Московское золото или нежная попа комсомолки. Часть 1.
Глава 1. Боковая полка до Тель-Авива
23 сентября 2024 года. Тель-Авив.
В шесть часов утра в спальне неприметного дома раздался телефонный звонок.
Седой мужчина перевернулся в кровати, тихо выругался на непонятном языке и, не открывая глаз, нащупал телефон.
— Да?
— У нас проблема. Захвачен рейс из Дубая. Ответственность взяла на себя неизвестная прежде группа — «Зелёные воины Аллаха». Самолёт уже над Саудовской Аравией. Требуют развернуться и лететь в Иран, прекратить войну в Газе и освободить всех содержащихся в израильских тюрьмах членов ХАМАС.
— Всего-то? Что-то они скромно подошли. Ладно, я одеваюсь и еду.
Он отключился.
Несколькими часами ранее. Рейс Дубай — Тель-Авив.
Лёха сидел, скрючившись в позе эмбриона, в последнем ряду самолёта лоукостера, выполнявшего рейс Дубай — Тель-Авив, и проклинал себя за глупость, жадность и ещё миллион придуманных самому себе грехов.
Цена в двадцать семь евро — две тысячи семьсот рублей в пересчёте на родные деревянные тугрики — полностью отключила у него инстинкт самосохранения. А когда за выбор места попросили больше, чем за сам билет, жаба окончательно победила разум.
И теперь Лёха сидел на месте, выданном ему хитрожопым компьютером. У прохода, в последнем ряду и с видом на туалет. Кресло толщиной в пару сантиметров было безумно жёстким и, естественно, не откидывалось. Лёхин зад уже принял форму сиденья, спину ломило, а внутренние органы всеми силами выражали несогласие с четырёхчасовым издевательством.
«Надеюсь, для сотрудников этой авиакомпании в аду предусмотрен персональный котёл размером 36 × 29 × 21 сантиметр».
— Хуже только боковая полка у туалета в плацкарте до Хабаровска, — пробормотал Лёха. — На все две недели пути.
Вдобавок рейс вылетал в четыре утра, и, встав посреди ночи, Лёха успел только перехватить стакан сомнительного кофе из аэропортового автомата.
Мысленно махнув рукой на экономию, он заказал пару микроскопических бутылочек вискаря, банку кока-колы и набор сомнительных сырков и колбасок.
— Энд оливс! — неожиданно для самого себя добавил Лёха.
Симпатичная смуглая стюардесса в строгом синем костюме и с ярким макияжем ловко прокатала его карточку и протянула кулачок с зажатыми в нём бутылочками.
Лёха засмотрелся на тонкие пальцы с ярко-красными ногтями, державшие Jack Daniel’s и Jameson. Поднял глаза и встретился с тёмным, смеющимся взглядом. И вдруг стюардесса хитро подмигнула ему.
— Пусть день начнётся с «Джека», — заулыбался Лёха.
На столике возник соблазнительный натюрморт.
Сидевшая рядом женщина лет сорока с трудным выражением лица, всю дорогу демонстрировавшая, как она тяготится соседством с Лёхой, поджала губы и покачала головой.
— Чи-и-ирс! — радостно оскалился он и сделал пару больших глотков из крохотного стаканчика.
Свернув колбаску вокруг кусочка сыра, Лёха запихал получившееся творение в рот.
— Хотите? — почему-то по-русски спросил он соседку.
Та сжала губы в «куриную дупу» и отвернулась к мужику у окна.
— Ну и не надо, — счастливо сказал Лёха.
Он остановил проходившую мимо стюардессу.
— Где у вас рвотные пакеты?
Она с тревогой посмотрела на цветущего Лёху.
— Вам плохо? Вас тошнит?
— Ну что вы, мне просто прекрасно! Но вы посмотрите на мою соседку!
Стюардесса осуждающе посмотрела на него, хотя всё её лицо старалось не рассмеяться.
Лёха подмигнул ей и продолжил знакомство с завлекательным натюрмортом перед ним.
Джек не подвёл: через пару минут в голове приятно зашумело, и Лёха блаженно закрыл глаза.
Земля обетованная становилась всё ближе.
Проснулся Лёха от громких криков, визга и каких-то странных звуков. Открыв глаза, он увидел худую мужскую задницу в грязноватых спадающих джинсах прямо напротив своего лица. Над ней возвышался какой-то замызганный араб в мятой майке и что-то громко орал, размахивая пистолетом.
«Игрушечный, что ли?» — спросонья подумал Лёха.
Встретив такого мятого заморыша где-нибудь в Стамбуле, Лёха постарался бы обойти его стороной: вдруг какая-то зараза от него передаётся воздушно-капельным путём.
— Всем сидеть! Не двигаться! Замерли немедленно, и тогда все останутся живы! — на плохом английском проорал мелкий араб.
— Началось в колхозе утро! — негромко сказал наш герой. — Вы ещё скажите, что самолёт захвачен и теперь можно курить.
Между 2019 и 2021 годами. Где-то в Стокгольме.
Бородатых хмырей с оружием Лёха не любил ещё со времён Афганистана. На закате существования СССР армия добралась и до студентов, и Лёху после первого курса на два года засунули выполнять чей-то интернациональный долг.
Что именно он задолжал каким-то грязным афганцам, Лёха так и не понял за всё время службы.
Вернувшись домой красавцем в голубой тельняшке, он довольно легко устроился в жизни, а затем приспособился и к новому российскому обществу. Но такой типаж с тех пор распознавал мгновенно.
Впрочем, сейчас ему почему-то вспомнился не Афганистан, а случай в Стокгольме, куда он приехал на компьютерную выставку.
В переходе Лёха увидел сидящего на корточках смуглого тинейджера лет тринадцати. Тот схватил его за белые штаны немытыми руками и стал что-то требовать, показывая на картонку.
— Мы беженцы, мне нечего кушать, — прочитал Лёха.
Он вздохнул и, задавив жабу, вручил пацану свой почти не надкусанный «Биг Мак».
Тот ошалело уставился на свершившееся чудо в виде булки с котлетой. Потом вскочил и завизжал:
— Деньга! Деньга давай! Быстро!
И швырнул гамбургер Лёхе в футболку.
Тот глухо чмокнул о белую ткань и шлёпнулся к ногам. На груди, посреди белого великолепия, расплывалось кроваво-красное пятно кетчупа. Лёха жалобно смотрел на желанный гамбургер, валяющийся на грязном полу, на новую футболку и на прохожих, шарахнувшихся от него.
— Ах ты, сука… — медленно произнёс Лёха на чистом русском.
Он нагнулся, поднял гамбургер, зачем-то сдул с него пыль и с огромным наслаждением вдавил его в лицо попрошайки, размазывая кетчуп и прочие ингредиенты по офигевшей роже.
— Приятного аппетита, — сказал Лёха. Его с детства учили быть вежливым.
Попрошайка на секунду онемел, неверящими глазами уставился на улыбающегося Лёху, а потом с визгом помчался к выходу из перехода, что-то истошно выкрикивая.
И буквально сразу навстречу влетели три бородатых.
Действуя совершенно автоматически, Лёха с размаху въехал ногой в промежность вырвавшемуся вперёд кандидату в чемпионы по бегу. Подхватил согнувшегося героя, крутанулся вместе с ним и, используя его же инерцию, воткнул головой в ноги следующего подбегающего претендента.
Второй бородатый деятель в зеркальных очках, падая, успел зацепить Лёху локтем по губе, после чего спикировал в стоящую рядом урну, снеся её с адским грохотом.
«Нет, всё-таки измельчала шведская нация, — краем сознания подумал наш герой. — Вот умели предки лить металл».
Монструозная чугунная урна вышла из столкновения без видимых повреждений. Бородач — с явным поражением по очкам. Он сполз по стене, скуля и извергая проклятия.
Третий участник забега, увидев полный разгром дружественных сил, успел затормозить, развернуться и рванул обратно к выходу.
В дальнем конце перехода раздались полицейские свистки.
— Вы мне за Анжелу Дэвис ещё ответите, козлы бородатые, — сплюнул Лёха кровь с разбитой губы и помчался в противоположную от полиции сторону.
Кто такая Анжела Дэвис и почему она всплыла именно в этот момент, он так и не смог себе потом объяснить.
Вынырнув из воспоминаний, Лёха постарался оценить обстановку.
Медленно, стараясь не шевелить плечами, он повернул голову назад и влево. Мелкий террорист стоял между туалетами всего в полутора метрах от него. Пистолет он держал перед собой, направив в салон, и нервно водил стволом вслед за каждым движением пассажиров.
Лёхин взгляд почему-то зацепился за грязь под ногтями террориста. Тот сразу заметил движение и направил ствол ему в лицо.
— Еврей? — коротко спросил он на ломаном английском.
— Не… — Лёха отрицательно покачал головой. — Русский. Раша.
На лице террориста на мгновение появилась улыбка.
— Раша гуд. Сирия. Друзья.
«Вот так и запишут в пособники терроризма», — некстати подумалось Лёхе.
Улыбка исчезла так же быстро, как появилась. Террорист едва заметно качнул пистолетом, приказывая отвернуться, и снова принялся следить за пассажирами.
Лёха послушно посмотрел вперёд.
Через несколько секунд он медленно вытянулся в кресле и приподнялся ровно настолько, чтобы заглянуть поверх голов.
У кабины пилотов стоял ещё один угонщик — в яркой пёстрой рубахе и с коротким автоматом, издали казавшимся почти игрушечным. Он держал его на уровне живота и медленно водил стволом по салону, резко дёргая в сторону каждого, кто пытался поднять голову.
Дверь кабины была приоткрыта. Видимо, угонщики успели ворваться внутрь в тот момент, когда её открывали стюардессе. По мелькавшим в проёме фигурам Лёха понял, что пилоты уже под контролем.
Где находились остальные, Лёха не видел. Неясно было и точное число захватчиков.
Пассажиры вжались в кресла. Никто не вставал и почти никто не разговаривал.
«Минимум трое, — прикинул Лёха. — Скорее четыре. А может, и больше».
Он осторожно повернул голову направо и встретился взглядом с огромными вытаращенными глазами своей недружелюбной соседки.
— Они нас всех убьют? — едва слышно спросила она с певучим южнорусским произношением.
— Не бойтесь, совсем не всех. Некоторых только изнасилуют, — успокоил её как мог Лёха. — Толпой.
Женщина открыла рот, но ответить не успела.
— Головы вниз! Не разговаривать! Руки держать на виду! — резко приказал по трансляции голос с акцентом. — Выполняйте требования, и никто больше не пострадает!
Террорист в хвосте прошёл взглядом по последнему ряду, проверяя, послушались ли пассажиры.
Лёха опустил голову и с сомнением осмотрел собственный арсенал. Две маленькие пустые бутылочки из-под «Джек Дэниэлса», пустая банка кока-колы и железный макбук в кармашке кресла.
«Н-да… Ни тебе гранатомёта, ни танка», — с каким-то странным отрешённым весельем подумал Лёха.
Из кабины выбрался ещё один угонщик — в полосатой чёрно-бело-зелёной ветровке с арабскими загогулинами. Он неторопливо осмотрел салон «Эйрбаса» и двинулся по проходу вдоль кресел. Револьвер он держал на уровне живота, направив вдоль прохода, заставляя пассажиров ещё глубже вжиматься в сиденья.
Хмырь в пёстрой рубахе отошёл к кабине и встал поперёк прохода, удерживая короткий автомат на уровне живота. Он не сводил глаз с пассажиров и при малейшем движении нервно дёргал стволом в их сторону.
Угонщик в ветровке шёл медленно, иногда останавливался и коротко спрашивал что-то у пассажиров. Говорил он негромко, почти спокойно, но каждый раз подносил револьвер к лицу отвечавшего.
В районе четвёртого или пятого ряда он задержался дольше обычного — Лёхе из хвоста было плохо видно происходящее. После нескольких коротких вопросов полосатый схватил за пиджак седого старика в светлой водолазке и поднял его с кресла. Старику было лет восемьдесят, если не больше. На лацкане его пиджака поблёскивало несколько значков. Среди них выделялись серебряные лётные крылышки.
Полосатый внимательно рассмотрел крылышки и спросил что-то ещё.
Старик ответил резко. Не испуганно и не просительно — именно резко.
Лицо террориста почти не изменилось. Он произнёс несколько слов на языке, которого Лёха не понимал.
«Арабский, что ли?» — подумал Лёха.
По нескольким знакомым словам он решил, что речь шла об американцах и евреях.
Старик снова что-то ответил и отвернулся. Полосатый несколько секунд смотрел ему в спину, затем приставил револьвер между лопаток и нажал на спуск.
Сухо треснул выстрел.
На груди старика вспухло красное пятно. Он вздрогнул, неловко дёрнулся и стал медленно заваливаться вперёд, в проход самолёта.
Полосатый несколько секунд смотрел на упавшего, затем спокойно перешагнул через тело и повёл пистолетом по рядам.
— Головы вниз! — коротко приказал он по-английски.
Люди согнулись в креслах. Кто-то тихо заплакал, но никто не решился даже пошевелиться.
Потом полосатый жестом подозвал пёстрого. Вдвоём они оттащили тело за ноги к передней двери, освобождая проход. Полосатый что-то негромко сказал напарнику, и тот снова занял место у кабины, направив автомат в салон.
Самолёт накренился на правое крыло, затем выровнялся и, по Лёхиным ощущениям, начал снижаться. Соседка закрыла лицо руками и тихо выла, размазывая слёзы и сопли по мясистому лицу.
Следующие двадцать минут тянулись бесконечно. Никто не вставал и почти никто не разговаривал. Лёха сидел и тихо ненавидел этих козлов — за убитого старика, за перепуганных людей и, чего уж там, за спущенные в унитаз великие планы на отдых и бизнес.
Полосатый ещё раз прошёл по салону, внимательно рассматривая пассажиров. У последнего ряда он чуть притормозил и коротко бросил что-то мелкому. Тот попытался возразить, но осторожно, почти виновато. Полосатый не повысил голоса. Просто повторил приказ и несколько секунд смотрел ему в глаза.
Мелкий первым отвёл взгляд.
Полосатый проверил, что пёстрый по-прежнему контролирует переднюю часть салона, после чего скрылся за туалетами в хвосте.
Сзади от Лёхи, в небольшом пространстве, где обычно стюардессы готовили тележки и сидели во время полёта, началась какая-то нездоровая возня. Раздалась приглушённая ругань, хлёсткий звук удара, потом ещё один и сдавленный крик. Что-то тяжело упало на пол, затрещала раздираемая ткань. Послышалось тяжёлое хриплое дыхание.
Лёха осторожно повернулся, свесился из кресла в проход и увидел на полу ту самую симпатичную стюардессу с ярко-красным маникюром.
Он снова, насколько мог, приподнялся над сиденьем. Пёстрый террорист отступил к кабине пилотов, но распахнутая дверь переднего туалета заслонила его от Лёхи. Из-за её края торчал направленный в салон автомат.
За спиной мелкого снова раздался сдавленный крик. Он невольно оглянулся.
«С Богом», — подумал Лёха, как когда-то давным-давно в Афгане.
«Эх, возраст… Полтинник уже разменял, спина болит, нервы ни к чёрту», — проворчал он про себя.
Лёха отстегнул ремень, аккуратно достал макбук из кармана кресла и сжал его правой рукой за край. Затем резко поднялся, шагнул к мелкому, левой рукой перехватил запястье с пистолетом, а правой со всей дури влепил металлическим ребром макбука в горло.
Раздался противный хруст.
Мелкий дёрнулся и попытался развернуть пистолет в сторону Лёхи. Коротко замахнувшись, Лёха ещё раз врезал оружием производства яблочной компании — теперь куда-то в висок.
Глаза террориста закатились. Тело обмякло и стало сползать на пол, подломившись в коленях. Лёха вывернул руку с пистолетом и вырвал оружие из ослабевших пальцев.
Подхватив обмякшего террориста, он кулем опустил его на освободившееся место и прислонил голову к спинке — будто тот просто уснул в дороге. Затем приложил палец к губам, показывая отшатнувшейся соседке: «Тихо», — и, насколько мог, по-доброму ей улыбнулся.
После чего рванул в проход между туалетами в хвосте самолёта.
Стюардесса, похоже, лежала без сознания, раскинув руки. Полосатый урод дёргался между её ног, совершенно не обращая внимания на то, что происходило у него за спиной.
Зажав макбук под мышкой, Лёха передёрнул затвор пистолета и машинально поймал вылетевший патрон.
«Вот уроды, про предохранитель даже не думают. Точно отстрелят себе яйца… Хотя этому теперь уже без разницы».
Осторожно выглянув в сторону носа самолёта, Лёха убедился, что там ничего не изменилось. Никто пока не обращал на него внимания и не пытался остановить.
Он поставил пистолет на предохранитель, сунул его за ремень джинсов, перехватил своё безотказное компьютерное оружие двумя руками и сделал несколько шагов к насильнику.
Полосатый наконец почувствовал неладное и обернулся. Удивлённое бородатое лицо попыталось что-то сказать. Наверное, в духе: «Сдавайся, и мы тебя не больно зарежем».
Лёха не стал дожидаться исполнения желаний, написанных на роже террориста. Размахнулся и влепил ребром макбука по шее.
А потом ещё раз.
И ещё.
В себя Лёха пришёл, только когда бородатый перестал дёргаться и затих. Голова его криво свесилась набок под углом, невозможным для живого существа.
— Готов. Повреждения, несовместимые с жизнью, — вслух констатировал Лёха.
Он сдёрнул тело террориста со стюардессы. Одежда девушки была порвана и сбилась набок. Лёха отвёл взгляд, одёрнул её задравшуюся юбку и привалил труп к двери запасного выхода.
Затем быстро обыскал карманы придурка.
Арсенал Лёхи пополнился небольшим чёрным револьвером с китайскими иероглифами на рамке и пластиковой рукоятке.
«Какое-то китайское гавно», — подумал Лёха.
Собственно, в револьверах он не разбирался. Видел, конечно, наган на картинках и в музеях, но в руках держал только ПМ, да и то лет тридцать пять назад, во время службы в рядах Советской армии.
Лёха покрутил револьверчик в руках. Тот выглядел почти игрушечным, словно из детского магазина. Он попытался взвести курок, но тот не поддался.
Повертев оружие и осторожно подёргав все выступающие детали, Лёха обнаружил небольшой флажок предохранителя на левой стороне рамки. Передвинул его большим пальцем и снова попробовал взвести курок.
На этот раз получилось.
Нажимать на спуск Лёха благоразумно не стал. Спустил курок, придерживая его большим пальцем, и сунул револьвер за ремень рядом с пистолетом.
Стюардесса начала подавать признаки жизни. Она пошевелилась, открыла глаза и ошалело перевела взгляд с лежавшего рядом трупа на Лёху.
Лёха постарался улыбнуться ей как можно дружелюбнее.
Получилось, видимо, не очень.
Девушка зажала рот ладонью и попыталась отползти в дальний угол тесного пространства.
— Тихо, зайка, тихо, моя хорошая, — забормотал Лёха по-русски, присев перед ней на корточки и приложив палец к губам. — Всё уже закончилось. Этот урод тебя больше не тронет.
— Он умер? — неожиданно спросила стюардесса по-английски и подняла на него глаза.
— Боюсь, что так, леди, — перешёл на английский Лёха. — Пожалуйста, не кричите. И пока не высовывайтесь в проход.
Аккуратно выглянув из-за угла туалета, Лёха увидел, что его по-прежнему отделяет от кабины распахнутая дверь переднего туалета. За ней началось какое-то нехорошее шевеление, и ствол автомата заметался, несколько раз стукнув о перегородку.
Лёха почувствовал, что время стремительно утекает.
«Если этот урод даст очередь вдоль салона, положит половину пассажиров», — подумал он.
Лёха сдёрнул с мёртвого террориста чёрно-бело-зелёную ветровку с арабскими загогулинами и нацепил её поверх своей водолазки.
«Глядишь, издалека сразу не разглядит. А там видно будет».
Пистолет он оставил за поясом джинсов. В правую руку взял смешной китайский револьверчик полосатого, а в левую — свой незаменимый ноутбук. Ветровка, знакомое оружие и закрывавший лицо макбук могли подарить ему хотя бы пару секунд.
«Если вставить этому уроду револьвер в задницу, слабенькая пуля как раз застрянет в голове. Там же кость одна», — пришла Лёхе очень забавная, как ему показалось, мысль.
Он вдохнул, выдохнул и быстрым шагом двинулся по проходу, подняв ноутбук левой рукой почти до уровня лица и выставив вперёд револьвер.
Пассажиры провожали его взглядами, полными страха и недоумения.
«Главное, чтобы никто не решил помочь. Или завизжать».
Лёхе вспомнился инструктаж по безопасности во время работы в Лондоне.
«Беги. Прячься. Сообщи», — вколачивал инструктор три простых слова.
«Не наш профсоюз», — подумал Лёха.
До носа самолёта оставалось метров шесть или семь, когда полная женщина справа подняла голову. Она увидела револьвер, полосатую ветровку и пронзительно завизжала.
Из-за открытой двери переднего туалета выскочил пёстрый хмырь, на ходу поднимая автомат. На мгновение он замер, пытаясь понять, кто идёт ему навстречу, затем что-то резко выкрикнул по-арабски.
— Пошёл на хер, козёл! — ответил Лёха и со всей силы швырнул ноутбук ему в голову.
В ответ затрещал автомат пёстрого урода…
Глава 2. Гендерное равенство
Конец сентября 2024 года. Неприметный офис в деловом квартале Бейрута.
Смартфон заиграл весёленькую мелодию и стал подпрыгивать на столе от вибрации.
— Да? — ответил смуглый человек с шикарной холёной бородкой, держа телефон ухоженными пальцами.
— Заявление прошло. Они связались с «Аль-Джазирой». В прямом эфире передали все требования. Информационное пространство бурлит.
— Отлично, — ответил мужчина и прервал связь.
Через пару часов поступил новый звонок через то же зашифрованное приложение.
— Евреи сумели посадить самолёт. Похоже, они что-то знали и сопровождали самолёт своими боевиками из «Сайерет Маткаль». Наш человек видел, как выгрузили четыре мешка. Трое — наши. Заложники все живы, значит, один из евреев тоже погиб.
— Свяжись со мной, когда будет больше известно, — владелец модной бороды разорвал связь и грязно выругался.
Рейс Дубай — Тель-Авив.
Лёха почти дошёл до кабины пилотов — оставалось метров шесть или семь, — когда какая-то жирная тётка справа пронзительно завизжала. Дверь кабины распахнулась, и из-за неё вывалился оставшийся в носу самолёта террорист, на ходу поднимая автомат.
— Хала-бала-твоя-дала?! — что-то выкрикнул он по-арабски.
— Сдохни, тварь! — рявкнул Лёха и со всей силы швырнул ноутбук в голову противнику.
В ответ коротко татакнул автомат пёстрого урода, сбивая ноут с траектории, и Лёха тоже инстинктивно нажал на спуск.
Маленький китайский револьверчик сухо пукнул. Промахнуться с трёх метров было сложно, и удивлённого террориста дёрнуло назад и развернуло вправо. Он с какой-то детской обидой на лице уставился на начавшее появляться красное пятно на груди, одновременно падая назад.
Лёха рванулся вперёд, пытаясь достать автомат, прежде чем захватчик успеет ещё раз нажать на спуск. Сделав пару скачков по узкому проходу, Лёха по-футбольному врезал по руке с автоматом. Слабая уже рука придурка не удержала автомат, но от удара палец выбрал свободный ход спускового крючка. Автомат коротко дёрнулся сухим кашлем, и пуля отправилась в свой последний полёт.
Что-то больно стукнуло Лёху в грудь. Как-то сразу стало мало воздуха, и мир понёсся вокруг него с всё возрастающей скоростью.
Что-то завопил лежащий на полу урод.
«Какая Алла, какой хабар», — Лёхины мысли начали путаться.
«Пипец котёнку», — успел подумать он, падая на пол.
Офис израильской спецслужбы.
Подтянутый мужчина лет пятидесяти с коротко стриженным ёжиком седых волос на голове скривился, как от зубной боли.
Выслушав доклад своего молодого заместителя о попытке угона самолёта, он выцепил главное:
— Русский устроил перестрелку на борту?
— Там всё очень странно, шеф. Двое террористов были убиты макбуком компании Apple. У одного перебита трахея, второму так вообще проломил череп, пока тот пытался насиловать нашу стюардессу!
— Ноутбуком! Двоих взрослых мужиков? Он что, Рэмбо? — поражённо произнёс шеф. — Удивительная нация!
Ему вспомнился рассказ бабушки о родном деде, который в сорок первом под Минском снёс лопатой череп немецкому конвоиру, ведшему его на расстрел, а потом сумел вернуться через линию фронта.
— А стрельба… Русский отобрал револьвер, из которого убили британского пенсионера, потом ранил третьего террориста. Тот успел дать очередь и попал русскому в сердце…
Седой мужчина снова скривился от осознания количества свалившегося на него геморроя.
— Херовы придурки! Ладно. Позвоните в британское посольство и попросите прислать… не араба — с них станется поручить ему расследовать действия палестинцев.
Он на секунду задумался.
— А русским я сам наберу. — Он усмехнулся. — Посмотрим, как они отреагируют. Как его звали?
— Хренов Алексей Максимович, пятьдесят пять лет.
Место и время точно неизвестны.
Сознание мягко уплывало. Мир стал расплывчатым, а в сгущающейся темноте прорезались серебристые лучи, словно исходившие из центра картинки.
В голове эхом зазвучали голоса.
— Запуск процедуры нуль-мезонного слияния. Выбранная биооболочка готова к приёму сознания. Основные параметры в норме, — сообщил приятный высокий женский голос.
— Запуск подтверждаю. Автоматический режим, — ответил ей не менее приятный мужской баритон.
— Внимание. На внешней границе зоны слияния обнаружено постороннее биоразумное сознание, — вмешался механический женский голос. — Психонейронная совместимость с выбранной биооболочкой — девяносто восемь из ста. Гендерная совместимость — две сотых из ста. Критическая несовместимость. Красный код. Остановить захват?
— Погрешность всего две сотых, остальные показатели в норме, — уверенно ответила первая женщина. — Выбор подтверждаю. Продолжить захват обнаруженного сознания.
— Уточнение: две сотых — значение гендерной совместимости, а не величина погрешности. Рекомендуется немедленное…
— Я приказала продолжить! Немедленный захват!
— Команда подтверждена. Захват постороннего сознания произведён. Начинается экстренная закачка в выбранную биооболочку.
«Какое в жопу слияние?» — как-то вяло шевельнулась в голове Лёхи мысль.
Резкий высокий звук едва не отключил его сознание.
Серебристые лучи задвигались, заиграли, и постепенно из темноты начали проступать окружающие предметы. Лёха вдруг почувствовал, что снова находится в физическом теле. Правда, тело было каким-то странным и совершенно не ощущалось своим.
Первым он увидел полированную поверхность светлого деревянного стола и лежащую прямо перед глазами женскую руку с тёмно-красным, почти чёрным маникюром.
«Симпатичная рука, — лениво подумал Лёха. — Ухоженная такая. Когти только длинноваты».
Он попытался пошевелиться и понял, что лежит животом поперёк стола. Ноги путались где-то внизу, едва касаясь пола, а по голой спине неприятно тянуло сквозняком.
— Ну-ка, не дёргайся, красавица, — прохрипел над ухом грубый мужской голос. — Сейчас всё будет хорошо.
В голосе не прозвучало ни одной доброй ноты.
Кто-то резко навалился на него сзади. Лёха дёрнулся, сумел развернуться на столе и инстинктивно врезал незнакомцу.
Перед ним оказался толстый плешивый мужик в расстёгнутом пиджаке и спущенных брюках. Мужик ошарашенно уставился на Лёху, явно не ожидая подобного сопротивления.
«Вот же гад», — наконец сообразил Лёха.
Извернувшись каким-то совершенно немыслимым образом и собрав всю силу непривычно слабого тела, Лёха лягнул мужика спутанными ногами куда-то в промежность. Тот с грохотом рухнул на пол, издав истошный вопль, в котором боль причудливо смешалась с глубоким разочарованием.
Лёха вскочил со стола, рванулся к двери в противоположной стене комнаты и совершенно запутался в ногах. Они не собирались его слушаться, оказались удивительно тонкими и почему-то затянутыми в чёрные колготки в сеточку, а на ступнях красовались ярко-красные туфли-лодочки на приличных каблуках.
Машинально глянув на отрывной настенный календарь, он увидел:
23 марта 1936 года…
Лёха поднял глаза на большое зеркало у противоположной стены — и замер.
В зеркале отражалась весьма симпатичная брюнетка лет тридцати с правильными чертами лица и короткой стрижкой каре. Старомодное бельё сбилось, чёрные чулки крепились к такому же поясу, а вся её одежда пребывала в полном беспорядке.
Лёха несколько секунд ошарашенно смотрел на незнакомую женщину, повторявшую каждое его движение.
— Это не я! Трындец… — прошептал он, окончательно теряя чувство реальности.
— Критическая остановка ноль-пространства. Гендерная несовместимость. Разрушение зоны слияния. Аварийное прерывание, — снова взвыл в голове механический женский голос.
Зеркало с ошарашенной брюнеткой, массивный дубовый стол и валяющийся на полу скулящий голый мужик стали быстро отдаляться и исчезать в темноте.
«Занавес… Приплыли», — подумал Лёха.
— Две сотых! Идиоты! — взревел в его мозгу грубый мужской голос. — Это две сотых гендерной совместимости, а не погрешности! Ты его в совершенно несовместимую оболочку засунула! Кто вас только учил, придурков?
— Валентин! Я не идиотка, и вы не имеете права…
— Молчать! Пространство уже рвётся. Быстро, мы сейчас зажжём сверхновую! Есть поблизости другой носитель?
Несколько мгновений в голове Лёхи раздавался только треск помех.
— Есть ещё одна биооболочка на противоположном краю зоны, — наконец ответил механический голос. — Мужская. Обнаружено частичное совпадение родственной линии. Общая совместимость — семьдесят семь из ста.
— Переносите!
— Носитель находится в критическом состоянии. Тяжёлая травма головы, сильнейшая интоксикация этилосодержащими препаратами, общее истощение организма. Исходное сознание угасает. При стирании исходной личности возможно разрушение нейронных связей и окончательная гибель головного мозга.
— Хрен с ним, не стирайте! — зашёлся в крике Валентин. — Весь свободный ресурс — на восстановление биооболочки и стимуляцию психонейронной деятельности! Весь, я сказал!
— Аварийный перенос подтверждён. Стирание исходной личности отключено. Начинается восстановление носителя и внедрение захваченного сознания.
— Быстрее!
Взжжиик! — раздался противный звук, и в голове Лёхи взорвалась яркая вспышка.
Потом Лёха увидел туннель. Он крутился яркими полосами и спиралями, засасывал и звал в такой прекрасный и уютный мир, что Лёхе хотелось перестать сопротивляться и уйти туда. Только где-то на границе сознания продолжал долбить мерзкий мужской голос:
— Давай, потомок! Старайся, борись! Ты сможешь! Давай!
Лёха медленно и неловко раскорячился поперёк потока, потом почему-то развернулся к туннелю задом и слабо погрёб прочь, преодолевая вязкий кисель.
— Хрр-брр… Эй, пацан! Слышишь меня, потомок хренов? — в голове раздался далёкий и искажённый голос того же мужика. — Всё пошло по пи-и-уить… хррр… Эта тупая пи… фью-ю-ють… ресурс почти весь спалила… Тебя случайно не туда… хрр-брр… другой вариант истории…
Голос провалился в треск и свист, затем снова прорвался сквозь помехи:
— Главное — мочить фашистов! Слышишь? Мочить фашистов. Если они побе… хррр… фотонная гиперфаза… Каждые десять миллионов лет эти идиоты снова строят адронный коллайдер и… фью-ю-ють… всему полный пи-и-и… нашему космосу…
Связь снова захлебнулась.
— Не дай им победить… хрр-бряк… другой вариант истории… Ты сможешь, пацан! Давай! У тебя получится!
Последние слова прозвучали необычно чётко, а затем голос умолк, растворившись вдали.
«Какой я тебе пацан?» — успел подумать Лёха, и его сознание снова померкло.
Сознание вернулось рывком, но, как оказалось, ненадолго.
Приоткрыв глаза, Лёха увидел густую траву. Она почему-то медленно поднималась ему навстречу, словно земля сама плыла прямо к лицу. Ветер слегка шевелил травинки, и всё происходило так плавно, будто кто-то включил замедленную съёмку.
«Да уж, чего только не приснится. Надо пить бросить», — лениво подумал Лёха.
Картинка становилась всё чётче. Трава вдруг ускорилась, отдельные стебли выросли перед глазами в огромные зелёные лезвия, и Лёха почти успел понять, что это никакой не сон.
А потом был шмяк.
Земля ударила его по лицу, и мир мгновенно погас.
«Чёрт, опять», — успел подумать Лёха, прежде чем окончательно провалиться в темноту.
На этот раз темнота продержалась недолго. Откуда-то сверху уже пробивался раздражённый голос:
— Лёха! Ишак ты недоделанный! Открой глаза! Ты как?
Резкий голос бил по сознанию не хуже пощёчин. Голова моталась из стороны в сторону, и с каждым ударом мир понемногу возвращался на место.
Лёха с трудом разлепил веки. Над ним нависло лицо с густыми разлапистыми усами. В глазах ещё плыло, но усы оказались настолько знакомыми, что из глубин чужой памяти сразу всплыло имя:
Петрович. Старший механик технической службы.
Лицо дыхнуло на него жуткой смесью перегара, махорки и нечищеных зубов.
— Фу-у-у… Да жив я, жив, — прохрипел Лёха, отворачиваясь и пытаясь выдавить слова из пересохшего горла.
Голова гудела, мысли ворочались медленно и неохотно. Он огляделся и обнаружил, что лежит на траве посреди огромного поля, а вокруг толкутся технари в заляпанных комбинезонах, размахивают руками и ожесточённо выясняют, кто во всём виноват.
— Живой? — спросил кто-то над ним.
— Вроде…
— А чего ему сделается? — проворчал один из технарей. — Башка красного военлёта прямое попадание шестидюймового снаряда выдержит, не то что какую-то балку. Сейчас очухается и опять полезет рассказывать, как надо моторы снимать.
— А что случилось-то? — спросил Лёха, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу.
— Ты случился, Хренов. Полдня путался под ногами, всем советы раздавал, а потом полез наверх и дёрнул стопор.
— А зачем?
Собравшиеся вокруг технари в промасленных комбинезонах переглянулись и дружно заржали.
— Спроси чего полегче, — наконец ответил один из них, вытирая глаза замасленным рукавом. — Ты же Хренов.
Как позже выяснил Лёха, в тот день технари морской авиационной эскадрильи подняли биплан на козлы и подкатили к нему самодельный кран: две А-образные стойки, поперечина и длинное бревно вместо стрелы. Сооружение выглядело исключительно самопальным, но моторы исправно снимало и ставило обратно.
Самой ненадёжной частью конструкции оказался местный Хренов.
Полдня он вертелся у технарей под ногами, умничал и раздавал советы, в которых никто особенно не нуждался. Потом ему, видимо, надоело ограничиваться словами. Он забрался на самый верх трёхметровой стремянки и дёрнул стопор.
Ответ на вопрос «Зачем?» остался неизвестным.
Стрела сорвалась, здоровенная балка врезала по стремянке, и прежний хозяин Лёхиного тела, нелепо взмахнув руками, отправился в высокий, но недалёкий и кратковременный полёт.
Встреча с землёй не только начисто отключила сознание местного Хренова от здешнего мира, но и открыла дорогу «зелёным человечкам». В результате одного дурацкого индивидуума заменили не намного лучшей его копией из будущего.
Потом Лёху, словно мешок с картошкой, оттащили на другой конец поля. Там стоял небольшой грузовичок — явно раритетный экземпляр.
«Полуторка», — снова выплыло знание из глубин мозга.
Его буквально внесли в кузов и устроили на полу на куске брезента, сунув под голову подозрительного вида мешок.
Очень захотелось пить, и Лёха заворочал непослушным языком, стараясь выговорить единственно важное и невыносимо длинное сейчас слово:
— Пи-и-и…
Прямо перед ним нарисовалось женское лицо, откуда-то знакомое и, пожалуй, даже симпатичное. Полуторка дёрнулась, и всех участников движения здорово тряхнуло.
Клац! Щёлкнули Лёхины челюсти, больно прикусив язык.
— …зда! — само собой вылетело изо рта окончание фразы.
— Ах ты хам! Наглый, самодовольный хам… — знакомое женское лицо перекосилось от злости, и особь женского пола отреагировала согласно заложенному тысячелетиями ранее алгоритму.
Хлоп! В лицо прилетела пощёчина, отправляя нашего героя в очередной бессознательный полёт.
Перед Лёхиными глазами опять нарисовался туннель, почему-то на этот раз розового цвета и окружённый сине-бело-красной светомузыкой.
«Я так с этими психованными бабами до динозавров доперемещаюсь!» — с испугом подумал Лёха, судорожно пытаясь отгрести от туннеля руками и ногами…
Вдруг заиграла мелодия и включилась песня «Миллион алых роз» в исполнении профессора Лебединского. Туннель замигал лампочками в такт песне, и поперёк входа зажглась яркая жёлтая надпись на синем фоне: «Вход закрыт! Дрова не завезли! Котлы на профилактике! Черти на переучивании!»
И Лёху выплюнуло обратно в кузов полуторки, трясущейся и стонущей всеми сочленениями на каждом ухабе.
Первым делом осмотрев кузов, Лёха не увидел женского присутствия и облегчённо выдохнул.
Он пару раз отключался от тряски, проваливаясь в чёрные пустоты, и вновь приходил в себя от очередного резкого толчка.
Наконец, когда поездка, казалось, длилась уже вечность, грузовичок остановился перед двухэтажным домом с колоннами. Дом выглядел внушительно, даже красиво, как старинная усадьба, но Лёха не успел толком рассмотреть детали: в суете его случайно уронили на землю при попытке вытащить из кузова. По телу прокатилась электрическая волна, и мысли стали на удивление ясными.
Глава 3. Медсестра — лучший друг человека
Конец марта 1936 года. Медсанчасть, город Севастополь.
Наконец слегка помятое тело занесли внутрь дома и передали в руки невысокой светловолосой девушке в линялом белом халате.
— Так, посмотрим, кто тут у нас, — важно сказала она, надув полные губы и спрятав один глаз за зеркальцем с дыркой, прямо как докторша из старых советских фильмов.
Лёху посадили на стул, ощупали со всех сторон, как овощ на рынке, и принялись проверять его состояние. Пульс медсестра измеряла, зажав его руку пальцами и считая по секундомеру.
Стараясь поучаствовать в этом сюре, Лёха в какой-то момент стал считать с ней хором.
— Больной, не мешайте доктору, — важно сказала медсестра.
Потом Лёхе намотали на руку ленту доисторического аппарата и, накачивая чёрную грушу, а затем стравливая воздух, померили давление. Всё происходящее казалось Лёхе абсурдом, будто он попал в больницу времён прошлого века.
После всех этих процедур в комнату вошёл прыщавый военный с тремя треугольниками в петлицах. В руках у него был маленький резиновый молоточек, которым он начал водить перед носом Лёхи, заставляя его следить за движениями.
— Сюда смотри, — приказал сержант.
Лёха послушно следил за молоточком, чувствуя, как его мозг напрягается от этой бессмысленной задачи.
А потом, без предупреждения, сержант резко треснул его этим молоточком под коленку.
— Сука! — искренне выдохнул Лёха.
Нога непроизвольно дёрнулась вверх и инстинктивно брыкнула экзекутора в промежность. Отомстить обидчику удалось только частично: средства размножения сержанта не пострадали, но опорную ногу медработника Лёха выбил картинно. В связи с этим сержант с воем завалился на бок, разбросав свои инструменты.
— Товарищ лейтенант, что вы делаете?! Это диагностика работы нервных окончаний! — закричала белокурая медсестра Лёхе.
— Ага! То-то я и смотрю, что у товарища сержанта окончания явно не в порядке, — Лёха постарался сказать с наивным лицом. — Нервы шалят у него! Вот видите, как он кричит.
Блондинистая медсестра, давясь смехом, подняла упавший молоточек и стала водить им перед Лёхиным лицом.
— А-а-а-а, — сказал Лёха и старательно высунул язык.
— Это лишнее, — зарумянилась очаровательная медработница, слегка нагнувшись к нему.
Вырез халатика слегка приоткрылся, вызвав живейший интерес.
— А у вас явное сотрясение мозга, — вырез вернулся на место. — Вот вернётся товарищ военврач второго ранга и осмотрит вас на предмет диагноза. А пока я прописываю вам постельный режим до завтра.
Глядя на медработницу, Лёха ощутил прилив интереса в своей нижней и, как он считал, лучшей половине тела.
«Интересно, могло ли быть что-то у этого тела с девицей?» — подумал Лёха.
Медсестра ещё раз зачем-то проверила ему пульс, хотя уже записала результат, потом поправила ворот больничной рубахи и задержала ладонь на груди чуть дольше, чем требовалось для медицинской науки.
— Значит, лежать до завтра, товарищ лейтенант, — сказала она строго, но глаза при этом оставались совсем не строгими. — И без глупостей.
— А какие именно глупости запрещены? — немедленно уточнил Лёха.
Блондинка посмотрела на него, едва заметно улыбнулась и, качнув бёдрами, направилась к двери.
— Все, на которые у вас хватит сил.
Глядя ей вслед, Лёха почувствовал, что сил у нового тела, судя по реакции нижней его части, хватит на многое.
«Интересно, этот Хренов с ней уже успел или только собирался?»
Он прикрыл глаза и осторожно нырнул в чужие воспоминания.
Сначала из темноты вынырнула смеющаяся девчонка в красной косынке, которую прежний хозяин тела целовал за клубом, прижав к дощатой стене. Картинка дёрнулась: полутёмная комната, голая по пояс темноволосая женщина и сапог, просвистевший мимо головы прежнего Хренова вслед за требованием наконец одеться и убраться.
Лица воспоминания сохраняли плохо.
Зато дальше посыпались вперемешку: ямочки на щеках, расстёгнутая гимнастёрка, запах дешёвых духов, чужой смех и женские руки, крепко обхватившие его за шею. Завершала всё комсомолка, распластавшаяся грудью по столу в полутёмной подсобке, пока местный Хренов с завидным усердием укреплял связь авиации с гражданским населением.
Лёха вынырнул обратно и уважительно прислушался к новому организму.
«Ну надо же, — подумал он. — Не такой уж ты и бесполезный был, покойничек».
Ответа насчёт блондинки воспоминания так и не дали. Зато при каждом её появлении тело реагировало с такой уверенностью, словно уже имело на неё вполне определённые планы.
Вчера, оказавшись в палате, Лёха попробовал проявить интерес к обладательнице шикарного выреза на халате и в качестве ответного чувства получил болезненный укол в зад, сделанный нежной женской рукой.
«Как лошадь лягнула», — обиженно подумал он, отворачиваясь к стене.
Почти сразу его захлестнула очередная волна чужих воспоминаний. На этот раз Лёха не стал просто наблюдать, а попробовал разобраться, как вся эта система работает.
Минут через тридцать выяснилось, что память прежнего владельца тела сама по себе в голову почти не лезла. Но стоило увидеть знакомое лицо, услышать имя или попасть в привычную ситуацию, как из темноты выскакивала короткая и до неприличия яркая картинка.
Если же требовалось вспомнить что-нибудь специально, приходилось отключаться от окружающего мира и буквально нырять внутрь, нащупывая нужное событие среди чужой жизни.
Некоторые воспоминания находились легко. Стоило подумать о Каче, как перед глазами немедленно возникли аэродром, учебные самолёты и плакат с призывом: «Комсомолец — на самолёт!»
С другими было хуже. Лёха мог долго шарить в памяти, прекрасно понимая, что ответ где-то рядом, но так и не находя ни события, ни лица, ни даже уверенности, что прежний Хренов вообще это знал.
Промучившись с самыми насущными вопросами — кто он теперь, где служит и что успел натворить до смерти, — Лёха в очередной раз нырнул в воспоминания и на этот раз провалился уже не в чужое прошлое, а в сон.
Проснувшись от необходимости облегчить мочевой пузырь, Лёха постарался аккуратно сползти со скрипучей кровати с панцирной сеткой, но удалось это не сразу. Часа в два ночи он осторожно выбрался из-под одеяла, надел тапочки без задников «ни шагу назад» и отправился в туалет, слегка прихрамывая на пострадавшую от медсестры половину организма.
Палата ответила ему дружным храпом раненых молодых организмов.
Справившись с кальсонами на завязках и как следует облегчившись, наш товарищ отправился в обратное путешествие. По пути он заметил полоску света, пробивавшуюся из-под двери ординаторской.
Лёха остановился.
В памяти немедленно возникли белокурая медсестра, её шикарный вырез и нежные руки, способные без всякого замаха вогнать иглу почти до кости.
Он тихонько поскрёбся в дверь и осторожно заглянул внутрь.
Медсестра, не оборачиваясь, продолжала возиться в шкафу. Она явно слышала, как скрипнула дверь, но торопиться не собиралась — только ещё глубже сунулась внутрь, заставив короткий халат окончательно забыть о служебной скромности.
Лёха ощутил, как определённые части организма немедленно пришли в боевую готовность и попытались выбраться из-под больничной рубахи.
Он решительно шагнул вперёд, прижался к блондинке сзади и обхватил ладонями её мягкие бёдра.
— Меня Лёша зовут, — зачем-то представился он.
«Сейчас она меня точно убьёт», — мелькнула в голове запоздалая мысль.
Медсестра замерла, держа в руках коробку с ампулами.
— Да знаю я, как тебя зовут, — сказала она, не оборачиваясь. — Вся медсанчасть знает. Вчера меня глазами раздел, а сегодня ходишь мимо, будто впервые видишь.
Она медленно распрямилась и с обвиняющим видом посмотрела на него через плечо. При этом бёдра её почему-то прижались к Лёхе ещё плотнее и едва заметно качнулись навстречу.
— Ну сколько тебя можно ждать уже? — добавила она почти сердито.
Лёха решил, что дальнейшее выяснение отношений словами способно только всё испортить, и впился в её губы долгим поцелуем.
Блондинка для порядка упёрлась ладонью ему в грудь, но коробку с ампулами не выпустила и отстраняться почему-то не стала. Через несколько секунд рука с его груди перебралась на плечо, а сама медсестра повернулась к нему всем телом.
Лёха осторожно отобрал у неё коробку и поставил на стол.
— Бессовестный, — прошептала она, снова потянувшись к его губам.
— Я больной, мне можно, — напомнил Лёха.
Он подхватил её на руки и понёс к небольшому диванчику у стены. Халатик распахнулся, окончательно сложив с себя медицинские полномочия, а молодая женщина, падая на спину, увлекла Лёху за собой и крепко обхватила его за шею.
«А с предохранением здесь как?» — запоздало подумал Лёха.
Додумать эту мысль ему не дали.
Старенький диван сначала жалобно скрипнул, затем ещё что-то простонал и наконец принялся методично докладывать всей медсанчасти об успешности лечения.
Когда через полтора часа довольный, как удав, Лёха пробрался в палату, он уже знал о Маше — так звали его новую знакомую — почти всё. И что ей уже целых двадцать восемь лет, и что она второй год как в разводе, и что у неё давно никого не было, хотя особист пытается оказывать ей знаки внимания. И что Лёха ей сразу понравился. И что она знает, что болтушка, но ей не с кем поговорить, так что он пусть не волнуется. А вообще, она учится в мединституте заочно, на педиатра, потому что любит детей, а в части подрабатывает для практики…
Все эти полтора часа Маша говорила почти без остановки, а Лёха лежал, закинув руки за голову, даже не пытаясь участвовать в разговоре, и слушал вполуха местный аналог Телеграма и прочих информационных каналов.
Появившийся с утра доктор, похожий на Айболита, в форме с двумя прямоугольниками в петлицах внимательно прочитал вчерашние записи блондинки, потом прослушал Лёху, заглянул ему в глаза, простукал всю Лёхину голову, плечи и спину, долго заставлял крутить руками, нагибаться и даже подпрыгнуть.
В результате обследования доктор вынес вердикт, что падение особенно ни на что не повлияло, хотя, возможно, был небольшой ушиб головного мозга.
— Ага, был бы мозг — может, и было бы что ушибать, а так там же кость одна, — влез в рассуждения доктора Лёха.
Доктор посмеялся и прописал пару дней постельного режима в профилактических целях.
— От полётов я вас отстранять не буду, но на внеочередную лётно-врачебную комиссию запишу. Так и вам, и мне спокойнее, — озвучил вердикт эскулап.
Лёха залез на крышу медицинского блока и, удобно устроившись за невысоким ограждением, скрывавшим его от посторонних глаз, валялся на спине, уставившись в высокое голубое небо.
«Ни единого облачка», — подумал Лёха.
После вчерашнего дождя откровенно дерьмовая погода, накрывшая Крымский полуостров с конца февраля, закончилась, и начало весны радовало его ранним теплом.
«Да, похоже, что-то подкрутили в организме зелёные человечки. Сотрясение точно было, но прошло за ночь. Да и энергии появилось безумное количество, прёт меня, как быка перед случкой», — с удовольствием подумал Лёха, вспоминая предыдущую ночь.
Солнце пригревало, и тело разомлело под его жаркими лучами.
«Вот понять бы ещё, на хрена меня занесло в этот мир, — лениво шевелились в голове мысли. — Коллайдеры, переходы, фашисты недоделанные, сверхновые! Нет бы методичку прислать!»
Лёха лениво перевернулся на бок.
«Об этом я подумаю завтра», — решил он и закрыл глаза в лучших традициях Скарлетт О’Хары.
Придремавший Лёха сквозь сон услышал мелодичный женский голос.
Осторожно выглянув из-за ограждения, Лёха увидел на крыльце знакомую блондинку в белом халате. Медсестра затягивалась папиросой и, понизив голос до заговорщического шёпота, делилась с темноволосой подругой подробностями, которые при таком уровне секретности к обеду должна была знать вся медсанчасть.
— Ой, Лена! Только по секрету — что вчера было! Привезли лётчика, его там каким-то бревном на аэродроме пришибло. Молодой и симпатичный, аж сил нет. А наш Айболит свалил в штаб, якобы за лекарствами. Ну, я его осмотрела: сотрясение без сомнения — глазки в кучку, пульс скачет. Вкатила ему в задницу пару кубов снотворного — он в палате и уснул сразу.
— А ночью я полезла в шкаф за лекарствами, а заодно решила переодеться, а он тут как тут — вошёл! И ко мне — глаза совершенно безумные, и весь, понимаешь, аж дымится.
— И что ты? — аж задохнулась от интриги вторая женщина.
— А что я! Чувствую — трындец котёнку пришёл! Я ему строго: так, постельный режим! А он как схватит — и сразу к предписанию! Я и мяукнуть не успела!
— Ой, Маша, я бы так не смогла. Надо ж было хоть раз отказать для приличия! — темноволосая в ужасе прикрыла рот рукой.
— Лена! Ты что! — как на умалишённую посмотрела блондинка на подругу. — Где я ещё такого мужика найду! — мечтательно проворковала блондинка.
Лёха же удивительно быстро перестал переживать из-за своего переноса в прошлое. Страх прошёл, а всё происходящее вокруг превратилось в огромное, безумно интересное приключение.
До Качи он добрался на попутном грузовичке, спрыгнул у расположения части и только тут понял, что понятия не имеет, куда идти дальше. Лёха замер на несколько секунд, «нырнул» в доставшиеся ему воспоминания — и незнакомый посёлок сразу обрёл смысл. Он уже знал, куда свернуть, какой дом искать и у кого снимает комнату. Оказалось, что жил он в небольшой мазанке у пожилой дородной украинки, в чистенькой комнате с отдельным входом.
Дом стоял немного в стороне от части, на краю посёлка, метрах в пятидесяти от обрывистого морского берега. До аэродрома отсюда было минут пятнадцать быстрым шагом, но среди военлётов это почему-то считалось почти ссылкой, поэтому жильё особым спросом не пользовалось. Лёха же оценил его сразу: отдельный вход, тишина, море под боком — почти курорт, если не вспоминать, что на дворе 1936 год.
Хозяйка, Мария Петровна, похоже, сразу взяла над квартирантом шефство. Ей было хорошо за шестьдесят — крепкая дородная женщина с властным голосом и привычкой решать всё заранее. За небольшую доплату она согласилась готовить Лёхе завтраки, но тут же предупредила:
— Девок не води, — строго сказала она, покачивая головой. — Кровать сломаете, а где новую брать? На пляж ходите тешиться!
Прежнего Лёху запрет хозяйки, судя по доставшимся воспоминаниям, совершенно не беспокоил. Тот вообще относился к вопросам удобства философски: подвернулась девушка — уже хорошо, а пляж, кусты или перевёрнутая лодка были мелкими подробностями, на которые настоящий военлёт внимания не обращает.
Нового Лёху при некотором непредвиденном стечении обстоятельств тоже не смущали ни пляжи, ни туалеты самолётов, ни душевые общежитий, ни те же самые кусты. Но если уж у него имелась отдельная комната с кроватью, то бегать ради любви по окрестным помойкам он считал бессмысленным издевательством над достижениями цивилизации.
С хозяйкой следовало договариваться.
Путь к сердцу хозяйки лежал через кухню, и, заметив на столе половинку луковицы, наш герой недрогнувшей рукой сунул её себе под нос.
Лук не подвёл.
И без того выразительные глаза прохиндея из будущего мгновенно засияли чистой, почти бескорыстной печалью и обрели необходимую драматичность.
— Мария Петровна, — начал он чуть дрожащим голосом, — боюсь, придётся мне от вас съезжать…
Она, заметив его грустное лицо, слегка насторожилась: избытка квартирантов у неё не было.
— С чего это вдруг? — прищурилась она.
— Понимаете, стал вот с девушкой встречаться, — продолжил Лёха, вытирая слезу, — холостой и здоровый красный командир, как-никак. А вынужден, простите, по помойкам шарахаться! Ведь начальство прознает. Позор же! Надо решить этот вопрос!
Для верности Лёха шумно втянул нос и промокнул ещё одну совершенно настоящую слезу. Лук продолжал честно отрабатывать свою часть переговоров.
Мария Петровна выдвинула свой железобетонный аргумент:
— Кровать сломаете! И скрипеть по ночам будете на весь дом! — буркнула она, нахмурившись.
Лёха в этот момент пытался представить, как вообще можно сломать этого железного монстра с панцирной сеткой, но спорить с хозяйкой на эту тему было бесполезно.
Лёхина фантазия живо представила совокупляющуюся пару. Кровать уверенно побеждала. Тогда фантазия увеличила участвующих в битве с кроватью индивидуумов в размерах, потом ещё раз, но железный монстр даже не дрогнул. И только окончательно выйдя за рамки приличия и добавив к развратной картинке третьего слоника, Лёха сумел нанести железному мастодонту хоть какой-то ущерб.
— Тогда давайте я её куплю! — предложил Лёха. — А чтобы тихо было, я матрас принесу из казармы и на пол пристрою. А потом уже, как уважаемые люди, на такой кровати только спать будем.
Мария Петровна задумалась, постукивая пальцами по столу.
— Ну, раз уж так дело стоит, — неуверенно сказала она, — давай так сделаем: покупать не надо, тащи свой матрас из части. Только смотри мне, чтобы всё по-тихому было!
Лёха победно выдохнул.
Оставалась сущая ерунда — найти девушку.
«Фигня. Найдутся», — подумал Лёха, пристраивая на стену найденный под кроватью отрывной агитационный календарь.
Судя по картинке, сегодня отмечался день окончательной победы невыносимой грязи над трактором. Маленький, но классово сознательный трактор, не боясь ни бездорожья, ни здравого смысла, уверенно пёр по целине, видимо укрепляя связь трудового народа с землёй.
«Чего мы только не придумаем, лишь бы дороги не строить», — удивился Лёха, прочитав, что сегодня День автодорожника.
Заинтересовавшись перспективами, он перевернул листок и заглянул в светлое будущее.
Завтра страна отмечала День физкультурника. Над крошечным стадионом возвышались два совершенно голых по пояс пролетария размером с районный Дом Советов. Один держал гирю, второй указывал первому в сторону коммунизма.
Лёха посмотрел на них и вернулся в сегодня, к утонувшему в грязи трактору.
Социализм в отдельно взятом календаре асфальта пока не предусматривал.
Глава 4. Голубое небо и нежная попа комсомолки
Конец марта 1936 года. Посёлок Кача, район города Севастополя.
Первым делом Лёха вытащил из кармана новенькую красную книжечку. На обложке поблёскивала тиснёная звезда, а под ней золотыми буквами значилось: «Удостоверение личности командира ВМС РККА».
Он перечитал надпись дважды.
— Где я — и где морфлот…
До сих пор Лёха считал, что его отношения с флотом складывались вполне успешно: однажды он неделю ходил на яхте и ни разу не утонул. Теперь же выяснялось, что этих заслуг оказалось достаточно, чтобы Советская власть зачислила его в командиры Военно-морских сил.
— Эдак я ещё и в подводники сыграю! — пробормотал Лёха, уставившись на золотые буквы.
С чёрно-белой фотокарточки на него смотрел молодой брюнет в чёрной форме — с прямым носом, едва заметными ямочками на щеках и лёгкой усмешкой, словно он знал про окружающий мир что-то смешное, но делиться пока не собирался.
Лицо было незнакомым и одновременно до странности своим.
Ещё в госпитале Лёха успел изучить нового себя в осколке туалетного зеркала. Сходство с прежней жизнью оказалось несомненным — только не с тем потрёпанным пенсионером, которого зелёные человечки выдернули из двадцать первого века, а с его собственными школьными фотографиями.
Будто кто-то взял прежнего Лёху, отмотал несколько десятилетий назад, убрал седину, изрядное питание и накопившееся сомнение в человечестве, а потом зачем-то нарядил во флотскую форму.
Фотография напомнила ему старый семейный снимок. Бабушка сидела на стуле, сложив руки на коленях по стойке «смирно», дед стоял рядом и напряжённо смотрел в объектив.
Маленький Лёха долго разглядывал их серьёзные лица, а потом спросил:
— Ба, а чего вы с дедом такие напряжённые? В туалет хотите?
Дед тогда ржал до слёз, а бабушка гонялась за внуком по кухне с полотенцем.
Лёха улыбнулся и перевёл взгляд на вписанные от руки строки:
«Предъявитель сего, Хренов Алексей Максимович, состоит на действительной военной службе в Военно-морских силах РККА, 11-я ОМИАЭ».
Как раз на фамилии перо слегка царапнуло бумагу, словно человек, заполнявший удостоверение, тоже на секунду задумался.
— И там Хренов, и здесь Хренов. Даже имя оставили. А чтобы я окончательно не запутался, ещё и отчество почти родное подобрали. Основательно сработали, «зелёные поганцы».
На следующей странице значилось:
«Присвоение военных званий. Лейтенант».
— Интересно: военных, а не воинских. Даже письменный язык заметно отличается от языка двадцать первого века.
Из чужой памяти немедленно выскочила картинка: строй, парадная форма, туго затянутые ремни, до зеркального блеска начищенные сапоги.
— Равняйсь!
Прежний Хренов тянул подбородок направо, пытаясь увидеть грудь третьего человека.
— Смирно! Равнение на середину!
Картинка сменилась. Начальник Качинской авиашколы жал ему руку, поздравляя с выпуском.
Лёха замер с открытым удостоверением.
Флот оказался не самым важным.
— Так я ещё и лётчик…
Из памяти всплыл совсем свежий эпизод.
Лёха сидел на низкой табуретке, зажав между коленями рукав нового чёрного кителя, и пытался пришить к нему две золотистые полоски. Одна была потолще, вторая — совсем узкая. Обе упрямо расползались в разные стороны, словно одну уже передали флоту, а вторую забыли в составе ВВС.
Толстая легла совсем криво.
Лёха выдернул нитку, уколол палец и тихо выругался.
На кровати рядом лежала зелёная форма ВВС, в которой прежний Хренов ещё недавно ходил на службу. Новый чёрный китель лежал у Лёхи на коленях. Фуражка была флотская, звание оставалось сухопутным, а золотистые полоски полагалось пришивать на светло-голубую подкладку, чтобы любой встречный сразу понимал: перед ним не просто лейтенант, а лейтенант мокрой авиации.
Сначала морские лётчики подчинялись ВВС. Потом, недели две назад, в штаб пришла директива: все части морской авиации из ВВС изъять и срочно передать Военно-морским силам.
С этого момента флотско-армейский дурдом окончательно сменился полностью флотским.
Сам Черноморский флот, как подсказывала память, ещё не успел стать флотом и пока именовался Военно-морскими силами Чёрного моря. Зато форму менять начали немедленно — видимо, чтобы враг окончательно сошёл с ума, пытаясь разобраться в устройстве Красной армии.
Естественно, новой формы на всех не хватило.
Поэтому часть уже несколько месяцев являла собой образцовый партизанский отряд с авиационным уклоном, что вызывало приступы нервного зубного скрипа у командования.
Одни ходили в зелёных гимнастёрках ВВС, другие — в чёрных флотских кителях, третьи умудрялись сочетать оба варианта сразу. Кто-то уже пришил галуны, кто-то продолжал носить петлицы, а остальные благоразумно ждали, чем закончится очередная военная реформа. А как именно они теперь должны выглядеть, не могло объяснить даже начальство.
Хитро выделанный заместитель командира по тылу получил выговор от флотского начальства и теперь просто рвал и метал, заламывая руки и крича, что нормы ношения обмундирования ещё не вышли, а значит, старое надо сдать в идеальном состоянии, чтобы получить новое — чёрное. Тем же, кто старую форму просрал или даже недостаточно хорошо отгладил, грозили вычесть её стоимость из денежного довольствия.
Лёха ещё раз приложил узкую полоску к рукаву и попытался понять, как именно она должна быть пришита.
В Красной армии он разбирался в треугольниках, квадратах и прямоугольниках на петлицах. Правда, воентехники, техники-интенданты, военврачи и младшие комиссары всё равно заставляли мозг скрипеть от напряжения.
Нет во флоте ни петлиц, ни кубарей, ни шпал! Есть галуны, Холмс! Такие золотистые полосочки на рукавах кителя и тужурки — да ещё надо помнить, на ткани какого цвета всё это пришито. Вот у Лёхи худенькая и толстенькая золотистые полосочки шли на светло-голубом фоне. Фон означал авиацию флота, а полосочки — лейтенанта!
Но морская авиация сумела перещеголять даже флот: звания у нас остались, как у сухопутных лётчиков, а полосочки стали, как у моряков. Так что не капитан третьего ранга, а…
— Товарищ гидро-майор, — пробормотал Лёха и снова уколол палец.
Он посмотрел на две полоски и неожиданно заржал.
До появления тестов на беременность оставалось ещё больше шестидесяти лет, но принцип, похоже, уже был изобретён: одна полоска — ещё можно надеяться, две — приплыли: ты окончательно во флоте.
Мария Петровна заглянула в комнату, с подозрением посмотрела на смеющегося квартиранта и на всякий случай закрыла дверь обратно.
Лёха отсмеялся, вытер глаза и снова взялся за иголку.
— Товарищ Сталин, вы уж, пожалуйста, побыстрее верните звёздочки и погоны, — попросил он, примеряя галун к рукаву, — а то мы тут с ума сойдём, ходя как полосатые тигры.
Родился 23 марта 1913 года.
— Так в день переноса у меня как раз день рождения был! — удивился Лёха. — Двадцать три года мне всего-то. Или уже двадцать три — тут как посмотреть.
— Какой местности уроженец: Москва, Фрунзенский район, — прочитал Лёха в удостоверении, задумавшись.
— Ого, я ещё и москвич!
Мысль неожиданно настигла его: «Фрунзенский район? Это где же такой — метро „Парк культуры“, что ли?»
Он попытался восстановить в памяти карту Москвы. В голове вдруг всплыли смутные обрывки воспоминаний. Детдом. Имени Даздрапермы. Точно, над этим именем ещё ржали. Да, детдом.
Лёха помнил, как попал туда на последние несколько лет после исчезновения родителей. Память подсказывала ему смутные, но яркие картины: вечный голод, драки за самые простые вещи и момент, когда он почему-то сидел у вокзала и играл на гармошке. Он почти слышал хрип старого инструмента и чувствовал, как растягиваются его мехи.
— О как! Глядишь, с таким набором талантов я ещё и на машинке вышивать умею.
Холост или женат: холост.
— Холост! — Лёха с облегчением перечитал короткую строчку несколько раз.
Фух… как показал опыт, Лёха был активным сторонником женщин — больше девушек хороших и разных!
Но вот так сразу получить в нагрузку совершенно незнакомую женщину в законном статусе жены он был пока морально не готов.
— Отлично. Да здравствует холостяцкая жизнь! — пробормотал Лёха с довольной улыбкой. — Теперь можно спокойно осмотреться и всё устроить по своему вкусу.
И тут его посетила первая действительно здравая мысль:
Лёха немедленно нырнул в память тела, пытаясь выяснить куда более важную вещь: как здесь вообще устроен процесс охмурения. Можно ли просто пригласить девушку полюбоваться на звёзды… из его окна — или после второго поцелуя уже полагается знакомиться с родителями и бежать в загс?
Память отвечала неохотно, но в целом обнадёживала: встречаться без немедленного окольцовывания было можно. Главное — вовремя отловить момент, когда встречи превращались в «серьёзные отношения», о которых уже знали подруги, соседи и, что особенно неприятно, комсомольская организация.
С утра Лёха получил от квартирной хозяйки, Марии Петровны, идеально отглаженную форму и начал готовиться к первому «свиданию» со службой.
Чего стоило одно бритьё! Поднеся опасную бритву к горлу, Лёха физически ощущал, как острое лезвие прижимается к коже. Каждое движение казалось последним, рука предательски норовила дрогнуть, и несколько порезов пришлось залепить подорожником.
Теперь стала окончательно понятна любовь деда к безопасным бритвам и причина, по которой прекрасно заточенный старый «Золинген» десятилетиями спокойно лежал в коробочке. Для себя Лёха твёрдо решил взять с деда пример и при первой же возможности выяснить, что советская власть думает про этот пережиток буржуазного малодушия.
В качестве бонуса от «зелёных человечков» обнаружилось, что порезы на новом теле затягиваются буквально на глазах. Через полчаса от них не осталось и следа. Лёха мысленно пожал плечами и записал это в очередные преимущества загадочного переноса.
Дорога до части пролетела в каком-то коматозном состоянии. Всё, что запомнилось Лёхе, — сильный ветер, поднимавший с дороги клубы пыли, и редкие деревья, разбросанные по пустынному ландшафту. Ноги сами несли его по маршруту, подсказанному воспоминаниями прежнего тела.
Голова тем временем была занята куда более неприятным делом. Впереди его ждали люди, которые знали прежнего Хренова и могли хлопнуть его по плечу, спросить о вчерашнем, напомнить старую шутку или потребовать выполнить обещание, о котором Лёха не имел ни малейшего представления.
Память нехотя выдавала лица, фамилии и обрывки разговоров, но такая своевременная услужливость казалась Лёхе ещё более подозрительной.
Он несколько раз мысленно перебрал всё, что удалось вспомнить.
«Главное — поменьше говорить и побольше выглядеть человеком, недавно ударившимся головой», — решил Лёха.
На первое время план казался вполне рабочим.
Когда он наконец добрался до места, перед ним предстал штаб части, который на первый взгляд больше напоминал большой сарай. Перед сараем стоял часовой с винтовкой у ноги, выполняющий свою задачу с абсолютной серьёзностью. Лёха остановился, оглядел здание и тяжело вздохнул, осознавая, что его новая жизнь красного командира начинается именно здесь.
— Ну что ж, добро пожаловать в главный флотский сарай, — продекларировал Лёха себе под нос, вызвав косой взгляд часового. — Главное, чтоб крыша не потекла.
— О! А вот и наш комсомолец болящий проявился! — встретил Лёху в штабе темноволосый крепкий мужчина в кителе с тремя полосками на голубом фоне.
Лицо было знакомым. Имя почему-то не шло.
Мужчина уже выжидательно смотрел на него, и Лёха почувствовал, как под воротником становится жарко.
Зеленковский. Геннадий Васильевич. Майор. Командир части — наконец подсказала память.
— Товарищ майор, лейтенант Хренов из госпиталя прибыл. Здоров, годен к полётам.
— До полётов, говоришь! — усмехнулся Зеленковский. — Узнаю Хренова: из госпиталя ещё толком не вышел, а уже в небо собрался. Вот все зачёты сдашь и допуски восстановишь — тогда и будут тебе полёты!
Он обернулся к огромному одутловатому мужчине в чёрном кителе с красными просветами между галунами.
— Товарищ старший комиссар, забирайте Хренова на пару часов, а потом отпустите его со всеми на занятия по расписанию.
В кабинете старшего комиссара Ляшенко Лёху усадили на стул перед столом и первым делом сообщили, что он комсорг звена.
— Я? — в изумлении переспросил Лёха. — Почему я?
В прошлой жизни ему удавалось годами успешно уклоняться от любой комсомольско-воспитательной деятельности. Он вовремя исчезал перед собраниями, не умел рисовать стенгазеты, совершенно случайно заболевал в дни субботников и вообще обладал редким талантом не попадаться на глаза людям, подбиравшим добровольцев.
И вот теперь судьба всё-таки настигла его. Причём сразу в 1936 году, когда от комсомольской работы было уже некуда отступать.
— Комсомольский организатор, товарищ Хренов, — терпеливо пояснил Ляшенко, решив, видимо, что удар головой повредил подчинённому не память, а политическую сознательность. — Вы же сами на собрании избирались.
Память тут же подбросила душную комнату, поднятые руки и прежнего Хренова, который зачем-то тоже голосовал.
Судя по всему, за себя.
— Вот ведь засада, — тихо пробормотал Лёха.
— Что?
— Говорю, готовлюсь оправдывать высокое доверие товарищей.
Лёха мысленно произнёс нехорошие слова.
— А обязанности у меня какие?
Старший комиссар посмотрел на него с лёгким недоумением, но всё-таки начал загибать толстые пальцы:
— Политинформации проводить. Боевой листок выпускать. На собраниях выступать. Следить за дисциплиной и политическим ростом товарищей.
Лёха смотрел на его пальцы. Обязанностей было уже пять, а у комиссара оставалась свободной ещё целая рука.
— Выявлять недостатки. Полиморсос поднимать.
— Кого поднимать? — насторожился Лёха.
— Политико-моральное состояние личного состава, — отчеканил Ляшенко.
Нынешний Хренов чувствовал, что при известном старании способен поднять на недосягаемую высоту только аморальное состояние. Причём преимущественно у женской части окружающего населения.
Комиссар выдвинул ящик стола и достал пачку плотных листов с уже напечатанным заголовком. Сверху красовались самолёт, красная звезда и призыв повышать боевую выучку.
— Вот бланки боевого листка. Следующий выпуск подготовишь к концу недели.
Лёха осторожно взял пачку.
— Решения партии и правительства получишь в библиотеке. И смотри, чтобы ни один лист из подшивки газеты не исчез!
— Рисовать тоже мне?
— Можно привлечь товарища, обладающего художественными способностями.
Память услужливо подсказала механика его самолёта, умевшего рисовать голых женщин. Правда, за карандаш он брался исключительно в нетрезвом виде и изображал их с такими анатомическими подробностями, что у комсомольской организации могли возникнуть серьёзные вопросы.
— Будем стараться, — осторожно пообещал Лёха. — А что сейчас в мире творится? А то я за время госпиталя совсем отстал. — Лёха попробовал выяснить направление партийного изобразительного искусства.
— Ну ты даёшь!
Ляшенко удовлетворённо кивнул и перешёл к международной обстановке.
За следующие двадцать минут выяснилось, что положение вокруг Советского Союза было сложным, капиталисты не дремали, японские милитаристы что-то замышляли, немецкие фашисты уже замыслили, а трудящиеся всего мира с надеждой смотрели на Красную армию и лично на первое звено истребительной эскадрильи.
Лёха сидел прямо, иногда кивал и постепенно понимал, что комиссар не читает заученную лекцию. Он действительно во всё это верил — горячо, искренне и без малейшей щели, через которую можно было бы улизнуть.
— Поэтому, товарищ Хренов, — подытожил Ляшенко, — ваше звено должно поддержать стахановское движение и развернуть социалистическое соревнование за увеличение налёта, сбережение материальной части и освоение боевой техники. Главное — личный пример, инициатива снизу и широкое освещение результатов.
Лёха задумался.
— А стахановцам, помимо выработки, вроде ещё и зарплату больше чем вдвое подняли?
В кабинете стало тихо.
Старший комиссар медленно откинулся на спинку стула.
— Товарищ Хренов, вы сейчас о чём?
— О материальном стимулировании передового опыта.
Ляшенко покраснел, глубоко вдохнул и заговорил.
Сначала он объяснил, что лётный состав и без того получает довольствие по пятой категории. Потом напомнил, что советский командир служит не ради наживы, а ради защиты социалистического Отечества. Затем в разговоре появились голодающие дети Африки, китайские рабочие, трудящиеся капиталистических стран и империалистическое окружение.
Через пять минут Лёха понял, что вляпался по самые помидоры.
Через десять — что дети Африки лично рассчитывают на его самоотверженный ночной труд.
— Всё понял, товарищ старший комиссар! — поспешно заявил он, улучив короткую паузу для вдоха. — Развернём соревнование. Дадим сто миллионов часов налёта без капремонта. Передовой опыт осветим. Нарушения и безобразия своевременно выявим и немедленно устраним.
Ляшенко подозрительно посмотрел на него.
Лёха подхватил пачку бланков и поднялся, пока разговор снова не вышел на международный уровень.
— Всё понял? Завтра приду, проверю, как ты политинформацию проводишь! — осчастливил его Ляшенко.
Лёха снова посмотрел на комиссара, на пачку боевых листков и понял, что с полётами можно пока не торопиться. Советская власть уже нашла ему занятие поопаснее.
Потом Лёха успел поучаствовать в тактической подготовке красных военлётов.
Они маршировали тройками по плацу, расставив руки, как крылья, — «пеший по-лётному»: приседали на снижении, вставали на носочки в наборе высоты и гудели на повышенных оборотах мотора.
Лёха числился левым ведомым в звене старшего лейтенанта Фёдорова, командира первого звена эскадрильи, и теперь двигался за ним по плацу, немного сбоку, стараясь одновременно смотреть на ведущего, не наступать на ноги правому ведомому и изображать боевой истребитель.
Над аэродромом прошёл настоящий самолёт.
Мотор ровно гудел где-то в голубом небе, машина медленно набирала высоту и уходила к морю. Лёха задрал голову и проводил её взглядом.
— Левый ведомый, хватит ворон ловить, не отставать! — отдал команду Фёдоров.
Лёха опустил глаза, догнал звено и снова старательно загудел.
Через несколько кругов Лёха не выдержал и предложил изменить порядок.
— Товарищ старший лейтенант, а почему мы тройками ходим? Парами же удобнее.
Фёдоров резко остановился. Следом в него припарковались оба ведомых.
— Кому удобнее? А третьего лётчика звена куда девать?
— При резком развороте один ведомый отстаёт, потому что идёт по большему радиусу, а второй лезет прямо под ведущего, особенно если не отследил заранее манёвр. В бою звено всё равно развалится. А если парой — ведомый просто переходит слева направо в вираже, — попытался аргументировать своё предложение Лёха.
Правый ведомый ухмыльнулся. Макс, приятель прежнего Хренова, немедленно заложил крутой крен, сложил руки вдоль тела и с протяжным воем ушёл в пикирование в сторону курилки.
— Правый ведомый потерян, — объявил он, выпрямляясь. — Продолжайте без меня.
По строю прокатились смешки. Остальные лётчики замедлили шаг и начали прислушиваться.
Фёдоров посмотрел на Лёху так, словно тот только что предложил переделать всю Красную армию прямо после обеда.
— А нечего ворон считать и девок с высоты разглядывать! Ведомый обязан следить за командами ведущего и вовремя выполнить манёвр. Он вам для чего заранее команды подаёт покачиванием крыльев? Чтобы вы приготовились к манёвру и вовремя его выполняли!
В итоге заместителем по лётной подготовке Лёха был отправлен изучать ещё раз Наставление по полётной службе ВВС РККА от 1930 года, с угрозой не допустить его к полётам, пока он не выучит его наизусть.
Над аэродромом прошёл ещё один самолёт.
Лёха проводил его взглядом, вздохнул и снова расставил руки.
— Ведомые, по местам. Набор высоты! — скомандовал Фёдоров.
Лёха поднялся на носки и загудел громче.
В середине дня Лёху вместе с остальными участниками поджидало мероприятие под названием обед. Строем это назвать было сложно: лётчики эскадрильи попытались изобразить колонну по двое и такой растянутой толпой направились в сторону одноэтажного здания около штаба.
Когда Лёха вошёл в столовую вместе с остальными пилотами, его тут же окружили гул разговоров и звон посуды, а воздух был пропитан запахами тушёного мяса и свежего хлеба.
Командирская столовая была обставлена довольно прилично — столы из строганой сосны с длинными лавками, отдельный стол и стулья для старших командиров. На стене весело пела тарелка радио, транслируя бодрый голос о том, как хорошо жить в стране советской.
«А хорошо жить — ещё лучше», — подумал Лёха в стиле двадцать первого века, подмечая транспарант на стене: «Боец, ешь до дна — защити страну от врага!» С портретов на лётчиков строго смотрели оба вождя, явно следя за тем, чтобы все тщательно пережёвывали пищу.
Официантки сноровисто бегали между столами, разнося тарелки с солянкой, котлеты и стаканы компота. Одна из них как раз отобрала раздаточную ложку у особенно деятельного лётчика, который пытался самостоятельно положить себе добавку, шлёпнула его по руке и отправила на место.
Лётчик ушёл, громко жалуясь на недостаток заботы о защитниках социалистического Отечества, девушка же повернулась к окну раздачи. Темненькая, невысокая, с россыпью веснушек на круглом лице и туго перехваченным на талии белым халатом. Не красавица в привычном смысле, но живая, крепко сбитая и каким-то совершенно неприличным образом уверенная в том, что мужчины всё равно станут смотреть ей вслед.
Сначала просто отметил округлый задик, потом дождался, когда его владелица повернётся, и обнаружил, что спереди всё устроено ничуть не хуже. Девушка перехватила его взгляд, чуть прищурилась и почему-то не отвернулась сразу, хотя прежний Хренов, судя по всплывшему ощущению, относился к ней без всякой симпатии.
— Лёха, ты чего застыл? — хлопнул его по плечу Макс Степанов на правах лучшего приятеля тела. — Первое не будешь? Давай-ка его сюда.
— А, на Настю запал? — Макс проследил за Лёхиным взглядом и удивлённо хмыкнул. — Ты же её раньше выносить не мог.
— Значит, госпиталь пошёл мне на пользу, — протянул Лёха, продолжая разглядывать девушку.
— Ты только аккуратнее. Говорят, кавалер у неё в штабе имеется, да и наши многие чуть ли не в очередь строятся.
— Это не страшно. Пусть теперь она за мной строится.
Последние слова он произнёс как раз в тот момент, когда Настя подошла к их столу с тарелками. Судя по тому, как дёрнулся уголок её рта, услышала она всё, но вместо ответа только поставила перед Максом первое, затем обошла Лёху и задержалась рядом с ним чуть дольше, чем требовалось.
— Голову тебе в госпитале, видимо, сильно ушибли? — ехидно поинтересовалась она, наклоняясь над столом.
Настя выпрямилась, но уходить не торопилась, продолжая рассматривать его с откровенным любопытством. Лёха улыбнулся и спокойно выдержал её взгляд. Девушка повела плечом и направилась к следующему столу, оставив после себя запах свежего хлеба, мыла и ещё чего-то тёплого, отчего планы на вечер начали складываться сами собой.
— Я смотрю и второе пропадает, — Макс потянулся к оставленной без присмотра котлете, но Лёха, продолжая смотреть вслед Насте, ловко прижал котлетку вилкой.
— Это наша котлетка, и есть её будем сами!
Глава 5. Утром ЗАГС, вечером секс
Конец марта 1936 года. Аэродром Кача и его окрестности.
Утро началось с того, что Лёху заперли в тесном закутке штаба за железной дверью, выдали секретную тетрадь и усадили изучать район полётов.
Главной военной тайной оказалась карта тысяча девятьсот тринадцатого года издания, затёртая по сгибам и местами заляпанная так, словно по ней уже двадцать лет водили пальцами все будущие победители мировой революции.
Лёха наложил сверху кальку и принялся за кроки. Быстро перерисовал береговую черту, аэродром, дороги и заметные ориентиры, затем расставил условные обозначения. Никакой особой сложности он в этом не увидел: после современных топографических карт и спутниковых снимков изображение местности выглядело почти детским, хотя рисовать всё приходилось вручную, стараясь не размазать карандаш.
Через час он положил готовую работу перед флагманским штурманом эскадрильи.
Капитан Изместьев сначала недоверчиво посмотрел на Лёху, потом ещё раз внимательно изучил кроки и медленно поднял глаза.
— Хренов! Тебе бы почаще биться головой о землю. Глядишь, так и на штурмана звена претендовать начнёшь.
После штурманской подготовки Лёху отправили изучать материальную часть недавно поступившего в эскадрилью И-5.
Самолёт был принят на вооружение ещё в 1930 году, но в части считался почти новинкой и изучался с той серьёзностью, с какой следовало подходить к последнему достижению советской авиационной промышленности. Лёхе, привыкшему к автомобилям, компьютерам и механизмам, состоявшим из такого количества деталей, что половина владельцев даже не подозревала об их существовании, биплан из дерева, труб, проволоки и полотна особенного почтения не внушал.
Выданная ему инструкция довольно быстро поколебала эту уверенность, хотя совсем не в том направлении, в каком рассчитывали её авторы. Несколько раз перечитав один и тот же параграф, Лёха пришёл к выводу, что брошюру составляли прежде всего для борьбы с иностранной разведкой: если она попадёт в руки гондурасского или любого другого шпиона, тот либо ничего не поймёт, либо сойдёт с ума раньше, чем доберётся до описания системы питания двигателя.
Лёха пробежал инструкцию от начала до конца, аккуратно переписал в секретную тетрадь заданный на сегодня объём и отправился сдавать тему, заранее рассчитывая отделаться минут за двадцать. Какая, в сущности, разница — звездообразный двигатель или рядный: поршень ходит, клапаны открываются, горючая смесь сгорает, коленчатый вал крутится. Остальное — трубы, краны и попытка конструкторов разместить всё это так, чтобы механик не мог добраться ни до одной детали, не содрав кожу хотя бы с двух пальцев.
Первые вопросы только укрепили его в этом мнении. Лёха достаточно связно объяснил работу цилиндра, впуск и выпуск смеси, назначение свечей и порядок воспламенения, после чего зампотех перестал лениво водить карандашом по журналу и поднял на него глаза.
— Ну-ка, ещё раз объясни, почему цилиндры звездой расположены.
Лёха объяснил охлаждение, уменьшение длины двигателя и передачу усилия на общий коленчатый вал. Зампотех выслушал, задал ещё один вопрос, затем ещё два и постепенно начал уходить от текста инструкции к тому, как двигатель работает на самом деле.
До тех пор всё шло прекрасно.
Потом он раскрыл схему масляной системы И-5, ткнул в неё тупым концом карандаша и потребовал показать, куда отсюда идёт трубка и где лётчик должен проверить давление после запуска.
Лёха посмотрел на схему.
Общий принцип был понятен. Масло должно было откуда-то поступать, через что-то прокачиваться, что-то смазывать и в конце концов куда-то возвращаться. Но где именно советские конструкторы спрятали нужный кран и каким изгибом трубки решили обогнуть половину самолёта, разум двадцать первого века сообщить не мог.
Память прежнего Хренова тоже не спешила на помощь.
— Вот сюда, — осторожно предположил Лёха и показал не туда.
— А если ты сюда масло пустишь, — поинтересовался зампотех, — оно у тебя прямо в карбюратор пойдёт. Хороший способ двигатель угробить. Быстрый.
По классу прокатились смешки.
Лёха нахмурился, снова уткнулся в схему и всё-таки нашёл нужную линию. Зампотех заставил его назвать порядок проверки перед запуском, потом перешёл к системе питания, оттуда — к зажиганию и только после этого добрался до винто-моторной группы.
Здесь Лёха снова почувствовал под ногами твёрдую землю. Он быстро объяснил, как мощность двигателя превращается в тягу, почему винт на месте не может одинаково хорошо работать на взлёте и в скоростном полёте, и постепенно увлёкся настолько, что перестал следить за тем, где заканчиваются знания лейтенанта Хренова и начинаются представления инженера из двадцать первого века.
— Сейчас стоит двухлопастной деревянный винт, потому что другого нет, — заявил он, разглядывая рисунок втулки. — Но нормально было бы поставить металлический, прочнее и потоньше, а главное — сделать изменяемый шаг, чтобы лопасти поворачивались во втулке. На взлёте один угол, в полёте другой. Тогда двигатель не придётся всё время заставлять работать с одним и тем же винтом на совершенно разных режимах.
Зампотех перестал улыбаться.
— Откуда ты про изменяемый шаг знаешь?
Лёха открыл рот и только теперь заметил, что в классе стало непривычно тихо. Кто-то перестал листать тетрадь, Макс поднял голову с рук, а сидевший у окна лётчик повернулся к ним всем корпусом.
Под воротником сделалось жарко.
— Так это же… очевидно, — уже менее уверенно произнёс Лёха. — Если угол лопасти можно подобрать для одного режима, значит, его можно менять и для другого. Втулку, конечно, придётся усложнить, зато винт будет лучше использовать мощность двигателя.
— Очевидно ему, — пробормотал зампотех, продолжая внимательно смотреть на Хренова. — Месяц назад ты не мог запомнить, в какую сторону вращается винт, а теперь втулки изменяемого шага предлагаешь.
Лёха понял, что пора срочно выпускать дымовую завесу.
— Именно поэтому мы, как комсомольцы, обязаны глубоко изучать вверенную нам технику и не останавливаться на достигнутом, — начал он с той уверенностью, которую успел перенять у старшего комиссара Ляшенко. — Советские инженеры под руководством партии неустанно работают над её совершенствованием, а наша задача — полностью освоить сегодняшний самолёт, сберечь материальную часть и подготовиться к получению ещё более грозной техники для победы над империалистами.
Зампотех несколько секунд смотрел на него, пытаясь понять, где заканчивается правильная политическая речь и начинается откровенное издевательство.
— Это вот правильно, — наконец решил он. — Технику надо изучать. Все свободны. Хренов, останься.
Лёха проводил взглядом поднявшихся товарищей.
— Надолго? А то там дальше по расписанию…
— Минут на двадцать. Проверим остальные темы. А то понимать принцип ты теперь научился, но устройство самолёта по-прежнему знаешь так, словно видел его из проходящего поезда.
Через полтора часа Лёха вывалился из класса с зачётом и допуском, зато счастливо пропустил почти всю строевую подготовку. Зампотех окончательно убедился, что конкретные системы И-5 Хренов знает местами через пень-колоду, но хотя бы понимает, зачем они нужны и что происходит внутри двигателя после того, как лётчик нажимает на нужный рычаг.
— Высшее техническое образование не пропьёшь! — удовлетворённо сообщил Лёха пустому коридору и отправился искать обед.
Пока Лёха искал обед, результаты его зачёта успели добраться до командования.
Командир отдельной истребительной эскадрильи сидел во главе стола на командном пункте.
Совещание уже подходило к концу, когда Зеленковский перелистнул лежавшие перед ним бумаги, задержался на последнем листе и постучал по нему карандашом.
— Теперь Хренов. Что с ним делать будем?
За столом на несколько секунд стало тихо. Судя по лицам собравшихся, делать с Хреновым хотелось многое, но ни один из предложенных вариантов не укладывался в наставления и штатное расписание, а за некоторые явно грозила уголовная ответственность.
Первым, как и следовало ожидать, заговорил старший комиссар Ляшенко.
— Товарищ Хренов политически подкован слабо. Формулировки допускает сомнительные, к общественной работе раньше относился без должного понимания, выпить любит, по бабам ходить замечен… то есть замечен в проявлениях моральной неустойчивости в отношениях с женским населением. Считаю необходимым усилить его воспитание и привлечь к работе политотдела. Временно.
Комиссар обрисовал свои запросы на рабство Лёхи.
Заместитель по лётной подготовке недовольно поморщился.
— Не знаю, не знаю… Наставление по полётам толком не знает, зато уже выступил против полётов тройками и предложил перейти на пары.
— А может, пары — и неплохо: вместо двух троек отчитаемся как за три пары! — ловко увидел свою выгоду идейный вдохновитель партии.
— Летать бы его сначала научить, — снова буркнул заместитель по лётной. — Вот когда Главное управление решит, что неудобно, тогда и будем летать иначе.
— Политическая подготовка ещё ни одному советскому лётчику не мешала.
Ляшенко уже собирался объяснить, что газета является важнейшим оружием партии, но Зеленковский поднял карандаш и остановил начинавшуюся дискуссию.
— Политическая подготовка — дело важное. Привлекайте Хренова после занятий, заодно меньше по части болтаться будет.
Зеленковский грамотно отбил лётчика у комиссара за счёт свободного времени самого лётчика.
Заместитель по лётной откинулся на спинку стула и некоторое время молча рассматривал потолок, словно надеялся найти там готовое заключение.
— До госпиталя летал он неровно. Не трус, машину вроде чувствует, но торопится, за ведущим не следит, замечания слушает плохо. Выпускать его сразу на истребителе я бы не стал.
— В наставлении много чего написано, — буркнул помпотех Родион Михайлович. — Только самолёт читать не умеет.
Заместитель по лётной медленно повернул к нему голову.
— Ты его уже защищаешь?
— Я никого не защищаю. Я до сих пор в шоке. Как подменили нашего комсомольца. Если раньше был дубом в технике, то сегодня выдал про винт изменяемого шага. Я сам-то не сразу понял, что он имел в виду. — Помпотех почесал лысую голову.
— А что за изменяемый шаг? — спросил командир.
— Лопасти во втулке поворачивать, меняя шаг винта под разные режимы полёта. Идея правильная, работы по таким винтам уже идут, только до наших И-5 они ещё не скоро доберутся. Но откуда Хренов об этом знает — вот вопрос, — ответил воентехник первого ранга Родион Михайлович.
Изместьев тихо засмеялся.
— С картами то же самое. Раньше кроки рисовал — курица лапой и то аккуратнее. Сегодня за час разобрал карту, нанёс ориентиры и потом почти без ошибок всё воспроизвёл. Я сначала решил, что списал, но он и вторую при мне начал делать правильно.
Он повернулся к Родиону Михайловичу.
— Где там у вас эта волшебная стрела, что Хренова по башке треснула? Может, нам всю эскадрилью через неё прогнать?
Старший комиссар счёл необходимым вставить своё мнение:
— Не вижу ничего удивительного. Товарищ после госпиталя пересмотрел своё отношение к службе, понял ответственность советского командира и начал работать над собой.
— Пусть работает. Но на истребитель я его пока не посажу, — отрезал заместитель по лётной.
Ляшенко придвинулся к столу.
— На каком основании? Из госпиталя его выписали, медицинских противопоказаний не указано.
Разговор на этом месте впервые стал серьёзным.
Зеленковский отложил карандаш и посмотрел на каждого по очереди. От прежнего Хренова в части не были в восторге, но и совсем безнадёжным его никто не считал. Молодой, самоуверенный, ленивый в учёбе, зато достаточно смелый и с неплохой реакцией. Теперь же лень куда-то исчезла, в голове внезапно появились технические знания, а рассуждать он начал с такой уверенностью, будто всё это знал всегда.
— Ясно. Нас из штаба давят по числу допущенных до полётов. По Хренову решаем так: дать ему контрольный полёт на У-2 с инструктором. Если руки помнят — дать контрольные полёты и дальше решать вопрос с допуском на И-5. Если не помнят — учить заново, — подвёл итог командир.
Невыспавшийся Лёха нервно потёр лицо ладонями, стоя на самом дальнем краю аэродрома, у настоящего истребителя И-5. Вчера он, как и было предписано, съездил на лётно-врачебную комиссию в Севастополь. Пройдя её на отлично, купив бутылку белого вина и кулёк шоколадных конфет, он остался ночевать у медсестры Машеньки. Машенька не подвела его самых смелых ожиданий и исчерпала возможности молодого организма на ближайшие часы, поставив ему шикарный засос на шее, подтверждавший оценку «отлично» — да ещё и с плюсом.
Утром, ещё затемно, на хлебовозке Лёха добрался до Качинского аэродрома и теперь, стоя на поле, отчаянно зевал.
Настоящий истребитель был похож на большого шмеля — с толстенькими крыльями и худенькими лапками. Обтянутый тряпочкой фюзеляж блестел под солнцем, а на боку красовались красная звезда и номер 13.
Командир звена толкнул короткую речь, напомнив, что это истребитель и геройствовать сегодня никому не требуется. Главная задача лётчика состояла в том, чтобы взлететь, хорошо пройти коробочку и вернуть казённый самолёт на аэродром в том же количестве деталей.
Вчера Лёха отлетал на У-2 контрольный полёт на «трояк». Некоторый мандраж перед полётом удалось победить, сосредоточившись на привычных действиях, и сразу всплыли навыки авиашколы — руки сами легли на нужные рукоятки управления. Сам полёт окончательно убедил Лёху, что тело помнит, как летать. Получив пару замечаний, он всё-таки был допущен к полётам на истребителе.
Сегодня он должен был отлетать одиночную программу полётов по «коробочке» в простых метеоусловиях.
— Ну, давай, товарищ лётчик, покажи, чему тебя в госпитале научили, — ухмыльнулся механик, подтягивая стремянку к борту. — Машину не поломай. Тебя-то нового пришлют, а самолётов и так не хватает.
По всему выходило, что прежнее тело заработало у механиков не столько авторитет, сколько устойчивое ожидание неприятностей.
— Я уж постараюсь не обосраться в воздухе, — ответил Лёха.
Механик перестал ухмыляться и удивлённо посмотрел на него.
Кабина И-5 была тесноватой, наружу торчала одна Лёхина голова в кожаном шлемофоне с круглыми очками. Ручка ходила легко влево-вправо. Он пару раз нажал на педали.
«Нормально», — подсказало прошлое сознание.
Двигатель зарычал. Лёха дождался отмашки руководителя полётов, и И-5 начал медленно катиться по земле.
— Нихера не видно вообще! Только небо, только ветер, только жопа впереди! — орал Лёха, перекрикивая рёв двигателя.
Колёса подпрыгивали на неровностях аэродрома, крылья тряслись, растяжки скрипели, самолёт потихоньку набирал скорость. Лёхе казалось, что вибрация идёт по всему телу — от задницы, вдавленной в парашют, до рук, цепляющихся за ручку управления. Слева мелькнул край взлётной полосы.
— Давай, тринадцатый. Не порть статистику, — попросил Лёха, увеличивая обороты.
Самолёт рванул вперёд и стал разворачиваться влево. Лёха автоматически дал правую педаль, компенсируя разворот. Воздух ударил в лицо. Ему казалось, что он несётся на бешеной табуретке по стиральной доске. Сначала поднялся хвост, и Лёха увидел приближающийся обрыв и за ним море. В какой-то момент колёса в очередной раз подпрыгнули — и самолёт остался в воздухе. Лёха аккуратно потянул ручку на себя, и земля под ногами начала удаляться.
— Обосраться и не жить! — восторженно выдохнул Лёха.
Он заставил себя расслабиться. Ощущения были другими, совсем не такими, как на учебном.
Внизу раскинулась огромная картина: море разлилось до горизонта. Лёха чувствовал, как адреналин захлёстывает его с головой. Волнение ушло, осталась лишь чистая радость полёта.
Лёха заставил себя перестать восторгаться и занялся самолётом. Чуть качнул ручку вправо, затем влево, попробовал педали. И-5 отвечал гораздо резче, чем У-2: стоило немного сильнее нажать ногой, как нос тут же уходил в сторону.
— Понятно. Характер имеется, — одобрил Лёха.
Набрав пятьсот метров, он начал первый поворот. Дал ручку влево, запоздал с педалью — истребитель завалился на крыло, нос пополз вниз, шарик указателя скольжения ушёл к краю. Море, до этого мирно лежавшее внизу, неожиданно полезло навстречу.
— Так, товарищ лётчик. Мы поворачиваем или уже падаем боком?
Лёха добавил педаль, подтянул нос и вывел машину из виража, потеряв несколько десятков метров. Второй поворот получился лучше: самолёт уже не пытался немедленно познакомить его с Черноморским флотом.
На прямом участке Лёха не удержался и добавил газ. И-5 задрожал сильнее, растяжки запели, а самого Лёху прижало к спинке сиденья. Скорость быстро росла.
— Вот теперь похоже на авиацию, — решил Лёха.
Лёха сбросил газ, заложил очередной левый вираж. Шарик указателя скольжения попробовал смыться к краю прибора, но руки и ноги наконец начали работать вместе, и И-5 прошёл вираж почти без потери высоты.
— Спасибо, «зелёные человечки», здорово подмогнули с органами чувств! — с благодарностью вспомнил он их.
Лёха прибрал газ и выровнял аппарат относительно полосы. Он зашёл на посадку как по наставлению: самолёт пролетел флаг, коснулся колёсами полосы, подпрыгнул и покатился к стоянке.
— Ну что, сухой и чистый! — Лёха протянул техникам снятый парашют.
— Разрешите получить замечания, товарищ инструктор, — Лёха приложил ладонь к правому виску.
— Нормально. На виражах проваливаешься, на посадке козла дал, но руки помнят. Летать будешь. — Командир звена пожал ему руку.
С самолётом всё оказалось значительно проще. Контрольный полёт на У-2, коробочка на И-5, несколько замечаний — и допуск получен. С Настей никакого понятного порядка допуска не просматривалось.
Походы к женскому общежитию имени Клары Цеткин давали результаты самые противоречивые. В один вечер Настя выбегала к нему сразу, брала под руку, заглядывала в глаза и прижималась так тесно, что молодое тело Лёхи начинало принимать самостоятельные решения, совершенно не интересуясь мнением хозяина. На следующий день она могла встретить его холодным кивком и пройти мимо с таким видом, словно вчера возле калитки стоял не он, а совершенно посторонний военлёт, случайно забредший на территорию женского общежития.
Поначалу Лёха пытался искать в этом глубокий смысл, но вскоре решил, что девушка просто испытывает на нём весь доступный женский арсенал. Молодая ещё, тренируется.
В тот вечер Настя заставила его ждать почти полчаса, зато вышла в лёгком платье, сразу взяла под руку и потянула к морю, отчего все накопившиеся обиды были мгновенно прощены и забыты.
Они спустились к берегу. Над водой висела большая луна, по морю тянулась серебряная дорожка, волны лениво шуршали по песку, и всё вокруг прямо требовало немедленно совершить какую-нибудь романтическую глупость, о которой утром придётся вспоминать с лёгким стыдом и глубоким удовлетворением.
Настя шла совсем рядом, время от времени касаясь его плечом, и смотрела снизу вверх так, словно решение по всем интересующим Лёху вопросам уже принято и осталось только найти место потемнее.
Молодой организм отнёсся к этим сигналам со всей серьёзностью.
— Красиво, — заметил Лёха, указывая на лунную дорожку. — Море, луна, ветерок… И, что особенно ценно, никого вокруг.
— Очень красиво, — согласилась Настя и прижалась к нему ещё теснее.
Лёха обнял её за талию. Возражений не последовало. Тогда он привлёк девушку ближе и поцеловал, а Настя ответила так старательно, что молодой организм немедленно объявил все дальнейшие вопросы решёнными.
Одна Лёхина рука осталась на талии, а вторая осторожно двинулась на разведку. Первый рубеж она прошла без сопротивления, но на втором Настя перехватила его запястье и вернула ладонь на прежнее место.
— Лёш, не надо.
— Я только проверял, не замёрзла ли ты. Ветер холодный.
— Там я точно не замёрзла.
Повторная разведка с другого направления выяснила, что оборона у Насти круговая, хорошо организованная и заранее приведённая в боевую готовность.
— Ты всё время торопишься, — укоризненно сказала она, снова убирая его руку.
— Я лётчик. Наш девиз — скорость и манёвр.
— Вот и начинай с манёвров.
При этом уходить Настя не собиралась. Она снова обняла его за шею и позволила себя поцеловать, после чего Лёха на некоторое время забыл про авиацию, Черноморский флот и физиологическую необходимость время от времени дышать.
Когда ему показалось, что оборона противника окончательно подавлена, Настя мягко отстранилась, но рук с его шеи не убрала.
— Лёш, я же не против. Просто всё должно быть правильно.
— Я вообще самый большой сторонник правильности, — заверил её Лёха, снова пытаясь приблизиться.
Настя не отстранилась. Наоборот, прижалась к нему, заглянула в глаза и приоткрыла губы, окончательно выбивая Лёху из реальности.
— Я тебя так люблю. Ты когда сможешь получить у командира разрешение на женитьбу?
Вопрос был задан тем же нежным голосом, каким минуту назад она говорила о луне и море, но Лёха всё-таки сумел на мгновение вынырнуть из тумана.
— Мы ещё даже… толком встречаться не начали.
— А чего тянуть? — слишком быстро ответила Настя, но тут же снова улыбнулась и погладила его по щеке. — Ты же меня любишь?
Даже для молодой советской любви темп получался несколько форсированным.
— Люблю, конечно, — осторожно согласился Лёха. — Только перед свадьбой неплохо сначала немного узнать бы друг друга.
— Так узнавай. Я же тебя не тороплю.
Настя произнесла это с такой искренностью, будто разговор о разрешении командира и срочной регистрации брака начал кто-то другой.
«Утром ЗАГС, вечером секс», — понял не ожидавший такого манёвра Лёха.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге