Мосмориэль

Глава 1. Звезда и Тень

В Мосмориэле говорят, что истинное счастье пахнет цветущим жасмином и старой бумагой королевских библиотек. Для Кассиопеи этот запах был первым, что она узнала в жизни. И — единственным, что она унесла с собой.

Её появление на свет заставило замолчать даже ветер в кронах дворцовых садов. В ту ночь небо над столицей раскололось серебром: среди привычных созвездий вспыхнула новая звезда. Она не просто светила — она пульсировала, заливая шпили дворца призрачным, почти осязаемым сиянием, которое проникало сквозь закрытые ставни и тяжёлые бархатные портьеры.

Когда первый крик новорождённой раздался в покоях королевы, люди на улицах подняли головы. Стражники у ворот переглянулись в молчаливом изумлении. В тот миг звезда достигла пика, став настолько яркой, что тени в садах исчезли — стёртые беспощадным, чистым светом.

Король вошёл в комнату, едва касаясь ногами каменного пола, словно боялся потревожить тишину, в которой только что родилось чудо. Он долго смотрел на маленькое существо, завёрнутое в белоснежный шёлк. Хрупкая, почти прозрачная кожа. Крошечные пальцы, сжимающие пустоту.

— Кассиопея, — прошептал он, и в этом имени была вся любовь, какую человек способен вместить в себя.

Он осторожно коснулся её ладони. Девочка, ещё не видя мира, инстинктивно сжала его палец. Король рассмеялся — впервые за долгие годы это был смех, свободный от бремени короны и тяжести государственных тайн. В тот миг он решил, что этот ребёнок будет самым защищённым существом в мире.

Кассиопея росла, впитывая мир, который казался ей бесконечно добрым и понятным. Для неё Мосмориэль был огромным садом, где деревья шептали ей секреты, а птицы приносили вести из дальних земель.

Она была соткана из света и любопытства. Её смех разносился по дворцовым галереям, заставляя даже самых суровых придворных смягчать черты лица. Она могла подойти к больному слуге и просто положить руку на плечо — и эта простая забота значила для людей больше, чем любые королевские указы.

— Помни, дитя моё, — говорила королева, бережно расчёсывая золотистые локоны дочери, — корона — это не только право приказывать, но и обязанность слышать тех, кто молчит.

Кассиопея слушала, заворожённо глядя на мать, и в её маленьком сердце крепло убеждение: мир всегда будет таким — тёплым, пахнущим пудрой и старым шёлком, и абсолютно безопасным.

Но при дворе её не любили.

Советники — люди, привыкшие измерять ценность человека выгодой, — смотрели на маленькую принцессу с плохо скрываемым раздражением. Слишком мягкая. Слишком добрая. Слишком часто спрашивает о слугах, слишком часто заступается за тех, кого не положено защищать.

— Она не создана для трона, — говорили они за закрытыми дверями. — Королевство не выживет на жалости.

Кассиопея чувствовала это. Не словами — взглядами. Тем, как замолкали разговоры, когда она входила. Тем, как советники кланялись чуть ниже, чем требовалось, словно подчёркивая дистанцию.

Она не жаловалась. Но с каждым годом всё острее ощущала: при дворе она чужая.

И только два человека в этом мире смотрели на неё иначе.

Отец. И он.

Золтон появился в её жизни так давно, что она не помнила времени без него.

Он не был нянькой. Не ходил за ней по пятам, не поправлял одеяло и не читал на ночь. У него была своя работа — тяжёлая, опасная, о которой при дворе говорили шёпотом. Военные дела. Границы. Тени, в которых он чувствовал себя свободнее, чем в залах дворца.

Но когда он возвращался, Кассиопея всегда знала об этом первой. Что-то в воздухе менялось. Становилось спокойнее. Словно высокая серая скала снова вставала между ней и миром, готовым обрушиться в любую минуту.

Она не знала, когда он впервые спас ей жизнь. Знала только, что однажды это случилось — и с тех пор он больше не уходил.

Он был константой. Постоянным, молчаливым присутствием. Иногда она специально забегала вперёд, чтобы услышать за спиной мерный, едва слышный шаг его тяжёлых сапог. Ей нравилось осознавать: что бы ни случилось, этот человек с холодными глазами и стальным взглядом не даст ей упасть.

— Вы опять здесь, генерал? — спрашивала она, оборачиваясь после очередного урока музыки, когда пальцы всё ещё дрожали от попыток взять сложный пассаж.

— Как всегда, миледи, — отвечал он.

В его голосе не было ни капли лести — только абсолютная, почти пугающая честность. Кассиопея улыбалась. Ей казалось, что Золтон — часть архитектуры дворца, такой же надёжный и неизменный, как фундамент из чёрного гранита.

Она и не подозревала, что за этой неподвижностью скрывается человек, который боится одной-единственной вещи: совершить ошибку, которая будет стоить ей жизни.

С годами детские игры сменились серьёзным обучением. Кассиопея росла, и её характер, изначально мягкий, обретал форму. Она была доброй, но не слабой; умела сопереживать, но во взгляде её всё чаще появлялась та самая королевская проницательность, которой учил её отец.

Она заметила, что Золтон иногда смотрит на неё странно. Не так, как слуги — с благоговением, и не так, как отец — с нежной гордостью. В его взгляде было что-то похожее на предостережение. Словно он видел в ней не только принцессу, но и мишень.

Но в те годы Мосмориэль всё ещё купался в золотом свете. Весна сменяла лето, лето — осень. Кассиопея становилась старше, её платья — сложнее, а разговоры с отцом — серьёзнее. Она уже не просто слушала: она начала предлагать свои мысли об управлении провинциями, и король смотрел на неё с нескрываемым восхищением.

В такие вечера, когда они втроём сидели у камина — король с книгой, королева с вышивкой, а Кассиопея, свернувшись калачиком на диване, — дворец переставал быть символом власти. Он становился домом. Местом, где она была просто Кассиопеей.

Она никогда не думала, что этот мир может закончиться. Не знала, что звёзды, свидетельницы её рождения, однажды станут единственными ориентирами в пустоте, где больше не будет ни отца, ни матери, ни тепла родного дома.

Она ещё не знала, что скоро ей придётся учиться ходить по лезвию ножа — и единственным, кто будет держать её за руку в этой темноте, окажется человек, который всегда молчал.

Золтон.

Глава II. Последний день

Последний день начался обычно.

Кассиопея проснулась от того, что за окном кричали чайки. Глупые, наглые птицы — они облепили дворцовые башни ещё с рассвета и теперь перекликались так громко, что казалось, будто они собрались здесь специально, чтобы её разбудить.

Она лежала, глядя в потолок. Потолок был высокий, с лепниной по краям — гирлянды из каменных цветов, которые она помнила с детства. Утренний свет ложился на них мягко, золотисто, и в этом свете пылинки медленно кружились в воздухе.

Где-то внизу, в кухнях, уже гремели котлами. Перекликались слуги. Скрипела телега у ворот — привезли свежую зелень с рынка. Обычное утро. Таких было сотни.

Потом пришёл посланник.

Он был невысокий, запылённый, с красными от ветра глазами. Дорога из соседнего королевства занимала пять дней, и он гнал без остановок — на сапогах засохла грязь, а плащ пропитался запахом дорожной пыли и лошадиного пота.

Письмо он держал обеими руками, словно боялся выронить. Пергамент был плотный, перевязанный шёлковой лентой, с тяжёлой восковой печатью — герб соседнего королевства, лев на задних лапах.

Король вскрыл печать и читал долго. Дольше, чем нужно, чтобы прочесть приглашение.

Кассиопея сидела у окна с книгой. Она видела, как отец поднял глаза — и что-то в его взгляде дрогнуло. Что-то, чего она не поняла тогда. И поймёт только много позже.

— Свадьба наследника, — сказал он наконец. — Через две недели. Нас обоих ждут.

Кассиопея подняла голову от книги.

— Обоих?

— Нас с матерью.

— А я?

Король посмотрел на неё. Долго. Так, как смотрят на человека, которого хотят запомнить.

— Ты останешься.

— Почему?

— Кто-то должен быть в королевстве.

Это был плохой ответ, и они оба это знали. В королевстве оставались советники, стража, целый двор. Но Кассиопея не стала спорить. Что-то в голосе отца — тихое, серьёзное — заставило её замолчать.

Она только сказала:

— Хорошо.

И это «хорошо» потом будет сниться ей годами.

Она не помнила, как прошла последняя неделя.

Помнила только отдельные куски — слишком яркие, слишком чёткие, как бывает, когда память сама выбирает, что сохранить.

Помнила, как мать расчёсывала ей волосы в последний вечер. Гребень скользил медленно, длинными движениями, дольше обычного. Мать молчала. И Кассиопея молчала. Только слышно было, как потрескивают свечи да за окном шелестит ветер.

Помнила, как отец зашёл в её комнату. Постоял в дверях. Ничего не сказал. И ушёл. Она тогда подумала — странно. Обычно он всегда что-нибудь говорил. Хотя бы «доброй ночи».

Помнила, как пахло в коридорах. Почему-то жасмином. Хотя жасмин не цвёл — был август, и в саду давно отцвели все кусты. Но запах был. Тонкий, сладковатый, он тянулся за ней по пятам, и она не могла понять, откуда он.

Помнила, как утром во дворе стояла карета.

Она не заплакала. Она держалась.

Обняла мать — и на миг прижалась так крепко, что та тихо охнула. Почувствовала, как её руки сомкнулись у неё на спине — крепко, отчаянно, словно мать тоже не хотела отпускать.

Обняла отца — и почувствовала, как его рука на секунду задержалась у неё на затылке. Тяжёлая ладонь. Тёплая. Она запомнила это тепло.

— Мы вернёмся через месяц, — сказал он.

— Обещаете?

— Обещаем.

Она стояла на ступенях, пока карета не скрылась за воротами. Махала рукой, хотя знала, что они уже не видят. Ветер поднял пыль на дороге — серую, лёгкую, — и пыль эта долго висела в воздухе, как будто не хотела оседать.

Рядом стоял Золтон.

Он ничего не сказал. Он никогда ничего не говорил в такие минуты — просто стоял, чуть позади и слева, там, где она привыкла его чувствовать. Она знала, что если обернётся, то увидит его лицо — спокойное, неподвижное, как всегда. Рыжие волосы, собранные в тугую косу. Зелёные глаза, которые смотрели не на дорогу, а на неё.

Она не обернулась.

Месяц — это долго.

Первую неделю она ждала писем. Каждое утро спрашивала у слуг, не пришёл ли гонец. Слуги качали головами. Потом она перестала спрашивать — письма шли медленно, а может, родители просто не писали, зная, что скоро вернутся.

Она считала дни. Иногда сбивалась. Иногда начинала заново, злясь на себя.

Потом наступил день, когда они должны были вернуться.

Она встала рано. Надела платье, которое отец любил больше всего — тёмно-синее, с серебряной вышивкой по подолу. Велела приготовить в их покоях свежие цветы. Проверила, всё ли на месте — книги на столике, шкатулка с вышиванием, плед на кресле.

Она ждала.

День прошёл. Вечер. Ночь.

Она сказала себе: дорога длинная, море непредсказуемое, они могли задержаться на день.

На второй день она уже не находила себе места. Ходила по коридорам — быстро, почти бегом. Заглядывала в окна. Спрашивала у стражников, не видели ли они карету. Стражники качали головами и отводили глаза. Она злилась на них — за то, что они спокойны, за то, что не понимают.

На третий день во дворце стало тихо.

Не та тишина, что бывает ночью. Другая. Такая, когда люди перестают разговаривать. Когда слуги ходят на цыпочках. Когда где-то за закрытыми дверями плачут, а тебе ещё не сказали почему.

Кассиопея почувствовала эту тишину раньше, чем услышала слова.

Она не помнила, как оказалась в своей комнате.

Помнила только, что сидела на полу у окна. За окном шёл дождь — первый дождь за много дней. Крупные капли стучали по стеклу, и по стеклу стекали струйки, кривые, дрожащие.

Она не плакала. Просто сидела.

А потом пришёл сон.

Сон был не как сны. Он был как воспоминание — хотя она никогда этого не видела.

Море. Чёрное, бездонное, оно простиралось во все стороны — до самого горизонта, где небо и вода сливались в одну бесконечную тьму. Волны поднимались выше дворцовых башен, выше гор, выше самого неба. И каждая из них была живой. Они дышали. Они ждали.

Посреди этого моря плыл корабль. Маленький, хрупкий, с гербом Мосмориэла на борту — золочёный лев на чёрном дереве. Кассиопея стояла на берегу — или, может быть, на дне. Она не понимала, где находится. Только смотрела, как корабль качается на волнах, и не могла двинуться с места.

На палубе стояли двое.

Отец и мать.

Она видела их лица так ясно, словно они были рядом. Видела, как отец держит мать за руку — крепко, пальцы переплетены. Как он смотрит в небо — туда, где не было ни звёзд, ни луны, только чёрная бездна. Как мать прижимается к нему, и её губы шевелятся, произнося что-то, чего Кассиопея не могла расслышать.

Она хотела крикнуть. Хотела броситься в воду. Хотела сделать хоть что-нибудь. Но ноги не слушались, а голос не шёл.

А потом море вздохнуло.

Одна волна — огромная, невозможная, выше всего, что можно было вообразить, — поднялась из глубины. Она нависла над кораблём, заслоняя собой небо. И обрушилась вниз.

Кассиопея увидела, как корабль трещит. Как мачты ломаются — с сухим, страшным хрустом. Как паруса рвутся. Как вода заполняет палубу. Увидела, как отец прижимает мать к себе — крепко, отчаянно, словно пытаясь закрыть её собой от всего мира.

А потом волна накрыла их.

Кассиопея смотрела, как их руки разжимаются. Как тёмная вода смыкается над головами. Как море успокаивается — медленно, равнодушно, словно ничего и не было.

И в этот миг она услышала голос матери.

Не слова. Просто голос. Тёплый, знакомый, тот самый, который когда-то говорил: «Какой бы титул ты ни получила однажды, никогда не забывай, что перед тобой всегда человек, моя звездочка».

Голос стих. И Кассиопея поняла, что осталась одна.

Она проснулась от собственного крика.

Сидела в постели, тяжело дыша, прижимая руку к груди. Сердце колотилось где-то в горле. За окном была глубокая ночь — тихая, спокойная, без единого звука. Дождь давно кончился.

Но перед глазами всё ещё стояла вода. Чёрная, холодная, бесконечная.

Она не сразу поняла, что это был сон. Он казался слишком реальным. Слишком настоящим.

Кассиопея откинула одеяло и подошла к окну. На небе сияла та самая звезда — её звезда, как когда-то говорил отец. Она смотрела на неё и не могла отделаться от чувства, что что-то не так. Что-то очень плохое.

Она не знала, что в этот самый момент море уже забрало её родителей.

Дверь тихо открылась.

Кассиопея обернулась.

На пороге стоял Золтон. Он был в тёмной одежде, без меча — видимо, пришёл прямо из своих покоев. Лицо его было мрачнее обычного. Рыжие волосы распущены — он не успел собрать их в косу.

— Вы не спите, — сказал он.

Это был не вопрос.

Кассиопея смотрела на него, и что-то в её груди сжалось. Она вдруг поняла — по его глазам, по тому, как он стоял, — что он пришёл не просто так.

— Что случилось? — прошептала она.

Золтон молчал. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один. И когда заговорил, голос его был тихим и ровным — но в этой ровности было что-то страшнее крика.

— Миледи. Я должен вам кое-что сказать.

Кассиопея покачала головой.

— Нет.

— Маленькая леди...

— Нет. — Она отступила на шаг. — Не говорите. Пожалуйста.

Он остановился. Между ними повисла тишина — тяжёлая, как вода.

— Корабль, на котором возвращались ваши родители, — начал он, — не достиг берега. Его застигла буря. Спасатели ищут выживших, но...

Он не договорил. И не нужно было.

Кассиопея почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она схватилась за подоконник, чтобы не упасть. В ушах зашумело. Мир вокруг сузился до одной точки — до его глаз, в которых она впервые увидела не холод, а боль.

— Они мертвы, — сказала она. Не спросила. Просто произнесла вслух — и от этого слова стало ещё страшнее.

Золтон не ответил. Но его молчание было ответом.

Кассиопея медленно опустилась на пол. Слёзы не шли — внутри было слишком пусто, слишком тихо. Она просто сидела и смотрела в одну точку, а перед глазами всё ещё стояла вода.

Золтон подошёл и опустился рядом. Не коснулся её. Просто сел на пол — так же, как она. И остался там.

Они молчали долго. Может, час. Может, больше. А потом Кассиопея прошептала:

— Вы обещали, что они вернутся.

— Я знаю.

— Вы обещали.

— Знаю.

Она наконец заплакала. Тихо, без всхлипов, — просто слёзы потекли по щекам, и она не вытирала их. Золтон смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, чего она никогда раньше не видела. Что-то, что он прятал много лет.

Он протянул руку и осторожно накрыл её ладонь своей.

— Я не смогу вернуть их, — сказал он. — Но я обещаю вам другое. Кассиопея подняла на него глаза.

— Что бы ни случилось. Что бы ни ждало вас впереди. Пока я жив — вы не останетесь одна. Я буду рядом. Всегда.

В его голосе не было ни капли лести. Только абсолютная, почти пугающая честность.

Кассиопея смотрела на него — на человека, который всегда молчал, всегда стоял в тени, всегда был где-то рядом. И впервые поняла: он был единственным, кто не отвернётся.

Она сжала его руку.

— Обещаете?

Золтон посмотрел ей прямо в глаза.

— Обещаю.

Новые главы появляются в первую очередь на бусти:

Глава III. Королева без слёз

После той ночи Кассиопея не плакала больше ни разу.

Ни на следующий день. Ни через неделю. Ни тогда, когда во дворце начали опускать чёрные занавеси — молча, без суеты, так, что казалось, будто дворец сам хочет спрятать своё лицо. Слуги снимали гобелены с изображениями охоты и битв и убирали их в кладовые. На освободившихся стенах оставались светлые прямоугольники — следы того, что здесь когда-то было что-то живое.

Ни тогда, когда колокола, звонившие каждый день, вдруг замолчали. Тишина после них была особенно густой — она давила на уши, и казалось, что сам воздух стал тяжелее.

Она просто перестала плакать. Словно что-то внутри неё закрылось — плотно, наглухо, как ставни перед бурей.

Слуги шептались: принцесса не ест. Принцесса не спит. Принцесса часами сидит у окна и смотрит на звезду.

Она слышала эти шёпоты. Они доносились из-за дверей, из коридоров, из кухонь — тихие, осторожные, как мышиная возня. И не отвечала.

Похороны состоялись через две недели.

Середина августа выдалась на удивление холодной. По утрам над столицей стелился туман — густой, серый, он заползал в переулки и висел там до полудня, не желая рассеиваться. Люди говорили, что сам Мосмориэль оплакивает своих правителей.

В тот день столица проснулась необычно тихой. На улицах не было ни торговцев, ни повозок, ни детских голосов. Лавки стояли закрытыми — ставни заперты, двери заложены. Люди вышли из домов и стояли вдоль дороги — молча, плечом к плечу. Кто-то плакал открыто, не вытирая слёз. Кто-то держал в руках белые розы — те самые, которые так любила королева. Их лепестки дрожали на ветру.

Колокола звонили над городом — тяжёлые, медленные, как удары сердца, которое вот-вот остановится. Их звук разносился далеко за пределы дворцовых стен, плыл над черепичными крышами, над площадями, над рекой — и там, в дальних деревнях, люди тоже поднимали головы и крестились.

Кассиопея шла впереди.

На ней было чёрное платье — простое, без украшений, с длинными рукавами, закрывающими руки до самых пальцев. Волосы убраны под чёрную вуаль — тонкую, почти прозрачную, но она скрывала лицо так, что виден был только подбородок и плотно сжатые губы. Лицо — спокойное. Слишком спокойное для девушки, которая потеряла обоих родителей.

Рядом находился Золтон.

Он шёл молча, чуть позади и слева — там, где привык быть. Его рыжие волосы были собраны в тугую косу, лицо казалось высеченным из камня. Но взгляд то и дело возвращался к Кассиопее — короткий, быстрый, словно он проверял, стоит ли она ещё.

Он боялся, что она не выдержит.

Но девушка продолжала идти.

Перед ней стояли два гроба.

Отец. Мать. Два человека, которые обещали вернуться. Гробы были закрыты — тела так и не нашли, и хоронили пустые. Кассиопея знала это. И всё равно смотрела на них так, словно надеялась, что крышка сейчас поднимется.

Она смотрела на них и не могла поверить. Всё происходило словно не с ней. Будто она наблюдала за чужой жизнью из-за стекла — видела, слышала, но не чувствовала.

Люди подходили один за другим. Министры. Военные. Придворные. Простые жители. Кто-то искал в её лице слабость. Кто-то — силу. Она не давала ни того, ни другого.

— Примите наши глубочайшие соболезнования, ваше высочество.

— Они были прекрасными правителями.

— Вы не одни.

Кассиопея лишь кивала. Голоса скользили мимо неё, как вода по камню.

Она не плакала.

Ни одной слезы.

Золтон несколько раз смотрел на неё, пытаясь понять, что происходит внутри. Но её лицо было словно высечено из мрамора — ни трещины, ни тени.

Когда последний человек покинул место погребения, Кассиопея всё ещё стояла там. Ветер шевелил чёрную вуаль, и та трепетала, как крыло раненой птицы.

Золтон подошёл ближе.

— Миледи...

Она не ответила.

— Нам пора возвращаться.

Кассиопея наконец подняла глаза. В них не было слёз — только пустота, глубокая и холодная, как вода в ноябре.

— Я хочу остаться ещё немного.

Он посмотрел на неё. Что-то в её голосе — ровном, пустом — резануло его сильнее, чем крик.

— Хорошо. Он отошёл на несколько шагов, оставляя ей столько пространства, сколько мог.

Кассиопея осталась одна.

Когда она вернулась во дворец, уже наступил вечер. Солнце садилось за крышами — красное, тяжёлое, оно лило на город последний свет, и в этом свете чёрные полотнища на стенах казались ещё чернее. Слуги пытались помочь ей снять плащ, но она отказалась — молча, движением руки. Она сама поднялась в свои покои. Закрыла дверь.

И только тогда рухнула на пол.

Слёзы пришли не сразу. Сначала было только пусто — глухое, тяжёлое, как вата в ушах. Потом что-то дрогнуло внутри. Потом — сорвалось.

Она плакала так, словно пыталась выплакать всю боль, которую удерживала в себе две недели.

— Мама...

Голос сорвался.

— Папа...

Она прижала ладони к лицу.

— Почему?...

Ответа не было. Комната оставалась безмолвной.

Перед ней стояли вещи матери. На кресле лежала книга — раскрытая на середине, с загнутым уголком страницы. Кассиопея знала эту книгу. Мать читала её по вечерам, иногда вслух, иногда про себя, и всегда оставляла на этом месте — там, где начиналась глава о дальних землях.

На столике — маленькая шкатулка. Деревянная, с резной крышкой. В ней королева хранила нитки для вышивания: золотые, серебряные, красные. Кассиопея помнила, как в детстве открывала её и перебирала катушки, и они казались ей сокровищами.

У окна — кресло отца. Продавленное, обжитое, с тёплым пледом на подлокотнике. Плед был серый, грубой шерсти, и пах — до сих пор пах — табаком и старой кожей.

Всё было на своих местах.

Только их самих больше не было.

Кассиопея подошла к креслу отца и провела пальцами по подлокотнику. Дерево было холодным — но ей показалось, что она всё ещё чувствует тепло его руки. Она закрыла глаза. В памяти всплыл его смех — низкий, раскатистый, тот самый, которым он смеялся, когда она бросала в него подушку.

— Разве мне нельзя иногда похитить собственную дочь?

Кассиопея улыбнулась сквозь слёзы.

А затем снова заплакала.

Глава IV. Лес ​

После похорон она изменилась.

Слуги заметили первыми. Потом учителя. Потом весь двор.

Кассиопея стала тише. Она продолжала выполнять свои обязанности — присутствовала на уроках, читала, отвечала на вопросы, — но делала это как будто по привычке, не вкладывая в это ничего. Книги часто оставались закрытыми на первой странице — она смотрела на них, но не видела строк. Могла долго сидеть у окна и смотреть куда-то вдаль — туда, где за дворцовыми стенами начинался лес.

Иногда её находили в саду. Она стояла возле роз, которые когда-то любила её мать, и не двигалась — просто смотрела, как ветер шевелит лепестки. Розы были ещё живы, но уже отцветали — конец августа, осень подступала медленно, но неотвратимо.

Порой она бродила по дворцу — медленно, касаясь стен кончиками пальцев, словно проверяя, всё ли ещё здесь. Слуги при её появлении замолкали и опускали глаза. Она не замечала.

А по ночам подходила к окну. Над дворцом сияли звёзды. Одна из них всегда была особенно яркой. Та самая, которая появилась в ночь её рождения.

Она смотрела на неё и вспоминала слова матери:

«Какой бы титул ты ни получила однажды, никогда не забывай, что перед тобой всегда человек, моя звездочка».

Теперь рядом не было человека, который мог бы сказать ей эти слова.

Золтон тоже изменился.

После смерти короля на него легло государство. Он был генералом, советником покойного короля — а теперь ещё и регентом, до совершеннолетия Кассиопеи.

Советники не спорили. Никто не посмел. Но за закрытыми дверями шептались: слишком молод, слишком тёмное прошлое, слишком много власти в одних руках.

Золтон знал об этих шёпотах. И ему было всё равно.

Он вёл заседания совета — сидел во главе длинного стола, где раньше сидел король. Принимал решения по армии. Контролировал границы. Подписывал указы, которые раньше подписывал король — и каждый раз, ставя печать, чувствовал, как тяжело она ложится на бумагу. Выслушивал жалобы, доносы, просьбы. И каждую ночь проверял посты — сам, лично, обходя дворец с факелом в руке.

Но сколько бы дел ни было, он никогда не забывал о Кассиопее.

Если она уходила в сад — где-то неподалёку был стражник. Если задерживалась дольше обычного — он спрашивал, где она.

Иногда она даже не замечала, что за ней наблюдают.

Он не хотел лишать её свободы. Он просто не мог позволить себе потерять ещё и её.

Он не спал ночами. И каждый раз, проходя мимо её дверей, останавливался на секунду — прислушивался. Только потом шёл дальше.

Он не называл это страхом. Но это был он.

Прошло несколько месяцев. Наступила осень.

Лес изменился — там, где летом была густая зелень, теперь мерцали золотые и багряные листья. Утром над землёй лежал тонкий туман — белёсый, он стелился по низинам и не хотел подниматься. Ветер срывал листья с ветвей, и они медленно кружились в воздухе, ложась на тропинки.

Кассиопее нравился лес. Здесь никто не называл её «ваше высочество». Никто не говорил о короне. Здесь она могла просто быть Кассиопеей.

Однажды она снова решила отправиться туда.

В тот день во дворце проходил государственный совет.

Золтон вёл заседание лично — как регент. Перед началом он распорядился:

— Если госпожа захочет выйти из дворца, доложите мне.

— Да, генерал.

Он был уверен, что до окончания совета Кассиопея останется во дворце.

Но ей становилось душно среди высоких стен. Слишком много воспоминаний жило здесь. Вот здесь отец однажды поднял её на руки. В этой комнате мать расчёсывала ей волосы. В этом саду они гуляли втроём.

Иногда ей казалось, что дворец превратился в огромную книгу, каждая страница которой рассказывала ей о том, чего больше никогда не будет.

Кассиопея накинула лёгкий плащ и вышла через садовую калитку.

Она собиралась ненадолго. Всего лишь пройтись. Побыть одной.

Она не знала, что именно это решение заставит весь дворец через несколько часов замереть от страха.

Лес встретил её прохладой и тишиной.

Под ногами шуршали листья — сухие, ломкие, они пахли осенью. Ветер приносил запах влажной земли и хвои. Где-то высоко в ветвях перекликались птицы — негромко, сонно.

Кассиопея шла по знакомой тропе, время от времени касаясь пальцами ветвей. Сначала думала вернуться. Но потом увидела впереди холм — и решила подняться.

Ветер растрепал её волосы. Девушка закрыла глаза.

На несколько секунд ей показалось, что она снова маленькая. Что сейчас услышит голос матери — тот самый, мягкий, с лёгкой хрипотцой. Что отец позовёт её обратно — как звал всегда, когда она убегала слишком далеко.

Кассиопея улыбнулась.

— Я скучаю...

Слова сорвались с губ почти неслышно.

Она открыла глаза. И сделала шаг назад.

Под ногой предательски скользнула мокрая земля.

— Ах!

Пальцы схватили траву, но та выскользнула. Девушка потеряла равновесие.

Покатилась вниз по склону.

Мир закружился. Ветки больно ударяли по рукам. Камешки впивались в ладони. Она попыталась остановиться, но склон оказался слишком крутым.

Ещё мгновение...

И сильный удар пронзил голову.

Перед глазами вспыхнул белый свет.

А затем всё погрузилось во тьму.

Золтон стоял у длинного стола, слушая министра. Свечи горели ровно, отбрасывая длинные тени на стены.

— Если мы увеличим гарнизон на северной границе...

Дверь зала неожиданно открылась. На пороге стоял молодой стражник. По его лицу Золтон сразу понял — произошло что-то серьёзное.

— Что случилось?

— Генерал... принцесса...

Золтон мгновенно напрягся.

— Где она?

— Её нет во дворце.

В зале стало тихо. Министры переглянулись.

— Что значит — нет?

— Госпожа вышла через садовую калитку. Мы думали, что она в саду...

— Сколько времени?

— Около нескольких часов.

Золтон уже направлялся к выходу.

— Поднять стражу.

— Генерал, совет ещё не закончен...

Он медленно повернулся. Его лицо стало совершенно холодным.

— Мне всё равно.

Он взял плащ и меч.

— Прочешите весь лес.

Когда он вышел во двор, небо уже темнело.

На горизонте собирались тяжёлые свинцовые облака. Ветер гнал по двору сухие листья, и те кружились, как обезумевшие. Где-то далеко прогремел гром — глухо, предупреждающе.

Золтон вскочил на коня.

— Разделиться на группы! Проверить все дороги, тропы и овраги!

Дождь начался почти сразу. Сначала редкие капли. Потом — стена воды.

Но Золтон не остановился. Он ехал всё глубже в лес. С каждой минутой тревога становилась сильнее.

Он вспоминал маленькую Кассиопею. Девочку, которую когда-то носил на руках. Девушку, которую обещал защищать.

И сейчас её не было рядом.

Впервые за долгие годы Золтон позволил себе испугаться по-настоящему.

Гроза разразилась внезапно.

Молнии освещали лес яркими вспышками. Гром сотрясал небо. Дождь стекал по лицу Золтона, заливал глаза.

— Не прекращать поиски! Обыщите всё!

Он спрыгнул с коня. Сам пошёл между деревьями.

Каждый овраг. Каждый склон. Каждую тропу.

— Кассиопея!

Ответа не было.

— Миледи!

Только гром.

И вдруг среди тёмных деревьев он заметил что-то светлое.

Золтон замер.

На земле лежала девушка. Платье испачкано грязью. Подол порван. Волосы намокли и прилипли к лицу. На виске темнела кровь.

— Кассиопея!

Он бросился к ней. Опустился на колени и коснулся её лица.

Холодная. Слишком холодная.

— Миледи...

Ответа не было.

Он снял с себя плащ и укрыл её. Затем осторожно поднял на руки.

В этот момент весь страх, который он удерживал последние часы, прорвался наружу.

Она была жива. Он чувствовал слабое дыхание — тёплое, живое, на своей шее.

— Нашёл! Я нашёл принцессу!

Стражники бросились к нему.

— Во дворец. Немедленно.

Золтон поднялся. Он прижал Кассиопею к себе, словно боялся, что если отпустит её хотя бы на мгновение, судьба снова попытается забрать её.

Он вскочил на коня.

— В замок!

И сквозь бушующую бурю они отправились домой.

А где-то далеко, за чёрными тучами, сияла одна-единственная звезда. Та самая, что появилась в ночь рождения Кассиопеи.

И казалось, будто даже сквозь грозу она продолжала хранить свою маленькую хозяйку.

Глава V. Девушка, забывшая себя

Золтон нёс её на руках.

Он не позволил положить её на носилки — даже не обернулся на лекарей, которые бежали следом с носилками и сумками. Просто шёл, крепко прижимая к груди, и его сапоги оставляли на мраморном полу тёмные мокрые следы. Следы эти тут же подсыхали в тепле дворца — но Золтон не замечал.

Стража расступалась. Кто-то из стражников снял шлем и склонил голову. Кто-то просто смотрел вслед.

Дождь ещё стучал по крыше — глухо, отдалённо, словно где-то далеко били в огромный барабан. Гроза уходила за горизонт, и только иногда небо озарялось бледной вспышкой, от которой на мгновение становились видны мокрые крыши и чёрные деревья.

Кассиопея не приходила в себя. Её мокрые волосы прилипли к лицу — золотистые пряди, тёмные от воды, они казались почти чёрными. На виске темнела тонкая струйка крови, уже подсохшая по краям. Кожа была почти прозрачной — той особенной бледностью, которая бывает у людей, потерявших слишком много крови.

Золтон нёс её так, словно она была сделана из стекла. Словно от одного неверного движения она могла рассыпаться.

— Генерал, — тихо позвал кто-то из лекарей. — Мы можем...

— Откройте дверь.

Он не повысил голос. Но в этом ровном, спокойном приказе было что-то, отчего лекарь замолчал и бросился вперёд.

В покоях принцессы зажгли все свечи.

Их было много — десятки. Они горели на столиках, на каминной полке, в тяжёлых канделябрах у кровати. Жёлтый свет дрожал на стенах, и тени метались по гобеленам, словно тоже хотели что-то сказать.

Лекари работали быстро и молча. Один очищал рану — осторожно, смоченной в травах тряпицей. Другой проверял дыхание, приложив ухо к её груди. Третий слушал пульс — долго, нахмурившись.

Золтон стоял у изголовья. Не сел. Не отошёл к окну. Просто стоял — и не сводил с неё глаз.

— Удар сильный, — сказал наконец один из них.

— Есть опасность? — голос Золтона был ровным. Слишком ровным.

— Сейчас её жизнь вне непосредственной опасности. Но она потеряла много крови и сильно переохладилась. Ночь в лесу, под дождём... — лекарь покачал головой. — Она ещё легко отделалась.

Золтон медленно выдохнул. Только сейчас он понял, что всё это время не дышал.

— Что нужно?

— Тепло. Покой. И наблюдение. Если жар поднимется — мы будем рядом.

— Делайте всё.

Лекари вышли. Дверь закрылась тихо, без стука.

Золтон остался.

Он подошёл к окну. За стеклом ещё блестели мокрые крыши, и в лужах отражалось серое небо — тяжёлое, низкое, будто придавленное к земле. Он смотрел на дождь и снова видел её — лежащую среди мокрых листьев, неподвижную, холодную. Её волосы разметались по земле, и в них запутался один багряный лист.

Он закрыл глаза.

Перед ним возникло её лицо. Бледное. Беззащитное. Совсем не похожее на ту Кассиопею, которую он знал — ту, что смеялась, ту, что забегала вперёд, чтобы услышать его шаги, ту, что спрашивала: «Вы опять здесь, генерал?»

— Миледи...

Слово прозвучало беззвучно. Никто его не услышал.

Принцесса проспала весь день. Потом ночь. Потом снова утро.

Дворец постепенно успокоился. Гроза ушла, оставив после себя мокрые сады и лужи, в которых отражалось серое небо. Слуги вышли убирать ветки, сломанные ветром. Садовники осматривали розы — те самые, которые любила королева.

Кассиопея не просыпалась.

Золтон приходил несколько раз. Он не заходил надолго — просто открывал дверь, спрашивал у лекаря о её состоянии и так же тихо уходил.

— Без изменений.

— Температура нормальная.

— Она всё ещё спит.

Каждый раз он кивал. И каждый раз ему не хотелось уходить.

Однажды лекарь, уже немолодой мужчина с усталыми глазами, заметил:

— Генерал, вам тоже нужно отдыхать. Вы не спали две ночи.

— Отдохну, когда она проснётся.

— Она может проспать ещё несколько часов.

— Значит, несколько часов.

Врач ничего не ответил. Но когда Золтон ушёл, он посмотрел ему вслед — долго, внимательно. И покачал головой.

На следующий день Кассиопея открыла глаза.

Сначала она ничего не поняла. Перед глазами было белое полотно потолка — высокого, с лепниной по краям. Где-то рядом тихо потрескивали дрова в камине — уютно, сонно, словно кто-то перелистывал страницы. За окном пели птицы. Их голоса казались странно громкими после тишины, в которой она спала.

Она попыталась пошевелиться — и голова отозвалась тупой болью. Боль шла откуда-то из-за левого виска, растекалась по затылку, отдавала в шею. Девушка тихо застонала и медленно села.

На несколько секунд закрыла глаза.

Где я?

Она огляделась. Большая светлая комната. Высокие окна — сейчас они были приоткрыты, и в них заглядывали ветки дерева с мокрыми после дождя листьями. Тяжёлые занавеси — тёмно-синие, с золотой вышивкой — наполовину задёрнуты. Старинная мебель: тёмное дерево, резные ножки, потёртая обивка. Картины на стенах — пейзажи, портреты. Камин — большой, сложенный из серого камня, с потрескивающими дровами.

Она ничего не узнавала.

Кассиопея опустила взгляд. На ней была длинная белая ночная рубашка — мягкая, из тонкого полотна, с кружевом у ворота. На голове — повязка. Она осторожно коснулась её пальцами — и поморщилась от боли.

Девушка медленно встала. Ноги слегка дрожали — как у человека, который долго лежал. Она подошла к зеркалу.

В отражении стояла незнакомка. Бледная девушка с растрёпанными волосами и повязкой на голове. Глаза — серо-голубые, испуганные. Губы — сухие, потрескавшиеся. На левом виске — край повязки, из-под которой выглядывает тёмная полоска.

Кассиопея смотрела на своё отражение. Долго.

— Кто ты?..

Собственный голос показался ей чужим. Хриплым. Словно она долго молчала.

Она коснулась щеки. Отражение повторило движение.

Но воспоминаний не было. Ни одного.

Она вышла в коридор.

Дворцовый коридор казался бесконечным. Она шла медленно, придерживаясь рукой за стену — холодную, гладкую, с лепниной. Высокие окна пропускали мягкий утренний свет — золотистый, тёплый, он ложился на пол длинными полосами. На стенах висели портреты людей, которых она не знала: мужчины в доспехах, женщины в тяжёлых платьях, дети с серьёзными лицами. На полу лежали длинные ковры — тёмно-красные, с вытканным узором, они заглушали шаги.

Где-то далеко слышались шаги слуг. Кто-то нёс поднос — звякала посуда. Кто-то смеялся — тихо, приглушённо.

Кассиопея оглядывалась по сторонам. Всё было красиво. Но ничего не казалось знакомым. Ни запах — а пахло здесь воском, старой бумагой и чем-то ещё, неуловимым. Ни свет. Ни звуки.

Она не знала, где находится. Не знала, куда идти. И самое страшное — не знала, кто она сама.

Навстречу ей шёл Золтон.

Увидев девушку, он остановился. На мгновение на его лице появилась настоящая радость — та, которую он никогда не показывал при других. Что-то дрогнуло в уголках губ, в глазах, обычно холодных.

— Госпожа...

Он ускорил шаг.

— Вы очнулись.

Кассиопея остановилась. Она посмотрела на него.

Незнакомый мужчина. Высокий. В тёмной форме — с серебряной вышивкой на вороте. С мечом у пояса. Рыжие волосы собраны в тугую косу. Зелёные глаза. Он смотрел на неё так, словно знал её много лет. Словно ждал этого мгновения.

Девушка инстинктивно сделала шаг назад.

Золтон это заметил. И что-то в его глазах погасло — тихо, почти незаметно. Словно кто-то задул свечу.

— Вам не стоит сейчас ходить, — сказал он мягко. — Вы ещё слишком слабы.

Он протянул руку — медленно, не настаивая.

— Давайте вернёмся в ваши покои.

Кассиопея посмотрела на его руку. Широкую ладонь. Пальцы, привыкшие держать меч. Потом — на него.

— В мои покои?

— Конечно.

Девушка отступила ещё на шаг.

— Где я нахожусь?

В её голосе появился страх — тонкий, дрожащий, как струна.

— В вашем замке.

Она оглянулась. Коридор, портреты, окна.

— В замке?..

— Да.

Кассиопея нахмурилась. Её взгляд стал рассеянным.

— Я...

Она покачнулась. Золтон успел поймать её за плечи — осторожно, едва касаясь, словно боялся напугать. Его ладони были тёплыми. Она почувствовала это даже сквозь ткань рубашки.

— Осторожно.

Кассиопея посмотрела на него испуганно.

— Я не понимаю.

— Давайте вернёмся в комнату.

— Я не помню...

Золтон почувствовал, как внутри всё сжалось. Медленно, тяжело, как сжимается кулак.

— Что именно?

Она подняла на него глаза. Серо-голубые. Растерянные.

— Где я.

Пауза.

— Кто вы.

Ещё одна.

— Кто я.

Золтон молчал.

Теперь он понял.

Он помог ей вернуться в комнату.

Лекарь осмотрел её — быстро, привычно — и после короткого разговора с Золтоном вышел. В комнате остались только они.

Золтон сел в кресло — не на край, а чуть поодаль, чтобы не давить. Кассиопея сидела на кровати, держа руки на коленях и глядя на него настороженно. Свечи всё ещё горели — хотя за окном было утро. Кто-то забыл их погасить.

— Вы сказали, что я принцесса?

— Да.

— Почему?

— Потому что вы наследная принцесса Мосмориэла.

Она смотрела на него несколько секунд.

— Я не помню.

Золтон медленно выдохнул.

— Что вы помните?

Кассиопея задумалась. Её брови слегка сошлись.

— Я...

Она закрыла глаза.

— Я помню родителей.

Золтон замер.

— Что именно?

— Их лица.

Она посмотрела на него.

— Только лица.

— Вы помните их имена?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Нет.

— Себя?

— Нет.

Золтон опустил взгляд. Он уже начинал понимать масштаб произошедшего. И где-то глубоко, под всей его выдержкой, шевельнулось то самое — глухое, тяжёлое. Чувство вины. Он должен был быть рядом. Он должен был удержать её. Он не удержал.

— Может быть, показать вам кое-что?

Кассиопея посмотрела на него.

— Что?

— Портрет.

Он повернулся к двери.

— Принесите семейный портрет.

Служанка, стоявшая в коридоре, быстро поклонилась и вышла. Через несколько минут она вернулась. В руках у неё была большая рама — тяжёлая, золочёная, с потёртыми углами.

На картине были изображены король, королева и маленькая Кассиопея. Король — в тёмно-синем камзоле, с доброй улыбкой. Королева — в платье цвета слоновой кости, с золотистыми волосами, убранными в высокую причёску. А между ними — девочка лет пяти, с такими же золотистыми локонами и серо-голубыми глазами. Она держала мать за руку и смотрела прямо на художника.

Девушка долго смотрела на неё. Затем осторожно взяла портрет. Пальцы коснулись лица королевы.

Её сердце неожиданно сжалось. Она не могла вспомнить ничего. Но что-то внутри неё отозвалось. Словно очень далёкое эхо — слабое, но живое.

— Это...

Она провела пальцами по изображению.

— Это мои родители?

— Да.

— Они красивые.

Золтон улыбнулся едва заметно.

— Очень.

Кассиопея продолжала смотреть на картину.

— Когда они придут ко мне?

Золтон замолчал.

Она подняла глаза.

— Они ведь придут?

Он не ответил сразу. Надежда в её глазах была настолько чистой, что ему было почти физически больно.

— Они придут?

Кассиопея ждала ответа. Золтон отвёл взгляд.

— Во сне, миледи.

Слёзы медленно выступили на её глазах. Она опустила голову. Одна слеза упала на портрет — прямо на лицо королевы. Золтон смотрел на неё — и не знал, что сказать.

Он мог командовать армиями. Мог принимать решения, от которых зависели жизни тысяч людей. Но здесь, перед этой девушкой, он снова был беспомощен.

Он хотел коснуться её руки. Хотел сказать, что всё будет хорошо. Но это было бы ложью. А лгать ей он не мог.

Поэтому он просто сидел рядом. Молча. И ждал, пока она выплачется.

— Простите...

Золтон посмотрел на неё.

— За что?

— Я не помню вашего имени.

Он слегка улыбнулся.

— Золтон.

— Золтон...

Кассиопея тихо повторила имя. Словно пробовала его на вкус.

— Я запомню.

— Можете не утруждаться.

— Почему?

— Я всё равно напомню.

Она впервые за весь разговор слегка улыбнулась. Затем снова посмотрела на портрет.

— Когда они умерли?

Золтон замолчал.

— Несколько месяцев назад.

Кассиопея подняла голову.

— Несколько месяцев?

— Да.

Он рассказал ей всё. О том, что король и королева отправились в соседнее государство. О свадьбе. О возвращении морем. О буре — той самой, что подняла волны выше дворцовых башен. О корабле. О том, что их тела так и не удалось найти.

Кассиопея слушала молча. Слёзы постепенно катились по её щекам — тихие, без всхлипов. Но она не перебивала.

— Они ведь были хорошими людьми?

Золтон посмотрел ей в глаза.

— Очень хорошими.

— Хорошими правителями?

— Лучшими, которых я знал.

Кассиопея прижала портрет к груди.

— Можно я оставлю его?

— Конечно.

— Спасибо.

Она улыбнулась. И эта улыбка была настолько похожа на улыбку её матери, что Золтону на мгновение стало трудно дышать.

Он отвёл взгляд.

— Вы сказали, что я наследница?

— Да.

— А я ничего не умею.

— Умеете.

— Я ничего не помню.

— Это не значит, что вы ничего не умеете.

Кассиопея посмотрела на него.

— А если я не вспомню?

Золтон ответил спокойно:

— Тогда мы научим вас заново.

— Вы?

— Я.

— И вы правда будете мне помогать?

В её голосе было что-то почти детское.

Золтон посмотрел на неё.

— Конечно, миледи.

Кассиопея немного подумала.

— Тогда мне нужно скорее начать учиться.

Она попыталась встать. Но ноги тут же подкосились. Золтон мгновенно поднялся и поддержал её — бережно, за локоть, не позволяя себе лишнего.

— Нет.

— Но...

— Сначала вам нужно поправиться.

— Я должна учиться.

— Вы должны есть и отдыхать.

Она недовольно посмотрела на него.

— Я не хочу есть.

— Придётся.

— У вас, наверное, есть дела.

— Главное моё дело сейчас — вы.

Кассиопея нахмурилась.

— Разве главное дело генерала не защищать страну?

— Верно.

Он посмотрел на неё.

— Но вы и есть будущее этой страны.

Девушка замолчала. Эти слова заставили её задуматься.

— Мне всё ещё странно слышать, что я принцесса.

— Привыкнете.

— Надеюсь.

Она снова села на кровать. Некоторое время молчала. Затем тихо сказала:

— Я хочу побыть одна.

Золтон кивнул.

— Хорошо.

Он направился к двери. Но перед тем как выйти, остановился.

— Если вам что-нибудь понадобится, позвоните в колокольчик.

Кассиопея кивнула.

— Хорошо.

Золтон вышел. Дверь закрылась — тихо, без стука.

Кассиопея осталась одна.

Она посмотрела на портрет. На улыбающихся родителей. Потом на дверь, за которой только что исчез Золтон.

Она не знала этого человека. Не помнила его. Но почему-то рядом с ним ей было чуть спокойнее. Словно где-то глубоко, за той невидимой дверью, за которой было заперто её прошлое, всё ещё жила память о том, что этот человек — безопасен.

Девушка легла на подушки и прижала портрет к груди. За окном тихо шелестели деревья — мокрые после дождя, они блестели на солнце. Солнечный свет ложился на белые простыни — тёплый, золотистый.

Кассиопея закрыла глаза.

Она ничего не помнила. Ни своего детства. Ни дворца. Ни людей, которые любили её. Ни человека, который защищал её всю жизнь.

Её прошлое словно оказалось заперто за невидимой дверью.

Но где-то глубоко внутри всё ещё жила маленькая девочка. Та, что любила своих родителей. Та, что однажды увидела на ночном небе новую звезду.

И пока Кассиопея не знала, кто она такая, эта звезда продолжала сиять над Мосмориэлем.

Будто напоминала ей: ты ещё вспомнишь.

Новые главы появляются в первую очередь на бусти

Глава VI. Утро, которого она не помнила

Утро в Мосмориэле наступило тихо.

После вчерашней грозы воздух стал свежим и прозрачным — таким, что каждый вдох казался глубже обычного. С крыш дворца ещё стекали тонкие струйки воды, и в саду на лепестках роз дрожали капли, переливаясь в первых лучах солнца. Дворцовые коты вышли на прогретые камни и щурились, подставляя бока теплу. Где-то в дальних кухнях уже гремели котлами, и запах свежего хлеба тянулся через открытые окна в коридоры.

Кассиопея проснулась рано.

Она долго лежала неподвижно, глядя в потолок, и слушала, как тихо в комнате. Ей снился сон — тёплый, светлый, из тех, что не пугают, а оставляют после себя лёгкое послевкусие. В нём она была совсем маленькой. Бежала по садовой дорожке, смеясь, а впереди неё шёл мужчина — высокий, в тёмной одежде. Он обернулся, и Кассиопея почти увидела его лицо. Но стоило ей попытаться приблизиться, как сон рассыпался — как рассыпается отражение в воде, если коснуться её пальцем.

Она открыла глаза. В комнате было тихо. Девушка нахмурилась. Кто это был? Она ничего не могла вспомнить — только странное ощущение тепла осталось где-то глубоко внутри, под рёбрами, и не хотело уходить.

Кассиопея медленно села. Голова всё ещё немного болела, но уже не так сильно, как вчера. Она посмотрела на прикроватный столик — там лежал портрет родителей. Девушка взяла его в руки. Стекло было холодным, а лица на картине — тёплыми.

— Доброе утро, мама...

Она сама не знала, почему произнесла это вслух. Но от этих слов стало немного легче.

Кассиопея позвонила в колокольчик. Через несколько минут дверь открылась, и на пороге появилась молодая служанка — с рыжеватыми волосами, убранными под простой чепец, и с корзиной белья в руках. Увидев, что принцесса проснулась, она поспешно поставила корзину на пол и поклонилась.

— Доброе утро, госпожа.

Кассиопея внимательно посмотрела на неё. Что-то в этом лице было знакомым — не памятью, а чем-то глубже. Словно она уже видела эти руки, этот наклон головы.

— Ты... — она немного подумала. — Ты вчера приносила мне портрет.

Девушка улыбнулась — открыто, без придворной сдержанности.

— Да

— Как тебя зовут?

— Кассандра

— Кассандра... — Кассиопея повторила имя и улыбнулась. — Называй меня Касиопеей

Служанка удивлённо посмотрела на неё.

— Госпожа, мне не положено обращаться к вам по имени.

— Почему?

— Потому что вы принцесса.

Кассиопея слегка нахмурилась.

— А когда мы одни?

Кассандра замялась. На щеках у неё появился лёгкий румянец.

— Тогда... наверное, можно.

— Договорились.

Девушка улыбнулась.

— Хорошо, Кассиопея.

От собственного имени Кассиопея неожиданно почувствовала странное тепло — как будто кто-то накинул ей на плечи тёплый платок.

— Мне нравится, когда ты так меня называешь.

Кассандра подошла к окну и распахнула тяжёлые занавеси. Комнату залил золотой солнечный свет — яркий, почти осязаемый. Кассиопея прикрыла глаза ладонью.

— Как сегодня солнечно.

— После вчерашней грозы всё кажется особенно ярким.

Кассиопея посмотрела в сад. Там, за стеклом, всё блестело — мокрые листья, капли на розах, дорожки, усыпанные лепестками.

— Я хочу туда.

Кассандра сразу нахмурилась.

— Вам нельзя долго гулять.

— Почему?

— Вы потеряли сознание и провели почти сутки без сознания.

— Но я уже проснулась.

— Это не значит, что вы выздоровели.

Кассиопея посмотрела на неё с лёгким недовольством — тем самым, которое, как она чувствовала, было ей свойственно и раньше.

— Тогда давай хотя бы позавтракаем там.

Кассандра вздохнула — тяжело, как человек, который сдаётся не сразу.

— В саду?

— В саду.

— Хорошо. Но вы должны поесть.

Кассиопея улыбнулась.

— А ты будешь есть со мной.

Кассандра растерялась.

— Госпожа...

— Это приказ.

Служанка рассмеялась — тихо, искренне.

— Как пожелаете.

Через некоторое время Кассиопея вышла из комнаты.

На ней было простое светлое платье — без тяжёлых украшений, без золотых нитей, без вышивки. Ей хотелось чувствовать себя свободнее. Она шла медленно, придерживаясь рукой за перила, и каждый коридор казался ей совершенно незнакомым. Но дворец был прекрасен. Солнечные лучи пробивались через высокие витражные окна и окрашивали каменный пол разноцветными пятнами — красными, синими, золотыми. Где-то далеко звучала музыка — тихая, вполголоса, так, что нельзя было разобрать мотив.

Слуги торопились по своим делам. Стражники приветствовали её поклонами. И каждый раз Кассиопея останавливалась на мгновение. Она не знала этих людей. Но они знали её.

— Почему все меня знают?

— Потому что вы принцесса.

— А я никого не знаю.

Кассандра ничего не ответила. Кассиопея посмотрела на неё.

— Странное чувство.

— Какое?

— Будто я живу в собственной жизни, но всё в ней принадлежит кому-то другому.

Кассандра тихо сказала:

— Вы всё вспомните.

Кассиопея улыбнулась — невесело.

— Надеюсь.

В саду уже был накрыт небольшой стол. На белой скатерти стояли свежий хлеб, сыр, фрукты, мёд и чай — всё простое, но свежее, и от этого казалось дороже любых изысков. Кассиопея села. Кассандра расположилась напротив — сначала нерешительно, потом всё же села удобнее.

— Расскажи мне о дворце.

— Всё?

— Всё, что знаешь.

Кассандра задумалась. И начала рассказывать — не спеша, как рассказывают сказку перед сном. Она говорила о родителях Кассиопеи. О том, как король любил проводить время в саду — он сам обрезал розы, и садовники боялись, что он сделает это лучше них. О том, как королева каждое утро гуляла у фонтана и кормила рыб крошками хлеба. О праздниках, которые длились по три дня. О придворных, которые всегда улыбались, но не всегда искренне. О старых слугах — тех, кто служил семье ещё до рождения Кассиопеи.

Девушка слушала внимательно. Иногда задавала вопросы.

— А Золтон?

Кассандра улыбнулась — чуть заметно, уголками губ.

— Что именно?

— Как давно он здесь?

— Очень давно.

— Он всегда был генералом?

— Нет.

— А кем?

— Сначала он был простым офицером.

Кассиопея задумалась. Отломила кусочек хлеба, но не съела — просто держала в пальцах.

— И мои родители ему доверяли?

— Очень.

— Почему?

Кассандра посмотрела на неё — долго, внимательно.

— Потому что он не раз спасал им жизнь.

Кассиопея замолчала. Почему-то от этих слов внутри возникло странное чувство — тянущее, тёплое, как будто она стояла на пороге чего-то важного, но не решалась открыть дверь.

— А меня?

— Вас он тоже всегда защищал.

— Всегда?

— Даже тогда, когда вы этого не замечали.

Кассиопея посмотрела на неё с удивлением.

— Как это?

— У вас был личный телохранитель.

— Золтон?

— В том числе.

Кассандра улыбнулась.

— Иногда вы даже не знали, что он рядом.

Кассиопея задумалась. И вдруг ей показалось, что где-то в глубине памяти мелькнуло что-то знакомое. Тёмный силуэт. Шаги за спиной — мерные, тяжёлые. Чья-то рука, придерживающая её, когда она падала. Но образ исчез так же быстро, как появился, — словно рыба, блеснувшая в тёмной воде.

Девушка прикрыла глаза.

— Ничего...

— Что?

— Мне показалось, что я что-то вспомнила.

Кассандра оживилась.

— Правда?

— Но оно исчезло.

— Значит, память возвращается.

Кассиопея улыбнулась.

— Возможно.

После завтрака Кассандра отвела её в учебную комнату. У двери Кассиопея остановилась.

— А кто меня учил раньше?

— Многие учителя.

— И они всё ещё здесь?

— Большинство.

— Тогда я хочу их увидеть.

В комнате уже ждал пожилой учитель — с седой бородой, в тёмной мантии, с очками на носу. Он поклонился.

— Доброе утро, миледи.

Кассиопея села за стол. Дерево было гладким, отполированным годами. На нём лежали книги, перья, чернильница — всё на своих местах.

— Простите, если я буду задавать много вопросов.

Учитель улыбнулся.

— Вы всегда задавали много вопросов.

Кассиопея удивлённо подняла глаза.

— Правда?

— Особенно когда не понимали, почему вам что-то запрещают.

Девушка улыбнулась.

— Кажется, я начинаю нравиться себе прежней.

Учитель рассмеялся — тихо, по-доброму.

— Вы себе нравились и раньше.

Занятия продолжались несколько часов.

Кассиопея старалась изо всех сил. Она не помнила, как именно училась, — но руки помнили. Она решала задачи почти автоматически. Читала старые тексты — и понимала их, хотя не могла объяснить, откуда знает слова. Исправляла ошибки в переводах. Иногда останавливалась, потому что не понимала, откуда знает ответ.

— Откуда я это знаю?

Учитель лишь улыбался.

— Ваша память сохранила больше, чем вы думаете.

К полудню Кассиопея устала. Но была довольна — впервые за всё время после пробуждения она чувствовала, что что-то делает правильно. Когда занятие закончилось, она собрала книги.

— Я хочу продолжить завтра.

— Завтра вы продолжите.

— Обязательно.

Кассиопея вышла из комнаты. Но едва она закрыла дверь, как столкнулась с кем-то в коридоре. Книги выпали из её рук — одна, другая, третья, они рассыпались по каменному полу.

— Осторожнее.

Она подняла глаза.

Золтон.

Он стоял перед ней. В руках у него были документы — свитки, перевязанные лентой. На лице — привычное спокойствие, но что-то в нём дрогнуло, когда он увидел её.

— Простите, генерал.

Он наклонился и поднял книги — одну за другой, аккуратно, словно они были сделаны из стекла.

— Это мне стоит извиниться. Я не заметил вас.

Он передал ей одну из книг. Их пальцы случайно соприкоснулись — коротко, на одно мгновение. Кассиопея тут же убрала руку. Золтон тоже на мгновение замер — и это мгновение длилось чуть дольше, чем следовало.

Это было всего одно короткое прикосновение. Но почему-то оба почувствовали его слишком отчётливо.

— Как ваше самочувствие?

— Уже лучше.

— Голова?

— Немного болит.

Он нахмурился.

— Значит, занятия закончены.

— Что?

— Вам нужно отдыхать.

— Но я только начала.

— Именно поэтому и нужно остановиться.

Кассиопея скрестила руки.

— Вы всегда такой строгий?

— По отношению к вам — да.

— Почему?

Золтон посмотрел ей в глаза. Долго.

— Потому что когда-то это было моей обязанностью.

— А теперь?

Он на секунду замолчал. Где-то в глубине коридора капала вода — мерно, как часы.

— Теперь тоже.

Кассиопея улыбнулась.

— Вы знаете, я совсем вас не помню.

Золтон опустил взгляд.

— Я знаю.

— Но почему-то рядом с вами мне спокойно.

Он поднял глаза. И на этот раз в них было что-то совсем не генеральское. Тёплое. Почти болезненное.

— Это хорошо.

Кассиопея хотела спросить, почему. Но в этот момент в коридоре появилась Кассандра.

— Госпожа, вам пора отдыхать.

— Уже?

— Да.

Кассиопея вздохнула. Золтон едва заметно улыбнулся.

— Слышали? Даже Кассандра со мной согласна.

— Не радуйтесь раньше времени, генерал.

Она посмотрела на него и улыбнулась.

— Завтра я всё равно снова пойду на занятия.

— Посмотрим.

— Это звучит как вызов.

— Возможно.

Кассиопея ушла вместе с Кассандрой. Золтон остался один. Он смотрел ей вслед — пока её шаги не стихли в конце коридора. Только после этого его лицо изменилось. Улыбка исчезла. Он провёл рукой по волосам и тяжело выдохнул.

Он слишком хорошо помнил прежнюю Кассиопею. Девочку, которую когда-то держал на руках, когда она была ещё совсем маленькой. Девочку, за которой следил издалека — с крыш, из тени, из коридоров. Девушку, которую теперь должен был защищать.

Но та Кассиопея, которую он увидел сегодня, была другой. Она смотрела на него иначе — без страха, без придворной дистанции. С любопытством. С доверием. И хуже всего было то, что он сам начал смотреть на неё иначе.

Золтон закрыл глаза.

— Нельзя...

Он произнёс это тихо. Будто пытался убедить самого себя.

— Даже думать об этом нельзя.

Он был генералом. Её защитником. Советником её родителей. Человеком, которому доверили её жизнь. А она была принцессой. Единственной наследницей Мосмориэля. Между ними не должно было существовать ничего, кроме долга.

И он прекрасно это понимал.

Но сердце не знало законов королевства.

Вечером Кассиопея снова долго не могла уснуть.

Она лежала в темноте и смотрела на лунный свет, который падал на пол через окно — длинной белой полосой, холодной и ясной. Перед глазами снова возникло лицо Золтона. Его голос. Его улыбка — та, которую он показал лишь на миг. Его руки, когда он поднимал её книги с пола.

Она не знала, почему вспоминала именно его. Она ведь почти ничего о нём не помнила. Кассиопея перевернулась на бок и закрыла глаза.

И впервые за всё время после пробуждения ей приснился сон.

Она была маленькой. Стояла посреди дворцового сада — там, где цвели розы, и воздух пах жасмином. Рядом находился молодой Золтон. Он держал в руках деревянный меч — игрушечный, но тяжёлый для детских рук.

— Ещё раз, ваше высочество.

Маленькая Кассиопея сердито топнула ногой.

— Я устала!

Молодой Золтон улыбнулся — открыто, легко, как улыбаются только в юности.

— Тогда завтра продолжим.

Девочка посмотрела на него. В её глазах было что-то серьёзное — не по-детски.

— А вы точно придёте?

— Обещаю.

Кассиопея улыбнулась.

— Тогда я буду ждать.

Сон начал таять — медленно, как тает снег под весенним солнцем. Но прежде чем исчезнуть окончательно, она услышала его голос:

— Я всегда буду рядом.

Кассиопея проснулась. Сердце билось быстрее обычного. Она прижала ладонь к груди — и почувствовала, как под пальцами стучит что-то живое, тёплое.

— Золтон...

Она сама не понимала, почему произнесла его имя. Но впервые за долгое время внутри неё появилось ощущение, что где-то там, за стеной забытого прошлого, её действительно кто-то ждёт.

Новые главы уже на бусти!

Глава VII. Следы прошлого

Следующее утро встретило Мосмориэль ясным небом.

После нескольких дождливых дней осеннее солнце снова залило дворец золотистым светом — тёплым, почти летним, словно осень решила ненадолго отступить и дать людям ещё немного тепла перед долгими холодами. В саду раскрывались розы — те самые, поздние, которые цветут до первых заморозков. На мокрой траве блестели капли, и в каждой из них отражалось небо — серо-голубое, с редкими белыми облаками. Над фонтанами кружили маленькие белые птицы: они то взмывали вверх, то падали вниз, и их отражения скользили по воде, как будто птицы играли сами с собой.

Кассиопея проснулась ещё до того, как в комнату пришла Кассандра.

Некоторое время она лежала неподвижно, глядя в потолок — на знакомую лепнину, на тени, которые медленно отступали в углы по мере того, как поднималось солнце. И вспоминала вчерашний сон. Деревянный меч. Сад, где пахло жасмином — тем самым, который не цвёл уже давно. Маленькая девочка, сердито топнувшая ногой. И молодой Золтон — с улыбкой, какой она никогда не видела на его нынешнем лице. Улыбка была открытой, лёгкой, почти мальчишеской.

Она не могла понять, действительно ли это было воспоминанием или просто сном. Но ощущение было слишком настоящим — оно осталось где-то под рёбрами, тёплое и живое, и не хотело уходить.

Кассиопея села на кровати.

— Ты действительно всегда был рядом...

Она сама удивилась собственным словам. Голос прозвучал в тишине комнаты и растаял, не оставив следа.

В дверь постучали.

— Войдите.

Кассандра вошла с подносом — на нём дымился чай, лежал свежий хлеб, масло, мёд. Увидев, что принцесса уже проснулась, она улыбнулась — тепло, как улыбалась только ей.

— Доброе утро, госпожа.

— Доброе утро.

Кассандра поставила завтрак на стол и приоткрыла окно. В комнату ворвался свежий воздух — с запахом мокрой листвы и дыма, который тянулся откуда-то из дальних кухонь, где уже готовили обед.

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо.

— Голова не болит?

— Почти нет.

Кассандра внимательно посмотрела на неё — долгим, изучающим взглядом, как будто пыталась понять что-то, чего Кассиопея ещё не сказала.

— Вы сегодня какая-то задумчивая.

Кассиопея улыбнулась — слабо, но искренне.

— Мне приснился странный сон.

— Какой?

Девушка некоторое время молчала. Потом взяла чашку, обхватила её ладонями — тепло разлилось по пальцам, поднялось к запястьям.

— Я видела себя маленькой.

— Это может быть воспоминанием.

— Я тоже так подумала.

— А что ещё вы видели?

Кассиопея посмотрела в окно — туда, где за стеклом блестели мокрые розы, и капли на лепестках дрожали от ветра.

— Золтона.

Кассандра едва заметно улыбнулась — уголками губ, чуть-чуть.

— Генерала?

— Молодого.

— Значит, вы действительно его знали с детства.

Кассиопея задумалась. Поставила чашку обратно на стол, но не отпустила — продолжала держать, словно искала в ней опору.

— Странно.

— Что?

— Я ничего не помню о своей жизни. Но почему-то именно он появляется в моих снах.

Кассандра ничего не ответила. Она лишь поправила скатерть — без нужды, просто чтобы чем-то занять руки, — и отошла к окну. Постояла там, глядя в сад, а потом тихо сказала:

— Может быть, память возвращается не так, как мы думаем. Может быть, она возвращается через тех, кто был рядом.

Кассиопея посмотрела на неё, но ничего не сказала.

После завтрака она отправилась на занятия.

Но сегодня её мысли постоянно возвращались к сну. Она смотрела на страницу, но видела не буквы — а садовую дорожку, деревянный меч, чью-то улыбку. Слова учителя проплывали мимо, не задевая. Учитель заметил это почти сразу — он вообще замечал всё.

— Миледи, вы сегодня рассеянны.

— Простите.

— Что-то случилось?

— Я пытаюсь вспомнить.

— Не заставляйте себя.

Кассиопея подняла взгляд.

— Почему?

Учитель отложил перо. Его лицо — морщинистое, спокойное — было лицом человека, который видел многое и ничему не удивлялся. Он сложил руки на столе и посмотрел на неё внимательно, как смотрят на ученика, который задал важный вопрос.

— Память нельзя приказать вернуться. Она не служанка, которую можно позвать. Иногда она приходит сама — когда человек оказывается в знакомом месте или сталкивается с чем-то, что связано с прошлым. Тогда она всплывает — медленно, как пузырь со дна. Если тянуть её силой — она уходит глубже.

— Значит, мне нужно искать такие места?

— Возможно. Или позволить им найти вас.

Кассиопея задумалась. Потом закрыла книгу — тихо, без стука. Обложка легла на стол, и в комнате стало ещё тише.

— Тогда я хочу посмотреть дворец.

— Разумеется.

После занятий Кассиопея отправилась на прогулку.

Она шла по длинным коридорам, рассматривая портреты. Иногда останавливалась — перед одним, перед другим. Вот мужчина в доспехах, с суровым лицом. Вот женщина в тяжёлом платье, с диадемой на голове. Вот дети — серьёзные, в парадных одеждах, они смотрели на неё так, будто знали что-то, чего не знала она.

На одном портрете была изображена королева: молодая, в платье цвета слоновой кости, с золотистыми волосами, убранными в высокую причёску. Она улыбалась — чуть заметно, одними глазами.

Кассиопея подошла ближе.

— Она часто улыбалась?

Служанка, сопровождавшая её, кивнула.

— Очень часто.

— Я тоже?

— Вы были очень весёлым ребёнком. Иногда даже слишком.

— Что я делала?

Служанка рассмеялась — тихо, по-доброму, как смеются, вспоминая что-то хорошее.

— Однажды вы спрятались в библиотеке, чтобы не идти на урок. Мы искали вас три часа.

Кассиопея удивлённо посмотрела на неё.

— Я?

— Вы. Мы обыскали весь дворец. Садовники смотрели в саду, стражники — в коридорах, даже на кухне проверяли. А вы сидели за стеллажом в библиотеке и читали книгу. Когда вас нашли, вы сказали, что «изучаете историю».

Девушка засмеялась. И вдруг смех оборвался — резко, как обрывается струна.

Перед глазами вспыхнул короткий образ. Тёмные книжные полки — высокие, уходящие куда-то вверх. Солнечный луч, падающий сквозь цветное окно. Маленькие руки, закрывающие рот. И чей-то голос — низкий, спокойный, с лёгкой усмешкой:

— Нашёл вас.

Кассиопея замерла. Сердце ударило — раз, другой.

— Что с вами?

Она приложила пальцы к виску. Голова не болела, но внутри что-то гудело — тихо, как далёкий колокол.

— Я...

Перед глазами всё исчезло — растворилось, как дым на ветру. Но сердце забилось быстрее.

— Я что-то видела.

— Что?

— Библиотеку.

Служанка улыбнулась.

— Мы как раз рядом.

Дверь библиотеки открылась.

Внутри пахло старой бумагой, деревом и пылью — тем особым запахом, который бывает только в местах, где хранятся книги. Высокие стеллажи уходили почти до потолка, и сквозь цветные окна падали солнечные пятна — красные, синие, золотые. Они ложились на пол, на корешки книг, на пыль, которая медленно кружилась в воздухе, как будто тоже была живой.

Кассиопея медленно вошла. И остановилась.

Она смотрела на помещение так, словно уже была здесь — давно, в другой жизни. Что-то в этом месте отзывалось внутри — тихо, но настойчиво. Как будто стены помнили её. Как будто книги ждали.

— Мне знакомо это место.

Она подошла к одному из стеллажей. Провела пальцами по корешкам книг — тёмных, потёртых, с выцветшими золотыми буквами. Пальцы скользили медленно, как будто искали что-то, чего она сама не знала. Затем вдруг остановились. Её рука замерла на одной книге — старой, в тёмно-зелёном переплёте.

— Вот эта.

Она сама не понимала почему. Но достала её. Открыла. На первой странице было её имя — написанное детским почерком, крупно и неровно:

Кассиопея.

Девушка замерла. Под именем стояла дата — та, которую она не помнила, но которая теперь что-то значила. Это была книга, которую она когда-то читала вместе с матерью.

В памяти мелькнул образ. Королева сидит у окна — в кресле, с книгой на коленях. Маленькая Кассиопея лежит рядом, положив голову ей на колени. За окном темнеет — медленно, тихо.

— Ещё одну главу, мама.

— Уже поздно, моя звёздочка.

— Пожалуйста.

Королева смеётся — тихо, мягко. Её рука гладит дочь по волосам.

— Хорошо. Но только одну.

Кассиопея резко закрыла книгу. По её щекам потекли слёзы — тёплые, быстрые, они капали на переплёт и оставляли тёмные пятна.

— Мама...

Служанка осторожно подошла к ней.

— Госпожа...

— Я вспомнила.

— Что?

— Она называла меня...

Кассиопея запнулась. Слово застряло в горле — и вышло шёпотом.

— Звёздочкой.

Служанка улыбнулась сквозь слёзы.

— Она всегда так вас называла.

Кассиопея прижала книгу к груди. Впервые за долгое время воспоминание не причинило ей только боль. Оно принесло тепло — то самое, которое она искала все эти дни. Она стояла посреди библиотеки, сжимая книгу, и чувствовала, как что-то внутри неё — то, что было заперто, — slowly начинает открываться.

Вечером Кассиопея вышла в сад.

Солнце уже садилось — красное, тяжёлое, оно лило на дорожки последний свет. У фонтана стоял Золтон. Он разговаривал с двумя стражниками — тихо, о чём-то своём. Увидев её, сразу закончил разговор. Стражники отошли.

— Миледи.

— Генерал.

Кассиопея улыбнулась.

— Я сегодня кое-что вспомнила.

В глазах Золтона появилось неподдельное удивление — и что-то ещё, более тёплое. Что-то, что он не смог скрыть.

— Правда?

— Мама называла меня звёздочкой.

Золтон улыбнулся — открыто, без придворной сдержанности.

— Она часто так вас называла.

— Вы помните?

— Конечно.

Кассиопея подошла ближе. Фонтан тихо журчал — вода падала с чаши в чашу, и этот звук успокаивал.

— Расскажите мне о ней.

Золтон на мгновение задумался.

— Что именно?

— Всё.

Они медленно пошли по садовой дорожке — в сторону роз, которые когда-то любила королева.

— Ваша мать была очень доброй.

— Какой она была дома?

— Строгой.

Кассиопея удивлённо посмотрела на него.

— Правда?

— Иногда.

— Не верю.

— Тогда вы просто плохо её помните.

Кассиопея рассмеялась — легко, звонко.

— А отец?

— Ещё строже.

— Вы сейчас специально пытаетесь разрушить мои воспоминания о прекрасных родителях?

Золтон впервые за разговор рассмеялся — низко, коротко. Этот смех шёл ему необыкновенно.

— Ни в коем случае.

Они остановились у фонтана. Кассиопея посмотрела на воду — тёмную в свете заката.

— А я какой была?

— Очень упрямой.

— Вот как.

— И любопытной.

— Это плохо?

— Иногда.

— А ещё?

Золтон посмотрел на неё — долго, внимательно. И в этом взгляде было что-то, чего она не могла расшифровать.

— Доброй.

Улыбка Кассиопеи стала мягче.

— Спасибо.

Некоторое время они молчали. Вода журчала. Где-то в саду пела поздняя птица.

— А вы действительно учили меня владеть мечом?

Золтон удивлённо посмотрел на неё.

— Вы вспомнили?

— Только во сне.

— Значит, пришло время вернуть обещание.

— Вы обещали?

— Да.

Кассиопея улыбнулась.

— Тогда научите меня.

— Когда полностью поправитесь.

— Я уже почти здорова.

— Почти — не значит полностью.

— Вы опять командуете.

— Я генерал.

— А я принцесса.

— Именно поэтому я и командую.

Кассиопея рассмеялась. Этот смех разлетелся по саду — и Золтон, глядя на неё, на мгновение позволил себе улыбнуться в ответ.

На следующий день они впервые вышли на тренировочный двор.

Кассиопея держала деревянный меч. Он казался непривычно тяжёлым — тяжелее, чем она ожидала. Ладонь быстро вспотела, и пришлось перехватить рукоять.

Золтон стоял напротив. Ветер шевелил его рыжие волосы — он не собрал их в косу, и от этого казался моложе.

— Ноги чуть шире.

Она послушалась.

— Так?

— Хорошо.

Он подошёл ближе и осторожно поправил положение её руки — чуть выше, чуть ровнее. Его пальцы лишь слегка коснулись её кисти. Но этого оказалось достаточно, чтобы оба на мгновение забыли о тренировке.

Золтон первым убрал руку.

— Не напрягайтесь.

— Я не напряжена.

— Напряжены.

— Совсем немного.

— Тогда расслабьтесь.,

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— А если я не могу?

Золтон на секунду замолчал. Ветер прошёл по двору, поднял пыль.

— Тогда будем учиться.

Кассиопея улыбнулась.

— Хорошо.

Она подняла меч.

— Начнём?

— Начнём.

И в тот день Кассиопея впервые снова почувствовала себя той девочкой, которую когда-то потеряла. Только теперь рядом с ней стоял уже не молодой офицер из её смутного сна — а генерал Мосмориэля. Её защитник. Её наставник. И человек, который всё ещё помнил о ней гораздо больше, чем она могла представить.

А где-то глубоко внутри Золтон понимал: чем больше её память будет возвращаться, тем сложнее ему будет скрывать то, что он чувствует. Потому что однажды Кассиопея вспомнит всё.

И тогда ему придётся встретиться не только с её прошлым.

Но и с собственным сердцем.

Новые главы появляются в первую очередь на бусти

Глава VIII. Между долгом и сердцем

После первой тренировки Кассиопея несколько дней не переставала говорить о мече.

Она вспоминала каждое движение, которое показывал ей Золтон, — как нужно держать оружие, как ставить ноги, как переносить вес тела, как не бояться противника. Правда, последнее давалось ей хуже всего. Страх не уходил — он сидел где-то под рёбрами и напоминал о себе каждый раз, когда деревянный клинок со свистом рассекал воздух.

— Вы опять слишком сильно сжимаете рукоять, — заметил Золтон.

Кассиопея посмотрела на свои пальцы — побелевшие, напряжённые.

— А если я отпущу её, меч упадёт.

— Если будете держать его так, он упадёт ещё быстрее.

Она нахмурилась.

— Вы специально меня запутываете.

— Нет.

— Тогда почему всё так сложно?

— Потому что вы хотите научиться за один день.

Кассиопея вздохнула — тяжело, по-детски.

— А разве нельзя?

Золтон усмехнулся — уголками губ, чуть заметно.

— Нет.

— Жаль.

Он поправил положение её локтя — чуть выше, чуть ровнее.

— Ещё раз.

Она повторила движение. На этот раз получилось лучше — клинок прошёл ровно, без дрожи.

— Вот теперь хорошо.

Кассиопея довольно улыбнулась.

— Видите? Я способная.

— Я никогда в этом не сомневался.

Она подняла глаза.

— Правда?

Золтон на мгновение замолчал. Ветер прошёл по двору, поднял пыль.

— Правда.

С каждым днём занятия становились дольше.

Кассиопея быстро привыкла к тренировочному двору — к запаху пыли и пота, к звону деревянных мечей, к тому, как солнце к полудню начинало припекать. Сначала ей казалось странным видеть вокруг столько вооружённых людей. Теперь она уже знала многих солдат по именам. Некоторые из них украдкой улыбались, когда принцесса пыталась повторить сложные движения. Другие делали вид, что ничего не замечают.

А Золтон оставался неизменно серьёзным.

— Ещё раз.

— Я уже сделала.

— И сделаете ещё.

— Генерал...

— Миледи.

Она посмотрела на него исподлобья.

— Вы невыносимы.

— Мне часто это говорят.

— И вас это не беспокоит?

— Нет.

Кассиопея рассмеялась. Она сама не заметила, как смех стал привычным. Рядом с Золтоном ей всё чаще хотелось улыбаться — и она не искала причин.

Иногда после тренировок они гуляли по дворцу.

Золтон рассказывал ей о тех местах, которые она когда-то любила. Вот старый балкон, с которого Кассиопея наблюдала за праздничными шествиями. Вот маленькая беседка в саду — увитая плющом, с потрескавшейся скамьёй. Вот библиотека. Вот конюшни.

Иногда воспоминания возвращались. Но не целиком — отдельными мгновениями. Запахом. Звуком. Прикосновением.

Однажды, проходя мимо кухни, Кассиопея вдруг остановилась. Из-за двери тянуло тёплым — и знакомым.

— Здесь пахнет корицей.

Золтон посмотрел на неё.

— Да.

— Я любила что-то с корицей.

— Пирог.

Кассиопея нахмурилась.

— Я сама его готовила?

— Нет.

— Тогда кто?

— Вы пытались.

Она удивлённо посмотрела на него.

— И что получилось?

— Лучше не вспоминать.

Кассиопея рассмеялась.

— Значит, я была ужасным поваром?

— Вы были ужасной угрозой для королевской кухни.

— А мама?

— Она смеялась.

Кассиопея улыбнулась.

— Мне нравится её представлять такой.

Золтон ничего не ответил. Он просто пошёл рядом — чуть позади и слева, там, где привык быть.

Но не все воспоминания были такими лёгкими.

Иногда они приходили внезапно. И приносили боль.

Однажды Кассиопея проснулась среди ночи и не смогла понять, почему плачет. Она видела во сне корабль. Тёмное море. Молнии, разрывающие небо. Крики. Мать. Отец. А затем — бесконечную воду.

Она вскочила с кровати и подошла к окну. Небо было покрыто облаками — ни звёзд, ни луны. Девушка обхватила себя руками.

— Я не хочу это помнить...

За дверью раздались шаги.

— Миледи?

Это был Золтон. Кассиопея вытерла лицо — быстро, ладонью.

— Войдите.

Он вошёл. В тёмной одежде, без меча — видимо, пришёл прямо из своих покоев.

— Мне сказали, что вы проснулись.

Она посмотрела на него.

— Мне приснился корабль.

Золтон сразу понял. Он подошёл ближе, но остановился на расстоянии — там, где можно было не нарушать границу.

— Вы хотите рассказать?

— Нет.

— Хорошо.

Кассиопея удивилась.

— Вы не будете спрашивать?

— Если захотите — расскажете сами.

Она посмотрела на него несколько секунд.

— Спасибо.

Золтон кивнул.

— Хотите, я останусь?

Кассиопея колебалась — недолго.

— Да.

Он сел в кресло возле окна. Она вернулась в постель. Некоторое время оба молчали. Потом Кассиопея тихо спросила:

— Вы ведь тоже их потеряли?

Золтон посмотрел в окно — в темноту.

— Да.

— Вы скучаете?

— Каждый день.

— Но вы почти не говорите о них.

— Некоторые вещи слишком тяжело произносить вслух.

Кассиопея кивнула.

— Понимаю.

Через некоторое время её глаза закрылись. Золтон остался сидеть рядом. Он не уходил до самого утра — и только когда за окном начал брезжить серый рассвет, тихо поднялся и вышел.

Прошло ещё несколько недель.

Кассиопея стала значительно крепче. Голова больше почти не болела. Она снова занималась с учителями. Начала читать — много, жадно, словно пытаясь наверстать потерянное время. Тренировалась с мечом. Гуляла в саду.

И всё чаще сама искала Золтона.

Иногда находила его в кабинете — склонённым над бумагами, при свечах. Иногда — на тренировочном дворе. Иногда — в совете.

Однажды она вошла в зал заседаний и остановилась у двери. За длинным столом сидели министры — человек десять, в тёмных одеждах, с перьями и свитками. Золтон стоял у окна. Он разговаривал с советником — тихо, о чём-то своём.

Увидев Кассиопею, он сразу повернулся.

— Миледи.

Все присутствующие поклонились — синхронно, как по команде. Кассиопея почувствовала себя неловко.

— Простите, я не хотела мешать.

— Вы не мешаете.

Она посмотрела на него.

— Я просто хотела узнать, где вы.

В комнате стало необычно тихо. Золтон заметил взгляды советников — быстрые, оценивающие.

— Я закончу через несколько минут.

— Хорошо.

Она уже собиралась уйти.

— Кассиопея.

Она обернулась.

— Да?

— Подождите меня.

Она улыбнулась.

— Хорошо.

И вышла. Золтон проводил её взглядом. Один из министров тихо кашлянул.

— Генерал...

— Что?

— Ничего.

Золтон посмотрел на него. Министр опустил взгляд к документам. Но Золтон понял.

Люди начинают замечать.

Когда совет закончился, он нашёл Кассиопею в саду.

Она сидела на скамье и читала — ту самую книгу по истории Мосмориэла, которую начала несколько дней назад. Осенний свет ложился на страницы, и буквы казались золотыми.

— Вы долго.

— Вы сказали, что будете ждать.

— Я и ждала.

Он сел рядом — на расстоянии, но близко.

— Что читаете?

— Историю Мосмориэла.

— Серьёзная книга.

— Я должна знать свою страну.

— Должны.

Она закрыла книгу — тихо, без стука.

— Расскажите мне о себе.

Золтон удивился.

— Обо мне?

— Да.

— Что именно?

— Всё, что считаете важным.

Он задумался. Ветер прошёл по саду, сбросил с ветки несколько листьев.

— Я родился далеко отсюда.

— У вас есть семья?

Золтон ненадолго замолчал.

— Нет.

— Совсем никого?

— Уже нет.

Кассиопея посмотрела на него внимательнее — долго, не отводя глаз.

— Поэтому вы так хорошо понимаете одиночество?

Он не ответил. Она не стала давить. Вместо этого сказала:

— Наверное, теперь мы оба немного одиноки.

Золтон посмотрел на неё.

— Вы не одна.

Кассиопея улыбнулась.

— Я знаю.

Она посмотрела на него.

— Пока вы рядом.

Эти слова заставили его отвернуться.

— Я всегда буду выполнять свой долг.

Кассиопея тихо рассмеялась.

— Вы всё время говорите о долге.

— Потому что он важен.

— А если однажды долг вам надоест?

Золтон посмотрел ей в глаза. Долго. Ветер снова прошёл по саду — и в этом ветре было что-то, отчего стало трудно дышать.

— Тогда я всё равно останусь.

Она ничего не ответила. Но улыбка на её лице стала немного теплее.

Вечером Золтон долго не мог заснуть.

Он стоял у окна своих покоев. За стеклом сияли звёзды — крупные, яркие, осенние. Одна из них была особенно яркой. Та самая. Звезда Кассиопеи.

Он помнил ночь, когда она появилась. Помнил счастливых короля и королеву. Помнил маленькую девочку, которую впервые увидел в возрасте пяти лет — испуганную, потерявшуюся в лесу, с разбитой коленкой. Помнил, как король сказал ему:

«Если когда-нибудь со мной что-нибудь случится, я хочу, чтобы именно ты был рядом с моей дочерью.»

Тогда Золтон не сомневался. Это был долг. Простая клятва.

Но теперь всё стало сложнее. Кассиопея выросла. Она больше не была маленькой девочкой. И каждый раз, когда она смотрела на него с доверием — открыто, без придворной сдержанности, — он чувствовал, как внутри рушится то спокойствие, за которое он так долго держался.

Он не имел права забывать, кто он. Генерал. Советник её родителей. Её защитник. А она — наследница престола.

Золтон закрыл глаза.

— Не переходи эту черту.

Он сказал это самому себе. Но впервые понял, что однажды ему может оказаться недостаточно просто знать, где проходит граница.

Потому что сердце уже начало задавать вопросы, на которые долг не давал ответа.

Новые главы появляются в первую очередь на бусти

Глава IX. И снова лес

Прошло несколько дней.

Кассиопея постепенно возвращалась к привычной жизни дворца — той жизни, которая ещё недавно казалась ей чужой, а теперь понемногу становилась своей. Она снова занималась с учителями, гуляла по саду, читала книги и пыталась запоминать имена людей, которых когда-то знала. Учителя были терпеливы. Слуги — приветливы. Дворец — огромен и полон теней, в которых пряталось прошлое.

Но чем больше она вспоминала, тем сильнее её тянуло туда, где воспоминания, казалось, прятались особенно глубоко.

В лес.

Она часто смотрела на него из окон дворца. За высокой каменной стеной начинались старые деревья, протянувшиеся далеко за пределы королевских земель. Осенью лес становился особенно красивым — зелень почти исчезла, уступив место золоту, багрянцу и тёмной бронзе. Между стволами лежал мягкий ковёр из листьев, а тонкие солнечные лучи пробивались сквозь кроны и ложились на землю длинными светлыми полосами. Издалека лес казался спокойным. Почти сказочным.

Но Кассиопея знала, что именно там когда-то случилось то, из-за чего она потеряла всё. Она не помнила ничего. Ни детства, ни родителей, ни дворца — ни одного дня из той жизни, которая была у неё до падения. Всё, что она знала о себе, начиналось с того утра, когда она очнулась в незнакомой комнате и не узнала собственного отражения. Но иногда ей казалось, что где-то среди этих деревьев остались следы той жизни — осколки, которые ждали, когда их найдут.

Она думала об этом каждый день. Утром — когда просыпалась и видела за окном золотые верхушки деревьев. Днём — когда шла по коридорам и ловила себя на том, что смотрит в сторону сада. Вечером — когда сидела у окна и видела, как лес темнеет, становясь почти чёрным на фоне серого неба. Лес звал её. Тихо, настойчиво, как зовёт что-то давно забытое — но забытое не ею. Забытое для неё.

В ту ночь ей приснился сон. Она снова была маленькой — бежала по лесной тропинке, а рядом кто-то шёл. Она не видела лица, но чувствовала, что это кто-то близкий. Кто-то, кому она доверяла. Кто-то, кто держал её за руку и не давал упасть. Она проснулась с ощущением тепла — и с ещё более сильным желанием пойти туда.

И однажды утром она решилась.

— Я хочу пойти в лес.

Кассандра, помогавшая ей застегнуть платье, замерла — руки остановились на полпути, пальцы застыли на шнуровке.

— В лес?

— Ненадолго.

— Миледи…

— Я не собираюсь идти одна.

Кассиопея посмотрела на неё через зеркало — спокойно, но твёрдо. В её взгляде не было каприза. Была решимость.

— Возьму стражу.

Кассандра всё ещё выглядела обеспокоенной. Она закусила губу, словно борясь с собой, — и в этом жесте было столько знакомого, почти сестринского, что Кассиопея невольно улыбнулась.

— Может быть, стоит предупредить генерала?

Кассиопея на мгновение задумалась. Перед глазами возник Золтон — спокойный, молчаливый, с этим своим взглядом, от которого становилось и теплее, и тревожнее одновременно.

— Если я скажу ему, он наверняка пойдёт со мной.

— Разве это плохо?

— Нет.

Она улыбнулась — чуть заметно, уголками губ.

— Но тогда я точно не смогу спокойно вспомнить то, что нужно вспомнить.

Кассандра вздохнула — тяжело, как человек, который сдаётся не сразу.

— Тогда хотя бы не уходите далеко.

— Обещаю.

Кассандра ещё несколько секунд смотрела на неё — внимательно, изучающе, как будто пыталась понять что-то, чего Кассиопея сама ещё не сказала. Потом кивнула и вернулась к шнуровке.

— Я всё равно буду волноваться.

— Знаю.

— И если вы не вернётесь к вечеру, я пойду к генералу.

— Договорились.

Кассандра улыбнулась — слабо, но искренне.

— Будьте осторожны, миледи.

— Буду.

Она помолчала, а потом добавила — тихо, почти шёпотом:

— Я помню тот день, когда вас нашли. В лесу. После падения. Генерал принёс вас на руках — бледную, без сознания. Я тогда испугалась так, что не могла дышать. Я думала, что потеряю вас. Мы все так думали.

Кассиопея замерла. Она не помнила этого — но что-то в словах Кассандры отозвалось внутри, глубоко, как эхо.

— Он нёс меня на руках?

— Да. Через весь лес. Не позволил положить вас на носилки. Никому.

Кассиопея ничего не ответила. Только посмотрела в окно — туда, где за стеклом золотился лес.

— Я вернусь, — сказала она наконец. — Обещаю.

К полудню Кассиопея уже стояла у лесной дороги.

С ней были два королевских стражника — молчаливые, собранные, в тёмных плащах. Они шли немного позади, не мешая ей, и их присутствие было почти незаметным — как тень, которая следует за тобой, но не касается. Первые минуты она почти не разговаривала.

Лес встретил её прохладой — той особенной прохладой, которая бывает только под густыми кронами, где солнце не достаёт до земли. Под ногами мягко пружинила земля, устланная опавшими листьями. Сухие листья шуршали при каждом шаге — тихо, убаюкивающе. Ветер двигался высоко над головой, раскачивая ветви, и время от времени с деревьев срывались листья — медленно, кружась, они падали на тропу, как будто хотели проводить её до места.

Где-то неподалёку журчал ручей.

Кассиопея остановилась. Она знала этот звук. Не просто узнала — помнила его. Тонкий, переливчатый, он шёл откуда-то слева, между деревьями, и в этом звуке было что-то, отчего сердце забилось быстрее.

— Туда.

Один из стражников нахмурился.

— Миледи?

Кассиопея указала между деревьями.

— Там ручей.

Они пошли дальше. Через несколько минут между стволами действительно показалась узкая полоска воды — тёмная, блестящая, она вилась между камнями, и на её поверхности дрожали отражения листьев. Кассиопея смотрела на неё, чувствуя, как внутри что-то дрогнуло.

Перед глазами возникла маленькая девочка. Она сидела на большом камне у воды и опускала ладонь в холодный ручей. Рядом кто-то смеялся — низко, тепло. Кто-то говорил:

— Не промочите платье.

Кассиопея резко вдохнула. Воспоминание исчезло — растворилось, как дым на ветру. Но сердце ещё билось быстрее.

— Я была здесь.

Она провела рукой по волосам — медленно, как будто пыталась удержать то, что ускользало.

— Я точно была здесь.

Стражники переглянулись.

— Тогда нам лучше не отходить далеко, — сказал один из них.

Кассиопея кивнула. Она продолжила идти. Теперь ей казалось, что лес постепенно открывает перед ней знакомые места. Старое дерево — с дуплом, похожим на глаз. Большой серый камень — замшелый, тёплый на ощупь. Узкая тропинка между двумя холмами. Она знала, куда повернуть, хотя не могла объяснить почему. Ноги сами несли её — как будто помнили дорогу, которую забыла голова.

Чем дальше она шла, тем сильнее становилось странное чувство. Будто её нынешняя жизнь и забытое прошлое на несколько мгновений накладывались друг на друга — как два рисунка на прозрачной бумаге. Она видела лес — и одновременно видела себя в нём. Маленькую. Смеющуюся. Живую. Она видела мать — как та наклоняется к ней, поправляя выбившуюся прядь. Видела отца — как он поднимает её на руки и кружит, а она смеётся, запрокинув голову. Видела Золтона — молодого, с улыбкой, какой она никогда не видела на его нынешнем лице. Он что-то говорил ей, и она слушала, глядя снизу вверх.

Воспоминания приходили и уходили, как волны. Она не успевала их удержать. Но каждое из них оставляло после себя тепло — и это тепло было важнее, чем сами образы.

Она остановилась перед небольшой поляной. И увидела старую деревянную скамью.

Кассиопея подошла к ней. На досках остались следы времени — тёмные полосы, трещины, мох пророс между камнями у основания. Рядом стояло дерево с низкими ветвями, и на одной из них всё ещё виднелась выцветшая лента — когда-то красная, теперь почти серая. Она коснулась спинки — шершавой, холодной.

И снова вспомнила.

Себя маленькую. Мать сидит рядом. В руках у неё книга. Кассиопея что-то рассказывает, размахивая руками, а мать смеётся — тихо, мягко, запрокинув голову. Её волосы блестят в солнечном свете. На ней платье цвета слоновой кости. Она смотрит на дочь с такой любовью, что от этого взгляда становится тепло даже сейчас, спустя годы.

— Ещё одну главу, мама.

— Уже поздно, моя звёздочка.

— Пожалуйста.

— Хорошо. Но только одну.

От воспоминания стало так тепло, что девушка невольно улыбнулась.

— Мама…

Она закрыла глаза.

Но вдруг услышала звук. Хруст ветки.

Кассиопея открыла глаза. Стражники тоже услышали. Оба мгновенно изменились — спина прямее, рука на рукояти. Один шагнул вперёд, заслоняя её.

— Кто там?

Ответа не последовало. Только ветер прошёл по верхушкам деревьев — и снова тишина. Такая густая, что стало трудно дышать.

Стражник положил руку на рукоять меча.

— Миледи, оставайтесь за нами.

Кассиопея отступила.

Из-за деревьев вышел мужчина. Потом второй. А затем ещё несколько. Их одежда была простой и тёмной, лица незнакомыми — обветренными, с грубыми чертами. Кассиопея сразу поняла: это не путники. Они пришли сюда намеренно. Ждали.

— Нам нужна девчонка, — сказал один из них.

Стражник вытащил меч.

— Вам лучше уйти.

Мужчина усмехнулся.

— Нас двое больше.

— Ошибаетесь.

Стражник встал твёрже.

— Нас достаточно.

Всё произошло почти одновременно. Один из нападавших бросился вперёд. Сталь столкнулась со сталью — резкий, звонкий звук, от которого заложило уши. Второй стражник успел оттолкнуть Кассиопею назад и встретил другого противника.

Лес мгновенно наполнился шумом. Кассиопея отступала, стараясь не мешать им. Звон мечей отдавался между деревьями — гулкий, страшный. Крики птиц вспорхнули над кронами. Она никогда прежде не видела настоящего боя так близко. И от этого ужаса стало трудно дышать.

— Бегите, миледи!

Кассиопея развернулась. Она побежала. Но далеко уйти не успела. Кто-то выскочил из-за дерева и схватил её.

— Отпустите!

Она попыталась вырваться. Мужчина удерживал её крепко — грубо, за плечи.

— Тихо.

— Помогите!

Кассиопея ударила его рукой, попыталась вывернуться, но он потащил её в сторону от дороги. Она цеплялась за ветви. Сухие листья царапали руки. Камни больно впивались в подошвы.

— Отпустите меня!

Она снова закричала.

В этот момент вдалеке раздался конский топот. Быстрый. Стремительный. С каждым мгновением становившийся громче. Нападавший обернулся.

На лесную тропу вылетела лошадь. Всадник остановил её одним движением.

Золтон спрыгнул на землю ещё до того, как она полностью остановилась. Он даже не оглянулся на стражников. Его взгляд сразу нашёл Кассиопею. А затем человека, который держал её.

Лицо генерала стало совершенно спокойным. Слишком спокойным.

— Отпустите её.

Мужчина вытащил нож. Золтон снял перчатку с правой руки. Медленно. Без единого лишнего движения.

— Я не повторяю дважды.

Нападавший бросился первым.

Золтон встретил его без колебаний. Он не стал отступать. Первый удар отвёл в сторону. Второй прошёл рядом с плечом. Третий Золтон остановил у самой рукояти и мгновенно перехватил руку противника. Одно движение. Резкий поворот. Нож упал в листья. Мужчина попытался ударить его свободной рукой, но Золтон увернулся и сбил его с ног. Всё заняло несколько секунд.

Другой нападавший увидел это и бросился на генерала со спины. Золтон обернулся ещё до того, как тот успел нанести удар. Именно в этот момент Кассиопея впервые увидела, почему его имя знала вся армия. Золтон двигался не как человек, который просто хорошо владеет мечом. Он словно заранее знал, откуда придёт удар. Клинок противника опустился — Золтон отклонился ровно настолько, чтобы лезвие прошло мимо. Затем его собственный меч мелькнул в воздухе. Удар пришёлся по оружию. Меч противника вылетел из рук. Следующий удар рукоятью заставил мужчину рухнуть на землю.

Золтон даже не стал добивать его. Он уже смотрел на следующего. Тот попытался бежать.

— Взять.

Двое стражников бросились следом. Через несколько мгновений лес снова стих. Только тяжёлое дыхание людей нарушало тишину.

Золтон убрал меч. И только теперь подошёл к Кассиопее. Он остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Миледи.

Кассиопея смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах всё ещё звенело.

— Вы ранены?

Она покачала головой.

Золтон внимательно осмотрел её — быстро, цепко.

— Точно?

— Да.

Голос дрожал. Он заметил ссадины на её руках — красные, свежие.

— Мы возвращаемся во дворец.

Кассиопея кивнула. Она сделала шаг. Колени вдруг подкосились. Золтон мгновенно поддержал её за плечо — крепко, но осторожно.

— Осторожно.

Кассиопея закрыла глаза. Она всё ещё слышала звон мечей. Чувствовала чужую руку. Чувствовала запах сырой земли. И только теперь до неё окончательно дошло, что произошло. Она могла оказаться там одна. И никто не знал бы, где её искать.

— Я думала, что смогу вспомнить, — прошептала она.

Золтон посмотрел на неё.

— Вы вспомнили.

— Но теперь я хочу забыть.

Он ничего не ответил. Только снял свой плащ и накинул его ей на плечи. Плащ был тяжёлый, тёплый, пах — дымом и лошадью.

— Пойдёмте, миледи.

Кассиопея крепче запахнула плащ. И впервые за всё время, прошедшее после потери памяти, сама подошла ближе к нему. Не потому, что хотела, чтобы её несли. Не потому, что не могла идти. А потому, что рядом с Золтоном лес снова казался просто лесом.

Страшным. Тёмным.

Но уже не бесконечным.

Новые главы появляются в первую очередь на бусти