без тени дружелюбия, но и без открытой вражды.

Грэм отдал короткое, формальное приветствие и представил Кума. Харфунг ответил кивком - вежливость, хоть и вымученная, всё же соблюдалась.

- Сержант Грэм, - голос орка был низким, словно перекатывающиеся камни. - Уж не передумал ли за столько лет?

Он вдруг подбросил в руке маленький кожаный мешочек, из которого звякнули монеты, а затем громко, грубо рассмеялся, обнажив клыки.

Грэм лишь хмыкнул, отводя взгляд. Кумм удивлённо приподнял бровь, но сохранил молчание. История висела в воздухе тяжёлым, невысказанным грузом.

- Знаком ли тебе Урин Галеон? - спросил Грэм, опуская прошлое.

- Слышал имя, - равнодушно ответил Харфунг, поглаживая резной набалдашник своей трости. - Работорговец. Игрок. Чем он тебе интересен?

Грэм перевёл взгляд на двух орков, сидевших на низком диване у стены. Они не шевелились, но в их позах читалась готовность. Соотношение сил, как и много лет назад, было не в его пользу. Силу тут применять было безумием.

- Знаю, что вы с ним обсуждали «Грядущее», - сказал Грэм, делая ставку. - И славу, которую оно принесёт.

Жёлтый глаз Харфунга сузился. Он не двигался с места, но атмосфера в комнате натянулась, как струна. Медленно, почти небрежно, он махнул рукой в сторону охранников. Те молча встали и вышли, плотно закрыв за собой дверь.

- Что тебе известно? - спросил орк, и в его голосе впервые появился металлический отзвук.

Грэм понимал, что знает он на самом деле не так много. В основном - догадки, обрывки. Он пошёл ва-банк.

- Знаю про эксперименты. Про производство. И что оно, судя по всему, идёт не очень, раз приходится сворачиваться. - Он на секунду задумался, стоит ли упоминать возможные разборки с синдикатом, но решил не рисковать.

В этот момент, к его удивлению, в разговор вступил Кумм. Голос молодого стражника звучал чётко и холодно: «Нам также известно, что эксперименты вызвали разлад между вами и теми, кто их проводит. Поэтому ваши люди пропадают.»

Мальчишка молодец, - мелькнуло в голове у Грэма. Сообразил, куда ветер дует. Но чертовски рискованно.

Грэм встал чуть свободнее, перенося вес тела. «Думаю, мы можем быть друг другу полезны.»

Харфунг слушал, не перебивая, его лицо оставалось каменной маской. Когда они закончили, он указал на кресла. «Садитесь.»

Они сели. Орк откинулся на своём массивном кресле, сложил руки на животе. «Удивительно, что вы ещё живы, - произнёс он наконец. - При том, как глубоко копнули.»

Грэм с трудом подавил довольную ухмылку. Попали в точку.

- У них глаза и уши повсюду, - продолжил Харфунг, и в его голосе прозвучала непривычная нота - не страх, а холодная, расчётливая ярость. - Два стражника - либо бесконечные идиоты, либо храбрецы. Что, впрочем, не отменяет первого.» Он тяжело вздохнул. «Я не знаю, кому могу доверять даже среди своих. Всё это жвали (дерьмо, по-орочьи) зашло слишком далеко. Я сижу здесь, не выходя, уже который день. А ещё на прошлой неделе тот, кто посмел бы на меня напасть, умер бы от приступа смеха. Теперь всё валится из рук.

- Так помоги нам, - сказал Грэм, слегка подавшись вперёд.

Харфунг нахмурился, его единственный глаз уставился в пространство между ними.

- Не знаю, что я могу сделать. Я и сам не до конца знаю, где их логово. Они используют бухты на северном побережье - их там сотни. И как-то попадают в город, но как - не смог понять. Люди, которых я посылал следить, пропали. А на прошлой неделе… - Он замолчал, его могучие пальцы сжали подлокотники кресла так, что дерево затрещало. - На прошлой неделе мне прямо в дом подкинули мешок. В нём была… содранная кожа. Моего лучшего следопыта. Прямо в дом! - его голос на мгновение сорвался на рык, полный бессильной ярости.

Он сделал паузу, чтобы взять себя в руки. «Но идея у меня есть. Они используют Каменные тропы. Старые тоннели под городом. Должны оставаться метки, чтобы находить путь. За гномов я не переживаю - вряд ли они оставили бы таких соседей в живых. Но своего следопыта я потерял. А где взять другого…» Он посмотрел прямо на Грэма.

-И ещё кое-что. Ты не первый, кто тянется к Галеону, как к дохлой крысе. Вчера ночью… - Харфунг прикусил трубку, и его голос опустился до тихого, опасного ворчания. - Мимо всей мои охраны, мимо стражей у дверей, прошмыгнул один тип. Лицо - будто из доломита высекли. Холодный, без единой морщины. И выспрашивал то же самое. Кто, зачем, кому Галеон был должен… - Орк пристально посмотрел на Грэма, и в его жёлтых глазах вспыхнуло нечто среднее между злостью и… предостережением.

Они коротко попрощались. Харфунг больше не смеялся и не подбрасывал мешочки. Он просто сидел в своём кресле, огромный и внезапно уязвимый, как скала, которую подтачивает невидимая морская вода.

Каменное лицо, с прищуром. Мысль, как заноза, засела в мозгу Грэма, но каждый раз, когда он пытался ухватить её, всё расплывалось в серую, вязкую пелену. Как будто кто-то намеренно засыпал воспоминания пеплом.

- Где я его видел? - Грэм стиснул зубы, вдавливаясь в туман. В ответ в висках застучали тяжёлые молоты, мир накренился. Тошнота подкатила внезапно и яростно, сжав горло спазмом. Он шатнулся и ухватился за ржавый фонарный столб, единственную опору в этом внезапно плывущем мире. Кумм что-то сказал, его голос донёсся будто из-под толстой воды - глухой и бессмысленный.

Нет! - мысленно взревел Грэм и снова ринулся на ментальную стену. Не думая, а ломая, как учили штурмовать укрепления: всем весом, отчаянно, с готовностью разбиться. Под этим напором барьер дрогнул. Затрещал. И рухнул.

Его вырвало - судорожно, мучительно, на грязные камни мостовой. А за тошнотой хлынули воспоминания, сбивая с ног уже не телом, а напором образов.

Десять лет назад. Дверца начищенной кареты. Её открывает та самая бесстрастная рука. Мелькает профиль Гоше. Рассвет в её будуаре. Тот же слуга молча ставит на столик поднос с запиской и бутылкой старого ардинского кларета. Утро в сторожке. Те же мёртвые глаза, тот же прищур. Конверт с печатью мадам, внутри - лаконичная весть о трупе под Мостом прачек…

Поток остановился так же внезапно, как и начался. Грэм, тяжело дыша, обмяк на столбе. Мир медленно возвращался в фокус.

- Слуга… - выдохнул он, и это слово прозвучало хрипло и грязно, как предсмертный хрип.

-Какой слуга? - Кумм стоял рядом, бледный, со свистком руке, вглядываясь в лицо сержанта.

- Слуга… мадам Гоше. Отступник, - Грэм выплюнул последнее слово, чувствуя, как от него мутится в желудке. Отступники. Те, кто продал душу не за золото, а за знание, что жжёт разум. Они были хуже любой портовой швали.

Он оттолкнулся от столба, чтобы двинуться, но ноги подкосились. Кумм ловко подхватил его под локоть, оттягивая от лужицы на мостовой.

-Он влез тебе в голову, - сказал рядовой, и в его голосе впервые прозвучало нечто большее, чем долг или любопытство - холодный, безличный ужас перед непознанным. - Не думай о нём. Чем меньше о нём думаешь, тем меньше он может к тебе прицепиться.

Не теряя времени Грэм, поймал первый попавшийся экипаж.

- Куда? - спросил возница.

- К дому мадам Гоше,- бросил Грэм, втаскивая за собой Кума. - И поживее.

Повозка рванула с места, и Грэм, глядя на мелькающие огни порта, понимал: пазл складывался. Но картина, которая возникала, была чудовищной. И в самом её центре, окружённая тенями и секретами, стояла женщина в тёмно-синем платье, знавшая ответы на все вопросы. Пора было требовать их в полный голос.

Экипаж даже не успел полностью остановиться у дома мадам Гоше, как Грэм уже спрыгнул на брусчатку, за ним - Кумм. Воздух здесь, в тихом переулке, был пропитан не только запахом воска и духов, но и чем-то новым, тревожным - пылью, вздыбленной грубыми руками, и слабым, но явственным металлическим духом крови.

Глава 6. Пепел.

Прямо у входной двери, которая была неестественно распахнута, стояли двое. Не слуги в ливреях, а крепко сбитые мужчины в простой, тёмной одежде, с пустыми, бдительными лицами. Их позы говорили о привычке к насилию.

- Мадам сегодня не принимает, - сказал один из них, блокируя путь. Его голос был безразличным, как у человека, констатирующего погоду.

Грэм, не отвечая, краем глаза заглянул внутрь. В прихожей царил разгром. Кто-то методично и грубо обыскивал дом: картины сдёрнуты, вазы разбиты, книги из библиотеки были разбросаны по полу, их перелистывали и швыряли в стороны. Это были не стражники. Слишком хаотично, слишком зло.

Неужели они действуют так быстро?

Интуиция, наточенная годами в грязи и крови, подсказала единственный ход. Грэм сделал шаг вперёд, опустив руку к дубинке, и произнёс тихо, но чётко:

-Слава Грядущим.

Эффект был мгновенным. Двое охранников переглянулись. Не было ни удивления, ни радости - лишь холодное признание. Один из них кивнул в сторону дома:

-Другой уже наверху. Проходите.

Другой. Значит, здесь уже есть свой «посвящённый». Грэм и Кумм прошли внутрь, кивнув ещё двум мужчинам, которые рылись в ящиках резного комода в прихожей. Те едва взглянули на них. Чужаки в своих же логовах.

Они поднялись по лестнице. Дом, ещё недавно воплощавший утончённый порядок, был опустошён, будто по нему пронеслась не орочья орда, а стая методичных, безжалостных саранчи. Со стен свисали порванные обои, на ступенях валялись обломки фарфора.

Наверху, из одной из распахнутых дверей, вышел человек. Седеющий, с обветренным лицом ремесленника и холодными, пронзительными глазами. Грэм узнал его мгновенно: старик Гарн, живший этажом ниже в его же общежитии. Тот, кто вечно жаловался на сквозняки и ворчал, завидя стражников.

Гарн искося взглянул на них, и на его лице мелькнуло не удивление, а расчётливая оценка.

-Вот не ждал, - произнёс он сиплым голосом. - Так ловко скрывался, сержант. И не подавал виду.

По спине Грэма пробежали ледяные мурашки. Гнев, острый и ядовитый, вскипел в груди. Ему захотелось тут же, на месте, раскроить этому «соседу» череп дубинкой. Но он сдержался, стиснув зубы.

- Какого тролля здесь происходит? - хрипло спросил Грэм, делая вид, что принимает правила игры. - Неужели приходится действовать так открыто?

Гарн пожал плечами, его взгляд скользнул по безупречной форме Кума, задержавшись на мгновение дольше, чем нужно.

-Знаю не больше твоего. Приказ - найти всё, что связано с Гоше и её шашнями. - Он мотнул головой вглубь коридора. - Проходи дальше. Там ещё один наш… пытается выкурить треклятую шлюху с её мерзкой эльфийкой из кабинета. Дверь у неё не простая, не поддаётся.

В страже. Мысль ударила, как обухом. Грэм почувствовал, как кровь отливает от лица. Он глянул на Кума. Тот стоял неподвижно, лицо - каменная маска, но в глазах читалось предельное напряжение. Он готов был проглотить язык, лишь бы не выдать себя.

Можно ли ему доверять? Сейчас выбора не было.

Они двинулись дальше, в конец коридора, где свет из большой гостиной лился через распахнутую дверь. Комната, когда-то уютная и изысканная, была превращена в полигон для грубого поиска: книги с шкафов сметены на пол, диваны вспороты ножами, в поисках тайников. В дальнем конце комнаты, у стены, почти скрытая разваленным книжным шкафом, была дверь. Простая, дубовая, но сейчас она казалась бастионом.

Спиной к ней, широко расставив ноги, опираясь единственной рукой о косяк, стоял капитан Крувак Улм.

У ног его, в нелепой, раскидистой позе, лежал слуга в тёмно-бордовой ливрее. Слуга мадам Гоше, тот самый с каменным лицом. Алдрик, Грэм вдруг вспомнил его имя. Молодой, сухой, с действительно, буд-то высеченым из камня лицом. Теперь это лицо было обращено к потолку, глаза остекленели, а на камзоле, ниже груди, расплывалось тёмное, липкое пятно. Лужа крови медленно ползла по паркету.

Улм не обернулся на шаги. Он кричал в дверь, и его голос, всегда сдержанный, командный, теперь был искажён хриплой, неконтролируемой яростью:

-Гоше! Бездна тебя дери, открой и выйди по-хорошему! Взломаем - это лишь вопрос времени! Если думаешь, что Верховный упасёт тебя в этой мышеловке - ты глубоко заблуждаешься!

Ответа из-за двери не последовало. По крайней мере, Грэм ничего не услышал.

Улм, заслышав шаги прямо за спиной, начал оборачиваться, не прекращая крика:

-Очень вовремя! Поможешь…

Он замолчал. Его глаза, голубые и острые, уставились на Грэма. На лице капитана - этом высеченном из камня лице солдата - вспыхнуло не гнев, не радость. Чистое, животное изумление. Потом - мгновенное, леденящее понимание.

-Ты?.. Нет. Ты не мог быть… Я бы знал.

Он смотрел только на Грэма. И в этом взгляде, помимо шока, Грэм прочёл нечто худшее: холодный, профессиональный расчёт. Улм соображал быстрее. Его единственная рука метнулась к поясной кобуре.

Время замедлилось. Грэм увидел, как пальцы Улма срывают клапан, как выхватывается короткий, массивный эфирный пистоль. Увидел, как большой палец срывает предохранитель.

- Вниз! - рявкнул он, но Кумм уже действовал.

Молодой стражник рванулся вперёд, толкнул Грэма в сторону от линии огня, а сам отпрыгнул в противоположную. Воздух вздрогнул, раздалось знакомое шипение раскалённого кристалла, и ало-багровый луч, тонкий как игла, прочертил в воздухе дымящуюся черту там, где секунду назад было лицо Грэма. Запахло озоном и палёной шерстью ковра.

Грэм, откатившись, вскочил на ноги в низкой стойке. Ярость, сдержанная годы, вырвалась наружу. Он не думал. Действовали инстинкты, отточенные в сотнях драк. Он рванулся вперёд, низко пригнувшись.

Улм, потеряв цель, на мгновение замер, пытаясь найти Грэма в полумраке комнаты. Этого мгновения хватило.

Грэм врезался в него, как таран, обхватив за туловище ниже рук. Он почувствовал под формой твёрдые, жилистые мышцы, услышал хриплый выдох. Со всей силой, на которую был способен, он рванул капитана на себя и вбок, отшвырнув от двери. Они рухнули на пол, Грэм сверху. Удар о паркет оглушил Улма, пистоль выскользнул из его пальцев и откатился под диван.

Грэм, не давая опомниться, выхватил дубинку. Перед его глазами плясали красные пятна - ярость, предательство, память о спасённой когда-то жизни. Он занёс руку.

-Прости, капитан, - прохрипел он сквозь зубы и со всей силы ударил тяжёлым концом дубинки в висок Крувака Улма.

Раздался глухой, костяной стук. Тело капитана обмякло. Грэм надеялся, что не убил. Надеялся, но не был уверен.

В этот момент в дверь гостиной ворвался седовласый Гарн. Он увидел лежащего Улма и Грэма над ним. Его рука потянулась за пояс.

- Стражник! - крикнул Кумм.

Его выстрел прозвучал раньше. Эфирный луч, менее мощный, но смертоносный, ударил Гарну в центр груди. Тот отлетел к стене, словно кукла, и осел на пол, дымясь.

Шума они наделали изрядно. Снизу, топоча сапогами, уже мчались те, кто был в прихожей. Четверо. Вооружённые ножами, дубинами. Их лица были искажены не яростью, а холодной решимостью фанатиков.

Началась схватка - короткая, жестокая и беспощадная. Грэм и Кумм, прижатые спиной к стене, отбивались дубинками, пистолями, кулаками. Грэм повалил одного ударом в колено, Кумм выстрелил другому в ногу. Воздух наполнился криками, хрустом костей, запахом крови и гари.

И в самый разгар этой кашицы, на полу, капитан Улм застонал и приоткрыл глаза. Его взгляд, мутный от боли и сотрясения, нашёл своего пистоль под диваном. Одна рука. Но тренированные мышцы помнили всё. Он извился, дотянулся, схватил оружие. Заряда хватало ещё на один выстрел.

Его взгляд скользнул по спине Грэма, который в этот момент бился с двумя нападавшими. В жёлтых глазах Улма мелькнула борьба - долг, присяга, годы службы против новой, страшной верности. Или страх за дочь.

Он прицелился.

Но не в Грэма.

Пистоль дрогнул и выплюнул последний красный сноп в спину одного из нападавших на Грэма. Тот вскрикнул и рухнул, обжигая своего товарища.

Последний из фанатиков, увидев это, с диким рёвом кинулся не к Грэму, а к капитану. Длинный, тонкий нож блеснул в его руке.

- Нет! - успел крикнуть Грэм, отшвыривая второго противника.

Но было поздно. Нож вошёл по самую рукоять в бок Крувака Улма, под рёбра, туда, где не было кирасы. Капитан выгнулся, из его горла вырвался не крик, а короткий, хриплый выдох. Фанатик, пытаясь вытащить клинок, дёрнул руку - и Улм забился в последней, немой агонии.

Грэм, ослеплённый яростью, сбил убийцу с ног и нанёс удар дубинкой по голове. Тот затих.

Внезапно наступила тишина. Дымная, тяжёлая, пахнущая смертью. В комнате лежали семь тел. Только двое дышали.

Грэм, тяжело дыша, опустился на колени рядом с капитаном. Кровь быстро растекалась по паркету, сливаясь с другими лужами. Улм ещё дышал, его единственный глаз смотрел в потолок, но взгляд уже терял фокус.

- Крувак… - прошептал Грэм, не зная, что сказать. Благодарность? Проклятие? Вопрос «почему»?

Тонкая струйка крови прочертила полосу из уголка его рта. Каждый булькающий хрип вырывался из горла, будто из колодца, забитого гнилой листвой. Грэм опустился на колени, не сводя глаз с лица капитана. Своего капитана. Своего ли? Пятнадцать лет. Сафаридские леса, превращённые в чёрную кашу от заклинаний и крови. Похороны товарищей, чьи лица теперь стирались из памяти, оставляя лишь общую тяжесть, как каменная плита на душе. И сквозь всё это - твёрдая, негнущаяся фигура старшего лейтенанта, а потом капитана Улма.

Высота 215. Внезапный, ядовитый выброс магии из-под земли. Не корень - щупальце, живое и цепкое, метнулось к его, Грэмову, груди. И тогда Улм, без единого слова, просто шагнул вперед, приняв удар на себя. Грэм до сих пор помнил тот звук - не хруст, а глухой, влажный треск, когда проклятое растение сжало руку Улма, будно спелую ягоду. Он выжил тогда. Ценой руки. И смотрел на Грэма не с укором, а с ледяной, солдатской яростью: «Вставай, пес тебя дери. Здесь не место умирать.» Долг. Невыплаченный, тяжкий, как та самая каменная плита.

Улм приподнял свою единственную, теперь уже трясущуюся руку. Пальцы изогнулись, не дотянувшись до щеки Грэма, застыв в воздухе - жест, который мог быть и прощением, и проклятием, и просто мышечным спазмом умирающего. Грэм схватил эту руку, почувствовав под кожей холод, идущий изнутри. Он так мало знал об этом человеке. Почти ничего.

- Я… - губы Улма дрогнули, выплевывая слово вместе с кровавой пеной. - Ведь… и тебя… хотел затащить. За… компанию.

В голосе не было ни раскаяния, ни торжества. Лишь горькая, уставшая констатация факта. Рука обмякла, став невыносимо тяжёлой. Грэм аккуратно положил её на окровавленную кирасу капитана.

- Верховный, - начал он хрипло, и слова молитвы, выученной в детстве и давно забытой, полились сами, как та самая кровь из раны. - Смилуйся над душой воина твоего, Крувака Улма. Отгони тени Бездны от него. И… прости ему долги, которых он не смог отдать. Дай покоя. Хотя бы теперь.

Он не заметил, как в дальнем конце комнаты бесшумно отворилась потайная дверь. Сначала появилась Улиса - выскользнула, как испуганная тень, прижимаясь к косяку. Её глаза, огромные от ужаса, метались по комнате, выхватывая из полумрака неподвижные тела. Затем, плавно и без единого звука, на пороге возникла мадам Гоше. Она замерла на мгновение, её взгляд - холодный, аналитический, лишённый всякой эмоции, - скользнул по трупам, по дыму, по спине склонившегося над капитаном Грэма. И только потом, неспешно, словно выходя на сцену в собственном салоне, она сделала шаг вперёд. Улиса, словно привязанная невидимой нитью, робко последовала за ней.

Грэм ничего не видел. Мир сузился до багрового пятна на кирасе, до застывающих глаз, в которых уже не было ни ярости, ни боли - только пустота. Его собственное дыхание оглушало его, а в ушах гудело, как в раковине.

Тень упала на тело капитана. Рядом, с лёгким шорохом шелка, присела мадам Гоше. Словно королева, снизошедшая до павшего солдата. Абсурдность зрелища ударила Грэма: минуту назад этот человек пытался вломиться в её убежище и убить её. Теперь же она, бесцеремонно отодвинув полу мундира, запустила тонкие пальцы в его внутренние карманы. Деловито, без тени смущения. Её движения были точными и быстрыми. Через мгновение в её ладони блеснуло что-то золотое - маленькое, изящное. Кольцо. Оно лишь на секунду поймало отблеск света и тут же исчезло в тёмном складке её платья, словно его и не было.

Улиса, стоявшая в двух шагах, смотрела на эту процедуру с таким же немым ужасом, как и на всё остальное. Казалось, ещё немного - и она обратится в камень.

Они переместились в библиотеку - вернее, в то, что от неё осталось. Грэм, двигаясь как во сне, поднял одно из поваленных кресел, отряхнул обломки фарфора и опустился в него за массивный дубовый стол. Он закрыл лицо руками. Со стороны могло показаться, что он плачет. Но из-под ладоней доносился тихий, сдавленный, истерический хохот.

Тишину в комнате нарушил Кумм. Он стоял у камина, его лицо было задумчивым и строгим.

-Судя по символам и… методам, это одна из тех еретических сект. - Он произнёс это слово с отчётливой неприязнью. - Не моя специализация, но я сталкивался с одним из их последователей во время другого расследования. Тот, когда был загнан в угол, успел принять яд раньше, чем мы успели задать вопросы. Даже не хармаль - что-то другое, что превратило кровь в чёрную смолу за секунды.

Он помолчал, глядя на почерневший пол.

-Они оперируют запретной магией. Что-то… иное. Грязное. И капитан… - Кумм сжал челюсть. - Капитан либо был с ними связан, либо наткнулся на них. И это стало его последней ошибкой.

Грэм опустил руки. Его лицо было сухим, но глаза горели лихорадочным блеском.

-Откуда тебе всё это известно, рядовой? - спросил он, и в его голосе звучала не злость, а горечь.

Кумм прислонился плечом к холодной мраморной полке. Он смотрел не на Грэма, а на закопчённое зеркало над очагом, будто проверяя, не смазался ли его образ.

- Вообще-то, - начал он, и его голос потерял стальную чеканку рядового, став ровным, почти скучающим, - я не совсем рядовой. Альбер Кумм. Имперская разведка, внутренняя линия. Меня внедрили сюда поглядеть, не связался ли наш почтенный капитан Улм с кем не следует. - Он полуобернулся, опершись локтем о полку. - Убийство вашего работорговца… вышло очень кстати. Идеальное прикрытие.

Он произнёс это так, будто сообщал о погоде или цене на хлеб. Без гордости, без извинений. Просто факт, который теперь, после всего этого бардака, наконец-то можно было озвучить. От этой будничной интонации по спине Грэма пробежал холодок, куда более острый, чем от вида крови на полу.

Грэм снова рассмеялся - коротко, горько.

-Что дальше? Улиса - третий пророк, а мадам Гоше - тайный инквизитор? - Эльфийка вздрогнула, услышав своё имя.

Гоше, молча наблюдавшая за этой сценой, медленно подошла к Грэму. Она прикоснулась к его плечу - нежно, осторожно, как делала это давным-давно, в другой жизни.

-Нилин, - сказала она тихо, называя его по имени впервые за много лет. - Надо бежать. В бездну Горгород, в бездну все эти секты и заговоры… И только Верховный знает, что ещё здесь копошится.

Он взглянул на неё, упёрся подбородком в сцепленные кулаки. В её глазах он видел практичный, жестокий смысл. Бежать. Стереть следы. Начать всё с чистого листа где-нибудь на краю империи. Эта мысль, на мгновение мелькнув, обожгла его изнутри холодным, тошным пламенем. Он представил это: безымянный трактир, вечно оглядывающиеся через плечо, фальшивые имена, забвение. Такая жизнь была хуже петли. Петля хоть честна. А бегство... бегство было признанием, что всё, чему он служил - закон, долг, даже этот прогнивший город - не стоило и ломаного гроша. Что капитан Улм, продавший душу, был прав. Что можно струсить и смыться.

Он обвёл взглядом комнату - разгром, смерть, предательство. Это был его Горгород. Его болото. Его долг. И если он сейчас отвернётся, то станет ничем. Просто тенью, бредущей по пыльной дороге. А он слишком долго был псом на цепи у этого долга, чтобы суметь её перегрызть.

- Не могу, - прошептал он сначала себе, потом, глядя в её карие, непроницаемые глаза, твёрже и громче: - Не могу. Не могу просто взять и сбежать.

Он обвёл взглядом комнату - разгром, смерть, предательство.

- Я думал, что всем этим стоишь ты, - выдохнул Грэм, не заметив, как в гневе снова перешёл на «ты». В этом обращении была вся горечь обманутого доверия.

Мадам Гоше возмущённо подняла брови, но её голос прозвучал устало, а не гневно:

-Какая глупость, Нилин. Я достаточно умна, чтобы не лезть…

Она осеклась на полуслове и горько усмехнулась,закончив мысль уже тише:

- Хотя, выходит, уже залезла. По самую макушку.

- Тогда зачем тебе кольцо? - голос Грэма стал низким, профессионально-стальным, но в нём явно читалось напряжение. - И отступник. Твой слуга - отступник. Проклятое, отверженное Верховным создание. Десять лет, Магдалена. Десять треклятых лет ты водила всех за нос.

-Чуть дольше, - парировала она с лёгким, едва уловимым раздражением. - Алдрик… Алдрик был одним из немногих, кто был действительно полезен. Не его вина, что он родился с этим, как ты выражаешься, проклятием и не прошёл церковное очищение. Он был инструментом. Как и все мы.

- Не имеет значения, кто он там был на самом деле, - холодно вступил Кумм. В его голосе не было ни злости, ни сомнения - лишь стальная логика устава. - Отступник есть отступник. Согласно законам Империи…

-Я знаю законы Империи, мальчик, - перебила его Гоше, сделав сладкий, но ядовитый акцент на последнем слове. - Если тебе угодно играть в солдатики с полным соблюдением параграфов, тебе прямая дорога к паладинам. Вот кто действительно любит исполнять законы тютелька в тютельку.

Кумм нахмурился и что-то тихо, но с явным неодобрением буркнул себе под нос.

- Всё это теперь неважно, - мрачно подвёл черту Грэм, снова чувствуя накатившую усталость. - Кажется, это был последний след. Все, что у нас есть - это куча мертвецов, которые своих секретов уже не выдадут.

Кумм, однако, подошёл к столу и, облокотившись, посмотрел прямо на Грэма, игнорируя Гоше.

-А как же Каменные тропы? Мы можем найти секту через них. Это логично.

-Это было бы величайшим безумием, - отрезал Грэм, с раздражением махнув рукой. - Ежегодно мы находим с десяток тел на окраинах Горгорода. Тех, кто не поверил в байки и полез в туннели. Я этих тварей никогда не видел, и особого желания нет. - Он помолчал, взгляд его стал отстранённым. - Кроме того, мы не знаем точки входа. И главное - знаков. Там свои правила. Всё, что нас там ждет…

Грэм задержался на секунду. Перед глазами, будто сквозь туман, зарябило от старых, полузабытых образов из слободы: бледные лица матерей, чьи сыновья не вернулись из-под земли; тихие, безысходные похороны по частям, выловленным из сточных канав. Каждое такое тело было немым посланием для остальных: Не лезьте. К сожалению, надолго этого предупреждения никогда не хватало.

- В общем, ничего хорошего, - глухо закончил он. - Там нас ждёт только тьма. И конец.

- Нилин, надо бежать, - повторила она, и в её голосе впервые зазвучала мольба.

И тут тихий, дрожащий голос прозвучал из-за её спины.

-Я… я могу показать.

Все обернулись. Улиса стояла, обнимая себя за плечи, её лицо было белым как мел.

-Под домом господина Галеона… есть туннели. Я там никогда не была, но… но знаю, как туда спуститься. Он уходил туда, иногда на целые дни. Возвращался… другим. Я боюсь, - она сглотнула. - Но могу показать.

Гоше посмотрела на неё с ужасом.

-Это безумие, Улиса! Что двое стражников могут сделать против целой секты?

Кумм, всё ещё сохраняя деловой тон, вмешался:

-Логичный ход - передать дело инквизиции. У них есть полномочия и силы для такого уровня угрозы.

Гоше резко обернулась к нему, и в её глазах вспыхнул холодный огонь.

-А кто поручится, что в местной инквизиции уже нет их людей? Капитан Улм был не последним человеком в системе. Кто следующий? Префект? Сам командор гарнизона? Нет. Сейчас доверять можно только тем, кто здесь, в этой комнате.

Грэм, успокоившись, снова сел. Он смотрел то на Улису, то на Гоше, то на Кума.

-Харфунг говорил, что они «сворачиваются». Уходят. Значит, их логово может быть уже на стадии эвакуации. Осмотреть, понять масштаб, найти доказательства - и тогда уже идти наверх. К тем, кому можно доверять. Или просто… поджечь всё это гнездо.

Гоше смотрела на него с немым недоверием, смешанным с уважением. Она видела в его глазах ту самую старую, упрямую решимость, которая когда-то заставила её обратиться к нему.

Они выдвинулись, не дожидаясь рассвета - каждая минута в этом доме, пахнущем кровью и пылью, была на вес золота. Гоше без лишних слов провела их не к парадному выходу, а через потертый ковер в углу библиотеки, скрывавший узкую служебную лестницу. Она вела прямо в частную конюшню - каменное, пропахшее овсом и кожей помещение позади дома.

Воздух здесь был теплым от дыхания животных. В стойлах стояли четыре породистых жеребца - сильные, нервные, с блестящей шерстью. У Грэма на мгновение сверкнула дикая, почти мальчишеская мысль: оседлать их всех и галопом пронестись по спящим улицам, как в былые времена, сломать ворота и умчаться в ночь. Но не сегодня. Сегодня нужны были тени, а не гром копыт.

Он выбрал не вороного скакуна, а приземистую, спокойную кобылку пегой масти - ту самую, что таскала открытый экипаж для загородных прогулок мадам. Повозка стояла в углу, лёгкая, без гербов, неприметная. Грэм молча принялся закидывать постромки. Кумм, не спрашивая, взялся за вторую упряжь - его движения были точными, без суеты, будто он запрягал лошадей не в первый раз.

Все это время мадам Гоше стояла у каменной колонны, завернувшись в тёмный плащ. Она не помогала, не суетилась, только смотрела. И в уголках её губ, освещённых тусклым фонарём, дрожала странная, чуть заметная улыбка. Не радостная, нет - скорее... удовлетворённая? Или просто усталая? Как, она может улыбаться сейчас? - пронеслось в голове у Грэма. Что за игра в её голове продолжается, когда пол-Горгорода уже заточено на нашу кровь?

Последний ремень был затянут. Грэм вскочил на облучок, взял вожжи. Он кивнул Гоше и Улисе, уже сидевшей в повозке, сжавшись в комок. Скрипнули массивные ворота конюшни, открываясь в темный, душный переулок. Повозка рывком тронулась с места, увозя их из этого кровавого гнезда в ещё более тёмную пасть предрассветного Горгорода. А улыбка мадам Гоше, бледная и необъяснимая, так и осталась висеть в памяти Грэма, как неразгаданное предостережение.

Повозка скрипела по булыжнику, подпрыгивая на выбоинах. Ветер с порта нес прохладу и запах грядущего дождя. Грэм правил молча, чувствуя тепло плеча Гоше, прижавшейся к нему. Не из страха, нет - скорее из необходимости в точке опоры в рушащемся мире. Позади, на грубой скамье, Кумм и Улиса сидели друг напротив друга, разделенные пропастью молчания. Эльфийка сжалась в комок, глядя на свои руки, Кумм же методично проверял заряд эфирного кристалла в своем пистоле.

По пути к дому Галеона было решено заехать в сторожку на Соборной. Нужно было вооружиться до зубов.

Сторожка встретила их глухой тишиной. Смена ещё не вернулась с патруля, и в дежурной комнате на первом этаже, за столом, заваленным бумагами, сидел только один человек - Имун Харкун. Старый ветеран, лицо которого напоминало потрескавшуюся от времени кожу на барабане. Он служил в страже дольше, чем многие могли вспомнить, но так и не поднялся выше рядового - то ли из-за упрямства, то ли из-за нежелания участвовать в играх начальства.

Увидев Грэма, он лишь кивнул, его глаза, мутные от возраста и выпивки, скользнули по Гоше, Куму и Улисе, но вопросы задавать не стал. Ветеран знал: когда сержант Грэм появляется с такими лицами и с таким выражением - вопросы могут быть опасны для здоровья.

Однако, когда Грэм и Кумм начали выгребать из оружейного шкафа дополнительные пистоли, патроны с эфирными кристаллами, тяжелые дубины и даже пару дымовых шашек, Имун не выдержал.

- Сержант, - хрипло проговорил он, откладывая в сторону починяемый ремень. - Уж не собираетесь ли штурмовать магистрат? Или гильдию? Народу маловато будет.

Кумм, не оборачиваясь, бросил через плечо:

-Не твоего ума дело, рядовой.

На лице Имуна мелькнула обида - старая, глубокая, как шрам. Он был не из тех, кого можно отбридать. Грэм, видя это, вздохнул. Он повернулся, держа в руках два тяжелых пистоля.

-Дело в нецерковной магии, Имун. В ереси. Той, что пострашнее портовой резни.

Он не стал врать старому солдату.Имун, при всей своей грубости, нюхал порох ещё тогда, когда Грэм был желторотым новобранцем.

Имун замер. Его мутные глаза вдруг стали острыми, пронзительными. Он медленно поднялся, и его тучное, когда-то могучее тело, казалось, заполнило всю комнату.

-Нецерковная магия, - повторил он, словно пробуя на вкус. Затем сплюнул на пол густой, коричневой слюной. - Ждали. Чуял, что город прогнил насквозь. Давно.

Он посмотрел на Грэма,потом на Кума, на изящную шпагу на поясе молодого стражника.

-Я с вами. Не спрашивай почему. Сам не знаю. Надоело сидеть на жопе ровно, пока дерьмо поднимается до ушей.

Грэм изучал его. Имун был как старый дуб - корявый, непредсказуемый, но прочный. Полной уверенности в нём не было. Но если что, он и Кумм смогут его обезвредить. А лишние руки, да ещё и знающие, как держать оружие, не помешают.

-Бери что нужно. Только быстро.

Втроем они очистили шкаф от всего, что могло пригодиться. Имун нацепил на себя старую, но крепкую кирасу, заткнул за пояс пару ножей и тяжелый армейский топорик. Кумм зарядил два дополнительных пистоля, сунул их за пояс. Грэм взял пачку кристаллов, дымовые шашки.

Собираясь выходить, Грэм взглянул на изящную шпагу Кума.

-Это для парадов, - буркнул он. - В подземельях, где тесно, она будет только мешать. Надо заехать ещё кое-куда.

Улица уже погружалась в сумерки. Фонарщики зажигали редкие огни. Никто не обращал внимания на странную повозку, на козлах которой сидел сержант стражи, а рядом с ним - красивая, бледная женщина в дорогом, но помятом платье. Позади, как тени, сидели ещё трое.

Грэм привез их к своему общежитию. Здание казалось мрачным и безразличным.

-Ждите здесь, - приказал он, спрыгивая на землю. - Я быстро.

Он поднялся по скрипучей лестнице на четвертый этаж. Коридор был пуст, пахло капустой и отчаянием. Он отпер дверь в свою каморку.

Комната встретила его знакомым запахом одиночества, пыли и старого табака. Он не стал зажигать свет. В сумеречном свете, пробивавшемся через грязное окно, он увидел свой скудный быт: койку, стол с бумагами, комод, полки с книгами. И балку под потолком.

Грэм подошел к ней. Несколько лет назад, в приступе ярости после очередного отказа в повышении, он вогнал в эту балку свой армейский шестопёр. Тогда это был жест отчаяния. Теперь - символ чего-то иного.

Прижатый к дереву, всё ещё висел тот самый листок с витиеватой печатью и убийственной резолюцией: «В повышении отказано».Он взялся обеими руками за рукоять шестопёра. Дерево было гладким от времени, металл набалдашника холодным. Он потянул. Сначала балка не поддавалась, но потом, с глухим скрежетом, оружие поддалось. Грэм вытащил его, и в комнате стало как-то пусто. Бумага, пожелтевшая и хрупкая, беззвучно опала на пол.

Он оглядел свою конуру в последний раз. Койка, на которой он провел столько бессонных ночей. Стол, за которым строил догадки по делу Галеона. Вид из окна на крыши Горгорода. Прощай.

Он не взял больше ничего. Только шестопёр. Оружие, с которым он прошёл Сафаридскую кампанию. Оружие, которое не подведёт в темноте.

Спускаясь по лестнице, он чувствовал тяжесть оружия в руке - не физическую, а иную. Бремя выбора. Бремя долга, который он взял на себя сам.

Повозка ждала. Гоше смотрела на него с безмолвным вопросом. Увидев шестопёр, она ничего не сказала, только кивнула.

- Теперь к дому Галеона, - сказал Грэм, садясь на козлы и беря вожжи. - Пока город спит.

Повозка тронулась. Город действительно засыпал. Окна гасли, улицы пустели. Только редкие прохожие бросали на них беглые взгляды и спешили по своим делам. Никто не хотел задерживаться на улице с наступлением темноты - особенно в таком районе.

Гоше, прижавшись к Грэму, медленно дышала, словно в полудрёме. Позади Имун и Кумм перекидывались короткими, скупыми фразами о видах оружия и тактике в узких пространствах. Улиса молчала, уставившись в темноту, её пальцы бессознательно теребили подол платья.

Грэм правил, и в его голове звучал один и тот же вопрос: что они найдут в подземельях под домом работорговца? И выйдут ли оттуда живыми, чтобы рассказать об этом?

Но назад пути не было. Только вперёд. В тёмную пасть Каменных троп, где ждали ответы - и, возможно, последний бой.

Возле дома Галеона, чьи окна стояли чёрными, слепыми глазницами на фоне редких уличных фонарей, они остановились. Воздух был холодным и неподвижным, будто сама улица затаила дыхание.

Грэм сразу отверг немое предложение в глазах Гоше.

-Ты и Улиса ждёте у южных ворот. Два часа. Не больше.

Гоше хотела возразить,её губы дрогнули, но, встретив его взгляд - твёрдый, не допускающий дискуссий, - она лишь кивнула. Согласие было неохотным, но в нём читалось понимание. Она не солдат. Её оружие - информация и влияние, бесполезные в каменных утробах под городом.

Они вошли в дом. Тишина внутри была густой, тяжёлой, пахнущей пылью, затхлостью и ещё чем-то - сладковатым и гнилостным, что въелось в стены за годы. Шаги гулко отдавались в пустых залах. Грэм вёл их, держа шестопёр наготове, каждый нерв натянут как струна. Ощущение было такое, будто они шагают не по дому, а по гробнице, и вот-вот крышка захлопнется.

Улиса, дрожа, свела их в подвал. Воздух здесь стал влажным и ледяным. В свете фонаря она указала на крупный, почерневший от времени бочонок в углу.

-Его нужно отодвинуть.

Бочонок оказался пустым, но тяжёлым. Втроем они сдвинули его с глухим скрежетом по каменному полу. За ним открылась низкая, грубо сколоченная дверь из почерневшего дуба. На ней не было ни замка, ни засова, лишь маленькая круглая рукоять из тусклого металла, на которой был вырезан якорь, опутанный цепью, - всё заключено в идеальный круг.

Дверь не поддавалась, будто намертво вросла в каменную кладку. Грэм уже занёс шестопёр, но Гоше молча отстранила его движением руки. В её пальцах, появившихся будто из ниоткуда, уже лежало то самое золотое кольцо - печатка Галеона. Без единого слова она приложила резной щиток к символу на рукояти. Раздался тихий, но отчётливый щелчок, будто в глубине механизма повернулась сложная система шестеренок. Дверь глухо вздохнула и отступила на палец.

- Магия отступников, - ровно произнесла Гоше, забирая кольцо. - Не церковная. Другая.

Имун с силой сплюнул на сырые плиты пола.

-Проклятое племя, - прохрипел он, и в его голосе звучала древняя, родовая ненависть.

Гоше лишь хмуро кивнула, словно это было очевидным фактом. Затем она повернулась к Грэму. В тусклом свете фонаря её лицо было наполовину в тени, но ему показалось - нет, он увидел - как в её глазах сверкнуло что-то острое и стремительное. Не страх, а азарт? Нет, что-то глубже. Холодный, безудержный интерес ко всему, что лежало за гранью дозволенного.

Она сделала шаг и положила ладонь ему на холодную сталь кирасы, прямо над сердцем. Её прикосновение было неожиданно тёплым. Она набрала воздух в грудь, и Грэм замер, ожидая слов - объяснения, предостережения, может, даже того, о чём они молчали все эти годы. Но она лишь легко выдохнула, и искра в её глазах погасла, сменившись привычной, ледяной ясностью.

- Может быть, в другой жизни, Нилин, - тихо сказала она, отводя руку и уже поворачиваясь к лестнице, где у выхода из подвала нервно теребила платье Улиса.

Дверь теперь открывалась легко, без скрипа. Отодвинув её, Грэм увидел чёрный зев туннеля. Оттуда потянуло запахом сырой земли, древней плесени и чего-то животного, сладковатого и тревожного.

Наверху, у выхода из подвала, стояли Гоше и Улиса. Гоше смотрела на Грэма, и в её глазах было то самое нечитаемое месиво - предостережение, прощание, а может, и сожаление.

Трое стражников - сержант, агент и ветеран, люди, которым платили гроши за то, чтобы они клали головы в пасть городского хаоса, - обменялись взглядами. Слов не было нужно. Они зажгли фонари, и жёлтые, неровные языки пламени выхватили из темноты низкий, сырой свод. Грэм первым шагнул в чрево Каменных троп.

Темнота поглотила их. Воздух стал густым, душным, пропитанным запахом влажного камня и вековой пыли. Где-то вдалеке монотонно капала вода. Порой им чудились шорохи - будто что-то ползло по мокрым стенам или быстро пробегало в боковых ответвлениях. Иногда доносился звук, похожий на слабый, протяжный вой, отдававшийся эхом в лабиринте.

У первой же развилки, на грубо обработанной стене, они увидели метку. Не простой знак - чудовищно кощунственный. Выцарапанная или выжженная пятилучевая звезда Верховного была перечёркнута двумя резкими линиями, образующими нечто вроде паучьей лапы или искажённого черепа. Имун сплюнул, не скрывая отвращения. Кумм и Грэм почти одновременно прикоснулись двумя пальцами ко лбу - короткая, инстинктивная молитва-отпор.

Они пошли по направлению, указанному меткой. Их путь отмерялся такими же знаками, выцарапанными на поворотах, у входов в ниши. После пятнадцатой Грэм перестал считать. Он просто шёл, ведомый этим богохульным путеводителем, глубже и глубже в каменную кишку Горгорода.

Внезапно туннель расширился, открывшись в довольно просторную пещеру, явно расширенную руками. Где-то вдалеке, за стеной, приглушённо журчала и плескалась подземная вода. Они подняли фонари выше.

Это было что-то вроде прихожей или передней. В беспорядке стояли грубые столы, их ящики были выворочены, содержимое - обрывки книг, свитков, клочки бумаги - разбросано по полу. Здесь явно побывали до них - либо сами хозяева, спешно эвакуируясь, либо другие искатели.

Грэм поднял один из листков, почти невесомый от сырости. Чернила расплылись, но кое-что прочесть можно было:

Введение 4.8. Круг. Номинал с модификациями 4 и 16.

День 4. Первые признаки изменений. Рост мускулатуры. Кажется, немного вырастают клыки. Нет возможности замера.

День 5. Подопытный 26.71 перестал проявлять признаки интеллекта. Пропала речь, не может брать ложку. Наблюдается деградация тканей.

День 6. Полный распад личности. Подопытный 26.71 не проявляет вообще признаков узнавания, не понимает речь, агрессивно рычит. Содрал кожу с левой руки, злобно выл на неё. Затем съел.

День 7. Подопытный 26.71 начал распадаться. Отвалилась нижняя челюсть.

Зачищен.

Листок задрожал в его руках. Это было не просто контрабандное зелье или наркотики. Это было нечто невыразимо мерзкое, богопротивное, попирающее саму природу жизни.

- Защити нас, Верховный, - прошептал Грэм, и слова древней молитвы вырвались сами собой, тихим, искренним шипением в темноте. - Направь стопы твоих неразумных чад, дабы не сбились они с пути и всегда шли по тропам твоим.

Он передал листок Кумму. Тот, бледнея, кивнул и стал собирать другие обрывки, складывая их в полевую сумку. Если не удастся никого взять живым, хоть доказательства останутся.

Пока Кумм возился, Грэм нашёл в дальнем углу пещеры узкий проход, ведущий круто вверх. Он приказал остальным ждать, прикрыл заслонку фонаря, оставив лишь тонкую щель, и двинулся наверх, освещая только камни под ногами. Через пару десятков шагов он упёрся во что-то деревянное. Подняв фонарь, он увидел люк, грубо сколоченный из досок. Ткнул его шестопёром - люк легко поддался, не будучи запертым. Сверху пробивался тусклый, сизоватый свет - лунный, судя по всему. Это был ещё один выход, запасной. Тишина. Грэм вернулся.

Кумм направил на него фонарь, его лицо было напряжённым.

-Имун нашёл другой проход. Дальше.

Они двинулись по указанному туннелю. Воздух стал ещё тяжелее, запах теперь был густым, сладковато-гнилостным, с примесью химической гари и… испражнений. Впереди, за поворотом, послышалось низкое, хриплое рычание и влажный, чавкающий звук, словно что-то большое и мокрое переминалось на месте.

Все трое, не сговариваясь, достали пистоли. Грэм сунул шестопёр за пояс, освобождая руку.

Туннель вывел их к массивной, окованной ржавым железом двери. Имун, не колеблясь, толкнул её. Дверь со скрипом открылась. Они вошли.

Это помещение было просторнее предыдущего и обустроено иначе. Вдоль стен стояли клети из толстых железных прутьев. Фонарь Грэма выхватил из темноты первую из них. Внутри лежало тело. Искажённое, распухшее, с неестественно вывернутыми конечностями. Кажется, это был орк. Его кожу покрывали язвы и странные, костные наросты. Следы пыток? Нет, хуже - следы экспериментов.

- Опыты, - тихо сказал Кумм, его голос был плоским, но в нём слышалось отвращение. - Вот что за «производство» сворачивали.

- Это богомерзко, - прошипел Имун, и в его хрипе звучала не просто злость, а праведная, ветхозаветная ярость. - Во имя Света Верховного всё это должно быть сожжено дотла!

В других клетках картина была схожей, но оттого не менее ужасающей: распухшие, почти лопнувшие черепа, атрофированные или неестественно раздувшиеся конечности, тела, покрытые струпьями и сочащейся слизью.

Посреди комнаты стоял массивный каменный стол. На нём лежало тело другого орка - вернее, то, что от него осталось. Существо было крупнее, мускулистее любого орка, виденного ими прежде. Клыки, торчащие из перекошенной пасти, были длиннее и толще, чем даже у Харфунга. Его грудь была вскрыта аккуратным, хирургическим разрезом, кожа по краям прикреплена к столу железными крючьями. Внутренние органы, тёмные и увеличенные, были аккуратно извлечены и разложены на соседней тумбе, будто образцы для изучения.

Рычание впереди повторилось - теперь ближе, громче, явственнее. В нём слышались голод и безумие.

Имун указал вперёд, к ещё одной окованной двери в дальнем конце зала. Она была приоткрыта.

Они вошли. Рычание стало почти оглушительным, заполнив маленькую, вонючую каморку. В свете фонарей они увидели клеть. Её дверь была не просто открыта - она была вырвана с петель и искорежена, будто изнутри по ней били кувалдой. На полу рядом с клетью лежало тело человека в рваной робе. Его руки были оторваны, на лице застыла гримаса немого ужаса.

Грэм сообразил быстрее всех.

Он резко развернулся и с силой толкнул Кума в грудь, отшвырнув того в соседнее помещение. Затем, не теряя доли секунды, навалился плечом на тяжёлую, окованную железом дверь. Она захлопнулась с оглушительным грохотом. Пальцы нащупали массивный внутренний засов - щелчок прозвучал, как приговор.

Кумм что-то кричал из-за двери, бил в дерево, но Грэм уже не слышал. Весь его мир сузился до темноты, пахнущей кровью и сыростью, и до тяжёлого, хриплого дыхания, доносящегося из дальнего угла.

Имун поднял фонарь. Прыгающий, неровный свет выхватил из мрака фигуру. Оно было похоже на орка. Или когда-то было им. Одна нога была короче и толще другой, вывернутая под неестественным углом. Правая рука оканчивалась не кистью, а сплетением костяных серповидных когтей, каждый размером с голову взрослого мужчины. Лицо перекошено, из разорванной пасти торчали не просто клыки - это были длинные, искривлённые бивни, прорвавшие десну и кожу на верхней челюсти. Глаза, тусклые и безумные, отражали фонарный свет, как у слепого зверя.

Существо издало гортанный, булькающий рёв - звук, в котором не осталось ничего разумного. И оно рванулось вперёд с чудовищной, неестественной скоростью, не бегом, а каким-то пугающе быстрым подскоком на своей кривой ноге.

Имун, не теряя хладнокровия старого солдата, вскинул пистоль. Шипение разряда, алый луч прочертил темноту, осветив на мгновение разгромленную комнату, и ударил существу в грудь. Тварь лишь вздрогнула, замедлившись на шаг, и этого хватило Имуну, чтобы отпрыгнуть в сторону, хрипло материясь.

Грэм, выхватив шестопёр, устремился навстречу. Пока существо разворачивалось к Имуну, он со всего размаха всадил шип набалдашника ему в основание черепа. Раздался глухой стук, будто по дубовому пню. Орк взревел, мгновенно развернулся, и его когтистая лапа промчалась в сантиметре от лица Грэма, содрав со стены крошащуюся штукатурку. Грэм увернулся и почти в упор выстрелил из своего пистоля. Красный луч пробил мутировавшую грудь, оставив дымящуюся рану. Новый рёв, полный ярости и боли, и когти вонзились в камень там, где секунду назад стоял Грэм.

Имун, воспользовавшись моментом, накинулся сзади и начал бить длинным ножом куда попало - в бок, в спину, в шею. Лезвие с трудом пробивало упругую, покрытую странными наростами кожу. Существо, рыча, вертелось на месте, пытаясь сбросить назойливого противника. Грэм, перехватив шестопёр, с короткого замаха ударил по искривлённому колену. Раздался удовлетворяющий хруст. Существо неловко дёрнулось, пытаясь пнуть Грэма своей короткой ногой, затем оттолкнулось от пола и прыгнуло, приземлившись прямо на спину Имуну, придавив его всей тушей к полу. Старый стражник издал сдавленное хрипение.

Чудовище вскочило - нож торчал у него в плече, но, казалось, это его не волновало. Оно прыгнуло к Грэму. Взмах когтистой лапы - Грэм едва успел подставить древко. Удар отозвался болью в запястьях. Ещё удар, ещё. Грэм только и успевал блокировать и уворачиваться, отступая к стене с пустыми клетками. Ещё один выстрел Имуна - красный луч снова пробил грудь твари. Она изогнулась, опустилась на одно колено. Грэм подскочил, занося шестопёр для сокрушительного удара, и в этот миг когтистая лапа, быстрая как змеиный язык, пронзила его правую ногу выше колена. Когти вышли с обратной стороны, обагрённые кровью.

Грэм взвыл. Не от боли - она придёт позже, - а от ярости и отчаяния. Лапа взметнулась вверх, поднимая его в воздух, как тряпичную куклу. И тогда пронзительная, всеохватывающая боль наконец накрыла с головой, затопив сознание. С нечеловеческой силой тварь швырнула его об пол. Удар выбил из лёгких весь воздух.

- Держись! - закричал Имун, с трудом поднимаясь.

Он вложил в удар всю свою ярость, всю усталость, всю горечь, и обрушил окованную дубинку на голову чудовища. Та крутанулась, увлекая за собой пронзённого и почти бесчувственного Грэма. Сержант почувствовал, как когти, с страшным звуком рвущейся плоти, выскользнули из его ноги. Следующий миг он летел по воздуху и врезался спиной в груду пустых ящиков, сминая их в щепу.

Дальнейшее он видел словно сквозь красную пелену, будто снова погрузился в проклятый сон о Сафаридских лесах. Перед замутнённым взором мелькали то Имун, то рычащая тварь, слышались глухие удары, хруст, проклятия. Удар. Рёв. Короткий, обрывающийся вскрик старого стражника.

- Давай... - прохрипел Имун, и голос его сорвался.

Грэм силился подняться. Рука нащупала что-то влажное, тяжёлое и металлическое - шестопёр. Он подтянул его к себе неслушающейся рукой, словно старое оружие могло придать сил.

Ещё один удар. Глухой стук чего-то тяжёлого и мягкого о каменный пол. Грэм приподнял голову. Он увидел, как тварь, держа за грудки уже безжизненное тело Имуна, снова и снова бьёт его о каменные плиты. Тот уже не издавал звуков.

Грэм встал, опираясь на шестопёр. Нога не держала, каждый вдох отдавался острой болью в груди. Он потянулся к поясу - запасной пистоль, потерянный в драке, валялся в луже крови неподалёку. Проклятье. Чтоб вам всем в Бездну.

Грэм не был искусным фехтовальщиком. Не был и метким стрелком. Но чему его намертво научила армия, так это выбивать жизнь шестопёром. О, это у него получалось хорошо.

Он сделал шаг. Каждое движение отзывалось нестерпимой агонией. Ещё шаг. В ботинке что-то хлюпало, тёплое и липкое. Нельзя, чтобы оно вырвалось. Довести дело до конца. Каким бы ни был этот конец.

- Давай, скотина! - прохрипел Грэм, и голос его был похож на скрежет камней. - Иди ко мне!

Тварь повернулась, отшвырнув тело Имуна. Ей тоже досталось - она двигалась медленнее, из множества ран сочилась чёрная кровь, одна рука висела плетью. Но в её глазах всё ещё горел тусклый, нечеловеческий огонь голода и ненависти. Она заковыляла к нему, припадая на сломанную ногу. Из разорванной пасти, перемешиваясь со слюной, текла тягучая жидкость.

Тварь напала в последний, отчаянный прыжок. Грэм не стал уворачиваться. Он встретил её, вложив в удар всю оставшуюся силу, вес тела и тяжесть отчаяния. Шестопёр со свистом рассек воздух и обрушился на уже проломленный череп. Раздался звук, похожий на лопающийся спелый плод. Существо рухнуло, дёргаясь в предсмертных судорогах, и потянуло за собой Грэма.

Он упал рядом, не в силах пошевелиться. Сквозь нарастающий звон в ушах он слышал лишь тяжёлое, клокочущее дыхание твари, которое постепенно затихало. Рука всё ещё сжимала древко шестопёра. Другая, словно сама по себе, шарила по кровавому полу.

Верховный, защити... или просто прими, - промелькнуло в сознании.

Пальцы наткнулись на холодный металл. Пистоль. Один заряд. Всё на удачу.

Тварь рядом дёрнулась в последний раз. Грэм, собрав волю в кулак, поднял пистоль и вставил дуло в её раскрытую, дышащую смертью пасть.

Шипение. Красная вспышка, осветившая на миг весь ужас пещеры.

Тварь затихла навсегда.

Грэм опустил голову на холодный камень. Боль отступила, сменившись леденящей, всепоглощающей усталостью. Он сделал что мог. Дальше было уже не его дело.

Тишина.

Только тяжёлое, хриплое дыхание Грэма да тихое потрескивание умирающего фонаря. Он лежал под тёплым, тяжёлым телом, не в силах сдвинуть его. Боль стала отдалённой, плывущей. Он смотрел в темноту, на свод пещеры, слабо освещённый сизым светом откуда-то сверху - может, от того самого люка.

Мысли текли медленно, обрывками. Доказательства… Кумм, наверное, уже наверху… Гоше ждёт у ворот…

И последнее, самое ясное, что пронеслось в его сознании перед тем, как тьма стала сгущаться и налипать на глаза: О чём же она хотела сказать мне тогда, в подвале?

Он не узнает ответа. Тишина подземелья, нарушаемая лишь каплями воды и его собственным, затихающим дыханием, стала последним, что он слышал. Свет фонаря погас. В кромешной тьме Каменных троп, среди плодов чудовищного эксперимента, сержант Нилин Грэм нашёл своё последнее пристанище. Он сделал то, за что ему так мало платили. Он сделал всё, что мог.

Эпилог

Кумм бился в дверь, тряс её, но массивные железные засовы, не поддавались. Из-за толстого дерева доносились лишь приглушённые, дикие звуки: рёв, хруст, короткие, обрывающиеся крики. Он отпрянул, сердце колотилось о рёбра. Имун. Грэм. Нельзя. Нельзя сейчас.

Собрав волю в кулак, он развернулся и побежал назад по туннелю, спотыкаясь о неровности пола, мимо первой пещеры с разбросанными бумагами, вверх по узкому ходу. Он почти кубарем вывалился из не закрытого люка на складской этаж, глотнув грязного, но свободного от ужаса подземелья воздуха.

Некоторое время он просто лежал на холодных досках, вслушиваясь в тишину. Потом услышал голоса. Грубые, гортанные, говорившие на незнакомом языке, похожем на орочий, но более примитивном. Шаги.

Он прижал к груди свёрток с бумагами и тяжёлую, в кожаном переплёте книгу, найденную среди отчётов. Доказательства. Медленно, осторожно поднялся.

Это был склад. Длинное, мрачное помещение, заполненное клетями. И в каждой клети - орк. Десятки, может, сотни глаз смотрели на него из полумрака. Глаза, полные ненависти, страха, животной покорности. Воздух вонял немытым телом, экскрементами и отчаянием.

Кумм испытывал глубокое, почти физическое отвращение. К ним, к этим грубым созданиям, как и к хитрому Харфунгу, как и к той жалкой, дрожащей эльфийке. Они были низшими. Беспорядочной материей, из которой Империя пыталась лепить хоть что-то осмысленное. Но то, что творили с ними в подземелье, было хуже. Это была не просто жестокость. Это было кощунство. Извращение самого порядка, хоть какого-то, пусть примитивного.

Он недолго раздумывал. Секунды. Потом поднял пистоль, все ещё тёплый от недавней стрельбы, и прицелился в первый массивный замок.

Выстрел. Искры. Звон падающего железа. Дверь клети скрипнула.

Орк внутри замер, не веря. Потом медленно, неуверенно вышел. Он был огромен, в рваной одежде, со шрамами от плетей на спине. Он остановился перед Куммом, его жёлтые глаза сверлили стражника. Потом он поднял сжатый кулак к груди, не в ударе, а в каком-то странном жесте, и хрипло произнёс:

- Herzonum.

Кумм не знал, что это значит. Благодарность? Клятва? Проклятие? Неважно.

Он перевёл пистоль на следующую клеть. Выстрел. Ещё одна.

-Heezonum!

Выстрел. Выстрел. Выстрел. Металлический грохот падающих запоров сливался в единую какофонию. Орки выходили. Сначала по одному, осторожно, потом потоком. Они проходили мимо него, каждый поднимал кулак, каждый хрипел это слово: «Heezonum!» Они не трогали его, но в их взглядах не было ни капли тепла. Только дикая, первобытная решимость.

«Верховный, сколько же их… - мелькнуло в голове у Кума. - Сотня. Больше.»

Они уже не смотрели на него. Они, как одно чудовищное, многоголовое существо, двинулись к огромным воротам склада. Несколько самых сильных рванули вперёд, и с грохотом, от которого задрожали стены, дерево и железо поддались, распахнувшись наружу, в ночную улицу.

Рёв, вырвавшийся из сотни глоток, был страшен. Он потряс воздух, заглушил все звуки спящего - уже не спящего - Горгорода. И этот рёв понёсся вперёд, расходясь по кривым улочкам порта, обрастая новыми голосами освобождённых с других складов, из подвалов, из ям.

Кумм стоял на пороге, прижимая драгоценные бумаги к груди. Он чувствовал, что поступил правильно с точки зрения долга, миссии, необходимости уничтожить следы секты любыми средствами. Но отвращение, холодное и спокойное, никуда не делось. Оно просто отступило на второй план, сменившись усталой, леденящей пустотой. Ему предстоял долгий путь в столицу. Доклад. Объяснения. Он вышел со склада и растворился в хаосе начинающейся ночи, не оглядываясь на ад, который сам же и выпустил на волю.

Харфунг стоял на плоской крыше «Пустынного камня». Отсюда, с высоты, Горгород был похож на растревоженный муравейник, залитый багровым светом пожаров. Он смотрел, как орки - его народ, по крови, но чужие по духу - неслись по улицам, врывались в дома, вытаскивали ошеломлёных жителей. Не было ни тактики, ни цели. Только слепая, яростная месть. Звуки - крики, звон разбиваемого стекла, треск горящего дерева - сливались в один непрерывный гул.

У него не было ни единого желания присоединиться к этому буйству. В груди клокотало другое чувство - презрение. Острое, горькое, как желчь. Презрение к этим тупым, необузданным тварям, которые не могли понять, насколько далеко ушли люди. Они жили инстинктами, силой, простыми понятиями «свой-чужой». Он же, Харфунг, вырванный ребёнком из диких степей Запада, всю жизнь учился. Учился у людей их хитрости, их порядку (пусть и извращённому), их умению строить не просто шалаши, а целые города, и править ими из тени. Он добился многого. Стал властью в порту. Приручил стража. Построил свою маленькую империю на грязи и крови. Добился… не свободы, нет. Контроля. А они, эти жалкие, озверевшие рабы, могли лишь крушить.

Орочья волна, разрастаясь, уже подкатывалась к его владениям. Они ломали двери соседних таверн, поджигали лавки. Скоро дойдут и до «Камня». Его крепости. Столицы его личной, крошечной империи, которая рушилась на глазах, не от человеческих интриг, а от дикого, первобытного безумия его же сородичей.

- Будьте вы прокляты! - крикнул он в ночь, в багровое зарево, и его голос, обычно низкий и властный, сорвался на хриплый, бессильный рёв. - Прокляты!

Но ветер унёс его слова, смешав с общим гулом разрушения. Он остался стоять на крыше, огромный и одинокий, наблюдая, как горит мир, в котором он так старался найти своё место.

Повозка мчалась по просёлочной дороге, уносясь прочь от Горгорода. Улиса, сидя рядом с Гоше, в последний раз оглянулась.

На горизонте, там, где должен был быть лишь тёмный силуэт спящего города, полыхало багровое зарево. Оно поднималось высоко в ночное небо, клубилось дымом, окрашивая низкие облака в цвета ада. Город горел. Не только порт. Огонь, подхваченный ветром с моря, уже перекинулся на богатые кварталы, лизал стены гильдейских домов и казарм.

И Улиса почувствовала странное, глубокое, тихое удовлетворение. Оно было острым и холодным, как лезвие ножа, и таким же чужим. Никогда за всю свою жизнь - жизнь вещи, рабыни, испуганного существа - она не испытывала ничего подобного.

Она посмотрела на профиль Гоше, сосредоточенно всматривающейся в дорогу. Хозяйка? Госпожа? Подруга? Спасительница? Улиса не знала, как называть эту женщину теперь. Если бы не она, Улиса сейчас была бы мёртва. Лежала бы у городских ворот, давясь от невидимой магической удавки на шее, или разорванная тем безумием, что вырвалось на улицы.

Её пальцы сами потянулись к шее, нащупали тонкий, гладкий шрам. Цепи исчезли. Остался лишь след. Как шрам на душе.

Она снова отвернулась к пожару. Вспомнился не Горгород. Вспомнился лес. Её лес. Зелёный, живой, пахнущий хвоей и цветами. Затем гарь. Крики. Мать, навалившаяся на неё, тёплая и тяжёлая, чтобы закрыть от солдата в зелёном мундире. Солдата, похожего на Грэма, но не на него. Потом долгий путь в цепях. Тысячи таких же, как она. Превращённых в груз, в товар, в тихую, сломанную игрушку для таких, как Галеон.

Да, думала она, глядя на далёкий огонь. Да, она определённо чувствовала удовлетворение.