Москва-Париж-Москва

Глава 1

Глава 1.

Как будто лёгкое невесомое крыло коснулось щёк, горячего лба и подняв прядку лёгких светлых волос исчезло. Лиза неожиданно проснулась и открыла глаза. Было то время ночи, когда темнота уже отступила и, полный месяц, заканчивая свой круг, устало опускался к горизонту, и всё становилось пепельно-серым, тревожным. Лиза осторожно, боясь разбудить рядом спящего Матвея, села на кровати, свесив босые ноги. От половиц уже тянуло холодом, хотя в избе было по-прежнему тепло, даже жарко. Матвей, её муж, повернулся к стене, дыхание на несколько секунд прервалось, и Лиза замерла, боясь пошевелить даже пальцем ноги. Но Матюша задышал ровно и глубоко и Лиза, переведя дыхание, улыбнулась своей осторожности. Первое время она удивлялась, как её муж, потомственный кузнец, самый крупный в деревне мужик -не храпел, спал, будто юноша, тихо посапывая.

Лиза ошеломлённо вглядывалась в привычные очертания избы. Стол, скамейки, полки для разной утвари, большая печь стали лёгкими, невесомыми, светились серебристым светом, отбрасывая длинные тени, которые переплетаясь, рисовали на полу и на стенах причудливые узоры.

Лиза, неслышно ступая, подошла к оконцу и восхищённо замерла, очарованная увиденным. Лёгкие снежинки, совсем недавно были капельками дождя, а вот, поди ж ты, вдруг стали красавицами и закружили в хороводе, сплетаясь и опускаясь на землю крупными хлопьями. Земля ещё не успела замёрзнуть и снежинки, касаясь её поверхности, опять превращались в воду, но их было так много, что они не успевали таять, и в конце концов укрыли темноту ажурным покрывалом.

Октябрь ещё не кончился, и Лиза понимала, что завтра к полудню снег растает и ляжет твёрдым глубоким настом только через месяц, и уже до конца марта укроет землю от посторонних глаз. Сейчас природа, как могла, прихорашивала землю и пусть у неё осталась только белая краска, но она распоряжалась ею, как талантливая художница.

Лиза долго, заворожённо, смотрела на этот затейливый танец. Наконец, встряхнув головой, будто отгоняя наваждение, отвернулась от окна, тихо прошла к ситцевой занавеске, за которой спали на широком топчане её сыновья.

Старший Фёдор был абсолютной копией отца. Высокий, с волнистыми тёмными волосами, неспешный, он уже в свои неполные тринадцать лет, привлекал внимание молодых баб и девок. После уроков шёл в кузню к отцу. Матвей доверял ему самостоятельно ковать подковы и некоторые мелкие детали для хозяйственных нужд, за которыми постоянно обращались селяне или колхозный председатель. Фёдор неосознанно копировал речь отца, жесты, неторопливый шаг уверенного в себе человека. Старший сын никогда не участвовал в драках или потасовках. И кому ж в голову придёт меряться силами с таким богатырём, а рука у мальчика уже сейчас была тяжёлая. Но не только это останавливало парней и более старших мужиков от споров с Фёдором. Он не спешил высказывать своё мнение, а если начинал говорить, то это уже было взвешенное решение, с которым невозможно было не считаться. Фёдор Кузнецов обладал врождённым качеством командира, он не только рассуждал, но и брал полную ответственность за сказанное или сделанное. Учился хорошо, но без энтузиазма, но если обещал что-либо сделать, то можно было не сомневаться в том, что слово сдержит.

Илья родился через год с небольшим и, не успев появиться на свет, огласил божий мир громким криком и не успокоился до тех пор, пока его крепко не запеленали, но и тогда он сучил ножками, вскидывал ручонки и не мог успокоиться. Ходить он начал рано, ползать не желал. Сразу встал и пошёл, не спотыкаясь и не падая на четвереньки. Телом дробненький, как дед Василий, невысокий, жилистый и выносливый, Илья постоянно находился в движении. И если в селе случалась какая-либо история, то все сельчане в первую очередь виноватым считали среднего сына Матвея-кузнеца. Лиза, стоя в темноте, улыбнулась, вспоминая, проделки сына. Прошлой зимой Илюшка приволок на Змеиную горку старое деревянное корыто с закруглённым дном. Ребятня устраивала на крутом склоне катания на салазках, валенках и на любом предмете, который имел плоское днище, включая попы. Усадив, закутанную по самые глаза в мамкины клетчатые шали, малышню, Илья с силой оттолкнул корыто от края, заскочил на корму и под визг ребятишек понёсся вниз. И эта история не была бы такой трагичной, если бы Змеиная горка не заканчивалась возле реки, протекающей вдоль села. Она была нетороплива и глубока. Зимой, в сильные морозы покрывалась толстым слоем льда, и мужики долбили широкую полынью, из которой все сельчане брали воду. И теперь корыто, в какой-то момент изменив на кочке направление, набирая всё большую скорость, неотвратимо неслось к страшной чёрной дыре. Клетчатые головки смешно прыгали на кочках. Все, кто был в это время на горе, застыли в немом крике, понимая, что только чудо может изменить эту страшную картину. Этим чудом оказался «затейник» Илья Кузнецов. Метров за десять до полыньи, он, схватившись за края и, приложив невероятную для двенадцатилетнего мальчишки силу, повалил корыто набок. Малыши рассыпались по снегу в разные стороны. В то же мгновение бабы и мужики, падая и крича от пережитого ужаса, бросились вниз с горы. Они ощупывали руки, ноги малышей, заглядывали в округлившиеся от страха глазёнки. А Илья потихоньку отползал в сторону, не желая принимать «благодарность» сельчан. Его хитрость быстро разгадали и, схватив за шиворот, повели домой. Лиза молча выслушала возмущённые крики, загораживая сына от разъярённых баб. Потом, пообещав наказать проказника, выпроводила сельчан за двери. Илья, опустив голову, стоял перед матерью. «Мам, я только хотел их покатать. Я не думал, что корыто так далеко покатиться». И, подумав, добавил: «Мам, но я же их спас, за что же меня наказывать? Меня похвалить надо!». Лиза строго посмотрела на сына: «Хвалить тебя не за что. А за то, что ты чуть не загубил детские души, придётся тебе исповедаться у батюшки и исполнить его волю, иначе я не смогу жить с думой о том, что я могла родить сына-убивца».

Через месяц, Илья, пока родители уехали в уездный город на ярмарку, засунул отцовские выходные хромовые сапоги в устье печи, прямо на тлеющие угли и, подержав немного, вытащил. Повторив действия несколько раз и, убедившись, что подошва стала гладкой, Илья натянул отцовские сапоги и радостно отправился на злополучную Змеиную горку. Мальчишки завидовали, когда мимо них, стоя на полусогнутых ногах, с лихим свистом проносился Илюшка Кузнецов. День пролетел неожиданно быстро, и Илья вернулся домой уже в потёмках. Получив от старшего брата подзатыльник за долгое отсутствие и за то, что Фёдору самому пришлось кормить скотину, Илья потихоньку засунул отцовские сапоги на место.

Спал он крепко и угрызения совести его не мучили, знал, что сапоги отец оденет только весной, да и то на праздник, авось не заметит. Но, как на грех, на следующий день председатель позвал Матвея Ивановича к себе, чтобы обсудить предстоящие весенние ремонты. Матвей, критически осмотрев поношенные растоптанные валенки, нагнулся и, кряхтя, вытащил из-под лавки сапоги. Все – таки идёт в правление, к самому Денису Никодимычу, сурьёзный мужик, хоть и из города прислали, уважали его деревенские, умел председатель выслушать любого и поблагодарить за дельный разговор. Вот и сейчас кузнец знал, что Денис Никодимыч зря звать не будет, обязательно спросит, что нужно Матвею, чтобы залатать лемеха, да приделать покрепче рукоятки с запором. Что нужно?! Известно что: материал хороший нужен, железо. Нужно будет поразмыслить, где его добыть. Кузнец, не торопясь навернул аккуратно портянки, засунул одна за другой ноги в сапоги, притопнул и накинув тулуп и малахай вышел в сени. Все уже поднялись и только Илья притих за занавеской, даже дышать перестал. Не успел Матвей и шагу сделать с крыльца, ноги разъехались в разные стороны, попытка соединить их в привычное положение и сохранить равновесие потерпели неудачу и здоровый мужик, нелепо взмахивая руками и пытаясь схватиться хоть за что-нибудь, свалился перед избой. Всё что висело на крюках в сенях и стояло прислонённое к стенам, с грохотом свалилось, скотина во дворе, напуганная шумом, заголосила, завизжала на разные голоса. Матвей хотел подняться на ноги, ещё не понимая причину своего падения, но ноги позорно разъезжались в разные стороны, не желая подчиняться хозяину. Тогда Матвей Иванович, встав на четвереньки, пополз к крыльцу, потихоньку матерясь. Нащупав твёрдую ступеньку, осторожно поднялся на ноги. Порадовался: не упал! Зашёл в горницу, сел на скамью. Семья, испуганно замерев, смотрела на отца. И только в глазах Лизы плясали смешливые искорки и она, прикрывая рот ладошкой, старалась сохранить серьёзность, чтобы совсем не уронить пошатнувшийся авторитет главы семейства. А Матвей, хмуро посмотрев на жену, стянул сапоги и внимательно начал осматривать подошву. Поднял голову и негромко сказал: «А ну ка, подь сюды». Через несколько долгих минут занавеска дрогнула и показалась Илюхина лохматая голова. Он стоял перед отцом, тяжело вздыхая. Фёдор чесал затылок, а Лиза, повернувшись к печи, с шумом передвигала чугунки. Её спина подозрительно вздрагивала. Матвей, взяв в правую руку сапоги, как бы взвешивая их, затем сунул Илье в руки: «Умел испортить вещь, умей и починить. Чтоб к вечеру сапоги были как новые». Засунул ноги в старые валенки и не спеша вышел. Фёдор не удержался, замахнулся, чтобы отвесить подзатыльник брату, но Лиза остановила его. «Как будешь наказ отца исполнять?» -строго спросила она сына. Илья молча начал натягивать валенки, тулупчик: «Пойду к дядьке Петру». Дядя Петя - местный умелец, к нему со всей деревни шли, если нужно было починить седло, подпругу, сапоги, валенки, сплести лапти. Руки у него были золотые, но застать его трезвым было почти невозможно. Илье повезло. Дядя Петя сидел хмурый, рядом стоял большой жбан с капустным рассолом, время от времени он прикладывался к нему и с наслаждением втягивал пахучую густую жидкость. Появление Ильи радости не вызвало и «страдалец» вопросительно уставился на мальчишку красными глазами:

- Чо надо?.

- Вот, принёс, - Илья сунул в руки мастеру сапоги.

Дядя Петя некоторое время пытался сфокусировать взгляд на предмете. Наконец ему это удалось. Уже через минуту мужичок с интересом разглядывал перевёрнутые сапоги, восхищаясь выдумкой подростка.

-Хорошо катались?-хитро прищурившись, наконец спросил он.

- Угу-

-Ну, любишь кататься, люби и саночки возить. Справлю я тебе отцовские сапоги, как новые будут. А платить тебе нечем (задумчиво почесал грязную голову), выпивки у тебя нет….Нет?- с надеждой спросил сапожник. Илья покачал головой.

-Да, родители у тебя правильные, мамка последний стакан отберёт и не пожалеет, а Матвей ещё и накостыляет – Пётр помолчал, раздумывая ,- Будешь цельную неделю работать на меня. Можешь уже начинать.

- А что делать-то?

- Берёшь бадью, наливаешь воду и моешь мою избу. Закончишь, скажу, что делать дальше.

Мастер не обманул. Несмотря на жестокое похмелье, сапоги были сделаны и Илья, довольный, вернулся домой. На следующий день после уроков, наскоро поев, он помчался к избе сапожника. Он же дал слово! Два дня он усердно тёр ножами и щётками избу Петра. Вымыл оконца, даже постирал засаленные занавески, которые сроду не знали воды. Пётр жил бобылём. Жена давно умерла первыми родами, ребетёнок не родился, так и не успели пожить вместе. С тех пор Петро один: сильно любил жену, потому и пить начал, а потом привык, понравилась такая жизнь. «хочу пью, хочу работаю, кому какое дело».

На третий день дядя Пётр посадил Илюшку готовить дратву (начищать воском толстые нити), которыми чинил разные вещи. Потом начал показывать, как подшить валенок, чтобы «валенок уже развалился, а подошва ещё бегала», какими гвоздиками делать подбойки на подошву кирзовых сапог, а какими забивать каблуки, да чтобы неприметненько, да в ногу в самый неподходящий момент не воткнулись. И уже неделя прошла, и другая, а Илья Кузнецов всё бегал в избу к дядьке Петру. Результатом стала крепкая привязанность подростка и пожилого мужчины, не знавшего семейного тепла, да и выпивать Пётр стал заметно меньше (стыдно было перед пацанёнком), а в семье Кузнецовых появился свой собственный сапожник, Илья перечинил всю обувь, даже ту, которую Лиза собралась выбрасывать.

В семье Кузнецовых так и говорили – «Илюшкины истории». Им не было конца.

Ванюша родился через пять лет. Повитуха, шлёпая звонко младенца по попе, радостно сообщила: «Везёт тебе, Лизавета, на мужиков». Лиза опечалилась: не доча. Очень хотела девочку. Малыш был маленький, светленький, с тонкими пальчиками, совершенно беспомощный, даже плакал, как будто котёнок пищал, и Елизавета устыдилась своих мыслей. Потом молодая женщина каялась батюшке в своём невольном грехе и, получив отпущение (Бог всё прощает) всё-таки испытывала чувство вины. Ванечка, как будто угождая матушке, был похож на девочку: мягкие светлые кудряшки, большие голубые глаза, хрупкое тельце. Первые два года он не отходил от матери, держался за широкую юбку и за неё же и прятался, когда пугался, вызывая улыбку окружающих. Ванюша рано начал ходить и говорить, рано выучился читать, постоянно находясь рядом со старшими братьями и даже подсказывал, когда Илюшка спотыкался, вспоминая таблицу умножения. И ещё Ванюша был очень жалостливым. Любая птаха с вывернутым крылом заставляла его страдать, не говоря уж о собаках, кошках, козлятах и домашних птицах. В деревне такое отношение к животным казалось ненормальным, но Ваня упорно тащил в свой сарай всяких больных и обездоленных, прикладывал травы, мази, выпрошенные у матери и у колхозного зоотехника, выхаживал, вскакивая ночами, трогал сухие горячие носы своих подопечных, вливая в зубастые пасти разведённые порошки и студёную воду. Радости не было края, если какая ни будь дворняга вставала, шатаясь на ноги, и жадно набрасывалась на еду. У юного доктора было и своё кладбище в конце небольшого огорода, засаженного брюквой, капустой и морковкой.

Ивану исполнилось шесть с небольшим лет, когда, положив в котомку тетрадь, карандаш, кусок хлеба, присыпанного солью, пошёл вслед за братьями по первому снежку в школу. Напрасно мать пыталась ему объяснять, что ему ещё рановато учиться, но потом махнула рукой, надеясь на мудрость Настасьи Николаевны. А молодая учительница, решила, что мальчик сам устанет и больше не придёт на занятия. Но она ошиблась. Ваня Кузнецов не только не ушёл с уроков, но вскоре стал лучшим учеником начальной школы. Пытливый ум, прекрасная память заставляли его двигаться в своём образовании всё дальше и дальше. И теперь сельчане каждое утро наблюдали забавную картину: идёт в школу Ванька, младший кузнецов сын, за ним, соблюдая иерархию, мирно, двигались собаки, кошки, котята и щенки, козлёнок, два или три гуся и всякая мелкая живность. В полдень повторялось всё в обратном порядке. Вскоре эта ежедневная процессия стала привычной и отношение к Ване со стороны сельчан претерпело коренные изменения. Теперь бабы, если случалась в хозяйстве беда, бежали к Ивану Матвеичу (сначала в шутку, а затем и с уважением стали кликать Ванюшку местные жители), помоги, Христа ради: кабанчик жрать отказывается, жаль, если подохнет раньше времени. Искать вечно хмельного колхозного зоотехника было бесполезно, толку от него, говорили бабы, как от козла молока, вот Иван Матвеич хоть что-то присоветует, посмотрит, хоть и росточком мал, да голова большая, умная.

Лиза гордилась своей семьёй. Матвей был заботливым мужем, строгим отцом, был однолюбом и на других баб не засматривался. Конечно, Лиза понимала, что найдутся завистники, кому чужое счастье затмевает разум, но верила в добро, по воскресеньям всей семьёй посещала местную церковь, истово молилась за благополучие и счастье своих родных и любимых.

Вот и сейчас, вытащив из-под Илюшки скомканное одеяло, задёрнула занавеску и неслышной поступью прошла к красному углу, где висели иконы Спасителя и Богородицы. Привычно пахло воском и вербой. Не зажигая лампадки, чтобы не разбудить мужа, Лиза встала перед образами на колени и затихла, собираясь с мыслями. Она давно, ещё в девичесте, очень хотела, чтобы у неё родилась девочка, доченька. Ей очень нравилась книжка писателя Толстого «Война и мир» и свою девочку Елизавета непременно назвала бы редким в деревне именем Наташа.

Встала на колени, сложила перед собой ладошки, склонила голову и зашептала слова молитвы: «Богородице Дево, радуйся, исполненная благодати Божией…». Привычные слова приносили успокоение и веру в исполнение своих желаний.

Опять лёгкое движение воздуха заставило Лизу поднять голову и удивлённо оглядеться. И вдруг она поняла, что это знак ей свыше, что будет у неё доченька, она беременна.

Елизавета закончила молитву благодарными словами. Осторожно легла рядом с мужем, радость не покидала её. Она пока ничего не скажет Матвею, нужно вначале убедиться, что она не ошиблась, повременить. А вот письмо Даше она напишет сегодня же.

Сон уже не приходил, хотя до рассвета ещё было далеко и затейливые изгибы памяти понесли Лизу в прошлое, где она была и где её не было, но что-то слышала, а услышанное казалось увиденным.

Глава 2

Глава 2.

Мать Василисы умерла рано, совсем молодой, когда девочке едва исполнилось семь лет. Отец, хмурый, молчаливый не женился в другой раз, может сам не захотел, а может не нашлась баба, желающая терпеть тяжёлый характер Никодима. Так и жили вдвоём. Василисе рано пришлось вести домашнее хозяйство, печь хлеба, стирать, доить коровёнку. Она была высокой, с крепкими руками, выносливой. Окончив четыре класса, больше не училась, помогала отцу, рано взвалив на себя бабьи обязанности. Она не жаловалась. Принимала жизнь естественно, не задумываясь о своей судьбе. Подружек у Василисы не было, некогда. Молчаливость отца заставляли и её быть малоразговорчивой и нелюдимой. У Никодима было редкое занятие: он искал места и копал колодцы. Поэтому, как только сходил снег, он уезжал на телеге, заполненной разным инструментом, в другие уезды, возвращался уже с первым снегом, когда земля замерзала. Всю зиму он занимался хозяйством: чинил, латал, забивал, чистил. Изба, благодаря его умелым рукам, была крепкой, постройки основательными. Василиса радовалась, когда отец бывал дома, хоть и в молчании, а всё-таки не одна.

Тело отца привезли на телеге жарким днём: засыпало землёй, пока откопали, он уже не мог дышать. Василисе только исполнилось тринадцать лет. Родни не было, соседи помогли похоронить, да и оставили девочку в покое, уже не маленькая. Поначалу привычная работа отвлекала Василису от тяжёлых дум, но долгие зимние дни совсем обессилили девочку, она выходила на улицу только для того, чтобы покормить и подоить корову. Пришедшая весна заставила Василису задуматься о своём будущем. Корма заканчивались, денег почти не осталось. Одевшись в тёмные одежды, найденные в материнском сундуке, повязав по бабьи платок, девушка решительно отправилась к председателю. Записалась в колхоз и теперь было чем покормить коровку и кур. Работа была тяжёлой, в поле, но Василиса не привыкла жалеть себя, норму выполняла наравне со взрослыми бабами, трудодни вырабатывала, а то, что ночью всё тело болело от тяжестей, никто и не догадывался.

Девка, живущая одна, без родни, привлекала внимание беспутных парней. Некоторые из них кругами ходили возле Василисы, делая прозрачные намёки, похохатывая и напрашиваясь в гости. Девушка молча сносила приставания и насмешки, делала вид, что ничего не понимает. Но возле кровати всегда держала наготове топор, а возле окна тяжёлую чугунную сковороду. Днём бабы отгоняли мужиков и парней от молоденькой девки, а ночью кто-нибудь из парней тихонько стучался в дверь или в окно, приговаривая ласковые слова. Василиса сидела тихо, боясь пошевелиться, не отзывалась. Однажды осмелев, Пашка Лукьянов, самый настойчивый и развязный, раскачал раму и полез в открывшееся окно. Василиса, схватив сковороду, со всей силы ударила Пашку по голове. Парень беззвучно свалился под окном. Василиса лихорадочно закрыла окно и заставила его разным хламом. Она просидела со сковородой до самого утра и только с первыми лучами солнца решилась выглянуть во двор. Павел неподвижно лежал под окном. Василиса испугалась, неужели она нечаянно убила его. Осторожно подошла, наклонилась. Дышит. Толкнула в бок. Мужчина громко застонал, сел, схватившись за голову. Открыл глаза, непонимающе уставился на Василису. Охая и стоная, поднялся, качаясь, побрёл по дорожке, вышел за калитку. Вечером Василиса узнала, что сына Авдотьи Лукьяновой привели домой с ушибленной головой и теперь он никого не узнаёт и ничего не помнит. Вскоре пошёл слушок, что он бахвалился перед мужиками, что Василиса этой ночью потеряет свою невинность. Но никто не видел, что он приходил или уходил от Василисы. Сама Василиса, как обычно молчала и только сердито поглядывала из-под надвинутого на глаза тёмного платка. Мужики стали обходить её избу стороной, не подшучивали и старались смотреть в сторону. Время шло, ровесницы играли свадьбы, рожали детей, а Василиса так и оставалась одна. Пашка-дурачок ходил по деревне, улыбался всем подряд, а потом исчез. Поговаривали, что утоп в мутной Змейке, но славу тёмную оставил, и парни брали в жёны смешливых девок, обходя стороной угрюмую Василису.

Дворовые постройки ветшали: плетень, сделанный крепкой рукой Никодима, заваливался и превращался в труху. Калитка не закрывалась и еле держалась на проржавевших петлях. Крыша в избе протекала и Василиса собирала для починки камыш, солому, привезла из лесу жердины. Она хотела попросить кого-нибудь из местных мужиков перекрыть крышу на избе, но знала, что никакая баба не отпустит своего мужика к незамужней девке. Лето проходило и Василиса понимала: крыша этой зимы не переживёт. Однажды она вышла встретить из стада корову и увидела в тени яблони мужичка в старой солдатской форме, рядом стоял ящик, в котором обычно плотники носят свой инструмент. Он сидел, прислонившись к плетню спиной. Глаза были закрыты и, казалось, что спит. Но едва Василиса сделала шаг за калитку, как «солдатик» открыл глаза, вскочил, дернул вниз, поправляя выцветшую гимнастерку, без ремня. Ремень он держал в руке. Возраст мужчины определить было трудно, может быть лет двадцать пять, а возможно и сорок. Загорелое лицо было покрыто пылью, которая залегала в морщинках и старила его, но глаза синего цвета ярко выделялись на усталом лице и, приглядевшись, можно было догадаться, что до старости этому парню далековато. И ещё Василиса невольно обратила внимание на руки служивого: кисти были крупными, жилистыми и очень мужскими. Он смущённо взглянул на девушку.

- Извини, красавица, что разлёгся не спросясь. Искал работёнку в вашем селе, да не повезло, - начал объяснять «солдатик», - Поздновато появился, всё уже сделано. Пойду в Шеменовку, может там найду работу.

- Но до Шеменовки пять вёрст, ты не успеешь дотемна.

- Ничего - ловко застегнул ремень на поясе, легко поднял ящик с тяжёлым инструментом, - Переночую где-нибудь в поле. А сейчас, хозяюшка, воды испить не дашь?

Василиса кивнула, вынесла ведро с водой, прежде набрав свежей холодной из колодца. Солдат, несмотря на то, что страдал от жажды, было душно и жарко, пил неторопливо, без жадности, подставляя мозолистую ладонь под донышко черпака.

Василиса помедлила, всё-таки человек незнакомый, а она одна. Но стоит решиться, другого случая больше не случится.

- А я могу предложить тебе работу? - и наивно добавила - У меня деньги есть, я заплачу, сколько скажите.

- А что за работа?

- Кровля потекла, старая. Всю менять надо. Сможешь?

- Надо посмотреть сперва - качнул крепкими плечами - А так дело знакомое, не сложное.

Василиса сделала попытку приоткрыть калитку пошире, но не вышло и она, махнув рукой пошла к избе, приглашая за собой мужчину.

Солдат деловито обошёл избу со всех сторон, приставил лестницу, залез на крышу, посвистел тихонько, пошуршал соломой, ловко спрыгнул на землю.

Сказал очевидное:

- Не переживёт избёнка даже осенних дождей, а про зимние холода и бураны, говорить нечего. А где хозяин, красавица? У кого спросить, что имеется из материала?

- Я хозяйка этой избы. Живу одна - независимо подняла голову- Кое-что заготовила. Пойдём, покажу.

Повела к коровнику, за стеной которого лежали жерди и другие материалы. Мужчина наклонился, перебирая дерево и пробуя его на прочность, одобрительно улыбнулся, и сразу лицо преобразилось, помолодело, стало смешливым и озорным, как у мальчишки.

- Молодец, отличный материал, для начала хватит, а там посмотрим.

- Берёшься?

- Как такой красавице откажешь! Завтра с утречка и начну.

Василиса засмущалась, порозовела, первый раз её похвалил мужчина.

- Ночевать будешь на сеновале, в сараюшке. А сейчас можешь помыться возле колодца, там и мыло имеется. А я накрою стол, вечерять будем.

Принесла холстину - вытираться, чистую отцовскую рубаху – переодеться. Пока накрывала во дворе, в его сторону не глядела, стеснялась. На стол поставила всё, что было: картошку, помидоры, огурчики, капусту, грибочки, каравай хлеба, шмат сала аккуратно нарезала, подумала немного, вынесла стакан и бутылку с перваком.

Солдат помылся до пояса, заметил деревянное крыто, выстирал гимнастерку, крепко её отжал и встряхнув, повесил на ветках яблоньки, стоящей посреди двора. Подошёл к столу.

- Давай познакомимся, хозяюшка. А то работника наняла, а как звать-то и не знаешь, - весело посмотрел на Василису, протянул руку, представился, - Василий.

- Василиса, -удивлённо протянула девушка и засмеялась. Они стояли, держась за руки и смеялись. И было так тепло и хорошо на душе у Василисы, что она перестала осторожничать и поняла, всё будет хорошо, но сковороду положила рядом.

Спозоранку проснулась от посторонних звуков. Оделась, вышла, кутаясь в платок, на обветшалое крыльцо. Василий работал и, видимо уже давненько. Столбы стояли ровно, плетень лежал плотно. Старая калитка, разобранная, лежала на земле, а Василий вбивал последний гвоздь в аккуратно обструганные доски, которые он нашёл в сарае. Петли, очищенные от ржавчины и смазанные дёгтем были уже приделаны к столбам. Пока Василиса доила корову и выгоняла её в стадо, Василий успел поставить калитку и теперь прилаживал деревянную щеколду. Калитка была высокой, с закруглённым верхом, дощечка к дощечке. Сельчане шли мимо, с любопытством поглядывая на работающего солдата. Никого не удивляло присутствие незнакомого мужика, работающего во дворе у Василисы. Много сейчас отставных , бывших солдат царской армии ходило по дорогам в поисках работы. Мужики да бабы охотно их брали: сена накосить, подлатать постройки, помочь сложить сруб или сараюшку. Они много не просили: еду, да одежонку, благо непонятно было какие деньги теперь в ходу. В стране царил голод и разруха. И только в таких отдалённых от больших городов поселениях можно было ещё найти хлеб и какую-никакую работёнку. Да и председатель был здесь из бывших красных командиров, умел договориться с отрядами продразвёрстки: кое-что оставалось и на еду, и на весенние посевы.

Василиса отпросилась на несколько дней у председателя, чтобы помогать Василию. До полудня солдат сбрасывал с крыши старую солому и сгнившие доски. Сверху прокричал:

- Васёна, готова сегодня ночью считать звёздочки на небе?

- К счастью, дождя не будет ещё с неделю, успею все звёзды рассмотреть, -радостно отвечала Василиса.

Во второй половине дня Василий укладывал поперечные балки и лаги, сбивал их в решётки, пробовал на крепость, осторожно переступая с одной балки на другую. Василиса, стоя внизу, испуганно ойкала, отбегала в сторону и смеялась своей пугливости. Закончили работу уже в глубоких сумерках. При свете луны вечеряли, потом Василий, скрутив папиросу, сидел в отдалении и курил. Василиса, убрав со стола, робко подошла к нему, пожелать спокойной ночи.

- Посиди со мной, -неожиданно попросил мужчина. Девушка села на пенёк, вздохнула. Помолчали.

- Василиса, ты очень красива. Почему ты одна?- спокойно спросил Василий.

- Так случилось,- пожала плечами девушка,- Отец умер, охотников до девичьего тела оказалось много, пришлось успокоить одного, ходил потом по селу, радовался, остальные испугались тяжёлой бабьей руки и чугунной сковороды.

Василий хрипло рассмеялся.

- Смелая и красивая. Страшная сила.

- А у тебя семья есть?

- Нет. Мне было восемнадцать, когда меня забрали в солдаты, хотя не должны были. Да кто будет разбираться. Остались батя да мамка, один я у них, остальные померли в младенчестве. Вернулся через шесть лет, комиссовали после тяжёлого ранения, а меня уже и некому ждать. Родители померли с голоду, изба сгорела, да и меня никто не помнит. Уехал я в Питер, зимой перебивался в разных артелях, а с наступлением тепла отправлялся по сёлам. Не могу долго в городе, задыхаюсь, я просторы люблю, землю. Так и брожу теперь по белу свету. Зимой в городе, а летом путешествую, где только не бывал, что только не повидал, всего и не расскажешь.

Помолчали, каждый думал о своём.

- Василиса, завтра нужно съездить в уезд, кое-что прикупить: гвозди, смолу. Я договорился с соседом, он даст телегу и лошадь, хороший мужик, с пониманием. Ты поедешь со мной?

Василиса была приятно удивлена, что Василий сам всё уладил, нашёл общий язык с соседом, который никогда с ней даже не разговаривал.

На следующий день поехали в уездный город. Василиса редко выезжала из села и теперь ей казалось, что она попала в улей, толпы людей хаотично двигались, жужжали, толкались. Василиса боялась отстать от своего спутника, держала его за руку, он только улыбался. В лавках вёл себя уверенно, знал истинную цену товара, торговался. Уважительное отношение к нему незнакомых людей вызывало в душе Василисы невольную гордость, хотя знакомы они были всего то ничего. В полдень, возвращаясь обратно в село, остановились возле небольшой берёзовой рощицы, пообедать. Василиса достала заготовленную ранее корзину с провизией, аккуратно разложила на вышитом полотенце. Вернулся Василий, принёс воды из родника.

- Ты прекрасная хозяйка - сказал он, осмотрев накрытую полянку - Просто удивительно, какие слепцы ваши мужики.

- Наверное среди них нет моего -глядя в синие глаза Василия ответила девушка. Молча поели, запили родниковой водой. И в этом молчании было что-то личное, только им двоим понятное и не сказанное.

За несколько дней Василий перекрыл крышу, затем принялся чинить крыльцо и покосившиеся от времени ставни. Дни стояли тёплые, безветренные. Стали привычными полуночные разговоры. Василий много знал, был хорошим рассказчиком и Василиса наслаждалась каждым проведённым часом, рядом с этим удивительным человеком, так не похожим на местных мужиков.

Василий стругал, забивал, пилил, а Василиса помогала ему, придерживала, подавала. Потом взяв кисточку, Василиса красила наличники, ставни. Теперь на крыльце красовались резные перила и новые ступени. Изба преобразилась, стала нарядной, даже лучше, чем прежде.

Пришло время прощания. Василиса накануне расплатилась с Василием: сложила в его солдатский мешок рубахи и ещё кое- что из вещей, оставшиеся от отца. Завязала в узелок продукты. Ночью не спала, тихо плакала в подушку, не зная, как поведать Василию свою неожиданную любовь.

Рано утром стояли возле калитки. Василиса прятала заплаканные глаза, молчала. Василий докурил папиросу, бросил окурок в сторону, поднял свой плотницкий ящик. Потом резко поставил его на землю, шагнул к Василисе, прижал к себе.

- Не могу больше терпеть. Васёна, люба ты мне. Сердце рвётся из груди от боли. Но предложить мне тебе нечего, кроме своих рук. Ни кола, ни двора и повести мне тебя некуда, даже платочка нет, чтобы одарить тебя.

- Господи! Да мне ничего, кроме тебя самого и не нужно. Думала, как тебя удержать, боялась, что не люба я тебе. Стыдно было предлагать себя в жёны. А ты сказки разные мне рассказываешь, душу мне рвёшь своим прощанием!

Обвенчались через неделю в местной церкви. Теперь Василиса ходила в ярких одеждах, часто смеялась, зная, что люба и любила сама. Василий быстро освоился и стал своим в селе. Прекрасный рассказчик, шутник, везде был ожидаем, и вскоре он уже считался местным, как тут и родился.

Молодая женщина светилась счастьем. Казалось, что, наконец, и её беды остались позади. Теперь у неё всё было, как у всех. Несмотря на тяжёлые времена, в доме всегда была еда, деньги и кое-какие запасы. Оказалось, что Василий прекрасный столяр. Вскоре в избе появились стулья, с резными спинками (диво дивное для деревни), посудные полки (бабы завистливо охали), а на самой верхушке, над узорной причелиной Василий прикрепил на крепком шесте петуха. Василиса разукрасила его разноцветными красками, и избу Самойловых видно было от самой околицы. Василий без работы не оставался.

И всё бы хорошо, да никак Василиса не могла понести. В её погодок уже куча ребятишек бегали, а ей уже 22, а она как пустоцвет. Старалась не показывать виду, да мужа не проведёшь. Жалел её, успокаивал: «Подожди, наш аист ещё где-то летает, не в то болото залетел!». Василиса смеялась, крепилась, а сама глаза прятала, виноватой себя чувствовала. Стала бегать в церковь, поклоны била, каялась, просила у Божьей матери ребёночка. Однажды в конце февраля после вечерней службы Василиса задержалась возле иконы, продолжала класть поклоны. Подошла женщина в тёмных одеждах, встала рядом, зашептала «Богородице Дево, радуйся». Выйдя в церковный двор, заговорили. Оказалось, трое паломниц идут по святым местам. Василиса обратилась к ним с просьбой донести и её молитвы и чаянья, хотела дать денег, но они отказались, сказали: «Добрые люди и так помогают». Тогда молодая женщина предложила переночевать у неё в избе, отдохнуть несколько дней, отогреться. Паломницы радостно согласились остаться до утра. Скромно поев, женщины легли на полатях, а одна из них, та, которая молилась вместе с Василисой, помогла убрать со стола, задержалась.

- Вот,что, девонька, будем мы проходить места, где живёт одна знахарка, не колдунья, упаси господи (перекрестилась), людей лечит молитвами, да травами. Слыхала я, что помогает она женщинам родить деточек. Не всем, правда, но всё-таки.

- А далеко?

- Далеко. Вёрст триста будет.

-О-ё-ё-й! Муж не пустит.

- Как знаешь. А я должна была тебе это сказать. Вижу, горюешь сильно. Да и чистая ты, добрая.

Рассказала Василию об этой вести.

- Даже не думай!- строго сказал он.

Долго ворочалась Василиса, слова святой женщины не шли у неё с головы. Не выдержала, жарко зашептала мужу на ухо.

- Васенька, если не пойду с ними, помру ведь, думая, что упустила случай. Не серчай, уйду с ними поутру, вернусь по весне.

Утром Василиса ушла вместе с паломницами, крепко обняв мужа на прощание. Оглядывалась. Долго видела на околице согнутую фигуру мужа.

Шли долго, останавливались в церквушках, ночевали в монастырских кельях, на постоялых дворах, в крестьянских избах. Василиса стойко переносила тяжёлый путь, истово молилась иконе Божьей Матери, во сне видела, как держит на руках младенца. Женщины паломницы слушали её, улыбались, кивали головой, говорили: «Молитвами земля полнится. Молись, бабонька, он тебе поможет».

Шли больше месяца. Наконец, на исходе марта, остановились на перепутье, поклонились Василисе, каждая из женщин обняла её: «Твоя дорога кончилась. Вон деревенька, спросишь Авдотью-лекарку, тебе всяк покажет. Ступай с богом. Прости, ежели чем обидели». И пошли дальше. Василиса было растерялась, боязно одной-то, но, оглядевшись, увидела дым из трубы, лошадёнку с санями, привязанную к плетню, успокоилась. Старичок, поправлявший подпругу на лошадке, внимательно следил за Василисой, но без злобы. Ответив на поклон кивком головы, не спешил с ответом.

- Авдотья –то? Знамо дело, знаю её избу. Покажу, а хошь с ветерком прокачу на санях, давно таких молодок не катал!

- Ишь, хрен старый, заигрывает с молодухами, а с самого труха сыплется, не успеваю веником махать! - раздался зычный голос от избы, - Иди, бабонька, до конца деревни, а там у рощи увидишь избу. Тебе туда. Иди с богом.

Изба Авдотьи была такой-же, как и другие избы: сложен пятистенок из брёвен, покатая крыша, добротный сарай, ветки плетня торчат из-под снега. Василиса усмехнулась про себя: «Думала избушку на курьих ножках увидеть?». Потопталась возле калитки, не зная, то-ли покричать, призывая хозяев, то-ли идти к крыльцу. Дверь отворилась, на небольшое крылечко вышла женщина, по виду ровесница самой Василисы. Постояла недолго, позвала: «Заходи».

В избе было жарко натоплено, пахло кислой капустой и свежеиспечённым хлебом. В углу играли двое детишек, мальчик и девочка, лет по пять-семь. На Василису внезапно накатила усталость и она тяжело прислонилась у стене. Хозяйка подошла к ней, молча помогла снять тяжёлый тулуп, обняв за плечи, подвела к столу, усадила на скамью, дала в руки кусок хлеба и деревянную ложку, зачерпнула из чугунка щи, поставила глиняную миску.

-Поешь, отдохни, потом поговорим.

-Благодарствую,- кивнула Василиса и уже не в силах сдерживать голод, накинулась на еду. Она не помнила потом, как оказалась на широкой лавке за печкой. Проснулась внезапно, чувствуя себя отдохнувшей и виноватой. Но хозяйка доброжелательно посмотрела на неё, кивнула на скамью: «Садись. Знаю, зачем пришла. Помогу, чем смогу. Поживёшь у меня несколько дней. Вставать будем на заре, молиться, а там посмотрим.

Солнце только собралось взглянуть на замёрзшую землю, а Лукерья уже тихонько тронула за плечо, разбудила. Василиса легко встала, пошла вслед. Лукерья поставила Василису на колени перед иконой, зажгла свечу возле образа, сама встала позади, зашептала слова молитвы. Через некоторое время Василиса вдруг почувствовала, как тёплая волна, вслед за руками лекарки, прошла от макушки вниз и обратно. Тихий шёпот заставил её закрыть глаза и, тело непроизвольно начало раскачиваться из стороны в сторону, Василиса почувствовала лёгкость, как будто душа отделилась от тела и было удивительно хорошо и не хотелось возвращаться обратно. Но, вдруг, очнулась. Лукерья помогла ей встать, внимательно вгляделась в лицо гостьи: «Ну вот и славненько - улыбнулась, отдёрнула занавеску- Пойдём, поможешь по хозяйству».

Шесть дней пробыла Василиса у «чудотворицы», так про себя стала звать она гостеприимную хозяйку. На седьмой день, после молитвы, Лукерья сказала: «Собирайся, Василисушка, домой. Будут у тебя детки, две девочки. Не всё будет легко, но ты выдержишь. Береги мужа, не сам он к тебе пришёл, ангел вымолил его для тебя. Выйдешь за калитку, не оглядывайся. Иди с богом».

Очень хотелось Василисе оглянуться, но страх неисполненного гнал её вперед и вперёд, пока не дошла до перекрёстка. К её изумлению, на перепутье стояло несколько саней, красноармейцы везли сено, собранное по селениям и увидев одинокую путницу, остановились.

Обратно домой Василиса летела, как на крыльях. Всё время ей попадались попутные обозы: вначале на санях, потом на телегах. Словно весь народ решил отправиться в её края. Бежала по дороге, вот-вот за поворотом её село. И вдруг споткнулась на ровном месте, глазам не поверила, по дороге, вдоль берёзок, шёл Василий. Жарко обнялись, целовались до головокружения и, никого не замечая, дошли до избы.

А потом долгожданная беременность.

Василиса с первых дней ходила тяжело: вначале постоянная тошнота, потом отёчность, огромный живот, тёмные уродливые пятна на губах и на носу. Плакала, а Василий успокаивал, говорил, что ненаглядная, любушка, краше и быть никого не может.

После крещенских морозов, внезапно потеплело и посыпал снег, мелкий, колючий. Он шёл целый день, не переставая, а потом задул ветер, лёгкий: стелился по земле, поднимая лёгкую позёмку. Набирая силу, задул сильнее и к вечеру разыгралась такая буря, какой даже старики не могли припомнить. Буран играючи переносил сугробы с одного места на другое, заваливал двери и окна, заставляя людей тревожно прислушиваться к завыванию и молиться, чтобы не сорвало крышу в избе или сарае, где скотина жалась друг к другу, взбрыкивая и крича на все голоса от страха.

В эту ночь начались схватки у Василисы. Внезапно резкая боль прорезала её. Она закричала, схватилась за живот. Василий, испугавшись, кинулся к жене, уложив её на кровать. Одел тулуп, натянул шапку, поверх повязал шаль, крепко затянул пояс армейским ремнём, привязал верёвку и шагнул в снеговую круговерть. До повитухи было недалеко, всего четыре избы, но буран не давал возможности сделать и шага. Ветер дул во все стороны, залепляя глаза, рот и нос, не давая дышать. Василий сразу потерялся бы в этой круговерти, если бы не фронтовые навыки. Цепляясь за плетни, какие-то коряги, выступы, почти ползком продвигался к своей цели. Неизвестно чем бы закончилась борьба человека со стихией, казалось, время остановилось. Наконец, по слабым приметам мужчина понял, что большой сугроб и есть изба Глафиры, местной повитухи. Стиснув зубы, раскидал снег от дверей, застучал из последних сил, закричал. Бабка не испугалась, открыла, затащила непрошенного гостя в сени, узнала.

- Неужто надумала рожать? Вот беда-то.

Без суеты, собрала узелок, сложила в котомку, приторочила к поясу, натянула тулуп, повязала тёплый платок, сверху шаль. Василий тем временем отдышался, отогрелся, привязал конец верёвки вокруг повитухи и шагнул в мёрзлую темноту. Как добрались обратно, одному богу известно, если бы не верёвка, предусмотрительно прихваченная солдатом, потеряли бы друг друга, замёрзли. Но бог миловал, сберёг. Заползли в избу еле живые, услышали хриплые крики Василисы, начали сбрасывать одежды.

Глафира сразу же начала отдавать приказы:

- Нужно много воды. Неси снег, топи его.

- Не видишь, дрова прогорели

- Где простыни, полотенца, шевелись давай.

«Как фельдфебель в казарме - усмехался Василий и, сбиваясь с ног, безропотно выполнял команды повитухи.

Между тем Василисе было совсем худо. Она уже не кричала, а время от времени хрипела, лицо заливалось алой краской от натуги, жилы на шее вились синими жгутами.

Бабка ощупала роженицу, надавила в нескольких местах, послушала, как взвыла Василиса, тяжело вздохнула, перекрестилась:

- Ну, Василий, молись. Молись так, чтобы услышали тебя наверху и помогли, сама я не справлюсь. Коли живы останутся оба, то будет великая милость. А мне бы, грешным делом, одного бы спасти. Ребетёнок лежит ногами вперёд, сам не перевернётся, надо помочь.

Достала из узелка какие-то травы, залила кипятком из чугунка, поставила поближе к огню. Велела Василию массажировать вздутый живот, показала, как: «Да не жалей, сильнее надавливай. Твоя жалость сейчас без надобности». Налила коричневой жидкости в кружку и велев мужику крепко держать плечи жены, залила её в рот. Василиса забилась в конвульсиях, вытаращила глаза и попыталась выплюнуть варево, но бабка была к этому готова и силой заставила женщину проглотить горькую микстуру.

-Ты чё, бабка, отравить вздумала? – зашипел Василий.

- Уймись. Заснёт ненадолго, а не то от боли помереть может. А сейчас ступай отседова, да недалече, позову, когда будешь нужен.

Василий, пошатываясь от усталости, вышел в сени и, съехав спиной по стене, сел где попало, совершенно не чувствуя ничего под собой. У него, когда-то была лёгкая контузия и Вася хорошо помнил, что несколько дней подряд слышал всё, как через вату, потом прошло. Вот и сейчас из избы доносились голос бабки, крики жены, ещё какие-то звуки, но всё это было как бы в стороне. И вдруг, в этой невнятности, послышалось Васе кошачье мяуканье. Он поднял голову, прислушался, ещё не понимая умом призошедшего, но сердце радостно стукнуло в рёбра. Громкий крик повитухи: «Васька! Кудрит твою налево. Ты где, чёрт окаянный! - вывел его из полупьяного состояния. На четвереньках он дополз до порога, кое как принял вертикальное положение и замер, не в силах отвести взгляда от маленького некрасивого комочка в руках Глафиры Никитичны. Стоял и глупо улыбался.

- Держи дочку, папаша - улыбаясь, сказала повитуха, - А я твою жёнку штопать буду. Будем надеяться, что и её вытащим. Оботри девочку, заверни в чистую тряпицу. Сможешь?

- Не впервой младенца-то пеленать. Чего только на фронте не повидал. И роды принимал, да только своё страшнее.

Говорил, а сам дрожащими руками подхватил дочку, прижал одной рукой, а другой споро развернул чистую пелёнку, осторожно положил младенца и начал ловко протирать хлипкое красноватое тельце, ласково приговаривая ничего не значащие слова: «Красавица, дарёнка моя, роднулечка…». Бабка некоторое время молча смотрела на мужчину, покивала в знак одобрения головой и, повернувшись к неподвижной Василисе, принялась за своё нелёгкое дело. Вскоре Василий, вымыв и запеленав девочку, положил её в люльку. Огляделся вокруг и принялся убирать окровавленные простыни, выносить вёдра, протирать разлитую воду.

Наконец повитуха закончила, велела Василию помочь поменять на жене сухую сорочку и простыню.

- Если будет как огонь, влей в неё из этой кружки. Не бойся, это чтобы сбить жар, бражки там нет.

Бабка еле разговаривала от усталости и вдруг осела возле кровати и моментально заснула. Василий укрыл её одеялом, подоткнул снизу тулуп, под голову заботливо положил подушку. Подошёл к люльке. Девочка была маленькой, он таких и не видел никогда. Маленькие пальчики, маленькие ушки, такие маленькие, что казались игрушечным и ненастоящим. Но вот она сморщила носик и чихнула, открыв припухшие глазки. И такая нежность к этой девочке затопила сердце чего только не повидавшего мужика, что даже невозможно было поверить, что в его душе хранятся такие залежи нетронутой любви.

- Подарочек мой, Дарёнка, Дашенька,- непроизвольно вырвалось у мужчины, пригладил пальцем длинные чёрные прядки волос, подумал с нежностью,- Ишь какие длинные, хоть косы заплетай.

Застонала Василиса. Бросился к ней. Горячая, как печка. Осторожно напоил, намочил мягкую тряпицу холодной водой, протёр руки, шею, положил на лоб.

Жар начал спадать, пот ручьём побежал по лицу, плечам. Василий вытирал испарину, переодевал заново в сухое. Через час опять жар охватил Василису, губы потрескались, она пучила ничего не видящие глаза, отбрасывала одеяло и Василий терпеливо повторял всё заново: питьё, холодные обтирания, переодевание.

К утру Василиса затихла, задышала ровно и спокойно.

Буря внезапно прекратилась, как будто её и не было. И только безжизненное, ослепительно- белое покрывало, накрывшее этой ночью всё живое, напоминало о страшной силе, которая делала человека слабым и бессильным.

Василий одел тулуп, надавив плечом на дверь, вышел на крыльцо. Вдохнул полной грудью морозный воздух, в голове зазвенели колокольчики. Взял лопату и начал откидывать пласты снега, пробивая проход к сараю. Работал радостно, охотно. «Они выжили. Дочь и жена. Если бы сегодня их не стало, он бы тоже не смог жить. Но, слава тебе Господи, они живы». Василию хотелось кричать, прыгать, кидать снег в разные стороны, столько энергии накопилось, что невозможно было истратить её за короткое время. Очистил вход в сарай, его радостно и многоголосо приветствовали куры, гуси, свиньи и корова. Подоил Зорьку, принёс парное молоко.

Все спали. Подошёл к дочке, полюбоваться, поправил одеяльце. Вдруг позади услышал: «Признавайся, куда крылья спрятал?- Глафира, сидя на полу, улыбалась,- Никак ангел в твоём обличье спустился к нам».

«И совсем она не старая, наверное моя ровесница, а может и моложе -подумалось Василию, но вслух сказал: «Был бы ангелом, разве допустил бы такие мучения. Никогда не забуду эту ночь».

Глафира поднялась с пола, подошла к Василисе, потрогала лоб.

-Я ещё до завтрешнего побуду, но уже вижу, всё обошлось. Надо в церковь сходить, помолится. Это просто чудо какое –то.

К полудню Василиса проснулась, попросила воды, огляделась вокруг, потрогала живот, хотела встать, но Глафира удержала: «Рано, полежи маленько, а завтра поутру начнёшь вставать». Василий подхватил малышку, положил на грудь молодой матери, вглядываясь в её лицо, так ему хотелось увидеть отблески той радости и восхищения, какое испытал он сам. Но Василиса равнодушно, даже с недоумением смотрела на дочку. Никаких чувств она не испытывала: ни трогательного восторга, ни щемящей жалости – ни-че-го. Агафья суетилась рядом, говорила, что молоко появится обязательно, а сейчас нужно только приложить к груди, но даже чмоканье малышки не заставило Василису умиляться. Василий молча взял девочку на руки. Заметив в глазах новоиспечённого отца обиду, женщина заплакала. А он, положив дочь в люльку, подошёл к жене, взял её руки в свои: «Ничего Васёна, всё наладиться. Я пока буду любить Дарёнку за нас двоих. Я назвал её Дашенькой, тебе нравиться?». Василиса молча кивнула.

Наследующий день Василий вёз Агафью на загруженных доверху салазках, а она смеялась и кричала: «Приходи, Василий ещё за сыном. У таких мужиков детей должна быть целая куча».

Девочка была беспокойна. Кричала, когда её брали на руки; кричала, когда её пеленали и затихала только лёжа в своей люльке. Василий не мог понять причины: молока у молодой матери было много, ела малышка с аппетитом, но как только её брали на руки, заходилась истошным криком и долго не могла успокоиться. Недели через две утихла, стала улыбаться отцу, вызывая у него бескрайнее умиление и гордость. Василиса ухаживала за дочкой, не обижала, но без надобности к ней не подходила и нежности не проявляла. Так и росла малышка: обласканная отцом и нелюбимая матерью, умненькая, спокойная, никому не доставляющая хлопот. Когда ей исполнился годик, Василий заметил, что девочка не встаёт на ножки. Она хорошо сидела, прытко ползала по избе, но, когда отец ставил её, заваливалась на правый бок и плакала. Агафья посоветовала отвезти девочку в Новоржевск, уездный город, там, говорят, доктор хороший.

Василий спросил у председателя двуколку с мягкими рессорам, посадил в неё жену с дочкой и, залихватски свистнув, покатил по дороге. Даша заливалась смехом, просилась к отцу и, наконец, усевшись у него на руках, громко понукала лошадей, гордо оглядываясь на мать. Василиса, поглядывая на мужа, думала о том, что воспоминания о страшной ночи скоро забудутся и она полюбит девочку, хотя совершенно не помнила ни ласковых рук своей матери, ни доброго слова отца. И то, что Вася так самоотверженно возился со своим ребёнком, для неё было внове: в селении ни один мужик так не проявлял любви к своему чаду, скорее наоборот, стеснялись показывать свою привязанность к жене или детям. Это было не принято. Но Василий никогда не обращал внимания на пересуды, не стеснялся помочь жене принести тяжёлые вёдра, замесить сильными руками тесто в кадке. Мужики посмеивались, бабы завидовали, но Василия уважали и худых слов ему в спину не бросали.

В городе Дашутка испугалась: много людей, телег, избы не похожи на деревенские. Прижалась к матери, зарылась в широких складках её юбки. Впервые Василиса почувствовала нежность и желание защитить дочь, она говорила ласковые слова, похлопывая девочку по спинке. Потом сильные руки отца подхватили её, закружили и стало совсем не страшно.

На доктора Даша смотрела с большим любопытством. Никогда она не видела, чтобы люди так необычно были одеты, но ей понравилось. Доктор выслушал Василия и, по-доброму улыбнувшись малышке, стал рассматривать её ножки. Правую ногу прощупал очень осторожно, покрутил ступню вправо-влево, вверх-вниз, вздохнул, сел возле Василия.

- А мамаша где?

- Во дворе дожидается,

- Роды тяжёлые были?

- Вспоминать не хочется, чудом живы остались, кабы не повитуха,

- Ребёнок ножками шёл?

Василий утвердительно кивнул.

-То-то и беда. Пока мать спасали, не увидели, что ножку девоньке сломали. Теперь срослись косточки, да неправильно. Опять ломать, хуже будет, сухожилия порвём, а так, хоть и хроменькая, да ходить всё-таки будет. Так что, отец, терпения наберись, будешь дочку учить ходить. Я покажу как.

Василий делал массаж, гладил шершавыми руками дочкины ножки, шептал успокаивающие слова. Сделал ходунки с деревянными колёсиками, чтобы малышка не падала (в Германии видел), сажал в них Дашутку и манил к себе. И так каждый день. Наконец, мышцы на ногах у ребёнка окрепли, она начала ходить без ходунков и не заваливаться на правую сторону. Ей очень нравилось бегать по избе и она, радостно смеясь, передвигалась от стола к скамье, от скамьи к печке и обратно.

Наступили летние дни, и отец вынес дочку к детям, бегающих на пустыре, поставил на ноги. Даша, которой исполнилось полтора года, сначала просто наблюдала за играющими. Дети окружили малышку, пристально рассматривая её. Даша, припадая на больную ножку, сделала несколько неуверенных шагов. Ребятня расступилась.

- Она хромая?

- Глянь, у неё одна нога короче другой! Она даже бегать не может. Калека.

Даша продолжала доверчиво смотреть на детей, но Василий, уже подхватив дочку, уносил её подальше от жестоких детских слов. На каждый роток не накинешь платок. Дети не принимали Дашу в игры, дразнили и, подрастая, она перестала общаться с деревенскими ребятами, только иногда наблюдала за ними сквозь плетень.

Шли дни. Самойловы каждый день ходили на колхозные работы, запирая девочку в избе одну. Даша не показывала тревоги и только иногда Василий видел на детской мордахе высохшие следы слёз. Сердце щемило от жалости и тревоги.

Каждую осень Василий выезжал в город на ярмарку, пристраивая излишки выращенных овощей или меняя их на разную утварь. Но в этот раз он приехал не один. На краю телеги сидела старушка, такая маленькая, что её не сразу можно было заметить. Она прижимая к животу небольшого размера сундучок, украшенный по краям медными уголками.

Василиса и Даша вышли на крылечко и удивлённо наблюдали, как Василий Егорович, осторожно сняв бабушку, повёл к избе.

-Вот,знакомьтесь: Елизавета Даниловна. Будет жить у нас. Заходи, мать. Это теперь твой дом.

Василиса, привыкшая безоговорочно принимать любое решение мужа, повела старую женщину в дом. Определила её в хорошем тёплом месте за печкой, разогрела воду, искупала, накормила, уложила на мягкий тюфяк, задёрнула занавеску, предложив Даше приглядывать за бабушкой и помогать, коли будет нужда. Елизавета Даниловна растерянно молчала.

-Васечка, она что, немая? - шёпотом спросила Василиса.

- Устала она и боится. Настрадалась от людской жестокости. Муж сгинул где-то, сын погиб на фронте, родственники попросились пожить, а когда заболела, выгнали вон - помирать. Благо лето, тепло - выжила, на рынке сердобольные люди делились куском хлеба. Я её нашёл на улице, сидела в сторонке, никого ни о чём не просила. Торговка говорит, взяла бы к себе, да мужик без ног, пьёт по-чёрному, детей малолетних целая куча. Вот я и решил, пусть живёт с нами, за Дарёнкой приглядывает.

Баба Лиза оказалась бесценным приобретением. Отогревшись и отоспавшись, она потихоньку начала помогать Василисе по дому. То полы подметёт, то щи приготовит. Бельё постирала так, что любо-дорого- ни одного пятнышка. Но самое дорогое было то, что Дашу она поразила с первой минуты, как только открыла сундучок.

Елизавета Даниловна оказалась мастерицей. В сундучке лежали разноцветные катушки с шёлковыми нитками, ножницы, круглые пяльца, иголки и много разных сокровищ, о которых Даша до сих пор не знала. Она подзывала Дашу: «Иди, иди, посмотри, что у меня есть». С расширенными от интереса глазами, Дарья бочком подошла к бабушке. Посадив её на колени, баба Лиза перебирала сокровища, давая девочке подержать всё в своих ручках, потом развернула белоснежный лоскут, на котором росли удивительные цветы. Даша трогала лепестки пальчиками и, заглядывая в морщинистое лицо бабы Лизы, тихо смеялась.

Домашнюю работу делала вместе с Дашуткой, потом садились поближе к окну и Елизавета Даниловна, надев на пальчик напёрсток маленького размера, учила девочку вышиванию. Первый вышитый стежками платочек-батюшке, второй-матушке, а месяца через три- узоры посложнее, уже крестиком.

Но открытием для Самойловых оказалось то, что бабушка оказалась грамотной. Посадив Дашу за стол, она писала буковку, затем другую, объясняла, как их соединять, как писать. Теперь каждый день для Даши начинался радостью и заканчивался счастьем: рядом была бабулечка.

Сельчане даже не сомневались, что Василий Егорович привёз матушку. Прознав, что она разумеет грамоту, всячески выказывали своё уважение.

Через несколько лет Даша уже по мастерству догнала свою наставницу, а кое-где и обогнала. Как-то с ярмарки привёз Василий книгу, в которой были пропечатаны разными красками небывалые в здешних местах птицы, цветы и растения. Бабушка, перелистывая страницы говорила: «Вот попугай, он может разговаривать, как человек. А эта птичка чуть больше жука…». Даша, открыв рот, слушала и диву давалась: «Бабань, а откуда ты всё знаешь?». Бабушка смеялась: «Было дело: служила у барышни молоденькой. Гувернатка у ней была, учила барышню разным премудростям, вместе с ней и я училась, да потом ничего не пригодилось, замуж выдали».

Даша попробовала перерисовать цветок на тряпицу - получилось, а подобрать нитки – пустяк. Вышел цветок ещё красивее, чем в книге, был пушистый, как живой. Отец с матерью восхищались, показывали рукоделие соседям, и вскоре к бабе Лизе стали приходить бабы с просьбой вышить занавески или подушки. Но Елизавета Даниловна отказывалась: «Стара я, плохо вижу. Просите Дашеньку, может она возьмётся». Даша стеснялась, мала была, всего осьмой годочек шёл, но соглашалась.

А Василиса быстро смекнула, что за эту работу можно брать хорошее вознаграждение и брала. Бабы не сопротивлялись, слишком хороши были вышивки у девочки.

В школу Даша пошла, умея читать и писать. Училась с удовольствием, бежала из школы домой, к своей бабулечке: «Как она там без меня?». Бабушка показывала, как испечь булочки, крендельки, непривычные в здешних местах и рассказывала о том, что видела, о чём слышала, что читала. А Даша, открыв рот слушала, слушала, слушала… Казалось, это счастливое время будет всегда.

Ночью Василиса услышала, как постанывает тяжело Елизавета Даниловна. Встала с полатей, подошла, спросила, не надо ли чего. Но старушка уверила, что просто приснилось нехорошее, а утром не встала, как обычно, чтобы проводить Василия Егоровича.

Баба Лиза умерла тихо и неслышно, как и жила. Для семьи Самойловых это было большим горем, бабушку приняли, как родную. Для Даши смерть бабушки Лизы была потрясением. После похорон, она перестала есть, пить, ничком лежала на бабушкином топчане с открытыми глазами. Через два дня Василий решительно завернул дочку в одеяло и вышел в ночную звёздную темень. Сел на заваленок, прижал к себе покрепче.

- Та уже совсем большая, моя девочка, и должна знать, что рано или поздно все люди умирают. По- другому не бывает.

- И ты умрёшь? -испугалась Даша.

- Обязательно, но не сейчас, моё время ещё не пришло и тебе рано умирать. У каждого человека есть душа, и когда человек умирает, его душа превращается в звёздочку. Теперь на небе появилась ещё одна звездочка. Это душа твоей бабулечки, и она смотрит на тебя и печалиться. Она тебя очень любила.

- Я её тоже, - прошептала Даша и заплакала, прижавшись к колючей щеке отца.

Потом Даша заснула и на следующий день встала успокоенная. Теперь она часто сидела возле окна и вышивала. Бабушка Лиза была рядом.

А вскоре Василиса узнала, что беременна и страхи вернулись с новой силой. Но всё было хорошо. Она не отекала, живот был аккуратным, голова не кружилась и летним месяцем, родила девочку.

Василий положил в руки Даши свёрточек с сестрой.

- А как её зовут?

- Пока не знаю. Может, ты ей дашь имя?

Задумалась на секунду: «Елизавета, как бабулечку. Можно?»

- Красивое имя.

Всю свою невостребованную любовь Даша отдала маленькой сестрёнке: нянчила, пеленала, даже ночью подхватывалась и несла матери в кровать. Первое Лизино слово было «няня». Сёстры были связаны крепкими неразрывными нитями.

Девочки росли. Было удивительно, но они были совершенно не похожи: Даша была темноволосая, смуглая, кареглазая, неулыбчивая и резкая на слово. У Лизы были светлые волосы, белая кожа, голубые глаза и покладистый характер.

Недели перетекали в месяцы, месяцы в года. Дашины ровесницы выходили замуж, рожали детей, а к Дарье никто не сватался. Парни брали в жёны здоровых девушек, увечные в хозяйстве были не нужны. Однажды посватался было один мужик с четырьмя детьми, жену забил по пьяни до смерти, теперь искал замену, да Василий вытолкал его в шею за ворота, пришёл злой: «Прости, доча. Нет у тебя мужика, но и такой не нужен».

Даша погладила отца по руке: «Спасибо тебе, что не отдал на посрамление. Выйду замуж только по любви, а нет, останусь старой девой».

Лизе исполнилось четырнадцать лет и на неё начали засматриваться парни. Деревенские законы жёсткие: младшая сестра не может выйти замуж вперёд старшей, позор для семьи.

Однажды вечером, по окончанию колхозной уборки, встав перед родителями, Дарья поклонилась в пояс: «Благословите, батюшка с матушкой, на дальнюю дорогу. Негоже мне сидеть и ждать своего счастья незнамо откуда. Поеду в Питер, найду работу может и судьбу свою встречу, кто знает. А Лизочку без меня отдадите в хорошую семью, чтоб жалел её муж, не обижал».

Отговаривать Дашу было напрасно. Василий Егорович тяжело вздохнул, встал из-за стола, достал из-за образа тяжёлый свёрток, положил перед старшей дочерью.

- Вот, собирали с матерью приданное, тебе деньги сейчас нужнее

Даша развернула холстину, разложила деньги на две кучки. Взяла поменьше остальное отдала отцу: «Не гулять еду, работу найду, будет на что жить, не барыня». Василиса уголком платка украдкой вытирала слёзы, не думала, что тяжело будет расставаться, любила она дочь, как всякая мать любит своё дитя.

Несколько дней Даша мыла, скребла избу, стирала бельё, белила печь. Лиза не отходила ни на шаг, даже спать ложилась. прижавшись к сестре.

С собой взяла тулуп, шаль пуховую, валенки, занавески вышитые положила, вещички разные, связала в большой узел. В маленький узелок положила краюху хлеба, несколько картофелин, соль. Василиса провожать не поехала, крепко обняла дочь: «Прости, коли чем обидела. Будет худо-возвращайся в родной дом, мы тебя ждать будем». Долго стояла посреди дороги, пока телега не скрылась за взгорком.

На уездной станции пришлось до вечера ждать поезд. Начальник сказал, что им неслыханно повезло, потому сто поезд в Питер по расписанию должен быть только через четыре дня, а вечерний не должон останавливаться, но остановиться только на минуту, чтобы передать местному управлению какую-то важную депешу.

Целый день просидели на жёсткой привокзальной скамье, боялись пропустить поезд, потом бежали за вагоном, заталкивали вещи и, уже на ходу, подсаживали Дашу. Лиза бежала за вагоном, махала рукой и плакала, она не представляла, как она теперь будет жить без Дашеньки. Потом долго шла к отцу, который уже не скрывал своих слёз.

Медленно ехали обратно. Василий обнимал Лизу за худенькие плечи и всё повторял: «Ничего, ничего, бог даст ещё увидим нашу Дарёнку». И девочка, согласно кивала, вытирала мокрые щёки и нос, знала, что отец отчего-то любит Дашу сильнее, но никогда не обижалась, сама любила сестру больше жизни.

В вагоне было душно: запах пота, табака, сивухи перемешался и, кажется, превратился в осязаемую, сизого цвета субстанцию. Даша, пройдя несколько шагов в глубь грязного вагона, остановилась в нерешительности. Все полки были заняты людьми: мужики, одетые в солдатские шинели или в кургузые засаленные пиджаки; бабы, в цветастых сарафанах и туго повязанных платках, так что щёки выпирали красными яблоками. Везде узлы, чемоданы, короба: казалось, не то что присесть, а просто стоять негде. Правая нога Даши стояла на полу, другая была зажата между дощатым ящиком и пыльным мешком с картошкой.

Когда её потянули за рукав, она не сразу поняла, зачем и дёрнула рукой, освобождаясь от цепких пальцев. Но её настойчиво опять тянули, пытаясь привлечь внимание.

- Подь сюды, авось двинемся.

Ясноглазая девушка, сидящая возле окна, перегнувшись через несколько человек, манила Дашу к себе, пытаясь бёдрами очистить небольшое пространство возле себя. Даша, стараясь не наступать на чужие ноги, почти упала на девушку, но всё-таки села и, поправив съехавший на лицо платок, взглянула на свою неожиданную соседку. Белозубая улыбка, ямочки-завлекалочки на юном лице, пшеничного цвета толстая коса перекинута через плечо на пышную грудь.

- Так бы и стояла до самого Питера. Алёна Комарова, а ты кто?

- Даша Самойлова,- улыбаясь, представилась девушка,- Спасибо тебе, я думала, так и буду ехать на одной ноге.

Уже через пол часа Даша знала всю незатейливую биографию Алёны.

Молодой муж, через два месяца после свадьбы уехал в Питер на заработки, устроился на большом заводе, где делают трактора и даже паровозы и вагоны. Алёна работала поварихой на колхозном стане и когда Стёпа написал, что жена может приезжать к нему в город, тут же пошла к председателю, вытребовала у него справку. Почти неделю она торчала на перроне вокзала: поезда проходили мимо, битком набитые людьми, пытающимися уехать от голода. Наконец толпа занесла её в вагон.

-Если бы ты знала, как я скучаю без своего Степана, сколько слёз пролила. А вдруг он меня променял на какую-нибудь городскую кралю, а я всё щи варю да каши. Дура дурой.

- Ну что ты, -совершенно искренне возражала Даша, -Такую красавицу ещё поискать надо.

- Слушай, а давай со мной на завод. Вот было-бы здорово вместе работать

-Не знаю, возьмут ли. Я хромая, одна нога короче другой.

-Всё равно попробовать нужно. Стёпушка говорил, что рабочих не хватает, берут даже малолеток.

Состав медленно приближался к Питеру. Раннее утро, туман клочьями висел над вагонами. Долго стояли на подъездных путях. Самые нетерпеливые, взвалив на плечи пожитки, уходили в серую неизвестность. Девушки сидели тихо, беспокоились, а вдруг Степан не найдёт их, что делать, куда податься?

Поезд дёрнулся и медленно пополз к вокзалу. Народ рекой выплеснулся из душных, надоевших вагонов. Алёна вертела головой. Вдруг закричала, показывая пальцем в сторону вокзала, тёмной громадой выплывавшего из туманных хлопьев и чёрного паровозного дыма. Степан стоял на каком-то ящике, держась за железный столб и пристально вглядывался в проходящий мимо поток. Увидел и уже через секунду, раздвигая руками людской поток, пробирался навстречу Алёнке. Его видно было издалека. Настоящий богатырь: русые кудрявые волосы, широкие мощные плечи, затянутые в рабочую робу, а лицо – мальчишки: молодое, счастливое, белозубое. Алёнка, бросив узлы, кинулась навстречу любимому. Встретились, обхватили друг друга руками, прижались. И вдруг Степан подхватил жену, закружил её, не обращая внимания на людей и поток послушно раздвинулся, освобождая место для радостного вихря. Даша, придерживая руками узлы (как-бы чего не случилось), наблюдала за радостной встречей.

- Стёпушка, это моя попутчица, Даша. Она тоже приехала в Питер работу искать, поможшь?

- А как же… Девочки, вперёд! – и, легко подхватив большие узлы, двинулся вперёд.

Ехали на трамвайчике, весело тренькавшего на поворотах. Даша, уткнувшись в замызганное стекло носом, восхищённо всматривалась в проплывавшие мимо высокие каменные здания, людей, автомобили. Это была другая жизнь, которую она ещё не знала, но эта жизнь уже становилась её частичкой, её судьбой. Удивительно, она жила в деревне тихо, спокойно, как в болоте, и совсем не думала о том, что где - то люди могут жить иначе, по - другому. И это осознание происходящего с ней наполняло её радостным ожиданием, хотелось измениться полностью: думать иначе, одеваться по-другому. Вот так, как эта девушка: чёрная прямая юбка, по щиколотки, светлая кофточка и обязательно беретка, на коротко стриженных волосах.

Между тем высокие красивые дома сменились неказистыми трёхэтажками и деревянными постройками, потянулись длинные кирпичные заборы, за которыми высились заводские трубы, провода, высокие здания с узкими, покрытые пылью и гарью, окнами.

Они вышли почти возле заводской проходной. Оставив узлы и чемоданы под присмотром охранника и простившись со Степаном до вечера («Я вас сам найду»), девушки пошли вдоль забора к административному серому зданию. В коридоре, несмотря на ранний час, уже толпились посетители. Заняли очередь и через пол часа зашли в комнату, где за конторкой, кутаясь в вязаный платок, сидела женщина средних лет. Подняв голову от толстой книги, где она делала записи, женщина, довольно доброжелательно, попросила показать документы.

Первой отдала свою справку Алёна.

- Писать, читать умеете?

-Да, я закончила три класса.

-Очень хорошо, - она сделала запись в «амбарной» книге, попросила Алёну расписаться. Та неловко, сильно нажимая на перо и оставляя кляксы, написала свою фамилию и имя.

- Давайте документы,- женщина подняла голову и посмотрела на Дашу. Девушка неловко вертела бумаги в руках.

- У меня одна нога короче другой и поэтому я хромаю- наконец решила признаться девушка.

- Болеешь?

- Нет, родилась такой.

- Пройди, я посмотрю.

Даша прошла по комнате, от волнения хромая сильнее обычного.

- Бывает и хуже- махнула рукой женщина- Работать будете за станками, там ноги не понадобятся. Грамоту разумеешь?

-Да, закончила семь классов.

-Есть где жить в Питере? Я вам выпишу направление в общежитие. Обустраивайтесь. Завтра подойдёте сюда к восьми часам. Не опаздывать!

Девушки, подробно расспросив на проходной как пройти в женское общежитие и забрав свои пожитки, смеясь и толкаясь пошли вдоль кирпичного забора в указанном направлении. Неугомонная Алёнка спрашивала у каждого встречного: в правильном ли направлении они идут? Даша улыбалась и молча шла вперёд. Алёнка её догоняла, роняя узелки, семенила рядом, пристраиваясь к равномерному Дашиному шагу и опять кидалась к очередному встречному со своим вопросом.

-Угомонись. Пришли уже-сказала Дарья подруге, указывая на трёхэтажное, красного кирпича, здание.

Пришлось минут двадцать ждать коменданта общежития. Ею оказалась женщина в кожаной несгибаемой куртке, мужских галифе и старых армейских ботинках. Хмуро оглядев пришедших девушек, молча двинулась вверх по деревянной истертой лестнице. Девчата, переглянувшись, подхватили свои пожитки и побежали догонять суровую начальницу. На втором этаже комендатша остановилась и, достав связку ключей, открыла дверь. Комната, в одно окно, оказалась небольшой: стояли четыре кровати, возле каждой стояла табуретка, небольшой стол посередине, вместо вешалки, вбитые в стенку гвозди. Две кровати были уже застелены.

- Где-то в городе ночуют- сообщила начальница,- иногда приходят. Так что будете жить, как барыни - одни. А сейчас пойдёмте, получите матрасы.

Они шли по длинному коридору со множеством дверей, окрашенных тёмной коричневой краской. Иногда комендатша останавливалась, открывала очередную дверь.

- Здесь – помывочная. Здесь – кухня. Узнаю, что зажигаете примусы у себя в комнате – выгоню. Здесь – туалет. Дежурят согласно утверждённому графику.

Поднялись на третий этаж. Достав из широких галифе огромную связку ключей, долго перебирала, наконец нашла, вставила в скважину большого, висящего на кольцах замка, со скрипом провернула ключи. Выдала девчатам по матрасу, сунула тощие подушки и одеяла, открыла тетрадочку, помусолила во рту химический карандаш и, сделав какие-то пометки, решительно двинулась обратно. Алёна и Даша, обхватив скатанные рулоны руками, поспешили следом.

-Кастрюли, тарелки, ложки – на кухне. Ну, добро!- и комендант двинула вниз.

Девчата нашли свою комнату и Алёнка, завизжав, плюхнулась на панцирную сетку кровати.

- Это моя!

Полежав немного на прогнувшихся до пола кроватях, девчонки принялись наводить чистоту. Нашли ведро, тряпки. Даша принялась натирать окно, Алёнка – скрести полы. Даша достала из чемодана вышитые занавески и сшитое из лоскутьев одеяло. Натянула верёвку, повесила шторки: залюбовалась, стало сразу уютно, вспомнилась родная изба, Лиза (роднулечка), отец с матушкой – загрустила. Но тут же налетела Алёнка, закружила, завертела, предложила помыться и пойти поискать базар: «Мне мужа покормить надобно».

- Вот чумная, а если потеряемся?

- Язык до Киева доведёт. Не бойся, я, как кошка, везде дорогу к дому найду!

- Поэтому ты приставала ко всем встречным-поперечным, пока мы дошли до общежития.

- Я же и говорю: дорогу любыми способами найду- засмеялась Алёна. Пока никого не было, разогрели воды, помылись и переодевшись в чистую одежду отправились на поиски базарчика.

С Невы дул холодный ветер, нагоняя тёмные тучи и девчата невольно ускоряли шаг. Они влились в общий поток, крепко держа друг друга за руки и прижимая узелки с деньгами к животу. Базар располагался на небольшой грязной площади, сдавленной со всех сторон серыми каменными домами. Даша, подняв голову, рассматривала здания и не скрывала восхищения. Она то и дело дёргала Алёнку за руку.

- Смотри, смотри – львы! А вон ещё и ещё! Смотри, какие столбы! Это же делали люди! Даже не верится, что такую красоту слепили обыкновенные человеческие руки!

- Руки то обыкновенные, да головы светлые - поддакивала подруга.

На рынке чего только не продавали: старые шинели, женские платья и шляпки, железные ржавые утюги и прялки, стоптанные башмаки и блестящие галоши. Тут же стоял со своим станком точильщик и громким голосом выкрикивал: «Точу ножи-ножницы…Точу ножи-ножницы!». Рядом стояла женщина и когда точильщик замолкал, вдруг выкрикивала протяжным пронзительным голосом: «Мо-ло-ко…Мо-ло-ко…». Стояли телеги с сеном и бочками, лошади фыркали, косились на людей сердитым глазом и встряхивали грязными нечёсаными гривами и хвостами.

Алёнка с Дашей, прижимаясь друг к другу, искали продуктовый ряд. Алёнка шипела, рассматривая коричневые хвостики, которые толстая баба называла «сочной морквой», а когда та назвала цену, то вовсе потеряла способность разговаривать. Наконец, яростно торгуясь, купили квашенную капусту, несколько картофелин и бутылку постного пахучего масла. Стало понятно, что деньги сейчас не в ходу. Лучше приходить на базар с какой-либо вещицей на обмен.

Довольные походом, девушки выбрались из толпы. Теперь можно было немного расслабиться. Передразнивая друг друга, делали круглые глаза, ахали, охали, били себя по коленям, изображая удивление и непонимание. Алёнка сводила к переносице глаза, хваталась за сердце: «Скока-скока? Я хочу купить у вас картошку, а не вашу лошадь!». Даша хохотала, вытирая глаза краешком головного платка. Вдруг она остановилась возле большого окна, в котором стояла женщина и равнодушно смотрела куда-то вдаль. Девушки испуганно уставились на неё, не сразу сообразив, что это большая кукла, на которую одели женскую одежду. Именно такую одежду мечтала носить Даша. Она решительно открыла дверь в магазинчик и Алёнке ничего не оставалось, как зайти следом за подругой. Мужчина средних лет удивлённо взглянул на двух «матрёшек», одетых в деревенские сарафаны и платки, но всё-таки оторвался от бумаг, которые изучал и спросил: «Что мадам желают?». Алёнка фыркнула от смеха, а Даша, сделала серьёзное лицо.

- Я бы хотела купить такую одежду, как на вашей кукле - и она показала на окно.

-Это манекен -поправил мужчина,-Извольте на примерочку- и он показал на задёрнутую шторкой комнату.

-Зачем?- испугалась Даша.

- Ну как же, вдруг размерчик не подойдёт, надо примерить.

- Ничего, я и так увижу.

Продавец пожал плечами и одну за другой выложил перед девушками вещи. Даша внимательно рассмотрела прямую юбку, белую, кофточку с завязками на шее, и беретку, которую она тут же натянула на голову.

- Позвольте…- мужчина ловко поправил головной убор- Следует носить вот так- и пододвинул к Даше овальное зеркало, стоящее на прилавке.

Прижимая к себе заветные покупки, девушки двинулись в обратный путь. Но через пять минут Даша опять остановилась, вызвав на лице подруги недоумение.

На крыльце деревянного дома, возле широко открытой двери, стоял седой кудрявый мужчина, явно еврейского происхождения. Заметив, что одна из девушек остановилась в нерешительности, поклонился.

-Девочка хочет сделать причёску? Беня сделает из тебя такую красавицу, что глаза от зеркала не будешь знать, как оторвать! Или помыть эту чудесную головку? Беня помоет так, что ещё месяц будете пахнуть розами.

Даша засмеялась, так чудно выговаривал слова пожилой мужчина.

- Я хочу отрезать косы!- рядом стоящая Алёна посмотрела на подругу с недоверчивой улыбкой.

Парикмахер внимательно посмотрел на девушку.

- Желание клиента для Бени Саломоновича – закон. С одной стороны – жалко, а с другой стороны, при нашей революционной жизни – в такой красоте столько живности можно носить! Заходи, дочка, Беня твою красоту не испортит.

Алёнка схватила подругу за широкую юбку.

- Ты что, с ума сошла? Не успела выбраться в большой город, как тут же косы стричь! Что тебе мамка с батькой скажут?

- Всё, Алёна, отцепись. Надоело мне оглядывться на всех. Пол жизни прошло, как и не жила вовсе. Одна радость – в окно на других глядеть, да завидовать чужому счастью, бояться всякого наговора

- Тоже мне счастье – косы обрезать, как мужик будешь. Цигарку только в зубы.

- Как ты не понимаешь, я начинаю новую жизнь….

И Даша вошла в парикмахерскую, оставив подругу нерешительно топтаться на улице.

Беня Саломонович знал своё дело. Усадив Дашу в кресло и укутав её белой простынёй, взял в руки ножницы.

- Можно отрезать?

- Можно,- и Дарья зажмурила глаза.

Но ничего страшного не произошло. Старый мастер аккуратно отрезал косу и свернув, аккуратно завернул в коричневую бумагу. Затем его руки легко стали порхать вокруг Дашиной головы. Последний раз провёл расчёской по голове.

- Ну-с! Гляньте на эту красоту! Голова Венеры по сравнению с этой головкой просто грубая подделка!

Тут только Даша решила открыть глаза. На неё строго смотрела темноволосая девушка, позади маячила испуганная Алёнка. Встряхнула лёгкой головой: волосы разлетелись в разные стороны и послушно легли на место. Беня Соломонович протянул свёрток, но Даша решительно отстранила его руку.

- Мне она ник чему, а если вам пригодиться, то буду рада.

- Тогда, дочка, я сделаю тебе презент. Даже моей дорогой Циле не отдал-берёг для особого случая.

Он вышел в другую комнату. Вернулся, держа в руках красивую коробочку чёрного цвета с золотым вензелем..

- Вот. Духи из самой Франции. Только такая красавица может ими пользоваться.

Он аккуратно открыл коробку и капнул на запястье девушке. Даша изумлённо понюхала свою руку. Ничего подобного она ещё в своей жизни не ощущала. Она прикрыла глаза и очутилась в каком-то сказочном мире, наполненном чудесным ароматом тех цветов, о которых рассказывала бабушка Лиза.

- Можно я переоденусь у вас в другой комнате?

Через десять минут она вышла, держа в руках свёрток со старой одеждой. Взглянув на своё отражение, радостно засмеялась.

Алёна изумлённо смотрела на подругу.

- Встретила бы тебя на улице, ни за что бы не признала. Смелая ты, Дашка. А мне Степан голову оторвёт, если я косу отрежу.

И уже не останавливаясь, они без приключений дошли до общежития.

Алёнка быстро нашла кастрюлю и начала, ловко орудуя ножом, готовить ужин. Даша ей помогала. Алёна успела приготовила не только щи, но и пирожки. Довольная результатом, занесла кастрюлю в комнату, накрыла подушкой, закутала платком. Поглядывая на Дашу, качала головой, не могла привыкнуть к незнакомке.

После семи вечера коридор наполнился женскими голосами. Перед дверью помывочной комнаты образовалась очередь. Кто-то смеялся, кто-то затеял перебранку. На кухне зажглись примусы, запахло луком. Пришёл Степан и Даша, взяв тетрадку, ушла из комнаты, сказав, что пора написать домой. Устроившись в комнате отдыха за длинным столом, она обмакнула перо в стоящую на столе чернильницу и надолго задумалась. Передав приветы всем, кого вспомнила и пожелав здоровья, опять замерла над тетрадным листом. Как описать всё то, что она видела: дома -дворцы, глядя на которые захватывало дух; сидящих возле ступеней львов; мосты, перекинутые через тёмную Неву; трамваи, автомобили, людей. Это невозможно передать словами, во всяком случае это не могла сделать Даша. Наконец написала, что у неё все хорошо, устроилась на завод, живёт в общежитии, где у неё есть своя кровать. Сложила листок треугольником, написала адрес.

Комната начала заполняться людьми. Женщины, в основном молодые, кто с книгой, кто с газетами, заходили, с интересом поглядывали на Дашу, знакомились, задавали вопросы, интересовались, как там, в провинции, сильно ли голодают. Даше было непривычно, что её внимательно слушают, интересуются мнением. В деревне она всегда молчала, разговаривала только с родителями и Лизонькой, да её мнением никто и не интересовался. В школе дети ещё в начальной школе дразнили её убогой, несмотря на то, что Даша училась лучше всех, много читала и знала гораздо больше, чем другие. И теперь Даша неожиданно поняла, что ей нравится разговаривать, делиться своими впечатлениями. И самое удивительное, у неё это получалось, её слушали внимательно, не перебивая. Дарья очень удивилась, когда дежурная прокричала, что уже девять часов и гостям пора уходить. Подождав для приличия ещё минут пятнадцать, Даша вернулась в комнату. Алёнка, смущаясь, кинулась на шею.

- Дашенька, ты лучшая подруга. Спасибо тебе.

В пять утра Даша с Алёнкой по деревенской привычке проснулись, умылись, перекусили остатками ужина, завернули кое-что с собой и через час влились в тёмную толпу, двигавшуюся к заводу.

Девушек определили в учебный класс. Даша, привыкшая к монотонной работе с вышивкой, быстро освоила штамповочный станок. Непоседливой Алёне работа на станке давалась с большим трудом. Она запарывала заготовки, то слишком резко опуская пресс, то не вовремя убирая деталь. Алёнка переживала и Даша снова и снова терпеливо показывала, объясняла подруге и другим девчатам последовательность работы.

Через три недели их привели в цех. Бригадир, суровый мужчина, лет сорока, загибая пальцы на мозолистой руке, повторил правила техники безопасности, показал каждой рабочее место. Первое время девушки приходили в общежитие и падали от усталости, но молодость брала своё и через минут пятнадцать Алёнка вскакивала и бежала на кухню готовить ужин своему любимому Степашечке. Кашеварить Алёна любила. На кухне у неё все получалось быстро и красиво. Даша легко выполняла норму и бригадир то и дело ставил её в пример, смущая девушку. И Дарья однажды не выдержала и попросила старого рабочего больше не хвалить её, потому что этим он оказывает ей медвежью услугу, вызывая зависть и раздражение товарок. Но Семён Игнатьевич, похлопав Дашу по плечу, сказал: «А ты не бойся: умный-оценит, а глупый-забудет. А то и шею так можно вывернуть, оглядываясь на других».

Лето закончилось. Осень наступила сразу же. Первого сентября холодный туман накрыл Питер и висел весь день, потом из тумана пошёл мелкий холодный дождь, ночью задул резкий порывами ветер и сразу стало холодно, промозгло. Дождь шёл почти месяц. Снег лёг в конце октября и уже не таял. На смену холодной осени пришла морозная зима и Даша не пожалела, что тащила с собой из деревни тулуп и валенки. Закутавшись, по самые глаза, бежала по тёмному коридору в толпе заводских рабочих в свой цех, где было довольно тепло, потому что работали железные печки. Вечером вприпрыжку бежали в натопленное суровой камендантшей общежитие, где по субботам устраивали весёлые посиделки

Удивительно, но Даша не скучала по деревне, заводская жизнь захватила её полностью. Два раза их возили в театр. Опера Даше не понравилась. Было отчего-то стыдно видеть женщину по имени Джульетта, с пухлыми руками и мощной грудью, которая пылала любовью к юному мальчику. Уже гораздо позже ей кто-то объяснил, что в опере актёров подбирают не по внешности, а по голосу. А вот оперетта девушкам понравилась. Вечером Алёнка, задирая юбки, изображала весёлую вдовушку, а Даша – влюблённых в неё мужчин, вставала на колено, закатывала глаза, целовала ручки. Потом, задыхаясь от смеха, лежали на узкой Дашиной кровати, мечтали о красивой жизни.

В обед бежали в столовую. Старинное здание, не похожее на остальные заводские постройки стояло в стороне и привлекало внимание своей помпезностью: колонны подпирали высокую крышу, широкие ступени вели к тяжёлым двойным дверям. Здание было красивым и даже был лев, который примостился вверху над портиком, хотя, если честно, он был похож на собачку с добродушной мордой. Внутри здание было запущенным и грязным. Поварихи, в грязных фартуках, огромными черпаками плескали в плохо вымытые миски жидкость, называли это варево «щти». Рабочие молча брали по куску тёмного тяжёлого хлеба, миску, вытаскивали из-за голенища ложки и присаживались на лавки, стоящие возле грубо сколоченных столов. Похлёбку так-же молча глотали, всё-таки без горячего было тяжело работать в холодном цеху. Алёнка шипела, задавала ехидные вопросы поварихам, но те не стесняясь, посылали нахальную девчонку куда подальше. В стране был голод и подразумевалось, что люди должны быть довольны уже тем, что руководство завода находило возможность хоть как-то накормить рабочих. Алёнка отказывалась от «помоев», громко говорила, что «у нас в деревне свиней лучше кормят», доставала скудные припасы, принесённые с собой. Вечером Алёнка орудовала в общежитской кухне ножом, кидала в кастрюлю всего понемногу, что могла поменять по воскресным дням на барахолке и получалось вкусно и сытно.

-Ну вот смотри, Дашка, капустка, моркошка, чуток картошки, маслица ложечка. Всё то же самое, а как вкусно! Это ж надо, так не любить людей, травить их кажный божий день. Щоб у низ руки поотсыхали.

Наступил март. Зима была единственной хозяйкой и морозы не пускали весну даже приблизиться к Невским просторам, но уже было ожидание, предвкушение тепла и запахов травы, солнечного света и шума дождя по железным крышам. Хотелось снять валенки и ватники, платки и кофты, почувствовать лёгкость и свободу своего тела.

Девчата, вставая серым утром, выглядывали в затянутое изморозью окно, в надежде увидеть первые признаки весны. Хотелось смеяться, шутить. Завязывали кокетливо платочки, поглядывали на парней, хихикали. Парням льстило такое внимание: распрямляли плечи, ухмылялись, подмигивали молодым девкам.

Каждую субботу парторг проводил политинформацию. Выключали станки, в цеху становилось непривычно тихо. Все ещё продолжали кричать друг другу, но вдруг осознавали комичность ситуации, виновато улыбались, замолкали. Товарищ Данилов поднимался на ящик, оглядывал собравшихся и начинал рассказывать новости, что делают большевики, чтобы стало легче жить и как важен труд каждого рабочего, что коммунизм будет построен и каждый получит по заслугам. Рабочие слушали и верили, что наступит день, когда не надо будет думать о том, чем завтра накормить детей, во что одеть. Каждое собрание Антон Борисович заканчивал одинаково: «Есть вопросы? Нет вопросов», и спрыгивал с ящика. Рабочие, переговариваясь, натягивали кепки, шапки, женщины потуже затягивали платки и тянулись к выходу.

Как-то в середине марта, парторг привычно задал свой вопрос и уже собирался спрыгнуть со своего «пьедестала». Но вдруг в толпе увидел поднятую вверх руку.

- Товарищи, минутку. Вон девушка желает задать вопрос!

Все стали недовольно оглядываться, искали нарушителя привычного уклада. Даша, которая и сама не ожидала от себя такой смелости, продолжала тянуть вверх руку. Наконец, недовольные голоса стихли и Данилов предложил Даше пройти вперёд, чтобы её услышали все присутствующие. Даша, смущаясь, помотала головой:

- Можно я отсюда буду говорить?

Антон Борисович кивнул головой:

- Давай, только погромче!

Даша набрала побольше воздуха в лёгкие и, волнуясь, громко начала говорить:

- Каждый день мы ходим в столовую…

- Вот новость- насмешливо прокомментировал кто-то.

На него зашикали:

- Не мешай! Дай девчонке сказать.

- Ну так вот… Каждый день мы ходим в столовую. Вот вы, товарищ Данилов, говорите о том, что многое зависит от нас. Поэтому не понятно, почему мы, комсомольцы, терпим грязь, невкусную еду, приготовленную без души. Разве мы сами не можем организовать субботник, отмыть столовую? Можем! А разве нет у нас девчат, которые смогут приготовить из тех же продуктов еду, которую съедят, а не выльют в помойную яму?

-Да своих домашних свинок они откармливают, сама видела, как таскают отходы бадьями! – неожиданно поддержала Дашу одна из женщин. Все разом заговорили, вспоминая различные эпизоды, свидетелями которых они были. Кто-то выкрикнул:

- Тебе, парторг, самому не мешало бы обедать вместе с рабочими, а то вам еду готовят отдельно и приносят в кабинеты.

Парторг слушал, не перебивая. Когда начали раздаваться возмущённые голоса, поднял руку, призывая к тишине.

- Товарищи, принимаю все ваши замечания и в ближайшие дни профсоюз и парторганизация завода проверят работу столовой, я обещаю. Хотелось бы узнать, как зовут девушку.

- Дарья Самойлова,- закричали девушки, работавшие вместе с Дашей.

- А отчество? Такую серьёзную девушку нужно звать только по имени-отчеству.

- Васильевна,- пробасил бригадир.-

-Значит, Самойлова Дарья Васильевна. Я запомню.

Алёна, подхватив подругу под руку, восхищённо тараторила:

- Ну ты, Дашка, молодец. Я бы ни за что не решилась выступить, а ты взяла и всю правду-матку выложила.

-Как-то само-собой получилось, как будто это и не я. Колени так и трясутся от волнения- со смехом отвечала девушка.

Догнал Степан:

- Что за собрание у вас в цеху было, только об этом и говорят.

Алёнка с жаром начала пересказывать то, о чём говорили десять минут назад, немного преувеличивая и выставляя Дашу героиней. Даша попыталась отшучиваться, но Алёну остановить было не просто. Мужчины и женины, проходя мимо Дарьи, улыбались, говорили: «Молодец! Всё правильно сказала!». Даша смущалась, а Алёнка махала ракой и толкая подругу в бок, говорила: «Видишь? Не одна я так думаю!».

В понедельник, все кто был в столовой во время обеденного перерыва, стали свидетелями обещанной проверки. В зал, с красными повязками на руке, зашли человек пять, во главе с самим парторгом. Они быстро прошли в помещение кухни, где орудовали своими черпаками поварихи. Над кастрюлями поднимался пар, большие чайники выплёвывали прямо на плиту кипяток. Женщины с испугом уставились на вошедших. Данилов, дав указания сопровождавшим его людям и повернулся к поварам:

- Где старшая?- строго спросил он.

- Сейчас пошлём за ней - пропищала одна из женщин и, семеня ногами, кинулась вон.

Проверяющие тем временем, заглядывали в ящики, стоящие возле стен, открывали дверцы шкафов, что-то уточняли у работниц. Антон Борисович, увидев, что у раздаточной стойки уже собралась толпа рабочих, приказал:

- Кормите людей. Чать, перерыв не резиновый.

Повара засуетились, подобострастно поглядывая на начальника и фальшиво улыбаясь рабочим. Наконец прибежала заведующая, в нарядном шёлковом платье, поверх которого была накинута грязная фуфайка. Даже под яркой губной помадой было видно, как посинели от страха её губы. Она, мелко подрагивая, отвечала на вопросы парторга, суетилась, хватая то качан капусты, то перебирая грязную подгнившую картошку.

За час до конца смены, в цех прибежал комсорг. Нашёл бригадира и начал быстро ему что-то объяснять. Семён Игнатьевич внимательно выслушал его и, не торопясь, подошёл к Самойловой. Скрестив руки, показал, чтобы Даша выключила станок.

- Доченька, тебя вызывает начальство. Вот, ваш предводитель пришёл, тебя проводить.

Подбежала Алёнка, схватила Дашу за руку:

- Дашенька, если что, мы за тебя горой встанем…

-Цыц, чего раскудахталась. Ещё ничего не известно, а ты уже панику сеешь.

Никита быстро пошёл вперёд, но вскоре остановился, поджидая хромающую сильнее обычного, Дашу. Они прошли в административное здание, поднялись на второй этаж и остановились перед массивной дверью, на котором висела табличка с надписью «Парторг. Данилов А.Б.».

К просторной комнате, за длинным дубовым столом сидели человек десять. Данилов, улыбаясь, пошёл навстречу девушке.

- Ну, здравствуй, Дарья Васильевна. Садись. Хотим с тобой посоветоваться.

Даша растерянно оглядела доброжелательные лица, немного успокоилась.

Парторг, заняв своё место во главе стола, продолжил:

- Комиссия проверила работу пищеблока. В результате выявили не только халатное отношение к своим обязанностям, но и хищение народного добра. Заведующую арестовали и будет проведено расследование соответствующими органами, повара пока остались на своих рабочих местах, но и они, скорее всего будут уволены. Так что Дарья Васильевна, надо будет хорошенько подумать, как исправить ситуацию. На собрании ты предложила собрать комсомол и навести порядок и чистоту в заводской столовой. Вот и комсорг поможет организовать всё как положено. Так, Никита Семёнович?

- Так точно! Вёдра, тряпки, мыло – всё будет предоставлено. И самое главное-люди. Соберу комсомольцев на воскресник со всего завода.

-Добро. Ну что, Дарья Васильевна, возмёшься?

- Почему бы и нет. Девчонки у нас расторопные, сделают всё как нужно.

- А как насчёт поваров? Или ты это не подумав, сказала о том, что у вас в цеху есть девушки, умеющие хорошо готовить?

- Это правда!- с жаром воскликнула Даша, - Моя подруга Алёна может кашу из топора приготовить! А какие борщи она варит, не оторваться!

- Никита, одна нога здесь, другая-там. Приведи девушек, сразу этот вопрос и решим, не откладывая.

Комсорг, схватив листок бумаги, на котором Даша написала фамилии девушек, помчался обратно в цех.

Трое девушек испуганно жались друг к другу. Парторг показал на свободные стулья:

- Мы не кусаемся. Рассаживайтесь удобнее, будем серьёзную тему обсуждать. Вот Дарья Васильевна рекомендовала вас в повара. Справитесь?

- А господь его знает, -неуверенно начала Алёна- Страшновато, конечно.

Другие девушки энергично затрясли головами, поддерживая подругу.

- Ну если не справитесь, вернётесь в свой цех, на прежнее место.

- А на первых порах нам помогут? Всё-таки народу будет поболе, чем на колхозном стане.

- С вами останется опытная повариха.

Девушки, наклонившись друг к другу, тихо пошептались, похихикали, прикрывая рот ладошками, встали.

- Мы попробуем- за всех сказала Алёна.

- Вот и славно!

Воскресным днём рано утром возле столовой собрались комсомольцы. Никита залез на перевёрнутый ящик и закричал:

- Комсомольцы, внимание. Сейчас перед вами выступит Самойлова Дарья, спрыгнул с импровизированного пьедестала, уступая место

- А чего выступать?- Даша неохотно поднялась на ящик,- Я предлагаю разделиться на группы. Одна группа девушек, вместе с новыми поварами идут на кухню. Другие начинают отмывать окна, третья группа – обеденный зал: стены, столы, лавки и полы. Ребята будут на подхвате: переставить что-нибудь, поменять воду в вёдрах. Часть ребят пусть займутся полисадником и крыльцом: в дождь зайти невозможно! Да! На входе надо подумать, как сделать вешалки, чтобы рабочие могли снять робы.

Дарья говорила негромко, но все затихли, слушали внимательно. Потом разом загомонили, начали делиться на группы, разбирать вёдра, тряпки. Даша было примкнула к девчатам на кухне, но её звали то в одно место, то в другое, задавали вопросы и она оставалась там, где больше всего требовалась помощь. Помещение столовой преображалось на глазах: вдруг стало светло и просторно, девчата отмыли сажу с больших арочных окон и весеннее солнышко щедро залило пол, вдруг оказавшимся не серым, грязным настилом, а мозаично выложенным узором, голубого и синего цвета. Возле дверей кухни, девчата яростно оттирали песком кастрюли и сковороды.

К полудню все собрались в центре столовой и гордо оглядывали результаты своего труда. Никита вбивал последний гвоздь в стену, где прикреплял плакаты с революционными картинками, затем забрался на лавку. Все засмеялись:

- Сейчас Никита речь говорить будет!

- Да ну его! И так видим, какая красота вокруг.

- Интересно будет посмотреть на рабочих, которые завтра придут сюда! Вот и послушаем, что они скажут.

Парни стащили Никиту с лавки и хохоча вынесли из помещения. На кухне остались только девушки повара, им было необходимо принять продукты и сделать заготовки.

Возвращались поздно. Настроение было прекрасное, хотя Алёна не могла скрыть волнения и всё повторяла:

- А вдруг я не справлюсь, что-нибудь подгорит или, наоборот не довариться! Да меня же засмеют!

Степан обхватывал её своими лапищами и кружил вокруг себя, целовал в курносый нос

- Ну если им не понравится, то будут иметь дело со мной. – и он показывал кулак, размером со средний качан капусты. Девчонки смеялись

- Можно не сомневаться. После такого аргумента всё, что хочешь понравится.

В понедельник Даша то и дело отпрашивалась у бригадира и бегала в столовую, узнать, как продвигается работа, не нужна ли помощь. Но молодые поварихи справлялись, ловко орудуя ножами и огромными кастрюлями. К гудку было всё готово: щи из квашеной капусты, да пирожки из ржаной муки.

Рабочие, первыми пришедшие в столовую и ещё не знающие о произошедших переменах, в недоумении останавливались в дверях, начинали вытирать башмаки, стягивать тяжёлые робы. Шедшие сзади наталкивались, заглядывали вперёд, пятились, выпуская друг друга. Заходили притихшие, подходили к раздаточному окну, где в большой корзине лежали аккуратно нарезанные ломти тёмного хлеба. Молодые поварихи, в белых чистых фартуках и платках, туго завязанных на голове, огромным черпаком наливали остро пахнущие капустой щи и показывали на поднос, где лежали аппетитные пирожки.

- Не стесняйтесь, берите. Но только по одному, чтобы хватило всем.

Мужики брали пирожок, нюхали, некоторые тут же откусывали половину и радостно кивали головой. Шли к выскобленным до белизны столам, садились на лавки, доставали из-за голенища ложки и, уже не отрывались до самого донышка.

Вскоре, в столовой невозможно было протолкнуться. Те, кто пришёл позже, кричали, чтобы им тоже что-то оставили. Поварихи, раскрасневшиеся, хорошенькие, кричали в ответ, что хватит всем. Алёна, орудуя деревянной лопаткой, продолжала жарить пирожки: они моментально исчезали в заскорузлых рабочих руках.

Мужчины поднимались с лавок, уступая место другим, хлопали себя по животу, закатывали в восхищении глаза.

- Ну как теперь работать? Пойду привалюсь где-нибудь до конца перерыва.

Столько комплиментов в свой адрес девушки-поварихи никогда не слышали. Степан стоял в стороне хмурый и зорко следил, чтобы молодые парни не слишком вольно себя вели. Подбежала Даша, похлопала его по руке:

-Какая у тебя жена красавица! Да только кроме тебя ей никого и не надобно. Так, что успокойся и не ревнуй, ей сейчас не до этого. Вон уже от усталости еле на ногах держится.

И действительно, несмотря на жаркий огонь в печи, лицо Алёны было бледным, синяки под глазами. Другие были не краше, но держались, не жаловались. Наконец Даша выпроводила последнего рабочего, закрыла дверь.

- Девки, какие вы молодцы- Даша кинулась обнимать их-Садитесь, посидите, а я всё уберу.

- Ещё чего,-откликнулась одна из молодых женщин,-Сами управимся. Передохнём немного и за дело. А здорово сегодня было, девоньки. Так смотришь и замуж скоро выскочу!

-У тебя одно на уме, -откликнулась другая.

- А чего мужикам надо? Вкусно поесть! А туточки я: вся такая гладкая, хозяйственная. Как мимо-то пройти?

Посмеиваясь и подшучивая друг над другом, девушки принялись за уборку. Алёна уже спала, когда Даша вернулась со смены. Присела на кровать, прижалась к тёплому плечу:

- Знаешь, Алёна, сегодня только и разговоров было, что о вашем обеде. Только и слышно было, какие пирожки славные были, да щи вкуснющие. Жалко только, что живот один - больше, чем надо, не влезет.

Алёна радостно засмеялась, села на кровати:

-Дашка, спасибо тебе. Мне так понравилось…Так понравилось! Ну прямо слов нету! Я до конца жизни буду тебя благодарить. К работе в цеху у меня душа не лежала, а тут, как крылья за спиной - всё ладиться. Завтра приготовим похлёбку, да оладушки на опаре. Прям жду, не дождусь, как нам мужики хвалебные песни петь будут.

- Ты поосторожней. А то Степану эти песни могут не понравиться - улыбаясь предупредила подруга.

- А что Степан? Будет хмуриться-кормить перестану!- и опять засмеялась радостно и беззаботно.

Теперь в столовую шли не просто набить живот, но и передохнуть перед сменой, поговорить о том, о сём. Быстро привыкли к чистоте, да уюту: нравилось; доставали свежие газеты, раскладывали на столах, читали вслух, обсуждали новости. Было о чём поговорить. Война, будь она неладна, кажись кончилась. Теперь можно и жизть строить по -новому, по пролетарскому, чтобы было всё по-совести, по потребностям.

Прошло несколько недель и на очередном собрании, когда парторг привычно задал последний вопрос, Даша опять подняла руку. Опять зашумели недовольно, но Данилов громко сказал:

- Дарья Васильевна, идите сюда.

- Мне отсюда удобнее. Я вот о чём хотела сказать, -начала она, когда шум затих,- Каждый день девушки в нашем общежитии вынуждены выстаивать часами, чтобы помыться. Думаю и у парней такая-же ситуация.

- Да нам попроще-послышались голоса, -А то и вовсе можно не мыться.

Кто-то громко засмеялся, кто-то отпустил солёное матерное словечко. Парторг

поднял вверх ладонь, призывая к тишине.

- Так вот- ничуть не смутившись продолжила Даша, - У нас на заводе простаивают помывочные, только там завалили хламом и всё проржавело. Но, мне кажется, что если бывшие хозяева заботились о чистоте рабочих, то советская власть это должна делать непременно! Я предлагаю очистить помывочные, позвать специалистов по трубам. И пусть наши рабочие идут с завода чистые, в хорошей одежде. Это же сколько свободного времени будет у наших девушек: они и книгу почитать успеют, в кино сходят или в театр, и времени для учёбы будет хватать.

-А баньку затопить не желаете?-кто-то спросил глумливо. Но на него тот час зашикали:

-Дело девчонка говорит. Мы идём из цехов и боимся запачкаться друг об друга. А сколько грязи домой несём? Пора уже что-то делать.

Даша вернулась на место, а женщины и мужчины продолжали обсуждать наболевшую тему.

Наконец, Данилов прокричал:

-Всё понятно, товарищи! Я обязательно подниму этот вопрос перед руководством завода. Но и так понятно, что помывочные мы обязательно отремонтируем.

На Дашу опять оглядывались, пожимали руку, говорили, что она молодец и что другие почему-то не догадывались поднять этот вопрос.

Через неделю в перерыв прибежал Никита-комсорг:

- Дарья Васильевна, идите принимайте работу!- и смеётся.

Даша и несколько работниц пошли вместе с Никитой. Оказалось, за неделю не только очистили от хлама помывочные комнаты, но и покрасили стены, заменили полы. В раздевалке были прибиты небольшие полки и деревянные вешалки. Молодой рабочий закручивал последний винт. Озорно глянул на девок, с любопытством заглядывающих в дверь, включил вентиль и направил мощную струю воды в сторону двери. Раздался пронзительный женский визг.

Даша часто писала письма родным, передавала приветы. О себе писала коротко: мол, всё хорошо, работа нравится; город потихоньку приходит в себя после революционных потрясений; люди вокруг добрые, работящие. В ответ получала письма-обстоятельные от отца (мать делала небольшие приписки с пожеланиями здоровья); весёлые, с деревенскими сплетнями от Лизы. По секрету сестрёнка рассказала, что вернулся с фронта Матвей, кузнецов сын, помнишь, такой высокий, сероглазый, ужас, какой красавец. Все девки как с ума посходили, даже в кузню бегают, чтобы на него лишний разок поглазеть. А я – ни-ни, даже не смотрю в его сторону. Даша улыбалась, перечитывая наивные строчки своей любимой Лизоньки.

С Нивы дул северный ветер, заставляя еле пробившиеся из почек липкие листочки скручиваться в жгутики. Даже вечно неунывающие воробьи жались под карнизами, поглядывая своими гречневыми глазками на клочья тумана, прочно и, казалось, навечно повисшего над серым городом. И только шпиль Адмиралтейства, как будто поймав первый луч летнего солнца, старался всеми силами удержать его на самом кончике. И вдруг лето наступило: с жарой, пением птиц, мигом выросшей травой, пыльными тротуарами.

На очередном собрании Даша вызвала прямо-таки гомерический хохот среди рабочих, подняв руку. Парторг, усмехнувшись, пригласил Самойлову на трибуну.

- Товарищи должны знать своих героев в лицо, - и продолжил

- Дарья Васильевна, вы мне напоминаете неиссякаемый родник. Я уже начинаю побаиваться ваших идей.

- Рано Вы начали сдаваться, товарищ Данилов. Мы коммунизм ещё не построили. Вот Вы, товарищ парторг, очень правильно недавно говорили о ячейке нашего общества- семье. И руководство нашего завода много делает для нашей молодёжи: дают комнаты для семей; устраивают ясли, чтобы молодые мамочки могли спокойно работать. Но и мы не должны проходить мимо. Вот, например, в нашем женском общежитии, пустуют несколько комнат на третьем этаже. Вернее, они отданы под склады, но можно предложить молодым семьям самостоятельно привести их в порядок. Мы поможем, вы только распорядитесь.

- Хорошо. Сегодня вечером я зайду к вам в общежитие и поговорю с комендантом, тем более мы с ней давно знакомы: вместе воевали. Да видимся, к сожалению, редко.

Вечером Данилов, как и обещал, появился в общежитии.

-Ты совсем не изменилась, Тонечка,- при этих словах всегда строгая комендантша, зарделась и стало видно, что она ещё совсем молодая и хорошенькая.

Поднялись на третий этаж. Антонина одну за другой открывала двери комнат, объясняла:

-Здесь матрацы. Тут одеяла. Дальше бельё, посуда… У меня всё записано и зарегистрировано.

- Тонечка, да ведь я пришёл не тебя проверять. О твоей честности легенды ходят. Поступило предложение: освободить комнаты для молодых семей. Как ты думаешь, можно что-нибудь сделать?

Тоня пожала плечами: «Подумаем. Попробуем».

Антон Борисович повернулся к Даше:

- Ну, что, Самойлова, довольна? Кого будем вселять?

- Я думаю, что нужно предложить комнаты тем, кто живёт в разных общежитиях, как, например Алёна со Степаном.

- Наша новая повариха? Ну что ж, я не против. Завтра утвердим список и пусть делают ремонт и вселяются. Кстати, Алёну мы собираемся поставить старшей и послать на специальные курсы. Она молодец!

В воскресенье всем общежитием праздновали новоселье. Алёна, забирая вещи из комнаты сокрушалась:

- Как я теперь без тебя?

- Да, это большое горе- смеялась Даша, завязывая узел с Алёнкиными вещами,- Нас разделяет целый этаж.

-Не в этом дело!- кинулась обниматься подруга,- Ты для меня, как сестра, даже ещё роднее! Я очень хочу, чтобы и ты была так же счастлива, как и я.

Через неделю Дашу вызвали в партком. В комнате висел сизый табачный смог. За длинным столом сидели мужчины и несколько женщин.

- Садись, Самойлова. Познакомься, эти товарищи составляют основную ячейку нашей заводской коммунистической организации. Поступило предложение принять тебя в наш союз. Я первый дам рекомендацию, бригадир твой уже написал характеристику на тебя. Не характеристика, а хвалебная ода в прозе. Да и многие знают тебя и считают, что ты достойна носить звание коммуниста. Ты согласна?

Даша растерялась. До сих пор она жила просто, не задумываясь о своём будущем, можно сказать-жила одним днём. А тут предлагают думать о судьбе всей страны, решать проблемы, которые могут изменить историю целого народа. Ей казалось, что она ещё не готова к таким серьёзным изменениям в своей жизни. Но все ждали ответа и Дарья решилась:

- Я согласна.

- Вот тебе книги, изучай устав, программу нашей партии. Будут вопросы, приходи, поговорим. И ещё: тебя включили в состав женсовета. Завтра после смены приходи на твоё первое заседание.

Через месяц Самойловой Дарье Васильевне вручили партбилет

Теперь у Даши совсем не было свободного времени. После смены она бежала в маленькую комнатку, заваленную бумагами, папками. Оказалось, в женсовете решалось много вопросов, о которых Даша не догадывалась. Приходили понурые женщины, жаловались на своих мужей: один пил и бил, другой-гулял с другими бабами, а третий- и пил, и бил, и гулял. Прибегали совсем молоденькие девчонки, рыдали от отчаянья: забеременели, а замуж брать не хотят, как теперь отцу с матерью сказать, лучше удавиться. Успокаивала, уговаривала не делать глупостей. Всё решаемо.

Возвращалась поздно, затемно. Не сразу заметила высокого мужчину: мало ли рабочих идут той же дорогой. Но уходила теперь Даша в разное время, и эти совпадения были подозрительны. Теперь, заметив за спиной тёмный силуэт, она прибавляла шаг и к общежитию почти подбегала. Но надоело бояться и однажды Даша решительно повернулась и пошла навстречу мужчине. Прихрамывая, он прошёл ещё несколько шагов и остановился, растерянно оглядываясь по сторонам, потом уставился на девушку. Мужчина был молод и совсем не похож на бандита. Одежда простая: военная гимнастёрка, на голове старая офицерская фуражка.

- Зачем вы меня преследуете? Дорогих вещей у меня нет, продкарточки с собой не ношу.

- Дарья Васильевна-неожиданно ответил «преследователь»,- Я не хотел Вас пугать. Заметил, что возвращаетесь каждый день поздно, в темноте. Мало ли людишек бродит сейчас по закоулкам.

- Откуда Вы знаете моё имя?

- Кто же не знает Дарью Самойлову?- добродушно усмехнулся мужчина,- А я- Арсеньев Андрей. Работаю на нашем заводе, в цехе приёмки, бригадиром- добавил он. Разрешите Вас проводить?

На следующий день Андрей ждал Дашу на проходной. Подошёл, улыбнулся смущённо. Стояли тёплые летние дни и Андрей предложил девушке погулять. Теперь каждый вечер они бродили по вечернему Питеру. Арсеньев родился и вырос в Петербурге, обожал свой город, прекрасно знал его историю. Для Дарьи каждая прогулка превращалась в открытие города, его улиц и дворцов, набережных и мостов. И судьба самого Андрей была интересна и тяжела.

При царской власти закончил военное училище. Принял революцию безоговорочно. Служил в Латвии, под Ригой, там же получил серьёзное ранение. Мина взорвалась под ногами. Выжил чудом: молодой хирург оказался упрямым, собрал его по кусочкам и очень этим гордился. Долго привыкал, что левой ноги нет до колена. Доктор нашёл где-то мастера-краснодеревщика, заказал протез по разработанному самим чертежу, учил заново ходить и дышать. Жена уехала в Москву, не дождалась, думала, что вернётся молодой муж калекой на колёсиках, вышла замуж, родила двух девочек. Родители умерли не дождавшись его его возвращения. Устроился на завод, работает.

Даше Арсеньев нравился. Очень. Знала, что и ему люба. Кончалось лето и Дарья чувствовала, что Андрей готов признаться ей в своих чувствах. Ночью, лёжа в постели, сладко мечтала о признаниях в любви, как в тех фильмах, которые смотрели в кинотеатре. Но всё произошло иначе. Андрей был хмур, молчалив и Даша с тревогой посматривала на него.

- Случилось что?

- Даша, я должен тебе кое-что рассказать - тёмная тяжёлая вода Невы плескалась о каменные плиты. Дашино сердце стучало так громко, что казалось она не услышит тихий голос Арсеньева.

- Дашенька,- взял руку девушки и прижал к своей груди - Люблю тебя, хочу, чтобы ты была рядом всегда. Знаю, ты мечтаешь о большой семье, детях. Но я не смогу тебе дать этого счастья. Как мужчина я вполне здоров, но из-за ранения у меня никогда не будет детей. И ты должна об этом знать.

Он говорил медленно, как будто выталкивая из себя каждое слово.

Дашу затопило чувство щемящей жалости и любви к этому красивому, сильному мужчине. Она шагнула к Андрею и положив руки ему на плечи, нежно поцеловала в губы.

- Я люблю тебя и хочу быть с тобой. Остальное всё не важно.

Скромную свадьбу справляли на третьем этаже общежития, после того, как Даша получила благославление родителей. На стол собрали кто, что может. Получилось славненько. Под старенькую гармошку танцевали до утра. Потом Дарья Самойлова в девичестве, а теперь Дарья Арсеньева по мужу собрала свои небогатые вещички и переехала жить в двухкомнатную квартиру своего мужа в Петроградском районе.

После общежития, небольшая квартира Андрея казалась хоромами. Молодой муж оказался рукастым мужиком. По Дашиной просьбе сделал на кухне полки, стол, табуретки и Даша с энтузиазмом и любовью принялась обустраивать свой дом.

А вскоре пришло письмо от Лизоньки: «Дашуня, меня засватали. Я невеста. Помнишь я писала про Матвея. Был праздник Ивана Купала, где мы прыгали через костры. Представляешь, когда я прыгнула, у меня не разлетелось ни одной искорки. Девки закричали: «Невеста, ещё одна невеста». А под утро Матвей пошёл меня провожать. Сказал, что я люба ему, ещё до армии глаз на меня положил, да мала была ещё. А он всё боялся, что не дождусь его, не зная о его любви и какой-нибудь шустрёнок перехватит меня. Сказал, чтобы ждала сватов, а по осени свадьбу сыграем. Дашуня, я такая счастливая, что боюсь даже думать об этом».

По осени Даша с Андреем приехали на свадьбу в деревню. Даша привезла сестре настоящее городское платье невесты. К зависти всех молодух, Лиза явилась, как лебедь белая. За свадебным столом дружки жениха хохотали и следили, чтобы жених ложку в ухо не сунул: глаз не мог оторвать от невесты.

А после свадебной недели, мужики, охая от похмелья, принялись возводить избу для молодой семьи. Брёвна давно были завезены. Андрей по офицерской привычке принял руководство, разделил мужиков, отдал приказы. Через неделю крепкий дом-пятистенок стоял на краю деревни. Василий Егорович заранее подготовил резные наличники, выпилил узорчатые стрехи, а на самой верхушке поставил петушка.

Бабы, завидуя, переговаривались: повезло Василисе, вон каких зятьёв дочери отхватили. Не пьют, руки откель надо растут, а таких красавцев ещё поискать.

Рождения Лизиных детей Дарья воспринимала с большим трепетом и радостью. Племянников Даша обожала, как и свою сестру. Жалела, что далеко живёт, редко видит. Конечно, очень хотелось своих детей. Даже решили было с Андреем съездить в детский дом, взять мальчика или девочку (после войны много беспризорников собрали в детских приютах). Решили и поехали. Да и остались надолго. Теперь ездили в детский приют каждое воскресенье, так и не решившись взять кого-то одного. Десятки детских глаз в ожидании смотрели на них, и выбор одного означал боль и разочарование других. Дарья Васильевна делала из тряпочек куколок, учила держать иголку, ножницы. Вместе с тётей Дашей девочки впервые начинали вышивать крестиком, украшать свои скромные платьица. Андрей с мальчишками строгал палки, делал кораблики и паровозы, показывал упражнения, чтобы мышцы были, как у Ивана Поддубного.

Даша писала письма в разные губернии, искала родственников малышей.

Выдав дочерей замуж, Самойловы стали ждать внуков. Василий работал в колхозе, Василиса управлялась с домашним хозяйством. Казалось, наступили спокойные времена: дочери счастливы, голодные времена остались позади. Выжили, слава Богу.

Было начало лета. Лизавета ждала первенца. Солнце уже зашло, но его лучи в догонку ещё продолжали подсвечивать небо. Василий привычно скручивал цыгарку, молчал. Василиса мыла посуду. Вдруг мужчина охнул и медленно повалился на землю. Василиса закричала, подбежала к мужу: пуля, оставшаяся в его теле, дошла до сердца.

Даша успела на похороны отца. Поддерживая мать под руки, щли на кладбище. Василиса не проронила ни слезинки. Молча стояла возле гроба мужа, смотрела куда-то вдаль, плотно сжав губы. Бабы с жалостью открыто глазели на неё: хоть бы заплакала, всё легче стало бы, небось. Но Василиса не плакала. Не заплакала она и на следующий день. Молча встала с восходом солнца, привычно делая крестьянскую работу: кормила кур, свинок, доила корову. Молчала. Сёстры украдкой вытирали слёзы, но держались, находили себе работу. Позвали мать поесть в полдень, но она покачала головой - не захотела. Лицо казалось спокойным, почти безмятежным. Вечером стояла возле плетня, смотрела вдоль улицы на дорогу.

- Что-то Василь не идёт. Скоро уже и вечерять пора, а его всё нет. У Воронковых, чать, крышу кроет, просили - вздохнула, сказала дочерям, -Пойду, прилягу, притомилась.

Сёстры тревожно переглянулись. На следующий день всё повторилось. Василиса спросила у дочерей: «А что отец уже ушёл?», вышла за калитку, стала смотреть вдаль.

Даша подошла, обняла мать за плечи, повела в дом, уложила в постель, посидела рядом, беспокойно вглядываясь в лицо матери.

Слух о том, что Василиса тронулась умом, будто ветром пронёсся по деревне. Вскоре она перестала есть, вставать с кровати. Лежала и молчала. Неожиданно кликнула дочерей:

- Простите, если обидела вас чем-то, зла не держите. Жила, как умела. Отец меня зовёт, плохо ему без меня.

Дарья с Лизой забеспокоились: «Мама, что болит, скажи!», но Василиса спокойно сказала: «Ничего не болит. Спать хочу». Дочери посидели возле матери, но она дышала ровно, спокойно. Легли спать. А утром Василиса не проснулась.

Долго ещё история жизни Василия и Василисы будоражила умы сельчан, обрастая со временем романтическими нереальными подробностями.

Через неделю, раньше срока, Лиза родила своего первенца, и Даше повезло принять своего первого племянника. Потом, через год с небольшим родился Илья, а через пять – Ванечка, к которому тётка испытывала особые чувства, больно он походил на Лизоньку в детстве.

Известие об очередной беременности сестры её обрадовало. Мысленно помолилась, попросила у бога милости. Никакие партийные заповеди не могли заставить её забыть слова молитвы «Богородице Дево, радуйся, исполненная благодати Божией…»

Лиза не хотела ни с кем делиться радостью, даже с Матвеем, берегла своё счастье.

Через месяц снег лёг надолго, плотно и теперь искрился, слепил глаза и радовал своей нетронутой чистотой. Возвращались всей семьёй с воскресной молитвы. Старшие мальчишки побежали вперёд, Ваня увязался за ними. Шли неторопливо, под руку, по дороге чинно раскланиваясь с соседями. Глафира Никитична стояла возле калитки, отдыхала. Она приняла всех троих Лизиных сыновей, любила эту семью, выделяла. Вот и сейчас, едва взглянув на женщину, спросила: «Никак решила дочку родить, Лизок?»

Матвей растерянно повернулся к смущённой жене, всё понял, бережно обнял, заглянул в глаза.

-Девочка у нас будет, я точно знаю, Богородица знак дала-засмеялась счастливо, ткнулась мужу в грудь.

В середине июля Лиза родила девочку, долго разглядывала, пересчитывала пальчики, удивлялась, надо же, такая маленькая, а уже красавица.

Через несколько дней показали сестру братьям. Выстроились перед матерью «по ранжиру». Первым взял на руки свёрток Фёдор, крепко прижал к груди, покачал, вглядываясь в маленькое личико, походил по комнате, радостно засмеялся, когда она крепко ухватила его за указательный палец. Осторожно передал Степану. Тот ойкнул и чуть не уронил девочку, да отец подхватил, передал Лизе.

- Мам, как же мы её людям покажем, такую страшненькую, лысую да беззубую. Фёдор фыркнул презрительно, а Лиза с Матвеем рассмеялись.

-Сынок, это у животных дети рождаются с зубами, а человеку это всё вырастить надо.

- А что, я тоже был без зубов?-удивлённо протянул Стёпка.

Тут не выдержал старший брат: «Нет, ты родился красавчиком, но со временем становился всё хуже и страшнее, пока не стал таким, какой сейчас. Куда что подевалось?»

Ванечка рассматривал Наташу, лежащую на коленях у матери, внимательно, что-то шептал ласково, трогал маленькие ручки и вдруг закричал негромко, боясь испугать малышку: «Она мне улыбнулась! Правда, правда, вот смотрите, опять!».

Наташа росла в любви и всеобщем мужском восхищении. Её звонкий смех радостью отдавался во всех уголках избы. Росла в любви, но не в баловстве. Как только начала ходить, Лиза стала учить её всяким женским обязанностям. Если стирала, то дочка рядом полоскала кукольные тряпочки. Тесто на хлеба месили, приглядывали по очереди, чтобы не сбежало, потом ставили формы в печь. Наташа сама лепила маленькие куличики и вечером угощала:

-Это батюшке, это матушке, это Федюшке, Илюше да Ванечке. Никого не забывала. Ели, хвалили.

Матвей с работы возвращался не с пустыми руками:

- Ну-ка, доня, глянь, что у меня есть.

А в широких отцовских ладонях морковка или яблочко лесное, а то и кусочек сахару.

-Иду. Смотрю, лисичка из-за кустика выглядывает. Говорит: «На-ко, передай девочке гостинчика.

А братья, подыгрывая, звали к оконцу:

- Смотри, смотри, вон хвостик из травы выглядывает!

И Наташе казалось, что в темноте мелькает рыжий хвостик или заячьи ушки. Смеялась и эта детская наивная радость объединяла всех взрослых, заставляя оберегать маленькое семейное счастье от чужих глаз.

Сыновья взрослели. Уже давненько Матвей не чистил в коровнике, не латал дыры в заборе. Траву косили дружно, красиво, на зависть соседям. Когда кололи дрова во дворе, девушки роем кружили рядом, зазывно хохотали, даже частушки пели.

Фёдор, хоть и женихался, но ложных обещаний не давал, всё больше у вдовушек пропадал ночами. С молодыми девушками осторожничал, приглядывался. Илья же быстро понял, как нравиться девушкам: щедро раздаривал комплименты, уводил в затаённые места, шептал в покрасневшие ушки обещания и сам удивлялся, что ему верят. Как-то Фёдор, поднеся увесистый кулак к носу младшего брата, предупредил:

- Смотри, жених, не наделай глупостей. Думай башкой, а не причинным местом. Тебе ещё служить, а мамке нянчиться, пожалей её.

В августе Фёдору исполнилось 18 лет и осенью его призвали в Армию. Попал служить в 17-й Краснознамённый погранотряд, охранявший Брестскую крепость. Очень этим гордился. После принятия присяги прислал фото на фоне пограничного полосатого столба: стоит на вытяжку, в камеру смотрит напряжённо, рука сжимает ружьё, все складки на гимнастёрке расправлены, разглажены, фуражка надвинута на лоб низко, затеняя глаза, а на губах играет чуть заметная улыбка.

Илюха получил повестку через год, тоже по осени. Провожали всем селом, уходили в армию сразу восемь парней, все друзья-товарищи. На дворе Кузнецовых две девки оттаскали друг дружку за косы, еле разняли. Елизавета Васильевна заставила Илью поговорить с девицами, успокоить. Илья успокаивал, уговаривал, но глаза смеялись, знал ведь, шельмец, что забудет скоро о своих словах.

Североморск поразил парня в самое сердце. Дух захватило от необъятного морского простора, летящей чайки, бесконечных сопок, уже покрытых первой снежной россыпью. Определили в учебку: будет механиком на подлодке. На фото стоит в обнимку с товарищами, бушлат на распашку, чтобы тельняшку было видно, бескозырка набекрень, счастье плещется в глазах.

Фёдор писал короткие письма: всё хорошо, служба нравится, командир хороший человек, товарищи замечательные. Но однажды пришло письмо от командования, в котором благодарили родителей бойца за отличное воспитание и сообщали, что красноармейцу Кузнецову Фёдору Матвеевичу присвоено звание младшего комвзвода за отличную службу и смелость, проявленную при задержании диверсионной вражеской группы. Письмо зачитали на общем колхозном собрании, пожимали руку гордому Матвею Ивановичу и Лизавете Васильевне.

От Ильи приходили письма смешные: он подробно описывал случаи, которые постоянно происходили с ним или его боевыми товарищами; чем их кормит кок на корабле (такую рыбу вы отродясь не пробовали), но большую часть письма занимало описание моря. «Я готов часами сидеть на валуне перед морем. Поначалу тихое, каждый камешек на дне виден. Потом появляется маленькое облачко, почти незаметное, а за ним следом наплывает тёмная громада. По воде пробежит рябь, вода станет тёмной и непроглядной, послышится непонятный гул и вдруг откуда-то издалека поднимется волна, высотой с гору, и прямиком на тебя. А ты стоишь, разинув рот, не в силах пошевелиться». Лиза улыбалась, сын наконец-то влюбился, но только не в девушку, а в море и это чувство было настоящим и сильным.

Матвей сделал рамки и Лиза повесила фотографии сыновей и письмо на стену, недалеко от иконы.

Ваня целыми днями пропадал то в школе, то на колхозной ферме. Председатель собирался завести в колхозе элитное стадо мясных коров, мечтал:

- Мы с тобой, Иван Матвеич, пол России мясом накормим, дай только срок. Есть такие коровки, сам видел. Красивые-е-е! Сами коричневые а голова белая. У нас луга заливные, только поворачивайся, коси. Люди у нас рукастые, понимающие. Да мы горы свернём! Ты только учись, нам грамотные специалисты нужны во как! Тут ведь с кондачка не возьмёшь, наука нужна.

И Ваня учился. Спал и видел, как он возвращается в родной колхоз зоотехником: всё знает, всё понимает. Денис Никодимыч обещал дать направление от колхоза и выделить средства на учёбу и так было радостно от этих дум, что хотелось выйти в поле, широко раскрыть руки и закричать что было силы: «Ого-го-о-о!», чтобы эхо отозвалось далеко-далеко…

Лето выдалось жарким, удушливым. Дожди чередовались с жаркими днями. Траву косили уже второй раз за лето, даже старики не могли припомнить такой урожайный год. Рожь под тяжестью зёрен клонилась к земле. Старики обещали неделю без осадков и нужно было поспешать: убрать, высушить, сметать в стога, да перевезти под навесы. И как только земля немного просохла после очередного ливня, председатель вывел всех, что называется от мала до велика в поле.

Бабы серпами срезали колосья и вязали снопы, ставили шалашиком для просушки. Мужики на соседнем поле ворошили сено и складывали в стога. Недалеко работали лобогрейки. От земли и от тел шёл пар, было душно, пот застилал глаза. Люди выпрямляли затёкшие спины, прикладывали ко лбу козырьком ладонь, поглядывали вверх: казалось, что солнце зависло в одной точке навсегда, вопреки законам природы.

Лиза, разогнувшись, закручивала жгут. Вдруг потемнело в глазах, ноги ослабли и она рухнула прямо на заготовленный для связки сноп. Бабы закричали, подхватили, перенесли в тень стога, облили водой, но Лиза в себя не приходила. Прибежал испуганный Матвей, подхватил жену сильными руками, бегом в село, благо поле было недалёко от села, позвали бабку Глафиру.