Москва 1941. Ни шагу назад

Глава 1

— Ложись! Граната!

Я рухнул за бетонный подоконник за миг до того, как заряд разорвался в проёме и диспетчерскую заброшенного карьероуправления заволокло мелким, колким цементным туманом. Осколки стекла полоснули по тактической перчатке и воротнику бронежилета; правая ладонь сразу намокла внутри ткани — горячо и скользко. Пальцы я проверил первыми: стилус они держали крепко. Всё остальное сейчас было несущественно.

— Четверо целы, командир! — Наушник хрипнул голосом санитара снизу, из-под лестницы машинного зала. Число он назвал ровно, без надрыва: значит, успел обойти парней глазами и сосчитать, а не выкрикнул первое, что подсказал испуг.

— Считай дальше и жди маршрут. Головы не поднимать!

Автоматический гранатомёт за карьерным самосвалом клал очередь за очередью поперёк единственного проезда к дренажному каналу, и разрывы методично подбирались к укрытию, где сидели мои четверо. Восемнадцать лет армейской службы — от безусого лейтенанта до майора, через горы Кавказа, сирийскую пыль и эти лесопосадки — приучили меня к одной простой мысли: командир жив до тех пор, пока живы его люди. В Москве, в старой квартире на Соколе, осталась семья: жена Ольга и тринадцатилетняя Дашка. Её детский рисунок с неуклюжим жёлтым солнцем и печатными буквами «Папа, возвращайся скорее» сейчас грел грудь под бронеплитой. Я должен был вывести этих пацанов наружу и вернуться сам. Любой ценой.

Я прижал гарнитуру плечом к уху, смахнул с треснувшего экрана планшета бетонную крошку и вернул людям задачу:

— Радист, ко мне. Остальным держать машинный зал, пока не погаснет самосвал.

На серой координатной сетке светились четыре зелёные точки.

— «Клён», я «Двадцать первый». Цель семьдесят четыре — гранатомёт за карьерным самосвалом, правый борт. От репера два — вправо сорок, ближе шестьдесят. Один пристрелочный!

Я держал тангенту вжатой, пока на том конце батарея не подтвердила координаты: неверная поправка сейчас накрыла бы моих людей. Под правой перчаткой хлюпала кровь, но стилус слушался: кисть ещё годилась для работы.

Радист поднялся по разбитой металлической лестнице, цепляясь за перила обеими руками. По мокрой от пота щеке тянулась белая полоса известковой пыли; он глянул на простреливаемый проезд, затем на мой ранец с ретранслятором.

— Командир, там бьют с самосвала и из цеха. Если пойдём все сразу, хвост ляжет на щебне.

Он прижал ранец к груди, заслоняясь им от простреливаемого проезда, но смотрел не назад, а мне в глаза: ему нужен был маршрут, в котором первый номер не превратится в живую мишень для остальных.

— Все сразу не пойдут. — Я развернул планшет к нему и провёл стилусом чёткую черту от белой цистерны к канаве. — Пристрелочный даст пыль вдоль борта. Ты выходишь первым. На шестой секунде должен быть у цистерны, на девятнадцатой — ниже насыпи. За тобой стрелок. Увидишь трассеры из цеха — падаешь к опоре, не разворачиваешься.

Он поймал мой палец на девятнадцатой отметке:

— А на двадцатой? — Радист ткнул ногтем в открытый щебень за цистерной. — Если там прижмут, второй пойдёт прямо на меня!

— На двадцатой ты уже дышишь, — отрезал я, снял с его разгрузки болтающийся карабин гарнитуры и защёлкнул на кольце. — Пристрелочный передам отсюда, ретранслятор сниму последним. Смотри на цистерну, не на меня. Пошёл!

Орудие кашлянуло далеко за карьером. На шестой секунде шлем радиста мелькнул у белой цистерны, на девятой исчез за насыпью. Пристрелочный снаряд вздыбил за самосвалом столб жирной земли и щебня. Гранатомёт захлебнулся, пережидая. В дрожащем окне планшета я сдвинул метку к щели, откуда расчёт противника должен был открыть огонь, и вжал тангенту:

— «Клён», правее два, дальше три. Беглым! Три снаряда! Огонь!

Стрелок, второй в цепочке, добрался до цистерны и рванул следом за радистом к насыпи. Оставалось провести замыкающего и санитара. Очередь из цеха прошила металлическую обшивку диспетчерской прямо над лестницей. Ремень автомата дёрнул раненую кисть; перед глазами на мгновение потемнело. Двумя короткими очередями я заставил пулемётчика убрать голову, давая стрелку выиграть драгоценные метры. Третьей очереди давать не стал: вспышки выстрелов выдавали моё окно.

Серия легла точно перед самосвалом. В поднятой взрывами завесе пыли санитар нырнул в канаву. Замыкающий прошёл уже половину пути, когда внезапно ожил пулемёт в боковом ангаре. Боец рухнул за бетонный жёлоб водосброса и выбросил руку вверх: цел, но последние пятнадцать метров до спасительного дренажного канала оставались насквозь простреливаемыми.

Я переключил канал пульта, опустил разведывательный дрон над восточным уступом карьера, зубами сорвал перчатку и выдернул из ладони застрявший стеклянный осколок. За штабелем покрышек на тепловизоре чётко светились пулемётчик и второй номер.

Ближе положить снаряд нельзя — осколки посекут своего бойца за жёлобом; дальше — пулемёт переживёт налёт. Я сдвинул перекрестие точно к углу здания, чтобы бетонная стена приняла на себя половину разлёта:

— «Клён», пулемёт! Ориентир: восточный ангар, левый угол, за покрышками. Даю метку. Два, осколочными, по готовности! Ещё один осколочный по моей команде, затем немедленно уходите!

— «Двадцать первый», принял: два осколочными и повтор одним по команде. Затем снимаемся! — В глубине эфира глухо лязгнули станины, кто-то отчаянно крикнул заводить тягач. Командир батареи назвал радисту мою запасную частоту: — Я ухожу последним. Пока ты не подтвердишь выход, частоту держим.

Я нажал тангенту в ответ. Молчание подставило бы батарею под ответный контрбатарейный налёт.

В объективе дрона пулемётный расчёт снова засуетился между покрышками. Первый снаряд разворотил угол ангара, второй вбил покрышки в бетон; пулемёт захлебнулся и смолк.

Боец за жёлобом поднял голову и посмотрел на моё окно. Я показал ему раскрытую ладонь: жди — и резко опустил её, когда густая пыль от разрыва закрыла амбразуру ангара. Замыкающий пересёк полосу в три широких прыжка и нырнул в дренажную трубу. Зелёная точка на экране соединилась с тремя остальными.

В наушнике затрещало:

— Командир! Иди по лестнице!

Внизу гулко звякнуло железо — приклад снова ударил по люку. Замыкающий выбивал заклинившую заслонку канала, выводя группу на ту сторону насыпи.

Я перевёл взгляд на северный край сетки: к карьерному проезду подтягивалась чужая бронегруппа.

Удар тяжёлой воды прошёл по трубам и отдался в подошвах берцев. Защёлка сорвалась; хлынувший поток заглушил внешние звуки.

— «Клён», одиночный готов?

— Один в стволе. Давай! — Голос на том конце звенел натянутой струной: этот выстрел задерживал отход всей батареи.

— Верхняя дорога, севернее станции сто пятьдесят. По пехоте. Даю отметку. Огонь!

Над крышей карьероуправления тонко и пронзительно зазвенел винтами чужой аппарат. Я рванул антенный кабель, сунул ретранслятор в ранец и переключил рацию на короткую антенну. На экране две вражеские цепочки расходились вдоль железнодорожной насыпи. Последний снаряд «Клёна» лёг точно между ними, взметнув султан чёрной гари и перечеркнув дорогу.

— Я в канале. Троих вижу! Теперь ты! — донеслось снизу сквозь шум воды.

— Переходите водосброс. Батарее передашь: задача выполнена.

— Вместе передадим! — Замыкающий упрямо ждал у выхода вопреки приказу.

И в этот миг резкий комариный звон ворвался прямо в разбитое окно диспетчерской.

Ударный дрон спикировал в окно, задел раму винтом и начал падать с креном вправо. Я сорвал гарнитуру от рации и бросился к лестнице, до которой было всего два шага.

Вспышка ослепила глаза и ударила в спину страшной, сокрушительной волной. Воздух сжало, вышибив из лёгких весь кислород. Пальцы сорвались с перил, колено с хрустом ударилось о ступени. Левое ухо мгновенно оглохло. Правым я сквозь звон ещё слышал рёв воды и отчаянный крик своего позывного в эфире.

Я перевернулся на спину, нащупал тангенту двумя чудом слушавшимися пальцами:

— Отход завершён... Уходите.

Внизу что-то ответили, но перекрытия диспетчерской уже рушились. Тяжёлая плита переломилась пополам. Бетонная крошка забила рот и глаза. У щеки лежали холодный мокрый бетон с ржавой арматурой и моя собственная ладонь. Я попытался сжать её в кулак. Пальцы не пошевелились.

Новый удар обрушил свод станции, пройдя сквозь лестницу и меня насквозь.

Следующего вдоха не случилось.

Рыжая полоска на мокрой ступени вдруг вытянулась и превратилась в грубую стальную насечку на рукояти маховика. Раскрытая ладонь уже сжимала тяжёлое железо — рука была шире в суставах, загрубевшая, с въевшейся под ногти чёрной землёй и машинным маслом. Пальцы, которым секунду назад я безуспешно приказывал согнуться, теперь намертво держали металл сами, без всякого разрешения.

В правый глаз жёстко упирался резиновый наглазник панорамы. В круглом поле прицела по разбитой грунтовке медленно полз угловатый серый броневик.

Я втянул воздух — и это был глубокий, полный, совершенно здоровый вдох. Никакого запаха горелого пластика и палёной изоляции. Пахло кисловатой пороховой гарью, оружейным тавотом, сырой глиной и прелыми, осыпавшимися берёзовыми листьями. Холодный воздух бил в лицо, заставляя мышцы собраться в тугой узел.

Жизнь вернулась вместе с целью, и разбираться с собственной судьбой можно было только после того, как цель перестанет существовать.

— Гурьев, держи наводку! — ударил слева хриплый, простуженный голос.

Я выдохнул до конца, перехватил рукоять всей ладонью и мягко довернул маховик поворотного механизма, пока вертикальная нить перекрестия не легла точно на передний срез бронемашины.

— Держу! Броневик в перекрестии!

Невысокий сержант в выцветшей пилотке, с тёмной запёкшейся полосой крови на воротнике гимнастёрки, принял мой доклад коротким кивком и сразу взмахнул ладонью расчёту. Сержант Лыков. Имя всплыло в сознании само, без малейшего усилия — чужое знание легло поверх моей памяти естественно, как русло знакомой с детства реки. Командир орудия. От него шли цель и приказ. А меня здесь звали Матвеем Гурьевым. Никто не обернулся на мой голос — артиллеристы уже жили следующим выстрелом.

— Ерохин, прицел пять! Взрыватель на осколочное!

Тощий боец с въедливыми глазами и сухими пальцами провернул установочный барабан панорамы и отдёрнул руку:

— Прицел пять установлен!

За орудийным щитом стукнуло дерево о дерево: Кулага откинул жерди с укладки. Штатный передок М-10 короба не имел и иметь не мог — его дело держать хобот в походе; боеприпас на марше шёл в кузове тягача, а здесь, на позиции, лежал в двух нишах, отрытых в тыльной стенке дворика. В правой — снаряды в один ряд, головками к выходу, подпёртые колышками, чтобы ни один не тронулся с места. В левой, четырьмя шагами дальше, — латунные гильзы с переменным зарядом, донцами наружу. Кулага, кряжистый волжанин с косой саженью в плечах, поднял тяжёлый снаряд с ввёрнутым взрывателем и бережно понёс его к казённику, прижимая к животу обоими предплечьями. Сычёв с Пестовым уже вытягивали гильзу из левой ниши.

Дежнёв принял снаряд у казённика и дослал его прибойником. Следом вошла гильза. Бузыкин нажал ручку рукояти и повернул её вперёд: поршень вошёл в гнездо, довернулся и запер казённик.

— Заряжено!

Бузыкин оставил кулак на рукояти: этот жест означал готовность к выстрелу и запрет соваться к орудию.

Слова, запахи и механизмы складывались в единую картину с тем, что уже помнили мои новые руки: стопятидесятидвухмиллиметровая гаубица образца тридцать восьмого года, М-10. Раздельное гильзовое заряжание. Прямая наводка. Вражеский броневик на дистанции пятисот метров, где промах стоит жизни.

Между обрушением диспетчерской и этой позицией у лесной дороги не оказалось ни перехода, ни временного зазора. Я чувствовал ворот грубой солдатской гимнастёрки другой шеей, упирался в раскисшую глину подошвами тяжёлых яловых сапог, слышал, как ровно и мощно стучит молодое, сильное сердце.

Матвею Гурьеву, судя по молодым крепким жилам на запястьях, чистой коже и лёгкости движений, было от силы двадцать, самое большее двадцать один год. Парень из волжской или приокской деревни, знавший до войны лишь плуг, прицепной комбайн да клубные танцы по субботам. А внутри этой молодой оболочки сидел офицер с восемнадцатью годами службы, ветеран, прошедший огонь двух войн и знавший артиллерию до последнего болта.

Восемнадцать лет службы научили меня главному закону войны: когда мир рушится и перестаёт сходиться, работай с тем, что лежит перед тобой на бруствере. На бруствере лежали гаубица, наступающий противник и расчёт из восьми советских бойцов. Тело было чужим, но решения теперь принимал я.

И цель была одна. Осень сорок первого года. Подмосковье, Смоленское направление. За спиной, за этими лесами и размытыми дождями большаками, оставалась Москва. Та самая Москва, где через восемьдесят лет в тихой квартире должны были жить моя жена и дочка. Если мы пропустим врага здесь — никакого будущего просто не случится. Моя война не оборвалась, она только переменила рубеж.

— Наводчик, цель видишь? — Лыков вскинул бинокль к глазам; губы сержанта шевелились у самой кромки броневого щита.

В оптике серый броневик тяжело переваливался на раскисшей от дождей грунтовке.

— Вижу цель! — Я не отрывался от наглазника: машина уже забирала правее, и потерять её значило начинать наводку с нуля.

Броневик только что вынырнул из густой синей тени придорожных вековых елей на открытый прогал дороги. Осеннее холодное солнце полоснуло по граням его башни, и на пыльном сером борту отчётливо проступил чёрный крест с белой окантовкой. Это узнавание обожгло внутри сильнее любого ожога. Враг.

— Ждать команду, — процедил Лыков, не опуская бинокля и упираясь коленом в землю орудийного дворика. — Он сам идёт под ствол. Не дергайся.

Расчёт замер. В полусотне метров позади, в ольшанике, маскировочной сетью и лапником был укрыт гусеничный тягач СТЗ-5. Механик-водитель Гилёв, который всегда сердился и обиженно поправлял, стоило кому-то назвать машину «трактором» («Это не трактор, это транспортный тягач Сталинградского завода!»), сейчас наверняка сидел у рычагов, вслушиваясь в каждый звук с передовой. Позади станин темнел отрытый в полный профиль орудийный ровик для укрытия расчёта, а по бокам позиции Пестов и Сычёв подготовили стрелковые ячейки для самообороны.

— Борт пойдёт после берёз, — негромко бросил Лыков. — До берёз не стрелять.

— Вижу берёзы. Держу.

Голос прозвучал глуховато, но твердо. Сержант коротко кивнул. Никто не искал во мне подмены: наводчик делал своё дело, и это простое солдатское доверие связывало крепче любой клятвы.

Броневик шёл по извилистому просёлку прямо на нас, и с каждым поворотом корпуса крест на борту становился отчётливее. Машина казалась неповоротливой, но расстояние таяло стремительно: четыреста пятьдесят, четыреста...

Броневик миновал первую берёзу, поравнялся со второй, подставив борт почти под прямым углом.

Лыков резко рубанул ладонью воздух:

— Огонь!

Я плавно взял упреждение на полкорпуса, выждал долю секунды, пока переднее колесо броневика выкатится из рытвины, и рванул спусковой шнур.

М-10 рявкнула всем своим четырёхтонным весом. Земля под ногами дрогнула и осела, орудийный щит зазвенел от чудовищного сотрясения, горячая пороховая волна ударила в лицо, сорвав с кустов сухие листья. Многопудовый ствол метнулся назад по люльке и мягко вернулся в исходное положение.

Я не оторвал глаза от окуляра и увидел развязку. Тяжёлый фугасный снаряд ударил броневику прямо под основание башни. Машину развернуло поперёк дороги, швырнуло в канаву и насадило на пень. Башню сорвало с погона, из разорванного моторного отсека взметнулся столб яростного багрового пламени, и густой маслянистый дым пополз по обочине к лесу.

— Попал! — заорал Пестов из стрелковой ячейки, не сдержав восторга, но тут же осёкся под тяжёлым взглядом командира.

— По местам! — скомандовал Лыков, не опуская бинокля и сканируя опушку. — Кулага, снаряды без команды не вынимать. Сычёв, гляди правый фланг. Гурьев, работа добрая!

— Служу Советскому Союзу, товарищ сержант! — ответил я, не отпуская маховика наведения.

Лыков удовлетворённо хмыкнул, а я беглым взглядом проверил механизмы. Указатель отката замер точно у контрольной риски — накат полный, противооткатные устройства держат герметичность. В бою исправность матчасти — первая обязанность наводчика: утечка жидкости из тормоза отката могла обернуться ненормальным откатом и бедой для расчёта.

— Товарищ сержант, накат полный. Прицел держит.

Лыков на миг опустил бинокль и скомандовал:

— Оружие проверить!

Я оглянулся и впервые увидел расчёт не отдельными вспышками чужой памяти, а живыми людьми вокруг себя. Дежнёв стоял у казённика; на левом рукаве его выгоревшей гимнастёрки темнела аккуратно заштопанная суровой ниткой прореха — память о недавней бомбёжке под Ельней. Бузыкин не выпускал рукояти затвора и смотрел на Лыкова, ожидая указаний. Кулага стоял у правой ниши, готовый в любую секунду подхватить новую двухсполовинойпудовую чушку. Ерохин держал ладонь у шкалы панорамы и беззвучно шевелил губами, повторяя цифры угломера, как повторяют молитву или таблицу умножения — то, что спасает разум от паники.

Внутри всё ещё пульсировал вопрос: кем был Матвей Гурьев до этой минуты и куда ушла его душа? Я ощущал его въевшиеся мозоли под подушечками пальцев, привычную тяжесть яловых сапог, ноющую усталость в пояснице. Ответа не было. Я провёл большим пальцем по насечке маховика: сейчас я наводчик этой гаубицы. А дальше будет видно.

Я снял винтовку со станины и прислонил её к щиту прикладом вниз, так, чтобы перехватить левой рукой в одно движение. Вместо привычного автомата с коллиматором здесь была трёхлинейка Мосина — длинная, пахнущая оружейным щелочным маслом, с гранёным штыком. Я качнул рукоять затвора — заперта — и тронул пуговку курка: она стояла прямо, не завёрнутая влево на предохранительный взвод. Последний патрон я помнил досланным: новое тело сохранило и это рабочее движение. Пальца на спуске не держал.

Ерохин тем временем наклонился к прицелу и прикрыл ладонью стекло от пыли:

— Матвей, риска вернулась сама или ты рукой помог?

— Сама села. Но слева щит поймал осколок. Проверь кронштейн, пока я ствол не трогаю.

Ерохин осторожно провёл пальцем под пазом, подцепил ногтем комочек сухой глины и показал мне:

— Вот она, песчинка. Поведёшь с грязью — барабан повернётся, а линза отстанет. Вторую цель наведёшь в пустоту.

Я протянул руку за ветошью. Ерохин достал из кармана чистый суконный лоскут:

— Сухим три. Маслом нельзя — пыль мгновенно сядет.

Я аккуратно вычистил паз кронштейна. Ерохин положил палец на риску:

— Доверни на деление и верни назад.

Я крутанул маховик и подал обратно. Металл пошёл гладко, без заеданий; риска легла точно под ноготь установщика.

— Порядок. Прицел готов к бою, — подтвердил Ерохин.

У казённика Бузыкин нажал ручку и отвёл рукоять назад и вправо. Поршень вышел из гнезда и откинулся, выбрасыватель вытолкнул стреляную гильзу. Дежнёв подхватил её ветошью и убрал под колесо. Бузыкин обтёр зеркало поршня; камора осталась свободной для следующего выстрела.

Их слаженность была основой общей жизни. Если хоть один дрогнет или поспешит, второй снаряд останется бесполезным металлом в стволе.

— Хорошо легло, — тихо сказал я Дежнёву.

Тот утёр вспотевший лоб рукавом, оставив на саже косую светлую полосу:

— Ты только держи так же, Матвей... А мы затолкаем. Лишь бы не сразу.

— Не сразу, — усмехнулся Бузыкин. — Дай пушке остыть.

— Разговоры отставить, — бросил Лыков, не отрываясь от бинокля.

Из горящего броневика не вышел никто. Зато ожила канава за ним: там лежала пехота, которой до выстрела мы не видели вовсе, и теперь десяток стрелков открыл беспорядочный огонь по нашему брустверу. Пули дробно защёлкали по броневому щиту М-10, одна с противным взвизгом ушла в кроны осин.

Я пригнулся ниже щита. Во рту стоял знакомый медный привкус пороховой гари.

В нишах за гнездом оставалось ровно пять снарядов и пять гильз. Всего пять выстрелов на всё орудие. В прошлой жизни у меня была база данных, заявка на пополнение и сроки подвоза, которые чаще всего выдерживались; здесь один снаряд весил сорок килограммов, полный выстрел — заметно больше, и этот вес бойцы поднимали собственными жилами.

Дым от броневика пошёл не вверх, а вбок.

Ветер тянул вдоль дороги, от села к нам, и чёрная маслянистая полоса легла поперёк канавы, где залегла их пехота. Первые полминуты я смотрел на неё как на помеху: дым закрывал мне сектор. Потом понял, что смотрю не с той стороны.

Дым закрывал не только мне.

— Товарищ сержант. — Глаза от щели между щитом и бруствером я не отнял. — Их дым сносит на канаву. Они могут пойти под ним.

Лыков повёл биноклем вдоль дороги и ничего не ответил, и это молчание означало, что он проверяет сам.

Они пошли через сорок секунд и пошли грамотно: не всей канавой, а по трое, короткими рывками от воронки к воронке, и каждый рывок делали ровно тогда, когда новая волна дыма накрывала участок. За дымом я видел не людей, а движение — тёмные пятна, которые появлялись и гасли.

Стрелять по пятнам значило жечь патроны в дым.

Я отполз на два шага влево, где бруствер шёл ниже, и лёг так, чтобы смотреть не сквозь дым, а вдоль него, под самой нижней кромкой. Здесь ветер рвал нижнюю кромку дыма. В просветах на мгновение показывались ноги людей, перебегавших по отлогому краю канавы.

Сапоги я и увидел. Четыре пары, потом ещё три.

— Кулага, ко мне. — Я вдавил приклад в плечо. — Они идут канавой, я вижу их по ногам. Бьём не по человеку, а по земле в двух ладонях над грунтом, там, где у него голень.

— По ногам? — Кулага улёгся рядом и подсунул под цевьё комок глины.

— По ногам. Больше я отсюда ничего не вижу. Подобьют переднего — следующим придётся его обходить или вытаскивать. Нам нужно остановить их здесь.

Мы дали шесть выстрелов на двоих, редко, с промежутком в два вдоха. После четвёртого в дыму кто-то закричал длинно и высоко, и движение в канаве встало.

Оно не просто встало. Оно пошло обратно.

— Отходят. — Кулага головы не поднял.

— Не отходят. Оттаскивают. — Я перезарядил, чувствуя, как тёплая гильза выпала мне на запястье. — Смотри: пятна уходят парами. Одного тянут двое.

Лыков опустил бинокль.

— Гурьев, сколько ты им оставил в этой канаве?

— Одного точно и одного, может быть. — Прибавлять к правде половину человека я не стал. — Я стрелял по ногам, товарищ сержант. Я не знаю, скольких мы там убили. Я знаю, что они перестали идти.

— Этого достаточно. — Он снова поднял бинокль. — Кулага, следи за просветами. Затянет дымом — патроны не жечь.

Через пять минут они позвали помощь.

Ни команды, ни ракеты я не услышал. Услышал другое: стрельба из канавы, до этого редкая и злая, стала частой и бестолковой, вслепую, по нашему брустверу. Так бьют не для того, чтобы попасть, а для того, чтобы шуметь, пока кто-то идёт.

Внезапно слева, из-за поворота просеки, донёсся сухой, захлёбывающийся треск двухтактных моторов.

Сычёв из своей ячейки первым вскинул карабин:

— Пыль на просеке! Две машины идут к нашему левому флангу!

Лыков метнулся к левому краю дворика, прижав бинокль:

— Мотоциклы! Разведка прёт в обход! Орудие молчит, снаряды беречь! Стрелкам — к левому флангу!

Я оставил маховики гаубицы, подхватил винтовку и скользнул по дну орудийного окопа в ровик. Ноги сами нашли удобный упор в рыжей глине. Два тяжёлых мотоцикла с колясками вылетели из-за орешника, вздымая шлейфы сухой дорожной пыли. В коляске переднего качнулся пулемёт — длинный, с дырчатым кожухом по всему стволу, — и стрелок уже доворачивал его в нашу сторону.

Кулага упал на бруствер ровика рядом со мной, вжав приклад в плечо. Рядом пристроился Пестов.

— По ведущему! — скомандовал Лыков. — Огонь!

Винтовочные выстрелы слились в нестройный залп. Немецкий пулемётчик в коляске ответил длинной, хлещущей очередью. Пули вспороли глиняный бруствер прямо перед нами, швырнув в глаза пригоршню колкого песка.

Я вжал голову в плечи, но мушки с ведущего мотоцикла не снял. Машина неслась по ухабам, подпрыгивая на обнажившихся корнях; водитель в пылезащитных очках на секунду приподнялся над рулём, перенося вес на вираже.

Я вынес мушку на полметра вперёд по ходу движения, выдохнул до середины и плавно нажал спуск.

Сухой винтовочный выстрел толкнул в плечо. Немецкий водитель дёрнулся, обмяк и навалился грудью на руль. Мотоцикл на полной скорости занесло юзом, коляска зацепила придорожный выворотень, и машина с грохотом перевернулась, выбросив седоков в придорожные лопухи.

Второй мотоцикл круто заложил дугу, уходя из-под огня. Пулемётчик из коляски полоснул веером наугад. Очередь срезала ветви над головой и в щепки разнесла бруствер ровика. Длинная острая щепка рассекла Пестову бровь; боец отшатнулся, зажимая лицо окровавленной ладонью.

Глава 2

— Глаза целы? — Кулага дёрнул его за рукав, не отрывая взгляда от кустов.

Пестов проморгался, растёр кровь по виску и снова приложился к винтовке.

— Правым вижу, — бросил он Кулаге и продолжил прицеливаться.

— Тогда держи правым. Сычёв, дальше бери!

Второй мотоцикл уже уходил к лесу. Сычёв выстрелил один раз, я следом. Отдача трёхлинейки толкнула плечо иначе, чем автомат в насосной над тем затопленным карьером, — длиннее, честнее, — и тело само погнало затвор. Сырой октябрьский воздух обжёг гортань горьким пороховым дымом. Машина качнулась, удержалась и скрылась за пожелтевшими берёзами. Я хотел послать ещё одну пулю вслед, но между стволом и уходящей целью уже мелькали свои — бойцы стрелкового прикрытия, успевшие отрыть на скате лишь мелкие стрелковые ячейки для стрельбы лёжа: палец вышел из спусковой скобы прежде, чем я успел это решить. Пехота у подбитого броневика попятилась вместе с мотоциклом.

Лыков выждал, пока треск моторов уйдёт за опушку, велел прекратить огонь и протянул Пестову грязную полоску полотна.

— Перетяни лоб. Кулага поможет. Остальным проверить оружие.

Кулага посадил Пестова спиной к брустверу. Полотно оказалось слишком грязным для самой раны; он вывернул у Пестова нижний край нательной рубахи, оторвал чистую полоску и только сверху стянул её тканью Лыкова. Пестов всё время пытался смотреть правым глазом на лес, да и Кулага не имел опыта перевязок, поэтому узел дважды съезжал.

— Голову сюда поверни. — Кулага сердился и удерживал его за подбородок, как удерживают тёлку при осмотре. — Лес от тебя за полминуты не убежит.

— А немец может. — Пестов упёр ладонь ему в запястье, не отталкивая совсем: хотел выиграть себе хотя бы половину обзора.

— Немец уже убежал. Кровь твоя осталась.

Я проверял затвор рядом и видел, что Пестов морщится не от боли, а от необходимости сидеть, пока другие держат сектор. На виске у него собиралась новая капля и стекала к уху. Я снял её тыльной стороной рукава, чтобы Кулага мог затянуть повязку ниже.

— Пестов, смотри только правым. Сколько пальцев? — Я поднял руку на фоне тёмного щита, где силуэт нельзя было принять за ветку.

Пестов закрыл левый глаз и посмотрел на поднятые мной пальцы.

— Два. — Он назвал число сразу и потянулся к винтовке, доказывая не мне, а себе, что место ещё принадлежит ему.

— Я один показываю. Значит, ты видишь не цель, а два ствола вместо одного.

— Врёшь. — Пестов резко повернулся ко мне, и повязка снова поползла; цена его упрямства проступила новой кровью у виска.

— Два показываю, — уступил я его гордости и опустил лишний палец. — Правый считает верно. Левый не открывай, пока кровь не станет, иначе промахнёшься именно тогда, когда немец вернётся.

Пестов выдохнул, позволил Кулаге закончить узел и взял винтовку. Лицо у него осталось залито потом и песком, зато дыхание выровнялось.

— Куст у развилки видишь? — Я лёг рядом и повёл стволом своей винтовки вдоль той самой линии, которую собирался ему вернуть, чтобы он смотрел не на мой голос, а на дорогу.

Он приложился правым глазом и повёл стволом вдоль просёлка.

— Вижу. И серую кочку левее.

— Держи от кочки до леса. — Я опустил свой ствол и отвернул его с этой полосы совсем, чтобы два человека не контролировали один и тот же сектор.

— Держу от кочки до леса, — подтвердил Пестов, упёр локти и подвёл мушку к правой границе своего сектора.

Он лёг за бруствер, поставил локти и больше повязку не трогал. Два верно названных ориентира вернули ему свой участок быстрее утешения. Я кивнул Кулаге: повязка держала, а Пестов держал сектор.

Сычёв тем временем прошёл вдоль кустов на несколько шагов в сторону опрокинутого мотоцикла, не выходя из тени, и вернулся, пригибаясь.

— Водитель лежит. Пулемётчик шевелится, но к оружию не тянется. Пехота его не забрала.

Лыков людей за трофеем не отправил.

— Пусть лежит. Фланг держим. Кто полезет к мотоциклу, тот сам станет удобной целью.

Я перевёл винтовку на просёлок.

Лыков повернулся ко мне. Взгляд прошёл по моей винтовке, по прицелу гаубицы, по дымящемуся броневику.

— Сегодня рука у тебя верная.

Я отвёл затвор назад: стреляная гильза вылетела, очередной патрон остался перед затвором, готовый к досылке. Похвала попала в опасное место: захотелось объяснить точность тем, кем я был ещё двадцать минут назад, восемнадцатью годами артиллерийской службы, оставшейся в ином времени. Но любой ответ длиннее уставного потянул бы за собой ненужное внимание. Я дослал затвор вперёд и запер его, проверил сектор и только тогда ответил:

— Цель удобная вышла, товарищ сержант.

— Удобную тоже промазать умеют. — Лыков уже глядел в бинокль вправо. — Держи свой сектор.

За соседним перелеском тяжело громыхнуло. Земля под коленями отдала слабым толчком, будто кто-то уронил тяжёлое в соседней комнате. Я принял это за очередной далёкий разрыв, но над соседней позицией уже поднимался широкий столб чёрной земли; следом донёсся металлический удар, похожий на падение огромной крышки, и в воздухе, переворачиваясь, мелькнуло колесо.

Ноги бросили меня вверх. Я сделал шаг к соседнему перелеску, увидел между кустами изломанную линию щита и рванул к проходу между станинами: после прямого попадания первые секунды принадлежат тем, кто рядом.

— На место! — Лыков поймал меня за ремень винтовки и рывком развернул к нашей гаубице. Ремень врезался в горло и остановил тело быстрее мысли. — Живые сами дойдут. Нашу позицию сейчас прощупают.

За его плечом стояло моё орудие: целое, заряжание остановлено, люди смотрят на меня и ждут команды сержанта. Если я уйду, помогать соседям станет нечем. Желание сорваться с места никуда не делось — оно просто упёрлось в эту простую геометрию, как вода упирается в берег. Я опустился за щит и взял свой сектор.

Из дымного перелеска выбежали трое. Один поддерживал другого под плечо, третий держал каску обеими руками, прижав её к животу, будто в ней лежало что-то хрупкое. Они пересекли ложбину, упали за нашей стенкой и несколько секунд только хватали ртом воздух.

— Откуда? — Лыков присел рядом, сохраняя в поле зрения опушку.

Старший из прибежавших вытер губы рукавом.

— У Семёнова прямое в щит. Орудие разворотило. Семёнов и двое у казённика там остались. Мы из ровика выскочили.

Фамилию командира он произнёс без паузы, будто всё ещё докладывал ему. Каска в руках третьего оказалась пустой; он держал её потому, что винтовку потерял при взрыве, а пустым рукам не за что было зацепиться. Я снял флягу и передал старшему. Тот сначала поднёс её раненому, смочил ему губы и только потом сделал глоток сам.

— Осколки где упали? — спросил я, продолжая смотреть на дымную позицию.

— В ровик сверху. Климову бок задело. Нам щитом прикрыло. — Старший вернул флягу и показал на бойца, которого вели под плечо. — Он слышит плохо.

Я поднял два пальца перед лицом Климова и поймал его взгляд прежде, чем задавать вопрос.

— Климов, сколько пальцев держу? Мне надо понять, поведёшь ли ты товарищей или тебя понесут.

Взгляд Климова прошёл мимо моих пальцев и зацепился за край щита. Я удержал руку неподвижно, не поднося её ближе: если зрение возвращается, он сам найдёт цель. На следующем вдохе зрачки остановились на моей ладони.

— Два. — Он назвал верно и сам отнял руку от оглохшего уха.

Я заслонил ему собой дымящуюся позицию и потребовал вторую проверку:

— Покажи дорогу к своим.

Климов повернул голову на голос, нашёл щель между щитом и насыпью и протянул туда ладонь.

— Слева, в ложбину. Сам дойду, только этим ухом меня не зови.

Зрачки были одинаковыми, речь оставалась связной, на ногах он держался. Тащить его в наш ровик только по оглохшему уху значило отнять место у того, кто сам уже не пойдёт. Я оставил ему ход своим шагом, но встал со стороны открытого поля: первый сбой должен был показать, держит ли тело после разрыва. Климов перестал ощупывать ухо, перехватил руку товарища поудобнее и сам выбрал, с какой ноги шагнуть к ложбине.

Человек с каской наконец опустил её на землю. Внутри лежала смятая пачка табака и маленькая отвёртка.

— Семёнова, — объяснил он и почему-то поправил табак пальцем. — Отвёртку он вчера с прицела снял. Отдать теперь некому.

Лыков услышал, но не стал решать судьбу вещи вместо них.

— Донесёшь командиру батареи. Сейчас оружие ищи у ложбины, — сказал он. — У нас лишнего нет, у убитых возле дороги может остаться.

Боец надел каску, не вытряхнув ни табак, ни отвёртку. Она села криво, он поправил ремешок и только тогда посмотрел на нашу М-10. Зависти в этом взгляде не было — была болезненная проверка, цела ли хоть одна. Я почувствовал под ладонью маховик и впервые понял, что сохранённое орудие принадлежит уже не восьмерым людям возле него: оно оставалось от целой батареи, которая исчезала по одному щиту. А позади, в глубине рощи, всё так же ждал наготове наш гусеничный тягач с Гилёвым, и эта связка была тем немногим, что ещё держало рубеж.

— Немец пошёл к вам? — Старший поднялся на колено и сам посмотрел туда, откуда только что бежал, будто мог увидеть за дымом собственное разбитое орудие.

— Пока огнём держит. Через лес справа слышали моторы. — Я отдал ему направление рукой, не поднимая её выше бруствера, и он проследил за ладонью, а не за словами.

Лыков показал им ложбину за дорогой.

— По ней к своим. Раненого ведите посередине. На открытое не лезьте.

Тот, кого держали под плечо, отнял ладонь от бока. Крови почти не было: гимнастёрку распороло осколком, под ней темнел широкий синяк. Он выпрямился и пошёл сам, чтобы товарищ мог взять винтовку в обе руки.

Первый шаг вышел ровным, второй сломался на спуске в ложбину. Климов поставил ногу на рыхлую кромку, земля ушла из-под каблука, и он качнулся к открытому полю. Я поймал его за поясной ремень и прижал к стенке хода, туда, где щит нашей гаубицы ещё прикрывал плечи.

Он дёрнулся из моей руки, возвращая себе вес и право идти.

— Сам дойду. Не тащи меня перед людьми.

— Дойдёшь. Сначала поймёшь, какой бок болит. — Я надавил пальцами рядом с разрезом гимнастёрки. Климов втянул воздух, но мышцы под тканью ответили напряжением, не мягкой пустотой. — Глубоко вдохни.

Он вдохнул на половину и остановился.

— Режет под рёбрами, — ответил Климов сквозь короткий вдох и ладонью показал место, которое отдавалось при движении.

— Кашляни один раз мне в лицо. Если появится кровь, в ложбину сам не пойдёшь.

Климов кашлянул один раз, коротко. На губах крови не появилось. Я не мог исключить внутреннюю рану и не пытался изображать врача; мог только выбрать для него путь, на котором он не упадёт и не останется один.

— Вниз идёшь левым боком к стенке. На подъёме за ложбиной тебя принимает первый стрелок. Если потемнеет в глазах — садишься, не шагаешь на упрямстве.

— Я слышу плохо, — сказал он и повернул ко мне целое ухо.

Я повторил, показывая рукой каждый поворот. Старший из выживших встал по правую сторону Климова, но тот оттолкнул его плечо.

— Винтовку бери. — Климов зацепил два пальца за плечевой ремень товарища, оставляя тому обе руки для боя. — Я на ремне дойду.

— У меня своя. — Старший качнул стволом у бедра, показывая, что руки заняты, и не сделал попытки взять чужое оружие вдобавок к своему.

— Тогда его бери, — Климов кивнул на бойца в чужой каске. — Он пустой.

Тот затянул ремешок каски под подбородком.

— Винтовку у ровика потерял. Там всё горит.

— К огню не возвращаешься, — сказал Лыков, всё ещё наблюдая опушку. — У ложбины лежат две после первого налёта. Одну подберёшь, вторую оставишь следующему безоружному. Затвор и патронник проверишь до спуска.

Боец посмотрел на дым над позицией Семёнова, словно командир мог потребовать от него иного.

Я взял отвёртку двумя пальцами, завернул в смятую пачку табака и сунул свёрток ему в руки.

— Положи в карман. Теперь не потеряешь.

— Он ею винты на прицеле правил, — сказал боец. — У него своя была, тонкая. Никому не давал.

— Донесёшь. Но сначала возьмёшь оружие и доведёшь Климова. Это сейчас твоё от Семёнова.

Он прижал каску обеими руками, проверил свёрток и кивнул. Я увидел, как вещь перестала тянуть его назад к разбитому орудию и получила дорогу вперёд вместе с живым товарищем.

До первой складки ложбины оставалось меньше двадцати шагов. Пространство простреливалось по диагонали: немецкая пехота у броневика могла увидеть верх человеческой фигуры над гребнем. Я лёг у края, провёл винтовкой по канаве и нашёл две точки, где земля поднималась достаточно высоко.

— Идёте от этой кочки к тёмному корню. По одному. Климов вторым, старший замыкает. Я держу правый край, Пестов — просёлок.

Лыков услышал мою раскладку и коротко подтвердил:

— Выполнять. Гурьев ведёт до корня, дальше не уходит.

Первый боец скатился вниз, поднял у бруствера винтовку и присел за кочкой. Он открыл затвор, вытряхнул ком земли из магазинной коробки, дослал патрон и показал ладонь Климову.

Климов пошёл боком, как я велел. На середине его повело, но он не сделал ещё один слепой шаг: сел на колено и ухватился за ремень товарища. Тот развернулся к нему спиной, дал подняться и повёл до корня. Старший прошёл последним, каждый второй шаг оглядывая нашу позицию.

Я держал мушку на просёлке. Там мелькнула немецкая каска, затем исчезла за дымящимся броневиком. Стрелять по одному движению через своих я не стал. Пестов тоже удержал винтовку; мы обменялись взглядом поверх щита и сохранили людям чистый проход.

У тёмного корня Климова приняли двое из приданного охранения. Только тогда я отпустил гребень из прицела и почувствовал, как пальцы устали держать ложе.

Уже разворачиваясь от тёмного корня, я передал последнему бойцу флягу — пусть напоит остальных в ложбине. За дымом соседней позиции больше никто не показывался. Желание бежать туда всё ещё толкало в грудь, но за спиной стояло наше орудие, а ровный голос Лыкова раздавал команды живым. Я пошёл на этот голос сам; во второй раз ремень уже не понадобился.

У станины я его и догнал.

— Товарищ сержант. У Семёнова был свой боекомплект.

Лыков не обернулся. Он смотрел на дым за ложбиной, и по тому, как он держал бинокль — опущенным, на груди, — я понял, что он об этом уже думал и уже отказался.

— Говори до конца.

— У нас пять выстрелов. — Я встал так, чтобы он видел мои руки, а не только слышал. — У них был полный боекомплект на утро, и лежал он у них в нишах, как у нас. Если ниши не разворотило вместе со щитом, там сейчас лежит то, чем мы будем стрелять завтра.

— А если разворотило?

— Тогда мы вернёмся пустые и потеряем четыре минуты.

Он наконец повернулся ко мне.

— Четыре минуты. — Число он повторил за мной так, будто взвесил его на ладони. — Гурьев, миномётчик кладёт серию раз в шесть-семь минут и последнюю положил три минуты назад. Ты у меня наводчик, а не подносчик. Назови, чего ты оттуда не возьмёшь.

Вопрос был правильный, и задан он был правильному человеку. Люди гибнут не на том, что берут, а на том, что не решаются оставить.

— Не возьму ничего, что горело. — Я перечислил по пальцам, чтобы он слышал счёт. — Не возьму снаряды из огня и от огня. Не полезу под щит, если щит лёг на казённик. Не буду копать. Беру только то, что лежит сверху и поднимается одной рукой.

— Сычёва бери. — Он уже отворачивался. — Четыре минуты от твоего шага отсюда и до твоего шага обратно. На пятой я по вам не жду, я работаю по своему сектору.

Мы прошли ложбиной и вышли к позиции Семёнова с тыла.

То, что осталось, я увидел сразу и целиком, и мне хватило одного взгляда, чтобы вычеркнуть половину того, за чем я шёл. Щит сорвало и отбросило; ствол лежал, уткнувшись дульным срезом в землю, станина была вывернута из лунки вверх, как вывернутая нога. Передок стоял в семи шагах позади, пустой и почти целый: возить ему было нечего, кроме хобота. Горело другое. Разрыв разбросал жерди с их боевой укладки, и теперь над ней, в трёх шагах от передка, тлел придавленный лапник, а из-под брезента шёл ровный белый дым.

Сычёв шагнул к нему. Я поймал его за плечевой ремень и вернул назад тем же движением, каким час назад Лыков вернул меня.

— Туда не пойдём.

— Так дым же белый, не чёрный. Может, там только лапник занялся.

— Может. — Я не отпустил ремень. — А под ним лежат гильзы с зарядами и снаряды с ввёрнутыми взрывателями, и они сейчас греются. Я не знаю, сколько им до этого осталось, и никто на этой опушке не знает. Мы пришли за боекомплектом, а не за тем, чтобы его унести на себе по частям.

Он посмотрел на дым, потом на меня, и я увидел, как у него дёрнулась щека: ему было жалко не боеприпаса, ему было стыдно уходить.

— Считай от меня. — Я тронул его за локоть и отвернул от дыма. — Вслух.

Сычёв начал считать, а я обошёл орудие с левой стороны, там, где земля не горела, и у самого хобота нашёл то, за чем стоило идти.

Человек лежал между станиной и вывернутым пластом земли, и его завалило этим пластом до пояса. Он был жив: когда я присел, он повернул голову и посмотрел на меня совершенно спокойными глазами, и это спокойствие было хуже крика.

— Подносчик я. — Губы у него шевельнулись прежде, чем пошёл звук. — Носов. Меня землёй придавило, я кричал, пока голос не сел, а потом перестал.

— Правильно перестал. — Я подсунул ладони под пласт и попробовал его на вес: земля лежала рыхлая, вывороченная разрывом, и держало его не столько давление, сколько собственный страх пошевелиться. — Сычёв, сколько?

— Сто сорок.

Мы разгребали его руками, потому что лопату я с собой не взял, а возвращаться за ней было нечем платить. Пласт сошёл двумя охапками. Ноги у него оказались целы, обе, и он даже сам согнул колено, когда я велел.

— Сто восемьдесят. — Счёт у Сычёва не сбился ни на удар.

Мы взяли его под мышки с двух сторон и повели, и он шёл, и на третьем десятке шагов укладка за нашей спиной наконец рванула — не взрывом, а тяжёлым низким хлопком, от которого по земле пошла волна, и горящие клочья брезента посыпались туда, где мы стояли полминуты назад.

Носов дёрнулся и оглянулся.

— Не оглядывайся. — Я перехватил его крепче под мышку и повернул ему голову вперёд. — Смотри под ноги. Там у нас ложбина, там свои.

Мы сдали его тем двоим у тёмного корня и вернулись на четвёртой минуте с небольшим.

Лыков выслушал доклад стоя, не отнимая бинокля от сектора.

— Боекомплект?

— Ноль, товарищ сержант. Их укладка горела, и через полминуты после нашего ухода её разнесло. Я к ней не подходил.

— Живой?

— Один. Подносчик Носов, ноги целы, сдал его в ложбину.

Лыков молчал секунды три, и за эти три секунды я успел трижды перебрать всё, что сделал, и не нашёл ничего, что сделал бы иначе.

— У нас как было пять, так и осталось пять. — Он опустил наконец бинокль. — Гурьев, ты сейчас сходил и принёс мне человека вместо снарядов, и я тебе за это спасибо не скажу, потому что ты ходил за снарядами. Но ты назвал заранее, чего не возьмёшь, и не взял. Вот за это скажу.

— Гурьев, к прицелу. Ерохин, проверь установку. Кулага, ниши закрыть. Ждём ответного.

Я вернулся к маховику. Пальцы легли на рукоять, и по рукояти пошла мелкая дрожь, которой в этом железе взяться было неоткуда. Дрожали пальцы, и дрожали не от чужого тела, а от колеса, мелькнувшего над соседями. Я сжал рукоять, дождался, пока дрожь уйдёт в металл, и проверил нулевую установку. В щит сухо ударила первая горсть земли от недалёкого разрыва.

За ложбиной справа ударил пулемёт; следом хлопнули винтовки. Огонь шёл в сторону разбитого орудия. Пестов поднял винтовку на край щита, а Дежнёв замер с банником у колеса.

— По нам? — спросил он, глядя на Лыкова; моя щека оставалась у прицела.

Я отсчитал две очереди. Первая легла ниже гребня, вторая ушла дальше по ложбине; стрелок переносил ствол вслед тем, кого мы только что провели к тёмному корню.

— Их дорогу режет. Нам достанется, если высунемся. Дежнёв, банник под станину. Пестов, держи просёлок и береги патрон до чистой цели.

Ерохин прижал ногтем головку винта и велел мне качнуть маховик. Я дал четверть оборота и вернул риску. Над дымящимся броневиком мелькнули три серые фигуры. Пестов повёл за ними мушкой, но ниже шли наши люди. Он снял палец со спуска сам.

Пулемёт полоснул по гребню, земля брызнула поверх щита. Я вжал плечо в сталь, удержал нулевую и стал ждать. Ерохин вернул ключ в карман и стукнул ладонью по кронштейну.

— Держит.

— Тогда держим и мы, — сказал Лыков. — Из-за щита никому головы не поднимать.

Глава 3

Второй разрыв не пришёл ни через минуту, ни через две. Лыков послушал тишину, посмотрел на солнце, стоявшее уже высоко и припекавшее без всякой жалости, и разрешил уходить в ровик по двое, оружие держать при себе.

Я спустился следом за Дежнёвым, цепляясь сапогом за свежую осыпь. Внизу пахло сырой глиной, машинной смазкой и потом, и этот запах после порохового дыма показался почти домашним. Орудийный ровик был узкий, отрытый по профилю в глинистом грунте в десятке шагов от станин, и сидеть в нём приходилось плечом к плечу; над головой оставалась узкая полоска неба, затянутая пыльной дымкой и перечёркнутая станиной нашей гаубицы.

Дежнёв устроился на корточках у стенки, держа банник за металлическую муфту. Пальцы у него стучали по железу мелко и часто, и он этого не слышал. Муфта выскользнула, упала на дно и прокатилась к сапогу Бузыкина.

— Гриша, добро разбрасываешь. — Бузыкин остановил деталь носком и не спешил поднимать. — Немец ещё сюда не пришёл, а ты уже приданое ему складываешь.

Дежнёв полез за муфтой, задел коленом стенку и осыпал себе весь рукав землёй. На лице у него проступила та ярость, с которой молодой парень сердится на собственное тело сильнее, чем на врага.

— Руки проклятые, ничего не держат. — Дежнёв уставился на пальцы, будто они предали расчёт ещё до встречи с немцем, и снова потянулся за муфтой слишком резко.

Я опустился рядом, спиной к глине. Лыков продолжал наблюдать из-за бруствера. Слова вроде «не бойся» были бы прямой ложью: я сам слышал гибель соседнего орудия и знал, что осколок выбирает без спора и без правил. Поэтому я положил ладонь Дежнёву на плечо и подержал, пока дрожь под выцветшей гимнастёркой не осела. Он сначала напрягся, будто ждал окрика, потом всё-таки позволил плечу опуститься.

— Гриша, муфту подними и вернись к работе, — потребовал я, удерживая ладонь на его плече. — Пока ты злишься на руки, банник лежит разобранный.

Дежнёв посмотрел на меня исподлобья, и в этом взгляде было больше сил, чем в его руках.

— Сам вижу. — Дежнёв вскинул на меня глаза, но злость уже получила предмет; он заставил пальцы разжаться перед новым хватом.

— Вот и хорошо. Подними и проверь резьбу. Землёй забьёт — при следующей чистке заест, а чистить будем после боя, в темноте и быстро.

Он поднял деталь двумя руками, вытер о край гимнастёрки, провёл ногтем по виткам, наклонив голову.

— Резьба целая, земля только в первом витке. — Дежнёв поднёс муфту к свету над ровиком и сам нашёл, что именно должен исправить.

— Ветошью, — подсказал Бузыкин и подвинул ему чистый лоскут коленом. — Рука дрожит, зато резьба никуда не убегает. Удобная работа для нашего положения.

Дежнёв фыркнул, взял ветошь, прочистил желобок и попробовал навинтить муфту на банник. С первого раза металл пошёл криво, закусил. Он остановился, выдохнул через нос, начал сначала, придерживая ладонью снизу. Резьба легла ровно.

— Села ровно, — доложил Дежнёв, дважды провернув муфту до рабочего места.

Подниматься в тесноте пришлось боком; локоть задел стенку, и земля посыпалась Дежнёву прямо на очищенную деталь. Он прикрыл муфту ладонью и посмотрел на меня уже без прежней беспомощной злости — с обычной досадой человека, которому мешают работать.

— Положи справа от затвора, где возьмёшь вслепую, — сказал я. — Потом помоги Сычёву проверить укладку в кузове.

Он уже двигался. Сначала уложил банник справа, потом закрыл глаза и нашёл муфту на ощупь, поправил на полладони и снова проверил. Лишь после этого пополз к машине. Бузыкин глянул ему вслед, потёр щетину на подбородке и произнёс негромко, куда-то в стенку ровика:

— Приданое спасено.

— Ты его нарочно поддел? — Я подобрал со дна ровика лоскут, который Бузыкин минуту назад подвинул Дежнёву коленом, и вернул ему в ладонь.

— А как же. — Бузыкин пожал плечами так, будто речь шла о разведённом костре. — Он сейчас на себя злее, чем на немца. Пусть уж на меня немного перекинет, мне не убудет. Злой человек хоть шевелится, а тихого потом от казённика не отдерёшь.

Снаружи Лыков позвал Кулагу. Я пропустил Бузыкина вперёд, поднялся следом и сразу пригнулся за колесом: над позицией ещё посвистывали редкие пули, ленивые, шальные, но от этого не менее смертоносные. От ровика до ниш было десятка полтора шагов, и прошли мы их по одному, выбирая прикрытие щита и станин.

Передок стоял в выемке за орудием, порожний, как ему и положено. Обе ниши были открыты ровно настолько, чтобы Кулага, Пестов и Сычёв дотянулись до укладки, и ни на палец шире. Я занял место у колеса, откуда видел разом опушку и их руки.

Кулага провёл ладонью по первому ряду, касаясь каждого головного колпачка, как касаются лба у спящих детей.

— Пять снарядов. Взрыватели на месте.

Сычёв присел у второго ряда и по одному тронул донца гильз.

— Пять зарядов. Третья лежит криво.

Он приподнял её, осмотрел латунный бок против света, выгреб из-под донца комок глины и уложил обратно. Гильза легла ровно, вплотную к соседней.

— Теперь пойдёт, — сказал он себе.

Пестов, уже с серой повязкой над бровью, прошёл вдоль обеих ниш и подёргал каждый упорный колышек отдельно. Бузыкин заглянул через его плечо.

— Значит, хозяйство у нас такое: пять женихов и пять невест. Одни без других только место в доме занимают.

— Женить их перед казёнником будем? — Пестов прижал повязку, которая опять поползла на глаз.

— Дежнёв обвенчает, я за ними затвор закрою. Лыков благословит, если день будет добрый.

Кулага положил на правую нишу обе жерди и придавил их сверху пластом дёрна.

— Ты лучше счёт не заболтай. Было шесть комплектов. Один ушёл по броневику. В нишах пять полных.

— Митрофан, — Бузыкин положил ладонь на грудь, — в твоих словах совсем нет музыки. Зато арифметика здоровая.

Я стоял у колеса и вдруг услышал в собственном горле смешок. Он вышел негромким, хрипловатым, совсем не тем, каким я привык отдавать команды в прежней жизни — за бетонной коробкой над затопленным карьером. Там остались восемнадцать лет службы, остались жена Ольга и дочка Даша, остался мир, казавшийся незыблемым, пока не рухнуло перекрытие. А здесь, в октябре сорок первого под Вязьмой, вокруг меня стояли простые мужики, у каждого из которых за спиной была своя семья, своя деревня или завод, и вся их жизнь сейчас держалась на пяти оставшихся снарядах и этой гаубице. Я замер на мгновение от чужого звука своего голоса, но Бузыкин уже повернул ко мне голову.

— Вот. Наводчик подтверждает: пять звучит богато, пока не спросишь, на сколько целей.

Ерохин выглянул из-за щита, придерживая пустой футляр прицела локтем.

— На одну плохую или на пять хороших.

— Плохих сегодня много. — Сычёв закрыл вторую нишу и прижал дёрн коленом. — Поэтому бережём хороших.

Разрыв лёг за дорогой, ближе, чем все предыдущие. Воздух прошёл низом над нишами, дёрн на перекрытиях не сдвинулся, и по щиту прошла мелкая дробь земли. Смех оборвался сам, без чьей-либо команды: у меня в животе сжалось знакомое ожидание следующего прилёта, и я по лицам увидел, что оно сжалось у всех одинаково.

— В ровик, — Лыков поднял руку. — Кулага, последнее перекрытие. Сычёв, проверь оба.

Мы пошли по двое. Ерохин уже спустил футляр в ровик; я пропустил его плечо, поставил сапог к краю и потянулся рукой к ступеньке. До неё оставался один шаг.

Первая мина ударила в мягкую землю перед щитом. Грязь поднялась тёмным веером, шлёпнула по металлу и накрыла прицел целиком. Удар толкнул меня плечом в стенку ровика, я сполз вниз и вжался, освобождая проход тем, кто ещё оставался наверху.

— В укрытие! — приказал Лыков сверху. — Сычёв, ниши!

Сычёв прижал ладонями оба перекрытия, проверил, что дёрн лежит внахлёст и нигде не открывает щели, и только после этого прыгнул к нам. Вторая мина разорвалась ближе. Осколки прошили бруствер, по щиту прошёл злой звенящий росчерк. Ерохин втиснулся между мной и Пестовым, прижимая к груди снятый с крепления прицел. Пустой футляр он зажал коленями: укладывать стекло в гнездо под разрывами было нельзя.

Над землёй потянуло гарью. Между ящиком с ветошью и колесом орудия показался тонкий язык огня, сначала бледный на солнце, потом рыжий.

— Ветошь у ниши горит! — Пестов ткнул окровавленной ладонью между ящиком и колесом, отдавая Сычёву точное место, а не один испуг.

Я развернул плечи к проходу и успел только назвать Сычёва. Он оттолкнулся от стенки вместе с моим голосом, уже держа железный крючок, выдернул тлеющий лоскут и отшвырнул на голую землю подальше от перекрытий. Я потянулся схватить его за полу — ладонь поймала пустоту: между нами легли два открытых шага. Сычёв накрыл лоскут сапогом, провернул подошву и стоял, пока не исчез последний дым.

Третья мина пришла туда, где он только что стоял. Лыков поймал его за пояс и втянул в ровик; обоих обдало землёй.

— Сычёв, ниши целы? — Лыков отплёвывался землёй и держал бойца за пояс, не давая снова выскочить без доклада.

— Целы, товарищ сержант. Вынес только горящую ветошь. — Сычёв показал крючком на закрытые перекрытия, доказывая, что огонь не добрался до боекомплекта.

— Один вынес, — сказал Лыков ему в ухо, — а хоронить нас всех бы пришлось. В другой раз кричи. Кричи и делай, но кричи.

— Понял: в следующий раз сначала зову расчёт, потом лезу. — Сычёв спрятал крючок у стенки ровика, принимая не выговор, а новый порядок действия.

Четвёртый разрыв лёг дальше за позицией, пятый ушёл к дороге. Миномётный огонь шагал в сторону, обыскивая соседний участок. После каждого хлопка тело ждало следующего ближе и отпускало только тогда, когда земля вздрагивала вдали; между этими двумя состояниями умещалась вся наша жизнь на ближайшие минуты. В ровике никто не спешил подниматься.

Лыков отсчитал ещё один интервал одними губами, поднял каску на штыке над бруствером и держал её там неподвижно. Мы смотрели не на каску — на его запястье, готовое отдёрнуть штык. Выстрела не последовало.

— По себе, — тихо сказал он, не опуская каски. — Руки, ноги. Кто задет — сейчас говори, не через час.

Мы ощупывали себя в тесноте, не вставая. Я провёл ладонями по бокам, под мышками, по шее — там, где человек часто не чувствует раны, пока не увидит крови на пальцах. На левом предплечье ткань была мокрой, но пахла землёй. Ерохин молча показал целые пальцы. Пестов коснулся повязки над бровью и посмотрел на ладонь — чисто. Сычёв перевёл дыхание и поднял почерневший крючок, будто предъявляя единственную пострадавшую сторону.

— Дёрн не занялся. Ветошь горела снаружи, вся.

— Потом проверишь каждую тряпку, — ответил Лыков. — Сейчас берём только то, без чего не уйдём.

Я выглянул чуть ниже каски и собрал картину по частям, как собирают её после каждого налёта. Снятый прицел у Ерохина, линза прикрыта ладонью; пустой футляр цел. Осколочная борозда на щите уходит вбок и до механизма не доходит. Передок цел, обе ниши закрыты, дёрн на месте. Люди на месте, орудие может катиться, короткое окно открывается прямо сейчас.

Решение сержанта я услышал прежде команды: он убрал каску и посмотрел не на опушку, а на дорогу к тягачу.

— К орудию по двое, — распорядился Лыков. — Сначала Сычёв с Кулагой, проверить передок и сцепные узлы. Потом остальные. Гилёв!

Из ложбины за кустами отозвались не сразу и не голосом: сначала там зашуршала маскировочная сеть, потом поднялась над кустом рука с растопыренными пальцами — слышу, иду.

Сычёв выполз наружу, всё ещё держа в кулаке почерневший крючок. Пестов посмотрел на него и выдохнул:

— Ты огонь первым увидел.

— Он яркий. — Сычёв прошёлся ладонью по жердям перекрытия, укладывая их плотнее. — Смотреть надо.

Лыков поднялся последним. Я выбрался перед ним, принял от Ерохина снятый прицел и прикрыл его собой, пока он переставлял ногу через осыпавшийся край. Весь щит был исчерчен свежими светлыми царапинами, будто по нему прошлись крупной тёркой. Я провёл пальцем по одной: металл тёплый, но не пробитый. У щита Ерохин раскрыл футляр, я уложил прицел в войлочное гнездо, и он дёрнул оба замка.

— Позицию нашли, — сказал Лыков, оглядывая дорогу за кустами. — Второй серией накроют точнее. Снимаемся.

До тягача мы шли не бегом, а короткими перебежками, и каждую я отмерял себе заранее: от воронки до куста, от куста до бугра, где земля выше колена. Бежать по прямой означало отдать миномётчику готовую поправку. Я нёс футляр прицела под мышкой и на каждой остановке оборачивался на дорогу: обстрел сместился, но мог вернуться на любое обнаруженное движение.

Кулага бежал тяжело, разгоняясь долго и останавливаясь ещё дольше; на второй перебежке он оступился, и я поймал его за плечевой ремень, а он в ответ вцепился мне в предплечье так, что осталось пять белых пятен.

— Спасибо, — сказал он, отдышавшись. — Ноги сегодня чужие.

— У меня тоже, — ответил я чистую правду и заработал первый одобрительный взгляд за этот день.

В ложбине под маскировочной сетью проступили гусеницы СТЗ-5. Между машиной и орудием лежал открытый кусок земли, который нам предстояло пройти уже связкой, и я невольно измерил его глазами: шагов сорок, ни куста, ни складки.

Гилёв снимал ветви с машины не одним движением, как срывал бы человек торопливый. Сначала взял верхние, не ломая, и сложил их у колеи комлями в одну сторону — для повторной маскировки. Потом сдёрнул сеть назад, за кабину, на пустой кузов, и, прежде чем сесть, наклонился и проверил, не намотался ли край сети на гусеницу. Лишь после этого поднялся на своё место и включил стартер.

Мы ждали звука, пригнувшись под бортом. На первом обороте стартера я перестал дышать; рёбра удержали воздух сами, а слух отрезал миномётные хлопки, голоса и скрежет передка, оставив один чужой мотор. Так на медкомиссии ждёшь первого удара собственного сердца и уже по паузе понимаешь, когда будет второй.

Двигатель схватил сразу, выпустил сизый клуб и перешёл на ровный тяжёлый рокот. В груди у меня отпустило: не заведись он с первого раза, окно между сериями закрылось бы прямо над неподвижной М-10, и весь наш день кончился бы здесь.

— Давление есть. — Гилёв постучал пальцем по прибору, не глядя на нас. — Но из ложбины выхожу на первой. Не толпитесь перед гусеницей, я вас оттуда не вижу и потом не отмою.

— Сначала к орудию пустым, — решил Лыков. — Передок подадим следом.

Гилёв показал два пальца — понял — и вывел тягач из-под сети. Я пошёл впереди сбоку, выбирая колею почище: один осколок лежал ребром, как нож, я пнул его в траву, второй, покрупнее, поднял и отбросил за куст. От ложбины до позиции машина шла меньше минуты, но за эту минуту миномётчик успевал сделать полный новый расчёт, и мы слушали не мотор, а даль — ждали характерного хлопка выстрела.

Он не пришёл.

Лыков движениями ладоней управлял манёврами тягача, потому что кричать теперь пришлось бы громче двигателя.

— Живой! — крикнул Гилёв поверх рокота, осаживая гусеничный тягач кормой к нишам, без лишнего доворота.

Боеприпас шёл первым. Гилёв откинул задний борт, а Пестов перелез через него и встал у передней стенки.

— Снаряды к кабине, головками в одну сторону, — распорядился Лыков от колеса. — Гильзы отдельно, за доской. Кулага носит, Сычёв подаёт, Пестов кладёт. По одному и не бегом.

Кулага брал снаряд из ниши обоими предплечьями, доносил до борта и поднимал ровно на высоту кузова, ни на палец выше. Пестов принимал и укладывал вдоль хода, головкой вперёд, тесня ряд к передней стенке. Пять раз туда и пять обратно; на третьем ходу Кулага перестал разгибаться до конца, и было видно, чего ему это стоит. Гильзы Сычёв носил по одной, обеими руками у пояса, донцем вперёд, и ставил их за поперечную доску — ту самую, что мы весь день подкладывали под колёса, а Дежнёв сейчас расклинил её между бортами.

— Проложи, — сказал я Пестову и подал ему свёрнутую скатку. — Между рядом и бортом. На ходу они пойдут туда.

Он проложил. Бузыкин пустил поверх снарядов верёвку, притянул её в два оборота к скобам борта и дёрнул каждую петлю отдельно. Я налёг ладонью на крайний снаряд и качнул ряд. Ряд не пошёл.

— Пять и пять, притянуты, — доложил Бузыкин. — Ни один не покатится.

Только после этого Кулага и Сычёв выкатили передок на дорогу. Порожний, он пошёл легче, чем я ждал, но на мягком краю ложбины колёса всё-таки засели, и мне пришлось отложить футляр и подставить плечо под дышло. Дерево вошло в ключицу тупо и знакомо. Бузыкин с Дежнёвым закрепили затвор и походные стопоры. Ерохин принял у меня футляр с прицелом, дёрнул оба замка и перевесил ремень через плечо.

Ствол оттянули и закрепили по-походному. Мы с Кулагой свели станины, сняли летние сошники и закрепили их на станинах. Подняли хобот на передок, подвели сцепную петлю к шкворню.

Я знал вес каждой рукояти прежде, чем брался за неё. Ладонь сама нашла фиксатор под слоем грязи, большой палец нажал именно туда, где пружина уже поддавалась тысячам прежних движений. Память чужого тела вела меня через порядок работы уверенно, как поводырь, но решение довериться ей всё-таки принимал я. Поэтому, удержав станину, пока Сычёв вводил шкворень, я заставил себя проверить отверстие взглядом, а не ощущением, и отпустил только после контрольного рывка. Шкворень не вышел. Тогда я ударил по нему ладонью — держит.

— Ты сегодня всё дважды щупаешь. — Сычёв качнул шкворень пальцем, проверяя уже мою проверку, и руки не убрал, пока металл не ответил ему упором.

— Один раз щупает тот, кто уверен. Я пока не уверен. — Я ударил по головке шкворня ладонью ещё раз, теперь при нём, чтобы он услышал звук, а не поверил моему слову.

— Правильно, — сказал он серьёзно. — Я тоже дважды. Только молчу.

Теперь передок с орудием надо было подать к тягачу. Кулага встал у дышла, Пестов и Сычёв взялись за колёса. Боеприпас лежал в кузове, но легче от этого не стало: за передком шла гаубица, и четыре тонны с лишним мы катили руками по раскисшей колее. На с виду небольшой луже колесо передка провалилось по ступицу. Я подхватил дышло рядом с Кулагой, Дежнёв подложил доску, Бузыкин налёг с другой стороны. Мы вывели колесо на доску и подвели дышло к задней сцепке тягача.

— Кулага, заведи отверстие под шкворень, — сказал Сычёв, уже удерживая палец у сцепной петли.

— Вижу отверстие, — ответил Кулага. — Ниже на палец.

Гилёв подал тягач назад ровно настолько, чтобы связка ослабла, и держал сцепление, не оборачиваясь: он вёл машину по нашим голосам. Сычёв ввёл шкворень, повернул запор. Пестов дёрнул дышло на себя, я в сторону. Соединение не подалось.

— Тягач, передок, орудие — вся связка держит, — сказал Лыков, обойдя её кругом и потрогав каждый узел. — Стопоры стоят. Пять комплектов в кузове, притянуты. Люди по местам.

Гилёв приподнял ладонь над рычагами и дождался взгляда Лыкова.

— Товарищ сержант, дорога свободна? Если выберу сцепку, второй раз здесь не выровняюсь.

Лыков проверил открытый участок до первого куста и рубанул ладонью вперёд.

— Свободна. Давай одним ходом.

Тягач натянул сцепку. Сначала покатился передок, затем дрогнула тяжёлая гаубица; колёса с хрустом прошли по обломкам бруствера, разваливая нашу дневную работу. Расчёт двинулся вдоль связки, сохраняя промежутки.

За спиной ударила мина. Я пригнулся, горячая земля сыпанула за ворот и застряла между тканью и кожей. Хотелось рвануть ворот и вытряхнуть её, но обе руки держали станину, пока сцепка натягивалась, и я оставил жжение себе. Вторая мина накрыла оставленный ровик и разметала брёвна перекрытия.

Глава 4

Задержись Сычёв у тлеющей ветоши на минуту дольше — он остался бы там. Эта мысль ударила меня холодом сильнее самого разрыва, и я оттолкнулся сапогом и пошёл ближе к колесу, потому что рядом с работающим железом такие мысли думаются быстрее.

Гилёв прибавил газ. Мотор взревел, гусеницы вгрызлись в подъём к просёлку. Лыков шёл у кабины и показывал направление рукой; орудийная позиция исчезла за кустами, когда следующий разрыв ударил точно в то место, где минуту назад стоял передок. Волна дошла до дороги уже слабым толчком в спину.

Никто не остановился посмотреть. Доказательством правильного решения было то, что вся связка продолжала двигаться.

На подъёме к просёлку я шёл вплотную к колесу: узкая колея не оставляла места ни для чего, кроме железа и одного человека рядом с ним. Наверху Лыков махнул расходиться.

Дорога тянулась между ржаным полем и полосой низкого ельника. Октябрьская рожь стояла неубранной, перезрелой, местами полёгшей от дождей, и по ней было видно, где вчера прошла чужая броня. Немецкие мины ложились по обочинам с большими промежутками — то ближе к нам, то дальше, — и по этому разбросу читалось, что миномётчик потерял точное положение и теперь ощупывает просёлок вслепую, наугад, по площади.

Пока я прикидывал, как развести людей от заметной связки, Лыков уже растянул расчёт по дороге.

— По десять шагов! У колёс не собираться. Дежнёв, к передку не липни, его видно лучше тебя.

Дежнёв отскочил от левого колеса и побежал по стерне, высоко поднимая ноги. Бузыкин шёл сзади, держа винтовку на сгибе локтя, как держат косу по дороге на покос.

— Гриша, береги сапоги. До Москвы пешком далеко, новые по дороге не выдадут.

— А ты мои уже присмотрел? — Дежнёв оглянулся, не сбивая шага.

— По наследству велики. Выживи назло снабжению, оно этого страсть как не любит.

Очередная мина ударила впереди, метрах в тридцати от колеи. Гилёв отвернул тягач к самому ельнику, орудийные колёса сползли в мягкую кромку дороги, зацепили её краем обода и удержались. Из-за поля ударила винтовка. Пуля прошла между мной и передком с тем коротким сухим звуком, который слышишь уже после того, как она мимо.

Боец приданного охранения рухнул в стерню и вытянул руку к дальнему стогу.

— Наблюдатель у копны! По тягачу работает!

Пехотинцы посыпались вдоль канавы. Я лёг за неглубоким гребнем, где земля была выброшена плугом, и поймал в прицел дальний стог — тёмный, растрёпанный, с провалившейся макушкой. У его основания темнело пятно чуть плотнее тени.

Второй выстрел от копны прошёл выше и правее: он бил не по нам, а по тягачу, по самой заметной цели, и это сказало мне о нём больше, чем прицел. Он был один и работал по машине; значит, ждал не боя, а того, чтобы связка встала посреди поля.

— Он по мотору бьёт, — сказал я Лыкову, не оборачиваясь. — Гилёва прикрыть.

— Слышал, Гилёв? — крикнул сержант. — Ниже к рычагам и веди, машину не бросай!

— Я и так уже с рычагами обнимаюсь, — донеслось из кабины.

Несколько винтовок дали залп по стогу вразнобой. Соломенная труха взлетела и осела, пятно у основания не шевельнулось. Стрелять всем сразу по стогу — значит греть солому: пули уходили в рыхлое, не задевая того, кто сидел за плотной, слежавшейся сердцевиной.

Я подтянул локти и посмотрел иначе — не на копну, а на землю вокруг неё. Слева от стога тянулась старая межа с бурьяном, и по ней он и пришёл сюда затемно; по ней же собирался уходить. Справа лежало открытое жнивьё.

— Товарищ сержант, он уйдёт по меже слева, — доложил я, не отрываясь от прицела. — Предлагаю двумя стволами держать межу, остальным редко бить по низу копны. Дым его выгонит.

Лыков скользнул биноклем по меже и сразу принял решение:

— Кулага, Сычёв — межа. Остальные по низу, редко, экономно. Патроны сегодня дороже наблюдателя.

Мы дали ещё десяток выстрелов вдоль основания копны. Солома начала тлеть от трассирующей у кого-то в обойме, и тонкий белый дым потянуло к меже. Наблюдатель просидел в этом дыму, сколько мог, — не больше полуминуты, — потом заворочался, и я увидел, как из-за стога выдвинулось плечо и следом сапог.

Он побежал по меже, пригибаясь, короткими рывками, и бежал грамотно, от куста к кусту. Кулага взял его на третьем рывке. Человек упал в бурьян и больше не поднялся, а винтовка осталась лежать отдельно, поперёк межи, тёмным штрихом.

— Готов, — сказал Кулага без всякого удовольствия и передёрнул затвор. — Хорошо ты его выкурил, наводчик. Я бы полдня в этот стог стрелял.

— Стог мокрый внутри, — ответил я. — Солома снаружи горит, а середина только парит. Его дым выгнал, не пули.

— Товарищ сержант. — Я поднялся на колено, не выходя из-за гребня. — Прошу три минуты и одного человека.

— За винтовкой его? — Лыков уже разворачивался к машине. — Гурьев, я утром никого к мотоциклу не пустил и тебя в бурьян не пущу.

— Не за винтовкой. — Я показал стволом на межу, где поперёк бурьяна лежал тёмный штрих. — Товарищ сержант, он сидел в этом стогу с ночи и смотрел на нашу дорогу. Такие люди не смотрят просто так, они пишут. Мне нужен не его карабин, а то, что у него в кармане.

Лыков остановился.

Я смотрел, как он считает: три минуты, открытая межа, дым, который уже тянет вдоль неё, и наблюдатель, который может оказаться не один. Он считал те же секунды, что и я, и при этом видел то, чего не видел я, — всю колонну целиком.

— Кулага с тобой. — Он поднял два пальца. — Идёшь по дыму, возвращаешься по дыму. Если оттуда ударят второй раз — ложитесь и лежите, я вас вытаскивать не пойду.

Мы прошли эти сто двадцать шагов под белой полосой, которую тянуло с горящей копны на межу, и прошли их не бегом: бегущий в дыму человек выскакивает из него раньше, чем успевает сообразить.

Наблюдатель лежал лицом вниз, головой к нашей дороге. Ему было лет тридцать, у него были аккуратно подшитые обмотки, и подшивал он их сам, стежком через край. Карабин лежал отдельно, поперёк межи.

Кулага встал надо мной спиной к дыму и взял на себя тот край, откуда мог прийти второй.

В левом нагрудном кармане у наблюдателя оказалась сложенная вчетверо картонка, и на ней карандашом были нарисованы три коротких чёрточки вдоль длинной кривой линии, и против каждой чёрточки стояло число.

Я смотрел на эту картонку секунды три, и у меня внутри стало холодно и очень ясно.

Это была не карта. Это была рабочая карточка миномётчика — три пристрелянные точки на нашей дороге и дальности до них. Линия была наша колея: я узнал её по излому у копны и по развилке в конце.

— Митрофан, отходим. Я взял.

Мы вернулись по той же полосе дыма, и на последних шагах она нас всё-таки выдала: от опушки ударили дважды, высоко и зло, и мы упали в борозду и пролежали в ней, пока Пестов и Сычёв не отогнали стрелка с нашего края.

Лыков ждал меня у гусеницы.

Я развернул картонку на тёплом борту кузова и придавил её ладонью, чтобы не унесло.

— Вот наша дорога. Вот три отметки: у копны, у поворота и вот здесь, в лощине, где просёлок сужается. — Я вёл ногтем от чёрточки к чёрточке. — Это места, по которым он уже пристрелялся и по которым положит серию, не считая заново. Ему на них нужно полминуты.

— А между ними?

— А между ними он будет искать. — Я сложил картонку и отдал ему. — Товарищ сержант, нам теперь нельзя останавливаться в трёх местах на этой дороге. Между ними можно выиграть время, но засиживаться нигде не стоит.

Лыков сунул картонку за отворот и поднял руку Гилёву.

— Ходу! Прикрытие само отойдёт.

Я бежал по стерне, и жёсткие стебли хлестали по голенищам сапог. Лёгкие жгло, гимнастёрка прилипла к спине холодной тряпкой. Тело Гурьева было выносливым, но не свежим: под правым ребром резало на каждом вдохе, и резало давно, с самого утра, которого я не помнил. Я перестал хватать воздух ртом, укоротил шаг, поймал дыхание в такт — два шага вдох, три выдох — и решил держаться у передка, пока дорога снова не укроет нас.

Тягач перевалил корень, и в кузове под верёвкой глухо стукнуло железо о железо. Удар отдался под грудиной прежде, чем гусеница снова легла на грунт: пять взрывателей ехали впереди меня, за спиной у Гилёва, и одна ослабшая петля могла превратить наш отход в подрыв собственного расчёта. Я назначил себе стяжку на первой складке дороги. Сычёв услышал стук тоже и догнал меня.

— Верёвка держит, ряд стоит. Я смотрел с подножки.

— На следующей яме ещё раз посмотри. — Я перехватил ремень винтовки, чтобы он не бил по бедру в такт бегу, и подстроил шаг под его: говорить на ходу удобнее тому, кто идёт в чужом ритме.

— Посмотрю. — Он бежал легко, экономно, чуть косолапя. — Я эту верёвку во сне вижу. Развязывается и высыпает.

Разрывы остались позади. Просёлок нырнул в неглубокую лощину, и люди один за другим потянулись ближе к дороге, всё ещё держа назначенные интервалы.

Здесь дорога сужалась между двумя глинистыми откосами, ветра не было, и после открытой стерни лощина показалась комнатой с закрытой дверью. Кто-то впереди уже сбавил шаг. Гилёв снял газ.

— Не здесь! — Я вышел из-за колеса на середину колеи, чтобы меня видели и с головы, и с хвоста. — Товарищ сержант, это его третья отметка!

Лыков не переспросил. Он выбросил руку вперёд, вдоль лощины, и пошёл по колонне сам, поднимая людей за плечи.

— Не стоять! Никому не стоять! Проходим лощину насквозь!

Гилёв прибавил, и связка вытянулась и пошла, и последние повозки выбрались из откосов уже на подъёме.

Серия легла через полторы минуты после того, как мы её прошли.

Четыре мины одна за другой встали точно в узком месте, между откосами, там, где всякая усталая колонна останавливается перевести дух. Земля из лощины поднялась столбом и осела на дорогу позади нас, и по этой осевшей земле ещё долго ничего не двигалось.

Бузыкин оглянулся и некоторое время шёл спиной вперёд.

— Митрофан. — Он всё-таки развернулся по ходу. — Ты у него что взял-то? Бумажку?

— Бумажку. — Кулага не обернулся вовсе. — Такую, что я теперь на этой дороге сяду только там, где Матвей разрешит.

На ближайшем ровном я поднялся на подножку и прошёл ладонью по стяжке от узла до узла; Сычёв придержал меня за пояс, пока я на ходу добирал слабину. Верёвка не подалась. Мы обменялись кивками и разошлись по своим сторонам, не останавливая связку.

Внизу лощины дорогу перегородила разбитая подвода. Лошадей уже не было — ни живых, ни мёртвых, только обрывки постромок в грязи. Передняя ось лежала поперёк колеи, одно колесо ещё покачивалось от недавнего толчка. Справа поднимался сырой глинистый склон, слева начиналась чёрная жижа с редкими кочками.

Пехота проходила между оглоблей по одному, боком. Гусеничный СТЗ-5 с гаубицей там не помещался.

Гилёв сбросил газ и остановил тягач до спуска, чтобы тяжесть орудия не толкнула машину на препятствие. Лыков дошёл до подводы и попробовал поднять оглоблю. Дерево было целым, железная оковка намертво зажата под осью.

— Гурьев, видишь объезд хоть на ширину гусеницы? — Лыков продолжал держать оглоблю на весу, показывая мне точную линию, которую предлагал проверить; надежды в голосе не было, но без моей оценки он тягач не посылал.

Я спустился к левой кромке и воткнул штык в грязь. Он ушёл почти до рукояти, не встретив дна. Тогда я сделал шаг правее и проверил склон каблуком: верх держал, а колея под гусеницей могла осыпаться и стащить всю связку боком к болоту.

— Слева сядем, — сказал я. — Справа тягач пройдёт, а орудийное колесо упрётся в ось. Значит, снимать оглоблю или тащить всю подводу.

Лыков мою оценку выслушал, но за команду машине не принял. Он позвал Гилёва, и тот сам прошёл будущую линию гусениц, глядя под ноги и трогая землю носком.

— Тягач проведу по склону, — решил он. — Но сначала уберите верхнее колесо. Если оно покатится под гусеницу, развернёт меня к болоту, и тогда уже не я вас, а вы меня вытаскивать будете.

Кулага приподнял край брезента и замер.

Мы не видели возчика с дороги: между кузовом и откосом темнели растоптанные, не по уставу, свои сапоги, затылок закрывала тёмная корка. Лет ему было под пятьдесят, борода росла клоками.

Из-под брезента показалась ладонь, всё ещё сжимавшая оборванную вожжу. Моя рука на ваге ослабла; ещё секунду я видел перед собой ось, которую надо снять, и уже видел человека, через которого нельзя начинать эту работу.

— Человек под кузовом, — сказал я Лыкову и поднял ладонь Гилёву: держать тормоз. — Сначала проверю его. Потом трос.

Гилёв оставил передачу выключенной. Сычёв положил обух на землю, Кулага удержал край брезента. Решение остановило работу до того, как пришла жалость: живому здесь требовались руки немедленно, мёртвому — хотя бы место вне колеи.

Я присел и прошёл по нему тем порядком, который у меня в пальцах жил отдельно от головы: затылок, шея, температура кисти. Кожа отдавала холодом до самой кости, значит, он лежал здесь с ночи и осколок взял его прежде лошадей. Восемнадцать лет меня учили извлекать из мёртвого человека сведения о том, что случилось с живыми, и сейчас эта выучка сработала быстрее жалости. Жалость подошла следом, отдельно, и села под грудиной вместе с простой арифметикой: подвода вышла на эту дорогу с грузом, и кто-то на том конце ждал её всю ночь, ждёт сейчас и будет ждать завтра, а мы через минуту столкнём её в болото и уедем.

— В сторону его, осторожно, — сказал Лыков. — Потом повозку.

Мы с Кулагой расстелили плащ-палатку, перевернули человека на неё и перенесли под дерево, выше воды. Он оказался лёгким и неудобным, как всякий мёртвый. Пестов снял с его плеча вещмешок, положил рядом и ничего не открыл. Дежнёв вытащил из грязи вожжу, обмыл её в луже и сложил у старика на груди.

— Гриша, зачем вожжу ему на грудь? — спросил Бузыкин, придерживая край плащ-палатки.

— Пусть с ней. — Дежнёв разгладил мокрый ремень на чужой гимнастёрке и встретил взгляд Бузыкина. — Он её до конца держал. Я дольше минуты не прошу.

Я посмотрел на мягкую землю под деревом и уже прикинул, сколько штыков возьмёт неглубокая могила. Следующий миномётный хлопок пришёл из-за ржаного поля; до падения оставалось меньше минуты, а связка всё ещё стояла перед осью.

— Здесь копать начнём — здесь же рядом ляжем, — сказал Лыков, проследив мой взгляд. — Убираем его выше воды, вещмешок рядом. Дорогу откроем и уйдём.

После этого Сычёв взялся выбивать чеку из ступицы. Металл не шёл. Бузыкин держал ось, я бил обухом лопаты, и первые два удара ушли впустую, потому что лопата соскальзывала по мокрому железу. Я вытер обух о штанину, взял короче и ударил снова. На третьем ударе чека сдвинулась, на пятом вылетела в грязь и утонула.

Колесо оказалось тяжелее, чем выглядело. Оно качнулось на нас всей массой, Кулага принял обод плечом и охнул, я подхватил снизу, Сычёв поймал сбоку; втроём мы отвели его к дереву и положили плашмя, ободом в землю.

— В хозяйстве бы такое, — сказал Кулага, растирая плечо. — Дубовое.

Оглоблю всё равно держала оковка. Гилёв подал тягач на два метра вперёд и остановился. Мы зацепили короткий трос за раму подводы, другой конец — за задний крюк машины. Орудие оставалось в связке, поэтому резкая тяга исключалась: рвануть означало ударить по сцепке всей массой гаубицы.

— Малый газ, — сказал Гилёв, встав на подножку и оглядывая нас поимённо. — Все из петли троса. Лопнет — срежет ноги, как коса.

Я проверил, что Дежнёв отошёл за щит, и сам встал у откоса, выше линии троса. Стальная нить натянулась и запела на низкой ноте. Рама подводы сначала только врезалась в землю, вспахивая её углом, потом мокрая ось вышла из колеи с длинным чавкающим звуком. Гилёв протащил подводу на ширину ладони, остановился, дал тросу ослабнуть.

— Ещё раз, зацеп выше, — сказал он, и мы переставили петлю к самому борту.

Вторым натяжением подвода ушла к болоту и открыла правую половину дороги.

— Хватит. — Лыков поднял руку. — Трос снять с подводы, бухту оставить на заднем крюке. Гилёв проходит один раз, без остановки. Люди страхуют орудийное колесо со склона.

Я занял место у правого колеса М-10 вместе с Сычёвым. Когда тягач пошёл по косому месту, гаубица накренилась в нашу сторону, и вся её тяжесть встала над нами наклонной чёрной стеной. Руками такое не держат. Мы подставили ваги к ободу, задавая колесу твёрдую грань, по которой оно могло идти.

Земля посыпалась из-под сапог. Одна вага ушла глубоко в глину и заклинилась; я разжал пальцы и отпустил её, взял вторую. Решение потерять рычаг спасло мне кисть: через полсекунды обод прошёл ровно там, где была бы рука.

Колесо разминулось с осью подводы на две ладони. Передок качнулся и тоже выбрался на твёрдое.

На другой стороне Гилёв остановился только затем, чтобы Кулага снял трос. Я вернулся за утонувшей вагой, вытянул её из глины обеими руками, упираясь пяткой в откос, и, разогнувшись, увидел под деревом тело возчика с вожжой на груди.

Я забросил вагу на станину и решил при первой воде отмыть с неё глину: скользкий рычаг во второй раз мог не простить.

В лощине стрельба в хвосте колонны сначала звучала далёкой и необязательной. Потом за поворотом ударили одиночные винтовки, зачастили, и один пулемёт дал длинную очередь и захлебнулся на середине.

Дежнёв обернулся на ходу. Ноги ещё не остановились, а плечи уже повело назад; он задел передок локтем и пошёл слишком близко к колесу. Я перехватил его за ремень и вернул на левую сторону.

— Смотри, куда ступаешь. — Ремень его гимнастёрки был мокрым насквозь, и я почувствовал ладонью, как под ним ходят лопатки: он не убегал от боя, он рвался в него спиной вперёд.

— Там наши остались. — Дежнёв не вырвался, но и шага в сторону не сделал, оставив мою руку решать за обоих.

— Поэтому орудие должно уйти с дороги. Держи вагу. — Я развернул его плечом к станине и отпустил только тогда, когда его ладонь легла на рукоять: пустые руки в такую минуту тянут человека назад сильнее любого приказа.

Он хотел ответить, но в хвосте снова ударил пулемёт. Дежнёв вздрогнул всем плечом, перехватил вагу двумя руками и пошёл у левой станины. Теперь каждый следующий выстрел толкал его назад только головой.

Связка продолжала идти. Увидеть арьергард мешали ельник и пыль, поднятая гусеницами. Невидимый бой тянул сильнее мин: там люди оставались ради нашей дороги, а мы не знали, кто стреляет и сколько времени им подарила первая лента.

Гилёв сбросил газ на выбоине. Лыков тут же ударил ладонью по борту кабины.

— Темп держи.

— Я яму обхожу, не бой слушаю, — отозвался Гилёв. — На прямой прибавлю.

Тягач перевалил корень и снова потянул ровно. Орудийное колесо прошло выбоину следом; я подал Дежнёву знак отступить на полшага, и он успел: обод выбросил ком земли уже в пустое место.

Навстречу выбежал связной. Лыков поймал его за ремень, развернул в нашу сторону и пошёл вместе с ним, чтобы не останавливать машину.

— Связной, смотри на меня: что именно осталось сзади? — Лыков удерживал его за ремень и вёл рядом с кабиной, заставляя перейти от паники к докладу.

— Немцы вышли к дороге. — Связной дышал ртом, глаза бегали мимо лица сержанта. — Наши из охранения залегли у мостика. Колонне велено двигаться.

— У мостика сколько наших? Мне решать, нужен ли им ствол или свободная дорога.

— Отделение и двое связных. Поддержка идёт из леса.

— Поддержку сам видел или тебе её обещали? — Лыков подтянул связного ближе, чтобы тот не спрятался за моторным гулом.

Связной сглотнул, заставил себя посмотреть Лыкову в лицо.

— Идёт, товарищ сержант. Я её сам обгонял. Два ручника несут правее мостика.

— Передай голове: четвёртое орудие на ходу. Дорогу не перекрывать.

— Есть: четвёртое на ходу, дорогу не перекрывать. — Связной повторил приказ и только после этого высвободил ремень из руки сержанта.

Связной побежал дальше. Лыков вернулся к тягачу. Кулага встретил его у передка, всё ещё оглядываясь на закрытый поворот.

— Если развернуть ствол, достанем мостик?

Я посмотрел на ельник. Между нами и стрельбой стояла складка дороги, за ней плотные стволы; от мостика не было видно ни дыма, ни верхушек деревьев.

— Прямой цели нет, — сказал я Лыкову. — Поставим орудие поперёк колеи и будем бить на звук. Пять выстрелов уйдут в лес, а арьергарду закроем отход собственной сцепкой.

— Значит, ствол идёт вперёд, — решил сержант. — Кулага, к передку. Пестов, смотри назад правым глазом. Бузыкин, передавай тем, кто отстал: темп прежний, к колёсам не жаться.

Бузыкин повернулся лицом к хвосту и пошёл спиной вперёд, повторяя приказ следующей паре. Пестов сместился к правой обочине. Он придержал повязку пальцем, нашёл просвет между ветвями и опустил руку: теперь правый глаз держал поворот, а не ткань над бровью.

Я слушал бой и мерил промежутки между очередями. Первая длинная лента означала, что пулемёт ещё держит мостик. После неё наступила пауза. Я насчитал семь шагов, восемь, девять. На десятом немецкие винтовки ударили чаще.

— Лента кончилась? — спросил Дежнёв, не отрывая ладони от обода.

— Или меняют позицию. — Я поднял два пальца и придержал их в воздухе, отсчитывая себе паузу так, чтобы он видел счёт и считал вместе со мной.

— А если расчёт…

— Слушай до следующего звука, — перебил я. — Без него ответа всё равно нет.

Под правым ребром снова резануло. Я укоротил шаг, провёл колесо мимо камня и заставил себя считать не людей у мостика, которых не видел, а бой, который ещё слышал. Два одиночных. Короткая очередь. Пауза в три вдоха. Потом наш пулемёт ответил снова — короче, но с того же места.

Глава 5

— Держат, — сказал Пестов со своей обочины.

Справа, глубже в лесу, заговорил второй советский ствол. Он бил короткими очередями с перемещением: одна ближе, следующая уже у самого мостика. Поддержка, которую обогнал связной, дошла. Немецкие винтовки стали редкими и попятились по звуку к ельнику.

Лыков не ускорил тягач сразу. Подождал, пока второй пулемёт даст ещё одну очередь, и только тогда показал Гилёву добавить газ. Сцепка натянулась, люди перешли на быстрый шаг.

Из-за поворота донёсся условный свист отхода — один длинный, два коротких. Пестов повторил его для тех, кто мог не услышать за мотором. Бузыкин принял сигнал дальше по колонне.

— Дышишь? — спросил он, снова поравнявшись со мной. — Ты на дорогу смотрел, а слушал назад. У тебя ухо в другую сторону повёрнуто.

— Считал очереди. — Я разжал пальцы на ремне винтовки и только тут понял, что держал его всю дорогу, как держат поручень в трясущемся кузове.

— Сосчитал? — Бузыкин переложил винтовку на другой локоть и пошёл вплотную, отгораживая меня плечом от колеса: разговаривать у железа он умел, не забывая про железо.

— Подкрепление пришло. Наши отходят. — Второй ствол в лесу дал ещё одну короткую, и я показал в ту сторону подбородком, потому что обе руки были заняты вагой.

— Теперь годится. — Он поправил винтовку на локте и глянул на Дежнёва. — А то начнёшь считать чужие пули вместо своих шагов — ноги встанут, передок наедет и всей арифметике конец.

Дежнёв посмотрел на колесо, прибавил полшага и больше до поворота не оборачивался.

Через несколько минут нас догнал худой боец с порванным рукавом. Он держал винтовку за цевьё, на штыке висел клок травы.

— У мостика отбились! — сообщил он, переходя с бега на шаг рядом с Лыковым и хватая воздух. — Немцы отошли в ельник. У нас один в плечо, его на плащ-палатке понесли. Дорога открыта.

— Отделение идёт? — Лыков не сбавил шага и продолжал идти у кабины, заставляя бойца говорить на ходу.

— Идёт следом. Последняя пара уже снялась. — Боец обернулся на пустой поворот и сам подтвердил себе то, что доложил, только после того, как ничего там не увидел.

Лыков протянул ему флягу. Боец сделал два глотка, вернул и побежал к голове колонны, придерживая штык ладонью.

Ремень врезался в ладонь так глубоко, что пальцы разогнулись только по одному. Я ослабил хват, размял кисть и провёл большим пальцем по красной полосе. Всё время, пока связной говорил о мостике, тело держало винтовку так, будто очередь могла вернуться по ремню.

Я хотел спросить фамилию раненого и уже повернулся к связному, но увидел только его спину у головы колонны. Лыков получил ровно три признака: из охранения, плечо, живой. Я оставил себе эти три и поставил новую задачу — довести орудие так, чтобы минуты, купленные охранением у мостика, имели цену, а не только имя, которого я пока не знал.

— Наш? — спросил Пестов, поправляя повязку над бровью.

— Из охранения, — ответил Лыков. — Плечо. Живой.

Пестов посмотрел назад, хотя ельник давно закрыл и мостик, и всё, что там было. Потом шагнул к орудию и провёл ладонью по щиту — так проверяют вещь, ради которой незнакомые люди оставались у дороги дольше, чем следовало.

Мы прошли ещё один изгиб. Звуки боя растворились в гуле двигателя, и только тогда плечи у людей начали опускаться. На дальнем участке просёлок расширился, Гилёв сбросил газ у заболоченной низины, и связка на несколько минут пошла почти человеческим шагом. Лыков воспользовался передышкой.

— По именам, не числом. — Лыков шёл вдоль движущейся связки и касался каждого там, где назначил ему место. У правого колеса его ладонь легла на мой рукав. — Гурьев?

— Здесь, правое колесо держу, — ответил я и коснулся вагой обода.

У казённика Лыков постучал по походному стопору.

— Дежнёв?

— Здесь, затвор закреплён. — Дежнёв дёрнул стопор и получил от металла короткий твёрдый ответ.

Бузыкин отозвался следом, за ним Ерохин, Кулага, Пестов, Сычёв. Каждый называл себя по-своему: Кулага коротко и глухо, Ерохин с готовностью школьника, Сычёв так тихо, что сержант переспросил.

Гилёв поднял руку из кабины тягача.

— И машина здесь, пока её считают.

Лыков обошёл сцепку по кругу. Ерохин показал закрытый футляр прицела, Сычёв — стяжку в кузове, натянутую в два оборота. Пять снарядов со взрывателями и пять гильз с зарядами лежали двумя отдельными рядами, каждый на своём месте. М-10 шла на колёсах, станины держались, тягач тянул. За дальним изгибом сержант указал под редкие ивы; Гилёв свёл связку с середины дороги, остановил её в низине и заглушил двигатель.

Я прислонился плечом к тёплому щиту на те несколько секунд, пока связка стояла, и позволил телу сказать всё, что оно накопило с утра. Натёртая пятка. Ломота под левой лопаткой. Пустой желудок, подтянувшийся к позвоночнику. Старая мозоль на среднем пальце, которую рукоять маховика находила точно, без промаха, потому что сама её и сделала.

Я разжал затёкшую кисть и снова положил её на рукоять. Средний палец сам попал в вытертую ложбинку; я принял этот хват и перенёс вес с больной пятки на левую ногу.

Гилёв спрыгнул и обошёл машину спереди. Я оттолкнулся от тёплого щита и сместился так, чтобы видеть его руку на радиаторе. Он коснулся металла и сразу отдёрнул ладонь, тряхнув кистью в воздухе.

— На подъёмах греется, товарищ сержант. Стрелка к красному подходила дважды, но пока тянет. Дальше держу вторую, на крутом первую. Погоните быстрее — воду выкинет, и встанем там, где встанем.

Лыков посмотрел на темнеющее небо, на людей, осевших вдоль дороги, на пыльный след позади нас.

— Большого привала не будет. В темноте оторвёмся дальше. Гилёв выбирает передачу, я выбираю дорогу. Все едим здесь. Через десять минут трогаемся.

Бузыкин достал из вещмешка сухарь и постучал им по колесу передка. Звук вышел деревянный.

— Слышишь, Гриша? Тебя спасают от сна государственной коркой.

Дежнёв отломил зубами край и протянул остаток Пестову. Тот сперва отказался, показав на повязку и сказав, что кровь не еда, но Дежнёв сунул сухарь ему прямо в ладонь и отвернулся, чтобы отказ не имел адреса.

Я нашёл в своём вещмешке кусок, откусил и едва прожевал: сухарь был как черепица, а слюны во рту не осталось с полудня. Корка ещё не поддалась, а челюсти уже заныли. Сычёв молча протянул флягу. Я сделал один глоток, услышал, как мало плеснуло внутри, и вернул.

— Матвей, глотни ещё, — Сычёв удержал флягу у моей руки, но не сунул насильно. — Ты сухарь не проглотил, а до ручья ещё идти.

Я прислушался к единственному плеску на дне и вернул горлышко ему.

— Мне хватит.

— Хватит так хватит. — Он спрятал флягу и добавил, глядя вперёд: — К ночи вода будет. Ручьи тут через каждую версту, я по карте помню.

Отведённая под редкие ивы связка оставляла середину дороги свободной. Большого привала Лыков не обещал, но остановка давала Гилёву время послушать мотор, а людям — привести в порядок ноги до темноты. Кулага с Сычёвым легли на краях низины, Пестов сел между ними, оставив правый глаз открытым и повернув голову так, чтобы этот глаз смотрел на поле. Остальные расположились не кругом, а вдоль орудия, и каждый продолжал видеть свой сектор. Кругом здесь не садились: круг хорош там, где есть кому смотреть снаружи.

Пестов снова прижал повязку к брови. Серая ткань пропиталась потом, край присох к волосам, узел сполз почти к уху. Кулага увидел и подполз к нему, не поднимаясь над колесом.

— Пестов, снимай старую повязку, — Кулага показал на край, уже сползавший к открытому глазу. — Ночью полезешь править её у колеса и останешься без глаза целиком.

— Она держит кровь, — Пестов прижал ткань пальцами и не отдал ему узел, — а кто сейчас держит мой сектор?

— Кровь она пока держит, узел уже нет. Ночью съедет на глаз, полезешь поправлять у колеса.

Пестов крепче взял винтовку.

— Отдам повязку, когда назначите смену на сектор, — потребовал Пестов уже у меня и повернул правый глаз к сухому кусту.

Я протянул руку.

— Давай винтовку мне. От серой кочки до дальних ив, как утром; сухой куст принимаю отдельно. — Я лёг рядом, чтобы он видел, куда именно ляжет моя мушка.

Он задержал винтовку между нами. Видел меня только правым глазом и потому повернул всё тело, проверяя, что я действительно смотрю туда, куда назвал.

— У сухого куста просвет, — добавил он. — Там дорога выходит. Дольше всего его держи.

— Просвет у сухого куста принял, — повторил я и поставил локти в его вмятины, не оставляя сектор пустым ни на вдох.

Только после этого Пестов отдал оружие. Я лёг на его место и провёл мушкой от серой кочки к кусту. За ивами двигалась ветка, но равномерно, вместе с верхушкой; человека там не было. За спиной Кулага развязывал мокрый узел.

Повязка не пошла. Пестов втянул воздух.

— Кулага, с кожей тянешь. — Пестов поймал его запястье и удержал, пока боль не стала понятной обоим. — Рванёшь ещё раз — откроешь кровь.

— Вижу, присохло у волос. — Кулага перестал тянуть и повернул ладонь Сычёву. — Дай в крышке воды только отлепить край.

Сычёв снял флягу с ремня и, ослабив крышку, накапал в неё столько, чтобы вода только закрыла дно. Кулага смочил угол чистой полосы, прижал к присохшему месту и подождал. Пестов перестал тянуть его руку, зато свободной ладонью вцепился в траву. Через несколько вдохов ткань отошла без свежей крови.

— Пестов, правый глаз открой шире, левый зажмурь. — Кулага провёл сухим пальцем над бровью, показывая, куда ляжет новая полоса и почему не закроет сектор.

— Знаю, каким глазом стрелять, — огрызнулся Пестов и всё-таки повернул голову так, как требовала рука Кулаги.

— Тогда не мешай тому, кто делает.

Кулага вытер кожу вокруг пореза сухим краем, саму рану пальцами не тронул и наложил свежую полосу выше брови, оставив правый глаз полностью свободным. Сычёв затянул остаток воды обратно во флягу и показал Пестову крышку: пустая, ни капли не ушло в землю.

— Гурьев, верни винтовку: сектор принимаю обратно, — потребовал Пестов, как только Кулага убрал руки.

Я передал её прикладом вперёд, но с места не поднялся.

— Сначала найди сухой куст и назови движение. Мне нужен твой глаз, а не одно желание лечь на место.

Он приложился, нашёл сухой куст и назвал движение ветки у верхушки. То же, что видел я.

— Совпало. Теперь держи свой сектор, — сказал я и отполз к ступице только после того, как его ствол лёг на мою прежнюю линию.

Пестов уложил локти в мои вмятины и уже не касался свежего узла. Кулага вытер мокрые пальцы о внутреннюю сторону своей гимнастёрки, где ткань оставалась чище, и вернулся на край низины. Перевязка забрала одну крышку воды, несколько минут и ни одного неприкрытого сектора.

Я присел у ступицы. После косого прохода мимо разбитой подводы колпак был забит глиной, и вага, которую я вытащил из колеи, лежала рядом — скользкая, холодная, в комьях. Сычёв принёс пучок сухой травы, и мы сначала обчистили рычаг, потом край колеса. Под комьями обнаружилась свежая царапина, глубокая, светлая, но обод не повело.

— Зачем так вылизываете? — спросил Дежнёв, дожёвывая свой край сухаря.

— Чтобы ночью рука не съехала, — ответил я. — В следующий раз вага может оказаться между колесом и твоей ногой. Тогда её захочется поймать.

Дежнёв опустил глаза на собственные сапоги, примерил их к ободу и пересел дальше от колеса. Не обиделся — просто перенёс вывод в действие, и это в нём мне понравилось больше всего.

Бузыкин достал из вещмешка маленькую луковицу, аккуратно, без спешки разрезал её тупым ножом на девять неровных долей и самую мелкую положил на край щита.

— Тракторист у нас приданный, — объяснил он, поймав мой взгляд. — Поэтому ему по штату достаётся кожура.

— По штату ты сейчас получишь по уху, — отозвался Гилёв из кабины, не показываясь. — Не тракторист я тебе, Бузыкин, а водитель тягача! Гусеничного! И кожуру себе оставь, она к твоему сухарю мягче.

Бузыкин поменял куски местами и выбрал для Гилёва сердцевину, самую сочную, но сделал это молча и не глядя, чтобы никто не заметил. Никто и не поблагодарил вслух. Кулага передавал лук по цепочке, и каждый откусывал вместе с хлебом.

Острый сок ударил мне в нос, глаза заслезились, и на секунду я оказался не на отступлении, а за любым солдатским столом, где еды мало и делят её точно, до последней доли, и где эта точность и есть уважение. Восемнадцать лет в артиллерии приучили меня ценить именно такую простую, негромкую правду. Там, в оставленной жизни, осталась семья — Ольга, Даша, мирные заботы, которые сейчас казались сном. Здесь же решалось всё: доживём ли мы до рассвета, выведем ли пушку к рубежу у гати. Потом дальний разрыв вернул мне и лес, и тяжёлое орудие рядом.

— Слушайте, пока жуёте, — сказал Лыков, присев на корточки у станины так, чтобы его видели все семеро. — Батарея с утра была четыре ствола. Семёнова разбило при вас. Первое орудие потеряли ещё до рассвета на переправе, второе бросили с сорванным ходом у деревни и сняли замок. Мы — четвёртое.

Он сказал это ровно, как называют остаток снарядов, и от этой ровности вышло тяжелее, чем от любого другого тона.

— Идём на гать за болотиной, — продолжал сержант. — Там дивизион собирают заново и ставят рубеж. Дойдём до утра — у рубежа будет тяжёлый ствол. Не дойдём — у него будет восемь человек с винтовками.

— А если гать уже перехватят? — спросил Кулага, не поднимая головы от сухаря.

— Тогда снимаем замок и прицел и уходим пешком. — Лыков подождал, пока это уляжется. — Только я вам сразу скажу: замок я сниму последним из всего, что могу сделать. Пока машина тянет, орудие идёт.

Дежнёв перестал жевать.

— Товарищ сержант, а бросать-то… как это? Оно же четыре с половиной тонны. Его же не спрячешь.

— Не спрячешь, — согласился Лыков. — Потому и не бросим, пока есть тяга и дорога.

— А приказ бросать будет? — спросил Пестов из-под повязки.

— Приказ будет тот, который я получу. — Сержант посмотрел на него без нажима. — Пока получен один: вывести орудие за болотину. Вот его и выполняем.

Бузыкин дожевал, отряхнул ладони одна о другую и сказал в пространство:

— Значит, у нас теперь целая батарея — одна штука. Богато живём. Было четыре, и все жаловались, что мало.

— И снарядов было по сорок на ствол. — Сычёв вытянул из подсумка обойму и провёл большим пальцем по донцам патронов, будто на них можно было пересчитать то, чего в кузове уже не лежало.

— И меня дома ждали к обеду, — не остался в долгу Бузыкин. — Было, Митрофан, вообще много чего. Ты мне лучше скажи, чем мы завтра стреляем, когда эти пять кончатся.

— Тем, что подвезут. — Кулага не поднял глаз от сухаря, разломил его вдоль и больший кусок положил Дежнёву на колено, не спрашивая, хочет ли тот.

— Хороший ответ. — Бузыкин кивнул. — Уверенный. Ты его на гати повтори, я послушаю.

Бузыкин выдохнул носом и подтянул ремень; Кулага, всё ещё глядя в сухарь, подвинул Дежнёву больший кусок глубже на колено. По цепочке люди зашевелились, поправляя вещмешки и проверяя оружие. Ответ Лыкову вошёл в это движение лучше любого строевого «есть».

Я слушал молча и складывал у себя то, чего мне не хватало со вчерашнего утра, которого я не помнил: куда мы идём, сколько нас осталось от целого и чем измеряется цена этого хода. Спрашивать самому было незачем — расчёт всё сказал за меня, а человек, который переспрашивает известное, привлекает к себе больше внимания, чем человек молчащий.

Ерохин между тем достал из футляра оптику, подышал на стекло и протёр его чистым лоскутом, который держал за подкладкой пилотки отдельно от всего.

— Ты его вообще когда-нибудь из рук выпускаешь? — Дежнёв ткнул пальцем в сторону футляра и остановил руку на полпути, так и не коснувшись кожи.

— На чистке выпускаю. — Ерохин посмотрел стекло на просвет и остался недоволен, потёр ещё. — Орудие без прицела — бревно. Бревно у нас и так есть, целая гать впереди.

— А если тебя ранят?

— Тогда отдам Гурьеву. — Он сказал это просто, как называют место в строю. — Он с ним аккуратный. Я смотрел.

Я не ответил и сделал вид, что занят голенищем сапога. Похвалу за выстрел мне уже выдали, её легко объяснить удачей. А этот назначил меня на своё место после себя — единственный глаз орудия, — и назначил между делом, не подумав, что решает чужую судьбу заодно с судьбой стекла.

— Стекло я тебе не разобью, — сказал я наконец. — Только ты не проверяй это на себе.

Пятка горела всё сильнее с каждым часом. Сапог я снимать не стал: распухшую ногу потом можно было не всунуть обратно, а ночь предстояла пешая. Я только расправил портянку через голенище, подложил сухой лоскут, оторванный от подола нательной рубахи, и снова плотно пригладил юфть. Пальцы сами знали порядок: память тела разбиралась в портянках и сапогах лучше меня.

Я встал, прошёл несколько шагов, прислушиваясь к ноге. Боль осталась, но перестала резать при каждом касании земли.

— Хромаешь, — заметил Пестов, не поворачивая головы.

— Натёр.

— Дай сапог, я за тебя похожу, — предложил Бузыкин. — Ты пока мою луковую долю отработаешь.

— В твоём сапоге я до Москвы быстрее босиком дойду.

Бузыкин довольно кивнул и ткнул меня носком в целый сапог — принял ответ и вернул разговор к ноге. У нас одновременно вышло по короткому хриплому выдоху; сил на смех уже не хватало, но обмен сработал. Впервые я говорил с ними не как человек, занявший чужое место на час, а как тот, кому завтра снова идти у того же колеса.

Лыков дождался, пока последний кусок лука уйдёт по рукам, и поднял с земли короткую вагу.

— Выходим.

Глава 6

Гилёв сидел на гусенице, разминая натруженные пальцы. Лыков остановился перед ним.

— Я иду впереди и на спине повяжу нательную рубашку. Ты едешь за мной. Если взмахну рубашкой — остановись.

— А если тягач сам попросит остановку? Он как показать сможет?

— Паром из-под пробки или звуком, — ответил Гилёв, не поднимая головы от сапог. — Если мотор начнёт давиться на подъёме, я сброшу газ, но сразу не заглушу: дам остыть на холостых. Кто идёт у гусениц, пусть помнит: машина на уклоне может дать полметра назад, пока тормоз возьмёт намертво.

Я слушал его и отмечал порядок как боевую задачу. Сначала признак — падение тона или пар. Потом человек, который имеет право назвать его. Потом решение Лыкова. Если выдернуть любое звено, ночь наполнится криками и тягач всё равно встанет, только уже среди людей.

— Гилёв, покажи нам голосом тот звук, после которого человек обязан отойти от колеса, — попросил я.

— Падение тона, — отозвался Гилёв и изобразил губами ровный гул, который вдруг садится вниз и дальше тянется без прибавки. — Это значит, что мотор тянул и перестал тянуть, а связка на подъёме продолжает висеть на сцепке. Услышали такое — не ждите кулака от Лыкова и на меня не смотрите. Уходите от бортов и от колёс: если я не удержу её тормозом, она даст назад, а за ней четыре тонны.

Дежнёв подошёл ближе, держась за плечо Бузыкина.

— Я этот звук днём слышал, когда мы из лощины выбирались.

— И что сделал? — спросил Гилёв, повернув к нему небритое лицо.

— Сначала тянул ровно. Потом будто воздуха не хватило и тяга оборвалась. — Дежнёв показал ладонью падение тона.

— Хорошо.

Лыков двинулся к орудию. Ерохин уже поднялся с футляром прицела и держал его обеими руками перед собой.

— Ремень на плечо, — сказал сержант. — Руки нужны для дороги.

Ерохин покачал головой.

— На плече короб качается о щит. Если застёжка отойдёт, стекло ударит в гнезде.

— А если поскользнёшься, обе руки будут заняты.

Я подошёл к футляру. Кожа на ремне у пряжки побелела, но шов держал. Пропустил ладонь между коробом и боком Ерохина, проверяя зазор.

— На коротком ремне он не достанет до щита, — сказал я. — Спиридон несёт на плече. На плохом месте я принимаю нижний край, но ремень остаётся на нём. На остановке вдвоём проверяем крепление и войлок.

Ерохин подтянул пряжку на одно отверстие. Футляр поднялся выше бедра.

— Так не бьёт.

Лыков толкнул короб ладонью. Тот качнулся и остановился в пальце от металла.

— Принято. Но если падаешь — выпускаешь короб от тела, не ложишься на него.

— Я не упаду.

— Ночью каждый падает. Вопрос — куда. Повтори.

Ерохин сжал губы.

— Падаю от орудия. Короб от тела. Ремень не снимаю.

— Вот теперь прицел у нас дойдёт, а не только твоя уверенность.

Лыков посмотрел на низкое солнце, уже коснувшееся леса.

— По местам! На ходу разговор только по делу. Если дорога даст передышку, Бузыкин может снова занимать должность свадебного говоруна. До первой ямы.

— Товарищ сержант, — сказал Бузыкин с серьёзным лицом, — за такой короткий срок даже жениха не успеешь отговорить.

— Значит, начнёшь с главного.

— Главное — чтоб до утра никто не развёлся со своим местом.

На этот раз люди ответили не смехом, а тихим движением: подтянули ремни, подняли ваги, проверили, кто стоит справа и слева. Приказ вошёл в руки.

У правого колеса я задержал Лыкова. Хотел предложить менять людей у колёс чаще, но понял, что это и без меня в его распоряжении, и сформулировал иначе:

— На подъёмах правое колесо тянет к краю. Я останусь там. Если устану, скажу Кулаге, а не полезу молча под ступицу.

Лыков посмотрел на меня чуть дольше, чем требовалось.

— Так и делай, — ответил он. — Подвиг под колесом мне не нужен. Мне нужен наводчик на следующей позиции.

Эта простая фраза поставила предел моему прежнему рефлексу брать всё на себя. В той жизни у меня были свои четверо, и всё, что я мог им дать, я обязан был отдать сам. Здесь я был одним номером внутри расчёта, и моё решение на ночь стало не «выдержать любой ценой», а вовремя сообщить, когда нужна смена.

Гилёв снова забрался к рычагам. Двигатель загремел, сцепка напряглась, и мы разобрали места без новой команды: Кулага и Сычёв у передка, я у правого колеса, Дежнёв с Бузыкиным дальше по дороге.

С места уходили через узкий просвет между ивами. Пока стояли, ветви казались мягкой стеной; под движущимся щитом они превратились в рычаги, способные сорвать ремень, зацепить ствол винтовки или бросить человека под колесо. Гилёв держал тягач на самом малом ходу. Я шёл у правого обода и отводил толстые прутья вагой.

— Правее есть? — спросил Гилёв через плечо.

Я проверил не только землю у гусеницы, но и дугу щита.

— Гусенице есть. Щиту нет, зацепим стволом. Держи прямо ещё два метра, потом на полкорпуса вправо.

Лыков шёл у кабины. Он посмотрел вдоль моей руки, увидел развилку ветвей и повторил решение Гилёву своим приказом:

— Два метра прямо. Затем вправо по команде Гурьева.

На втором метре длинная ивовая плеть легла поверх щита и зацепилась за ремень футляра прицела. Ерохин нёс футляр на плече; ветка потянула его к орудию, ремень врезался под мышку.

— Стой на месте! — сказал я ему и поднял Гилёву кулак.

Тягач замер, не успев натянуть сцепку до конца. Ерохин уже пытался шагнуть навстречу ветке, освобождая ремень, но справа к нему медленно подкатывался обод.

— Спиридон, корпусом не иди. Подай мне футляр вверх.

Он вынес короб перед собой, выше пояса, чтобы кожа ушла из-под ветки. Я поддел плеть вагой, Кулага со стороны передка поймал её за тонкий конец и пригнул к земле. Ремень освободился, но на коже осталась свежая светлая царапина.

Ерохин провёл по ней ногтем.

— Почти прорезала.

— Почти в бою не считается. Считается, выдержит ли ночь. Дай ремень.

Он не отдал футляр, только повернул его ко мне: работу над прицелом по-прежнему держал в своих руках. Я одобрил это одним кивком. Мы подложили под надрез полоску сыромятной кожи с его же вещевого ремешка, обмотали сверху тонким шнуром и затянули узел на плоской стороне, чтобы тот не тёр плечо.

— Теперь потяни всем весом. — Я подвёл ладонь под узел, чтобы почувствовать пальцами, в какую сторону поползёт шнур, если поползёт вообще.

Ерохин просунул руку в петлю и навалился. Ремень скрипнул, шнур удержал.

— До гати донесу. — Ерохин перевесил короб чуть вперёд и прошёл несколько шагов вдоль станины, слушая, как ремень ложится на плечо под ходьбу, а не под стояние.

— До гати проверим ещё на каждой остановке. Трещина поползёт — понесём вдвоём. — Я поймал ремень пальцем у самого надреза и подержал, пока он шёл: под нагрузкой сыромятная подкладка садилась плотнее, а не сползала.

— Вдвоём его качать будет.

— Тогда передашь мне, а сам возьмёшь винтовку. Прицел должен прийти сухим, не мокрым.

Ерохин прижал футляр к боку, проверяя, как он лежит при ходьбе, и только потом сказал Гилёву:

— Мой край чист.

Я отвёл вагу от ветки.

— Правое чисто. Полкорпуса вправо.

Гусеницы взяли грунт. Щит разминулся с ивой на ширину ладони; ветви прошуршали по стволу и закрылись за передком.

Дорога в первые минуты казалась ровной. Потом дневной свет осел за лесом, и я перестал различать мелкие ямы. Вага в руке из инструмента стала щупом: я касался земли у обода, чувствовал по отдаче камень, корень или грунт, и сообщал о препятствиях идущим за мной.

Дежнёв слышал эти обмены и через несколько десятков шагов начал называть препятствия со своей стороны. Первый раз он крикнул уже тогда, когда передок подпрыгнул.

— Яма слева! — крикнул Дежнёв уже после удара и схватился за раму передка, за которую не должен был держаться на ходу.

Бузыкин отозвался из хвоста:

— Яма тебя услышала, Гриша. Теперь попробуй предупредить нас.

Дежнёв промолчал. У следующей лужи он заметил тёмный край за три шага.

— Сычёв, слева мягко, передок брать правее! — Дежнёв назвал человеку и действие за три шага до лужи, оставаясь снаружи колеса.

Сычёв успел переставить ногу и потянуть дышло. Колесо прошло по плотному краю, только обрызгало сапоги.

Глава 7

— Предмет, действие и кому говорю, — повторил Дежнёв, возвращая ладонь на безопасное место. — Следующую назову до колеса.

Бузыкин догнал его и положил сухарь в боковой карман, куда можно было добраться одной рукой.

— За полезный доклад государство премирует коркой хлеба. Не съешь сейчас — отберу за плохое хранение.

— Я ещё прошлый не дожевал.

— Значит, богатый. Иди молча, а я позавидую.

Разговор ушёл за спину вместе с поскрипыванием передка. Мне досталась простая перемена: Дежнёв начал смотреть на дорогу не как пассажир, а как номер расчёта. Это не делало его опытным за один вечер.

Зато на следующем корне он сообщил вовремя, и Гилёву не пришлось сбрасывать газ.

С заходом солнца начал образовываться туман. Сначала в колее, затем по всей ширине дороги, и наконец поднялся до пояса. На первом подъёме Гилёв заранее переключился ниже, ещё до того, как мотор начал просить. Машина удержала тяжесть, но вдоль колонны потянулся горячий масляный запах.

Сначала я решил, что пахнет нагретой смазкой от ступицы. На ходу приложил ладонь к металлу — тёплый, терпимый. Запах шёл впереди, от машины. Я поднял взгляд и увидел, как Гилёв чуть наклонился к приборам, слушая мотор.

Подъём оказался длиннее, чем выглядел в сумерках. Дорога шла между двумя чёрными стенами леса, поднималась ступень за ступенью, и СТЗ-5 на каждой выбоине терял обороты. Гилёв держал первую. Двигатель работал с глухим надрывом, и этот надрыв слышали уже все.

Слабое облако пара показалось над кабиной и растворилось в темноте. Я увидел его только потому, что оно прошло на фоне более светлого неба между вершинами, и пошёл быстрее, пока не поравнялся с кормой тягача. Отсюда пар уже не был виден, зато в нос ударило горячим: разогретое масло и жжёная краска, тот самый запах, что стоит над перетруженным мотором. Дневное предупреждение Гилёва перестало быть словами.

— Лыков! — позвал Гилёв, не оборачиваясь. — Подойди к кабине.

Сержант догнал тягач, взялся за поручень и пошёл в его темпе.

— Гилёв, почему теряем ход? — Лыков держался за поручень и смотрел на пар, уходивший над крышей кабины.

— Температура у красного. — Гилёв коротко показал пальцем на шкалу и вернул руку к рычагу. — Дам больше — закипит до вершины. Сейчас держу обороты там, где она ещё тянет.

Лыков оглянулся назад. Орудие двигалось, порожний передок покачивался в колее под хоботом, люди подталкивали плечом только там, где колесо проваливалось глубоко. В хвосте колонны свет не появлялся, и пар пока мог выдать нас лишь тому, кто стоял бы совсем рядом.

— Сколько пути до гребня и что делаешь на спуске? — Лыков оглянулся на людей у колёс, прикидывая, выдержат ли они этот темп без остановки.

Гилёв вытянул шею. Между ветвями впереди синело ровное небо.

— С полверсты. На вершине спуск, там отпущу газ и остужу на ходу.

— Веди, как машине легче.

— Она дойдёт. — Гилёв положил обе ладони на рычаги. — Только просить надо без кнута.

Тягач взял следующую ступень. Гусеница прокрутилась на влажной глине, стащила с края колеи ком земли и всё-таки зацепилась.

Я шёл у правого колеса гаубицы. Каждый оборот обода приходилось угадывать в темноте по скрипу и держаться подальше от ступицы. На крутом месте подошва поехала по глине, я отшатнулся, ударился бедром о щит и тут же вернулся на безопасные полшага. Остановить телом четыре с половиной тонны было невозможно, и решение оказалось проще: видеть колею на шаг вперёд и предупреждать Кулагу о ямах, чтобы никто не полез под массу из желания помочь.

— Кулага, глубокая яма у правого обода, передок держи левее! — Я ткнул вагой в мягкий край до того, как колесо успело его найти.

— Яму принял, передок увожу влево! — отозвался Кулага снизу и скребнул вагой по ободу, подтверждая действие звуком.

Последняя ступень подъёма остановила нас.

Она была короткая и шла круче остальных. Гилёв взял её на первой. Гусеницы прошли треть, сорвали верхний слой глины и забуксовали; связка медленно осела назад.

— Все от колёс! — Я толкнул Дежнёва в грудь, к обочине. — Никому не ниже орудия!

Гилёв затормозил. Кулага с Сычёвым, подойдя сбоку, подбили упоры под колёса, и только тогда машина перестала сползать. Я смотрел на правый обод: дерево держало, но верхняя корка глины под ним выдавливалась медленно, как тесто.

— Второй раз по этой же колее не выйду. — Гилёв высунулся из кабины. — Правее дёрн. По нему попробую. Только снимите с машины, что можете.

Лыков поднялся к нему по обочине.

— Передок без орудия наверх вытянешь?

— Вытащу. А гаубица здесь останется хоботом в глине. Её потом чем поднимать будете?

Я стукнул ладонью по борту кузова.

— Гаубицу не расцепляем, — выговорил я. — Передок остаётся под хоботом, на нём хобот и держится. Снимаем отсюда.

— Боеприпас? — Лыков посмотрел вниз, вдоль склона, потом на гусеницы, севшие в глину по грунтозацеп.

— Боеприпас. Пять снарядов и пять гильз с зарядами — это больше двух центнеров, и лежат они прямо над гусеницами. Сгрузим здесь, машина возьмёт подъём налегке, а наверх унесём руками.

— По одному снаряду? — Лыков посмотрел вниз, вдоль склона, прикидывая эти шестьдесят шагов на своих людей.

— По одному, по выбранной тропе. Кто не удержит — не берёт: поможет подавать у машины. Десять грузовых ходок. Бузыкин считает и назначает, кто идёт следующим.

Бузыкин уже распускал стяжку. Он снял оба оборота, свернул верёвку кольцом и повесил её на скобу борта, чтобы она не легла кому-нибудь под ноги.

— Пять и пять. Стояло крепко.

Сгружали мы через задний борт, стоя ниже груза и передавая из рук в руки. Сычёв подавал из кузова, я принимал с подножки, Кулага снимал с меня и ставил на подстеленный лапник, разводя снаряды и гильзы в два ряда на два шага друг от друга. Каждый раз, когда снаряд переходил из рук в руки, Бузыкин называл его номер вслух, и я поймал себя на том, что жду этого счёта, как ждут удара часов.

Гилёв дождался, пока мы отойдём, и потянул связку правее, по ещё не содранному дёрну. Ерохин по его знаку убрал упоры и отошёл к обочине, показывая край. Передок пошёл первым, за ним тяжело перекатились орудийные колёса. Наверху Гилёв остановился и заглушил мотор. Пар над кабиной был виден даже в темноте.

Нам оставалось шестьдесят шагов.

Бузыкин шёл первым и пустым: он выбирал тропу по дёрну в стороне от свежей колеи, пробовал сапогом каждое сомнительное место и считал вслух вынесенное.

— Первый пошёл.

Кулага принял свой снаряд от Сычёва, прижал его к животу обоими предплечьями, как прижимал у казённика, и двинулся вверх, нащупывая опору носком раньше, чем переносил вес. Я взял второй и на десятом шаге понял, чем этот подъём отличается от всего, что мы делали за день: на ровном двухсполовинойпудовая чушка лежит на предплечьях сама, а в гору она всё время сходит с них вперёд, и держит её не сила рук, а спина.

— Первый наверху. Второй вижу.

На первых ходках Дежнёв ещё пытался шутить. Потом перестал. К четвёртой и я перестал думать о вершине: я видел только то место, куда Бузыкин ставил сапог, и считал свои шаги от него до следующего.

Гильзы шли легче снарядов и потому опаснее: с ними хотелось прибавить.

— Не бежать, — сказал Лыков, разгибаясь после своей. — Кто побежит с зарядом — остановлю и сменю.

На седьмой ходке Пестов наступил на гладкий камень. Нога у него поехала вбок, он сел на колено, снаряд сошёл с предплечий и лёг на мокрый дёрн головкой вниз по склону.

— Стоять! — Лыков продавил это слово сквозь зубы. — Всем стоять на местах!

Но Дежнёв, возвращавшийся навстречу пустым, уже сделал то, чего делать было нельзя: прыгнул ниже и подставил под сползающий снаряд колено и обе ладони. Так ловят падающий стакан. Только здесь падал не стакан.

Я шёл обратно с пустыми руками. Шагнул поперёк склона, подхватил Дежнёва за шиворот и ремень и рванул на себя. Мы оба сели в глину выше того места. Снаряд проехал по траве на две ладони и упёрся головной частью в тот самый камень.

Никто не выдохнул, пока Сычёв не спустился к нему и не уложил его поперёк склона.

Дежнёв смотрел туда, где только что было его колено.

— Я бы подержал.

— Не подержал бы. — Я не отпускал ремня. — Гриша, в нём два с половиной пуда, и он шёл вниз. Ты подставил под него ногу. Раздавило бы — кто тебя отсюда понёс?

Он закрыл рот.

Лыков молча показал ему вниз, на лапник: иди помогай Сычёву подавать. Не выгнал, не стал ругать. Подождал, пока парень поднимется и уйдёт к оставшимся гильзам.

— Считай, Прокоп.

Мы вынесли боеприпас за двадцать две минуты и сложили его наверху на сухом, на снятой с кузова доске: снаряды в один ряд, головками в одну сторону, подпёртые вагой, чтобы не покатились; гильзы отдельно, в двух шагах, донцами наружу. Сычёв прошёл вдоль обоих рядов с прикрытым огнём и проверил колпачки и донца.

— Пять и пять. Всё цело.

Кулага сел на траву и стал разгибать пальцы по одному.

— Митрофан, живой? — Бузыкин опустился рядом.

— Живой. Я его раньше от ниши до казённика носил, четыре шага. Думал, что знаю, сколько он весит.

Короткий отдых кончился, когда Гилёв позвал к машине. Боеприпас надо было вернуть в кузов. Подавали через борт по одному, как грузили днём, Пестов принимал и укладывал ряд к передней стенке, а Бузыкин стянул его верёвкой в два оборота и дёрнул каждую петлю отдельно. Прежде чем сесть, Гилёв налёг ладонью на крайний снаряд сам.

На гребне мотор взревел свободнее. Вниз Гилёв пошёл на той же низшей передаче, не переключаясь и сцепления не трогая: связка за спиной была вчетверо тяжелее машины, и отдать ей спуск значило больше её не остановить. Мотор держал её на себе всю дорогу до низа, и пар над кабиной стал слабее и вскоре пропал.

— Стой! Глуши мотор! Привал пятнадцать минут. Ждём охлаждения двигателя. Доливаем воду, — передал Лыков по цепи. — Фляги с водой приготовить. Охранение вперёд и в стороны.

Дорога выровнялась. Я успел перевести дыхание и почувствовать, как мокрая гимнастёрка холодеет на спине, а холод забирается под лопатки. Впереди зашуршали ветви — не ровным ходом человека по дороге, а коротким движением в кустах и остановкой.

Я снял винтовку с плеча. Затвор передёргивать не стал: патрон сидел в стволе с дневного боя, и лишний лязг в ночном лесу будет лишним.

Боковой дозор подал сигнал двумя щелчками затвора. Лыков распределил секторы наблюдения. Мы рассыпались по обеим сторонам дороги. Я ушёл влево и лёг за берёзовым корнем. Влажная земля мгновенно пропитала рукав до локтя.

Из темноты справа донеслось чужое слово. Короткое, спокойное, вопросительное. За ним хрустнула ветка, и в просвете показался светлый овал лица.

Немец вышел почти к самой канаве, держа карабин поперёк груди. За его плечом двигались ещё трое.

Первым выстрелил боец дозора. Вспышка на миг открыла белые стволы берёз и серую пилотку ближнего. Тот упал в канаву. Остальные ответили сразу; пули прошли над передком, одна высекла из обода искру.

— Кулага, Пестов — вправо! Сычёв со мной! — Лыков встал за толстую сосну у дороги. — Гурьев, левый край держи! Гилёв, запускай и трогай!

— Левый держу! — отозвался я и, услышав, каким тихим вышел собственный голос, набрал воздуха и повторил громче, для ближнего стрелка: — Слева свой!

Гилёв уже сидел на своём месте: стартер провернул мотор, и тот схватил с первого оборота — остыть за короткий привал он не успел. Гусеницы мерно давили щебень и увозили орудие вперёд, а люди шли стрелковой цепью рядом. Я различил движение между двумя белыми стволами, выстрелил и не стал проверять попадание: перекатился за соседний корень прежде, чем оттуда ответят. В бок впился камень, дыхание вышибло. Я лежал, слушая, как воздух возвращается в лёгкие толчками, и смотрел на своё прежнее место.

Карабин ударил именно туда, выбив землю из отпечатка моего локтя.

Кто-то из немцев крикнул — коротко, зло, командой. Я упёр приклад в плечо и не стал стрелять, потому что выстрел на звук оправдан только в редких случаях.

Пестов обошёл куст и сделал выстрел почти в упор. Кулага дёрнул его назад за ремень, когда из леса ответили очередью.

— Пестов, назад!

— Там двое отходят, сейчас уйдут! — Пестов продолжал тянуться стволом за куст, требуя разрешить погоню, пока цель ещё видна.

— Пусть уходят. — Кулага прижал Пестова к земле и показал подбородком на гул связки. — Догоняем своих!

Лыков свистнул один раз. Сычёв повторил сигнал дальше по цепи. Стрелки начали отступать к дороге по одному, прикрывая друг друга; я уходил третьим и перед последним броском ещё раз посмотрел на тёмный ельник, но там уже никто не двигался. Немецкая группа дала несколько выстрелов вслед и преследовать не решилась. Шаги и треск веток ушли в глубину леса.

Я догнал связку. После рывка лёгкие снова горели, левый бок ныл от камня, и каждый вдох напоминал о нём отдельно. На борту кузова белела свежая зарубка от пули, в ладони над уложенным рядом. Сычёв провёл по ней пальцем, потом просунул руку внутрь и ощупал ближний снаряд.

Я приоткрыл прикрытое ладонями огниво на один вдох, ровно настолько, чтобы он увидел металл: возле зарубки железо выгнуло наружу, внутрь ничего не прошло.

— Железо вмяло, — сказал Сычёв. — Внутрь не вошла.

— А если бы вошла? — спросил Дежнёв из темноты.

— Тогда бы мы с тобой сейчас не разговаривали, — первым ответил Бузыкин. — И тягач бы не разговаривал. И лес бы стоял пустой и чистый.

Лыков пересчитал людей на ходу, дотрагиваясь до каждого. Пестов дышал часто, Кулага держал его рядом с собой за ремень. Расчёт был в полном составе.

— Дозор дальше вынести, — распорядился сержант. — Теперь каждая канава с зубами.

Впереди дорога спускалась к тёмному остову грузовика, брошенного у обочины. Гилёв показал туда рукой, не отпуская второго рычага.

С дороги остов казался кучей ломаного металла. Но за опрокинутой кабиной темнела полоса, куда могли войти тягач и передняя часть гаубицы, и я обошёл её со стороны поля, чтобы посмотреть своими глазами. Если поставить машину носом к раме, кабина закроет тягач, а деревья спрячут передок. Оставалось понять, не застрянем ли мы там.

— За кабиной твёрдо? — спросил Лыков у Гилёва, уже шагая к укрытию.

Гилёв выжал сцепление, дождался, пока связка встанет, и спрыгнул. Сапогом ткнул край колеи, продавил землю пяткой. Верхний слой промок от вечерней сырости, под ним лежал щебень старой обочины. Гилёв прошёл вдоль рамы, поднял кусок железа, который мог попасть под орудийное колесо, и бросил его в канаву.

— Тягач встанет, — сказал он. — Орудие оставим на дороге. Значит, заводим всю связку под углом. Наводчика к правому колесу, пусть направляет.

Я уже был там. Гилёв вернулся к рычагам, Лыков отвёл людей с внутренней стороны поворота, чтобы никто не оказался между железом и деревьями. Тягач подался назад на полкорпуса, гусеница с хрустом прошла по обгоревшей доске.

Я шёл лицом к Гилёву, показывая ладонями: ещё, левее, стой. За спиной у меня колесо М-10 подходило к канаве. Смотреть на него означало потерять Гилёва, поэтому я доверился Кулаге, который держал ладонь на ободе и называл расстояние вслух, как называет его человек, отвечающий за чужие пальцы.

— Гурьев, до кромки метр… полметра… — Кулага не отрывал ладони от обода и отдавал расстояние мне, пока я держал глазами Гилёва.

Сцепная петля задела свисавший с рамы лист обшивки. Металл выгнулся, протащился за дышлом и с грохотом упал на щебень.

В тишине после недавней перестрелки этот звук ушёл к полю дальше моторного гула. Я сомкнул кулаки — стоп. Гилёв выжал сцепление, но двигатель глушить не стал: повторный пуск дал бы больше шума.

Лыков показал Сычёву на лист. Тот подполз к дышлу, попробовал вытянуть железо — край зажало между петлёй и рамой.

— Назад нельзя, — шепнул Гилёв с места. — Ещё сильнее закусит.

Я присел у сцепки. Рваный край лежал под натяжением, и хвататься за него руками означало подарить кому-то из нас три пальца. Я подвёл вагу под лист, Кулага прижал её сверху всем весом. На счёт Лыкова мы отогнули металл от петли, Сычёв выдернул его за угол и опустил на землю плавно, не бросая.

Лист оказался длинным и тяжёлым, в полтора человеческих роста. Мы вдвоём отнесли его к кабине грузовика и поставили в пролом — вышел дополнительный экран со стороны поля.

Связка могла идти дальше, мёртвая зона за кабиной стала глубже, но грохот уже ушёл в поле, и никакая работа не могла его оттуда вернуть. Лыков оставил Пестова наблюдать за полем и сократил время осмотра машины до самого необходимого.

Я вернулся к колесу и поднял руки Гилёву: можно.

— Гурьев, полметра! Четверть! Правое колесо у кромки — давай стоп! — называл Кулага.

Я свёл ладони. Гилёв выжал сцепление, связка замерла, потом он дал левую гусеницу вперёд и довернул нос тягача к раме. Орудие прошло опасное место и встало щитом за кабиной грузовика.

Рама грузовика ещё пахла старой гарью, кисло и жирно. Кабина лежала набок и закрывала дорогу со стороны поля. Гилёв заглушил двигатель и спустился к радиатору.

Я проверил поле через дыру в кабине. Снаружи укрытие выглядело как остов, каких на этой дороге стояло уже десятки. Сизый след ещё тянулся над крышей, тонкий и упрямый. Значит, работать следовало быстро и без открытого огня.

— Матвей, дай свет под мою правую руку и держи луч ниже горловины, — попросил Гилёв. — В поле ни луча не выпусти.

Прежде чем открыть крышку, он разложил рядом ветошь, проволоку и плоскогубцы — по порядку, слева направо, как раскладывает инструмент человек, который знает, что искать их в темноте потом будет нечем.

Я прикрыл карманный фонарь ладонью, оставив тонкую щель между пальцами. Жёлтая полоса легла только на радиатор и на руки Гилёва. От тепла ладонь быстро вспотела, свет задрожал; я упёр запястье в край рамы и удержал луч неподвижно.

Гилёв обмотал крышку тряпкой и повернул едва заметно. Пар засвистел из-под резьбы тонкой злой струёй. Я отшатнул лицо, но фонарь не увёл: Гилёву надо было видеть процесс.

Гилёв подождал, пока струя пара не превратилась в обычный пар, как от кипящей кастрюли, и снял пробку. Внутри радиатора плескалось у трубок решётки.

— Воды выгнало больше литра, — сказал он. — И снизу мокро.

Я опустил свет ниже. На металлическом патрубке висела прозрачная капля; она набухла и упала на землю, и на её месте сразу начала расти следующая.

— Гилёв, капля растёт на стыке патрубка. — Я опустил луч и коснулся хомута сухим ногтем, не закрывая ему место течи. — Хомут держит или резину прорезало?

Гилёв ощупал соединение пальцами, ведя по нему сверху вниз.

— Держит. Резина треснула по краю, вдоль. Здесь её сейчас не поменяешь. Подмотаю полосой и стяну проволокой; течь останется, только станет тише.

— Насколько тише и на какой срок? — спросил я.

— На столько, чтобы мы доехали. Точнее скажу через час.

Кулага отдал ему нож. Гилёв срезал полосу с брезентового чехла, обвёл ею патрубок в два оборота, закрутил проволоку плоскогубцами. Я держал конец полосы натянутым, пока он затягивал виток; брезент размокал под пальцами, проволока впилась в ткань и перестала скользить.

Хомут он проверил не взглядом — качнул патрубок рукой, дождался одной капли вместо трёх и только после этого велел лить воду.

Кулага поднял первую из своих двух фляг, замешкался и посмотрел на Лыкова. Мы все слышали, сколько там осталось после дневного марша: у каждого на дне, ни у кого до половины.

Сержант снял с ремня свою, отвинтил крышку и первым вылил воду в радиатор — до последней капли, перевернув флягу вверх дном и подождав. После этого Кулага опорожнил обе свои через сложенную вчетверо ткань. Я придерживал её над горловиной, отлавливая траву и песчинки, и чувствовал пальцами, как в складке собирается тяжёлая мокрая полоска грязи. Фляга Сычёва с последним питьевым остатком осталась закрытой.

Вода зашипела на горячем металле, пар коснулся лица. В горле у меня тут же стало суше, будто тело поняло, куда именно ушёл наш питьевой запас.

— Гилёв, время вышло: поле пока чисто, — сказал Лыков, появляясь из темноты.

— Едем. — Гилёв вернул крышку. — Через каждый час гляжу уровень. На подъёмах бережём обороты. Если вода кончится совсем, будем искать хоть болотную, только через тряпку.

Кулага потряс обе пустые фляги у уха. Сычёв придержал ладонью ту, что осталась у него на ремне.

— Пить осталось меньше.

— Остаток Сычёва держим людям, — решил Лыков.

Глава 8

Гилёв завёл мотор и, не глуша его, наклонился к патрубку. Я снова дал узкий свет: брезентовая обмотка потемнела от влаги, но струи не было. Он выпрямился и показал большой палец.

— Через час снова посмотрю, — сказал Гилёв, слушая мотор.

— После каждого подъёма, — поправил Лыков.

— На каждом — лишнее. После крутого или как запах пойдёт.

Кулага втянул носом воздух у патрубка.

— Запах я поймаю. У колеса он слышнее.

— После крутого, — решил Лыков. — Машину не насилуем.

Течь оставалась: с брезента сорвалась ещё одна капля и ушла в траву. Теперь Гилёв следил за стрелкой, Кулага — за запахом, а Лыков должен был получить их сигнал до того, как тягач сам потребует остановки.

Гилёв сел к рычагам и посмотрел на меня через плечо.

— Назад выйду одним движением. Остановишь поздно — колесо сядет в канаву. Остановишь рано — второй раз дёргать сцепку.

— Кулага даёт мне расстояние от колеса до канавы, я перевожу его тебе и даю стоп.

— Сычёв, ветки из-под левой гусеницы! — крикнул Гилёв, удерживая сцепление. — Пока не уберёшь, тягу не дам!

Сычёв вытянул две жерди из-под гусеницы. Третью прижало траком. Он взялся за конец и потянул на себя.

— Сычёв, брось прижатую жердь и отойди от трака! — Я выставил вагу между его рукой и гусеницей. — Выйдет колесо — подберём целыми пальцами.

Сычёв разжал пальцы и отступил. Гилёв включил передачу. Гусеница прокатилась по ветке, переломила её и освободила конец без человека перед траком.

Связка поползла из-за рамы. Кулага называл расстояние через каждый оборот колеса.

— Полтора метра до кромки. Метр. Правое начинает вниз.

Я видел лицо Гилёва и слушал Кулагу. Водитель потянул левый рычаг, довернул нос на дорогу. Гаубица ответила позже тягача: сначала натянулась сцепка, потом тяжёлый щит двинулся из-за кабины и правое колесо пошло вдоль канавы.

— Ещё ладонь вправо, — сказал Кулага. — Теперь прямо.

— Прямо держи, — передал я Гилёву.

Лист обшивки, оставленный экраном, закачался от выхлопа. Нижний край пополз по щебню к сцепке. Ещё полметра — и его снова затянуло бы под дышло.

Сычёв уже шагнул к нему. Я выставил вагу поперёк.

— Руками не лезь. Кулага, держи колесо голосом.

Я подсунул конец ваги под лист и прижал металл к раме грузовика. Сычёв подхватил холодный верхний угол только после того, как натяжение ушло, и завалил экран внутрь кабины. Там лист лёг на старые рессоры без грохота.

— Лист лёг, сцепке чисто! — доложил Сычёв и отскочил к станине, освобождая мне линию на Гилёва.

Правое колесо выбралось на щебень. Передок прошёл кромку следом; Сычёв шёл рядом и смотрел, не потянется ли мокрый ремень к спице. Я продолжал идти лицом к Гилёву.

— Гилёв, правое на щебне, до прямой полметра. Ещё… стой! — Я дождался, когда он посмотрит на меня, и только тогда сомкнул кулак.

Мотор остался на малом газу. Щит М-10 теперь стоял поперёк просвета и был виден с поля, но Пестов у поворота держал ладонь раскрытой: чисто. Ерохин отполз от кабины и пристегнул футляр прицела к своему ремню.

— Дорога свободна, — доложил Лыков. — Выводи.

Гилёв тронулся без нового доворота. Мы подобрали сломанную ветку, уложили её в канаву старым изломом наружу и ушли вслед. Последние шаги я прошёл задом: сначала за поворотом исчез передок, за ним колесо, а последней нашу свежую работу закрыла кабина грузовика. Я развернулся на ход и занял место у правой станины.

Открытая опушка появилась сразу за изгибом. Дорога шла через неё широкой светлой полосой, а лес на другом краю отступал метров на триста, и все триста были ровными, как стол.

Связка ещё пряталась за деревьями, когда я увидел это пространство, и холод в мокрой гимнастёрке сменился жаром под воротом. Прятаться там было негде, и никакая расстановка людей этого не меняла: единственное, чем мы могли распорядиться, — скорость.

Гилёв прибавил газ, стараясь пройти открытое одним ходом.

Осветительная ракета взлетела слева. Сначала над лесом выросла красная искра, потом раскрылся белый шар и повис на парашюте, медленно поворачиваясь.

Ночь исчезла. На дороге проступили каждая колея, каждая фигура, щит М-10 и сизый дым над тягачом — всё разом, отчётливо, как на плохой фотографии, где резкость есть, а глубины нет.

— На свет не смотреть! — приказал Лыков. — Держать ход! Бойцам двигаться вдоль обочин!

Я опустил взгляд на землю. Белое ударило даже через веки, и ночное зрение сжалось до полосы колеи у сапог. Тени от ног стали резкими и качались вслед за ракетой, и от этого казалось, что качается сама дорога.

Я держался левой обочины, сверяя положение связки по грохоту траков, а не по глазам. СТЗ-5 тянул с усилием, моторный гул разносился по всей опушке и звучал теперь громче, чем в лесу, — открытое место не глушит, оно раздаёт.

Каждая секунда под ракетой была длиннее пройденного метра.

Первая мина ударила позади, там, где связка была несколько секунд назад. Осколки просвистели над дорогой высоко. Я пригнулся, но шага не замедлил: лечь означало пропустить колесо через себя в этой белой пыли, где Гилёв не увидит человека даже с двух метров.

Вторая разорвалась справа, вырвала кусок дёрна и швырнула его под гусеницу. Земля ударила меня по щеке, во рту хрустнул песок. Я сплюнул на ходу и решил держаться ближе к связке — там, где Гилёв хотя бы видел дорогу перед собой.

Тягач повело. Гилёв вывернул рычаг, поймал машину на колее и снова выровнял. Он не глушил двигатель и не искал укрытия: тяжесть гаубицы могла выйти из освещённого поля только за счёт тяги, и он это знал лучше всех.

— Ещё сто метров! — Лыков бежал у кабины, показывая рукой на тёмную выемку в дальнем лесу. — Туда!

Ракета опускалась, парашют тянул её к дороге, и свет становился всё ярче и ниже. На щите блеснули дневные царапины — те самые, по которым я утром водил пальцем.

Третья мина легла перед тягачом. Гилёв отвернул влево, гусеницы прошли по самому краю воронки; передок качнуло, М-10 завалилась одним колесом в мягкую землю, но вышла вслед за тягой.

Лес принял нас сразу, как принимает вода.

Я держал голову опущенной, пока белый свет не распался между стволами длинными полосами. Перед глазами плавало яркое пятно, и приходилось смотреть немного в сторону от дороги, чтобы различать корни под ногами. Ракета коснулась земли за опушкой и погасла, и темнота вернулась резким ударом, как захлопнутая дверь.

— Идём, — сказал Лыков негромко. — Быстро — на открытом, медленно — под кронами.

Он повёл колонну, меняя темп: рывок к следующей складке, медленный ход в тени, снова рывок. За спиной миномёт продолжал бить по уже пустой опушке, и после каждого разрыва свет вспыхивал между деревьями, но расстояние росло.

— Живой? — Бузыкин поравнялся со мной на второй складке и заглянул мне в лицо сбоку, снизу вверх, тем взглядом, каким лезут под капот.

— Живой. — Ответ вышел прежде проверки; ладонь пошла по боку и рёбрам уже под собственное слово, догоняя его. Жёлтое пятно от ракеты всё ещё стояло перед глазами, и Бузыкина я узнавал по голосу и по тому, как он несёт винтовку на сгибе локтя.

— А я уж думал, тебя там землёй накрыло. Смотрю — идёт, только щеку трёт.

— Песок в зубах. — Я сплюнул, и крупинки стукнули по железу передка. Щека саднила, обе руки были свободны, и на этой дороге такой ответ значил больше, чем слово «живой».

— Это ничего. — Он сплюнул сам. — У меня с той опушки во рту целая колхозная норма. Домой приеду, огород прямо изо рта посажу.

Так мы прошли две складки лесной дороги, и на третьей я услышал воду.

Безымянный ручей пах тиной ещё до того, как показался мосток. Бревенчатый настил был шириной в тягач с небольшим запасом, и мокрые от ночной росы брёвна тускло блестели в темноте.

Я вышел к краю, присел и потрогал ближайшее бревно ладонью. Сверху слизь, под ней твёрдая древесина. Гусеница могла зацепиться, если не сорвётся боком по этой слизи.

Регулировщик у въезда поднял фонарь под шинелью, показал нам лицо и сразу спрятал свет обратно. Лицо было немолодое, серое, с двухдневной щетиной, и глаза у него были такие, какие бывают у человека, который третьи сутки пропускает через себя чужие колёса.

До самого настила ещё нужно было спустить связку по короткому глинистому съезду. Сверху он казался пологим, но вода стекала по двум глубоким колеям и вымывала край у первого бревна.

Гилёв остановил тягач на ровном месте и спустился пешком. Я пошёл с ним, Кулага нёс фонарь под полой.

Гилёв проверил дно каждой колеи ногой, потом лёг животом на глину и заглянул под первое бревно, попросив приоткрыть свет.

— Течением вымыло справа, — сказал он, поднимаясь и вытирая руки о штаны. — Настил там висит над водой на толщину ладони. Если гусеница сойдёт в эту пустоту, тягач наклонится, а гаубица толкнёт его сзади, и мы все окажемся в ручье.

— Гилёв, какой проход остаётся и кто должен держать орудие? — Лыков указал сначала на левую колею, потом на правое колесо М-10, требуя не диагноза, а способа провести всю связку.

— По левой колее. Но орудие потянет вправо, потому что съезд косой. На спуске торможу двигателем, у колеса двое с вагами. Передок не разгонять, придерживать.

Лыков выслушал и назначил людей, ни разу не переспросив: он умел следовать советам, если они были грамотными.

Мы с Сычёвым встали у правого колеса М-10, Пестов с Бузыкиным — у передка. Кулага остался впереди, показывать Гилёву линию. Дежнёв прошёл съезд ногами дважды и выбрал два места для ваг, где металл упрётся, а не провалится в жидкую глину.

— Если орудие пойдёт боком, руками не ловите, — сказал Лыков всем сразу, и голос у него был ровный, будто он говорил о погоде. — Вагой направили и отпустили. Под колесо не геройствовать.

Меня эта команда касалась точнее остальных, и Лыков, произнося её, смотрел именно на меня. Я вспомнил своё же обещание на привале — назвать предел, а не лезть под массу. Поставил ноги выше колеи, проверил взглядом путь отхода: два шага назад и вбок, к сухому бугру.

— Правое колесо принимаю, путь отхода вижу, — доложил я Лыкову и один раз упёр вагу в твёрдое место. — Можно начинать.

Только после этого сержант показал Гилёву начинать.

Тягач двинулся вниз без газа, на первой передаче, удерживаемый двигателем. Гусеницы срезали верхнюю жижу и держались на плотном слое под ней. Гаубица пошла следом, и тяжесть сразу потянула её вправо, к вымытому краю.

Я подставил вагу к первой из отметок Дежнёва, Сычёв упёр свою ниже.

Отметки эти Гриша выбирал утром, ногами, по нетронутой дороге, и выбрал правильно. Ошибку в них внёс тягач: там, где он только что прошёл, жидкой глины уже не было, и пятка ваги встала на тот самый плотный слой — гладкий и мокрый, как обмылок. Под ободом у меня держало. Под опорой — нет.

На середине съезда моя вага поехала и ушла в колею.

Я отпустил её, как решил заранее. Тело ещё тянулось поймать, когда железо уже ушло под колесо и треснуло с сухим коротким звуком.

— Не поднимать! — крикнул Лыков, увидев, что я нагнулся.

Я отступил. Колесо перекатилось через сломанный рычаг и осталось в линии, которую держал Сычёв.

Когда связка остановилась перед настилом, я вытащил из грязи обе половины и показал Кулаге.

— Длинная половина в утиль: под весом снова сложится, — Кулага попробовал излом сапогом и оттолкнул щепу от колеса.

— Короткий конец оставь. — Ерохин протянул руку именно к плотной половине. — Трещина до середины не дошла; подкладкой под колесо ещё послужит. У меня к таким обломкам глаз: половина хозяйства из них.

Короткий обломок мы обмыли в ручье; вода была ледяная и пахла железом. Его положили на станину, и я запомнил место. Длинную половину Кулага отнёс к обочине и положил вне колеи, чтобы она не попала под колесо следом.

Регулировщик провёл нас до первого стыка и показал сапогом две свежие отметины от предыдущей машины.

— По одному. Среднюю жердь берегите, справа подмыло. — Он ткнул носком в бревно. — Та прошла пустая. У вас веса втрое. Если настил запоёт низко — стойте, я проверю опору.

— На середине не стой, если можно идти, — ответил Гилёв. — Мне потом мотор второй раз не поднять, он у меня на честном слове и на брезенте.

Они смотрели на один и тот же мост с разных сторон: регулировщик отвечал за брёвна, Гилёв — за тягу, и оба были правы отдельно друг от друга.

Лыков свёл два решения в одно:

— Идём малым, ровным. Низкий треск — Кулага подаёт сигнал, Гилёв держит тягу без рывка. Регулировщик смотрит опору с берега, под машину не лезет.

Я повторил сигнал рукой для тех, кто стоял дальше, у передка. Команда дошла до хвоста и вернулась ко мне коротким свистом Бузыкина. Гилёв ждал именно этого свиста и по нему включил первую.

Гусеницы легли на брёвна, и звуки мотора и воды слились в один тяжёлый гул. Тягач прошёл первые метры ровно. За тягачом на настил поднялся передок, а когда следом пошли орудийные колёса, мокрая древесина скрипнула под их весом длинно, на низкой ноте.

Левая гусеница сорвалась.

Тягач дёрнуло к краю, и следом поползла гаубица. Передок сместился вслед за тягачом, потянул станины, и орудийное колесо приблизилось к жерди на ладонь.

Жердь наклонилась наружу, и я увидел под ней чёрную воду. Ещё пол-оборота — колесо ляжет на край, жердь уйдёт, и люди справа окажутся между четырьмя с половиной тоннами и ручьём.

Страх ударил в ноги желанием прыгнуть к колесу и упереться. Я удержался на выбранной позиции и поднял вагу, не заходя в путь железа.

— Станины вправо! — Лыков прыгнул на настил. — Гурьев, Кулага, Сычёв, ко мне! Остальные держат колёса!

Мы взялись за сведённые станины и потянули вправо. Дерево под сапогами было скользким, ладони съезжали по холодному металлу. Я переставил ноги поперёк брёвен и нашёл пяткой зазор между ними. Пока каблук стоял на круглом, плечо давило в пустоту и уезжало вместе со мной; с зазором под пяткой ему наконец нашлось во что упереться.

Гилёв выжал сцепление, сменил передачу и дал тягу мягко. Гусеница заскребла, содрала с бревна кору и снова сорвалась. Станина рванула меня вперёд; Кулага поймал за ремень и вернул на опору одним движением, как поднимают ведро.

— Ещё вправо! — Лыков упёрся плечом. — Гилёв, малый газ!

Тягач нашёл выступ. Связка сдвинулась на метр, колесо М-10 отошло от жерди — и тут же провалилось в выбитую яму между брёвнами у дальнего края мостка. Тягач натянул сцепку до звона и застыл.

Низкий скрип прошёл по всему настилу от берега до берега.

Регулировщик лёг на берегу, заглянул под край и ударил рукоятью фонаря по опорному бревну, слушая ухом у самой воды. Звук был глухой, тяжёлый.

— Опора держит! Яма только сверху! — крикнул он. — Под правое колесо нужен клин!

Я вспомнил про сломанную вагу на станине. Ерохин уже доставал короткий конец и передавал его вперёд. Обломок пошёл из рук в руки, чтобы не бежать по мокрым брёвнам.

Сычёв положил обломок перед колесом, но под весом тот попытался выскочить вбок.

— Кулага, привяжем обломок к жерди: тогда клин не выдавит в воду, — предложил Дежнёв и уже протянул конец верёвки подальше от колеса.

— Держи дальний конец и не заводи кисть под подкладку, — распорядился Кулага, уступив молодому место у узла.

Он обвязал подкладку двумя оборотами и затянул узел с дальней стороны, чтобы дерево не могло уйти в воду. Маленькая потеря на съезде превратилась в опору здесь — но потребовала времени.

За нашей спиной уже нервничала подвода: лошадь била копытом по первому бревну, и звук разносился далеко.

Из темноты за ручьём ударила одиночная винтовка. Пуля вошла в воду с коротким плеском.

— На берегу не задерживаться! — крикнул регулировщик. — За вами подвода с ранеными!

Лыков посмотрел на яму, потом на сухой пятачок в трёх метрах впереди, потом поднял обе руки к расчёту. Я проследил его взгляд и понял решение без команды: три метра мы могли направлять орудие руками, дальше человеческая сила рядом с этой массой просто перестаёт существовать.

— Сейчас дотянем руками! По местам у станин!

Мы не бросились тянуть сразу. Гилёв выбрал обломок бревна без гнили, попробовал его сапогом и подложил под левую гусеницу. Кулага с Сычёвым обвили станину верёвкой, Пестов и Дежнёв взялись ниже, Бузыкин упёрся плечом в ступицу гаубичного колеса.

Я встал у правого колеса, готовый не остановить его — это было невозможно, — а отбить от жерди и не дать уйти боком. Металл был мокрым и холодным, пальцы скользили. Я вытер ладони о гимнастёрку, упёрся снова и кивнул Лыкову.

— На счёт три. — Лыков натянул верёвку. — Гилёв даёт малый газ. Раз. Два. Три!

Двигатель взревел. Бревно под гусеницей хрустнуло, но удержало первый рывок. Орудийное колесо вышло из ямы на половину обода. Верёвка впилась Кулаге в ладонь, и кожа под ней сразу побелела.

— Держим! — Лыков переставил сапог. — Ещё раз. Три!

Мы потянули. Я толкал колесо, чувствуя, как железный обод медленно поворачивается под ладонями, и понимал, что вся наша сила здесь только направляет тягу двигателя, не даёт орудию сойти с настила. М-10 весила столько, что человеческое усилие рядом с ней выглядело бы смешным.

Обод прижал край моей ладони к жерди. Я выдернул руку прежде, чем вес лёг полностью, переставил её выше и дальше следил уже не за сухим берегом, а за каждым следующим движением.

Гусеница выбралась на землю. Передок уже вышел на берег. Гаубичное колесо прошло яму и с тяжёлым стуком сошло с последнего бревна. Люди ещё несколько шагов шли за станинами, пока вся связка не оказалась на суше. Привязанный обломок остался на жерди позади: половина ваги не стоила возвращения на мокрые брёвна.

— Стой! — Лыков выбросил сжатый кулак.

Гилёв заглушил мотор. Кулага разжал пальцы, и на ладони у него горели две красные полосы от верёвки. Дежнёв сел прямо на землю и втянул воздух сквозь зубы; плечи под гимнастёркой ходили ходуном.

Я положил ладонь на колесо. Оно ещё покачивалось после мостка, и в железе жила дрожь. Под кожей бился мой собственный пульс, ладонь горела от трения. Я согнул пальцы по одному — все слушались.

Значит, можно было идти дальше.

— Два метра руками, — Бузыкин показал на мост. — Ещё немного, и потребовали бы себе лошадиную должность с овсом.

Кулага вытер ладони о штаны, оставив на них тёмные полосы.

— Овёс потом. Сначала воду в тягач.

Он подхватил фляги и пошёл к ручью, а за ним потянулся Пестов.

Я остался у колеса и принялся счищать палкой мокрую глину с обода — работа, которую можно делать усталыми руками и которая не даёт сесть. От моста донёсся женский голос, требовательный и ясный среди шороха воды.

Она не просила пропустить и не спорила ради очереди. Она называла время, которое человек мог не пережить, и называла его в минутах.

Глава 9

Я разогнулся и увидел на ближнем берегу телегу.

Девушка-военфельдшер стояла рядом с ней, наклонившись над бортом. Раненый возчик лежал поперёк досок, поджав колени; лицо его в свете прикрытого фонаря казалось серым, губы синели. Повязка на бедре пропиталась насквозь и капала сквозь настил, и даже с нашего берега было видно, как быстро собираются капли.

Телега на мост выйти не могла. Лошадь хромала на переднюю ногу и приседала на неё при каждом шаге, а одно колесо было обмотано верёвкой вместо обода.

Она удерживала давление на бедре одной рукой, другой поправляла валик под затылком раненого всякий раз, когда доски качались. Возчик пытался подняться и каждый раз сползал обратно.

— Лежите. — Она не просто сказала: поставила колено к его плечу, чтобы он телом почувствовал опору. — Хотите помочь — дышите ровно и скажите мне, когда начнёт тошнить.

— Холодно… Не могу согреться, — возчик попытался подтянуть колени, но колено фельдшера не дало ему сорвать давление с раны.

— Это от крови, а не от ночи. — Она сняла с себя шинель и накрыла ему грудь, оставив рану открытой. Под гимнастёркой плечи у неё сразу затряслись от сырого воздуха, но руки остались твёрдыми. — Дышите. Считайте со мной до десяти.

Регулировщик удерживал повод следующей подводы, разворачивая её мордой к обочине.

— Очередь за обозом. Мост только освободили, по одному пускаю.

Она сунула пальцы под повязку, надавила выше раны и подняла голову.

— За обозом он доедет мёртвым. Кровь идёт струёй под повязкой. Мне нужно пройти мост сейчас и двое на переноску.

Регулировщик оглянулся на очередь. Там уже стояла подвода с ящиками, и старший возчик упёр ладонь в борт, готовый спорить за груз так, будто ящики могли сделать его колёса важнее чужой жизни.

— Я не могу поставить боеприпас под откос, — сказал регулировщик, и по голосу было слышно, что он говорит это не первый раз за ночь. — Мост свободен на один проход. Если ваша телега сломается посередине, встанут все. И раненые встанут тоже.

Я перестал скрести обод и выпрямился. Спор шёл не о человеколюбии, а о ширине настила, и обе стороны были правы по-своему — я это узнавал сразу, потому что сам простоял восемнадцать лет на той стороне, где приходится считать очередь. Пока они говорили, я считал другое: капли под телегой падали чаще, чем шёл наш разговор, и по цвету пятна на досках выходило, что у возчика оставалось минут двадцать, а очередь через мост забирала все сорок.

— Телега не пойдёт. — Она ответила сразу, без паузы на обиду. — Раненый пойдёт на плащ-палатке. Лошадь и телега останутся здесь, у вас на берегу, я их вам оставляю. Мне нужны четверо на два конца, не двое.

Она изменила способ, не отступив от цели ни на шаг, и я увидел, как это подействовало. Регулировщик перестал смотреть на очередь и посмотрел на ширину настила: четверо с носилками проходили за минуту.

— У меня приказ: сначала боеприпасы.

— У вас приказ пропустить боеприпасы, а не задержать раненого. — Она уложила спор в одно предложение, увидела на дальнем берегу Лыкова и позвала его через воду, не повышая голоса, а только выделив слова: — Сержант! Тяжёлое ранение бедра, кровопотеря продолжается! Дайте мне окно перед следующей подводой!

Лыков посмотрел на телегу, на очередь и на пустой настил, по которому ещё стекала наша грязь.

— Регулировщик, пропустить раненого! Кулага, Пестов — к ней с плащ-палаткой! Следующая подвода ждёт у въезда!

Команда прошла по мосту дальше любых человеческих возражений. Регулировщик отвёл лошадь в сторону, двое наших подхватили возчика под спину и под колени. Она держала жгут и шла рядом, не отпуская его ни на секунду и всё время следя за лицом.

Кулага и Пестов развернули плащ-палатку на сухом берегу. Двух шестов не хватало.

Я вытащил из крепления длинный банник, но Бузыкин остановил меня ладонью на предплечье:

— Орудийное не отдаём. Вон оглобля у телеги.

— Оглобля толстая, в край не пройдёт.

— Тогда жердь. — Он уже показывал Сычёву. — У регулировщика запас у мостка, я видел.

Сычёв снял с пустой телеги одну короткую жердь, регулировщик молча вынес вторую. Их продели в края плащ-палатки и завернули ткань на два оборота.

Она сама проверила узлы: потянула каждый, велела поднять носилки на ладонь от земли и снова опустить, и только тогда кивнула.

— Передние идут в один шаг, задние смотрят на повязку, — распорядилась она. — Если скажу «земля» — кладёте сразу, не выбирая места. На мосту не бежим.

— А если поскользнёмся? — Пестов уже держал жердь и пробовал подошвой ближнее бревно, растирая по нему слизь до чистого дерева.

— Тогда падайте вы, а не он. — Она посмотрела на его сползшую повязку. — Вы кровью залиты. Отойдите.

— Я удержу носилки правым глазом и обеими руками, — Пестов вцепился в жердь, доказывая телом то, чего повязка уже не позволяла.

— Вы правым глазом держите. Мне на мосту нужны два.

Он открыл рот и не нашёл, чем ответить. Я снял ремень с плеча и встал на задний правый угол вместо него.

Лыков это увидел и возражать не стал: у орудия в эту минуту моя рука не требовалась, а на носилках требовалась.

Мы подняли возчика. Вес пришёл неровно: раненый съехал к моей стороне, и жердь врезалась в плечо через кость. Я переставил ладонь ближе к узлу, поднял локоть выше и выровнял носилки.

На первом бревне человек застонал.

Она шла боком, прижимая жгут, и всё время говорила с ним — не утешала, а держала разговором, как держат за руку.

— Смотрите на меня и назовите имя, — потребовала она, не отпуская жгут: ответ должен был удержать его в сознании на следующем бревне.

— Андрей, — выдохнул раненый и снова открыл глаза на её голос.

— Андрей, откуда вы? — Она подняла ему подбородок, когда взгляд снова поплыл к воде.

— Из-под Ржева… деревня Гнездилово. — Он произнёс название длиннее остальных слов и на это время перестал стонать.

Через жердь я почувствовал, как он перестал упираться. Пока человек тянется вверх, его вес ходит по носилкам рывками и режет плечо; когда он ложится, вес становится ровным и тяжёлым. Сейчас он лёг. Я подобрал шаг под передних и запомнил себе, что каждый её вопрос стоит одного спокойного бревна.

— Значит, до Гнездилова дойдёте после перевязочного. — Она подняла ему подбородок двумя пальцами. — Смотрите на меня, не на воду.

— Вода шумит, я вас не слышу, — пожаловался Андрей и повернул лицо к чёрному просвету между брёвнами.

— Пусть шумит. Вы на меня смотрите. Что у вас в Гнездилове?

— Мать… и сестра младшая. — Его пальцы нашли край её шинели и удержались за него.

— Сестру как зовут? Говорите мне, не воде. — Она вернула его лицо к себе двумя пальцами.

— Нюра. — Андрей сжал край шинели сильнее; теперь у него было имя по эту сторону мостка.

— Вот Нюре и расскажете, как вас четверо мужиков через ручей несли.

Он смотрел. Её реплики не отвлекали от работы — они удерживали его сознание вместе с нами на этом мостке, и я видел, как каждый её вопрос заставляет его открыть глаза заново.

На середине носилки качнуло: передний боец поскользнулся на слизи и присел. Я почувствовал рывок в плече, согнул колени и удержал жердь на весу.

— Земля, кладём сейчас! — Она ударила ладонью по ближней жерди, и мы опустили раненого прямо там, где стояли, не выбирая сухого бревна.

Она проверила жгут, ослабила его на короткий счёт, глядя не на рану, а на лицо, и снова затянула. Кровь под повязкой перестала выступать новой струёй.

— Поднимаем, — сказала она. — Теперь короче шаг.

На дальнем берегу нас приняли двое санитаров с той бережной поспешностью, которая бывает только у людей, всю ночь делающих одно и то же. Носилки легли на сухую землю, я вынул плечо из-под жерди и почувствовал, что рука онемела до пальцев. Сжал кулак несколько раз, кровь вернулась покалыванием, потом жаром.

Жерди из краёв не вынули: фельдшер велела не перекладывать Андрея второй раз до перевязочного. Мокрая после пара плащ-палатка ушла дальше вместе с раненым; Кулага снял с её угла только наш крепёжный ремень и вернул его на станину.

За время возни с носилками радиатор успел сбросить первый жар. Гилёв проверил крышку через двойную ветошь: из-под резьбы больше не свистело. Только тогда он открыл горловину и стал доливать через сложенную ткань воду, принесённую от ручья. Пустые фляги успели наполнить заново, но часть ручьевой воды сразу ушла в машину; питьевой запас вернулся не целиком. Орудие стояло в десяти шагах; я пошёл к нему, унося с собой не её лицо, а голос — тот, которым она держала Андрея над чёрной водой.

Когда Гилёв закрыл горловину, я вернулся к правому колесу, принял его у Кулаги и снова взялся за глину на ободе. Через плечо следил за ней. Она подошла к Лыкову, окровавленными пальцами показала на телегу и назвала ему то, что случилось бы с возчиком за время ожидания. Голоса не повысила ни разу, от раненого не отошла ни на шаг, спорить ради спора не стала.

Минуты она выиграла, оставаясь возле раны и продолжая давить на артерию, — и в этом было больше силы, чем в любом крике.

На дальнем берегу возчика уложили за нашей связкой, в затишке между гаубицей и следующей подводой. Она проверила пульс на шее, затянула жгут на один оборот и велела готовить перенос дальше.

— Военфельдшер, представьтесь, — потребовал Лыков, когда она подошла ближе.

— Вера Игнатьева, военфельдшер. — Она вытерла ладонь о полу гимнастёрки. — Он из второго расчёта, возчик. На перевязочный пункт его первым, до рассвета. Если пойдёт вторым, я его довезу мёртвым.

— Возчика ставим первым за нашей связкой. — Лыков показал санитарам место после передка, не разрывая сцепку между тягачом и орудием.

— Благодарю. — Она обернулась к санитарам. — Носилки на подводу через оглоблю не класть, только вдоль. И шинель мою верните с тем, кто пойдёт назад, она мне ещё нужна.

Она пошла к следующей телеге, вытирая кровь с пальцев о уже красный край полотна. Я запомнил её лицо только после того, как запомнил это движение рук — короткое, привычное, экономное.

Когда она проходила мимо орудия, мне вдруг захотелось назвать своё имя, хотя никто не спрашивал и никому оно сейчас не было нужно. Я прикусил эту лишнюю реплику и снова взялся за колесо.

Здесь знакомились не словами, а тем, что успевали сделать до следующего боя.

— Наводчик, оставьте колесо на минуту, — сказала она, не останавливаясь, и взглядом вытащила мою правую руку из грязи.

Я поднял голову и разжал пальцы.

— Ладонь разожмите и покажите. Этой рукой вы ещё будете работать у прицела.

Я показал. Поперёк неё шёл багровый след от обода, и в нескольких местах кожа была сорвана до мяса — я этого не заметил, пока не увидел на свету.

— Ополосните в ручье выше по течению, — сказала она. — Не там, где поили лошадь. И не заматывайте грязным, лучше пусть открытая.

— Понял: выше лошади, до чистой воды и без грязной повязки. — Я повторил порядок, чтобы не превратить её взгляд в пустое согласие.

— Вот теперь поняли, — отозвалась она с усталой насмешкой и пошла дальше, уже глядя на следующую телегу.

Я посмотрел на ладонь ещё раз. Пока грязь скрывала ссадины, рука казалась просто натёртой; теперь в бороздах блестели тёмные крупинки с мостка. Через эту ладонь мне предстояло брать маховик, банник, вагу и чужое плечо, если на дороге снова придётся вытаскивать раненого. Оставлять в ней мостовую грязь было уже не терпением, а дурной работой.

— Кулага, правое колесо после брёвен посмотришь без меня?

Он проследил за моим взглядом к ручью.

— Иди. Левое начну, правое тебе оставлю. Только выше лошади бери, как она сказала.

— Слышал. — Я разжал правую ладонь и повернул её к нему грязной стороной, чтобы он видел, чего именно я иду отмывать.

— Я тоже слышал, как ты понял. — Кулага мельком глянул на ободранную кожу, ничего про неё не сказал и уже перекладывал вагу под левое колесо, забирая себе обе стороны.

Я спустился по берегу выше того места, где вода была взбита копытами. Там ручей шёл между корнями узкой быстрой струёй. Пришлось лечь грудью на мокрую траву и подвести ладонь под течение, не касаясь дна.

Холод сначала отнял кожу, потом вернул её сразу всей болью. Пальцы дёрнулись, вода стала серой от глины. Я удержал руку под струёй, разжал кулак и ногтем левой руки осторожно поднял крупную щепку, застрявшую у основания пальца. Кровь проступила свежей красной ниткой и тут же ушла по воде.

— Матвей, щепку не выскребай грязным ногтем, вымой потоком, — остановил меня Сычёв сверху, продолжая смотреть вдоль кустов.

Он стоял на берегу с двумя флягами, заслоняя собой подход к воде.

Я промыл каждый сгиб, дождался, пока из ссадин перестанут выходить тёмные песчинки, и вынул ладонь из воды.

— Чистого у меня нет. Дать фильтровальную тряпку или оставишь открытой? — Сычёв коснулся мокрого лоскута на ремне, не протягивая его к ране без моего разрешения.

На его ремне висел тот самый мокрый лоскут, через который мы фильтровали воду для радиатора.

— Этой только тягач лечить. Пусть сохнет открытой.

Я поднялся, держа правую руку перед собой. На воздухе её сразу стянуло, пальцы слушались хуже. Согнул их по одному, затем сложил ладонь так, как ложится на рукоятку маховика. Боль оставалась поверхностной; хват держался.

Сычёв протянул мне локоть, помогая выйти на скользкий край, и не отпустил, пока обе мои ноги не встали на траву.

— Фельдшер правильно заметила. — Он перевесил обе фляги на одно плечо и пошёл первым, оставляя мне сухую сторону тропы.

— Она за минуту увидела то, с чем я полмоста прошёл. — Я развёл пальцы и подержал их на холодном воздухе: кожа стягивалась, но хват возвращался.

— У неё работа такая.

— Теперь у меня работа — не испортить её работу. — Я сложил ладонь так, как она ложится на рукоятку маховика, и держал, пока не убедился, что боль остаётся снаружи и до кости не идёт.

Когда я выбрался на дорогу, Лыков уже поднимал людей и показывал к лесной полосе. Гилёв закрыл горловину после доливки, включил стартер; мотор схватил со второго оборота. Связка тронулась прежде, чем я добрался до правого колеса, и я догнал её рядом с Кулагой и Дежнёвым.

— Гурьев, ладонь выдержит правое колесо или сразу ставить смену? — Лыков не остановил связку и попросил решение, а не жалобу.

Я показал ему ладонь и сжал кулак.

— Грязь вымыл, пальцы сгибаются, хват на ваге есть. Правое принимаю, если после мостка слушаем ступицу на ходу.

— Правое твоё. После мостка слушаем каждое колесо; на первом неправильном звуке останавливаешь.

Гилёв повёл тягач медленно вдоль лесной полосы. Мы шли рядом и проверяли колёса после мокрых брёвен: не набилась ли между спицами щепа, не разболтало ли ступицу.

Правое колесо М-10 работало неправильно. На каждом обороте оно давало короткий сухой стук — не тот, которым отзывается камень в протекторе, а глухой, изнутри, из самой ступицы.

Глава 10

— Привал закончен. — Лыков уже поднимал людей, трогая каждого за плечо. — Пока они ушли поперёк, мы идём вперёд.

Поднимались мы по одному, не зажигая света. Кулага ощупал крышку радиатора через ветошь, Сычёв проверил дверцы передка в темноте, я провёл рукой по походному стопору, нашёл шплинт на месте и назвал Лыкову готовность вполголоса.

Только после всех ответов Гилёв включил стартер.

СТЗ-5 тронулся с натужным лязгом. Он держал пониженную передачу даже на ровном месте и обходился без резких прибавок газа, и в этом уже была не осторожность, а разговор с машиной, которую водитель теперь знал наизусть.

В лесу становилось светлее. Стволы отделялись один от другого, восточный край неба серел между ветвями, и вместе со светом возвращалось всё, что ночь скрывала: наши следы, наш дым.

Я шёл у правого колеса М-10. На каждой остановке ногам хотелось остаться там, где они стояли, и первые три шага после каждой давались отдельным усилием; потом тело снова входило в ритм и переставало напрягаться.

На привале я обещал Лыкову назвать этот момент. Теперь оставалось выполнить обещанное.

— Товарищ сержант, нужна смена у правого колеса! — позвал я сразу с причиной, чтобы он не терял шаг на пустое «что».

Лыков обернулся от кабины и пошёл навстречу, не останавливая Гилёва.

— Докладывай на ходу, колесо пока держит Кулага.

— Пятка вскрылась. Идти могу, у правого колеса на косом месте запаздываю. Нужна смена на подъём. Сам стану к станине, направление продолжу давать.

Лыков посмотрел сначала на моё лицо, потом на шаг. Я не прихрамывал, но внешний край сапога касался земли первым, каблук запаздывал.

— Кулага! Правое колесо принять!

Кулага шёл у передка. Он передал свою вагу Сычёву и пробрался вдоль связки, держась с наружной стороны колеи.

— Матвей, меня к правому насовсем повысили или только пока твоя пятка бастует? — Кулага поравнялся со мной и уже подбирал хват по моей ваге.

— До ровного. Колесо тянет вправо, вон та колея мягкая. Не жди, пока обод в неё провалится.

— Край колеи мне покажешь до того, как колесо ляжет на вагу? — Он посмотрел не на моё лицо, а туда, где щит закрывал ему дорогу.

— Я вижу из-за станины. Назову край за пол-оборота, ты правишь сразу и не ждёшь второй команды.

Мы сменились на ходу. Кулага взял вагу двумя руками и подстроил шаг под колесо. Я ушёл к сведённым станинам, где мог держать направление голосом и переносить вес на левую ногу.

Через несколько метров колея действительно стала глубже.

— Кулага, правое колесо на ладонь влево, край уже мягкий! — сказал я за пол-оборота до провала.

Кулага поставил вагу к ободу до того, как колесо дошло до мягкого края. Обод надавил, послушно отступил на твёрдое и прошёл опасное место без рывка.

— Матвей, обод вернулся на твёрдое, так годится? — спросил Кулага через плечо, не снимая ваги: ему нужно было подтверждение до следующего оборота.

— Так держи до вершины.

Лыков услышал нас у кабины.

— До опушки местами больше не меняемся. Кулага у правого, Гурьев у станины. На остановке сапог не снимать. На сухом берегу покажешь фельдшеру, если она будет там.

— Есть: у станины до опушки, о смене докладываю на первом запоздании, — повторил я и переставил вес на левую ногу.

Просьба о смене не сделала шаг легче сразу. В сапоге по-прежнему было мокро, рана тёрлась о портянку. Зато у колеса снова стоял человек, который опережал обод, а я сохранил глаз на его путь и обе руки для станины. Этого от меня сейчас и требовалось.

Дежнёв держался рядом с Пестовым и время от времени касался ладонью той самой застёжки, которую усмирил ночью.

— Гриша, застёжка ладонь режет или только свербит? — Пестов кивнул на красную дугу: ему важно было понять, удержит ли сосед дверцу на следующем укрытии.

— Свербит. — Дежнёв показал ладонь. — Как крапивой.

— Это хорошо. Значит, живая.

Навстречу вышел связной. Лыков поднял кулак, и Гилёв удержал связку на тормозе, чтобы принять доклад без лязга гусениц. Гимнастёрка на связном была расстёгнута до середины груди, сапоги покрывала светлая болотная грязь, высохшая коркой до колена.

Связной поравнялся с кабиной.

— Связной, сколько до первого бревна и кто последним видел дальний берег? — Лыков удержал его у кабины, не позволяя отделаться одной верстой.

— Около двух вёрст. Дорога прямо до опушки, потом настил через болотину. Наши группы идут туда с ночи. Говорят, дальний край пока пуст.

— «Пока пуст» — чей доклад и какой давности? — Лыков не отпускал плечо, пока неопределённое слово не получило человека и время.

— Разведка прошла час назад. Нового доклада нет.

— Час — это много, — сказал Лыков и отпустил его.

Связной побежал дальше, разбрызгивая грязь. Сержант поднялся на подножку к Гилёву.

— Гилёв, до гати две версты. На какой передаче пойдём? — Лыков показал прямой участок, но не приказал машине того, чего она не могла выполнить.

— На первой дойду. Быстрее сейчас — потеряем воду и застрянем перед настилом. А там хуже всего: ни назад, ни вперёд.

— Держи первую.

Гилёв отпустил связку не сразу. Он дождался, пока связной скроется за поворотом, прислушался к холостому ходу и только потом подал тягач вперёд. Первая передача тянула нас медленнее человеческого шага. На двух вёрстах такой темп казался почти стоянкой, зато мотор не захлёбывался и из-под капота не выбрасывало пар.

Я занял место у сведённых станин, как распорядился Лыков. Отсюда правого колеса не было видно целиком: щит закрывал верх обода, низ терялся в серой колее. Теперь мне приходилось собирать его путь из трёх вещей — голоса Кулаги, движения щита и того, как станина отзывалась в ладонь.

— Кулага, называй край через каждый плохой участок, — сказал я. — Если молчишь, считаю, что колесо на твёрдом.

Он оглянулся через плечо.

— А если твёрдое само кончилось?

— Тогда сначала говоришь, куда уходит колесо, потом — сколько осталось. Не кричи просто «плохо».

— Правое тянет в середину, до края колеи две ладони, — сразу ответил он, будто сдавал урок. — Так достаточно?

Я почувствовал через станину лёгкий доворот: обод уже искал углубление.

— Достаточно. Держи наружу на пол-ладони.

Кулага поставил вагу и выправил колесо. Щит перестал ползти ко мне. Лыков, шедший у кабины, услышал весь обмен и ничего не добавил: участок оставил за нами, а себе сохранил дорогу и темп.

Первые сотни шагов лес стоял плотно. Между стволами ещё держалась ночь, а над дорогой уже серел воздух. В этом промежутке предметы обманывали расстоянием: тёмная лужа казалась ямой, настоящий провал открывался только у сапога. Я ставил короткий конец ваги на землю перед станиной и по отдаче различал, где под тонкой водой камень, а где жижа без дна.

У первого размытого места наконечник ушёл в грязь по самое дерево.

— Остановки не давай, — сказал я Лыкову. — Правая колея пустая внутри. Предлагаю перевести гусеницу на гребень сейчас, пока орудие ещё на твёрдом.

Сержант присел, воткнул штык у края и вытащил его чёрным до крестовины. Потом показал Гилёву на середину дороги.

— Левую гусеницу на гребень. Без остановки. Гурьев ведёт орудийное колесо, Кулага исполняет.

— На гребне корни, — отозвался Гилёв. — Подбросит машину.

— Что хуже: корни или эта колея?

— Колея хуже. Но людей от правой гусеницы убери, когда полезу.

Лыков передал приказ по цепи. Бузыкин повторил его в хвост, добился ответа от Пестова и поднял над головой сжатый кулак: люди отошли.

Гилёв довернул машину. Левая гусеница взобралась на твёрдый вал и прошла по корню с таким ударом, что крышка радиатора дрогнула. Тягач качнуло вправо. Сцепка натянулась наискось, М-10 послушно пошла следом к размытой колее.

Станина рванула ладонь. Я шагнул шире, больная пятка проскользнула внутри сапога, и тело на мгновение выбрало щадить ногу, а не держать направление. Щит пополз вправо ещё на палец.

«Не колесо догонять. Сначала вернуть опору».

Я переставил левый сапог на гребень, перенёс на него вес и только тогда потянул станину к себе.

— Кулага, наружу две ладони! Сейчас!

— Две ладони беру, вагу держу снаружи! — Кулага ответил вместе с движением, чтобы я по голосу знал, где его тело относительно колеса.

Его вага скребнула об обод. Колесо нажало на дерево, отступило от размытого края и пошло по полосе травы между колеями. Кулага не полез следом за вагой, когда та начала сползать: отпустил нижний конец, перехватил выше и снова задал грань. Я увидел его решение по тому, как щит перестал заваливаться.

— Правое держит мою грань! До жижи ладонь, дальше сухо! — крикнул Кулага и не изменил хват, пока я не снял команду.

— Вижу по станине. Ещё оборот — отпускай.

Орудие миновало пустой участок. Передок прошёл ближе к середине, Сычёв и Дежнёв придержали его за дышло, не заходя под колёса. Когда последняя дверца оказалась на твёрдом, Бузыкин ударил ладонью по борту: хвост чист.

Лыков провёл рукой от гребня к колее, не останавливая Гилёва. Машина легла ровнее. Мотор снова заговорил одним тоном.

— Нога выдержала? — спросил Лыков, поравнявшись со мной.

Пятка горела. После рывка в сапоге стало ещё влажнее, зато у станин я не потерял ни шага и смог назвать Кулаге нужный момент.

— Выдержала. Если поведёт корпусом, отдам станину Бузыкину и останусь голосом.

— Не жди, пока поведёт. Назовёшь на первом привале.

— Есть: на первом привале смена. — Я повторил условие вслух и переложил вагу в левую руку, освобождая правую под станину: обещание, которое нечем выполнить, стоит дешевле молчания.

Он не стал утешать и не предложил снять меня с места целиком. Условие было профессиональным и поэтому пригодным: я сохранял свой вклад в общее дело, пока мог выполнять его точно, а не пока хватало упрямства.

Кулага шёл у колеса и слышал нас.

— Если станину отдашь, глаз-то оставь себе, — сказал он. — Я твоим голосом уже лучше вагу ставлю.

— Глаз оставлю. Ты только не заставляй его искать тебя в канаве.

— Не полезу. Я овса ещё не получил.

Бузыкин из хвоста подхватил:

— Овёс выдадут после гати. По ведомости: один мешок на всех, кто не лёг под колесо.

Дежнёв спросил:

— А кто ляжет?

— Тому зачем овёс? — ответил Бузыкин. — Ему уже сержант отдельно всё объяснит.

Лыков повернул голову.

— Объясню сейчас: следующего, кто полезет под связку, поставлю толкать передок до Москвы. Живым.

После этого дорога на несколько минут получила только нужные голоса: направление, край, препятствие, готовность. Шутка не исчезла — просто сделала своё дело и уступила место шагу.

Слова связного «дорога прямо» означали только общее направление. Она петляла между соснами, спускалась в две сырые складки и снова поднималась. В первой складке лежал холодный туман до колен. Влага оседала на щите, собиралась на нижнем краю и падала крупными каплями мне на рукав. Во второй стало слышно болото: не воду, а редкое всхлипывание под кочками, когда земля принимала вес гусеницы.

Гилёв держал первую и всё чаще наклонял голову к прибору. На очередном подъёме стрелка температуры поползла вверх. Я увидел это не на шкале — шкалу закрывала его рука, — а по тому, как он большим пальцем дважды снял давление с рычага и вернул, пробуя дать мотору более ровную тягу.

— Гилёв, вода ещё внутри? Почему температура растёт на ровной тяге? — спросил я, догнав подножку на ровном шаге: Лыкову нужна была причина, а не следствие.

— Пока внутри. — Он не оторвал глаз от дороги. — Но воздух холодный, а стрелка всё равно растёт. Значит, обмотка держит хуже или грязь на сотах высохла коркой.

— На этом режиме до гати дотянет или готовим остановку заранее? — Я держался за внешний поручень, оставляя Гилёву обе руки.

— Может быть дотянем.

Лыков услышал.

— Назови, что нужно машине сейчас, без общего привала. — Лыков подошёл к подножке, принимая решение на ходу.

— Не ставить. На холостом она нагреется сильнее, чем под ровной тягой. И чтоб перед гатью дали две минуты снять траву с решётки.

— Получишь, если разведка не принесёт немца на хвосте.

Гилёв кивнул. Я вернулся к станинам, уже зная новую цену каждой задержки: остановка, которая дала бы ногам отдых, отнимала у тягача холод. Поэтому я перестал считать путь шагами до привала и стал считать участками, на которых машина могла идти без смены режима.

За следующим поворотом дорогу пересекал молодой берёзовый ствол. Верхушку пригнуло ночной машиной; тонкий конец лежал в канаве, комель ещё держался на расщеплённом пне. Пехота проходила под ним, отгибая ветви. Капот СТЗ-5 прошёл бы, но ствол лёг бы по щиту и потянул за собой антенну из веток, ремни и людей.

Гилёв уже снял ладонь с газа.

— Ход не терять! — сказал я и подал Лыкову знак на препятствие. — Если поднимем верхушку над стволом, тягач пройдёт одним движением. Рубить дольше.

Лыков посмотрел на расщеплённый комель. Дерево держалось не корнями — полосой живой древесины, которая могла отпустить под нагрузкой.

— Поднимать только с дальней стороны. Никто между берёзой и щитом не стоит. Гурьев показывает высоту. Бузыкин, Сычёв — за верхушку.

Они взяли дерево вагами, не руками, и подняли. Ветви заскребли по дороге, мокрые листья посыпались на передок. Я шёл у щита, подняв свою вагу вертикально: её конец показывал, где ствол пройдёт над дульной частью.

— Бузыкин, Сычёв, верхушку ещё до риски на моей ваге! — сказал я, показывая высоту железом, а не мерой на слух.

— Риска у тебя далеко, — процедил Бузыкин, принимая вес на плечо через вагу. — Моя пядь уже кончилась.

— До риски на моей. Держи.

Сычёв переставил нижний конец на камень, получил нужную высоту. Гилёв двинулся. Капот прошёл под ветвями, щит задел листьями, но железа дерево не коснулось. Когда ствол оказался над станинами, расщеплённый комель затрещал.

— Не бросать! — приказал Лыков. — Передок вывести!

Бузыкин выругался сквозь зубы и удержал. Дежнёв пригнулся у левой дверцы, защищая запор локтем. Передок прокатился под деревом, последняя ветка мазнула по его спине и соскользнула.

— Хвост чист! — сказал он сам.

Только тогда Бузыкин и Сычёв отпустили ваги в сторону. Берёза легла поперёк наших следов, закрыв их мокрой листвой. Комель не оторвался окончательно; дерево осталось частью леса, а не новой преградой для тех, кто шёл следом: по краю дороги сохранялся проход для людей и подвод.

Я потрогал ремень футляра Ерохина, когда тот вышел из-под ветвей. Шнур на старой царапине не расползся.

— Матвей, шнур на моём ремне держит или пополз под веткой? — Ерохин не отдавал футляр и повернул ко мне именно место старой царапины.

— Держит. Листья под пряжку попали.

Он не позволил мне вытянуть их вслепую. Остановился на один шаг у станин, повернул футляр к свету и сам вынул лист за черешок.

Ерохин вернулся на свою сторону, не потеряв шага. Мне понравилось, что он не отдал прицел даже ради удобства: вещь имела хозяина, и хозяин не растворялся в общей усталости.

Глава 11

После берёзы лес начал редеть. Небо между стволами опустилось почти до земли, туман уже не лежал отдельными клочьями — он шёл нам навстречу сплошной белой стеной. Звуки в ней менялись: мотор терял дальний гул, шаги становились близкими, а передок скрипел так, будто двигался один.

Через несколько десятков шагов щит стал светлее. Я различил росу на верхнем крае, затем траву по обеим сторонам колеи и наконец серую полоску открытого неба впереди.

— Лес кончается. — Гилёв не прибавил газа, а снял ладонь с рычага и положил её на колено, будто открытое место впереди могло его услышать.

Я услышал в его голосе не облегчение. Под деревьями нас прятала темнота; на открытом каждый метр принадлежал тому, кто смотрел с дальнего берега.

— На выходе не прибавляй, пока Лыков не увидит настил, — предложил я. — Если дорога сразу поворачивает, связку развернёт на сыром.

— Слышал, — ответил Лыков. — Гилёв, до моей руки темп тот же. Гурьев, правый край держать до сухой площадки.

Дорога вывела нас из леса. Впереди низко лежал туман над болотиной — плотный, ровный, поднявшийся к рассвету, — и из него выступала узкая полоса бревенчатого настила, уходившая в белое.

Серое небо уже показывало каждую лужу на дороге.

Я оглянулся. Тёмная дорога, по которой мы шли всю ночь, исчезала в тумане позади, и на ней не оставалось ни одного места, куда можно было бы вернуться. Впереди виднелся один проход. Отступить в лес значило оставить его противнику, а потом искать другой, которого никто из нас не знал.

Значит, последняя ночная остановка должна была стать подготовкой к дневному броску.

На опушке тягач заглушили под ветвями. Я вместе с Гилёвым выбирал место так, чтобы капот оставался в тени, а связка могла выйти на настил без поворота: любой доворот на подходе стоил бы нам тяги на первых брёвнах.

Лыков отправил Сычёва и двух стрелков к началу гати. Они ушли вдоль канавы, пригибаясь, и оставили на седой от росы траве тёмные следы сапог, которые к нашему выходу должны были высохнуть.

Я проводил их взглядом до первого белого клока. Сычёв шёл вторым, на каждом шаге ставил сапог в след переднего стрелка и не поднимал головы выше травы. Потом туман закрыл сначала ноги, затем спины. Последним исчез кончик его винтовки.

Мне хотелось пройти с ними хотя бы до настила. Не из любопытства: на дальнем берегу могла оказаться цель, для которой понадобится орудие, а выбирать позицию по чужим словам всегда хуже, чем видеть самому. Но моё место оставалось возле М-10. Если разведка принесёт цель, именно мне придётся за несколько фраз понять расстояние, направление и возможность огня.

Я опустился у правой станины и посмотрел на подход как на огневую позицию. Слева деревья давали укрытие людям, но не позволяли развернуть ствол. Справа канава сразу уходила в болотную воду. Назад дорога была забита подходившими подводами. Вперёд оставалась гать.

— Товарищ сержант, если на дальнем берегу встретят огнём, здесь орудие развернуть негде, — сказал я Лыкову. — Для выстрела придётся расцепляться под деревьями и ставить станины поперёк дороги. Тогда закроем проход себе и обозу.

— Другой вариант, который не перекроет обоз и сохранит ствол? — Лыков опустил бинокль на мокрую площадку, заставляя меня считать не только цель, но и выход после выстрела.

Я присел ниже и приложил ладонь к земле, проверяя плотность площадки. Верхний слой держал сапог, но под ним хлюпало. Отдачу одной М-10 он принял бы, второй выстрел мог посадить сошники глубоко; вытащить их без тягача было бы отдельной работой.

— Если цель появится до входа на гать — винтовками удерживаем голову, ствол не отцепляем. Если броня — тогда ставим здесь, но тягач выводим с линии отдачи, и брёвна под сошники кладём до выстрела. На самой гати стрелять не сможем.

Лыков задержал бинокль над площадкой под нами.

— На сухом берегу сможешь вернуть орудию работу сразу после выхода? — Лыков перевёл бинокль на серую гряду за туманом.

— Сухая гряда должна принять орудие, если следы не врут. Но сначала туда должен выйти тягач. Остановимся на брёвнах ради цели — потеряем и цель, и ствол.

— Значит, до сухого берега орудие — груз, стрелки — прикрытие. После выхода снова становится орудием.

— Так точно: до берега берегу связку, на гряде принимаю прицел и сектор, — подтвердил я, закрепляя за собой следующую работу.

Он подозвал Кулагу и Пестова.

— Слышали? На гати к передку не лезете ради выстрела. Если справа или слева покажется пехота, работаете винтовками с брёвен, не сходя в топь. Орудие открываем только на сухом.

Пестов приложил ладонь козырьком к здоровому глазу.

— В тумане своего на десять шагов не отличу.

— Поэтому без ясной цели не стреляешь, — ответил Лыков. — Сычёв вернётся по правой канаве. Правую канаву до его доклада держите без огня.

— А если из правой канавы выйдет немец без сигнала?

Я ответил, прежде чем вопрос превратился в пустой страх:

— Немец не знает нашего обратного сигнала. Сычёв подаст два коротких щелчка камнем по магазину. Нет сигнала — спрашивает ближний стрелок. Молчит — тогда решает Лыков.

Сержант посмотрел на меня.

— Гурьев, Сычёв этот обратный сигнал знает или мы только сейчас его придумали? — Лыков повернул бинокль ко мне; ошибка уже могла идти в тумане на нашего человека.

Я вспомнил: мы пользовались щелчками дозора ночью, но именно этот возврат не оговорили. Придумать знание за человека было опаснее, чем признать пробел.

— Не знает. Передать сейчас и получить повтор, пока он слышит, — ответил я, не прикрывая пробел уверенностью.

Лыков лёг у края канавы и негромко свистнул. Из тумана ответил один короткий свист — Сычёв ещё не ушёл далеко.

— Возврат дважды магазином! — передал сержант. — Правой канавой! Повтори!

Из белого пришли два сухих щелчка и приглушённое:

— Правой канавой!

Только тогда Пестов положил винтовку в развилку корней и отвёл мушку от их пути.

Я почувствовал неприятный холод под рёбрами. Один неоговорённый звук мог поставить нашего разведчика под свой выстрел. Этот пробел существовал не в тумане, а в нашей работе, и нашли мы его потому, что Пестов не постеснялся назвать, чего не видит. Я решил после возвращения Сычёва прогнать обратный сигнал по всей цепи, а не считать, что услышали все.

— Дежнёв! — Я позвал его от станины, не сходя с места: пусть сам выберет, как обойти колесо, пока дорога сухая и ошибка стоит одного шага.

Он подошёл от передка, обходя путь колеса снаружи.

— Гриша, два щелчка из правой канавы — что принимаешь? — Я встал так, чтобы он видел одновременно меня, Пестова и свою дверцу.

— Сычёв возвращается своим путём, огонь не открываем. — Дежнёв показал ладонью правую канаву.

— Кому передаёшь сигнал и кто в это время держит запор передка? — Я не дал ему повернуться от передка к туману.

— Бузыкину в хвост. Потом сам возвращаюсь к передку, — ответил он и уже сделал полшага от дверцы.

— Не потом. Сначала принимаешь человека глазами, затем возвращаешься к передку. Не бросай запор передка из-за сигнала, если рядом есть Пестов.

— Значит, Пестов принимает человека правым глазом, я остаюсь у дверцы и только повторяю в хвост, — исправился Дежнёв и вернул ладонь к запору.

Пестов поправил винтовку.

— Я приму, если правым увижу. Ты мне повторишь, что щёлкнуло, и останешься у дверцы.

Дежнёв кивнул. Ночь научила его не хвататься за каждое действие только потому, что он его заметил. Теперь надо было сохранить это утром, когда видимость вернёт человеку лишнюю уверенность.

Туман двигался через гать медленно, полосами. В одном просвете показались три мокрых бревна, в следующем — кочка справа, затем всё снова исчезло. Я взял бинокль у Лыкова на один взгляд и нашёл линию настила по блеску воды между брёвнами.

— Матвей, один взгляд и возвращай: подержишь бинокль у лица — стекло запотеет до выхода разведки, — предупредил Лыков, передавая мне ремень, но не выпуская его из второй руки.

— Мне нужен только изгиб настила и место, где щит начнёт отставать. Дальний берег оставляю тебе.

Настил не шёл прямо. Примерно в ста пятидесяти шагах он едва заметно смещался влево, обходя тёмное окно воды. Тягач там повернёт сразу, а гаубица ответит с задержкой и потянет правым колесом наружу.

Я вернул бинокль.

— На середине доворот влево. Гилёву его из кабины покажет только перед самым изгибом. Надо сейчас назвать, чтобы он не взял вправо по видимой линии.

Лыков подозвал водителя. Гилёв не полез к биноклю; присел на корточки и посмотрел вдоль моей вытянутой руки.

— Матвей, покажи, где ломается линия и что справа от излома. — В лицо мне Гилёв не смотрел; ему нужна была моя рука, а не мои глаза, и он подвёл щёку почти к моему локтю, чтобы поймать направление с той же высоты.

— После тёмной воды справа. Три бревна лежат светлее, за ними линия уходит на полкорпуса влево. Орудие там потянет наружу.

— На гусеницах доворот возьму. Тебе у колеса делать нечего: если обод сойдёт, в топи его вагой не вернёшь.

— Я буду у станины, как назначено. Скажу, когда щит начнёт отставать от твоей линии.

Гилёв провёл пальцем по сырой земле, нарисовал две колеи и излом. Потом добавил кружок орудийного колеса, смещённый наружу.

— Здесь мне нельзя сбрасывать газ. Если ты скажешь «правее», я пойму как тягач, а тебе может быть нужно орудие. Называй предмет.

Я вспомнил, как учил этому Дежнёва в темноте, и принял собственное правило обратно.

— «Щит вправо» — значит орудие уходит. «Тягач вправо» — меняешь гусеницу. Без предмета не командую.

— Вот теперь проедем, — сказал Гилёв и стёр схему ладонью.

Лыков повторил условие Кулаге. Тот стоял у правого колеса и сначала возразил:

— Если на изгибе потянет, я всё-таки могу упереть вагу в обод.

— Во что упрёшь нижний конец? — Я взял его вагу за середину и качнул: железо весило столько, что над водой его одной рукой не удержал бы никто из нас.

Кулага посмотрел на болото. Там, где сухая земля кончалась, под туманом не было ни одного твёрдого пятна.

— Нижний конец поставлю в крайнее бревно, — Кулага ткнул вагой в мокрую древесину, проверяя свою же идею весом руки.

— Тогда вага соскользнёт вдоль бревна и потянет тебя под колесо. На гати ты не правишь массу, ты следишь за краем и называешь уход. Исправляет Гилёв тягой.

Он попробовал поставить вагу на первое мокрое бревно. Железный наконечник поехал вдоль мокрых волокон и дёрнул его кисть к колесу.

— Наконечник уходит вдоль. Понял: на гати вагу не ставлю, край держу голосом, — Кулага убрал железо с настила.

Я поставил сапог на крайнее бревно. Под подошвой слизь поползла к воде; в щели справа чернела топь. Наконечник моей ваги ушёл следом, едва я дал на него вес. Опоры здесь не было: под тяжестью орудия колесо потянуло бы вагу вдоль бревна, а человека — следом.

Я положил обе ваги вдоль станины и отвёл Кулагу на полшага к середине настила.

— На изломе я называю Лыкову уход щита. Ты следишь за правым краем: осталась ладонь — называешь мне; меньше ладони — отходишь к середине и требуешь остановку. Колесо руками не ловишь.

— Ладонь — докладываю тебе; меньше — отхожу и требую остановку, — повторил Кулага и переставил сапог ближе к станине.

— На сухом берегу снова работаешь вагой. На гати — этот порядок, — решил Лыков.

Со стороны леса донёсся скрип первой подводы. Звук шёл медленно, с остановками; обоз подтягивался к нашему хвосту и ещё не видел, что дорога впереди сужается до одного колеса. Лыков отправил Бузыкина назад передать: держать дистанцию и не выводить лошадей на открытую опушку.

Бузыкин вернулся с возражением старшего:

— Он говорит, две подводы налегке и могут проскочить, пока мы стоим. Боится, что рассвет их на дороге поймает.

— Рассвет всех поймает, — ответил Лыков. — А тягач на гати поймает его подводу. Пусть подходит сам, если хочет спорить.

— Уже идёт. По шагам слышно, что спорить умеет.

Лыков не двинулся ему навстречу. Остался у первого бревна, где всё было видно целиком: тягач, настил, туман и хвост дороги.

Пока возчик приближался, Лыков разрешил повторный пуск только для проверки. Стартер провернул мотор дважды; тот схватил, и Гилёв подал тягач на полметра. Я смотрел, как гаубица отвечает на натяжение. Правое колесо оказалось не в колее гусеницы, а на ладонь снаружи. На сухой дороге пустяк; у первого бревна эта ладонь могла стать всей шириной запаса.

— Гилёв, держи! — Я поднял кулак Лыкову и показал вагой след правого колеса. — Орудие идёт на ладонь правее тягача. Если зайдём так, на первом стыке уже съедим весь запас.

Гилёв высунулся из кабины.

— Я ровно стою.

— Ты ровно. Сцепка после ночного косого хода осталась натянута вправо. Надо ослабить и выбрать линию заново.

— Здесь назад только полметра, дальше обоз.

Лыков обернулся. Первая подвода ещё была под деревьями; пространство оставалось, но скоро его не стало бы.

— Делаем сейчас. Обоз держать. Гилёв, полметра назад. Люди с внутренней стороны уходят.

Тягач подался. Сцепка звякнула и ослабла. Мы с Кулагой не тянули орудие руками — взялись за станины и позволили колёсам самим снять косое напряжение. Щит едва заметно довернулся влево.

— Вот линия: правое колесо в следе гусеницы, сцепка без бокового натяга, — сказал я и провёл вагой от обода к первому бревну.

Гилёв снова выбрал слабину, уже прямо. Правое колесо легло точно за следом гусеницы. Я прошёл от обода к первому бревну, приложил к земле вагу и увидел: запас по краю теперь составлял две ладони.

— На входе две ладони запаса. Подход готов, — доложил я Лыкову только после измерения.

— Второй раз на подходе не правим, — сказал Лыков. — Даже если туман даст больше дороги.

— Второй раз и не понадобится, если обоз не толкнёт сзади. — Гилёв через плечо оценил хвост дороги и лёг ладонью на рычаг, будто уже удерживал машину на месте одной рукой.

Я обернулся туда же. Бузыкин стоял поперёк колеи с раскрытой ладонью и разговаривал с первой лошадью одним голосом, держа руки при себе. Между её мордой и передком оставалось земли ровно на наш короткий манёвр — ровно столько, сколько отстоял в хвосте один человек со своей телегой.

Глава 12

Пока разведка ползла вперёд, Гилёв удержал мотор на малых ровно столько, чтобы выслушать его после проверочного пуска. Он положил ладонь на кожух; металлический рокот шёл с перебоями — для меня едва различимыми, а для него, судя по лицу, отчётливыми, как чужая речь. Затем Гилёв заглушил двигатель и снял боковую панель. Я держал снятый лист вертикально, закрывая его руки от светлеющего поля.

Сначала он забрал обещанные две минуты на решётку: костяной щепкой выскреб из ячеек высохшую траву, смешанную с глиной, и продул открывшиеся просветы. Горсть слежавшейся грязи объяснила, почему стрелка росла даже на ровной тяге. Гилёв отнёс её в канаву, чтобы сухие клочья не затянуло обратно при пуске. Потом проверил патрубок и провёл пальцем по топливной трубке.

— Подача капризничает, — сказал он. — Вчерашнюю грязь из бака тянет. На настиле остановимся — второй раз может не схватить.

— Гилёв, отстойник слить до выхода успеешь и что за это потеряем? — спросил я, продолжая держать панель экраном от поля.

— Успею, но потеряю топливо и минут десять. — Он вытер пальцы. — Десять минут тут дороже.

Лыков присел у гусеницы.

— Гилёв, на одном пуске и одной передаче проход выдержит? — Лыков коснулся трака, связывая ответ с конкретным броском.

Гилёв посмотрел на туман, на бревенчатую линию, на дальний сухой берег, который только начинал проступать.

— Если зайдём одним ходом и никто впереди не станет. Передачу выберу до первого бревна. На настиле не переключаюсь, газ не бросаю. Любой лишний поворот съест тягу, а тяги у меня ровно на один раз.

— Значит, манёвров на гати не будет. — Лыков повернулся к расчёту, и голос его стал тем, каким отдают приказ на бой. — Идём по колее Гилёва. Никто не командует ему газом, кроме меня. Если встанем — стрелки прикрывают, снарядные держат передок. Под колёса на настиле не лезть ни при каких обстоятельствах: там воды по грудь и жижа под ней.

— Товарищ сержант, если правое колесо всё-таки сойдёт с бревна, я держу дверцу или помогаю у станин? — Дежнёв показал два возможных движения и ждал, какое ему запрещено.

— Когда сойдёт, — ответил Лыков. — Ты в это время должен быть на брёвнах, а не под ними.

Двое стрелков остались впереди: один залёг у первого изгиба и держал правую канаву, второй ушёл к дальнему концу настила. Сычёв вернулся с докладом один, пригибаясь у последних кустов, и упал рядом с сержантом на локти.

— До середины чисто. Настил узкий, справа топь, слева вода под кочками. На дальнем берегу людей не видел. — Он перевёл дух. — Следы свежие, сапоги немецкие, несколько человек прошли к леску.

— Сычёв, немецкие следы куда ушли с настила и сколько им времени? — Лыков опустился рядом, заставляя разведчика дожать доклад до решения.

— На ту сторону, вдоль гряды. Час назад, не больше: у следа края ещё держатся.

Лыков поднял бинокль. Туман редел, дальний конец гати открывался вместе с сухой полосой земли за ним.

— Цепь прикрытия вперёд. Расчёт к местам. Как только свет даст дорогу, начинаем.

Гилёв закрыл панель, вытер руки о ветошь и занял место. Пока он устраивался у рычагов, я прошёл вдоль связки от кабины к передку, не доверяя последнюю проверку общей команде «готово».

Ерохин сидел у футляра прицела и закрывал его полой шинели от росы. Я присел рядом.

— Спиридон, покажи оба замка, войлок и что будешь делать с оптикой до сухого берега, — попросил я, оставаясь у футляра, пока проверка не станет общей.

Он дёрнул первый, потом второй. Футляр не открылся.

— Оба держат. Войлок сухой. Открывать сейчас не буду — стекло запотеет.

— И не открывай. На сухом берегу проверим.

Ерохин поднял на меня глаза.

— На сухом, — повторил он. — Футляр у колеса не поставлю. Ты только нижний край придержи, когда пойдём на изгиб.

— Несёшь на ремне снаружи колеса; на изгибе нижний край приму рукой, — подтвердил я и проверил, что пряжка моей винтовки не цепляет его футляр.

У казённика Дежнёв провёл ладонью по походному стопору и потянул за шплинт. Шплинт остался в гнезде.

— Гриша, если туман закроет казённик, шплинт вслепую найдёшь с первого движения? — спросил я и заслонил механизм плечом, чтобы глаза не подсказали руке.

Он отвернулся от механизма и опустил руку. Пальцы прошли над головкой, нашли гладкое тело стопора и замерли; Дежнёв повёл ими обратно по кромке, пока указательный палец не упёрся в выступ шплинта.

— Нашёл, вот головка, — ответил Дежнёв и оставил пальцы на шплинте, будто обратный проход по стопору уже считался одним движением.

— Сначала прошёл мимо и вернулся по стопору. На гати за время обратного поиска колесо уйдёт в топь. Убери руку, запомни выступ под подушечкой пальца и повтори одним движением.

Дежнёв нахмурился и повторил. На этот раз ладонь легла сразу.

— Теперь лёг с первой, — доложил Дежнёв, удержав пальцы на головке без поиска.

— Теперь верю. Шплинт оставь в гнезде и занимай своё место.

Кулага и Сычёв уже проверяли передок с двух сторон. Кулага приоткрыл левую дверцу ровно настолько, чтобы ладонь прошла к головкам снарядов. Сычёв на правой стороне по одному коснулся донец гильз. Потом оба закрыли дверцы и взялись за запоры.

— Сычёв, слева пять снарядов, головки целы, — доложил Кулага через передок, чтобы его половину услышал второй номер.

— Кулага, справа пять зарядов, донца сухие, — ответил Сычёв, не закрывая дверцу до встречного доклада.

Кулага дёрнул левую дверцу.

— Левая дверца закрыта, запор держит, — Кулага дёрнул её второй раз и посмотрел через верх на Сычёва.

Сычёв проверил правую.

— Правая закрыта, запор держит, — Сычёв ответил своим рывком; только теперь оба отпустили рукояти.

— Не тараторьте, — сказал Лыков, подходя. — Снова, чтобы каждый слышал чужую половину.

Они повторили медленнее: сначала оба числа, потом оба запора. Пять полных выстрелов остались не общей цифрой, а двумя проверенными рядами за двумя закрытыми дверцами.

Я подтянул шнуровку на больном сапоге, не снимая его. Лыков заметил, как я перенёс вес на внешний край стопы.

— Гурьев, на настиле эта нога выдержит быстрый шаг у станины или сразу меняем место? — Лыков указал на мой внешний край сапога, не принимая ровную спину за исправную пятку.

— По сухому — да. В жиже нога уйдёт медленнее. Если правое колесо поведёт, Кулагу ставьте к ваге, я буду на станине и передам направление.

Кулага услышал от передка и поднял свою вагу.

— Поставите — отработаю. Только ты мне называй край заранее, не когда колесо уже там.

— Назову за пол-оборота до края.

— Тогда сойдёмся: ты называешь за пол-оборота, я принимаю вагой только на сухом, — Кулага опустил наконечник на землю, закрепляя границу способа.

Лыков кивнул, показал Кулаге правое колесо, мне — станину. Назначенные места сдвинулись на несколько шагов ещё на сухой земле. Я переложил свою вагу так, чтобы взять её на ходу одной рукой, и развёл ремень винтовки с пряжкой футляра Ерохина.

Мотор пока оставили заглушенным. Гилёв сел к рычагам, но руки держал на коленях до освобождения подхода.

Тягач, М-10 и передок выстроились у первого бревна одной тяжёлой линией, и в утреннем свете эта линия впервые за сутки была видна целиком — от радиатора до задней дверцы.

Мы ждали, пока туман откроет хотя бы половину настила.

За спиной к опушке подтягивались подводы. Лошади фыркали в сыром воздухе, колёса поскрипывали тише человеческих голосов. Люди спрашивали дорогу шёпотом и получали один ответ: гать впереди, проход один.

Старший обоза дошёл до Лыкова, ведя первую лошадь под уздцы.

— Пока у вас туман, пропусти две подводы. Лошадь по брёвнам сама дорогу найдёт.

— За нами пойдёте. — Лыков не отошёл от первого бревна и не повернулся к нему целиком: разговаривал вполоборота, оставив глаза на настиле.

— Вы ещё не идёте. У меня хвост на полверсты, на дороге светает. — Старший подтянул повод и подвёл лошадь на полшага ближе, занимая землю ногами, раз не мог занять её словами.

Я стоял у станины и смотрел не на него, а на его руки. Повод он держал внатяг, у самой щёки животного, и это говорило о нём больше любых доводов: человек боялся не рассвета, а того, что его лошадь простоит здесь до конца тумана и уже не тронется с места.

— А у меня тягач, который гать возьмёт одним ходом. Поставишь подводу впереди — она замедлится, и я её на настиле догоню.

Старший оглянулся на туман.

— Не догоните. Мы налегке.

— Проверять это на гати не буду. Отводи назад.

Возчик первой подводы услышал только последнюю половину разговора. Он потянул повод, стараясь поставить лошадь ближе к обочине и освободить нам середину. Правое заднее колесо сошло с твёрдой колеи в размокший след от гусеницы и провалилось до ступицы.

Телега дёрнулась. Лошадь испугалась тяжести за спиной, шагнула в сторону и развернула оглоблю поперёк нашего выхода. Конец её оказался в двух шагах от щита М-10.

— Возчик, повод короче, но не рви! Гилёв, тягач не трогай! — Я поднял ладонь машине и пошёл к голове лошади, прежде чем оглобля достала щит.

Возчик повис на узде. Лошадь мотнула головой, попятилась ещё на полшага; оглобля приблизилась к щиту.

Я встал между её плечом и орудием, ладонью отвёл морду к лесу. От горячей мокрой шерсти пахнуло потом и сеном. Животное дрожало всем боком и косило глазом на тягач.

— Не тяни её сейчас, она пятится от оглобли. Дай встать на четыре ноги, потом поведём головой к лесу.

— Правое колесо село до ступицы, — ответил возчик, продолжая удерживать повод коротко. — Она одна телегу назад не вынесет.

— Одна и не будет. Бузыкин, Дежнёв — сюда. Кулага остаётся у орудия.

Бузыкин принёс короткую вагу, Дежнёв подхватил найденную у обочины жердь. Я показал на заднюю ось.

— Поднимаем правую сторону. Возчик, по моей команде один шаг назад, повод не рви. Старший, держи лошадь слева, чтобы оглобля не пошла на щит.

Старший обоза всё ещё хотел спорить за очередь, но теперь собственная телега стояла поперёк прохода. Он взял лошадь у щеки и прижал её голову к своему плечу.

— Давай людей. Только вагу под середину оси, не под ступицу, — старший обоза наконец сменил спор за очередь на участие в работе.

— Под ось и ставим. Дежнёв, ниже. Бузыкин, твой конец на твёрдое.

Дежнёв сунул жердь слишком близко к ступице. При подъёме её вывернуло бы вместе с колесом.

— Стой. На две ладони к середине. Теперь дави вниз, не дёргай.

Мы налегли. Вага прогнулась, обод поднялся из жижи на ширину пальца и тут же сел обратно. Моя больная пятка упёрлась в землю, внутри сапога стало горячо. Я переставил правую ногу вперёд и принял вес на левую.

— Матвей, обод поднялся только на палец, нашей силы не хватает, — выдохнул Дежнёв, но не бросил жердь до команды.

— Хватает, если лошадь возьмёт вместе с нами. Ещё раз. Старший, назад один шаг, когда колесо выйдет до обода.

— Она назад не любит.

Бузыкин перехватил вагу.

— Я тоже много чего не люблю. Сейчас договоримся оба.

— Без разговоров, — сказал я. — Давим. Раз. Два. Взяли!

Мы опустили концы. Колесо медленно поднялось, из-под него чавкнула вода. Старший подал лошади короткую команду и потянул голову к себе. Она присела на задние ноги, переступила назад; телега скрипнула, обод перевалил край колеи и встал на твёрдое.

— Бузыкин, Дежнёв, ось держать! Возчик, ещё полшага назад! — Я не отпустил вагу, пока обод не вышел целиком на твёрдое.

Возчик помог, толкнув борт плечом. Подвода откатилась за линию нашего передка, оглобля ушла от щита. Я отпустил вагу и сразу проверил ладонью колесо телеги: обод сидел ровно, спицы не повело.

— Теперь телега освобождена. Пропустишь две первыми? — Старший обоза вытер лошадиные губы и снова попытался превратить нашу помощь в право на очередь.

Лыков показал ему место за крайними деревьями.

— Теперь поставишь первую подводу там и весь обоз за ней. Мы пройдём — вы за нами. Мы встанем — вы нас объезжать не будете, потому что объехать там негде.

— А если ваш тягач потянет в топь и вы закроете настил? — Старший показал на туман, требуя у Лыкова цену собственного ожидания.

— Тогда ваши лошади останутся на сухом и не полезут следом за орудием. Это для твоего обоза лучше, чем право идти первым.

Старший посмотрел на М-10, на узкий настил и наконец отвёл лошадь к деревьям. Первая телега встала вдоль дороги, остальные выстроились за ней. Возчики придерживали колёса руками, не давая им скрипеть и снова уходить в размокшую колею.

Путь от тягача до первого бревна освободился. Лыков дал знак на пуск. Стартер провернул мотор дважды; СТЗ-5 кашлянул и удержал малые обороты. Гилёв положил руки на рычаги, но передачу пока не включал: туман ещё держал середину гати.

Сычёв снова пополз к настилу, когда туман опустился до колен. Я следил за ним до первого изгиба брёвен, потом потерял и стал слушать.

На дальнем берегу уже проступали кусты и низкая сухая гряда. Между ними двигались люди.

Из тумана сначала вышел ствол Сычёва, низко над канавой, потом показалось плечо. Он прошёл последние шаги пригнувшись, сорвался на мокром краю и скатился рядом с Лыковым. Туман блестел у него на пилотке, на локте темнела болотная жижа. Он втянул воздух, прижал ладонь к боку и заговорил, не дожидаясь, пока дыхание выровняется.

— На дальнем въезде люди. Восемь человек считал, может больше: туман снимает и снова кладёт. — Сычёв говорил в землю, чтобы голос уходил в мох, а не поверх кустов. — Двое кладут что-то поперёк выхода, мешки или ящики. Один стоит выше всех на гряде и смотрит сюда.

— Сычёв, что кладут — мешки или ящики, и куда смотрит верхний: на настил или поверх настила? — Лыков придвинулся к нему боком, оставляя глаза на белом поле впереди.

— Мешки. Ящик у них один, длинный, его пронесли двое и поставили за куст. Верхний смотрит на настил, водит головой вдоль брёвен.

Ящик, который несут вдвоём и ставят за куст, а не бросают в общую кучу, — это станок или короб с лентой. Я перевёл дыхание на два счёта, чтобы вышло ровно, и почувствовал, как под левой лопаткой натянулась и отпустила мышца: тело поняло новость прежде слов.

— Товарищ сержант, длинный ящик за кустом и человек, который водит головой вдоль брёвен, — это пулемёт, поставленный по оси настила, — сказал я и показал раскрытой ладонью направление вдоль гати, от нашего первого бревна до дальней гряды. — Он будет бить не по нам, а по проходу. Ему всё равно, кто пойдёт первым.

Глава 13

— Значит, идти по оси нельзя ни первым, ни пятым. — Лыков не отвёл бинокля. — Сычёв, дальний конец настила выходит на сухое прямо или там есть изгиб?

— Изгиб. Перед сухим брёвна забирают влево, шагов на двадцать, и там кусты по обе стороны.

— Влево, — повторил Лыков, будто примерял слово к железу. — Двадцать шагов вслепую для их пулемёта.

Он опустил бинокль и повернулся к нам, и я увидел, как под запёкшейся полосой на его вороте дёрнулась и встала на место жила.

— Расчёт слушает. Немцы садятся на выход. Ждать нам нечего: через час их будет вдвое больше, и они успеют окопаться. Идём сейчас, пока туман наш. — Он говорил ровно, как называют порядок работы. — Прикрытие завязывает бой с нашего края и держит их головы внизу. Связка идёт по колее Гилёва до изгиба. От изгиба орудие выходит на прямую видимость и работает.

— Товарищ сержант, машина под их пулемёт встанет боком в самом узком месте. — Гилёв вылез из-под своей боковой панели и вытер ладони о ветошь так, будто хотел стереть с них ещё и мысль. — Мне бы знать заранее, где я останавливаюсь, чтобы не выбирать это на брёвнах.

— Останавливаешься там, где Гурьев скажет «стоп». — Лыков посмотрел на меня. — Наводчик, назови мне место.

Я вспомнил белое поле, каким видел его от первого бревна, и наложил на него доклад Сычёва. Настил идёт прямо шагов полтораста, потом уходит влево. Пулемёт стоит по прямому участку. Значит, у прямого участка одна позиция, у изгиба — другая.

— Место — за изгибом, на первых брёвнах после поворота. — Я показал двумя пальцами угол. — Там мы уходим с его оси, а он с нашей — нет: его короб стоит открыто, за кустом только тень. Ситуация такая: до изгиба мы идём под ним полностью, и он успевает дать по нам две-три очереди вслепую. Он будет бить по звуку.

— По звуку он будет бить по машине, — сказал Гилёв. — Машина у меня одна и громкая.

— Поэтому машина пойдёт под чужой шум. — Я повернулся к Лыкову. — Товарищ сержант, пусть прикрытие откроет огонь за полминуты до нашего хода и бьёт с нашего берега часто. Тогда его слух занят, и он сам себя загонит в перестрелку с берегом. Нас он услышит поздно.

Лыков выслушал до конца, ни разу не перебив, и это молчание стоило дороже похвалы.

— Принято. — Он поднял руку к стрелкам, залёгшим впереди. — Пестов, к первому стрелку. Передашь: огонь частый, по кустам на гряде, начинать по моему свистку и держать, пока связка идёт. Экономить будем завтра.

— Есть частый огонь по кустам, начинать по свистку, держать, пока связка идёт. — Пестов повторил приказ, глядя правым глазом, левый у него всё ещё был закрыт свежей повязкой выше брови, и пополз к канаве.

Бузыкин пристроил винтовку на сгибе локтя и посмотрел на белую полосу с таким видом, будто ему предлагали идти по ней пешком за покупками.

— Значит, туман — наш союзник, — сказал он. — Первый раз за войну союзник, который ничего не просит взамен.

— Он просит тишины. — Лыков коротко тронул его за плечо. — Замковый, к затвору. Кулага, Сычёв — снаряд и заряд держать наготове у левой дверцы, но из гнёзд не вынимать, пока не встанем.

Гилёв полез в кабину и на секунду задержался, положив ладонь на нагретый край капота.

— Ну, слушай сюда, — сказал он машине вполголоса, так, чтобы слышали только те, кто стоял вплотную. — Один заход. Больше я у тебя ничего не прошу за всю нашу с тобой жизнь.

Он захлопнул дверцу. Я взялся за свою вагу, попробовал перехват одной рукой — держалась — и встал у левой станины, там, где мне назначил место сержант. Правая ладонь под пальцами саднила открытым, подсохшим мясом, но хват держала.

Лыков свистнул.

Наш берег ударил сразу и густо: два ручных пулемёта прикрытия легли по гряде длинными очередями, к ним подстроились винтовки. С той стороны ответили не сразу — сначала одиночными, будто прислушиваясь, и только потом, через полтора десятка ударов сердца, короткий низкий рокот прошёл поперёк болота. Пулемёт немцев отозвался и взял наш берег.

— Пошли! — крикнул Лыков.

Гилёв отпустил сцепление плавно, как отпускают затянутый узел. Гусеницы взяли первое бревно, машина села передом и полезла вперёд, и вся связка, четыре с половиной тонны железа на колёсах и передок за ним, вошла в белое.

Первые двадцать шагов брёвна держали ровно. Настил был уложен вдоль, комель к вершине, и колёса шли по двум накатанным полосам, отшлифованным чужими колёсами до блеска. Я шёл у станины и слушал не бой, а звук под собой: пока брёвна отвечали тугим глухим стуком, они были целы.

На тридцатом шаге воздух над головой лопнул сухими щелчками, и справа, в топи, вода встала тремя короткими фонтанами. Уши приняли эти щелчки как удар по натянутой коже, и только следом я сложил их в очередь и в человека, который её дал.

Тело село само — колени согнулись, спина ушла ниже щита, ладонь вжалась в холодный металл станины. Только после этого голова начала считать: высоко, на две ладони выше щита, значит, он бьёт по звуку и берёт с превышением. Значит, он нас пока не видит.

— Ниже щита все! — Я не крикнул, а сказал в полный голос, потому что крик на воде разносится дальше, чем слово. — Он бьёт вслепую и высоко. Держать шаг!

— Держим шаг, — отозвался снизу Кулага. Он шёл у правого колеса, согнувшись так, что борода почти доставала до обода, и в этом положении вёл тяжёлое колесо по бревну одной рукой.

Вторая очередь легла ниже. Пуля цокнула по щиту и ушла в сторону с тонким поющим звуком, и от этого звука у меня в затылке поднялся холод.

— Гилёв, полшага влево! — крикнул я, потому что увидел, как правая гусеница подошла к краю на ширину ладони.

— Взял влево, — ответил он, не оборачиваясь.

И на середине, там, где под настилом стояло чёрное открытое окно воды, мотор захлебнулся.

Он не заглох сразу. Он сначала потерял голос — рокот сорвался на кашель, машина дёрнулась, прошла ещё полтора метра на инерции и встала. Гусеницы остановились на мокрых брёвнах, и наступила тишина, в которой стало слышно, как с той стороны кто-то отдаёт команду по-немецки.

Всё во мне провалилось вниз, к желудку, ровно на один удар сердца. Восемнадцать лет службы говорили: неподвижная техника на открытом месте — уже не техника, а мишень с людьми внутри. Холод ушёл так же быстро, как пришёл.

Я уронил плечи ниже борта и двумя движениями показал Лыкову: правые номера кладут огонь по гряде, левые — по кустам за изгибом. Сержант ответил коротким кивком и сдвинул винтовку к плечу. Между нами и немецким коробом было сто шагов прямой оси; как только Гилёв ляжет у подачи, две разнесённые точки заставят пулемётчика переносить ствол. На каждом переносе водитель получит ещё два-три удара сердца.

— Гилёв, подача? — Я подскочил к кабине, держась ниже борта.

— Подача. — Он уже вылезал, головой вперёд, с ветошью в зубах. — Грязь пошла. Я тебе говорил, что второй раз может не схватить.

— Сколько тебе надо и что мне делать, пока ты лежишь? — Я присел на корточки у гусеницы, поймал его ветошь, выпавшую изо рта, и сунул ему обратно в ладонь.

— Не знаю. Сначала посмотрю. — Он лёг животом на бревно у переднего колеса и полез рукой под низ, туда, где шла трубка. — Прикрой мне спину, наводчик, а то у меня спина сегодня самая широкая на всём болоте.

— Расчёт! Правая сторона — по гряде, левая — по кустам за изгибом! Частым! — Я взял свою винтовку с плеча, лёг на левый край настила, вжав локти между брёвнами, и открыл огонь по тени за кустом, откуда шёл низкий рокот.

Стрелять по пулемёту с сотни шагов из винтовки лёжа на мокром бревне — работа, у которой мало шансов на попадание и много смысла. Ему нужно было думать о нас. Пока он думал о нас, он не думал о лежащем под машиной человеке.

Бузыкин лёг рядом, справа, и его выстрелы пошли в такт моим через один.

— Ты по кусту или по звуку? — Бузыкин выбросил гильзу и загнал новый патрон, не поднимая головы выше бревна, на котором лежал.

— По вспышке. Она у него слева от куста, низко, на ладонь над водой. — Я показал ему стволом, куда смотреть, и подождал, пока он поймает это место глазами, потому что человек, стреляющий в чужую точку, тратит патроны впустую.

— Тогда я беру куст целиком. — Он приложился и повёл стволом справа налево, размечая себе сектор. — Пусть у него в голове будет двое разных: один умный, один упрямый.

Дежнёв бил с колена от передка, положив ствол на угол дверцы, и я услышал, как Кулага одёрнул его коротким словом — стрелять от передка с открытой дверцей было нельзя, и Дежнёв тут же переставил локоть на закрытую створку.

Немецкая очередь прошла вдоль настила и подняла щепу в двух шагах от головы Гилёва. Он даже не дёрнулся. Он лежал в воде по локоть и работал одной рукой в темноте под машиной, и я слышал, как он там разговаривает — короткими, злыми словами, обращёнными к трубке.

— Держится, зараза. Ну иди сюда. Иди.

— Гилёв, что там? — крикнул Лыков от станины.

— Пробка в отстойнике поднялась и села в трубку. — Он говорил, не вынимая руки. — Продуть надо. Ртом продую, только шланг отниму.

Я подполз ближе. Он вытянул из-под машины руку, чёрную по локоть, и я увидел, что его обожжённые накануне пальцы стали серыми от грязи и воды.

— Продувать будешь — сядешь спиной к их стороне. Я лягу выше тебя, — сказал я и лёг так, чтобы моё тело закрыло ему бок со стороны гряды.

— Ты меня не закроешь, наводчик. Ты худой. — Он повернул ко мне лицо, и я увидел, что губы у него белые, а зрачки стоят широко: он держался на одном упрямстве и знал это про себя лучше моего.

— Худой закроет ровно на ширину себя, а это твоя лопатка и твоё лёгкое. — Я подвинулся ещё на полкорпуса, так, чтобы гряда видела мою спину, а не его. — Работай и говори вслух, что делаешь. Молчащего под машиной я прикрывать не умею.

Он взял конец трубки в зубы и дунул. Раз, другой. На третьем в его горле что-то булькнуло, он сплюнул чёрным и выругался тем спокойным ровным матом, каким ругаются на работе, а не в ссоре.

— Пошла. Топливо у меня теперь во рту, а бензин на вкус хуже, чем про него говорят. — Он полез обратно под машину, соединяя трубку. — Считай до двадцати и скажи сержанту, чтобы держались.

Я досчитал до одиннадцати. Стартер провернул мотор, машина ответила кашлем, дважды сбилась и взяла ровные обороты, и от этого звука у меня по спине прошла настоящая тёплая волна, какой не даёт ни одна хорошая новость в мирной жизни.

— Живая! — крикнул от передка Кулага.

— Живая, живая. — Гилёв уже лез в кабину, оставляя на борту чёрные отпечатки. — Только на настиле я теперь ни разу не остановлюсь, хоть режьте.

— И не останавливайся. — Лыков хлопнул ладонью по борту. — Ход!

Связка тронулась, и в тот же момент Сычёв, шедший последним у передка, крикнул то, чего я ждал с самого первого бревна:

— Слева по кромке идут! Вдоль болота, к изгибу!

Я обернулся на его голос и нашёл их сразу, потому что искал именно там.

По левой кромке болота, где кочки держали человека на весу, шли гуськом. Туман давал их не целиком: сначала выступали плечи и каски, потом пропадали ноги, потом всё вместе смазывалось и снова проступало на два шага дальше. Они двигались быстро и правильно — с разрывом в три-четыре шага, не сбиваясь в кучу, и шли не на нас, а к изгибу, туда, где брёвна забирали влево. Тот, кто вёл их, знал местность лучше нас: он собирался выйти на настил за нашей спиной и запереть его.

В груди у меня поднялось и встало ровно то самое, что поднимается у профессионала при виде чужой хорошей работы, — злая, холодная уважительность. Они делали правильно. Значит, и отвечать надо было правильно, а не быстро.

— Стой! — крикнул я Гилёву и тут же поправился, потому что понял, что́ сказал. — Гилёв, ход держи! Товарищ сержант, они идут к изгибу по кочкам. Двенадцать-четырнадцать человек, разрыв три шага, кучности нет.

— Расстояние? — Лыков был уже рядом, у щита.

— От нас сейчас двести десять — двести двадцать. У поворота им придётся сойтись: там кочки кончаются и идёт одна тропа между двумя окнами воды. — Я показал ему на просвет в тумане. — Вот там они соберутся в кучу на пять секунд. Другой такой кучи сегодня не будет.

Лыков поднял бинокль, поймал цепочку на тропе и прижал ремень к груди. Большой палец замер на пряжке ровно тогда, когда головные вошли в узкое. Пять полных выстрелов, один сейчас; завтрашняя цель могла оказаться дороже. Тот же счёт лёг мне под язык, и я приготовил ответ до его вопроса.

— Наводчик, если я дам огонь — сколько тебе на всё? — Лыков не отпустил бинокля, только опустил его на грудь и прижал ладонью, чтобы стёкла не били по пуговице, и в этом коротком движении было видно, что он уже считает не цель, а нас.

— От команды до выстрела — сорок секунд, если орудие встанет боком к оси настила и станины не разводить. — Я говорил быстро, потому что счёт уже шёл. — Стрелять с брёвен. Отката настил не выдержит на всю глубину, поэтому даю малый угол и низкую установку. И ещё, товарищ сержант: после выстрела мы стоим на месте и он нас видит.

— После выстрела мы идём. — Лыков повернулся к машине. — Гилёв! Двадцать шагов вперёд и стоп у поворота, орудие развернём руками! Расчёт, к орудию! Кулага — снаряд, Сычёв — заряд!