Моридун

Эпиграф

Замкнули дверь в мою обитель

Навек утерянным ключом,

И чёрный Ангел, мой хранитель,

Стоит с пылающим мечом.

Но блеск венца и пурпур трона

Не увидать моей тоске,

И на девической руке -

Ненужный перстень Соломона.

Черубина де Габриак

Глава 1. ХОЛМОВАЯ

Цветы при храме не цветут,

Костров уж нет.

Богини, обитавшей тут,

Простыл и след.

Скажите, для кого же жгут

Здесь фимиам и гимн поют?

Редьярд Киплинг

Anno 1399 ab Urbe condita.

Начало июня. Домицианова Золотая дорога, дистанция из Красного города (Алаба) в Моридун (Кер-Мирддин).

Низкое свинцовое небо, готовое прыснуть моросящим дождём, настроения не поднимало... Кейр зябко поправил ворот плаща-пенулы. Чего стоило надеть более старый плащ, но без выреза спереди? Хоть не так задувало бы!

— Эй, парень! Не торопись. Целее будешь.

Кейр смерил свинопаса сердитым взглядом. Себя он просто «Эй-парнем» не считал. Почтенный гражданин, воин. Пусть звание досталось ему просто как члену семьи, которая выставляет мужчин на службу в легион, кто-то же должен и за поместьем присматривать? Другое дело, что само поместье не позволит вставить в золотое кольцо-печатку заветный камешек, означающий титул «достославного» или «достопочтенного» мужа. Не то, чтобы Кейра так волновала личная карьера, но раз уж он насмотрел себе невесту из семьи титулованного чиновника, нужно соответствовать. А как? В торговле он не слишком хорош, в городских коллегиях человека со стороны заставят начинать с самых низов, а военная служба... Ну, разве кто из братьев испросит бессрочный отпуск и займётся хозяйством. Только вряд ли они этого захотят, пока не выслужатся до примипила или трибуна.

— Чего тебе? – придержал коней, хотя руки так и просили ослабить поводья и щелкнуть кнутом, чтоб с грохотом колес пронестись мимо скалящего щербатый рот вонючего невежи. Но сдержался, двинул плечом, чтоб виднее стала красная нашивка на плаще — знак наследственной службы во Втором Августовом легионе. – Чего грозишь?

Свинопас почесал грязной лапищей клочковатую бороду. Игра у него такая: в отшельника, то ли святого, то ли принца в изгнании! А сам, между прочим, не только в добротных подкованных кальцеях, так ещё и в гетрах из недурно выделанной кожи, застёгнутых на начищенные медные пуговицы! При этом плащ — толщиной в палец, рваный и такой грязный, что непонятно, как под тяжестью всей этой глины свинопас вообще стоит и ведёт непринуждённую беседу.

— Ничего особого. Для меня, — в голосе наглеца сквозило великолепное пренебрежение чем угодно, хоть и спасением души, — Я как пас свиней, так и буду. А вот ты, если будешь так лошадок нахлёстывать, повстречаешь соседку славную, только всего. Вернее, догонишь.

Ещё и хохотнул, басовито и пакостно. От него несло не только навозом, но и дымом костра, словно он не только гоняет в дубравы свиней горожан, но и пасёт стада «народа холмов».

Самому парню видать настоящих фэйри не доводилось. Ну, приметил как-то домового, ночью и мельком — так этакая история есть у каждого? Тут же наклёвывалось что-то новое и такое любопытное, что в жар бросает!

Кейр перебросил в руках вожжи, пошевелил бровями как положено достойному и степенному человеку, чем выиграл время для раздумий.

Свинопаса все же стоило расспросить. Кто лучше них знает про волшебный народец? Разве кузнецы, но владыки огня и металла в городе совсем другие, не то что в старых кланах. Это в холмах кузнец прикопает возле ручья или яблони петуха, чтобы металл вышел крепче да служил дольше. С городских коллег станется чёрта поймать да в печь засунуть, чтобы больше жара давал!

С другой стороны, это свинопасу торопиться некуда, а Кейру нужно до закрытия городских ворот успеть заскочить к местному приятелю и привести себя в порядок. Очень уж охота явиться перед старым другом отца, Давидом ап Ллиувеллином и его дочерьми не мокрой курицей, а благородным человеком в сухом вышитом наряде. Особенно перед старшенькой...

Мысль о Тулле заставила пальцы непроизвольно потянуться к личному перстню, простому серебряному кольцу с грубовато отлитым козерогом — значком легиона. Не сравнить с золотым кольцом её отца, украшенным искусно гравированным ониксом.

Увы, фэйри водятся разные. В том числе такие, что могут испортить и планы, и жизнь, и даже посмертие — если верить самым злым историям. Правда, монахи, что те истории рассказывали, повздорили с властями настолько, что собрались и ушли, бросив город без духовного окормления. Не потому ли и фэйри беззаботно ходят по дорогам?

— А какая она? — начал Кейр расспрос. Он пытался придать голосу оттенок равнодушия, но не смог сдержать предвкушение приключения.

— Особо не смотрел. С ними так: меньше любопытства — целее шкура, — свинопас демонстративно плюнул через левое плечо, — Увидел уши, понял: не человек. Отворотился да сделал вид, что очень меня волнует, не передрались ли свиньи за корешки.

— А я слышал, что злом на добро волшебный народ не платит.

— Можешь проверить, я тебя предупредил, — буркнул свинопас и почесал гетру там, где должна быть щиколотка. Поймал взгляд Кейра, пояснил. — О прошлом годе пёстрая цапнула. Я до той поры думал, у чёрных самый паскудный норов. Ан нет...

Ещё и ухмыльнулся, опять показав щербину в зубах. Другому вольному человеку стоило бы попенять на хамство, но заедаться со свинопасом — зря пачкаться в навозе. В другое время Кейр и предупреждению бы внял, поскольку, несмотря на молодость, ему была свойственна и рассудительность. Но — любовь! Она заставляет благородного воина не просто искать приключений, а бросаться в них очертя голову! Иначе чем завоёвывать сердце прекрасной девы? А Тулла верх Давид вполне прекрасна!

Потому Кейр, не говоря ни слова, подстегнул вожжами коней и покатил к городу. Правда, с оглядочкой, пусть и уверял себя, что близ города дорога немного разбита и он попросту не желает попасть колесом в колею.

Для начала вместо обещанной фэйри навстречу попался обычный пропойца. Вислоусый мужик из холмов расторговался, не дожидаясь ярмарки — считай, потерял треть цены. Пьян был — аж сидеть не мог, дух — точно пивную бочку разбили, зато — счастлив! Лошадка тащила телегу по хорошо известному ей пути. Кейр разом и успокоился, и разочаровался. Наврал, выходит, свинопас! На всякий случай, чувствуя себя дурак-дураком, спросил у мужика про славную соседку...

Пьяный икнул, и от него пахнуло перебродившим ячменём – ну, куда ему до хмельного городского пива или кислого вина из почтового трактира? Явно залил глаза двойным элем во временной корчме в предместье. Ну, зато разговорчив.

— Видал, видал, — отозвался тот. — Рыжая, рожей синяя, ростом мелкая. Ей-ей баньши. Короля-то как жалко!

— А в рыло? — поинтересовался Кейр. — За уравнивание Защитника нашего, светлейшего сенатора, протектора доместиков Клотена Гулидиена, королям язычников и северных варваров?

Драки он не искал, но есть вещи, которые местным клановым спускать нельзя. Ещё непременно надо будет доложить о разговоре людям досточтимого Давида. Тут ведь не просто снижение титула, что по пьяни как бы и не проступок, тут, бери выше, угроза. Про agens in rebus в Диведе давненько не слыхали, но почтовики - бывшие подчинённые императорской службы. Докладывают, причём на самый верх.

Пьяный почти протрезвел, будто на него ушат воды вылили.

— Да я ж не... — он икнул, едва не подавившись резким вдохом. — Я ж просто в смысле, что Клотен наш — власть. Да ещё и ирландец! К кому ещё баньши могла явиться? К простым людям такие из холмов не приходят. Даже по благородным плачут старухи да замарашки! А эта — чистенькая, в надраенном доспехе. Не знаю, что вообще можно сделать с кольчугой, чтобы так блестела! И она ненашенская какая-то. С зелёного острова приплыла, что ли? Нет, эта точно к королю. Или разве чума начнётся…

Кейр торопливо перекрестился.

Чума в Моридуне уже была, лет так сто назад. С тех пор город едва-едва восстановил былое население и, хотя люди честно плодились и размножались, как заповедано, северное предместье только-только начало отстраиваться. В камне там так и оставался один заезжий дом. Да и сам город, говорят, стал вовсе другим. Громкое во времена Артура имя Мерлина-Мирддина разом потускнело, на улицах прибавилось гаэльской речи и вульгарной латыни галло-римлян, а местная латынь стала вдруг даже более правильной, чем прежде, и в ней зазвенело старой имперской славой некогда полузабытое название: Моридун. Кейр считал себя римлянином, но угасание родного говора удручало. В холмах с бриттской речью обстояло получше. В смысле, не у фэйри, которые живут внутри, а у людей, которые живут вокруг. Старики говорили, что там, по хуторам и деревенькам, людей стало даже побольше, чем до мора, и никаких понаехавших! Небось не городские, сами справились. Дело-то нехитрое.

— В общем, кто-нибудь очень важный непременно помрёт, — подвёл итог пьяный. — Славные соседи, они такое чуют заранее. И плачут тоже заранее… Вот я и выпил — за упокой.

— До того, как увидел баньши, — улыбнулся Кейр.

— Ну это ты умный, — подмигнул пьяный. — Но ты ведь не скажешь моей супружнице?

***

Гнать вперёд Кейру совсем расхотелось, но решать окончательно стоило только после третьей встречи. Раз уж довелось попасть в сказку, то и действовать следовало по-сказочному, а в сказках главное число — три. Кейр перекрестился, щёлкнул кнут, колесница тронулась — на сей раз медленно, чтобы не догнать до срока волшебную путешественницу. Коротко проверил, всё ли в порядке, выглядит ли он достойно? Вышло, что да: одет и снаряжён как воин, да и колесница новенькая. Не боевая эсседа, но добротная почтовая двуколка, лёгкая и крепкая, на окованных железом колёсах в половину человеческого роста, с крепкой подвеской. На такой и в гонках поучаствовать не грех! Впрочем, Давид всё-таки рассматривает Кейра как возможного зятя, и чего похуже бы не ссудил. Теперь время вернуть колесницу, а заодно повидать любимую...

Кейр приосанился. Все правильно, осталось дождаться третьего встречного. В волшебных историях всё происходит трижды!

Долго ли, коротко, а вот и он, точнее, они: навстречу рысит верховая парочка. Кейр приветно замахал рукой. Когда парочка превратилась в знакомую девчонку, дочь ветерана-легионера с двойной пенсией да её жениха, понял — сейчас все толком и вызнает. Дети подчинённых его отца, почти клиенты — кто расскажет ему верней и правдивей? Правда, испытал короткий укол зависти к счастливцу, что укатывает свою пассию, сколько хочет, а заодно любуется обтянутыми тонкими штанами ножками амазонки, что мелькают в разрезе далматики для верховой езды. Сейчас он, наверняка, провожает подружку к родителям. Кейру бы так! Увы, если его милая Тулла отвечает на чувство взаимностью, то досточтимый Давид…

— Доброго дня, господа! — Кейр степенно и точно в меру наклонил голову. — Не встречали ли вы на ждущем меня пути чего необычного?

— Кейр, дружище, привет! Брось притворяться стариканом, тебе не идёт!

Ну, у этого «дружище» — любой, кто не кровный враг. Зато девушка сразу перешла к делу.

— Ты о доброй соседке? Встречали, пожелали доброго дня. Она нам тоже! – вот тут-то Кейр и понял: даже спрашивать не надо. Глаза горят, в зрачках — утонуть можно, речь торопливая, захлёбывающаяся.

Молодой помещик опять позавидовал этим двоим: у них есть общее приключение! А у него?

Меж тем, рассказывали странное. Что вскользь помянули короткую, всего до бёдер, и с рукавами до локтя, «центурионскую» лорику хамату — понятно. Дорога всегда малость небезопасна, но путешествие всё-таки не война. Облегчённый доспех, обещающий неплохую защиту при отличной подвижности — хороший выбор.

Парень особо отметил плоские кольца — то есть римскую работу. Девчонка — что платье у фэйри дивным образом подогнано по фигурке, а на подоле — ни единого украшения, ни оберега. Обувь – носочки выглядывающие из-под подола явно сделаны из доброй и дорогой кожи. За плечами — мешок на лямках с навёрнутым на него рулоном странной ткани. Вокруг пояса обёрнута праща, кошель с монетами или пулями, ножик. Волосы — непокрытые, распущенные, из них торчат треугольные уши. Да не просто торчат, а шевелятся вверх-вниз! Странная она очень. Даже для фэйри.

— А ещё она симпатичная, — заметил парень. Осёкся, скосился на свою ненаглядную. Та, как ни странно, закивала.

— Знаешь ли, да. Ушки эти, вокруг волосы топорщатся, смешно так. Миленько... А глаза... Шальные. И, пожалуй, растерянные какие-то. А ещё... думаю, носила она некогда белое да золотое.

Кейр оторопел. В белое с золотом из фэйри наряжались только тилвит тег. Высокие, золотоволосые. И ещё… Да быть такого не может!

— Синяя же, говорят, рыжеволосая, маленькая… Гоблин почти.

— Сам ты гоблин, — девушка почему-то обиделась. — Говорю, настолько белая, что кажется синеватой. Мне сначала примнилось, что у неё на лице, по старинному обычаю, узоры наколоты! Потом вижу — нет, она сама такая бледная. Верно, где ж ей загореть-то в холмах? Волосы красные. Рыжие и красные — разницу видишь? И брови как червонная медь, и ресницы. А рост… Какой рост у добрых соседей, знают только они сами. Что ещё… Руки слегка в земле перепачканы. Отмыла, но под ногтями осталось.

Что ж. Так ничего и не прояснилось, оставалось узнать все самому, а ещё — подстегнуть коней, чтоб не упустить свою легенду. Какой-то она будет?

***

Фэйри Кейр узнал издали. Как раз был участок прямой да ровный, оттого и шагала она размеренно, подметая камни длинным подолом коричневого платья и серым нижним, словно дома по намытым полам. Он догонял сиду – и сразу узнал и яркую кольчугу, и мешок за спиной, а поверх – волосы, неприбранные, расплескавшиеся, словно осенних листьев намело. Рыжие? Огненные? Красные? И правда, больше всего это напоминала червонную медь, или сорочье мясо, или крепкий отвар из ольховой коры, но в локонах иногда полыхало почти алым – то ли свет в волосах играл, то ли изнутри волшебство пробивалось. И уши, конечно! Не такие они и длинные. Фэйри, если бы пожелала, могла бы спрятать их в волосах, притвориться человеком. Не захотела. Впрочем, зачем ей? Монахи же ушли! А так уши забавно торчат в стороны, как ни у какого зверя, и одно действительно чуть выше другого... И точно, шевелятся!

Из головы куда-то пропали все слова. Вот колесница поравнялась со славной соседкой, что ей сказать — непонятно, а глазеть просто так — может и обидеться. А как не разглядывать такое чудо? Мелькали глупые мысли: мол, нож фэйри повесила умно, под сумку с пулями, чтобы меньше болтался. Чужая хитрость, но умная. А ещё — что за такие волосы горожанки её и убить могут. Из ревности. А тут ещё уши!

Спас Кейра образ Туллы. Вообразил любимую, как она глядит на него с лёгкой улыбкой: мол, решайся уже, ты у меня храбрый!

Так он и начал разговор — с лицом вдохновенным, мечтательным и, как положено влюблённому, чуток глуповатым.

— Куда путь держишь, славная соседка?

Знал: на такое обращение никто из волшебного народа не обижался. Иные, правда, злы всегда и на всех, но таких в Диведе почти и не водится. Разве только старый бог Гвин ап Ллуд со своей сворой…

Волшебное существо остановилось. Голова вскинулась вверх, показав длинную белую шею. Глаза серые, без белков, зрачки-иголки… Фэйри. Точно фэйри! Только… которая из множества?

А ещё она смотрит на него, как на дурачка.

— В город. Куда же ещё?

— А-а-а. — Кейр постарался протянуть это солидно и многозначительно. Замолчал, не зная, что говорить дальше. Фэйри немного подождала, потопталась. Поправила странную упряжь, которой впряглась в походный мешок. Кейр успел подумать, что если бы тот висел по-римски, на шесте-фурке, маленькой славной соседке пришлось бы горбиться. Неудобно. Да и на плечи путешественницы давила бы узкая твёрдая палка, а не пара широких гибких лямок. Тут он и заметил — главное.

Все встречные рассказывали о сущей ерунде: волосы, глаза, уши, одежда, кольчуга, мешок... Главное — на этой самой кольчуге, чуть пониже замотанной белым шарфом шеи, тускло поблёскивал золотом и крохотным алым самоцветом небольшой крестик.

***

Насторожившаяся, что собака на дичь, душа молодого воина успокоилась. Даже показалось, что сквозь обложные тучи стало пробиваться чуть больше света. Кейр улыбнулся — в спину крещёной сиде. Пока он стоял да пялился, ушастая решила, что разговор не получился и зашагала вперёд. Пришлось, чтобы не отстать, пустить лошадей медленным шагом. Молчать было неловко, но о чем говорить неизвестно с кем?

— Славная госпожа, ты из которых?

Ведь и правда, могла оказаться баньши. Это-то как раз могло быть и не страшно, Кейр слыхал о добрых соседях чуть больше, чем детские сказки — все-таки не в последней семье клана уродился. Он знал: баньши не злы. Плачут не чтобы накликать беду, а от жалости. Они ведь людям какая-никакая родня, того же адамова семени. О детях заботиться помогают, злые чары отводят, а если совсем-совсем не могут помочь — плачут. Заранее. Оттого дураки верят, что это баньши напасть и накликали.

Ответ — ошарашил.

— Я человек, — совершенно серьёзно сказало совершенно нечеловеческое существо.

Кейр посмотрел на крестик. Сообразил: либо выгнали за крещение, либо крестилась назло. Решила — бить посуду, так всю! Распустила волосы, вооружилась и громко топает в Кер-Мирддин. Сердита настолько, что пробирают ужас и умиление разом.

Ужас, прежде всего, от того, что непонятно: а чего от неё ждать-то?

— А уши и глаза у тебя от кого, человечка? — спросил Кейр.

Та сперва — задумалась. Потом — закашлялась. Потом — пожала плечами.

— Выходит, что от сидов. Из тех, которые для ирландцев племя Дану, для скоттов — Благий Двор, а для вас — народ холмов. Ростом только не вышла.

Развела руками: мол, не виновата я, что такая худая да короткая. Кейр же рассматривал её наново, и глазам своим не верил. Сиды — те, кого раньше считали богами. Не всех, а старших да сильнейших. Но они же в легендах прекрасны! А эта… а эта умильна. Она напоминала лесного зверька — того, что замирает у дороги, широко раскрыв глаза. Хочется и погладить, и за уши потрепать. И подвезти, не без того. Правда, зверёк в кольчатой броне, да пращой подпоясана.

— Ты больше похожа на тилвит тег. Только волосы не золотые.

Фэйри только пожала плечами, мол, понимай, как знаешь. Но, пожалуй, на племя Дон она и вправду более похожа — они ведь ирландцы, а чтобы среди ирландцев, люди там они или нет, не встречалось рыжих...

Ушастая невзначай поправила ворот, тронула свой золочёный крестик с небольшим красным камушком посередине. Верно, даже если бы она и была тилвит тег — крестик меняет всё. Она теперь в правах человека. Молоденькой девушки, причём, верней всего, без роду-племени. Да она же боится! Оттого и ворот дёргает. А кого боится-то? Кейра, что ли? Кейр понял — всего. Кто знает, как меняется мир для подобного существа, когда оно принимает Бога? Зато стало ясно, как себя вести правильнее всего: как с малознакомой соседкой. Доброй соседкой в прямом значении этих слов.

— Извини, глупость сказал. — Кейр показал, что все понял. — Волосы у тебя, скорее, медные. Так может, тебя подвезти?

— А что попросишь за провоз?

То ли играет, то ли и правда боится, что парень начнёт жениховские подвиги считать, или сочтёт за гулящую, у которой одна расплата за все мужские услуги. Мелькнула ещё мысль про волшебные обязательства за услугу поминаемые в сказках, но то были сказки даже не старые — древние, и герои в них были совсем языческие. Здесь и сейчас язычников не наблюдалось.

— А и попрошу, — Кейр постарался улыбнуться как можно более безобидно. — Разговор, от скуки. Ещё от права растрепать, что деву из народа холмов до Кер-Мирддина подвозил, никак не откажусь.

Кейр изо всех сил старался выглядеть добрым христианином, честным отпрыском благородного рода, подвозящим худородную соседку. Получалось хорошо, потому, что таким он и был, разве побогаче многих — и таким его видела сида. Увальнем с доброй хитринкой в глазах.

— Годится, — пытаясь подражать степенному говору, ушастая девица забросила в двуколку мешок и взгромоздилась сама. Аж оси скрипнули. Даже привстала, держась за бортики, словно воин давних времён. То ли очень хотела дорогу впереди видеть, то ли назад оглядываться не желала, то ли просто привычка у неё такая — быть готовой соскочить и вступить в рукопашную схватку с врагом или метнуть дротик с остановки. У Кейра в желудке похолодело от мысли, сколько лет должно быть той, для которой колесница — оружие. Впрочем, время в холмах течёт странно.

***

— Про что говорим? — поинтересовалась сида, отстучав зубами очередной тряский участок. Римская дорога всё ещё хороша, но цемент между камнями местами выщербился.

— Вот про сидов и побеседуем, — предложил Кейр. Поспешно прибавил: — ежели не возразишь.

Сида кивнула.

— Чтобы не пересказывать ведомое всем... Что у вас, наверху, о нас знают?

Толком старых легенд Кейр и не помнил. Врать — боязно, сиды ложь чуют, хоть и не всегда, но очень часто, зато обижаются, если на обмане поймают, вусмерть. Кейр вздохнул и вывалил, что знал.

— А ничего, только сказки мелют. Может, не всё врут, так не проверишь. У нас-то в роду вашего корня нет, и под холмы никто не хаживал. А вот что людей в былые времена для вас резали, это слыхал. Чтобы урожай был, да за исцеление короля, ну и всяко ещё. А ты-то чего наверх вылезла? Да ещё и с крестом.

Хорошая идея — пусть сида сама говорит. Тем более, что они-то вообще неправду говорить не могут. Только умалчивать да ходить вокруг и около.

— С крестом, потому что крещёная и верю. Почему пришла к вам? А я для вас хотя бы не совсем чужая. Соседка, да ещё добрая, а не демоница, не бесхвостый зверь и не заморская диковинка.

Кейр про себя подумал, что по этой дороге едут в две стороны: у других народов старые боги и духи мест оказались совсем сволочью, вот и стали все чертями. А тут... Поехал в город по делам и встретил крещёную сиду. Здорово! А уж какая из этого выйдет история! Оглянулся. Сида накрепко вцепилась в борта колесницы, чуть согнула ноги... Точно — привыкла к боевым: римские дороги вообще хороши, на них трясёт несильно, а она цепляется за бортики так, точно он сейчас рванёт обходить стену щитов по корням да кочкам!

Потом он пересказывал все, даже самые бородатые истории про народ холмов, но сида не обижалась, а хохотала и говорила, что там наверняка приврали не меньше половины, да так, что и она не берётся определить, сколько именно. Часто шевелила ушами, особенно на женских именах. Подруг припоминала? Лучшего слушателя для замшелых побасенок Кейр не видывал. Зашла речь и о короле Артуре. Меч в камне, дева Озера, Мерлин, в честь которого чуть было не переназвали город, построенный не им.

Сида даже согласилась, что старое название, Моридун, ”морской форт”, лучше, пусть даже Мерлин и родился в этих местах. Есть же в округе холм Мерлина? Вот и хватит ему. Зато смеяться перестала. Сказала:

— Вот Артур общался с фэйри... а ведь хороший был король?

Кейр хмыкнул.

— Не король, верховный военный вождь. Dux bellorum, как его называли, а правильней — dux Britanniarum. Последний, больше этот титул никому не давали. Воевал, побеждал, годами не жил дома, а что в итоге? За семьёй своей не уследил, довёл до усобицы, — он хмуро провёл рукой по пробивающейся бородке. — Всё, что создал — развалилось, но он — герой, а нас, потомков тех, кто его учил и признавал, теперь монахи в хрониках песочат. Мол, ничтожные последыши.

Сида нахмурилась, будто что-то вспомнила. Даже имя пробормотала. «Гильда Премудрый».

— А саксы — не наше дело! Вот гвентцы, те да, и теперь держат саксов. Их служба, старшей вексилляции Второго Августова. А мы, младшенькие, знаешь, чем заняты? Мы смотрим, чтобы старой крепости в Городе Легиона не ударили в спину. Знаешь, против кого Вортигерн вообще призвал саксов? Против Второго Августова, то есть — нас! Только не заплатил вовремя, варвары и взбунтовались. Тогда на нас послали Кунеду с его северянами-вотадинами. Он даже одно время победил, но потом отворились врата Города Легиона, и правильные римляне из старшей вексилляции навели здесь правильный римский порядок. Только на севере так и сидит династия Кунеды, на северо-востоке потомки Вортигерна, зубы точат. Ну и саксы никуда не подевались.

— То есть... Это что, двухсотлетняя гражданская война?

— Начиналось так, — согласился Кейр. — Только те, кто призвал варваров против собственной армии, не граждане, а предатели. Так что теперь это просто война. Просто она притихает время от времени.

Двуколка бодро стучала железом по камням.

— Вот ты говоришь, король... — продолжал Кейр. — А знаешь, какой полный и правильный титул у Защитника нашего, Клотена Гулидиена?

Сида помотала головой. Вообще выглядела странно: глаза-блюдца, уши чуть приподняты и повёрнуты вверх. Кейр набрал в грудь побольше воздуха и на едином дыхании выговорил слова, которыми не раз сбивал спесь с заезжих африканцев и испанцев:

— Praefectus perpetuus civitatis Moridunae, Praefectus vexillationis legionis secundae Augustae iunioris, Protector Orae Occidentalis et Maris Hibernici!

Повторил, для явно не ведающей высокой латыни холмовой:

— Пожизненный префект города Моридуна, префект младшей вексилляции Второго Августова легиона, Защитник Западного Побережья и Ирландского Моря. Но коротко мы зовём его Защитником.

Это не какой-нибудь варварский племенной вождь. Это старинный титул, чуть ли не со времён императора Клавдия, с которым местные правители заключили союз... и как-то сами не заметили, как оказались внутри империи. Крепость-убежище на холме над Тауи стала сперва римским лагерем, а со временем — цитаделью большого торгового города.

Что там африканцы, ушастая сида прониклась! Прищурила глаза, крутанула ушами — и начала расспрашивать про всё-всё-всё, точно не из-под холма неподалёку вылезла, а явилась откуда-то из неведомых Кейру земель к востоку от Персии. Ближе-то про Моридун и подчинённые ему округа, Дивед и Долину Тови, наверняка все слыхали!

Кейр даже устал молоть языком, когда после очередного поворота из-за деревьев выглянул город. Привычное зрелище, и всё равно славное! Вот жмутся друг к другу домики восточного предместья, пестрят вывесками лавок. Вот заезжий дом, словно растолкав их в стороны, гордо возносит свои стены из красного песчаника. Вот валы самого города — усталый влажный камень облицовки зарос мхом, но над ним сверкают свежей побелкой высокие стены. Дозорная башня, кажется, царапает низкое небо. Свинец неба отражается в плотной, спокойной воде Тауи, а совсем вдалеке, по ту сторону города, торчат мачты кораблей.

— Вот он, Моридун.

Оглянулся, а у сиды брови подскочили на два пальца вверх. Чуть не до середины лба.

— Что это?!

— Город. Столица. Ты говорила, тебе сюда.

— Я не про то. Город, предместье… Рядом что? Большое, круглое, трёхэтажное… Это же маленький Колизей! — холмовая вскочила на сиденье, указывая на овальное сооружение. — Только... — её уши дрогнули, — со странной длинной пристройкой.

Кейр хмыкнул: — Пока там гоняли войска, устраивали поединки да травили зверей — говорят, и старого амфитеатра хватало. А когда кровопролитие запретили и цирк в ипподром переделывали — тогда, деды нынешних механиков чуть не поседели. Кто ж развернёт колесницу на пятидесяти шагах?!

Сида засмеялась, но тут же провела пальцем по воздуху, будто чертя траекторию: — Значит, ваши возничие либо сумасшедшие, либо гении. На таком пятачке — она сомкнула ладони, оставив щель, — я верхами в галопе не рискнула бы поворачивать.

— Поэтому, — Кейр хлопнул вожжами, показывая на пристройку, — воткнули «язык» вдоль дороги. Так что теперь колесницы вылетают с арены в пыльном вихре, исчезают за стенами на три удара сердца и возвращаются с противоположной стороны, едва не сталкиваясь с новыми участниками. Заодно амфитеатр переименовали в ипподром. Теперь лучшие места были на верхних рядах — оттуда, хоть и с поворотом головы, можно было видеть весь путь квадриг от старта до финиша. Там обычно сидели Защитник со свитой, судьи... ну и все, кому хватало терпения занять места с вечера.

Сида, только что вцеплявшаяся в борт мёртвой хваткой, ловко соскочила на мостовую — будто опыт тряски в боевых колесницах вернулся к ней в одно мгновение. Камни под ней недовольно хрустнули. Поблагодарила за беседу, даже поклонилась чуть. Наказала, если что, искать сиду Немайн. От такого имени Кейр омертвел. Одно дело — девчонка из-под холмов, пусть и крещёная. Диковинка, и только. Немайн же — великая воительница, ужас, что пугает боевой песнью насмерть целые армии и даже иных героев. Ещё она, кажется, покровительница речных вод и плодовых деревьев...

Сида, верно, заметила, что одного воина напугала без всякой песни, поспешила уточнить.

— Не ТА САМАЯ.

А толку! Так он и поверил! Вот теперь все сходилось. Цвет лица — как у озёрной девы, волосы… Ольховая кора, да? Так это тоже её дерево! Кто ж это ещё может быть? Конечно, то, что она не ТА САМАЯ — правда. Сиды вообще не в состоянии говорить неправду, зато умалчивать и ходить вокруг мастера. Потому такие слова могут означать как другую сиду с тем же именем, так и эту же — здорово переменившуюся характером. Или, вот, принявшую святое крещение. Про святую Бригиту тоже на проповедях говорят: мол, не та самая. А толку? Сами же себе не верят...

Сида между тем дёрнула ушами — сразу видно: недовольна! Поправила на плече лямки мешка и направилась в город по своим непостижимым делам. Кейр вздохнул и занялся своими. В любом случае, у него теперь есть история! Да не такая, которую не грех разок рассказать у огонька, а такая какую внуки да правнуки выклянчивать будут, да по три раза на вечер. Зная наизусть. С другой стороны... «Вёз Немайн» — звучит как начало либо великой истории, либо предсмертной исповеди.

Глава 2. ДИСПУТ. МАНСИО.

Он пока лишь затеивал спор, спор,

Неуверенно и не спеша, не спеша.

Словно капельки пота из пор, из пор,

Из-под кожи сочилась душа, душа.

Владимир Высоцкий

Anno 1399 ab Urbe condita. Июнь.

Моридун и его предместья.

Предместье замерло не сразу. Какие там уши и глаза у проезжающей в колеснице девицы — кому интересно? Вот кого это подвозит Кейр, и не повернулось ли чего в его сердечных делах — это да, это было интересно многим. Были те, кто резко выдохнул — подчас с солёным словцом или присвистом, были те, кто забыл, как дышать. Кто-то ронял вещи, кто — поминал святых, кто закрывал ладошкой распахнутый рот. Вот мальчишка-посыльный врезался в прохожего, и из его корзины выплеснулся на камни узел из шевелящихся серых угрей... Вот в гончарной лавке, совмещённой с мастерской, у подмастерья дёрнулась рука, и послушная глина немедленно преобразилась из кувшина с широким горлышком то ли в неглубокий тазик, то ли в глубокую тарелку.

Тут и сыграла роль местная любознательность.

В иных городах люди глядят прямо перед собой, а жизнь вокруг отметают, точно пыль по углам. От этой жизни не зависит ничего: важные люди живут за глухими стенами, а то и в загородных поместьях. Тогда гражданину остаётся шагать между церковью и домом покровителя, который даже не сам большой человек, а кто-то из его прихлебателей. Настоящий сенатор поздней империи мог даже столицу не самой бедной провинции купить — или продать, а на выручку взять пару городов попроще. Такова судьба римского города, в котором окончательно победили деньги.

В городах, где сохранилась мелкая знать, зависящая от государства, а не соперничающая с ним, граждане живей. Там, как в старые времена, у малых людей и общин не хозяева, а благодетели. Даже император! Именно здесь по улицам скользят созерцатели, получающие от уличных сцен удовольствие не меньшее, чем от самого изысканного пира. Знатоки рода человеческого, ценители архитектуры, знающие, куда, когда и как смотреть. Они всегда достаточно близко, чтобы видеть и слышать, и всегда слишком далеко, чтобы вмешаться. Такова судьба римского города, в котором победила бюрократия.

На юге провинции Валентия, к которой и относятся побывавший Кер-Мирддином Моридун, Вента Силуров и Город Легиона, богатых латифундий всегда было немного, а императорские чиновники неохотно отправлялись в холодную заморскую провинцию, граничащую с ледяной областью Туле и набитой морскими разбойниками Гибернией.

Вот и города вышли совсем иного норова.

Моридун начинал жизнь в качестве поселения при лагере легиона, и остался таким же деловитым и внимательным: кто не таков, того быстро чем-нибудь займут, да проследят, чтобы не увильнул. Моридунец что солдат: должен быть занят, иначе натворит такого... Здесь каждый всё знает, все на виду: от уличного подметалы до Защитника, тут за чужими спинами не спрячешься. Впрочем, «осмотреться по сторонам» здесь тоже считается занятием. Любой случай несёт возможность! Даже отлетевшее у ломовой телеги колесо. А уж поймавший крупную форель рыбак, чужеземный корабль с необычными парусами или не сумевшие разъехаться тележки продавцов копчёной скумбрии и горохового супа — и подавно. Здесь живут люди, готовые не только снять ради соседа последнюю рубаху и рискнуть головой, но и беззастенчиво до наглости потребовать потом награды за подвиг. Это здесь отобранные у богачей поместья не порезали на мелкие участки, а назначили управляющих - вроде Кейра! - и делят прибыль, вместо того, чтобы голодать на скудных полосках, которые по отдельности, вот шутка, могут прокормить в семь раз меньшее население, чем взятые вместе. Здесь сами решают, сколько монет оторвать от семей на городские нужды. Здесь Защитник лается с советом, и если кто зарывается — граждане суматошно бегают по улицам, запирают лавки, а служители божьи, что потеряли божий страх, разом покидают страну. Из соображения сохранения здоровья, не иначе.

Таков город, населённый ветеранами. Здесь каждый, сам того не замечая, шагает в ногу с невидимым строем.

Вот именно по восточному предместью такого города бодро и целеустремлённо шагало волшебное существо: треугольные уши подрагивали, ловя непривычные звуки, подошвы размеренно стучали по брусчатке, волосы развевались боевым стягом. Вслед сиде пялились распахнутые глаза, выворачивались шеи. Любые дела, что можно отложить, шли побоку. Бросай всё, ступай следом! Иногда — потратив мгновение-другое, чтобы привести себя в приличный вид или прихватить оружие. Без кинжала моридунцу, что без туники.

Заодно можно и обсудить видение с другими любопытствующими.

— Уши-то, уши... Ух как она ими может!

— Только с пращой?

— Неа, под сумкой для пуль что-то мелкое. И такой рукояти я прежде не видал...

— А сапоги?

— Всё равно одноцветное платье — больно уныло.

— Лорика хамата, амуниция подогнана в тютельку, плащ под мешком сложен дельно. Но — всё необмятое!

— За такие волосы убить можно...

Вот и восточные ворота. Над ними среди местного камня красуется мраморная плита с выпуклыми буквами: VICTORIBUS LEGIONIBUS ROMANIS. Вот что-что, а помпезность римляне любили. Ворота - гордость города. В них могли бы разъехаться две большие колесницы, но это не двойная арка — а одна, огромная, точно через дорогу мост перекинули. Над ней сурово смотрят вниз бойницы надвратных башенок. Фэйри восхищённо покрутила головой. Верно, первый раз в таком большом городе! Левое ухо дёрнулось, точно пчелу отогнала. Решительно подошла к стражнику. Что-то спросила. Тот обалдело кивнул, махнул рукой вдоль самой широкой улицы города.

Там, вдалеке — форум.

Что деве холмов нужно на форуме? День обычный, там просто рынок.

Дома вдоль главной улицы стояли, как шеренга ветеранов – небогатые, но крепкие. Старики, что, сидя в двойных креслах у порогов собственных домов, наслаждались тёплой погодой, уже пялились на пришелицу, да негромко обсуждали редкое явление.

Что именно сиды, знали уже все.

Какой-то идиот истошно выкрикнул с крыши входного портика: «Сида на форуме!», и торговцы с покупателями замерли, будто окаменели. Не все. Один из ветеранов в поношенном, не по погоде тёплом сагуме поднял бровь и скептически заметил:

— Дожили. Перед холмовой девчонкой строятся скорей, чем перед префектом легиона...

***

Луций Нератий выслушал торопливый доклад брата Марка. Как же не хватало привычного викария! Увы, своего заместителя глава миссии престола Святого Петра в Диведе, Валентии и всей Британии отослал в Рим — с добрыми вестями и за новой верительной грамотой. Что поделать, в предыдущей умники из папской канцелярии написали, что приор Нератий есть глава миссии в Дивед и весь Валлис. Показывать местному королю кусок телячьей кожи, на которой его землю назвали вражеской кличкой, Луций не стал, ума хватило. Спасибо, заранее показал переводчику-бретонцу. Тот сперва проржался — и с его тяжёлым подбородком и длинным лицом был особенно похож на коня. Потом объяснил, в чём дело. Добавил:

— Много же у тебя, святой отец, врагов в высоких местах.

Друзья, и не по счастью, а по трудам неустанным, тоже есть. К ним и пришлось направить лучшего соработника, а пока он не вернётся обходиться... ну, кем есть. Брат Марк, например, вовсе неплох — как диакон. В вере твёрд, к ересям нетерпим, голос — пусть не труба иерихонская, но пламя свечей колеблет и паству пробирает до печёнок. Для миссии к простоватым варварам — прекрасно, только местные ничуть не глупей италийцев или греков. Правда, хитринка у них какая-то своя. Они сами бы сказали: малость вывернутая.

Вот и доказательство: в город явилось ”волшебное существо”, то есть нечистая сила. Не прокралось в тайне, не завелось, как мыши в пыли, но торжественно вступило через восточные ворота, только что не под медные трубы. Понятно, что это, скорее всего, мошенничество, и Луцию не придётся совершать подвигов духовной борьбы, а всего-то разоблачить устроивших ”явление” нечестивцев.

Мысль о том, что от него может потребоваться действительный подвиг в противостоянии дьяволу, Луций от себя старательно гнал.

Возможный будущий примас Диведа, Валентии и всей Британии встал, поправил одеяние. Оглядел своих людей. Вся миссия сбежалась на новость. Беспокойные лица, уверенные, предвкушающие. Не было только безразличных. Хорошо!

— Пойдём, — сказал. — Посмотрим, кому там лавры Симона Волхва покоя не дают.

Врата храма отворились без намёка на скрип: да, петли этим утром хорошо промазали топлёным салом, а то пели громче колоколов. Под ноги лёг камень лестницы, за сотни лет истёртый ногами многих тысяч христиан... Здесь ли слуге божию бояться нечистого?

Первый взгляд на ”явление” ответа не принёс. Так называемую ”сиду” взгляд нашёл сразу: копна неприбранных волос цвета запёкшейся крови, сквозь неё наконечником копья торчит острый, собранный как бы щёпотью кусок плоти... шевелящийся. К горлу подкатил комок. Как, как это можно подделать?

Скрытый страх сбылся. Луций замешкался. Чуть-чуть. Мгновение. Меньше мгновения — и события покатились без его участия. Брат Марк оказался, как всегда, быстр на суждение и силён голосом.

— Стой! Стой, блудница вавилонская!

Чудовище продолжало свой путь по форуму, не затормозив и не оглянувшись, разве шаги стали чуть чётче. Вот уже и ушей за распущенными волосами не видно, словно и правда непристойная девка по рынку шляется. Вот люди вокруг неё хлынули в стороны, как волны от брошенного в воду камня. Кто и пригнулся. А кто — и пальцем в ухе принялся ковырять.

— Стой, демоница ушастая!

Голосом брата Марка можно было гвозди забивать — и демоница, правда, встала. Повернулась. Теперь уши стали видны очень хорошо — острые треугольники, торчащие вбок. Звериные? Но у кого из зверей уши лысые? И всё-таки это, наверное, возможно создать человеку — не клеить, не красить, но резать и сшивать живую плоть, делать из творения Божия уродство. Зато глаза... Серые блюдца с чуть красноватой усталой каёмкой. За ними оказалось легко рассмотреть ум, волю, злость, решимость. Душу? А есть ли у ”явления” душа?

Зверям — не положена.

— Ты мне?

А латынь зверям положена? Зверям с прищуренными глазищами и ушами, прижатыми перед атакой.

Брат Марк открыл было рот снова, но вместо рёва иерихонского издал лишь тонкий, чуть удивлённый писк: переводчик-бретонец ловко и метко ткнул его локтем под ребро, выбил воздух из лёгких. Может, был прав. Луций почувствовал, наконец, настроение толпы. Люди стоят стеной, но они здесь, чтобы развлечься, а не помочь триумфу истинной веры. Они просто смотрят, словно в театре или на ипподроме. Любопытствуют: подерутся ли чужаки, и если да — кто победит? Наверное, так было при Константине Великом, когда христиан уже не приговаривали ”ко льву”, но и не позволяли им раздавить языческую гадину.

— Не злые, — шепнул бретонец на ухо Луцию. Так же быстро уточнил. — Не все.

Кто — не злые? Те, кто чуть не шипит?

— Он — тебе, — сказал Луций неведомому существу. — Брат наш... поторопился.

Оно... нет, она — чуть потопталась. Поправила правый рукав. Уши чуть приподнялись.

— Будет ли торопливый извиняться за то, что назвал деву шлюхой, христианку — язычницей, человека — демоном?

Выговаривала не торопясь, внятно. Вот переводчик дул в уши захлёбывающейся, едва разборчивой скороговоркой:

— Обидчивы. Честны. Горды. Жестоки. Упрямы...

Казалось, названная сидой тоже слушает громкий шёпот — навела уши, точно стрелу ручной баллисты — по горизонту — головой, вверх-вниз — довернула раструбы.

Бретонец заметил, улыбнулся, продолжил медленней и громче:

— Красивы. Влюбчивы. Верны. Вороваты.

Даже руками чуть развёл. Как бы извинился за то, что пересказал обидное, но известное.

— Храбры! — крикнул из первых рядов толпы какой-то мальчишка и ввинтился внутрь — не сыщешь. Крикнул на местном, и бретонец перевёл для миссии.

— Шкодливы, — торговец за одним из прилавков ухмыльнулся.

— Хитры! — выкрикнули из задних рядов.

— Простоваты! — возразили оттуда же, но с другой стороны форума.

— Жадины!

— Нет, транжиры!

— Справедливы!

— Взбалмошны!

Ушастая-глазастая подвела итог:

— Люди.

На местном сказала. Бретонец перевёл.

— С такими буркалами? — спросил брат Марк. Латынь у него, вне службы, та ещё.

Подозреваемая в волшебности кивнула.

— Именно с такими!

— А крестик чего надела? — спросили сзади.

— Крещена, — откликнулась как бы сида. — А ты?

— Так я не сид.

— Так я человек.

— А молитву Господню прочтёшь?

— Запросто!

Ушастая вернулась к латыни, прочла Pater Noster.

Только после этого Луций вдруг вспомнил об учении блаженного Августина. Доводилось читывать в папской библиотеке.

”Но какой бы и где бы ни родился человек, то есть животное разумное и смертное, то, какой бы ни имел он непривычный для наших чувств телесный вид, цвет, движение...” — особенно покручивание ушами! — ”... голос, или как бы ни отличался силой, или какой-либо частью тела...” — особенно глазищами почти без белков! — ”... или каким бы то ни было свойством природы, никто из верующих не усомнится, что он ведёт начало своё от того одного первосозданного человека”.

У Августина много мудрого... и спорного, но как же успокоило одно воспоминание о его словах!

Просто ещё один народ... Просто ещё много апостольских трудов. Луций оглянулся, чтобы увидеть, что переводчик аж кулаки сжал и зажмурился, словно миссия повисла на волоске, а он боится подать совет, который услышит... кто? Ушастая дева? Толпа?

Глава римской миссии глянул на тёмные от сырости ступеньки храма. Присесть — так потом спина будет болеть. Остаться стоять, значило говорить с необычной девицей сверху вниз. Переводчик же описывал её народ: ”обидчивы, горды, упрямы”. С другой стороны... Проклятая спина...

Спина коренного римлянина, пусть и плебея, приора монастыря близ Вечного Города, личного знакомого Папы Римского Теодора, решительно отказывалась страдать из-за какой-то варварки. Страх, что он испытал из-за её глаз и ушей? Какой страх? Вот брата Марка можно заставить повиниться, но и то если...

— Брат Марк согласится принести извинения сестре во Христе, но не еретичке, — сказал Луций твёрдо. — Изложи свой символ веры.

Та, вместо того, чтобы дёрнуть ухом, вздохнула. Скинула с плеч ношу — и точно стала на полголовы выше. Повернулась спиной к храму, заодно и ко клирикам на его ступенях. Уши, впрочем, выкрутила назад, сколько смогла. Смотрелось некрасиво, но не столько уродливо, сколько забавно.

— Римляне, — сказала толпе, — граждане. Слушайте, и не говорите, что не слышали, и не допустите, чтобы меня, Немайн...

Толпа ахнула и шарахнулась в стороны.

— Нет! Нет, не ту самую! — крикнула ушастая. — А именно меня — чтобы не оболгали. Я христианка, и верю я так...

Она снова говорила размеренно, чётко — на языке, похожем на местный, но всё-таки другом.

— Ирландский, — сообщил бретонец. Сначала он действительно бормотал перевод, потом, верно, тоже повторял наизусть, только на латыни, знакомые слова никео-константинопольского символа веры.

Наверное, всё на этом бы и закончилось, если бы нежелание извиниться перед очередной туземкой не охватило и брата Марка.

— Ты не сказала, сколько природ во Христе исповедуешь! — прогудел он.

Рыжая даже не развернулась. Так и осталась — лицом к народу.

— Вот так, граждане. — сказала. — Пива не налили, куска хлеба не дали, присесть с дорожки и то не предложили. Только много вопросов на ногах, да на холодных мокрых камнях под подошвами. Я отвечу и на этот, только потом сама задам один. Честно будет?

Люди согласно заворчали в ответ – не им же отвечать! Пусть эти пришлые попы выкручиваются. Хорошо, халкидонский символ веры не такой и короткий. Люди должны чуть соскучиться, чуть остыть, а Луций — хоть немного продумать, как быстро снять конфликт.

Увы — для констатации веры в две совершенные природы Христа, божественную и человеческую, ушастой понадобилось полдюжины слов.

— А теперь мой вопрос, граждане! — её голос зазвенел набатом. — Когда крещёные посланцами римского архиепископа саксы или англы пойдут войной на Дивед или наших братьев в Гвенте — за кого будут молиться ЭТИ?

Ткнула за спину кулачком с оттопыренным большим пальцем. Правая рука ухватила мешок за лямки, тут сиду чуть повело вбок от тяжести, но наново впрягаться в свою сбрую она не стала — так, словно потрёпанный бурей корабль, ушла с креном в сторону тяжеловесной старинной базилики — местного городского управления.

***

Данхэм ап Моркан услыхал новости, когда отсиживал в конторе обязательные часы: в неуклюжем официальном одеянии на константинопольский манер, зато при перстне-печати. Сейчас, до ярмарки, менялы были не то, что не нужны — хватало частных, уличных. По мелочам городского присяжного аргентария не дёргали, заглянуть в его выгородку в апсиде базилики считалось приличным при сделках ценой хотя бы в фунт серебра. Таких и до разгара торгов случалось немного. Чтобы ”досточтимый муж” — таково титулование главы коллегии оружейников — не заскучал, его обязали учить ремеслу аргентария детей тех коллег, которые этого пожелают. Пожелали двое, да удалось уломать собственную внучку. Единственный мальчишка то ли скучной науки не вынес, то ли приятели задразнили из-за учёбы в девчоночьей компании... Уговорил родителей его забрать — иначе, мол, сбежит в Гвент, примет на руку воинскую татуировку и вернётся не раньше, чем выслужит право носить золотое всадническое кольцо. Девочки — бывшие подруги — сперва глядели друг на друга волчицами. Потом одна, вернувшись в отчий дом, сняла со стены образ Господень и бухнулась на колени. Не ревела, с сухими глазами умоляла не отдавать её душу диаволу, заставляя заниматься опасным ремеслом, ибо слаба и податлива к голосу злата. Непременно начнёт обсчитывать, брать лихву и попадёт в ад, на муки и скрежет зубовный.

Другую досточтимый Данхэм со всем уважением к почтенной гражданке города и будущей присяжной аргентарии, высек берёзовым прутом по икрам ног хуже, чем легионный инструктор нерадивого новобранца. Бедняжка ходить три дня не могла, а показала бы, что может — он бы добавил. Не будь она родной внучкой — прогнал бы из учениц. Не за то, что запугала соперницу, а за то, что нанесла ущерб городу. Городу одной аргентарии мало, и совершенно неважно, что вторая будет подсиживать первую, что она плохая, и что она на самом деле очень набожная и боится денежного дела.

— Я тебя бью, чтобы ты лучше запомнила. — повторял Данхэм во время экзекуции. — Падёт город — падём мы. Пока стоит Моридун, мы — почтенный род, пусть наши золотые кольца и нужно заново выслуживать каждому поколению. Придёт Кередигион, нас, кого не убьют, изгонят. В империи или даже в Гвенте мы как-то проживём, но уже как мелкие людишки, грязь под ногами тех, кто отстоял свои города. Придут саксы...

— Живой не дамся, — сквозь зубы сообщила внучка.

— Да и мы раньше поляжем, — согласился дед. — Я, твой отец, бабушка. Стоит это того, чтобы уберечься от соперничества? Да, от потери одной менялы город, скорее всего, не падёт, но ты ухудшила его положение. Не только нашей семьи, всех, кому в Моридуне жить хорошо. Думаешь, никто ничего не понял? Думаешь, мне не намекнули, что будь ты постарше, мне пришлось бы тебя отставить от учёбы, и золотая печать уж точно ушла бы из семьи?

На самом деле в базилике об этом не говорили, зато в ”Голове Грифона” под доброе пиво, сам досточтимый начальник дорожной службы, cursus publicus... Довёл.

— Соперничество — это хорошо. На соперничестве растёт город, но оно же может его и повалить. Как только люди начнут рвать друг друга, не оглядываясь на ущерб государству, заканчиваются и государство, и народ. Потому древние и придумали способы соперничать, не нанося государству ущерба. Проходить экзамены. Делать тяжёлое, трудное, сложное дело. Делать подарки городу и людям. А ещё — ввергать в ничтожество тех, кто не соблюдает этих правил...

Кризис миновал, но там, наверху, внучка теперь сидит одна, перекладывает камешки абака. Платит прилежанием и скукой за будущее величие: титул ”досточтимой девы” или ”жены” и золотую печать. Ту самую, всадническую, только добываемую не по военной, а по классической для римских всадников денежной дорожке. Будет что непонятно — спросит, а пока получается даже и поскучать, да помечтать о том, что после ярмарки можно будет снова созвать подручных, разжечь горн. Нужно создать что-то этакое, а то всё чаще лучшим оружейником в городе называют его старшего сына, Лорна ап Данхэма. Почти правильно зовут, только рано. Нужно, нужно напомнить городу и миру, что магистр коллегии оружейников в роли аргентария-менялы отбывает гражданскую обязанность, которую принял с большой неохотой и после долгих уговоров. Прилипла она, правда, навсегда.

Под такие мысли досточтимого к нему и ворвался запыхавшийся мальчишка лет десяти. Слова еле прорывались меж тяжёлыми вдохами, но что творится снаружи, он объяснил не по возрасту коротко и внятно.

— Я тебя почти взял в ученики, — сообщил вестнику аргентарий-кузнец. — И, пожалуй, вот тебе на гостинцы.

В подставленную ладошку упали две монетки — чёрные с синими разводами и следами золотистого металла на потёртых местах. Одна упала кверху латинским ”К”, другая — крестом.

— Спасибо, господин магистр. А в ученики — это в менялы или в мастерские? Тут-то, в конторе, скучно...

— Куда сгодишься, туда и возьму.

— Так у вас тут и так есть на кого денежное дело оставить...

Пожилой мастер вздохнул. Подыскать внучке соперников и будущих подчинённых не получается. Юность манит волшебство огненного ремесла, а не оно — так лязг хладной стали. Под старость начинаешь больше ценить, например, мудрость врачей, а взять их и негде, учить-то надо смолоду. В Моридуне на всю коллегию целителей есть лишь один действительно хороший, но медицина только один из его интересов, это раз, а во-вторых, и у него беда с учениками. Все знают: в самые ближайшие годы придётся или схлестнуться с северянами, или посылать подмогу союзникам против германца. Налётчиков же или пиратов можно гонять уже сейчас. Горящая пакля на копье или алый вымпел на мачте — и погоня по горячим следам, а не догонишь — всегда можно сходить в ответный рейд... Что ещё нужно молодости?

Досточтимый Данхэм чуть смежил веки — не спал, представлял, что он, наконец, создаст после своей присяжной службы. Был моложе — бредил мечами, а теперь вот видит добрый шлем. Чаша из двух половинок хорошей стали собрана на профильном обруче понизу, вверху сочленение усилить гребнем... Никаких камней, никакой золотой фольги: ни к чему возбуждать алчность во врагах. Просто стойкая сталь, крепкая, а где надо — гибкая, все соединения сделать на стальных кольцах и прикрыть дополнительными пластинами. Защита носа? Говорят, не по местному обычаю? А раны в лицо, значит, по обычаю? Вон, у африканцев нос стрелкой прикрыт — никто не жаловался... Ещё нужны проймы для ушей, чтобы воин слышал, что творится вокруг. Кто и с чего взял, что всадник должен быть глухим как тетерев? Чтобы в ухо не ткнули копьём, нужно его всё-таки защитить. Как? Взять пластину, и высверлить несколько отверстий? Или...

Аргентарий почуял чужие тяжёлые шаги и открыл глаза. Первой мыслью было понимание: такие уши пластиной с дырками не прикрыть. Нужно думать дальше! А то пробьют голову этой милой сиде, и...

— Чем я могу помочь благородной деве?

Данхэм всё-таки не только мастер-оружейник, но и глава коллегии. В состоянии отличить благородную воительницу от напялившей хороший доспех ополченки. Тем более, след от кольца-печати на указательном пальце левой руки холмовой девы есть, пусть и слабый. Зачем-то сняла... Вот доспех — оставила. На первый взгляд, кстати, вполне привычный, даже простоватый: лорика хамата без наплечников, плотного плетения, рукава до локтя, длина до середины бедра. Из сколько-то заметных людей такое носят в основном центурионы. Короткий рукав показывает нашивки на тунике, сам доспех сравнительно лёгок, а служба у них подвижная, да и в возрасте многие, в полновесной чешуе за молодыми солдатами им и не угнаться. Потому оружейные мастерские — точней, фабрика — Моридуна похожие кольчуги и делает... но только похожие. Стоит чуть приглядеться — начинаешь видеть удивительное. Незнакомый сплав. Плоские кольца — штамповка это правильно, в Моридуне тоже так делают, чтобы кольчуги лучше держали стрелы. Неясно, как её сплели целиком из отштампованных неразъёмных колец. Каждое пятое ковали прямо при плетении? Ни заклёпок, ни следов сварки тоже не видно. Истинно колдовская вещь: начинаешь разглядывать и понемногу сходишь с ума.

Досточтимый Данхэм вскочил — недовольно скрипнуло тяжёлое кресло, казённый стол сдвинулся молча.

— Погоди, не отвечай. Сам догадаюсь! Мешок пристрой вот сюда, не пропадёт... Теперь пройдись-ка. Повернись. Сделай замах — как бы оружием. Укол? Прямой удар, в зубы охальнику? Обухом, значит — или, скорее, пятой. Клинковое, а я-то думал... Так, теперь обычная атака. Ох ты, а если с коня? Конечно, не полумеч, наоборот, длинное, но не по-варварски длинное. А если рубануть? Не хочется? А если надо? Вот как ты так сжала кулак? Кольчужная перчатка же не даст!

— На мне нет кольчужных перчаток, — заявила сида, показывая свои полупрозрачные ладошки, — самое большее — тонкой кожи или суконные.

Данхэм кивнул.

— Должен был сам догадаться. Длинное, маневренное, колющее и самую чуточку режущее. Такого теперь даже девки не таскают, подавай им чего потяжелее, да ещё, дуры, требуют, чтобы с отвесом... Загоняют баланс в кончик клинка, чтобы рассекать доспех — так это хорошо, чтобы рубить бегущих, а не драться. А у нас сейчас враги серьёзные...

Данхэм показал, как держали старинную спату. И обычно — не голыми пальцами. Только — кольчужное полотно не передаст точно ни ощущение от рукояти, ни усилие с подушечек пальцев. Но тогда... так. Он сложил пальцы в тот же хват, что и сида. Получалось ловко: если руку чуть расслабить и позволить яблоку навершия устроиться в основании кисти, можно удобно колоть, но достаточно сжать пальцы — и вот клинок готов к рубке.

— Только тебе нужна защита для пальцев, — заметил Данхэм. — А то отрубят...

Наконец, обратил внимание на сиду, что смотрела на него очень-очень большими серыми глазами. Уши её, кажется, пытались переползти на макушку.

— Я это... — сказала озадаченная холмовая. — Я, почтенный мастер, деньги разменять. По крайней мере, над входом написано латинскими буквами: аргентарий.

— Аргентарий и есть. И, раз уж желаешь титуловать, так не почтенный мастер, а досточтимый магистр. Кстати, я золото фей с порога вижу.

— Лезть с обманкой к оружейнику, тому же кузнецу? У меня волосы длинные, но и ум не короче.

Довольно поправила растрепавшуюся копну на голове. Полезла в пояс, по-солдатски. На столе рядком улеглись новенькие номисмы — шесть золотых, бочок к бочку. На всех неподдельное изображение нынешнего императора, но это неважно: золото принимается исходя из пробы, а не чеканки. Это должно означать фунт доброго серебра... или полторы сотни чёрных от свинца милиарисиев Клотена, Защитника Западного Берега. И вот их велено принимать и выдавать словно полновесную монету!

Сида посмотрела на эти жетоны, вздохнула.

— И по какому реальному курсу их принимают?

— Здесь, да на ярмарке — как полновесные. Без ярмарки, в общем, тоже, разве попросят подсластить свинец свинцовым же сахарком. В Брихейниоге и Гвенте — за половину местной силиквы. В дальних странах — по весу серебра, то есть за пару фоллов. С Кередигионом мы не торгуем.

Сам вздохнул.

— Похоже, что это я тебе золото фей впариваю... Негоже так с крещёной душой. Поступим так. Тебе нужно хорошее оружие, тебе нужны наплечники, что ещё?

— Поддоспешник. Платье на подмену. Нормальный кинжал — то, что у меня на боку, это хвороста нарубить, а не врагов. Поесть. Отдохнуть. Переночевать.

Данхэм, впервые за разговор, улыбнулся. Ужасная холмовая дева со страшным именем, хотя христианка и не та самая, оказалась совершенно понятной, пусть и не для клириков папской миссии. Зато в этом городе хорошо понимают солдат! Воин не внушает опасения, если он одет, вооружён, обут, сыт, имеет кое-что в поясе — и занят делом. Вообще любым, но лучше — интересным и полезным для себя.

— Вот и славно. — сказал аргентарий. — Главы коллегий у нас могут принимать пожертвования от патронов в любой монете, хоть эфиопской. И никто не может запретить коллегии поднести своей гостье в подарок оружие или новое платье. Потому скажешь, что ты от меня... Хотя нет! Есть идея понадёжней. Ангарат! Ангарат, почему я тебя ещё не вижу? Ангарат верх Лорн, если ты немедленно не спустишься, то не увидишь настоящую сиду!

Наверху — зашуршало, заскрипело, затопало. Что поделать — после давних городских боёв базилика выгорела. Мраморные колонны на подмену рассыпавшимся от огня нашлись, а вот полы на втором этаже настелили временные — в одну доску. Из года в год в городском совете, что заседает в иные дни вот в этой самой апсиде, обсуждают: где найти деньги на достойный ремонт базилики? Из года в год находятся более важные дела, а деревянный настил подновляют по мере износа третью сотню лет...

Впрочем, Ангарат верх Лорн, кажется, считает простой деревянный пол под ногами само собой разумеющимся и совсем не страдает от того, что не попирает ногами искусную мозаику. Другие у неё беды. Сейчас вот, возмущается:

— Досточтимый магистр, я уже не маленькая, чтобы меня на добрых соседей выманивать или пугать букой... Аааа! Она настоящая!

Внучка, чернявая и сероглазая, как галка, по-птичьи склонила голову и разглядывает диковину — то одним глазом, то другим, то обоими.

— Точно настоящая... Дедушка, ты лучший на свете!

Со времён порки Данхэм был для внучки только ”господин”, ”досточтимый муж”, в лучшем случае — ”дед”. Теперь, кажется, прощён — за то, что не пришлось переставать верить в сказки. Сида, кажется, испугалась больше. Развернула уши назад, отшатнулась. Глаза, и так слишком большие для человека, снова стали что блюдца. Так и стоят. Девочка рассматривает волшебное существо. Волшебное существо пристально рассматривает внучку Данхэма ап Моркана. Показывает на неё пальцем.

— Она настоящая?

Они оказались почти одного роста. Если вычесть невысокий, но заметный каблук сиды... Выходило, что грозная воительница уже чуть ниже. Пару минут назад, когда она показывала работу со своим оружием, так не казалось. Уменьшилась, или показалось? В холмах умели многое.

— Надеюсь, что так. — отвечал Данхэм. — А потому Ангарат перестанет играть с тобой в гляделки, а возьмёт тебя за руку и отведёт к отцу, заказать оружие и броню. Он у нас начальник фабрики и целый трибун, и тоже «досточтимый муж» — вот так его и зови, чтобы не обиделся. Потом к тоже досточтимой Элейн, она глава коллегии ткачих. Потом внучка тебя подождёт, и проводит обратно к отцу: будет слишком поздно, не дело малой девчонке по вечерам бегать за стенами. Мешок тоже оставь тут, при городском правительстве довольно служителей, чтобы было кому таскать тяжести вместо благородных девиц. А вот он пусть отведёт нашу гостью к Давиду и проследит, чтобы досточтимый начальник дорог устроил её словно римскую императрицу. А ещё...

Он всё-таки смахнул со стола один золотой и выложил на него глухо звякнувший мешочек. Сразу с цепочкой — чтобы с пояса было не срезать. Сковырнул печать, раскрыл — изнутри тускло сверкнуло желтизной.

— Это не свинцовое серебро! — в голосе аргентария звучала гордость. — Двести восемьдесят восемь фоллов, полновесных, один к одному! Это честная бронза городской чеканки, и штампы для них резал я сам!

***

Ангарат вела сиду по форуму, крепко сжимая её руку. Так горожане меньше боялись. Она сама? Ни капли! Наверное, потому, что мама ей рассказывала слишком добрые сказки. Например, в них люди не убивали дракона, обращённого Георгием, а потом и самого святого — вместо этого они вместе сражались за Константина, и над рядами святого войска летал настоящий дракон, а не просто знамя... Вот и Немайн к ней пришла именно из такой истории, в которой ушастая сида, прежде чем доверить свой — а значит, волшебный! — мешок людям, взяла с собой самое ценное: священное писание. Всё, целиком. В руках сиды оказался толстый кодекс с крестом на кожаном окладе, и в нём как-то уместились совсем все книги: от Бытия до Откровения. Немайн даже показала, как чудо сделано: раскрыла Книгу. Ангарат удалось прочитать несколько слов, написанных очень маленькими и очень чёткими буквами — сразу ясно, с чьими глазами так пишут и такое читают. Вот она, настоящая холмовая магия! Можно бы и больше прочесть, но написано всё по-гречески. Свои буквы всё же привычней.

Люди оглядывались, косились, но ходить хвостом осмелились немногие. Со временем и из них собралась бы толпа, но идти было недолго и недалеко: фабрику, чтобы не портить вид форума дымящими печами и кучами шлака, отнесли на южную сторону от Виа Декумана, поближе к реке, спрятав за домами повыше.

Дорогу к отцу на службу Ангарат осилила бы и ночью впотьмах, потому могла себе позволить искоса поглядывать на сиду, запечатлевала каждую деталь. Между тем вокруг проявились сопровождающие всякую оружейную фабрику шумы и запахи. Стук механического молота, журчание и плеск воды, запряжённой в приводные колёса, кислая вонь угольного дыма.

Сида на резкие звуки только ухом дёргала.

Отцу сообщили о появлении дочери с компанией. Досточтимый трибун Лорн выскочил навстречу сам: в серых от угольной пыли уставных белых штанах, улыбка до ушей, большие пальцы заложены за пояс, выпячивают военную пряжку. Что-то у него только что хорошо получилось! Выслушал, что передал дед. Хмыкнул.

Вслух ничего не сказал, а чего подумал, Ангарат знает. Наслушалась до и после порки. Боль в икрах, увы, на самом деле способствует запоминанию. ”У старика город впереди рода, а дело впереди людей”. Как будто, когда речь заходит о его любимом железе, не такой же!

— Немайн? — уточнил. — Сида?

Та кивнула.

Заказ обсуждали недолго — небо уже начинало синеть. Настала пора Ангарат бежать домой, но напоследок она всё-таки обернулась, чтобы увидеть отца, что-то с увлечением рассказывающего маленькой сиде, и холмовую воительницу, которая молчаливо мела главную улицу своим дорогущим, пусть и не украшенным, платьем. Они даже за руки не держались, Немайн свои вообще за спину заложила, но было это как-то...

Приревновать отца Ангарат не успела. Площадь прорезал вопль:

— Отдавай моего ребёночка!

***

Вообще говоря, Лорн ап Данхэм всегда считал, что есть глупости похуже, чем кипятить воду в яичной скорлупе или решетом таскать воду. Мужчина, лезущий в бабью свару, совершает самую дурную! Только вот шагающая рядом болезненно-бледная девчушка давно выбилась из категории длинноволосых дур. ”Гостья”, раз. ”Коллега”, два. Металл она не чует, как надо настоящему оружейнику, но девушка, которая понимает в рычагах и передачах — это же драгоценность! А ещё она совсем ребёнок, чуть повыше той Ангарат!

Потому, когда от торговых рядов на сиду бросилась горожанка с перекошенным до неузнаваемости лицом, трибун шагнул вперёд. Ждал, что сейчас бешеная его снесёт — или начнёт рвать когтями, потому что про нож на поясе она явно забыла.

Ошибся. Женщина остановилась. Даже лицо стало почти обычным, так что Лорн её припомнил. Видал в церкви, сколько-то лет назад даже заглядывался — так, что в семье пошли разговоры насчёт того, что пора бы завести Ангарат мачеху, да и братцев с сестрёнками. Сложилось по-другому. Даже мама не особо настаивала. Взять жену из мелкого люда не позор, но и только. Имя, впрочем, в голове засело. Морвел верх... забыл. Что значило одно: её отец не из оружейной коллегии, и муж — тоже. Там он знал всех.

— Пусти, — тихо сказала Морвел. — Пусть фэйри отдаст ребёночка.

Вокруг снова собиралась толпа. Кто-то там, за спиной, присвистнул. Назвать сиду ”фэйри”, да в глаза — жить не хотеть. Назвать так ту, что считает себя человеком... Вот чем надо думать? Лорн заглянул в глаза женщине, которую когда-то почти любил, и увидел, чем.

Застарелым горем, которое — руку на отсечение! — кто-то недавно старательно разбередил. Понял и то, что переубеждать бессмысленно. Сейчас она просто не в состоянии понять, что высшие сиды как таковые таскать чужих детей не склонны. Крещёные фэйри — любые, даже тилвит тег! — тоже. Лорн оглянулся. Меж колонн храма, среди прихожан, мелькали фигурки римских клириков. Верно, радовались, что народ, который вскоре после полудня был готов считать сиду сестрой, а их — лазутчиками враждебных племён, теперь с осуждением смотрел на ушастую.

Сида не терялась, готовилась. Увесистый том Писания лёг на согнутую в локте левую руку, Немайн придерживала его сверху правой. Морвел как раз тихими шажочками обошла не такую и могучую преграду в виде оружейника.

— Отдай... — попросила ушастую.

Та, не отнимая правую руку от книги, заговорила — словно в ответ.

— Я, известная в этих землях как Немайн, на святых божественных Евангелиях клянусь, что не похищала ребёнка этой женщины, да и её саму сегодня увидела в первый раз. Я сказала.

— Ты фэйри. Ребёнка забрали фэйри. Я тоже поклянусь, и ты отдашь?

Она потянулась ко книге, Немайн шагнула назад, спросила негромко:

— Какое здесь наказание за лжесвидетельство под присягой?

В толпе вспомнили о другом.

— Морвел уксор Ловарх не может клясться!

Значит, вышла всё-таки за человека выше себя по статусу. Заплатила за это тем, что ушла под его руку совсем — она даже зовётся теперь по мужу, ”жена Ловарха”, а не по отцу, как бывает при более равном браке. Лорн заметил: Немайн не назвала себя сидой и не назвала ни имени отца, ни родового. Изгнанница?

Не он один заметил. Из толпы спросили:

— А ты можешь? Какого ты рода?

Сида открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Удивлённо, точно сама у себя спрашивала, выговорила:

— Флавия?

В толпе заржали. Лорн и сам усмехнулся. Он ведь тоже Флавий.

Фамилия ничем не плохая. Старый римский род, сперва плебейский, потом императорский. Шутка в том, что, когда деметов, жителей будущего Диведа, стали брать на службу, фамилий у них не было. Беды в том не было, для варвара хватало одного имени — не будет же римский офицер вносить в списки полный перечень предков новобранца, который зачастую длиннее, чем гомеровский список кораблей?

Солдат скоро получал прозвище — в деле перекликаться по прозвищам проще. Ветеран получал римское гражданство и фамилию императора, как приёмыш. Его сыновья поступали уже не во вспомогательные части, а в легион, как граждане первого сорта: настоящие Флавии, пусть и норовящие поддеть под лорику тунику из традиционной шерстяной клетки.

Династия пресеклась, в моду входили иные фамилии, но Флавиев уже было много.

Те, кто не служил, со временем тоже получили гражданство по эдикту Каракаллы — вот тогда, одно время, казалось, что Аврелиев станет больше... Не вышло! Потребовались моряки и тяжёлая кавалерия, начали набирать ирландцев, прислали на поселение сарматов, а на престол воссела вторая династия Флавиев, потомки Константина Великого.

С тех пор в Моридуне назови прохожего Флавием — в половине случаев угадаешь.

А рыжая-ушастая, выходило, совсем своя. Аврелией она могла бы оказаться, не вылезая из холмов. Собственно, дошло до Лорна, большинство местных сидов должны быть Аврелиями: как свободнорождённые, исконно проживающие в провинции Валентия...

— Морвел, — спросил Лорн, — а кто тебе сказал, что наша сида может вернуть твоего ребёночка? И кто вообще сказал, что его забрали фэйри?

Тут его в бок крепко пихнул окольчуженный локоток. Словно рядышком стоит не холмовая дева, а злая и верная жена. Даёт понять: не то говоришь, не то!

— Сказала повитуха, а видел муж. Теперь ты отдашь маленького? Святой отец сказал, что обязательно отдашь, только нужно требовать и стоять на своём.

— Святой отец это серьёзно, — согласилась сида. — Это был ирландский монах, да и говорил давно, верно?

— Нет, это был бретонец, сегодня! Он обещал. Отдавай!

Немайн кивнула.

— Сейчас найдём твоего мужа. Без него вернуть тебе ребёнка не получится.

Развела руками. Возвысила голос:

— Вот так, граждане. Если брат вдруг возненавидел брата, сестра норовит выцарапать глаза сестре — проверьте, хаживали ли они на исповедь к попу из римской миссии. А ещё — покажите-ка дом Ловарха...

— Флавия? — спросили разом несколько глоток.

— Аврелия, дурни! — рявкнул на них кто-то хриплым басом. — А вообще он Ловарх ап Колум, и дома его нет, в мастерской он. Топайте за мной. Провожу...

***

Всё оказалось не так страшно, как казалось поначалу.

Старые сказки, в которых кичащейся непорочностью ”деве” напоминают, что у неё три ребёночка играют во дворе, ещё три — лежат на кладбище, и ещё три — прикопаны под изголовьем, так и остались пересказом былых недобрых времён. Миновал Моридун и призрак выловленных сетью младенцев, утопленных, как отбракованные щенки, или вынесенных в лес, на корм лесным зверям: если кто и найдёт косточки, что ж, опять виноваты фэйри. Поиграли и бросили.

Всё оказалось просто и печально.

Нашлась даже могила в освящённой земле. Сам Ловарх и привёл. Не воин, не начальник и не герой, зато мастер бондарь. Важное ремесло: воду из акведука разносят по городским домам именно деревянные трубы. Он и рассказал всю историю: ребёночка Морвел успели окрестить, а вот рассказать дурные новости застрявшей между жизнью и смертью матери — не посмели.

Зеваки... были. Отвалились те, кому было лениво ходить да кому подавай кровь и скандал. Зато нашлось кому поплакать с безутешной матерью, которая потеряла уже не само дитя, а надежду его вернуть, и кому сурово помолчать с отцом. Немайн, кстати, ревела в обнимку со своей невольной обидчицей.

— Хорошо твоя сида устроилась, — хрипло пробормотал Ловарх, косясь на плачущих женщин. — Она плачет в тонкий лён, да в ласковую шерсть, да в мягкую грудь. А моей Морвел приходится тискать холодную, жёсткую кольчугу, под которой одни мослы и тыкаться носом в твёрдое темечко под волосами... Правда, волосы знатные....

Лорн не принял шутку. Ни про то, что сида «его», ни про то, что ей, выплакивающей совиные глазищи, хорошо.

— Ваша семейка очень дёшево отделалась, — сухо сказал он. — По доримским племенным понятиям, после публичного обвинения в краже свободного человека, сиды обязаны отомстить.

Бондарь почесал в затылке.

— Понимаешь, я в них вообще не верил.

Скорее, не верил, что доведётся встретиться. Для большинства людей всего, что дальше протянутой руки, как бы и нет. Даже если оттуда приходят гружёные корабли.

— Вот сейчас она проплачется, высморкается, да и подаст на вас в суд. В наш, городской. Знаешь, в чём настоящая шутка? Это тебе придётся доказывать, что ты не виноват или, скорее, не очень виноват. Потому что, во-первых, все знают, что сиды не умеют врать. Во-вторых — она целая Флавия, ты всего лишь Аврелий, а у родни твоей супруги вообще римской фамилии нет.

Ловарх развёл руками.

— Морвел красивая и добрая, разве мало? Отвечаю за неё я... и под суд пойду, если что. Извиниться тоже готов — только не знаю, как сделать. У холмовых-то свои законы.

— У некрещёных, — сказал Лорн, — может, и свои. А у нашей Немайн — обычные, христианские. И вообще, имя у неё гаэльское, фамилия римская. Считай, как все тут. Потому просто извинись, как человек...

***

То, что почтовую станцию-мансио устраивают вне городских стен — старая имперская традиция, как и красные стены. В иных провинциях их штукатурят и красят, но ”Голова Грифона” облицована розовым песчаником. Здесь навеки застыли, сомкнувшись в каре, трактир, гостиница, конюшня, казарма дорожной стражи — и, разумеется, дом досточтимого начальника всех старых имперских дорог, проходящих через город. Их четыре, и все со звонкими именами. Первая, Западная Агриколова, тянется к обрывам и пляжам западного берега и святыне святого Давида, это дорога паломников и прибрежных патрулей, торговцев вразнос, фермерских повозок, везущих в город овёс и ячмень — не столько продавать, сколько менять на пшеницу и всякий ремесленный товар. Ну и солёную рыбу от западного побережья тоже везут. Другая, Агриколова же, но Военная, ведёт на север, этот путь утыкан сторожевыми башнями и остовами армейских лагерей. Отсюда не раз приходила военная гроза. По этой дороге грохочут башмаками центурии Второго Августова легиона, пролетают курьеры, лязгают окованными колёсами двуколки и запряжённые волами стандартные четырёхколёсные повозки армейских обозов. Третья, Домицианова Золотая — петляет сквозь холмы, ведёт к шахтам, в которых добывают железо и свинец со следами серебра, а ещё находят опалы и сердолики. Севернее она заворачивает е западу и сливается с Агриколовой военной. Четвёртая, Фронтинова Прибрежная, бежит на восток вдоль моря, это путь курьерских подстав, торговых караванов и подвижных частей, дорога к союзникам в Город Легиона, путь взаимной поддержки.

Именно с этой, восточной, стороны и пристроилась главная станция всех дорог Диведа, со временем обросшая деревянными домиками предместья. Сейчас в ней было особенно уютно: дневной зной угас, зато хорошо прогревшийся камень щедро делился с людьми накопленным теплом. Запахи конюшни мешались с ароматами грубоватой трактирной кухни: в заведении, как и обычно, гулял малый люд — на сей раз под новости о заглянувшей в Моридун холмовой деве. Христиане со времён, когда за это отправляли ко львам, потомки воинов, поднявших на щите Константина Великого, что и крестил Рим, вспоминали куда более древние сказания.

Сегодня народа тут собралось немало - где и искать свежих слухов, как не на почтовой станции? А то, что вокруг полно частных заведений, где плеснут доброго - а где и не очень - эля, только пуще развязывало языки.

В трактире при гостинице, том, что для почтенных людей, заслуженные ветераны обсуждали, как повлияет явление сиды на противостояние с Кередигионом, войну с саксами, торговлю, приплод скотины и урожай. Здесь аккуратно прихлёбывали из кружек, взвешивали каждое слово, а зачастую многозначительно молчали.

Наконец, в трапезной начальника дорог, Давида ап Ллиувеллина, вокруг пылающего очага из рук в руки шла чаша с разбавленным, как положено, самосским вином. Здесь только что дослушали важного свидетеля — парня, что и привёз сиду в город. Повезло: молодой воин оказался ни безголовым юнцом, только начавшим отпускать бородку, ни полуварваром, не умеющим связать слова в рассказ, ни фантазёром, превращающим быль в сказку. Кейр ап Вэйлин говорил чётко, точно, кратко — пусть и выбирал самые красивые слова, но кто его осудит? Самые важные люди города, несомненно, в состоянии оценить стиль, и больше них — старшая дочь хозяина, прекрасная Тулла, которая и обносила гостей вином и почётными кусками.

Слуг-то ради важного разговора разогнали!

Теперь Кейр сидел у огня в настоящем двойном кресле — немалая честь! — и старался, чтобы история из его уст летела гладко, как породистый голубь. Так получилось, что у всякого горожанина уже была своя история о сиде Немайн, только вот их повести повторялись, а его рассказ оказался единственным. Потому, подойдя к завершению, он всё-таки позволил себе чуть украсить концовку, словно сказитель, а не солдат. Даже когда тёплая тишина внимания вдруг обратилась сквозняком, рассудительно, как положено бывалому человеку, договорил:

— Зовут же её Немайн. Она говорит, не та самая. Однако не говорит, которая эта та самая, так что, может и так статься, что та самая не та самая, а вот эта самая как раз и та!

В голосе его звучало неподдельное торжество — ещё бы, такой заворот придумать!

Почтенные люди его восторг не разделили.

Их лица, обращённые к южной двери пиршественной залы, по мере продолжения этой тирады вытягивались все сильнее. С некоторыми чуть колотунчик не случился. Кейр же выдержал приличествующую солидному человеку паузу, и лишь затем обернулся, чтоб увидеть на пороге главную новость дня. Рука об руку с ещё одним досточтимым мужем, Лорном ап Данхэмом, трибуном государственных оружейных мастерских.

— Приветствую вас, всадники, — сказала на латыни сида и дёрнула ухом.

— Это, — Кейр встал, наливаясь краской, как рак в кипятке, — то…

— А ещё там, за дверью, подслушивали. — сообщил Лорн. — К ночи про ”та самая, которая не та самая, а самая та”, город выучит наизусть. Ну как можно было не выставить караул?

— Это чтобы разболтали сами караульщики?

— Это чтобы разболтали не прямо сейчас, а когда сменятся.

Немайн между тем скользнула на место парня. Пожаловалась:

— День длинный выдался, ноги не держат.

Вытянула сапоги к огню. В глазах рыжей девчонки промелькнуло такое довольство сухим теплом камина в тёплый, но сыроватый июньский денёк, что седые и лысые признали — понимает и право имеет. У сидов по наружному возрасту истинный не определишь. Для усталого путника огонь — наслаждение и зрелище разом. Кейру оставалось отойти в сторонку, в компанию нарисованных на стенах фигур. Роспись была старой, времён постройки станции, за века немного закоптилась. Лица квиритов осунулись и похудели, словно они всё лето с инструкторской палкой в руке гоняли центурии новобранцев по самому солнышку, и только потом нацепили мирные тоги. Их супруги и дочери смотрелись не бездельными матронами былых времён, а боевыми подругами, которые, конечно, пытались убрать с лиц загар, только вышло не очень. Теперь они вместе с Кейром смотрели очередную историю.

Вот Давид ап Ллиувеллин из озабоченного делами чиновника обращается в радушного хозяина. Эта роль ему подходит лучше: толстяку и так несложно изобразить добродушие, а начальник дорог ещё и сущий живчик. Старый служака даже растолстеть ухитрился полезно — так, чтобы меч врага, прорезав кожу, не задел важных органов. Явно, вне пиров, ест обычную легионерскую кашу с бобами и мясом. Вот он хлопает в ладоши — в зал вбегают люди, и этим людям будет не до сплетен — велено нести всё лучшее: вопросы разрешены, лучшие люди городского совета приветствуют дорогую гостью!

Вот досточтимая Элейн верх Иднерф осторожно придерживает живот с нераздельным с ней ребёнком, но встаёт навстречу гостье, быстро и осторожно клюёт сиду губами в щёку. Когда холмовая девчонка успела стать родственницей главе коллегии прядильщиц, ткачих и торговок льняными тканями? Или — патронессой коллегии?

Вот Кедивор ап Дахак — всего-то ”достославный” воин в летах, всего-то отошедший от дел командир тяжёлой, кованой сотни, который, что ни год, отправляет в Империю до десятка судов-коневозов, заводит речь о том, что сестра-воительница зря ходит пешком. Хороший холмовой пони — лучшая компания в любом путешествии!

Достославные и досточтимые весело ожидали ужина — сегодня он достался тяжко. Не просто заслужен в трудах на благо людей и славу Бога, сегодня нужно было заесть немало переживаний. Сиде тоже: лицо-то она держала, а уши то подёргивались, то покручивались... Потому — да будет пир! Заодно можно было посмотреть на сиду за столом: интересно всем и всё. Как себя поведёт, какие куски выберет, какие разговоры поддержит?

Кейр остался на ногах — не беда, ноги молодые, а чтобы не держать блюдо на весу, есть специальные переносные подставки. Константинопольская мода! Главный плюс — можно было устроиться с кем захочешь, а не как посадят, потому подставку часто выбирали и вполне именитые люди. Строгие родители оказались слишком заняты сидой, так что Кейр разделил поднос с любимой. Тулла, правда, не столько ела, сколько разглядывала сиду. Потом прошептала на ухо:

— Кого ты притащил в город?

Пришлось прожевать кусочек морского окуня и многозначительно хмыкнуть. Такого ответа вполне хватило.

— Я видала, как трапезничают африканки, принятые при экзархе Карфагена, так знаешь, рядом с твоей ушастой из норы под холмом они дикарки. Посмотри, как она выбирает кусочек: быстро, в очередь, без жадности. Только... знаешь, она всё-таки иногда задумывается над тем, что делать. Самую чуточку! Не так, словно слышала, как надо, но никогда не пробовала, а так, будто давно не была в приличном обществе и теперь вспоминает правильное поведение. Быстро вспоминает!

Кейр пожал плечами. Ему был интереснее голос любимой, чем манеры бывшей попутчицы.

— Ест не как гречанка или там африканка. Как и они, выбирает больше рыбку, но чаще макает куски в подливку, а от рыбного соуса вообще слегка кривится. Грекам в нашей готовке вечно масла не хватает, поверх льют — эта оливковое почти не трогает. Вот, гляди — пропустила чашу с вином. Хмельное пиво тоже пропустит. Перед элем промакнёт губы, чтобы на чаше и следочка не осталось. Вот! Отпила, точно чашу поцеловала. К похлёбкам никакого интереса, а у нас очень хорошие... Нож держит привычно именно для изящной трапезы, но не по-нашему, орудует ловко, но острие водит немного опасно: тесновато ей тут. На двойной скамье тесновато, понимаешь?

— Привыкла есть одна.

Тулла задумалась.

— Тогда она бы куда-нибудь влезла — рукавом или даже локтем. Нет, даже пальцы в соусе не испачкала. А ещё она мало говорит и очень внимательно слушает...

***

Давид наблюдал за нежданной и весьма полезной гостьей, и пока оставался доволен. Впрочем, он и не ожидал увидеть пустоголовую болтушку. Первый доклад о «волшебном существе» он получил задолго до того, как на публику опросил Кейра — от свинопаса через мальчишку-подпаска. Парень на своих двоих обогнал двуколку жалевшего лошадиные копыта Кейра — если бы тот ещё делал это от государственного ума, а не от хозяйской заботы! Зато младший дозорный честно заслужил отличие — малое, но достаточное, чтобы через годик-другой попасть не в трактирную обслугу, а, скажем, в пешие письмоносители. По городу-то кто-то должен ходить с толстой сумкой на ремне? Почему не этот, выносливый и длинноногий?

Наблюдатель на дороге — тот самый свинопас — был человек трезвый, доверенный и внимательный. В том, что сида — настоящая, его убедили даже не подвижные уши, а мелкие детали, совершенно потусторонние. Для начала — странный каблук с возвышенной пяткой у сапог — платформа для увеличения роста была у людей низкого роста не редкостью, но так не делал никто. Неудобно же! Сидам вот, оказывается, хорошо. Потом — кольчуга. Прикинуть вес по тому, как она ведёт себя на человеке — нужен навык, но у наблюдателя он был. Лёгкая! И не потому, что кольца тонкие или слишком большие. Сплав такой. Не железо точно. Ну и крестик с рубином — не такой уж необычный, если бы не очевидная имперская работа, причём довольно свежая, а не стародавняя. Никак не то, чего ожидаешь от холмовой сиды!

Тогда Давид и отправил Защитнику Западного берега первый курьерский пакет. Он сообщал, что в город явилось волшебное существо. То, что присутствие высшего магистрата, каким светлейший Клотен числился в Моридуне, очень желательно, прямо прописано не было, но умный поймёт.

Второй пакет доносил подробности события, которое досточтимый начальник дорог для себя обозвал ”диспутом на форуме”, хотя, формально, у сиды просто спросили её исповедание. Увы, сделали это без уважения. Результат: сида одной фразой уничтожила плоды трёхмесячных стараний миссии римского архиепископа по завоеванию доверия горожан. С одной стороны это было хорошо, приезжие клирики должны были стать куда сговорчивей в вопросах десятины и, возможно, даже инвеституры. С другой, если они вместо того, чтобы договариваться, уйдут — город опять останется без пастырского окормления. Плохо.

Третий пакет должен был дойти до Защитника к ночи, и нёс ещё худшие вести. Италийцы вместо продолжения диспута решились на интригу... и попались. Это было действительно плохо — потенциальная духовная власть в государстве показала склонность действовать по своему усмотрению, не советуясь с властью светской. Это было хорошо: ушастая девочка вскрыла проблему, которую можно было решить.

Насколько Давид знал светлейшего, Клотен не будет устраивать ночной скачки в столицу, не будет бегать по шатру ночь напролёт. Хмыкнет, велит к утру приготовить лошадей и эскорт, да завалится спать. Нет смысла готовить четвёртый пакет, но что вкратце доложить по сиде и ситуации в городе, продумать стоит. Теперь же пора заканчивать пир и лично проводить гостью в императорские покои — там и правда много лет назад останавливался Феодосий, тогда, впрочем, всего лишь магистр конницы.

Из пиршественно-совещательной залы гости расходились по рангу. Сначала исчезли те, кто просто стоял в соседних комнатах и ел, держа блюда в руках. Малому люду тоже интересна сида, так пусть уж рассказывают что видели, а не что примнилось. Каждый мог пройтись мимо распахнутых дверей и посмотреть, как лучшие люди города принимают холмовую деву, которая, может, всё-таки та самая.

Конечно, в иных домах сочли бы, что само зрелище стоит того, чтобы собралось достаточно видоков, и не стали бы кормить простонародье, но досточтимый Давид не таков! Позвать человека на пир, и не дать доброго эля, доброго сыра или мяса и, конечно, хорошего хлеба — сущее свинство. Кроме того, народу стоит помнить не только что показали, но и то, что хозяин дорог Диведа — неизменно хороший человек.

Те, кто ел с подставок, в общем-то, и не ушли — это были всё больше домочадцы Давида, да кое-кто из почтовой службы. Они вообще или жили на станции, или обзавелись домами тут же, в предместье.

Начали вставать те, кто сидел в одинарных креслах. Вот Амвросий Аврелий, врач, философ, человек, знающий хоть немного обо всём, становится рядом с двойным креслом своей супруги. Их проводит жена Давида, Глэдис, хотя в другое время хозяин устроил бы пару досточтимых лично, как равный равных. Сегодня его дело — та, что выбивается из обычных рангов.

Сида выбралась из-за стола с заметным сожалением. Одарила хозяина лёгкой улыбкой и добрым, в меру лукавым прищуром. Поблагодарила за гостеприимство на том греческом, которым написаны труды отцов Церкви, а не том, на котором болтают во всех портах мира, не исключая Моридун. Восхитилась предоставленными покоями. Вот только больше всего ей, так уж показалось Давиду, понравились пристроенный в ногах роскошного ложа дорожный мешок и крепкий засов на двери. Во всяком случае, стукнул он едва ли не торжествующе.

В отсутствие посторонних глаз улыбка истаяла. Сида погладила ткань мешка, точно шёрстку любимого питомца.

— Рада тебя видеть, дружище, — сказала на неизвестном никому в этом городе и на этой планете языке. — Ты здесь мой самый старый товарищ, хотя и с тобой мы познакомились только утром.

Тяжело плюхнулась на кровать. Вытянула гудящие ноги. Руки опустились на колени. Уныло скрючилась спина. Вся фигура превратилась в единый знак усталости.

— Занятный выдался денёк, — сообщила сама себе. — А ещё более интересно, как там остальные обретаются...

Она сердито фыркнула, вспоминая разговор, окончившийся каких-то несколько часов назад. Поднявшаяся на мгновение злость дала ей достаточно сил, чтобы швырнуть подушкой об стену, но даже злоба у неё вышла усталой.

Глава 3. ВЗОРВАВШАЯСЯ РАКЕТА

,Я не сам ли выбрал час рожденья,

Век и царство, область и народ,

Чтоб пройти сквозь муки и крещенье

Совести, огня и вод?

Максимилиан Волошин

Неизвестно где. Виртуальная реальность?

***

— ... Это не тяжёлый арбалет, это паук какой-то... — фраза прозвучала в пустоте и тишине вместе с шорохом появления говорящей. В следующий миг тяжеленное устройство вывернулось из тонкой руки девушки и упало в пустоту под ее ногами. — Ик...

В бездонной чёрной пустоте стояли четверо. Большеголовая и большеглазая невысокая девушка с треугольными ушами, торчащими из-под огненно-рыжей гривы волос растерянно пялится в эту самую пустоту — на неумолимо удаляющийся в бездну арбалет. Уши нервно подрагивают. Остальные смотрят друг на друга, один поднимает глаза в поисках источника света, освещающего всех четверых и улетающий самострел.

Обычная команда ролевиков-приключенцев — в необычной ситуации.

Зеленокожий гигант в плечах шире роста, из-под нижней губы торчат солидные клыки, отливающий синевой доспех утыкан заклёпками, в кулаках размером с голову сжат такой двуручный охряпник, что и Геракл не сумел бы поднять — Воин.

Мелкий, макушкой едва до пояса гиганта, остроносый живчик в черном с бордовым костюме с ножнами на плечах – Вор.

Высокий стройный блондин с прической, которую треплет несуществующий ветер, в белоснежной мантии и с вычурным посохом в руках – Маг.

И единственная девушка в рясе под кольчугой — Жрица.

Нестареющая классика.

— Похоже, нас просто выкинуло в пустоту. Не паникуем. Глюки — дело обычное, — Вор опустил взгляд на улетающий арбалет. — У кого-нибудь вызов поддержки работает?

— Нет, – нервно ответил блондин.

— Как в Хак... — гулко проговорил Воин. — Коллапсирующий сервер.

— Что?

— Хак? Старая гвардия? Чего ещё я тебе не знаю? — сверкнул острыми зубами Вор. Но увидев только недоумение в глазах присутствующих, пояснил: — Аниме начала века. Одно из первых про ВиАр. Не ожидал, что его кто-то помнит.

— Я смотрел недавно, – прогудел Воин. — Его люди рисовали.

— Угу, нейронок тогда ещё не было... Но это не коллапсирующий сервер.

— Нас подсветили, – тихо произнесла Жрица и оторвала взгляд от звёздочки под ногами. — Сильно, но не слепит.

Вор кивнул.

— Нам назначили уровень освещённости, не заморачиваясь источниками света. И знаете что? Это значит, что мы не в нормальном пространстве игры. Какая-то область для разработчиков. А теперь кое-что проверим... Ю-хууу!

Он подпрыгнул — вперёд и вверх, и тут же встал на ноги — над головами остальной команды.

— Твёрдая поверхность — это под нашими подошвами.

Жрица задумчиво водила рукой по воздуху: то ли воду пробовала, то ли колдовать собиралась — не умея.

Маг хмыкнул, ткнул посохом в пространство. Ничего. Жрица между тем принялась прыгать на одной ноге. Встала на носочки. Попыталась прокрутить колесо — и ухнула вниз, вслед за своим оружием. Неловким камнем. Нет: мимо камня в колодце хотя бы должен шипеть воздух, а уж как он должен трепать одежду, резать тело холодом — даже сквозь непроницаемый костюм. На затяжной прыжок не похоже, да и не прыгала она никогда ночью. А похоже это...

— Калейдоскоп, — прошептала под нос Жрица.

Её, конечно, услышали. Воин прикрыл лицо ладонью. Вор пригладил аккуратную «мефистофельскую» бородку и прищурился. Маг просто спросил:

— Ты о чём?

Жрица продолжала падать, спокойно и умиротворённо. Ещё и улыбалась этак печально.

— Стоун, я Холлис. Где ты?

— Эй, что с тобой?

— Ракета взорвалась, только и всего. С ракетами это бывает.

Маг и Воин переглянулись. На Жрицу иногда накатывало.

— Холлис, я капитан Стоун, — заявил Вор, — и я не собираюсь разбиваться об Луну. Вечно летать с метеорным потоком — тоже, и тебе врезаться в Землю не советую. Зато я, как капитан, приказываю: хватит падать. Сделай уже с этим что-нибудь!

Он помнил: такой приказ помогает. Почти всегда.

— Есть, капитан.

Жрица вытянула руки. Взмах — и её вдруг развернуло ногами «вниз». Подошвы сапожек приняли вес. Недовольно колыхнулась ряса. Волосы из рыжего облачка сложились обратно в растрёпанную, но всё-таки причёску. Шагнула — словно вверх по невидимой лестнице.

Идти предстояло долго, но улыбаться она не перестала.

К появлению нового действующего лица Жрица не одолела и трети нужной высоты. Прямо перед троицей сопартийцев возникло... нечто. Нечто говорящее типичным голосом посредника из мастерской команды. Бесплотная, бесформенная фигура... но даже этому призрачному облаку пришлось очевидным образом осматриваться в поисках пропавшей Жрицы. В космосе нет скрыта, но подойти с неожиданного направления всё ещё можно!

— А, все на месте, — заявило нечто со знакомым Жрице самодовольством, от которого она дёрнула ушами. Это была не типичная для гейм-мастера усталость от тупых игроков, не тон человека, который вынужден работать там, где прочие развлекаются. О нет! Нечто говорило с чувством академического превосходства, как признанный эксперт в своей области, пусть и чистый теоретик, или даже практик, но в области лишь смежной с нынешним делом.

Вот тут она улыбаться перестала.

Она ненавидела такие самоуверенные речи — с тех пор, как после одной из них бункер залило слепящим, даже сквозь веки, светом, и она ощутила порыв тепла — не кожей, всем телом сразу. Ещё рядом истошно кричал бесполезный уже аварийный датчик. Тогда она думала, что умрёт сразу. Но нет. Лучевая болезнь — штука коварная, и решила убить её медленно. Игра стала последним местом, где она чувствовала себя здоровой. А теперь у неё отнимали и эту отдушину… Или это шанс?

Призрачное облачко меж тем разливалось мыслью по древу.

— Считайте меня именно посредником в игре. Если быть точным, то я автор ожидающего вас приключения. На самом деле? Хм. Сущность. Так и зовите. Мы ведь не собираемся онтологический диспут устроить? Так вот, я — Сущность. Которая поспорила с другой Сущностью на предмет полезности вашего любимого хобби, именно ролевых игр. Итак, вы подготовили персонажей для развлекательной прогулки в мир "Забытых королевств". Я же даю вводную: вы отправляетесь в историческое Средневековье. Не симуляцию. Настоящее и аутентичное!

Сущность повернулась к Вору. Уж неясно, чем глядела, но явно опознала желание задать вопрос.

— Нет, обсуждать парадоксы и принцип самосогласованности не будем. В качестве тел получите ваши столь старательно подготовленные аватары, или скорее, настоящие тела, предельно на ваши аватары похожие. В качестве экипировки — все, что вы на них навьючили. Кроме зачарованного. Уж извините, но волшбы в реальном мире нет.

Почему-то четвёрка пока не чувствовала чрезмерного удивления. Глубокая виртуальная реальность не первый год являлась техническим фактом, пусть обстановка больше подходила космическому симулятору, а не «Забытым королевствам». И все же, когда вы вдруг обнаруживаете, что не можете снять очки и даже переключить камеру, и получили в дополнение к неизменяемому виду из глаз и все остальные ощущения, вы должны как минимум растеряться… Но — ничего подобного, вопросы пошли по существу, и по игре, а не по физике. Вор, правда, втянул носом воздух. Конопляным дымом не несло. Ничем не несло.

— А как же я без магии? — спросил Маг. — Я не говорю даже про «сожгут», я же вот...

Он обвёл руками свою голову, которую — даже в виртуальной пустоте всё-равно обдували разноцветные ветерки.

— ... я же просто сдохну!

— Вольно ж было расу выбирать... Но это не причина для отказа от нашего задания, — бодро откликнулась Сущность, не обращая внимание на появившиеся в голосе Мага визгливые нотки, совершенно нехарактерные для голосового типа «опытный заклинатель». — Магия в нашем мире невозможна. Но мы дадим вам способности, которые для местных — будут магией. Например, вы, маг, будете не заклинания шептать, а использовать скрытые технологии — нанодроны, психотропные газы, ультразвук. Для местных, да и для вас это будет магия, потому что вы её не понимаете. Для нас — наука. У вас как раз лёгкий случай, маг восьмого уровня, под такую энергетику тело в заявленных вами габаритах сделать нетрудно. Даже физиология будет почти человеческой, если слово «почти» трактовать достаточно широко. Вот над священницей придётся попотеть, но мы не с таким справлялись!

— Всё равно, — сказал Маг. — Волшебником в настоящее Средневековье... Или за отказ от участия в вашей игре меня хуже, чем сожгут?

Сущность чуть потемнела. Помолчала немного.

— Не сожгут. Вернут домой, в привычное тело... с небольшим штрафом за отказ. Штраф за отказ от квеста — нормальная игровая практика, ведь так?

— На реал штрафы никогда не распространяются. — торопливо вклинился Вор.

— И мы не будем, — Сущность была сама доброта и покладистость, — распространять. Но виртуальность вам станет недоступна. Любая, даже и не игровая. Совсем.

Маг задумался. Игры с полным погружением он любил. Чем дольше он молчал, тем ясней становилось — именно «любил». В прошедшем времени.

— Мои молитвы... — начала Жрица. Пожалуй, более хрипло и низко, чем положено «боевой молитвеннице».

Сущность обратила своё внимание вниз... сильно вниз. Её голос сразу стал ворчливым.

— Твои молитвы — дело сугубо твоё и твоего Бога. Вот кто мог в карточке персонажа в разделе «божество» указать «Бога Отца, Сына и Духа Святого»?

— Не хотела веру менять. Даже в игре, а пункт «прочее» был...

— Ну вот и справляйся, как все прочие христиане справляются...

Жрица кивнула.

— А цель игры? Награда? — спросил Воин. Привычный голос «опытного рубаки» показался твёрже, сталистей.

— Цель: просто чего-то достичь. Хотя бы и умереть от старости, если будете просто тихо существовать, скажем, забьётесь в лес отшельничать. Кстати, о смерти. Там будет не идеальный симулятор, а реальность. Если кто-то из вас вспомнил «Матрицу», сразу начинайте забывать. Полигоном будет планета, а если нужно — четыре планеты, если решите попробовать счастья по отдельности. Каждая — копия Земля соответствующего времени, воспроизведённая по оставленным оригиналом в пространстве-времени следам. С одной стороны, боюсь, получившийся мир вас немного удивит: он может заметно отличаться от сложившихся представлений о выбранной эпохе, но, заметим, не будет в целом противоречить, скажем, археологическим находкам. С другой стороны, действительно серьёзных отличий от именно Земли, вы не заметите, разве только успеете построить галактическую цивилизацию. Солнечная система будет скопирована в её известной на конец средних веков части, в остальном возможны отклонения. Созвездия будут соответствовать земным. Туманности и галактики — не все. Лень двигать. Магеллановых Облаков, в частности, не будет, и вообще, небо Южного полушария мы строго соблюдать не будем… Так что вот вам вводная. Жизнь — настоящая. Смерть — тоже настоящая. Обратно вернём, когда и если сможете чего-то достичь. Чего именно? Личного успеха, духовного просветления — кстати об отшельничестве, — изменения истории, веса в обществе, денег, славы, мастерства… Мы будем оценивать все и непредвзято. Могу даже текущий баланс сообщать. В годах, днях или процентах. Скажем, раз в месяц. Что до награды — она такая же виртуальная и такая же абсолютная, как и штраф. Мы предлагаем полный, абсолютный контроль над любой, включая неигровые, из виртуальных реальностей, в которых вам доведётся присутствовать. Сможете её даже полностью уничтожить.

— Деньги? — уточнил Вор. — В Игре бывает не только донат, но и вывод...

— Тоже. Хотя ту часть системы, которая будет в физической реальности, вы контролировать не будете.

Вор пригладил бородку, прищурился — разумеется, хитро и зловеще.

— Я в деле. Но... полуросликов в реальном мире тоже нет.

— Очень много, — возразила Сущность, — называются карликами и даже не считаются чем-то особенным. Шуты при дворах, циркачи... и многие, ведущие нормальный образ жизни. Эльфийка и полуорк могут считаться последними в роду или потерпевшими крушение инопланетянами, как вам удобнее. Затронутый Ветрами... в общем-то тоже. Физической картине мира ни ваши аватары, ни ваши классы не противоречат.

Воин кивнул.

— Так, — пробасил. — Вот девчонку нашу надо домой, без штрафа. В реальном мире от священницы нашей толку мало. Лечить она молитвой сможет? А воскрешать? Мы втроём справимся. Как мужчины...

— Вдвоём, — встрял Маг. — Я выхожу.

Жрица посмотрела на него снизу вверх, хмыкнула. И дальше подниматься по невидимой лестнице не стала. Тихо и чётко проговорила:

— Не надо меня домой.

Сущность услышала. В ушах так же тихо прошелестело:

— Принято.

Наверху Вор азартно уточнял, выдадут ли игрокам положенное стартовое золото, и если да — то каков вес условного золотого. Сущность не менее звучно объясняла, что оружие, доспехи и прочие вещи предоставит той же стоимости и по возможности той же функциональности, но соответствующие месту и времени. Все — индивидуальной подгонки под аватаров...

Внизу Жрица спросила, можно ли поменять награду? Что толку во всевластии над виртуальным миром, когда в реальном жизни дают — пятьдесят на пять. И никаких шансов ни дело доделать, ни хотя бы оставить после себя здорового ребёнка.

— Пятьдесят процентов выживаемости в течении пяти лет? — уточнила Сущность. — Ты очень старая? Или с тобой что-то случилось?

Жрица снова улыбнулась — той же улыбкой, с которой падала в пустоту.

— Ракеты иногда взрываются. Те, что с атомными движками — тоже.

На то, чтобы понять, о какой аварии речь и просчитать, какую дозу схватили наблюдатели в ближнем бункере, Сущности не потребовалось и секунды.

— Экипаж спас теневой щит и система эвакуации.

— А я не экипаж. Я конструктор. Не генеральный, но моего вклада хватило, чтобы провожать ракету из ближнего бункера.

— И чего ты хочешь?

— Жить. Подробнее? Костный мозг хочу. Родной, а не пересаженный, который скоро начнёт меня убивать, сколько иммунитет ни дави таблетками. Поменять в тканях радиоактивные атомы на нормальные, которые не распадутся и не убьют меня изнутри...

— Стоп. Я не могу изменить награду за квест без коллеги, нужно согласие обеих спорящих сторон. С другой стороны, ты можешь остаться на новой Земле. Тогда при достаточных достижениях мы просто поможем тебе с дальнейшим обустройством на новом месте. Такой вариант мы рассматривали... Но ты в деле?

— Да.

Она сказала это громко, чётко, твёрдо и чуть ли не торжествующе — словно батюшке на венчании. Коллеги-сопартийцы её, наконец, снова заметили.

— Да, вас трое, — подтвердила Сущность. — Ещё вопросы?

— Я... — начал было Маг, но растаял в воздухе.

— Его наша беседа больше не касается, — сообщила Сущность. — Продолжим?

Жрица вдруг оказалась на одном уровне со всеми, разве чуть в стороне.

Пожаловалась:

— Я тупее своей аватары. Много раз по игре замечала: машина предлагает варианты выбора, до которых я в жизни бы не додумалась! Про мудрость просто молчу. Я технарь, логик. А мудрость — это интуитика.

— А, интеллект… Знания истории на сотни лет вперёд и учёной степени разве мало? Другое дело — мудрость. Здравый смысл в чужую голову вбить не берусь. Могу предложить абсолютную память с момента... не входа в игру, а переброски в мир иной: вокруг будет реальность, знаете ли. Ещё заменю современные языки на тогдашние. Воину и вору — один на один. Вам, Жрица — сколько положено по модификатору, плюс ещё два за эльфийский дар языков. Всего, выходит, восемь.. Вот и мудрость... У вас запредельная, такая, что вы ею фехтуете и луки натягиваете? Вы будете чувствовать траекторию интуитивно — ваш мозг сам просчитает полёт или движение клинка. Но это не магия. Просто… очень точный инстинкт. А тетиву, извини, но натягивать придётся ручками. И меч в руках удерживать. Таков наш физический мир.

Жрица кивнула. Она и не собиралась при минусовом модификаторе силы натягивать лук божественным откровением. Эта игровая норма для неё осталась слишком нереальной... Зато рядом с поясом у неё была намотана добрая плюсованная праща, а на самом поясе красовался подсумок с пулями.

— Мою учёную степень не трогайте, она у меня «онорис кауза», — предупредила Жрица, — без защиты дали. Считай, посмертно, но авансом. Зато замену интуиции я предложу... Оставьте нам современный русский!

— Зачем? — спросила Сущность. — В средние века его никто не поймёт. Даже на Руси.

— Без него — плакали мои знания. Может, они не слишком нужны в средние века, но терять их из из-за того, что я не буду понимать, как нужные понятия выразить словами...

— Мне тоже родной оставьте, — заявил Воин. — Будет поддержкой и опорой.

— С точки зрения профессии мне был бы выгодней современный английский или немецкий, — раздумчиво сообщил Вор, — но понятийный аппарат языка формирует личность, а я хочу остаться собой...

Разговор шёл гладко, пока не пришло время выбрать место переноса. Первым отозвался Воин:

— А чего тут думать? Русь, год тысяча двести тридцать седьмой.

И гордо выпятил грудь.

Вор посмотрел на него с весёлым ужасом. Жрица, скорее, с привычной жалостью. Потом оба уставились на Сущность.

— На Руси, — заметила Жрица академическим тоном, — в те времена кумыс пить большим грехом считалось. После этого крестили заново.

— Ну и что?

— А ты на уши мои посмотри! Я же их лично в редакторе ваяла! А потом уговаривала мастеров разрешить мод. Они же больше типовых эльфийских раза в два. Их даже под волосы толком не спрячешь!

Воин пожал плечами. Он для себя уже всё решил.

— Мы ещё ничего не выбрали, — подал голов Вор. — По мне, лучший вариант — Италия эпохи Кватроченто. Жуткий бардак, секты… Там черт с рогами в герцоги пробьётся! А это свершение. Италия — самый быстрый путь домой!

Жрица вздохнула.

— В секту я не пойду. Точка. А ещё у моей аватары есть... родина. Там я даже в статусе нечисти буду нечистью приличной, посконной, вроде домового… Ну чуть шкодливее, может. Ребята, вы же не хотите, чтобы меня на костре зажарили?

— Уши можно отрезать, — степенно предложил Воин, — и на Русь. Мне вот клыки выбивать придётся, это больнее. А девки вон на Чудском озере дрались. Но там и сами отобьются. А мы против Батыя!

— Это ты что, фильм видел? Тридцать лохматого года прошлого века? — Вор был ехиден, как в реале. — Тоже мне, «Пикуль как исторический источник»! Кстати! Что с чудотворством нашей аптечки? — в его исполнении это прозвучало необидно, — Работает оно? Или как?

— Работает, — принялась поддакивать Сущность, — разумеется, работает. Но не игровое. Обычное. Наука, например. Теория вероятности действует. Бесконечный источник чудес, не находите?

Сущность явственно хихикнула. Жрица поморщилась. В игре хи-хи да ха-ха вполне уместны, но здесь, кажется, затевается эксперимент? Будь Сущность ещё подчинённой... Вместо этого холодно сообщила товарищам:

— Уши я купировать не позволю. Не собачка.

— И правильно. С ними будет интереснее! Во всех смыслах.

— О, интересного нам хватит с избытком!

Вор стандартным игровым движением погладил эспаньолку. Это, в представлении разработчиков, должно было обозначать задумчивость.

— Давайте поговорим спокойно и во всем разберёмся, — предложил он. — Ну или хоть в чем-то. Время у нас есть?

— Есть, — согласилась Сущность, — беседуйте на здоровье. Могу даже в сторонку отойти. Меня воспринимайте как форс-мажор, сиречь неодолимое обстоятельство. То есть внезапно ошарашить охряпником не выйдет.

Когда облако без штанов отлетело в сторонку, разговаривать сопартийцам сразу стало легче. Хотя Сущность наверняка все слушала, а то и записывала.

— Начнём с малого. С начала. Иначе нам не выбрать общую позицию, удобную для всех, — предложил Вор, ткнув пальцем в эльфийку. — Зачем тебе сдались слоновые опахала, синюшное личико и красные лохмы?

Жрица тяжко вздохнула, непроизвольно дёрнулись уши. Принялась объясняться:

— Ну, понимаешь… Я хотела, чтобы меня жалели. В игре. А в жизни, — она дёрнула ухом. — В жизни я себе такого позволить не могла. Понимаешь, я нашего Мага знаю в реале. Одно время даже запала на него... Угу-угу, чудовище лысое. Нет, без парика, зато сделала татушки во весь череп, приоделась соответственно, но, сам понимаешь, в коллективе женщины и кроме меня есть, уж они расскажут, какая я больная. Планов у меня на него никаких и не было, просто хотелось быть рядом, хотя бы вот и в игре. Потому и образ такой. Красивый больной ребёнок, расчёт, скорее, на отцовские чувства. Симпатия без романтики. Отсюда глазищи, и высокий лоб, и носик кнопкой. Потому и эльфийка именно лунная: предельная бледность при рыжих волосах — признак нездоровья. У брюнетки та же текстура смотрелась бы неплохо. Для верности подобрала цвета на пределе естественности — чтоб немножечко раздражали, были чуть-чуть не такие. Кстати, в Средние века идеал красоты как раз непременно подразумевал бледность, высокий лоб, большие, удлинённые глаза. Так что по роли все обосновано. А уши... Ну, для большей мимимишности.

Вор кивнул:

— С ушами ясно. Что ж, резать их действительно глупо. А насчёт того, красавица ты или чудовище, скоро узнаем. Кстати, не знаю, что хуже. Теперь займёмся нашим танком. Что ты забыл на Калке?

— Под Рязанью, — сурово поправил Воин.

— Да хоть под Новгородом.

— Отечество, — сообщил Воин, — русских людей. Самый тёмный час нашей истории. Его и надо выправить. Иначе как?

Вор схватился за голову.

— Не-е! Мозги ты там забыл.

— Ты предлагаешь сбежать?! — Воин сжал топор так, что костяшки побелели. — Бросить Русь на растерзание?

— Да нет там Руси ещё! Или уже. А Россия только в результате этого поражения и родится!.. Нечего нам там делать. Только сдохнуть за твои фантазии.

Воин упрямо наклонил голову. Набычился, не находя слов.

Вор скрестил руки на груди.

— Пойми, нам надо попасть туда, где мы, мы все, трое, можем что-то значимое сделать. При том, что воин из нас только ты! Значит, нам надо побеждать не сражаясь. Как у Сунь-Цзы. Например, отправиться ко князю Владимиру, который Красное Солнышко и святой. Куда больше возможностей. Кстати! Византия времён Иоанна Цимисхия немногим хуже итальянских княжеств, так что могу составить тебе компанию. Эльфийка тоже может неплохо устроиться. Сколько помню, Владимир-князь большой бабник, а наша ушастая — уникальная экзотика. Умная и необычная. Все условия для манипуляции. Выбьется в фаворитки, будет нам протекцию оказывать...

Вор разливался мыслью по древу, Воин настороженно внимал, а Жрица попыталась тихонько, истинно по-эльфийски, прокрасться к стоящей в сторонке Сущности. Вышло.

— Приватный режим общения активирован, — сообщила Сущность. Видимо, сделала правильные выводы из эльфийских ужимок.

— В одиночку отправиться можно? Прямо сейчас?

— Можно. Куда?

Эльфийка прошептала год и место.

— Принято, — так же тихо откликнулась Сущность. — Не откажите в любезности, уточните вашу мотивацию. Почему тогда и туда?

Ушастая улыбнулась, дотронувшись до подсумка с пулями для пращи.

— Я там смогу не играть, а жить. Создать и защитить кусочек мира, в котором я и семью могла бы завести. Если повезёт.

Чего она не сказала, так это того, что тоже собралась помогать своим, почти между делом, разве что не Третьему Риму, а Первому и Второму. К тому, же, когда возникнет Третий, то наличие на западе родительской цивилизации вместо главного, ключевого, извечного противника должно сыграть немалую роль в истории. Вот только торжественно кричать о своём патриотизме вслух или спорить с теми, для кого кровь была важнее идеи, она не собиралась.

— Принято! — голос Сущности вдруг обрёл металлический отзвук, словно множество голосов заговорили в унисон. — Протокол одиночной отправки активирован. Раннее средневековье, ну или поздняя античность, 645 год от Рождества Христова, июнь, римская дорога из Лландовери в Кармартен... Поправка: золотая Домициева дорога, участок от Красного Города до Моридуна, в десяти милях от конечной почтовой станции.

Темнота вокруг дрогнула, как воздух над раскалённой бетонкой. Воину и Вору, что успели оглянуться и понять, что происходит, на мгновение показалось, что сквозь ставшую полупрозрачной Жрицу виднеются покрытые дубравами холмы... Затем — только пустота.

Глава 4. ЖРИЦА

Я кровь от рук твоих отмою,

Из сердца выну чёрный стыд,

Я новым именем покрою

Боль поражений и обид

Анна Ахматова

Anno 1399 ab Urbe condita.

Начало июня. Домицианова Золотая дорога, дистанция из Красного города (Алаба) в Моридун (Кер-Мирддин).

Вот так Жрица и появилась на новой, специально для неё созданной Земле, на старой римской дороге из Красного города в Моридун. Стояла, переводила дух после распада команды — с ними было не в космос лететь, да и от Мага она давно ничего не ждала, но ощущение, будто покрытую кольчугой спину истыкали кинжалами до синяков, никуда не девалось.

В этой части нового мира стоял полдень, недавно прошёл короткий летний дождь, которого только и хватило, чтобы прибить пыль к дорожным камням. Свысока посматривал заросший дубовой рощицей классический зелёный холм, деревья сушили на солнце блестящие от капель листья.

Ни ветерка. Чуть-чуть парило.

Красота!

Для человека. Даже если смотреть из виртуальных глаз низенькой лунной эльфийки, недоростка по меркам собственного невысокого народа. Жрица давно привыкла к точке зрения "полтора метра минус высокий лоб", да и в жизни была, по правде, не намного выше.

Только разница между «играть за эльфийку» и «быть эльфийкой» оказалась куда заметней.

Сначала по глазам ударил свет — словно ей в каждый глаз направили по прожектору. Жрица прикрыла глаза руками, отшатнулась — мешок, только что просто тяжёлый, резко дёрнул назад. Пришлось резко зажмуриться и смотреть мельтешение красных пятен под веками. Зато ушах возник непрерывный гул, причём шумело странно: слышно было не только сами звуки, но и пеленг на них, возвышение и, чуть менее точно, дистанцию.

На ногах устоять не удалось. Только что Жрица, казалось, падала вперёд — а теперь сидит на заднице, ноют отбитые локти и ещё немного — спина, в которую впечатались все жёсткие штуковины в мешке. На ногах устоять она, значит, не смогла, зато сгруппироваться в падении успела. Медленно, осторожно приоткрыла веки, глянула из-под ресниц. Поначалу опять зажмурилась испугавшись непонятного цветного калейдоскопа. Вдохнула-выдохнула успокаиваясь – Сущность явно не должна была что-то испортить при её то возможностях. Вновь осторожно открыла глаза. Оказалось, с ними всё в порядке — пожалуй, с ними невозможно хорошо! Если в игре эльфийское зрение просто выделялось чуть лучшей детализацией и более яркой цветопередачей, то у настоящей сиды в них оказались разом микроскоп и телескоп, намертво встроенные в организм. Каждая песчинка на дороге казалась отдельным миром. Прежде Жрице никогда не доводилось проследить, как упавшая с дубового листочка капля разбивается о камень в недолговечную радужную пыль... Жаль, если переводить взгляд слишком быстро, картинка смазывается, точно фотоснимок с затянутой экспозицией. Зато всё видно крупно, подробно, словно в бинокль. Если переводить взгляд очень-очень неторопливо, то вместо суеты слайдов перед глазами плывёт плавная сверхчёткая картинка. Листья, на которых различима каждая жилка, ветки с подробной структурой коры, жуткие хари жуков, пауков, муравьёв... Главным отличием восприятия сиды стал слух. У людей, верно, в мозгах не предусмотрен способ обработки слитной лавины звуков, которые заполняют самое существо ушастых! Жрица поняла, что, по сути, видит ушами — грубовато, но различает рельеф и ландшафт. Стоило немного привыкнуть, и восприятие, действительно, стало рисовать чуть размытую, словно бы призрачную картинку: по одной стороне дороги лес, по другой, за журчащим в придорожной канаве дождевым ручьём... луг?

От резкого поворота головы перед глазами опять полетели цвета и световые пятна, но на этот раз картинка всё-таки складывалась, хотя и жутко размытая. Зелёное: лес. Светлое-слепящее: небо. Другое зелёное? Да, луг, и канава, и весёлый ручеёк, который уже успел прорисовать по берегам белёсые пенные полоски. Крупно: жаба, на ней можно все бородавки пересчитать, все точки в выпуклых глазах... Прыгнула — и уши точно доложили, куда дёрнуть взгляд, чтобы продолжить наблюдение. Цвета непривычные, словно рисованные. Кажется, такие оттенки принято называть пастельными.

Жрица не была бы собой, если бы не подняла взгляд к небу. Слишком яркое, почти белое, чуть тронуто синевой у горизонта. Свинцово-серые облака изображали защитный экран. Шар Солнца даже сквозь него — огромный, яростный, жгучий. Но даже там, рядом со светилом, прямо сквозь небо, пробивая атмосферу навылет, проступали бесконечно далёкие огоньки звёзд и крохотные диски планет. Она к ним ещё вернётся!

Сейчас вместо звёздного пути была старая римская дорога, влажная брусчатка холодила пониже спины. Заполнитель между камнями местами истёрся, но камни лежат на месте, немногим расколотым нашли замену. Дренажные канавы функционируют. Эльфийское зрение позволило различить оттенки травы в местах земляных работ на насыпи — где нарушали дёрн, где нет. Инфраструктуру явно регулярно поддерживали. Значит, расчёт верен и цивилизация тут не рухнула окончательно. Хорошо! Скорее всего, об этом участке дороги заботится Моридун, город, который, согласно раскопкам, в это время существовал и чинил водопровод. По некоторым свидетельствам он даже пережил в этом веке последний, недолгий, лихорадочный расцвет. Туда Жрице и было надо! Город должен был лежать к западу, значит, солнце следовало держать по левую руку.

Жрица прикрыла лицо рукой, проморгалась как следует. Выбралась из лямок вещевого мешка, который по ощущениям оказался тяжелей, чем должен, во много раз. Волшебных сумочек, съедающих вес вещей, в позднюю античность не завезли. Продуктов творчества художников, которым поставили задачу в стиле: нарисуйте рюкзак, который не был бы похож на современный и при этом красиво смотрелся на аватарах — тоже. Остался именно что мешок из прочной ткани, совсем небольшой. А каким ещё он должен быть, если с ним за плечами нужно рубать с плеча монстров? Ну или постреливать из арбалета и подлечивать товарищей, тут кому как.

В мешке, очевидно, все её положенные по роли вещи. Жрица вспомнила, как за свою экипировку торговался с Сущностью Вор, она же об этом поговорить и не подумала. Теперь от этих вещей, возможно, будет зависеть её жизнь, а мешок совершенно неподъёмный! Что-то выбросить? Зачем, если можно спрятать?

Встала, засучила рукава — и мешок волоком поехал в лес. Извозюкался, конечно, в прелой прошлогодней листве. Впрочем, тяжесть груза оказалась не главной проблемой. Через каждые пару шагов Жрица натыкалась на дерево. Под ногами трещало, щёлкало, хрустело, во все стороны разбегались тысячи прежде невидимых и неслышных существ. С этим тоже жить придётся. Зато в гостинице сразу можно будет сказать — с клопами предлагаемая постель, или нет…

Вспомнилась поговорка: «как кабан в камыши». В бытность здоровым человеком горожанка-ракетчица по лесу ходила тише. Эльфы же, кажется, должны быть прирождёнными лесовиками? С другой стороны, почему-то казалось, что всё правильно, только хотелось уклониться или отвести в сторону ветки уж очень высоко над головой. Жрице начало казаться, что она когда-то была не чуть выше себя нынешней, а сущей баскетболисткой. Оставалось заключить: видимо, она-настоящая показалась бы собственной игровой аватаре жуткой дылдой. Стало даже чуточку обидно, зато здоровая злость на себя же заставила собраться и реже пересчитывать корни и стволы.

Кольчуга давила на плечи — а в игре не ощущалась! Ещё и мешок вырывался из рук, как живой. Жрице казалось, что она тащит в чащу не неспособный к сопротивлению груз, а, скажем, ягнёнка. Возник образ волчицы, добывшей обед и спешащей к детёнышам. Не щенкам — паре человеческих мальчишек.

***

Жрица огляделась — дорога не просматривается, вокруг никого. Попыталась запомнить ориентиры места — пришло осознание, что она уже и намертво помнит каждую царапинку на коре каждого дерева, которые пересчитала по дороге, длину и направление каждого шага. Хорошо! Мелькнуло желание присесть, но уши напомнили, сколько живности многоногой возится в лесной подстилке — расхотелось... Губы тронула привычная невесёлая улыбка.

— Посмотрим, — сказала эльфийка негромко, — что нам досталось от мастерских щедрот... Итак, сверху в мешке у нас... Мешок поменьше. Кожаный, плотный, крепкий, позвякивает. Очень тяжёлый. Ну-ка...

Распустив завязку, обнаружила то, что и ожидала: деньги. Сущности не стали высчитывать соотношение покупательной способности реального золота в поздней античности и в игре, а попросту скопировали нужное количество золотых — всех, которые она, создавая персонажа, не потратила на экипировку.

Пальцы ловко ухватили и вытащили из упаковки-колбаски жёлтую монетку, знакомо весомую — и совершенно непривычно лежащую на узкой эльфийской ладошке. Снова всплыло понимание: римский золотой, номисма, она же солид. Новенький, только с монетного двора. Безыскусный портрет анфас безбородого человека в венце с крестом на верхушке, и плаще с заколкой. Латинские буквы: CONSTANTINUS. На обороте, конечно, крест и надпись: «Господи, спаси римлян». Гурта нет, изображение выбито не точно посреди кругляха, такой незаметно обрезать или обточить — проще простого, если забыть, что при поимке за такие дела... Вспомнилось было что-то о свирепых казнях, вроде вливания в глотку расплавленного металла — и тут же всплыло короткое, чеканное: «Подделывающие монеты подлежат отсечению руки». Пока Жрица осознавала, что только что думала на классической латыни, как на родном языке, большой палец её правой руки чиркнул по монете ногтем, словно проверяя её на твёрдость, но провёл точно по глазам изображённого на золотом Константинуса. Чем-то ей император показался не мил.

«Константинусов» в мешке было, по ощущениям, килограмм на сорок. Денег у неё, выходит, много для обывателя и маловато для по-настоящему больших дел — так, годовой доход казны от серьёзного города вроде Эдессы или совсем уж заштатной провинции вроде Мавритании Тингитанской. Таскать такое на себе — в любую эпоху небезопасно. К счастью, здесь же в мешке нашёлся пояс для монет. В игре с её условностями вещица уменьшала добычу успешно совершившего кражу карманника, здесь же — честно вместила сотню золотых. Она плохо помнила тогдашние цены, но представляла, что это — офицерское жалование за несколько месяцев. Для начала должно было хватить.

Остальные деньги решила закопать, как и всё, без чего можно обойтись — в мешке оказалось множество вещей, которые в игре ни веса, ни объёма не имели, а потому было глупо не брать их с собой. В реальном мире вес у них появился... В тайник отправилось оплечье - замена плюсованному на ”естественную защиту” ожерелью. Вещица явно немагическая, зато как бы не подороже всех золотых императорских портретов. Образец имперского вкуса, исполненный тяжеловесного изящества — щедро и толсто разлитое злато, оправы, которые трудно назвать иначе, чем архитектурными — и прямо поверх, казалось бы, варварской роскоши — тончайшие узоры, гравированные на металле и высверленные в камне. Ювелирное искусство, переходящее в политическую декларацию: носительница готова как повернуться к цивилизованному собеседнику лисьей мордочкой византизма, так и оскалить навстречу варварству львиную пасть старой доблести римлян. Руки не хотели выпускать это чудо, сердце стучало, что оно своё, родное, но именно поэтому оплечье отправилось в тайник. Жрица не верила в проклятые вещи, но штуковина явно лезла ей в голову.

С остальным было проще. Обидно, что придётся обходиться без зеркальца: злые Сущности вместо маленького-невесомого стального выдали увесистое бронзовое. Священным символом оказался большой деревянный крест с красивой резьбой. Жрице он понравился тем, что Христос на нём был изображён не страдающим-распятым, а приветливо распахнувшим руки. Но — вес! Хорошо, был ещё маленький крестик на шее. Его она вытащила наружу: пусть местные видят хоть и эльфийку, но крещёную.

Походная посуда? С собой остались нож и ложка. Запасная обувь? Одна пара, остальное, как ни жалко - спрятать. Свечи? Сигнальные колокольчики? В землю. С ними — заменивший открывающую замки штуковину, работавшую на божественной магии — Вор-то был больше специалистом по ловушкам и ударам в спину — тяжеленный набор чего-то, даже отдалённо не напоминающего отмычки. Видеть запоры седьмого века Жрице пока не доводилось, но сразу стало понятно, что привычные они напоминают не слишком. Хозяйственный топорик она почти хоронила, со скорбными речами и чуть ли не пустив слезу, но у него был шанс выжить в земле некоторое время, как и у песочных часов, и даже рыболовного набора. Туда же отправилась непонятная штуковина вроде клещей. Жрица так и не поняла, взамен чего ей это подсунули — ни орехоколов, ни пыточных инструментов у её аватара не было.

О том, что можно положить к монетам и закопать тяжёлое — да! — кольцо с прорезанной в красном камне камеей не возникло мысли. Тесак отсёк прядь от шёлковой верёвки — вот её выдали точно по описанию, все двадцать метров — получился отличный шнурок, и кольцо отправилось на шею, да за ворот.

С собой пришлось тащить два тяжёлых тома: Библию — видимо, вместо книги божественных заклинаний, — и втиснутые под одну обложку Служебник и Требник — вместо всех свитков сразу. Томики были отнюдь не карманного формата, солидные инкунабулы на среднегреческом. Спасибо, что хоть не аналойные фолианты, какие водружают на подставку при чтениях в церкви. И так четверть допустимого веса заняли, но ведь в земле — при первом дожде пропали бы, а он уже собирался! Склянки с зельями стали чернильницей и тушечницей, солонкой и набором перечниц с пряностями. Эти тоже пришлось взять с собой, как и часть аптечек: пучки трав, хирургический набор — сталь явно лучше местной, и кое-что Жрица могла сделать даже такими инструментами.

С лёгким сердцем выбросила в землю гусиные и бекасьи перья. Корпию, шовный и перевязочный материал отправила туда же, прекрасно понимая: случись что, придётся кромсать на бинты драгоценные рубашки, которые она пожалела. Осталась в мешке и верёвка, осталась стеклянная фляга в оплётке, два суточных пайка из трёх — один она приговорила на месте, осталась почти вся запасная одежда, одеяло, набор иголок, пулелейка, набор для ухода за бронёй и оружием и самый маленький из роскошного набора гребней. Да-да, лысой — расчёска, пусть и в игре... Праща обернулась вокруг тела, как второй пояс. Рядом повисли подсумок с пулями и бивачный нож.

Была мысль избавиться и от кольчуги — Жрица её продумала и тщательно выгнала из самых пыльных закоулков сознания. Заданное ею место и время таковы, что лучше лишнее обременение на плечах, чем кинжал в незащищённой спине. Да, тяжёлая, да, позвякивает, но это, в конце концов, оборонительное вооружение. Здесь оружие — признак статуса, а арбалет она посеяла ещё в «космосе». Ряса, правда, тоже задаёт статус, только узнают ли местные жители игровое ”одеяние клирика”? Сомнительно. Сочтут странным? Всегда можно сказать что у холмового народа так и принято.

Пусть опровергают. Вспомнился анекдот: сумрачный воитель на першероне, черноволос с проседью, бородат, рожа поперёк себя шире, посреди свороченный набок шнобель картошкой, в плечах — сажень, в лапищах — булава, носит исключительно тяжёлый максимилиановский доспех, уверяет всех, что он — типичнейший эльф, а на недоумения спокойно басит: "А где вы других видели?"

Потом снова была дорога, полегчавший, но по-прежнему весьма нелёгкий мешок. Погода испортилась, но дождь так и не пошёл, разве ветер стал злым и промозглым. Жрице приходилось постоянно смотреть под ноги: стоило чуть отвлечься, как непременно попадался то ли выступающий камушек, то ли впадина. Нелегко было учиться ходить заново — и учиться ходить по брусчатке. Попытка спрятать уши под капюшон не удалась: получалось так же удобно, как человеку с неплотно завязанными глазами, так что прохожие видели именно эльфийку. Их реакция скорее радовала: торопливо нахлёстывать лошадь стал только один, прочие либо делали вид, что смотрят в другую сторону и никого не замечают, либо вежливо здоровались.

Парень, что решился подвезти рыжую-ушастую, показался симпатичным и бесхитростным, но Жрица припомнила читанные некогда ирландские сказки и не забыла оговорить оплату провоза разговором. Да, лезть в экипаж к незнакомому парню было бы рискованно и двадцать первом веке, но она припомнила, как относится ирландский обычай к женщине, которую ночь застаёт за воротами усадьбы, и решила, что добраться до города засветло — хорошая идея. Вроде, Моридун должен был жить римскими законами, в которых подобных глупостей не было, ну а вдруг?

Возница смотрелся правильным парнем, не склонным нарушать ни старые законы, ни древние обычаи, глядел не сально, а с интересом. Увы, если народ холмов для местных — чужаки, вся эта добронравность могла обернуться дурной стороной. Кто знает, что здесь положено творить с иными? Жрица припомнила реакцию встречных. Опаска — хорошо, на тех, кого боятся, нападают реже. Называют славной или доброй соседкой — ещё лучше. Соседкой, тем более доброй не назовут ту, кому принято делать гадости, но и от неё, в общем, немотивированного зла не ждут.

Даже гордость взяла за несуществующую родню: ушастые славно себя поставили. В этих местах эльфийкой, точнее, сидой, быть не стыдно.

Решилась, села в двуколку — точней, встала, для сидения экипаж оказался слишком тряским, стала слушать да задавать наводящие вопросы, тем более, парень рассказывал полезное. Должна сида хоть что-то знать о своей родне? А заодно выбрать имя.

Бриттская мифология оказалась занятной и совсем не похожей на греко-римскую. Местные боги-сиды были до изумления похожи на людей. Не «антропоморфны», а человечны. Не всегда в хорошем значении этого слова. Они страдали от голода и жажды, болели, старели и умирали. Они пасли скот и растили хлеб, тачали сапоги и обжигали горшки, и серебряная марка бывала для бога на мели огромным состоянием. Они проиграли войну людям — и переселились под землю. Они охотно становились христианами — и святыми. Лир, Бран, Бригита, Бранвен — британские боги просто в очередь за канонизацией стояли. Некоторые, наоборот, закоренели и пакостили новой вере — в первую очередь старым соперникам — изо всех последних сил. Морской бог Манавидан ап Лир ухитрился оказаться посередине. Божеством он был скорее добрым, и свой остров-королевство содержал в порядке, но при этом наставил рога стольким бриттам и гаэлам, что ему отказали в крещении. "Увы мне!" — воскликнул бог, но не приуныл, а переселился в будущую Шотландию, обитателям которой, видимо, насолил меньше.

Имя, с которым придётся жить то ли несколько месяцев, то ли долгие эльфийские столетия, выбирать среди подобных святых Жрица поостереглась. Потому, когда среди сказочных героинь всплыло второстепенное, как показалось, божество, заведующее яблоневыми садами, прикинула имя на благозвучность — и мысленно записала за собой.

Немайн.

Конечно, не своё, паспортное и крёстное, но тут же послеримский мир? Когномен-прозвище римлянин зачастую выбирал сам. Принятое решение даже освободило горло от комка дорожной пыли — и откуда та взялась, на брусчатке да в сырую погоду? Легенда собиралась вокруг имени сама собой: Немайн, сида, новообращённая и ревностная христианка, желает жить с единоверцами, пусть и плоскоухими, ищет дело или почётную службу. Для начала этого должно было хватить.

Потом начались потрясения.

Амфитеатр — пусть в основном из земли и дерева, но в половину Колизея! Вполне прилично даже для стадионов двадцать первого века. Больше всего удивило то, что местным этого сооружения не хватило, и они его расширили.

Городские укрепления — словно бетонное полукольцо семиэтажного микрорайона советской застройки — только в светло-серой массе нет окон. Башни есть, но их замечаешь не вдруг, они не возвышаются над стеной, только выступают вперёд округлыми боками. Не сразу поймёшь, что большая часть стены — всего лишь облицованный камнем земляной вал, а именно каменной кладки — невысокий бруствер. Римляне умели не только производить впечатление, но и достигать практических целей за практичные деньги.

***

Предместье встретило сиду цветением штукатуренных фасадов — под краской и извёсткой скрывались лёгкие и непрочные стены из плетёного тростника. Такая же пёстрая, несмотря на неяркие цвета одежд, толпа, под которой не видно дороги — гомон, который врезается в уши и который приходится выводить за пределы восприятия, вместе с топотом мышей и жуков. Запахи! Дух реки, кислый дым кухонь-жаровен, поветрия от загонов со скотиной. Одежды прохожих — всё крапинка, полоска, и, конечно, клетка — любых сочетаний! Лица: разнопородные, разнополые, разновозрастные. Люди — их надо было научиться понимать, или уходить жить в нору, как положено ушастым зверям и холмовым эльфийкам.

Это был ещё не город, а пригород, и глаз примечал приметы неполноценности тутошнего житья: колодцы — водопровод сюда то ли не успели протянуть, то ли оказалось дорого, натоптанные тропки между домов, которые выстроены без всякого плана, лишь бы не налезали на мощёный тракт и установленную законом обочину. Впрочем, что нельзя застроить — можно загромоздить тележками, от которых долетают запахи пирогов со всякой начинкой, тушёных овощей, жареной и копчёной рыбы, и, конечно, свежего хлеба.

Над предместьем господствовала мансио — розовокаменная громада почтовой станции, в которой, по словам Кейра, была и самая достойная гостиница, и трактиры разного класса, и вообще всё, что нужно усталому путнику, добравшемуся до цивилизации. Стоило бы зайти, но новонаречённая Немайн не хотела светить золотом, не узнав цены денег. Она успела вызнать, что на форуме, который сегодня работает обычным рынком, всегда есть ловкачи-менялы, но если хочется честной и крупной сделки, обращаться нужно в базилику, к городскому присяжному аргентарию.

Туда она и отправилась — не забывая крутить ушами и наводить глаза на нужное. Собирающейся позади толпы она не слышала, воспринимала как фоновый городской шум, то есть никак, и даже не понимала пока этого недостатка эльфийского мировосприятия. Вот если бы любопытствующие догадались шагать в ногу — точно бы оглянулась!

Моридун показался разом знакомым и странным — словно случалась она в нём проездом, то ли в детстве, то ли в каком-то позабытом путешествии. Низкорослый, словно выстроенный в ударном кратере, даже с поднятием по центру: инопланетный ландшафт создавали валы, стены и комплекс крупных зданий в центре. При всём при том эта фантастика казалась родной, правильной. Это был, безусловно, римский город — одна горделивая надпись на воротах, восхваляющая доблесть легионов, чего стоила! И всё-таки он был шире римского стандарта... и в правильную сторону шире.

Город жил, суетился, и, кажется, хотел есть: сюда-то и катились тележки из предместий, расползались в узкие боковые улочки. Иные останавливались около домов, начинали разгружаться. Прохожим они не мешали, для прохожих был тротуар, не такой и людный. По крайней мере, неуклюжей, не до конца освоившейся с собственным телом сиде удалось ни с кем не столкнуться.

Позади домов виднелись трубы надземного водопровода — может, это и не слишком красиво, но при мягкой зиме практично. Ещё это означало нехватку рабов и дороговизну свободных землекопов — по крайней мере во времена, когда систему создали. Фонтанов, изваяний, мраморных колоннад вдоль улицы, пожалуй, не хватало — зато вместо глухих стен, положенных римским особнякам, на главную улицу выходили фасады нормальных домов в два-три этажа. Каждый украшала табличка или надпись: «дом такого-то». Посередине брусчатки чернели решётки люков ливневой канализации. Никакой средневековой грязи! Но и никаких лавок на нижних этажах, никаких вывесок. Люди выглядели почти так, как в предместье — те же цвета, те же типы — только были в среднем ярче. Здесь, считай, не было простоволосых девиц — хотя ”головной убор” сводился к схватывающей волосы ленте, а то и нитке чёрного «северного» жемчуга. Платья, в среднем, стали длинней и реже показывали нижнюю тунику.

Немайн спросила было дорогу — сидевший возле дома в складном кресле старик ткнул украшенной простым золотым кольцом рукой в сторону самой высокой крыши.

— Надеюсь, что там.

На кольце глаза сиды выхватили буквы: ”AN CENT II AVG JUN”.

Оставалось поблагодарить и шагать дальше. На всякий случай Немайн перехватила женщину, которая не отвернула при виде её ушей поближе к стеночке и не сбежала на противоположную сторону улицы.

— Базилика? Это просто...

Это и было просто — проследить цепочку из высаженных перед домами цветов, словно букет собрать, только глазами. Замешкалась сида лишь однажды — когда отвлеклась от выстроенной дорожки на входной портик форума. Догадалась, что надо перейти на ту сторону, ну а там её настиг диаконский голосище.

Началось первое серьёзное испытание в новом мире.

Глава 5. ПЕРЕПУТАНИЦА

Утром — свежим, сочным, спелым

Вполз верблюд в мою тоску

Анти-ньютоновским телом

По стене и потолку

...

Тощий чёртик-раскорячка

Завизжал, как Божий гром.

И решили: раз горячка,

Надо лить мне в глотку бром.

Редьярд Киплинг

Валентия, Дивед, восточное предместье Моридуна, мансио «Голова Грифона».

Так Немайн и оказалась здесь, в комнате Феодосия, тогда не императора и не Великого. Сидела за небольшим, но удобным столом, водрузив подбородок на сцепленные в замок ладони и перебирала в памяти события короткого путешествия. Когда добралась до диспута на форуме, невесело усмехнулась.

Миссионеры были не готовы. В чужой стране, столкнувшись с абсолютно неожиданным противником... Они показали себя более, чем хорошо, создали отличную позицию, а под конец обозначили намерение закончить конфликт. Беда их была в том, что они сами его и создали. Их реакцией на неизвестность оказалась атака.

Христианская церковь к излёту поздней античности слишком уж привыкла к непобедимости — если не накоротке, когда языческий король мог и казнить зарвавшегося проповедника, то вдолгую. Восточные патриархии, возможно, уже осознали, что происходит что-то не то: захватившие Сирию и Египет мусульмане не собираются обращаться в истинную веру, скорее, наоборот, христиан в бывших восточно-римских провинциях становится всё меньше. Но это — на востоке. До церквей запада не то, что не дошло — и доходить не начинало. У них сейчас головокружение от успехов: ариане в Испании повержены, благополучно продвигается крещение ютов и саксов, Италия, Сицилия, Африка и даже Далматия больше слушают папу, чем константинопольского патриарха и даже императора. Что им какая-то холмовая?

Приходилось признать: римская миссия почти победила маленькую одинокую сиду. Её сходу лишили инициативы, поставили в позицию оправдывающейся, и, по всем признакам, должны были великодушно признать условно-годной, подначальной и поднадзорной.

Очень знакомая манера переговоров.

Женщины-руководители особенно часто сталкиваются с проверкой на прочность. Жрице обычно хватало короткой жёсткой обороны. Другая сторона, если вменяемая, быстро соображала, что перед ней не прогибаются и готовы бить в ответ. Начинался конструктив. Ну а если там невменяемые — о чём и говорить?

В ином мире, среди незнакомого народа, Немайн только и оставалось отступать, нащупывая опору в тех, кто взял да оказался ближними — в самом простом, геометрическом прочтении. Когда нашла, не стала ждать, предложат ли похабный мир. Зачем? Чтобы провести годы в положении девочки на побегушках?

Было почти больно сбрасывать один из немногих козырей, способных перебить религиозное чувство и страх перед инаковостью чужака.

Шовинизм.

Оборотная сторона патриотизма отработала на ура. Неудивительно, она даже в насквозь католической Италии девятнадцатого века действовала, да ещё как!

Увы, противник не сдался, а задумался. Быть может, тот умный приор или бретонец-переводчик сейчас сидит, оперев подбородок на сцепленные пальцы, и размышляет: как решить проблему, которую породила недооценка визави и усугубила спешка.

Пока после первой стычки Немайн отдыхала душой в конторе аргентария. Взяла паузу. Оказалась права.

Второй раунд — пример того, что происходит с тем, кто не берёт передышки и пытается всунуть две атаки в один темп. Первое попавшееся средство — глуповатая, но слишком добрая для того, чтобы стать живым оружием, Морвел. Слишком близкое время — люди ещё смотрели на римских клириков, как на агентов врага, а на сиду — как на соотечественницу со странностями. Теперь, поплакав вместе с ушастой на кладбище, горожане только укрепились в новом чувстве.

Вот с совместными рыданиями вышло как-то не так. Немайн была готова обнять несчастную женщину и даже выдавить слезинку другую... и тут случился водопад. Ладно, глаза на мокром месте, так она же эту ракету без боеголовки простила по-настоящему! Настолько, что хочется сделать бедняжке что-то хорошее. Подарок, например, послать, чтобы не боялась, что ужасная холмовая передумает быть доброй и начнёт мстить.

Она бы и так не стала, орлицы мух не ловят. Беда в том, что Морвел ощущается старой подругой, сделать которой что плохое — себе больней выйдет. Вот это искажение восприятия и страшно! Это не увеличительное стекло в глазах, не уши-вентиляторы и даже не перекрывающий горло при попытке соврать спазм. Да, заметила! Да, сказала бы Сущностям много-много ласкового за ”точное соответствие тела игровой аватаре”.

И всё-таки это были неприятные, но приемлемые вводные. Жёсткий отыгрыш биологически иного существа.

То, что случилось над могилой ребёнка Морвел, не было проблемой чуждых ощущений или запрета на определённые действия! На свет вылезло что-то, что смело разум и личность Немайн в сторонку и прописало желаемые ему чувства к незнакомому и виноватому перед сидой человеку. Можно сказать — хтоническая сила. Можно сказать — химия. Это — действительно сбивало с ног, не то, что зычный окрик на площади...

Но об этом следовало подумать завтра. Усталость брала своё. Тело почуяло рядом перину — глаза словно сами закрывались. Но — благородной деве не положено дрыхнуть, не раздеваясь!

Немелодично звякнула, стекая с плеч, кольчуга. Облегчение оказалось не таким заметным, как Немайн ожидала. Похоже, вещь действительно рассчитана на постоянное ношение — как та же римская лорика хамата.

Стянула сапоги — под ними оказались вязаные носки совершенно попугайской расцветки. Поскольку в игре это не прописывалось никак, скорее всего — местная мода. Главное — ноги были сухие... и размера на три меньше, чем Жрица привыкла. На брусчатке это было даже хорошо — меньше ощущались неровности. Осмотрела ступни. С удовольствием отметила отсутствие мозолей и потёртостей. Раз такие нежные конечности легко перенесли несколько часов похода с тяжёлым грузом, значит, хотя бы одна — и пока единственная — пара походной обуви у неё есть.

Сида сбросила рясу - и оказалась в сером суконном платье до пят. Узкие рукава, отделка чёрным кружевом, плотные ряды крошечных отверстий, стянутых шнуровкой — вдоль левого бока и по каждой руке до локтя, суровая строгость идеала. Формально это, может, и считалось нижним платьем. Но спать в таком… Пришлось начинать войну с завязками. Расстегнув до конца, дала платью упасть — оставшись в длинной, до пят, тунике плотного шелка без рукавов. Очень пожалела, что нельзя включить "свободную камеру" или хотя бы раздобыть зеркало в рост. Тоже ведь красота, причём драгоценная, и не только по меркам тёмных веков. Такие рубашки, бывает, путают с вечерними платьями, но для сна и они годятся плохо.

В мешке, впрочем, нашлись и ночнушки, и «палаточная» рубаха для переодевания по методу Мэри Поппинс: Жрица отыгрывала хорошую девочку, а всё это по игре не имело веса... Короткую заминку вызвал выбор между шёлком и льном. Шёлк — гарантия от насекомых. Лён — уютней. Немайн на мгновение сосредоточилась на фоновом шуме. «Голова Грифона» оказалась не лишена мышей в подполе, за ларями жили пауки, поближе к кухне и тараканы водились, но в постели насекомых не было напрочь. Оставалось заключить, что в Моридуне известен какой-то способ изведения вшей, клопов и прочей дряни — потому что предположить, что гостевые покои в доме хлебосольного Давида пустуют, было никак невозможно. То ли тут применяли какие-то травы, то ли периодически прожаривали барахло... Немайн выбрала лён — а потом рухнула в объятия простыней и подушек.

***

Сон не шёл. Немайн лежала с открытыми глазами. Опять накатили-набежали воспоминания, но иначе – словно нарезка коротких серий. Не по порядку, без права выбора, без права поправить, как в управляемом сне... Мозг методично перебирал собственное содержимое — точь-в-точь как вещмешок собранный чужими руками. Старательно показывал личности-хозяйке найденные вещи, робко спрашивал: «Оставим? Выбросим? Припрячем до лучших времён?»

Образы проносились мимо — либо задерживались, разыгрывая сцены — знакомые или позабытые, важные и ненужные.

Мама настаивает, что её дочери нужно носить длинные волосы. Глупая ещё-не-Жрица ворчит и упирается.

Нестерпимый свет стартующей атомной ракеты.

Куда более нестерпимая скука школьного урока биологии: но следующая, наконец, физика!

Общий с лектором азарт занятия в университете.

Синие горы на фоне темнеющего неба.

Единый с аудиторией порыв — только за кафедрой уже она.

Зарево взрыва над полигоном.

Отец подбрасывает маленькую дочь к небу. Почему у него борода?

Она надевает неудобный, тяжёлый защитный костюм.

Тяжёлые, негнущиеся одеяния. Запах ладана. Толпа, кричащая: «Побеждай!»

Последнее было уже больше похоже на сон, да и выбора — сохранить или избавиться, тоже не предложили: вместо этого Немайн проснулась.

Открыла глаза. Провернула уши.

— Так, — сообщила всем желающим. — Это и была каноничная эльфийская грёза? Занятно. По описанию, она длится часа четыре, так что сейчас уже должно быть раннее утро.

Правда, затянутое непрозрачной плёнкой узкое окно не желало чертить на полу негатив самой знаменитой картины Малевича. Свет был немного неровный, как будто над небосводом атланты натянули маскировочную сеть. И трясли, как яблоню.

Часов не было, но окна вроде выходили на южную сторону. Значит, время можно узнать по высоте Солнца. Жрица распахнула оконце — солнца не обнаружилось. Это, впрочем, означало лишь то, что вчера она перепутала северную сторону с южной. Значит, у этого тела сбоит и чувство направления. Жить всё страшней и интересней. Ещё интересно, что комната-то, вроде, императорская, а южная сторона считается почётной... Впрочем, это может быть тот случай, когда человек украсил место... Сверкающая сквозь перистую дымку облаков ультрамариновая синь доказывала: ещё утро. Яркое раннее утро. Звезды? Так и вчера днём были звезды.

Сида заразительно зевнула. Заражать, однако, было некого — предместные дворы как вымерли. Спать не хотелось, организм желал бегать, лазать по деревьям и петь. Со стен осуждающе глядели персонажи росписей: благородной римлянке допустимо пошалить, но сперва нужно привести себя в порядок. Вчера, нужно признать, в город прибыла именно холмовая дева: ни понятия как себя вести, ни как правильно одеться. А такие персонажи попадают в императорские спальни разве в виде трофеев, что охотничьих, что боевых. Вчера, в пиршественном зале, вокруг были сцены сельской жизни, настолько тщательно прописанные, что уши сами ворочались, пытаясь поймать мычание коров и стук цепов на гумне.

Стены комнаты для особо почётных гостей украшали камерные сценки. Они казались тусклей — словно в комнате стоял вечный вечер. Из нарисованной темноты проглядывали матово поблескивающие бока кувшинов, босоногая девица в одной рубашке разливала по чашам то ли воду, то ли вино, даме в алой далматике «делали голову»... Казалось, будто комната больше, чем на самом деле. Нарушала иллюзию лишь медвежья шкура, которой закрыли часть фрески, да ещё ощущение, что свет на пол и мебель падает иначе, чем внутрь росписи. Как будто туда светит широкое, во всю стену, окно, а не замковая бойница.

Жрица присмотрелась к штукатурке. Точно: вокруг бойницы тон и текстура немного отличались от тёмных участков росписи.

— Выходит, окно было, — отметила. — Художник молодец, просто времена поменялись, былую роскошь пришлось заложить.

А то вместе со светом пропустит вражеские стрелы!

Мансио-то, выходит, не только почта и гостиница, но и передовое укрепление, которое не даст противнику атаковать слишком широкие ворота.

Пора было озаботиться утренним туалетом.

Возможно, по местным понятиям следовало откинуть засов и позвать слуг, но людям досточтимого Давида Немайн пока не настолько доверяла. Так что — поверх рубашки снова серое платье и ряса, на ногах цветастые носочки, а вместо сапог — домашне-парадные туфли без каблука. Стало понятно, почему местные дамы так боятся показать хоть что-то, кроме носков туфель. Вспомнились напыщенные и серьёзные византийки на фресках из Равенны. Немайн представила, что у них — и у императрицы Феодоры тоже! — под раззолоченными подолами вот такие развесёлые носочки, фиолетово-оранжево-синие в зелёную и красную крапинку. Несерьёзное девчоночье хихиканье выскочило словно само собой — и тут же оборвалось. Раньше Жрица не была такой смешливой.

Теперь можно было выяснять, где и как можно умыться, а желательно — принять горячую ванну. То, что местные любят и практикуют не только публичные бани, но и индивидуальное аристократическое мытьё — наверняка. Слишком много они взяли от римлян — собственно, настолько, что давно ими и стали. За это Немайн их и выбрала! Ну, и за то, что холмовая для них не нечисть, а дальняя родственница, не без того.

Леса вокруг Моридуна — или он всё-таки Кер-Мирддин? — не сведены, значит, дрова дёшевы. Или здесь топят углем? Вывод: ванна будет. Следовало найти кого-нибудь из работников, но сначала... Немайн поймала укоризненный взгляд матроны со стены. Сначала надо было привести в относительный порядок голову. Нехорошо выползать на люди лахудрой, тем более, гребешок-то у неё был!

Жрица даже не помнила, что они давали в игре. Вроде бы, не плюс к обаянию... Впрочем, она таскала их с собой ровно потому, что в настоящей жизни они были ей уже не нужны. Зато теперь! Сказал бы ей кто в детстве, что она будет радоваться не возможности сделать короткую стрижку (голый череп — куда короче!), а возможности старательно, с чувством, с толком, расчесать буйную гриву... Хорошо бы несколькими гребнями по-очереди, от самого редкозубого к частому-частому... Но, что есть.

Заплетать косу Немайн остереглась: местные женщины носили косы, но причёски могли что-то означать. С распущенной копной её радушно приняли — к чему менять то, что работает? Даже собрать непослушную гриву в хвост шёлковым шнурком казалось слишком решительным изменением образом. Так что сида просто откинула волосы за спину.

Чтобы не быть совсем беззащитной, намотала под широкий рукав рясы пращу. Вложи пулю — и она превратится в любимый разбойниками навязной кистень.

Наконец, она откинула засов и выглянула из своей крепости наружу.

***

В коридоре оказалось сумрачно. Бойницы — далеко и узкие. С потолка на бронзовых цепях свисают масляные лампы, но и они потушены. Гостевые комнаты затворены, из-за некоторых дверей раздавались залихватские рулады храпа. Да, отдыхали тут, как и ели, на всю катушку.

Впрочем, спали не все. На лестнице послышался шорох. Дверь, ведущая на первый этаж, медленно и тихо приоткрылась. В щель осторожно протиснулось личико хозяйской старшенькой. Взгляд Жрицы немедленно зацепился за распахнутый ворот единственной рубахи без рукавов. В голове столкнулись мысли: «Бесстыдница!» и: «Когда я стала ханжой?» В таком озадаченном состоянии она оценила вышивку на вороте: простовата! Учитывая то, что отец Туллы — ”досточтимый муж”, ей такое пристойно носить, только если вышивала сама. Причёска: копна копной, как у самой Немайн вчера, разве цвет соломенный. Сама рубаха заслуживала одобрения: тонкий, почти прозрачный лён. Если вспомнить, что у огонька говорили о будущей ярмарке, это вообще местная гордость и предмет вывоза: империя пару лет назад потеряла Египет, который раньше и поставлял льняные ткани. Тут глава коллегии ткачих Элейн верх Иднерф не зевала. Сумела организовать скупку льна-сырца по всем королевствам бриттов и гаэлов, не исключая не сильно дружественную Дал-Риаду и откровенной враждебный Кередигион, наладила переработку, устроила новые прядильные и ткацкие мастерские, дала кормление или доход сотням людей, некороля-Защитника порадовала возросшими поступлениями с вывозных пошлин — и вот она ”досточтимая жена”, на равной ноге с тем же Давидом, а он, как ни крути, персона важная. Языком будущего — глава дорожной, почтовой и патрульно-постовой службы.

Возможно, она же сорвала возможность отвоевания Египта византийцами. Константинополь уже не так велик, как сотню лет назад, и ему вполне хватало зерна с Сицилии и льна с западных островов. Потому высаживавшиеся десанты, даже победив, не только оказывались в окружении бывших монофизитов, предпочитающих ислам ”халкидонизму”, но и приносили казне убытки...

Мысли об экономике не помешали Немайн заметить: двигается девица очень странно. Обе руки нащупывают стену к которой она и так прижимается всем телом. Босые ноги перед каждым шагом проверяют на прочность доски пола. Глаза… Глаза распахнуты настежь, с огромными, без каймы, зрачками, наполнены страхом и ещё чем-то. Тем, что и толкает вперёд. Стоящую в пяти шагах Немайн девица явно не видит. При том, что вечером точно была зрячей. Стало жутко. Неужели вместо нормального средневековья она, несмотря на обещания Сущности, оказалась в фэнтэзийном мире, очевидно недобром? Состряпанном, скажем, вокруг милейшего культа Великих Древних — и далеко на юге, в Антарктиде, вместо пары обычных вулканов стоят Хребты Безумия, более высокие, чем Гималаи, и над ними колышутся нечестивые призраки нечеловеческих городов...

При мысли о нечеловеческих городах Немайн дёрнула ухом.

Впрочем, непосредственной угрозы для жизни пока не было, к потенциальной же, например, в виде возможности неконтролируемого выброса плазмы из реактора, Жрица привыкла ещё дома. Мысли это только подстёгивало, поскольку в нештатных ситуациях только быстрое и холодное соображение спасало жизни. Потому Немайн стала медленно, шаг в шаг, отступать — и старательно рационализировать ситуацию. Распялить глаза девицы вполне мог какой-нибудь травный отвар. В конце концов, кто сказал, что языческие верования к седьмому веку полностью позабыты? Знания о друидах у Жрицы ограничивались типовым ролёвочным набором, да ещё смутным воспоминанием о том, что римляне, одобряя гладиаторские бои и отправляя христиан ко львам, сочли друидические культы кровавой мерзостью. Что могло означать только одно: регулярные приношения человеческих жертв, не являющиеся ни казнями, ни жестоким спортом. Жертв невинных и беззащитных. Например, женщин и детей.

С пришествием христианства устраивать резню открыто язычники, конечно, не могли. Потому запомнились хипповатым видом и уважением к природе, но оставление Диведа монахами могло развязать руки затаившимся. Чтобы рискнуть возобновить кровавые практики, им нужен повод. Вспомнилось давешнее замечание возницы: "Для вас людей резали". Круглые глаза парня, когда тот услышал имя Немайн. И потом, у камина: "Та самая…"

Старшая дочь Давида продолжала ползти вперёд. Странная походка, нарушение зрения, расширенные зрачки, неровное дыхание. Симптомы отравления, что возможно без всяких друидов. Да даже без злого умысла!

Немайн видела, что жертва ничего не соображает. Первой помощи может сопротивляться, поскольку, за неимением под рукой других рвотных, ею будет щекотание глотки. Может и зубами цапнуть. Да и выше она на целую голову... Звать на помощь сида не стала: пока докричишься, пока объяснишь, что происходит, яд будет впитываться. Сида перекрестилась и бросилась в спасательную атаку. Внезапность принесла успех, узенькая пятерня заскочила в глотку отравленной чуть не по локоть — и выскочила обратно раньше, чем рефлекс сработал до конца.

— Пожар!

Жрица применила самый надёжный способ привлечь внимание хозяина. Прибежит быстро, и с водой, слуги и постояльцы поднимутся, а пригодится любая помощь. Ну вот, рядом гремят двери. Туллу выворачивает на пол. Суета, столкновения тел, междометия. Не затоптали бы… И не подумали худого.

— Хозяйскую дочку отравили! — закричала сида.

— Что нужно? — невысокий, лысоватый человек с хода вник в дело. На совете городского нобилитета штаны протирал, выходит, не просто так.

— Молоко, яйца сырые… Да позовите врача, лекаря, знахаря какого-нибудь! Я ж не знаю толком, как лечить…

Вменяемого уже сдвигает в сторону могучая рука. Сейчас Кейр не выглядит ни неуклюжим, ни добродушным. Бешеная гора. Зашибёт — не заметит.

— Что с ней? Что с Туллой?

Отравленная между тем освободила желудок.

— Кейр! Ты меня спасёшь? Она…

— Она!!! Демоница ушастая! Убью!

Этот убьёт, одним ударом. Немайн метнула было вперёд правую руку... хорошо, успела остановить движение и придержать в рукаве пращу с вложенной пулей. Движение Кейра ухитряется встретить другой удар, не такой подлый, безоружный, но достаточно сильный, чтобы парень согнулся пополам. Досточтимый Лорн, настоящий военный трибун — в жёлтом свете масляных ламп, в отблесках факелов его обнажённый торс кажется мускульным панцирем, редкая седина в чёрных волосах — нитями золота. Ещё миг, и он держит молодого воина в захвате.

— Где горит?

Давид с женой ухитряются даже на пожаре сохранять степенность! Странные они: днём, на пожар — с факелом. Стало ярко. Немайн прикрыла глаза рукой, заморгала, пытаясь прогнать заслонившие взор зелёные пятна.

Наконец, досточтимый начальник дорог разглядел немую сцену.

— Вижу, — сказал. — В глупой голове моей дочери. Аж пылает. Семнадцать лет. Самый жар. Я, значит, ей достойную партию ищу, человека с именем и чином, а ей невтерпёж! Бросается на шею дурню, у которого нет даже железного кольца!

Жрица уже поняла, что натворила что-то не то. повторять инструкцию сида не перестала. В таких случаях лучше поступить неправильно, чем никак.

— Молоко, яйца сырые, лекарь…

Жена Давида — Глэдис, кажется, — быстро кивнула и бросилась вниз. Видимо, за искомым.

— Холмовая дева говорит, что Туллу опоили, — встрял "член клуба", напяливая на лысину слетевший в суматохе колпак. — Ну и не всем же фурку таскать.

Жрица вспомнила. Железное кольцо носили легионеры, и то, кажется, после пяти лет службы. То есть Давид считает, что его дочь спуталась со штафиркой, который и в армии не отслужил. А ещё у римлян бывало, что без военной службы было вообще не сделать приличной карьеры. Бывало, впрочем, и наоборот, когда сенаторам запрещали служить в принципе, но Моридун-то ветеранский город.

Белобрысая, меж тем, рвалась к любимому.

— Не опоили. А просто по сердцу мне Кейр!

— Точно опоили! — радостно возразил начальник дорог. — Иначе с чего она так по этому бугаю сохнет? Мордашка у него не больно и смазливая, у большинства моих курьеров фигура получше и талия уже, да и поплечистей сыщем. А главное, мне зять умный нужен, раз уж старшая дочь родилась глупой. Вокруг же есть вполне приличные люди, с чином, с соображением, обходительные — не то, что этот.

Давид повернулся к Кейру. Ткнул в его сторону начальственным пальцем.

— Теперь ты, Кейр ап Вэйлин! Если б не старая дружба с твоим отцом, тебя бы уже пороли, распластав на сырой земле, по заднице, как мальчишку! К дому я тебя теперь близко не подпущу, это ясно.

— А это точно он приворот подсыпал? — спросил лысый.

— А кто ж?

— А кому хочется расстроить выгодную партию твоей дочери? Таких что, нет?

— Есть, — задумался Давид, — а Кейра что, и не наказывать никак?

— А если его тоже опоили? Видишь, как лютует!

— А ну-ка, благородная сида, взгляни на эту бесстыжую рожу! Не притворствует?

Жрица поняла: есть шанс, что агрессивную гору окончательно зафиксируют. Возможно, надолго. Торопливо выдала:

— Зрачки расширены, дыхание прерывистое, нездоровый цвет лица, испарина… За врачом послали?

Слово ”отравлен” она и не пыталась выговорить. Знала — внутренний цензор не пропустит. Впрочем, перечисления симптомов хватило.

— А ну-ка засуньте ему два пальца! — скомандовал лысоватый. Кейр дёргался и даже кусался, но с содержанием желудка ему пришлось расстаться.

— Тёплое молоко, сырые яйца, — вновь перечислила Немайн, причём Жрица с удивлением отметила в её — своём! — голосе явное злорадство, — лекаря… А я теперь могу только молиться.

***

Немайн юркнула в свою комнату, и только собралась захлопнуть дверь и скрипнуть засовом — увидела, как рядом с косяком присаживается её защитник.

— Лорн, — спросила, — ты что, спать не собираешься?

Он пожал плечами.

— Дрыхнуть на часах — плохая идея, а Давид пусть сколько хочет обижается, но тебя в его доме чуть не прибил его же гость. Ты просто не представляешь, какой это удар по репутации начальника дорожной службы.

— А ты...

— А я подверг доверившуюся мне деву опасности, привёл сюда. Мне тебя и защищать.

Жрица оценила. Вот чего не одобрила, так намерения сидеть на облицованном плиткой полу в тонких льняных штанах. В то время как в выделенной ей комнате — куча постельного белья, подушки, а в мешке отличное походное одеяло. Осталось устроить своего рыцаря поудобней. Да, рыцаря — у Лорна золотое кольцо с гравированным опалом на пальце, знак сословия всадников, обращаются к нему — ”досточтимый муж”, значит, выслужил персональный титул, старший для всаднического сословия.

Скорее всего, герои артуровского Круглого стола такими и были. Тем более рос и воспитывался Артур, по одной из версий, именно здесь.

Так что — похлопотала. Как раз вокруг всё и успокоилось. Туллу утащили мать и сёстры, для Кейра нашёлся доктор и пара дюжих молодцов, Давид ап Ллиувеллин неожиданно неуклюже извинился перед гостями, виновато поглядел на всадника-оружейника.

— Топай, — сказал ему Лорн. — Хотя нет. Как друг — постой на моём посту, пока я сбегаю к себе и натяну штаны.

Наконец, коридор окончательно опустел, а Лорн заглянул в свою комнату и вернулся не только в штанах, но и во вполне симпатичной синей тунике с расшитыми золотом красными аппликациями. Немайн отметила: вышивки на аппликациях профессиональные, выполнены явно привычной к типовому узору рукой. Покупное. Своих вышивальщиц в его доме, скорее всего, нет.

Немайн прекратила хлопоты и опустилась рядом с добровольным телохранителем.

— Сна ни в глазу. — пояснила. — Кроме того, я привыкла охранять себя сама, хотя забота мне приятна.

Сидели рядом, молчали. Сида пыталась привести мысли в порядок.

Факел в руках досточтимого начальника, ночные рубашки, полуодетые городские нобили… Все складывалось в стройную систему. Стоило чуть сосредоточиться — вспомнилось ”дневное” небо, как было, до звёздочки. Полярной звезды на нём не было. Северный конец оси мира проворачивался с другой стороны станции. Это значило: окно выходит на юг. Солнца на ярком небе нет. Плотной облачности, которая могла бы его закрыть, нет. Следовательно, на дворе ночь. Но небо-то почему светлое такое?

Ответ напрашивался сам собой: с ней опять сыграли шутку расовые преимущества эльфов. Видение в неполной темноте, обострённые зрение и слух.

Немайн пощупала свои уши. Шедевр! Не просто слышат, наводятся на шорохи. Зато зрение — ночное, как обещано, но тоннельное. Видно узкую полосу перед собой, зато подробно. Чуть что — шевели шеей. Ещё, как помнила Жрица, как эльфийке ей положены, в дополнение к профессиональному владению любимым оружием, навыки обращения с луком, коротким мечом и шпагой. Не так уж плохо, если подумать...

Под сильным тёплым боком думалось особенно хорошо.

— Если Давид так провинился, почему мы сидим тут, а не идём куда-то ещё? — спросила она. — Понимаю, добрые отношения, сохранение лица, но это же можно как-то с утра разрешить? Подарками обменяться, пива вместе выпить...

— Давид — друг, и всё бы понял. — сообщил Лорн. — Только, как думаешь, почему все его гости ночевать остались? У тебя уши хорошие. Прислушайся.

Жрица насторожила уши — уже совершенно привычно, будто выросла с такими. Повела головой по сторонам, точно старинный звукоулавливатель. И — поймала! Сразу за стенами станции, раздавался глуховатый стук, точно по мостовой бегала толпа великанов в деревянных башмаках.

— Ломовые телеги, — объяснил Лорн. — Днём слишком мешают людям. В Риме так тоже когда-то было. Пускать же телеги с окованными железом колёсами в город запретил ещё отец нынешнего короля-защитника. Мудр был старый Ноуи. Представь, как выглядела, а главное, гремела городская ночь до того.

Сида представила — и резко отвела оба уха назад, а уж как скривилась...

— Совсем не место для прогулок, а? К тому же мы с тобой не родственники, и если сопровождать честную деву по людным улицам для шапочного знакомого вполне прилично, то погружаться с ней в ночную темноту... Не поймут. Точней, поймут, но не так.

Будто вокруг не было ни ночи, ни темноты — для всех, кроме глазастой сиды. А ещё...

— А как справляются воительницы? У вас есть, я вчера на улицах видела...

Оказалось — и ночь, и темень не имеют значения на часах и в походе. Сестра по оружию — и есть сестра, и так до тех пор пока не окончится поход или дежурство.

— Твоя кольчуга — штандарт с надписью: ”Жениха не ищу”. Учти. Кто ж тебя знает, при исполнении ты или нет?

Улыбка у Лорна была чуть резковатая, и ямочки на щеках уже превращались в морщины, но своё очарование в ней было.

— Мне пока и не надо.

Голос сиды чуть дрогнул. Один раз Жрица уже дооткладывалась... С другой стороны, а делать-то что? Собственное тело подбрасывает сюрпризы. Уши и глаза — мелочь на фоне того, что при любой попытке произнести то, во что она не верит, горло перехватывает спазм? Обнимашки вообще пугают: воздействие на личность, мощное, как тяга атомного прямоточника. Кстати, если они хотя бы вполовину от этого отдают на другую сторону, то ведь те, кто с воплями: ”Околдовала!” потащат сиду на костёр, правы будут!

Похоже, что это всё — побочные эффекты от того, что у эльфов прописано в книге правил...

Печаль.

Сида пригорюнилась — и почувствовала, что её просто и незатейливо погладили её по голове, как маленькую девочку.

— Сколько тебе лет-то, чудо ушастое?

Жрице стало смешно и немножко жалко себя — такую, какой, в числе прочих, начиная от Творца и родителей, и заканчивая Сущностью, она сделала себя сама. Да-да, ”достаточно просто быть рядом”. Ответила честно — даже не вспомнив про стоящий в глотке детектор лжи.

— Сама не знаю. Триста семнадцать? Тридцать четыре? Девятнадцать, из них четыре можно не считать? А то и новорождённая...

Первый возраст — лунной эльфийки. Второй — конструктора звёздных кораблей. Новорожденная — та, кого сделали Сущности. А третий возраст откуда взялся? Как и фамилия — Флавия?

Лорн понял всё по-своему. И те варианты, которые не видел, попросту отмёл.

— По нашим понятиям в девятнадцать без четырёх — рановато замуж. Вот лет сто назад, после мора, тогда да, словно второе поветрие на всех нашло. Чуть не младенцев венчали, но сейчас всё обычным порядком...

Глава 6. ВЕЛИКОЛЕПНАЯ

Храни меня, мой талисман,

Храни меня во дни гоненья,

Во дни раскаянья, волненья:

Ты в день печали был мне дан...

Александр Пушкин

Моридун, также лагерь на Домициевой военной дороге

Пока одни спали, другие работали. В Моридуне и, больше того, прямо тут, в ”голове Грифона”, имелся врач. Не варварский знахарь, а именно врач старого, гиппократовского, типа — учёный и практик разом, способный на сущие чудеса в хирургии и неплохо владеющий общей практикой. Теории, на которых основывалась наука Амвросия, быть может, выглядели для обитателя иного века странными, но он лечил, а не калечил, счёт спасённым жизням вёл на сотни. Ночной подъём он счёл вполне житейским делом, но лекарства от любви не знал. О чем и сообщил сперва хозяевам.

Давид ап Ллиувеллин стиснул кулаки. Разжал. Повторил несколько раз. Жена скосила на него глаза. Спросила врача:

— Эмрис, — Глэдис вечно забывала латинизированные варианты имён, или — делала вид, что забывала. — Есть ли какой-то шанс, что это натворила она?

Врач покачал головой. Кто ”она” и что ”это” было ясно.

— Я не друид и не колдун. Я только скромный лекарь, мнящий себя философом.

— Ты самый начитанный человек которого я знаю. Неужели тебе не попадалось ничего...

Амвросий опустился в двойное кресло.

— Попадалось, — сообщил. — Причём как раз о такой, крещёной и не той самой. Держал в руках, гладил страницы, ощущал под пальцами прописанные тушью строки, вдыхал запах старого кодекса... Пожившие книги иногда восхитительно пахнут! Я даже и прочёл немного, после чего решил, что святоши-гаэлы слишком много заломили за то, чтобы переписать мне житие святой Бригиты.

— Она?

— Тоже говорила, что не та самая. Пиво варила хорошее. Вот её рецепт я выписал!

— А...

— А больше ничего полезного мне, как врачу, я в том кодексе не отыскал. Лечила Бригита, когда не молитвой — своей силой. А ещё отдыхом, добрым словом и добрым пивом. Хорошее пиво — тоже лекарство! И — тоже волшебство.

Посерьёзнел. Добавил.

— Что Кейр и Тулла друг на друга поглядывают, и давно, вы знаете. Что на пиру они пристроились бочок к бочку — не заметили? Ну вот вам и разжигание страсти. Добавьте немного хмеля — как раз, чтобы перестать помнить о том, что может быть потом, и думать только о том, чего хочется прямо сейчас... Вот и всё.

Ушёл к жене. Давид остался со своей. Ещё и дочери набежали, почти все. Вторая, Эйлет, осталась при старшей — и утешить, и так, на всякий случай. Остальные окружили отца семейства со всех сторон и щебетали, щебетали, щебетали.

Давид едва слышал, что ему говорят, а понимать не желал. Ему нужно было подумать.

На деле Кейр — неплохой парень. Даже неглупый — дураку общее поместье в управление не доверили бы, и дело он совсем не завалил, вилла приносила не меньше двух тысяч номисм дохода в год. Семья небедная, хотя её доля в той вилле — как бы не двадцатая часть, и деньги уходили отцу семейства, а не Кейру. Правда, содержание он получал хорошее, и надежный поставщик фуража и снеди на почтовые станции никогда не был бы лишним...

Беда была в том, что к дорожной службе Кейр не относился никаким боком. Семья тоже — славные люди, но служили исключительно в пехоте. Калиги. Бешеные строевики. Отец — первый гастат пятой когорты Второго Августова. Дед — инструктор-кампидоктор в отставке, дядя — центенарий одной из городских сотен, старший брат — декан постоянного состава. Звание всадника по отношению к ним звучало насмешкой, но золотые кольца мужчины этого рода выслуживали. У Кейра и железного пока нет, он только и нюхал, что обычные сборы. Ополченец. С другой стороны, какие его годы?

Уродись у Давида хоть один сын, никакой беды в таком зяте он бы не видел.

А так, вокруг его пяти дочерей кружили лучшие люди дорожной службы или их наследники. Не просто ухаживали — делали карьеру. Каждый и на службе из кожи вон лез, показывал, какой хороший ”досточтимый начальник дорог” может из него получиться! Рассчитывали, что Давид оставит место зятю, а Клотен Гулидиен не возразит, потому как и его должность стала в Диведе наследственной настолько, что деревенщина в холмах зовёт светлейшего сенатора, префекта Второго Августова легиона, защитника Западного берега и пожизненного префекта города Моридун Клотена Флавия Гулидиена попросту королём, будто он варвар какой-то.

Вот им Кейр-жених встанет поперёк горла. Можно, конечно, изобразить огорчение выбором дочери, исключить её из числа наследниц... Получится, что легионер-пехотинец рылом не вышел для важных должностей, и желает ли их он сам — дело третье. Пощёчину получит род войск. Ухудшится взаимодействие, чему Защитник совсем не будет счастлив. Тут как бы место и вовсе из семьи не ушло!

Голова и так гудела, а с утра ждал важный разговор с ушастой. Давиду стало уже не до хитростей, так что он в лоб спросит: зачем пришла? Послушает ответ, отправит ещё одного гонца к королю — скорее всего, он застанет Клотена уже в дороге. А потом вызовет Кейра, и вежливо, со всем достоинством откажет ему от дома. Чтобы в легионе не слишком ворчали — временно. Повод отличный: вздумал, горячая голова, на гостей с кулаками бросаться. Вот, пусть остынет.

Остальное — потом.

***

Настоящее утро оказалось чуть белёсым, словно мир растерял половину красок. Ванну сида всё-таки не спросила. Для того, чтобы ополоснуть лицо, хватило и бронзового тазика с тёплой водой. Нашлось и мыло, просто местные им по утрам не пользовались. Утреннее омовение — это не чистоты ради, это чтобы проснуться.

На этот раз Немайн рискнула обойтись без кольчуги, зато набросила на плечи плащ, чтобы число одёжек не уменьшилось. Теперь она знала — здесь их внимательно считают. Ещё новшеством стал перстень, перекочевавший с шеи на указательный палец левой руки. Cида видела, что местные норовят носить кольца-печати на среднем — от них, верно, и произошла игровая манера, но Сущность решила иначе — средний палец оказался толстоват. Почему так? Очередная раздражающая загадка.

Зато стало понятно, почему она обязательно нужна. Это у неё, у сиды, все смотрели на уши, а у людей поглядывают на руки. Печать, если есть, сразу показывает место в обществе. Золото — всадники. Золото и самоцвет с резьбой — те, кто выслужил личный, ненаследственный титул, примерно как будущее рыцарство. Железо — воины, что пока не удостоились золота. У правителя, который не король, а сенатор, печатка серебряная — именно потому, что он не всадник! Зато камень в перстне — крупный сапфир с камеей, изображающей профиль императора Константина. Не нынешнего Константинуса, а «того самого»: Первого, Великого, равноапостольного. С другой стороны, самая простая медная или даже оловянная печатка означает, что у человека, хотя бы, есть имущество, которое можно защитить восковым оттиском — если не дом, то хотя бы моряцкий сундучок. Или вот, мешок.

Прежде чем надеть перстень, Немайн его рассмотрела наново и внимательно. Металл — золото. Всадническое? Несмотря на массивность — работа тонкая, красный камень похож на настоящий, но может оказаться и искусной подделкой. Так получилось, что камни больше интересовали Жрицу не в украшениях, а в оптически системах, но, помня твёрдость и теплопроводность рубина, совсем нетрудно оценить их на глаз. Царапнуть камень ребром латунной монетки — если в кольце крашеный кварц, тем хуже для него. Согреть в руках — камень холодит пальцы, как не умеют стекляшки.

Испытание показало: рубин, или очень хорошо им притворяющаяся шпинель. В поздней античности эти камни не различали.

Камея была хороша: вырезана Богородица Одигитрия, вокруг зеркальные отражения букв: ”DnAvHeppav”. Вспомнилось кольцо старика-центуриона — или центенария? — на котором воинская часть и звание были указаны куда более понятно. Впрочем, теперь Немайн знала, что на печати может быть и личная монограмма, и просто узнаваемый рисунок. Так что кольцо, которое, кажется, означает принадлежность к титулованным, показывать было можно, а вот шлёпать оттиски там и тут — не стоило. Вот спросят: а что значит абракадабра вокруг картинки? А Немайн, во-первых, ещё не придумала, а во-вторых — не умеет врать...

С плащом пришлось немного повозиться, но — справилась. То ли игровой навык помог, то ли полузабытый опыт живых реконструкций, но всего со второй попытки он лёг на её плечи красиво и правильно. При этом левая рука оказалась целиком скрыта за складками. Как раз та, что с кольцом. Вот, оказывается, как выглядит инкогнито этих времён! Волосы под покрывало, левую руку в плащ — и шасть по городу! Стало жаль, что уши не признают капюшон: можно было бы хоть иногда изображать обычного человека...

Едва сида вышла из комнаты, как ей поклонилась девчонка в рабочем платье. На среднем пальце левой — простенькая медная печатка: буква «А». Значит, не рабыня и, скорее всего, грамотная.

— Досточтимый Давид просит благородную сиду оказать ему честь разговором наедине.

Девчонка выпрямилась и оказалась на полголовы выше. Привычно, но почему-то раздражало, словно это Немайн должна смотреть сверху вниз! Сида дёрнула ухом и кивнула.

Спокойно дойти не удалось.

— Госпожа Немайн! Постой!

Амвросий Аврелий, досточтимый муж, глава коллегии врачей гиппократовой школы, несолидно бежал, чуть придерживая полы торжественного одеяния. На пиру запомнился тем, что витиевато извинился за то, что не поверил слухам и явился к славному Давиду разоблачать шарлатанку, а не свидетельствовать о достоверности существования сидов.

— Ведь и я полагал твой народ сказкой, суеверием! Оказался неправ, и это — великолепно! Уши можно сделать из воска, а рыжих в Британии и Гибернии, как трески в океане. Но не подделать кисти рук! Женщина может стереть лицо и нарисовать другое, мужчина может зарасти бородой, заплыть жиром, покрыться шрамами, но череп не поменяет никогда! А кисти рук — истинное лицо!

— Не замечала… — Немайн принялась рассматривать правую кисть. Узенькая, гладенькая, цепкая. Скорее для гитары, чем для рояля. Скорее для пощёчин, чем для ласк. Но — нечеловеческая?

Амвросий между тем обежал сиду кругом.

— На пиру я не заметил, что у тебя в шее девять позвонков! — сообщил радостно. — Не семь, как у людей. Это — прекрасно! А глаза… Прелесть! Я обязательно должен тебя осмотреть и описать! Как жаль, что преосвященный Исидор не дожил... С какой радостью он бы дополнил свои ”Этимологии”!

Каким образом она, живое существо из плоти и крови, относится к лингвистике, Немайн не поняла. Ну, разве что тем, что опять болтает на классической латыни, будто так и надо. Насчёт осмотра и описания она даже была согласна. Стоило бы провести хоть какие-то тесты, анализы, понять, что такое сида вообще — потому что из-за побочных эффектов творение Сущности оказалось совсем не каноничной лунной эльфийкой... Что до научного описания — пусть будет. Главное, чтобы в какой-нибудь средневековый бестиарий не определили.

Только собралась договориться о визите, как врач-учёный снова взорвался словами.

— Кстати, отчего ты вообще решила, что эти двое отравлены?! По-моему, обычное взаимное влечение. По крайней мере, следов известных мне приворотных зелий, могущих хоть как-то повредить организму, я не обнаружил. Хотя и вреда от прописанного тобой лечения — тоже. Тем не менее, вынужден признать его неэффективным. Любовь вылечить нельзя!

— Симптомы любви слишком похожи на симптомы отравы.

Немайн развела руками, и левая кисть выскользнула из-под плаща. Печатка блеснула обещанием будущих рубиновых лазеров.

Досточтимый — и любознательный — врач застыл на месте, осекшись на полуслове.

Теперь уже сида подошла поближе, помахала у него перед лицом ладошкой. Правой, на которой не было никаких колец. Амвросий на движение реагировал, но молчал. Спросил вдруг:

— Великолепная, я был слишком назойлив?

— Разве что самую чуточку: сейчас я спешу к начальнику дорог. Но я обязательно загляну к вам в коллегию, сегодня же, только попозже!

Помимо прочего, пусть врач и правда немного увлёкся, он хотя бы догадался загладить вину комплиментом.

***

Послание от досточтимого начальника дорог Защитник Диведа читал, как и всегда, пропустив приветствия, титулования и славословия. У Давида на службе есть дама-аккуратистка, у которой выходит особенно красивый и чёткий унциал. Она и готовит для начальника дорог шапки писем, а заодно процарапывает на папирусе строчки, вдоль которых тот и карябает свои неровные буковки. Клотен попытался переманить педантичную актуарию к себе в свиту, но наткнулся на категорический отказ: мать троих детей не собиралась менять спокойную службу на кочевую жизнь. Свита светлейшего префекта, мол, если не в походе, так при учебном лагере — так что, её деткам сиротами расти при живой матери? Отец ведь то дренаж где-то чинит, то мост подновляет, то новый участок дороги мостит. А кто в этом виноват? Клотен Флавий Гулидиен, больше некому. Именно он щедро раздаёт свинцовые — со следами серебра! — денарии тем, кто рубит просеки, копает насыпи и дренажные канавы на обочинах, кто укрепляет грунтовые дороги щебнем — видали ли вы, во что превращается грунтовка после недели дождей — и колёс легионного обоза?

Так виноват ли Клотен в том, что прадеды построили военные тракты, а весь товар таскали морем? Дешевле и проще было привезти ту же железную руду из Британии-первой, да даже обычная репа в Моридун прибывала на барках из Галлии: там она, видите ли, слаще. Верней же, привести большой корабль даже сквозь бури было дешевле, чем тянуть воловьи упряжки, пусть и по самой шёлковой дороге.

Теперь нет ни той Британии, ни Галлии, ни Испании. Есть саксы, франки, готы. Что ни год, приходится придумывать, чем заместить выбывший товар и доход от пресекшегося торгового пути. Отцу Клотена пришлось оправдывать своё имя — Ноуи он на ирландский манер, но на латыни — Ной. При нём волны варварского потопа снова принялись смывать остатки римского мира. Императорская Испания ушла на дно двадцать лет назад, Сирия и Египет, захлёстнутые при отце персидским нашествием, ненадолго всплыли, чтобы снова исчезнуть в пучине арабского завоевания.

Исчезали, одно за другим, провинции, цивитаты, а то и королевства тех, кто когда-то и позвал на остров варваров — саксов ли, бесштанных ли северян из-за Вала.

Отец делал что мог. Вместо руды из павшей Нервии Глевы, которую варвары уже переобозвали Глостером, начал разработку более бедной, но своей, в окрестностях Красного города. Деньги, что приходили от северных и восточных «королевств», заменил налогом от торговли вразнос. В холмах вокруг города, люди, привыкшие втридорога покупать в счёт урожая и приплода скотины изделия мастеровых, живших при поместьях крупных землевладельцев, распробовали массовый городской товар. Не сказать, чтобы местные, скажем, кузнецы, были плохи — зачастую, как раз, хороши, но там, где кустарю-одиночке приходится неделю шоркать заготовкой о точильный камень, механика фабрики справляется с той же работой за полдня. Сколько ни называй хутор виллой, сколько ни украшай полы мозаикой, деревенские умельцы просто не могут соперничать с организованными фабриками.

Незадолго до смерти Ноуи вытащил сына на конную прогулку. Обвёл рукой окрестные холмы.

— Здесь наша гора Арарат. Запомни, сын — даже если придут последние дни, и, как говорит Откровение, в океане варварства и ереси останется одна скала с десятью тысячами праведников — эта скала должна быть одной из наших рыжих скал. Ну, а если переменит Господь германцев и агарян... Рука у тебя твёрдая.

Вот уже год, как почётное рабство государственного управления рухнуло на плечи Клотена, и африканский дромон, ангел моря, взмахивая крыльями вёсельных рядов, принёс очередное подтверждение званий и титулов повелителя небольшой самоуправляющейся провинции на далёком западе известного мира. Посланник экзарха Африки, вручивший грамоты, всячески намекал, что за соответствующее подношение берётся возвысить префекта Клотена Флавия до дукса или даже комита, а его «светлейший» сенаторский род — до «светлейшего и сиятельного», высшего ранга, который не связан с необходимостью безвылазно торчать в Сенате.

Не то, чтобы возвышение над прочими вождями Валентии не стоило нескольких пудов золота, и не то, чтобы Защитник Западного берега не мог столько собрать... Он просто не посмел забрать металл из оборота.

Меньше монет на рынке — каждая стоит дороже. Дороже монета — заморские купцы возьмут больше товара за те же деньги. Уйдёт с рынка товар — поднимутся цены, уже в его, Клотена, свинцовых денариях. Поднимутся цены — обесценится плата солдатам. Что происходит с правителями, которые урезают или задерживают плату войску, известно.

Вот и думай: это экзарх решил разок хорошо скупиться ценой уничтожения старого торгового партнёра, или просто прислал послом жадного идиота?

Поди знай.

Так Клотен остался простым пожизненным префектом и провинциальным сенатором низшего ранга. Вроде бы ничего не поменялось, а чувство, будто разжаловали. Лекарство от подобного известно издревле: ничто так не возвращает уверенность правителю, как мерный топот проходящих центурий!

Легион у Клотена был один, зато с историей, традицией — и, по меркам измельчавших времён, полнокровный.

Второй Августов, младший — старший тоже здравствует, но в Городе Легиона, которому и подарил название. Двенадцать центурий постоянного состава, причём никаких новомодных лёгких ланциариев и скутатов - старая добрая линейная пехота. Среди них спинной хребет армии, да и государства — две с половиной сотни офицеров и ветеранов-инструкторов. Силища, к которой следует непременно проявлять личное внимание и заботу.

Только сердце успокоилось — новости из столицы. Туда, оказывается, явились фэйри!

Первой мыслью было недостойное подозрение, что италийские попы настолько охмурили умного и несуеверного Давида ап Ллиувеллина, что он рехнулся и видит нечистого под собственной кроватью. Второй, реалистичной — что какая-то сволочь спёрла бланк с заполненной актуарией шапкой — у неё всегда есть запас на случай если дитё приболеет или ещё какая напасть помешает ей быть на службе. Потом сволочь научилась подделывать почерк Давида — он не слишком и страшный, у половины коллегии целителей хуже — и теперь шутки шутит! Третьей мыслью Клотен возблагодарил Спасителя и Пресвятую деву, что неведомый трикстер портит ему настроение дурацкими письмами, а не отзывает дорожные патрули с какого-нибудь направления, чтобы разбойники ограбили купцов и почтовиков.

Даже Робин Добрый Малый вспомнился, и слухи, что этот весельчак — наполовину сид. Тогда префект окончательно решил, что пойманного пакостника стоит всего-то навсего слегка выпороть, проказа детская, по ней и кара. Тут и пришло второе письмо.

В нём шутками уже не пахло. Ушастое нечто шастало по Моридуну, как по собственному тулмену, устраивало диспуты с римскими клириками, заказывало оружие и инспектировало мастерские, как будто свои собственные, а не государственные.

Клотен понял: надо ехать. Не на ночь глядя, чтобы своротить в торопливой скачке голову то ли из-за холмовой волшбы, то ли от собственной глупости, а утром. Не торопясь, с эскортом из всех конных, кто пожелает присоединиться.

Захотели все. Трибун, оставленный в лагере за старшего, вслух проклинал судьбу. Остальные шутили и балагурили. Клотен же главный, вот пусть у него голова и болит, а господам всадникам да будет весело и интересно!

Только собрался лечь спать — третий курьер летит во весь опор. Защитник Диведа вздохнул, задавил рвущееся с уст богохульство и распечатал депешу.

Прочёл, хмыкнул, и отправился почивать. Заснул быстро, отдохнул хорошо. Поднимаясь в седло, подмигнул свитским.

— Господа всадники! Наша гостья, оказывается, воспитана на константинопольский манер, хотя и склонна пренебрегать свежими модами. Так что — приказываю вести себя прилично, не забывать про омовение рук перед едой, сморкаться не в рукав, а в специально для этого выдаваемый платок...

К конскому ржанию присоединилось человеческое.

— Чего смеётесь, кентавры? Давид со всей городской верхушкой страдают от того, что на фоне холмовой девы их жёны и дочери смотрятся крестьянками. Жадные, наглые, болтливые и неутончённые. А мы тут вообще грубая солдатня, сапоги...

Тут главное: ”мы”. Ни в коем случае нельзя показать, что вождь изнежен или склонен к лишним мудрствованиям. Власти это пока угрожать не будет, но породит в душах всадников лишнее сомнение, и служить они будут немного хуже. А ведь у Клотена и так есть один недостаток, одна зазубрина на их безусловной верности: он молод, моложе всех старших командиров.

Полёт вдоль дороги прекрасен. По обочине — чтобы поберечь копыта скакунов. Впереди скачут дозорные, и их рожок кричит, чтобы проезжие освобождали путь, а сами высокие путники — не волновались о безопасности. Защитник торопится в лелеемый им город, потому что там случилось нечто, требующее понимания. Лёгкий ветер размахивает ветвями деревьев. Дорога — место встреч, и то, что дозор перехватил ещё одного курьера — правильно не только потому, что Давид ап Ллиувеллин знает своё дело.

Четвёртое послание Клотен читал в седле.

— Всё как должно, — сказал в ответ на вопрошающие взгляды своих людей.

Всё внезапно и непостижимо — до тех пор, пока он не явится в город. Такие события тоже должны происходить — иначе мир будет не больше, чем механической игрушкой. Иначе городам и странам будут не нужны правители, разве что в качестве раззолоченных украшений, вроде крестов, которые устраивают на коньках сводчатых крыш жители его Моридуна.

***

Завтрак оказался слишком лёгким, и не потому, что ничего не предложили — потому, что выбрать было нечего. Вокруг стола раз-другой обошёл общий котёл, который на сей раз сняли не с огня, а с ледника. Внутри, залитые густейшей белой массой, были, кажется, отварные овощи. Свёклу и огурцы Немайн, во всяком случае, узнала. Наверняка салатик был вполне съедобен, а то и очень вкусен, но есть из посуды, куда все гости по-очереди суют свои ложки? Вчера, на пиру, кроме одуряюще вкусно пахнущих супов, которые она тоже пропустила, много чего подавали кусками, которые можно было просто взять с общего блюда, не обмениваясь микрофлорой с десятком ртов. С утра обжираться не полагалось, а потому сиде достался лишь небольшой кусок хлеба, залитого расплавом из сыра, смешанного с луковой поджаркой, да чаша с холодной и очень вкусной водой.

Что ж, воду она и похвалила, чем неожиданно угодила сотрапезникам. Оказывается, вода из дождевой цистерны, пропущенная через известняковый фильтр, здесь ценится куда выше водопроводной, и в ”Голове Грифона” она своя.

Разговор с Давидом остался позади. Сиде разрешили хорошенько познакомиться с городом и делами, которые в нём есть, прежде чем принимать окончательное решение, кто она здесь. Гостья ли, явившаяся сделать свои холмовые дела и исчезнуть, как иноземный купец исчезает за холмом моря вместе со своим кораблём? Добрая ли соседка, вроде фермеров с холмов и живущих на виллах помещиков, которые наведываются за городским товаром и новостями, но сами — даже не отрезанные ломти, куски отдельные? Или, всё-таки, гражданка, у которой есть место в ежедневных трудах и радостях, место внутри стен и место на стенах?

Немайн дали время продумать своё будущее — немного, но достаточно. Теперь следовало решить, к кому заглянуть сначала?

Зарабатывать в городе деньги можно только вместе со своей коллегией.

Вот тратить — сколько угодно, многие окрестные помещики и ветераны, проживающие выходную выплату, так и поступают. Ещё можно вести домашнее хозяйство, прясть, ткать и вышивать — для себя. Вязать носки. А ещё — ковырять в носу!

Коллегий в городе оказалось много, но вступить в любую не получилось бы: не пускало золотое кольцо. ”Низким” коллегиям можно было покровительствовать, помогать малым людям в их бедах, участвовать в их праздниках, опираться на их силу. Нельзя заниматься недостойным ремеслом, и не только марать собственные руки, но и извлекать прибыль.

Безусловно благородным считалось жить с земли. Коллегии поставщиков продовольствия, конезаводчиков, ското— и зерноторговцев были вполне благородными, но, во-первых, не совсем городскими, а во-вторых, внезапно, не самыми высокопоставленными. Коллегия навикуляриев — то есть, заморской торговли, числилась выше всех всадников. Владельцы и капитаны пузатых кораблей, какие здесь почитались огромными... Немайн видала их мачты, не достающие до зубцов городских укреплений. Деревянные скорлупки с железными людьми, водители которых стоят выше прочих всадников.

Их магистр был в городе — возраст превратил бывалого морехода в берегового адмирала. Он, хотя не застал вчерашний пир, заявился в ”Голову” с самого утра, посмотреть на диковину. Начальник дорог не стал ему отказывать, пригласил в кабинет — где тот и напоролся... Нет, не острые уши, как ждала Немайн, не на колечко, как ждал Давид. На плащ.

Всё ещё острый глаз бывалого торговца увидел вещь, которую, безусловно, сделать в человеческих силах — только непонятно, кто, где, как ухитрился — и в какую цену. Зато понятно, зачем нужна одежда, которая меняет цвет в зависимости от направления ворсинок на плотной шерстяной ткани. Стоит провести рукой вниз — плащ становится зелёным, вверх — серым. Если хочется, можно сделать его полосатым, пятнистым...

— Он у меня один, — призналась сида, — и я не знаю, где взять ещё.

— О великолепная! Если узнаешь, — сказал навикулярий, — знай, что я смогу пристроить такие по цене изделий императорских шёлковых мануфактур.

Немайн сомневалась, что Сущность заинтересует такая торговля, но кивнула. Разговор свернул на дело, и стало ясно, что с мореходами стоит дружить, но и только. Вложиться, купить долю в корабле и грузе — конечно, можно, так поступали даже некоторые императрицы, и коллегия гордится такими патронессами. Сейчас тоже такая есть, хоть и не императрица, зато дочь экзарха Африки — а это ещё и склады в Карфагене, и Утике, и Цезарее Мавританской... И добрые отношения с правителем! Тут магистр показал левую руку, на мизинце которой сверкнула печатка с изумрудом. Узор на ней был, пожалуй, даже тоньше, чем на камне Немайн — камень не высверлили, а изящно отгравировали.

Значит, самая верхушка всаднического сословия, вхожая в более высокие сферы обозначает себя драгоценным камнем? Немайн прикинула социальный статус Жрицы в двадцать первом веке. Получалось, пожалуй, сравнимо.

С главой навикуляриев они сошлись в совершеннейшем согласии, что водить корабли — занятие благородное, но совершенно не женское, ушастые сиды и оборотистые капитаны друг друга очень уважают, корабли холмовой деве с удовольствием покажут и за честную плату — четыре процента стоимости груза, либо такая же доля самого груза! — отвезут по её слову что угодно куда угодно.

— А если, к примеру, спустить что из верховьев Тауи? — поинтересовалась Немайн.

— Это не к нам, — отмахнулся магистр. — Это к ”низким”: водникам, лодочникам и плотогонам. Три вида совершенно разных людей...

Сказал так, словно имел в виду псоглавцев, блеммиев с лицом на груди и антиподов, у которых ноги прикреплены к туловищу задом наперёд. А сухопутные для него тогда кто? У сиды, словно отвечая на невысказанный вопрос, дёрнулось ухо.

Глава 7. ПОРФИРОВАЯ ВАННА

Далёко отступило море,

И розы оцепили вал,

Чтоб спящий в гробе Теодорих

О буре жизни не мечтал.

Александр Блок

Коллегий в Моридуне оказалось много, но пригласить в гости холмовую деву решились не все. Диспут на форуме разделил горожан. Ещё вчера все были готовы поддержать пусть даже нечисть, но свою, против освящённых саном, но чужаков.

С утра вновь поползли слухи — например, что дьявольское ушастое отродье явилось в город, чтобы оставить его без причастия. Кое-кто говорил, что Немайн — имя гаэльское, и что сида, конечно, заодно с рассорившимися с Защитником монахами, а счёты с ними были не только у Клотена Гулидиена. Монастырь активно двигал локтями, забирал под себя землю и торговлю. Соперничать с ним было тяжко. Налог? Какой налог со святых людей? Бойцы в войско? Никак не возможно, дело монаха молиться. Не идёшь навстречу в смиренной просьбе? Торгуешься? Значит, великий грешник...

Многим, очень многим десятина в пользу римской апостольской церкви казалась куда меньшим злом.

Вот и вышло, что на долю Немайн выпали приглашения от записных храбрецов, профессиональных рационалистов, яростных патриотов, и тех, кого тронуть не посмеют никак и ни при каких обстоятельствах. Не помогли даже последовательные превращения ушастой холмовой из волшебного существа в единоверную соотечественницу и благородную римлянку. О последнем, впрочем, пока мало кто знал.

Четыре коллегии, и приглашение от главы пятой, как от частного лица.

Давид, сообщая дурные вести, с интересом ждал реакции не столько сиды, сколько носительницы печати с рубином. Благородная дева ненадолго задумалась, после чего спокойно расставила приоритеты.

— Сначала вигилы. Потом нанесу визит досточтимой Элейн, поболтаем. Потом механики. К ним я просто не могу не заглянуть! Потом оружейники. Под конец — врачи. Последние две — даже если потом пойду искать себе другой город.

Начальник дорог кивнул — мол, распоряжусь. Поинтересовался, почему так. Получил в ответ список приоритетов:

— Закон. Общее мнение. После этого — решаю, уходить или оставаться. Если остаюсь: сырьё, разработка и производство, ну и здоровье — моё и моих людей. Если ухожу — нужно поблагодарить друга и поговорить с мудрыми людьми.

Подумать только, час назад начальник дорог ещё смел предполагать, что эта дама вылезла из волшебного холма! Теперь он не знает, что и думать, зато ни капельки не удивлён. Волшебное существо с такой печатью вовсе не подобно волшебному существу без печати.

Осталась мелочь — разослать гонцов с уведомлениями. В четыре здания коллегий, один частный дом и — главное — в резиденцию Защитника.

***

Когда Клотен Гулидиен объявил свите, что сопровождать сиду-с-кольцом по городу будет кто-то один, а остальным придётся не то, что смотреть со стороны, а вообще сидеть в резиденции, господа всадники пригорюнились. Одно дело — участвовать в ристалище или колесничной гонке, другое — следить за ней с трибун, и вовсе третье — ждать, пока явится счастливый очевидец интересного и расскажет историю.

Приказ светлейшего не обсуждали, всадники, верные, но любознательные, обдумывали выполнение. Те, кто достиг хотя бы титула «достославного», предложили назначить сопровождающим человека заслуженного, такой лучше представит государство, лучше разрешит затруднения на местах, лучше расскажет о виденном.

Иные, способные похвалиться лишь долгой службой без особых заслуг, замечали, что нужен, скорее, человек в возрасте, умеющий ладить со взрослыми дочерьми, которого холмовая дева не слишком бы опасалась.

Бывшие скорей витязями, чем командирами, ратовали за то, чтобы устроить состязание — раз уж дело завидное, пусть послужит призом.

Наконец, не выделившиеся ничем примечательным, настаивали, что бросить жребий — быстро, просто и благочестиво, ибо отдаёт решение на волю Господа.

Клотен выслушал своих ближников, словно отец малых детей, спорящих за игрушку. Знал — как делят игрушку, при случае будут делить и государство, потому нельзя им позволить сыграть в такую игру. Больше того — нужно наказать само стремление достать что-то важное, соперничая друг с другом.

Тем важней было всем уделить внимание — и чтобы никто не был обижен, и чтобы всякий показал, что у него на уме. Тех, кто не поощрял соперничества, Клотен похвалил.

— Бросить жребий, и верно, дело недолгое и никому необидное, сказал он. — Ошибка ваша лишь в том, что метод этот применять можно и нужно тогда, когда и впрямь всё равно, кто сделает дело, а у нас случай не тот. Опять же — Господь не для того дал нам разум, чтобы мы подменяли его игральной костью. Глядишь, обидится Вседержитель и попустит определить результат старой слепой Тюхэ, а то и пробегающему мимо чертёнку... Что до тех, кто предложил оставить дело высшим чинам — они забывают, что выбрать среди них трудно, ибо каждый из них в чём-то лучший, но никак не в сопровождении по городу подобных нашей гостье.

Он недолго помолчал, давая время не только услышать себя, но и понять.

— Потому я сделаю вот так!

Палец короля, окончательный и не подлежащий обжалованию, ткнул в достославную Вивиан верх Лаврин. Защитник со страхом ждал общего разочарованного выдоха, но, по счастью, не дождался. Его всадники, всё-таки, не глупы — просто они себя не забывают, а учить их не забывать и общий интерес — забота вождя. Как легко и красиво с этим справлялся его отец!

— Я не обязан объяснять свой выбор, — сказал Клотен, — но на этот раз сделаю это. Во-первых, на фоне печати с рубиновой камеей разница между «достославными» и «досточтимыми» невелика.

Тут он словно невзначай показал собственное кольцо, сенаторское. Продолжил:

— Во-вторых, Вивиана Деция Сагиттария, если вы не заметили, молодая незамужняя девушка. Примерно это мы можем сказать о нашей гостье — судя по тому, как она выглядит, и по тому, что у неё на руках нет иных колец, кроме личной печати. В любом случае, одна женщина может поделиться с другой несколько большим, чем с мужчиной. И да, Вивиан, я прошу тебя — когда дело дойдёт до коллегии врачей, пройти все те же процедуры, что и Флавия Немайн, и по возможности — вместе с ней.

— Она всё равно расскажет не всё!

— Боюсь, светлейший Клотен, я смогу рассказать не всё.

Весёлый всадник, чья сила в меткой стрельбе, а не в уме, и дева-воительница откликнулись почти хором. Переглянулись — и покраснел отчего-то парень.

Защитник же был доволен: по крайней мере его амазонка понимает, что её всадническая честь — не между ног, и не готова на подлость сразу и без уговоров. Клотен знал: будет надо, он сможет уговорить её и на бурную ночку в постели, и на пересказ девичьих тайн всех подруг и знакомых. Только зачем? Готовых на всё развратниц и подлюк и так слишком много, чтобы создавать ещё одну, ломая хорошую девочку... римлянку и солдата, как говорит она о себе сама. Это всё равно, что размолоть камею из его перстня ради того, чтобы получить немного абразивного порошка.

— Мне не надо, чтобы Вивиан рассказала всё, — объяснил Клотен. — Мне надо, чтобы она поняла как можно больше, и рассказала достаточно, что можно сделать, не вредя ничьей чести. Ну и, напоследок. Если бы я предпочёл ей, скажем, «досточтимых», начался бы новый спор, уже между ними. Я не желаю раздоров между вами, и потому отдаю эту службу достославной Вивиан, которая, надеюсь, со временем пополнит число моих «досточтимых».

Глаза Вивиан полыхнули таким огнём, что Клотену пришлось себе напомнить о другой воительнице, такой же яркой, только ещё более обжигающей. Он уже любит, раз и навеки — а прекрасная всадница... Она просто похожа на его возлюбленную, Кейндрих верх Риваллон.

***

Она вылетела из ворот дворца первого префекта, словно птица из клетки — не веря, что вырвалась на свободу улиц, словно героиня песни после испытаний: без коня, без приросшей, казалось, к телу чешуи, без токсофаретры с дремлющими в ожидании полёта стрелами. Как она привыкла к тому, что даже ”оденься красиво” значит не забыть пристегнуть к портупее единственный фалер, набросить новенький, "львиного цвета", плащ поверх доспеха, да особенно ярко начистить латунные чешуйки своей узорчатой брони!

Теперь, когда понадобилось нарядное платье, выяснилось: их у Вивианы два. Зелёное, почти не ношеное, вышитое младшими сёстрами в четыре цвета и восемь рук, и второе, на подмену, о котором не стоит и говорить. Вот и выходит, что Форум слепо и равнодушно поглядывает на обычную девушку средней наружности сотнями почти безразличных глаз.

Быть любимым украшением конвоя Защитника Западного Берега почётно и, больше того, интересно. Когда Флавий Гулидиен ведёт суд в холмах — кто стоит у него за плечом? Когда Флавий Гулидиен объезжает войска — кто скачет сразу за телохранителями? Когда он спорит с городским советом, принимает послов, охотится, беседует с мудрецами — всегда и непременно рядом нужна гордость, и, главное, краса конвоя, всадница Вивиан. Букву ”а” на конце римского имени потомки деметов и гаэлов успели куда-то потерять — и не отдают!

Когда Защитника слишком много, от него устаёшь. Особенно от того, что приходится напоминать себе, что симпатичный юноша, на фоне которого все прочие лучшие люди королевства — усердные, но недалёкие слуги, не твой и твоим быть не может. Сенаторское кольцо — прах, крестьянки рождают наследников царств не хуже, чем принцессы. Беда в том, что Защитник, даже когда смотрит на Вивиану — видит другую, далёкую. Иной раз мечталось: вот приедет его королева из плоти и крови, тогда можно будет помериться... Чем? Кейндрих — почти такая же, как Вивиана, только лучше. Красивей. Богаче. Образованней. Она даже из лука стреляет дальше и точней! Она добрей и благородней — в позапрошлом году сама помогала крепить на перевязи возможной соперницы фалер с изображением козерога — за то, что хорошо хранила её жениха в очередной сече с Хвикке в холмах близ Крепости Легиона.

Могла себе позволить. Клотен на ней женился бы, будь та отродьем крокодилов, а не принцессой, совершенной настолько, что плюнуть хочется. Соединить два государства не войной, а свадьбой — случай редкий, даже драгоценный. Вивиана слушала из-за плеча повелителя достаточно речей, чтобы понимать: дело даже не в лесе, мёде и прославленных стрелках Брихейниога. Дело в том, чтобы обратить распад, начать, пусть понемногу, по крохам, собирать земли. Сначала, вот, Западный Берег — Дивед-то, надо признать, только кусочек владений, которые записаны за Защитниками в старых императорских разрядных списках. Потом, глядишь, соберётся вся Валентия, весь британский диоцез, вся Империя... Вивиана горда стоять возле начала великого дела, дела на столетия, только ей грустно, что её судьба — стоять за плечом великого человека, и украшать собой его охрану. Долго, сколько хватит сил — и красоты. Когда седины в волосах и морщин на лице станет достаточно много, придётся уйти — в сече, в набеге, в случайной стычке. Хорошо, если удастся совершить подвиг — дольше будут помнить, больше песен споют...

Сама не заметила, как радость от интересного задания и возможности сбежать от двора Защитника, превратилась в печаль от придуманной себе судьбы. Сама не заметила, как дошагала от дворца до предместья. Вот и ”Голова Грифона”, оплот досточтимого начальника дорог. Здесь её знают достаточно хорошо, чтобы узнать и без доспеха.

Знакомый пол непривычно звонко стучит под башмачками, знакомый поворот заканчивается ударом в бок — чем-то тяжёлым, мягким, быстрым, живым.

Всё-таки у Давида ап Ллиувеллина слишком большой дом: ни стражи, ни слуг не хватает, чтобы призвать девочку-подростка вести себя прилично. Теперь, сколько ни отряхивайся, верхнее платье не станет свежим.

— Я опаздываю и тороплюсь, — сообщил живой снаряд, словно это всё объясняло и извиняло.

Эта про стряхнуть пыль и не думала. Как встала на ноги — рванула дальше.

— Стой! Куда?!

Разве ухватишь за рукав ветер? Разве всадники Диведа не могут его догнать?

Увы, в переходах ”Головы Грифона” случилась обычная для ипподрома интрига, когда тяжёлая колесница соревнуется с лёгкой. Наглая чернявая девчонка отлично набирает ход с места, в ней полно детской резвости, но ноги у неё короче, да и не учил её с отрочества суровый отец, на фоне которого самый суровый из кампидокторов легиона — ласковая нянюшка. Ноги у Вивиан длинней, дыхание сильней, казалось бы — десяток шагов по прямой, и орлица схватит галку! Только где их взять, прямые-то? А вот в повороты всадница вписывается хуже.

Слуги, стражники, важные люди — всем пришлось раздаваться в стороны и вжиматься в стены. Вслед летели слова, злые и не слишком. Кто собирался жаловаться Давиду. Кто — родителям. Кто просто не слишком грубо ругал дурами, кобылами и оторвами. Кто желал споткнуться. А кто-то, отшатнувшись, попросту качал головой:

— Расшибутся!

Верно, после одного из поворотов синяк на плече у Вивиан точно будет.

И когда, наконец, тяжкая лапа львицы всё-таки впилась в плечо добычи...

Распахнулась последняя дверь, и навстречу явилась она — огромноглазая, звероухая, с чуть укрощённым пожаром на голове. Флавия Немайн — не обознаешься.

Конечно, мелкая успела выпалить свою правду первой.

— Я от деда! А меня...

Вивиана поклонилась.

— Меня прислал король.

Сида шагнула назад. Уши чуть повернулись — одно чуть вниз, к черноволосой, другое вверх — ко всаднице. Она улыбнулась.

— Дамы, меня делить не стоит: если даже разорвать пополам, двух сид не получится всё равно.

Вивиана Деция слышала про рубиновую камею на пальце сиды, но только увидев кровавую каплю, осознала — изрядно поднадоевший, мудрый, ненаглядный и недоступный Клотен стал от неё ещё на одну бесконечность дальше.

С другой стороны... Она хотя бы могла вообразить лицо Кейндрих инген Риваллон, когда та поймёт, что у неё появилась новая соперница. Настоящая.

***

Стоит включить в свои планы других людей, как они идут кувырком. Не планы, нет. Что-что, а учитывать человеческий фактор Жрица умела. Немайн же после разговора с Давидом ощущала себя космическим кораблём, выбравшимся из гравитационной ямы: летишь, только что в звёзды не врезываясь, ни тебе сопротивления атмосферы, ни тебе поводка притяжения центральной массы, и даже опоры живому телу не нужно. Вместо неё — полные баки реактивной массы, и ты уже на полпути куда угодно. Теперь каждый шаг будет уменьшать её свободу, пока не поставит на жёсткие рельсы избранной траектории. Потому он, каждый шаг, должен быть выверен и сделан вовремя.

Например, нужно позволить коллегии вигилов приготовиться к встрече — собраться, хотя бы. Немайн им не начальница, а только возможная патронесса, и ей совсем не нужно проверять готовность стражников и пожарных. Им положено просто посмотреть друг на друга, проверить, сможет ли она ужиться с такими вот людьми. Маленькими, но организованными. Коллегия означает, что входящие в неё люди содержат собственную штаб-квартиру — то есть гостиницу, столовую и кассу взаимопомощи. Ещё коллегиатам нужно, чтобы их шествие по улицам в дни праздников внушало гордость простым горожанам и опаску большим людям. Обидеть маленького человека — легко. Обидеть маленького человека из солидной коллегии — чревато. Особенно, если в числе коллегиатов — вигилы, разом полицейские и пожарные. Эти сами кого хочешь обидят, ну или устроят пирушку в час, когда будет гореть дом их обидчика. И ему ещё повезёт, если он не будет вопить изнутри!

Другое дело — экипаж. У них из-за отсутствия силы тяжести прилила кровь к голове, их вестибулярный аппарат не может понять где верх, где низ, возникает чувство оторванности от земли и затерянности в бесконечности или эйфория от безграничной свободы и ощущение сопричастности всему миру...

Вот стоят две девицы, одна догнала другую, но та, что на голову ниже и лет на десять младше, совершенно не собирается сдаваться. Даже смотрит — на сиду, не на поймавшую. Сверлит в упор двумя серебряными кружочками с живой искрой. Ангарат, дочь присяжного аргентария и магистра оружейников.

Вторая — незнакомка. Собрана, глядит исподлобья — сверху вниз это надо ещё исхитриться! — но чуточку вбок. Левой руки не видно, а Немайн уже так привыкла к подсказкам!

Они снова начинают говорить, и снова хором. Хотя их историю можно прочитать по их одежде, дыханию и жару, который, если его не смыть, через считанные часы превратится в запах.

— Вы должны меня сопровождать. — констатировала Немайн и резко спросила: — В таком виде?

Потом начала громко жаловаться на слуг, которых в огромном доме не сыскать днём с огнём, впрочем, не столько из их нерадивости, сколько из огромности особняка... Все нашлись, а давешняя служанка с печаткой, извиняясь, заметила, что вполне достаточно громко обозначить потребность в услугах — если почётная гостья дома, конечно, не испытывает всамделишного недовольства.

— Я всего лишь хочу привести в порядок... — Немайн скосилась на двоих бегуний. Пусть временно, да своих. — Нас.

Так они и познакомились с ванной в ”Голове Грифона” — скорее с небольшим бассейном, высеченным из египетского порфира. Отчего-то вспомнилось, что в похожей ванне похоронили остготского короля Теодориха, тогдашнего владыку Рима - пару самых приближённых римлян он казнил, а остальные дружно промолчали, когда готы решили, что монументальное сооружение - это королевский саркофаг. Но сначала... Да, сначала Немайн бодро перешагнула порог, вступила на узорчатые набортные плиты, чуть сощурилась на широченные окна, на потолок, из которого, сквозь тяжёлые переплёты, падали колонны солнечного света. Повернула голову на шум журчащей воды, сбегающей по ступенькам небольшого фонтана. Довернула ухо на похвальбу старшей спутницы:

— Тут хорошо... Я тут как-то отмокала после патруля...

Потом по ушам резанул чаячий крик, глаза выхватили в окне — мачты, палубы, борта, лебёдки, крюки, тюки, людей, исходящих потом в летней дневной работе, бочки, шершавые доски пристаней, камень набережной и слипов, по которым на берег втаскивали корабли поменьше.

Сердце сдавило тоской. Хотелось бежать — самой, подальше, и, наоборот, кого-то срочно спасать, вытаскивать, забирать с этой высоты над суетой... Времени вдруг стало недостаточно, даже эльфийских столетий. Особенно эльфийских столетий!

Во рту пересохло — не от вранья, но слова выдавились не легче.

— Это... Можно закрыть? — она повела рукой в сторону окна.

— Далеко же! От предместья нас закрывает первый этаж, а из порта ничего не разглядеть, — заявила старшая.

— Далеко... — протянула сида в ответ, после чего подробно описала одного из портовых грузчиков, молодого человека с обнажённым торсом, блестящим подсушенным обильным потом, плечистого, жилистого, с играющими от работы мышцами, с весёлой ухмылкой, которую тяжёлый труд не превратил пока ни в унылую мину, ни в злой оскал.

— Далеко... — повторила сида. — Для того чтобы пересчитать родинки и волоски на теле.

Зато натянуть верёвку и завесить половину окна простынями — быстро.

***

Сброшенную одежду утащили служанки — её следовало выколотить горячими железными прутьями. Вивиана краем глаза поглядывала на сиду — ничего у неё под платьем особенного не обнаружилось, кроме нечеловеческой красоты. Длинная выразительная шея, не спрятанная в нескольких слоях одежды, грациозный стан, невозможная белизна кожи, аккуратная грудь, которая не будет слишком топорщить одежду, разрушать пошлой телесностью образ подобия Божия... Художники так рисуют, на картинах и фресках, и то не всегда, а когда пытаются показать величие души — у святых, императоров или заказчиков, которым желают польстить! А у сиды всё своё. Оставалось расправить желающие опуститься плечи, задрать подбородок повыше да лезть отмокать.

Потому два завидущих взгляда Вивиана почуяла спиной — или, скорее, полтора. Мелкая дочь главного оружейника, кажется, ещё не решила, какой ей хотелось бы быть. Надмирным образом, который можно — хорошенько задрапировав! — поставить в церкви и молиться, или совершенно земной воительницей, не больно и красивой — но, безусловно, взрослой. Со всем, что требуется мужчинам не для платонического обожания.

Вивиана прикинула, что сказал бы по этому поводу Защитник. Получилось что-то вроде: ”Женщины редко видят красоту в зеркале или водной глади, чаще в соседке, знакомой, сестре. Ненавидят, не понимая, что отвергают прежде всего собственный образ. В этом трудность — женщин приходится учить любить себя, не маленькое ”я” внутри, спрятанное за тыльной стороной глаз, а всю себя, целиком, от нервной складки на лбу до ногтей пальцев ног. Ты знаешь, что многие недовольны пальцами ног?”

Говорить всё это командир должен был со спокойным и чуть озабоченным лицом, словно обсуждая неурожай ячменя в западных пределах...

Вивиана попробовала было с таким же спокойным и деловитым лицом доложить великолепной, кто она и зачем прислана.

— Стоп, — сказала сида. — Не тянись. Я сторонница порядка и субординации, но не в ванне же! В старые времена, говорят, императоры мылись в банях рядом с рабами и беседовали, как с равными...

В старые времена, если верить книге, которая есть у отца, императоры наряжались рабами и шастали по старому, первому Риму с дубьём, грабили прохожих, лупцевали вигилов, а добычу продавали прямо во дворце. Да, ещё отправляли христиан ко львам. В менее давние времена за один взгляд на священное тело императора могли и голову снести.

Увы, в полном согласии с трудами Платона и Аристотеля, объявление демократии немедля привело к падению нравов — в масштабах большой порфировой ванны. Ангарат, оса несносная, немедленно принялась жужжать, жалить...

— Вивиан, а пока ты отмокала после патруля, тебя хорошо рассмотрели морские сиды? Ну, кроме родинок и волосков на теле?

...и булькать.

Ухватиться правой рукой за чёрную гриву да макнуть поглубже оказалось недолго. Не отпуская, приподнять, дать вдохнуть. Спросить:

— Будешь про меня гадости говорить?

Не услышав ответа, Вивиан окунула мелкую обидчицу снова... Так заканчивается демократия.

Тут опора — гладкая, мокрая, скользкая — рванулась из под ног вбок, по левой руке что-то слегка стукнуло — так, что пальцы разжались, и Вивиана сама погрузилась в воду с головой. Вынырнув, увидела напротив очень сердитые совиные глазищи.

— Не сметь. Трогать. Ребёнка. — отрезала сида. — Учить нужно. Наказывать можно. Бить и топить — нельзя.

Так в ванне закончился период военно-аристократического правления.

Сида развернулась к мелкой.

— Теперь ты. Желаешь после ванны отправиться к отцу, объяснять, что для его задания ты не подходишь, потому что слишком маленькая?

— Нет!

Вивиана кивнула. Ангарат — гордячка.

— Тогда сейчас сама вымоешь свой грязный рот мылом. И всё, будем считать, очистилась. Так, что ещё... Вивиана, не прикусывай губу. Наша ядовитая девчонка — несносная, но хорошая. Почему? Потому, что вывалила тебе все гадости в лоб раньше, чем они расползлись бы по городу. Думаешь, у стен мыльни нет ушей? Ангарат сейчас фыркает пузырями и полощет рот не потому, что сказала тебе неприятное, а потому, что постаралась сделать это побольней. А теперь слушай: сидов-мужчин в порту наверняка не было, а если и были, то...

Немайн осеклась. Вивиан аж поёжилась — настолько цепким и сосредоточенным стал её взгляд. Сейчас её разглядывали в упор, каждый маленький кусочек отдельно и подробно, без торопливый мазков и мечтаний вроде: ”а вот бы и мне”... Её изучали, как ценитель — статую на городской площади, разве кругом не обошли.

— Дева-всадница, роста не чрезмерного, но такого, чтобы любой богатырь мог быть уверен в том, что его бок будет надёжно прикрыт — а надо, будет с кем встать спиной к спине. Изящно очерченные цепкие стопы, стройные голени лучшей бегуньи, крепкие бёдра, обещающие надежду на рождение здоровых детей, гибкий и подтянутый живот, который можно охватить, не пробивая в поясе лишние дырки. Грудь, которая есть, а не как у некоторых... — тут сида показала большим пальцем на свою. Рядом печально то ли фыркнула, то ли всхлипнула Ангарат. — А ещё — твоё лицо. Не кукольное, да, зато им вполне можно любоваться и издали, пушистые ресницы, волосы светлее чёрных. Серо-зеленоватые глаза, не ведьминские изумрудные, не мои, слишком холодные, да ещё совиные... У тебя — домашние. Это должны ценить не только мужчины холмов. Так что... Вот итог: мужчины поистине насладились бы таким зрелищем, но не подали бы вида и никому о нём не рассказали бы, а сохранили воспоминание в сердце, как драгоценность. Сиды-мальчишки... а у них бы сразу уши наружу вылезли, сквозь любую маскировку! У девчонок, кстати, тоже, от ревности. Об ушастых моряках судачило бы полгорода, так? Были такие слухи, нет?

— Нет...

— Значит, и не было никого.

Повернулась, погладила по мокрой голове маленькую сероглазку.

— Учись завидовать по-белому. Тем более, ты-то ещё растёшь. У тебя всё ещё будет...

Ангарат задумалась. Внимательно рассмотрела, как Немайн вытряхивает из ушей мыльную воду - последствие недавних маканий. Сида совершенно не по-человечески быстро крутила головой и так же стремительно дёргала ушами, отчего с их кончиков слетали тяжёлые, но быстрые капли.

Вивиана мудро прикрыла глаза рукой - а вот внучка аргентария получила-таки мыльной воды в глаз и недовольно зашипела, протирая его кулачком. Правильно было промыть чистой водой из ковшика, но так было жалостней.

Немайн бросилась помогать - и немедленно услышала:

- Уши.

- Что уши? - Немайн остановилась.

- Можно, я уши твои потрогаю? Дёргать или мять не буду, правда-правда!

***

Врать сиды не могут, но, слава Богу, что в латыни, что в местном есть сослагательное наклонение. Даже сейчас серо-зелёные глаза Вивианы недоверчиво прищурены. Скажи ей, что никаких холмовых мужиков не то, что в крохотном Диведе — на всей планете нет, а появятся ли — зависит от шагающей рядышком ушастой-глазастой — не поверит же!

Когда в прогулке по предместью и городу к ушам, не различающим тонкости уличного шума, и к глазам, зорким лишь к тому, на что их доведётся довести, прибавляется скороговорка сероглазой дочери Лорна и раздумчивые замечания лучницы-всадницы, замечать получается гораздо больше — но именно то, что считают примечательным сопровождающие.

Слушая непрерывный щебет Ангарат, стоит помнить, что она — даже по местным меркам ещё ребёнок, и ни ей, ни при ней о многом говорить просто не положено — а о многом сиде не говорят просто потому, что и так ведь всем понятно.

Вот молодая дама, статью смахивающая на Вивиану, разве пониже, и разряженная куда ярче, быстрым шагом догоняет мужчину — и хлоп его ладонью меж лопаток. Тот обернулся, ни говоря ни слова, отвёл-поднял полу военного плаща — тут в них все ходят! — словно пригласил: заныривай! Дальше по улице вместо двух разных людей продолжила гулять уже парочка, одно существо с двумя головами и четырьмя ногами, скреплённая неокрашенной шерстью, переплетёнными руками — а чем ещё?

Жена догнала мужа? Невеста встретилась с женихом? Сестра с братом? Может, такое позволительно добрым знакомым или давним любовникам, которые не скрываются? Малознакомым людям, которые решили скоротать ночку вместе — без обязательств и претензий?

Исключить Немайн могла только продажную любовь и рабство: у женщины не было печати, зато на поясе висел настоящий старинный легионерский кинжал-пугио, антикварный даже по нынешним временам. Мужчина мог похвастать железной печаткой. Римский гражданин, хотя и не всадник, и гордится этим больше, чем деньгами — или небогат.

Глаза выхватывали сцену за сценой, картину за картиной. Вот типичная сказочная ведьма в войлочной шляпе с широкими полями — разве не остроконечной, пристроила плетёную корзинку со всякой всячиной у ног ярко раскрашенной статуи воина с оружием слишком старинным, чтобы сойти за святого Георгия, и слишком римским чтобы изображать Давида или Самсона, да ещё и сложившего руку в ораторском жесте...

Она достаточно долго задержала взгляд на статуе, чтобы его проследили и сделали выводы. Собственные. Ну, правда, не может же такого быть, чтобы существо с рубиновой камеей на пальце удивлялось статуе Марка Аврелия?

— Верно, — сказала Вивиана. — К вигилам же идём! Все всё понимают, в Африке и с босой головой до замужества можно бегать, и лента в косе за покрывало сойдёт, и шнурок в хвосте за сетку для волос. Но если соблюсти наш обычай, вигилы оценят. Точно оценят.

— Точно, — согласилась Ангарат.

— А дом Шеймуса рядом. Через двор.

Немайн подхватили с двух сторон и повлекли к проходу между домами, совсем не по-средневековому широкому. Город знал чуму и пожары, как и то, что узость улочек не спасает от ворвавшегося врага — только правильно построенные баррикады и доблесть защитников. Мелькнула белёная стена — и вот перед глазами два сомкнувшихся внутренних сада, отцвётшие уже яблони пожимали друг другу ветви через низкий забор. Сиде вспомнилась старинная судебная сказка о тяжбе за плоды с ветвей, висящих над чужой землёй. В Моридуне, очевидно, есть обычай, позволяющий соседям жить в мире. Интересно, какой?

— То, что продают в лавках на Торговой — для иноземцев. Форум — для всех, кому некогда или лень побегать по улицам, — объяснила Вивиана. — Сама туда хожу иногда, всё рядом, но за это надо платить. А у Шеймуса ты купишь только шляпы и покрывала, зато дешевле — и то, чего на его лотке на форуме не бывает.

Ангарат сморщила носик.

— Почему его не выгнали в предместье? — спросила. — Шляпники же воняют! Почти как кожевники!

Немайн и Вивиана переглянулись. Пока ребёнок, да. Как жить-то будет, когда это «пока» пройдёт?

— У него тут только дом, — объяснила Вивиана. — Мастерская, как положено, в предместье. Шеймус промолчит, если услышит чего про вонючих, что кожевники, шляпников от покупательницы, особенно от маленькой девочки, но накинуть к цене десяток фоллов, а то и денарий, не забудет.

Ангарат снова скривилась. Ну, хоть язвить не стала.

Немайн сняла с пояса мешочек, запечатанный ещё дедом сероглазой. Не удержалась, подбросила в руке — было очень приятно ощущать понимание траектории движения подброшенного снаряда, точно чувствовать, куда он прилетит, когда опустится в точно подставленную ладонь...

— Одна номисма фоллами, — сказала. — Этого хоть на что-то хватит?

Мнения сопровождающих разошлись.

— Можно полностью, и прилично, одеться, — это Вивиана.

— На твой уровень, великолепная... Покрывальце сыщем, — Ангарат. — Кстати, Шеймус твой — он как, греческий закон о запрете вывоза узорнотканого шёлка из империи чтит?

Она-то не просто видела шелковую нижнюю рубашку, и серое платье, и ткань рясы — довольно профессионально оценила, и в отличие от служилой всадницы, отмерила не по себе, а по наряду холмовой.

***

Шляпник был в мастерской, его супруга — в лавке, старший сын-вигил, убежал в коллегию встречать ужасную и интересную то ли сиду, то ли константинопольскую аристократку... Младший ему слегка завидовал, но надо же кому-то и за домом присмотреть, да если явится кто из правильных людей, продать достойный товар за достойную цену. Правильные же с точки зрения Кермита ап Шеймуса — те, с кем ему жить в одном городе, и кто не поленится и не побрезгует явиться за хорошим товаром к семейству шляпников на дом. Со своим родителем Кермит решительно расходился только в определении ”один город” — Шеймус отказывался считать предместье чем-то, кроме скопища вонючих времянок или огородов, местом, где горожанину не зазорно трудиться, но жить без канализации, водопровода и защиты городских стен, чтобы, случись что, голым, босым и без крыши над головой просить укрытия у настоящих граждан... Такое старик понимать отказывался, и прямо говорил, что собачья конура внутри священных стен — достойней, чем дворец снаружи. Кермит не то, чтобы был совсем не согласен, просто считал, что жить друг у друга на головах — тоже ведь не дело, и если кто готов опроститься ради того, чтобы остальные вздохнули свободней — так тому и быть.

Достойный же товар — это, прежде всего, новинки. Нехорошо выбрасывать хорошие вещи на лоток при форуме прежде, чем правильные люди получат возможность купить их вперёд чужаков. Бывает и так, что шляпу не стоит показывать кому попало вообще: например, если она украшена запрещённой к вывозу из империи тканью. К чему раздражать гостей из восточных провинций, показывая неуважение к их законам, пусть они и не действуют в Диведе? Да и к чему африканским и латинским гостям их же товар, который они протаскивают мимо имперских таможен во всяких тайниках — либо нагло прут целыми трюмами за взятку?

Завидев девичью компанию, Кермит пожалел, что особого товара осталось мало. Он-то всегда рад немного подбодрить вечно печальную, а оттого тем более красивую всадницу — за её же деньги. Вот то, что вместе с красой королевской охраны заглянет самая злобная и несносная гордячка будущего поколения — не ждал, но визиту порадовался. Ещё одна богатая модница подрастает!

Что до холмовой Флавии, она была вызывающе простоволосой — упущение, которое ему и следовало исправить. Кермит так старался не пялиться на звериные уши сиды, что не заметил, как выложил даже то, что в другое время укрыл бы и от отца. Просто потому, что не доделал: никак не мог подобрать к чёрному, набитому конским волосом валику, схваченному поверх зелёной лентой, подходящего покрывала.

Всегда можно, конечно, прихватить к нему булавками вуаль — или воздвигнуть поверх венец, как поступали многие римские императрицы. Между прочим, удобно: не нужно подгонять корону по голове, она не так сильно давит на голову... Сида просто водрузила мягкое кольцо на волосы, точно веночек. Получилось неожиданно хорошо. Оказывается, зря его никто не носил поверх хвоста или кос.

Вивиана кивнула — мол, подойдёт. Ангарат помотала головой.

— Бедновато. — сказала. — Может, накрутить ещё галун? Не златотканый, так хоть серебрёный...

Кермит подал сиде зеркало, и та молча разглядывала отражение. Наконец, высказалась.

— Это не я. Так — только покрывало придавливать.

— Я говорила...

Сида повернулась к мастеру.

— Перья есть? Страусиные, журавлиные, павлиньи, фазана, цапли, цесарки, наконец?

Кермит развёл было руками... и замер, осенённый.

— Лебединые... — вышептал. — Лебединые. Хоть и сотню!

Исчез.

Только что был на месте — и нет его.

— Э... — сказала Вивиана.

Немайн задумчиво сдвинула валик на лоб, из-за чего вид у неё стал лихой и чуть глуповатый.

— Э. — согласилась с сопровождающей.

— Чего тут думать, я в конторе лебединым пером пишу! — выпалила Ангарат. Добавила. — Придётся переходить на гусиные или бекасьи.

Сида кивнула.

— Объясните, — попросила Вивиана. Чернявая и предприимчивая снизошла.

— Видишь ли, сейчас Кермит, сын Шеймуса, скупит все лебединые перья в городе. Потом он нашьёт столько валиков с перьями, сколько успеет до ярмарки. А на самой ярмарке накупит павлиньих... А ещё он будет молить Бога за Немайн, сиду-с-рубиновой-камеей, и за нас с тобой за то, что мы привели её к нему в домишко, и первые валики достанутся нам бесплатно, а на все остальные я выбью хорошие скидки.

— Почему?

— Потому, что Кермит будет очень рад перейти с изготовления войлочных шляп на шитьё валиков с перьями. Нет, вру: будет счастлив.

Вивиана сняла свою шапочку, обычную невысокую паннонскую из валяной шерсти. Хорошая вещь: в ветер не продувает, в зной не припекает, только в холода уши мёрзнут. Ну, для холодов есть такие же, только из овчины, а то и бобровые.

— А что в ней-то плохого?

— Для тебя — ничего. Зато для мастера... Как думаешь, Кермит счастлив унаследовать дело, при котором ему придётся всю жизнь нюхать мочу?

Глава 8. ВИГИЛЫ

Мы — первые апостолы дерзанья,

И с нами все: начало и конец.

Не бросим недостроенного зданья

И не дадим сгореть ему в огне.

Николай Тихонов

Моридун, возле коллегии вигилов

За четыре сотни лет, что прошли с основания коллегии вигилов города Моридуна, церемония знакомства с будущей патронессой стала традицией — почти такой, как общая пирушка родичей жениха и невесты при сговоре, а за два века, которые провинция заботилась сама о себе — заменила редкие императорские смотры.

Ряды воинов при полном параде — по строевой выучке вигилы, пожалуй, превзошли легион. У кого ещё так сверкают бронзой старинные шлемы? У кого самые широкие перевязи с самыми начищенными бляхами? Да, вместо мечей у большинства воинов кирки, а вместо копий багры, но что поделать, если такое оружие равно хорошо и против огня, и против человека?

По той же традиции трибун «бодрствующих» — старый, заслуженный всадник, которому после вступления в должность приходится долго привыкать отсыпаться днём и хоть немного разбираться в тушении пожаров. Может, потому мудрый префект Ноуи некогда убедил молодого всадника-телохранителя занять почётную, но «стариковскую» должность.

К ней как-то незаметно добавилось изменение имени, и Риох ап Бодмин превратился в Риока Флавия Бодминиана, со временем обзавёдшегося даже четвёртым именем-прозвищем: Феликс. Счастливым глава стражников и пожарных числился потому, что при нём город не пережил ни одной осады и ни разу серьёзно не горел. Ещё, пожалуй, потому, что при нём вигилы ни разу не ссорились между собой, между основным составом и прикомандированными от других коллегий. Вот, в том же строю стоят две сотни механиков — расчёты насосов и камнемётов. Чуть сбоку от спасателей встали медики — целых двенадцать, хотя настоящих, полностью обученных, врачей среди них только трое...

Всё было совершенно обычно — как и бывает на торжественных смотринах, когда всё сговорено заранее. Весело шушукались действующие патронессы — как будто это не они всю ночь спорили. Это мужчины быстро, собравшись, как истинные римляне, по центуриям, проголосовали: кто им Немайн. Своя добрая соседка, за которую следует вступиться, или чуждое ушастое чудище?

Дам интересовало, не уйдут ли римские клирики, а если да, то как по-настоящему играть свадьбы и кто будет крестить детей? Искать священников, конечно, дело Защитника, но жадные гаэлы, заносчивые гвентцы и заумные африканцы тоже особой радости не вызывали.

Досточтимый Риок догадался заглянуть в комнату, в которой переводили ламповое масло спорщицы, крепко заполночь. Поцеловал жену — пока ещё самую младшую в их длинноволосой коллегии внутри коллегии. Сколько лет трибун думал, что он счастливчик только в служебных делах — а потом крючники насмотрели новое украшение для парада коллегии на ярмарочном состязании певуний...

Выслушал теологические доводы. От:

— Я тоже холмовая, только жила наверху, а не внутри.

И:

— У нас все светленькие, а она рыжая.

До:

— Если какие-никакие, но христианские священники пытаются выжить сиду из города — то не значит ли это, что она всё-таки чудище зловредное?

И:

— Она очень не от мира сего, но вроде не злая. Не примем — не окажемся ли гонителями святой?

Это было весомо. Известно, гонителям христиан положен ад — если не успеют покаяться.

Трибун тогда и напомнил, что собственно смотрины-то впереди. Да, обычно уже всё решено — от предложения вигилов не отказываются. Но... холмовая же! Кто знает, что ей промеж ушей взбредёт?

Если сида не захочет быть патронессой славнейшей коллегии города, то и из города, верней всего, уйдёт. Если же согласится и обидятся уже римские клирики... Да то же самое! Уйдут — значит, правда молятся за врагов.

Сам Риок ещё подумал, что лучше бы вернулись гаэльские монахи. Подумаешь, гребут всё под себя — так Защитнику не привыкать бить их по хватким лапищам. Приползут обратно — сами признают его право ставить им предел. Нет — значит, придётся старших братьев из Гвента спускать с небес на землю... или учить греческий, потому что, думая на латыни, понять, о чём спорят восточные богословы невозможно.

С полуночи новости посыпались одна за другой.

Сперва старшей дочери начальника дорог подсыпали приворот.

Потом «холмовая» оказалась как бы не из тех самых семи холмов — то ли Старого Рима, то ли Нового.

С утра — вернулся некороль, то есть Защитник, но велел продолжать, словно его и в городе нет.

Наконец, младший сын уважаемого мастера-шляпника сошёл с ума: скупил все писчие перья в городе.

День обещал быть тот ещё.

***

Когда стали видны выстроенные вдоль северной стены города прямоугольники «бдящих», Вивиана пожалела, что не оделась как обычно — то есть в доспех с плащом при мече-спате. Сида, увидев парадный строй, вдруг словно прибавила в росте. Движения стали нарочито медленными. Лёгкие порывы ветра колыхали перья на шляпке-валике, точно маленькие знамёна, и она как никогда начала казаться подставкой под венец!

Нынешнего трибуна вигилов в отряде телохранителей Защитника сама Вивиана не застала — зато слышала про него байки, а если человека помнят добрых четверть века после того как он перевёлся на другую службу, это о чём-то да говорит. Виделись и лично — в основном когда всадница передавала ему очередное послание «лично в руки». Солидный воин, даже в молодости ничуть не склонный суетиться, подошёл к сиде быстрым шагом, словно опасался, что она поравняется с левым флангом первой центурии раньше, чем он, замерев напротив, доложит о готовности его когорты к смотру.

— Светлейшая Флавия Немайн... — начал было глава вигилов, но был оборван, пусть и достаточно мягко.

— Великолепная, если уж тебе, досточтимый муж, угодно меня титуловать.

Риок Феликс на мгновение скосил глаза на рубиновую камею. Он явно легко представлял, как дочери сенатора — ушастый он или нет — оставляют в наследство, вместе с младшим сенаторским титулом «светлейшей», положенным вообще всему сословию, печать, соответствующую более высокому рангу, из тех, что распределяются лично императором. По рассказам тех же африканцев — обычное дело. Он настолько же явно пытался сообразить, как молоденькая девчонка могла заслужить печать и ненаследственный титул сама.

Впрочем, быстро решил, что в запутанной и сложной придворной жизни Константинополя, верно, и не такое случается, а потому, закончив доклад, трибун вигилов занял место по чину — за правым плечом великолепной.

Сама Вивиана как-то автоматически отшагнула назад, и за левым плечом сиды оказалась Ангарат.

Холмовой-с-печатью почти наверняка приходилось обходить строй — чей? — но не первой. Резкие, широкие шаги намекали — впереди-слева шёл кто-то немного выше неё, достаточно, чтобы ей пришлось приспособить шаг, но не настолько, чтобы семенить вприпрыжку. Мелкая оружейница не сразу, но тоже приноровилась, зато Риоку Феликсу и самой Вивиане не пришлось сильно укорачивать шаг.

Немайн останавливалась, задавала вигилам в строю самые простые вопросы: как зовут, какая сотня что делает при пожаре или в качестве стражников, как служится, есть ли жалобы. Чуть удивилась сотням насосных механиков, баллистариев и команде врачей.

— У вас же свои коллегии есть?

Выслушала объяснения: коллегии есть, но служат механики и медики всё-таки в вигилах — как бы временно прикомандированы, выйдут в отставку — вернутся к своим, по профессии, да и теперь локтя не теряют. Обычное дело, оружейники тоже с механиками перехлёстываются — кто смотрит за водяными колёсами на фабрике? Вот, они. А кто, скажем, новый поршень для того же насоса отольёт или детали для баллист? Оружейники. Да и багры с кирками давно не единственное оружие ночной стражи: у старших в обходящих улицы патрулях у левого бедра висят мечи.

Вышло, что формально сиду пригласили познакомиться четыре коллегии, а на деле — одна большая команда. Даже чуть более осторожные ткачихи — по большей части жёны и дочери мужей из достойных коллегий. Так что именно сейчас выяснялось, приживётся Немайн в городе и стране, или нет. Решение Защитника, конечно, окончательное, но в том числе и потому, что он всегда опирается на мнение верного ему Моридуна.

Холмовая словно и не подозревала, что на кону. Просто шла мимо строя, иногда — всматривалась в лица, словно пыталась оценить надёжность и стойкость городской стражи.

— Ну какие же молодцы! — громко воскликнула под конец. Обернулась к трибуну. — Ты обещал показать технику?

Он действительно успел что-то такое сказать.

Из машин у вигилов Моридуна нашлись баллисты и насосы. Камнемёты — чтобы ломать горящие дома, чтобы огонь не поднимался высоко, ломать дома, которые ещё не загорелись — чтобы пожар не распространялся — ну и метать камни в осаждающих, буде случится осада. Пока пожара нет, они и стоят на городском валу, скатить их вниз недолго, но насосы при обороне не применяются — а потому оказались ближе.

Тут и начались чудеса.

***

Немайн устала удивляться самой себе — откуда что лезет? Манера замедлять движения — вот это её, родное, от старой актёрской мудрости времён, когда снятое на двадцати четырёх кадрах в секунду запускали в показ на двадцати пяти. Во времена Жрицы смысл оставался только в том, чтобы с её ростом не выглядеть семенящей и суетящейся.

Потом командир вигилов зыркнул на рубиновую камею, словно звёзды на чужих погонах пересчитал — и легко перешёл в титуловании со «светлейшей» на «великолепную». Похоже было, что это никакой не стандартный комплимент, как казалось всё утро, а ещё один титул, который, в отличие от «светлостей» и «сиятельств», в веках не сохранился. Перстень, судя по реакции «досточтимого», званию «великолепной» вполне соответствовал.

«А вот я — похожа на Лжедмитрия?» — мелькнула весёлая мысль.

За недолгую карьеру Жрице не раз начинало казаться, что она занимает чужое место, что на самом деле она не годится для ответственной работы. Что она там, внутри, недостаточно физик, недостаточно инженер и недостаточно руководитель. Иной раз накатывало — хоть в уборной реви, хоть в расчётчицы переводись.

Пришлось воспитывать в себе внутреннюю авантюристку. Получать удовольствие от расширения границ, от способности взяться за чужое дело — и выполнить и его тоже. Хорошо — если руками специалиста в нужной области. Лучше — если своими. Не просто сыграть новую роль, а расширить амплуа.

В конце концов, если только казаться, а не быть, можно дождаться того, что тобой зарядят пушку.

Теперь вот ей довелось почти всерьёз инспектировать военизированную пожарно-полицейскую часть. Показать старую, известную со времён Цезаря, форму заботы о людях — и рвануть к штуковинам, без которых толка от неё в этих временах будет немного. Управителей, да ещё и получше неё разбирающихся в местных человеках, тут и так немало.

Тем более, там, позади строя, за жидким лесом багров, из которых когда-нибудь разовьются алебарды и гвизармы, сверкали рыжими боками ОНИ — потенциальные корпуса ракет. Очень начищенные — на них явно не пожалели ни соды, ни уксуса, и бронзовые трубы ярились под белёсым полуденным небом, обещая возможность расчертить его дымными дорожками... Даже стенки, вроде бы, не слишком толстые. И если здесь умеют делать бесшовные трубы, пусть и не стальные, то...

— Машины привезли из Арля во времена Максима Великого, — сообщил между тем трибун. — Как видишь, наши механики их отменно содержат. Гаренал! Наша гостья интересуется твоим сифоном. Расскажи о нём.

Из строя вышел невысокий человек в шлеме с продольным гребнем — и Немайн пришлось слушать слишком уж пространные объяснения, вместо того, чтобы обнять — и как следует изучить! — будущие корпуса ракет. Прочие части простеньких насосов, которые почему-то называли сифонами, были ей не слишком интересны. Примитивная конструкция с коромыслом и парой поршней в противоходе, которая будет верой и правдой служить аж до девятнадцатого века — после того, как в семнадцатом её изобретут заново, ну или удосужатся прочитать, наконец, труды Герона Александрийского или Витрувия.

Здесь и сейчас это был древний артефакт, наследие былой империи, которое можно применять, получается чинить, но вряд ли удастся воспроизвести, если сломается напрочь. Именно потому механик-сифонарий и говорил так много — прятал за словами то, что сам не до конца понимает, как работает вверенная ему чудо-штуковина, и что делать, если она занеможет всерьёз — разве что в коллегии механиков ещё остались старинные бумаги, в которых ещё нужно суметь разобраться.

— А вот это меняли? — Немайн ласково погладила «пушечный» ствол. Сейчас она нарадоваться не могла на свои глаза — металлографическую лабораторию ей с собой не выдали, но, как оказалось, если как следует пристрелять острый эльфийский глаз, можно многое сказать о способе изготовления металлического изделия. Вот сейчас Немайн совершенно чётко видела, что труба ей досталась литая, выполненная по технологии замещения восковой модели — то есть изделие дорогое и совершенно не массовое. С другой стороны, для экспериментальных моделей и предсерийных образцов — чем плохо?

— Так они же вечные!

Одна беда — делали их где-то в южной Галлии, ныне пребывающей то ли под вестготами, то ли под лангобардами, то ли под бургундами, то ли всё-таки под франками. Немайн когда-то что-то читала про Арль — в качестве примера образца «правильного» выживания. Мол, нужно держаться сплочённой родственной или соседской группой против всего мира, и всё будет хорошо.

Если «хорошо» — это прозябание деревни в бывшем амфитеатре, обитатели которой полагают его стены — городскими укреплениями, а старый город используют как каменоломни... То даже это скромнейшее существование заслуга не позднеантичных галльских выживальщиков, а местных епископов, которых жильцам пришлось признать своими господами. Церковь там, видимо, кое-как содержали, раз ухитрились провести собор-другой, а вот заказать там детали сифонов, они же корпуса ракет...

Пока можно. Нет ещё нищего раннесредневекового Арля, который добывает камни на строительство хижин в руинах многоэтажных домов. Сейчас это всё ещё позднеантичный Арелат, большой и процветающий, даже больше, чем при империи, и оба берега Роны густо застроены водяными колёсами - так, что шире уже не развернёшься.

Закончится он, когда исчезнут покупатели его товаров - римская Африка и вестготская Испания. Та же судьба, что и у Моридуна, который без морского пути в Средиземное море попросту сожмётся до крупного сельца.

С другой стороны, заказывать трубы в Арелате не нужно: есть местная фабрика, и на ней вполне освоено бронзовое литьё, маховики и обратные клапана, оказывается, меняли несколько раз. Правда, металл другой, и новые детали работают меньше чем настоящие, старинные...

Немайн на такие слова только кивала да хмыкала. У неё-то, слава Богу, не сформировалось в голове обратной стрелы времени, характерной для фэнтэзи и для людей, принявших для себя жизнь в эпохе упадка, в сужающемся, деградирующем, умирающем мире. В Моридун пришла ракетная наука — значит, впереди лучшее, несмотря на происки врагов, катастрофы на стартах, дорогие ошибки и годы разработки тупиковых путей. Местная бронза плоховата? Значит, придётся вспоминать, какие методы очистки медных сплавов от лишнего свинца подойдут для нынешних технологий, только и всего.

Не выйдет сразу — получится потом, а начать можно будет и с высверленных древесных стволов: Лотарх-водопроводчик успел рассказать, что если выбрать правильное дерево с твёрдой сердцевиной и высверлить его, то вода отлично поднимается по ней и на третий этаж. Немного, но для демонстраций и опытов могут сойти и такие корпуса.

Зато толстенные цилиндры и массивные поршни оказались ещё «родными», галльскими. Работают третий век, работают хорошо, ходят легко... Не машины, звери!

— Ходят легко, — заметил рядом скрипучий голос, — а вот высоту дают уже не ту. Стареют зверушки-то.

Механик-с-гребнем — Гаренал, что ли? — зашикал на рядового пожарного в летах, но рядом уже толпилось с полдесятка расчётов сифонариев. Не императорский смотр, всё-таки, и вигилы — не совсем солдаты. Они, оказывается, очень даже умеют шипеть на начальство в ответ! Тем более, великолепная же сама спрашивала, есть ли жалобы. Вот, есть! Правда, не столько на начальство, сколько на время, беспощадное даже к машинам из сверкающей меди, и на новые бездарные времена.

— Прадеды крышу базилики спасли, не дали треснуть — водой поливали. Сифоны в поднебесье били! Дед мой рассказывал, как они, бывало, баловались — через дом в три этажа воду перебрасывали. Разок так сорвали парад мясникам... Те прибежали морды бить, а бочка да насос уже укатили, и следов на брусчатке никаких, разве пара луж. А сейчас что?

Немайн уточнила: что?

Выяснилось, что насосы, и верно, словно больны — через ствол вода не рвётся, точно снаряд из катапульты, а бессильно харкает, достаёт разве до окон второго этажа. Если очень подналечь на рукояти, можно, пожалуй, достать и до конька островерхой крыши. Сами машины брызжутся водой — и не только по расчёту, достаётся всем, кто ни стоит рядом с сифоном...

Немайн по-новой рассмотрела насос.

Трубы, здорово смахивающие на стволы зенитных пушек, но на деле — всего лишь дорогая, короткая и неудобная замена гибких пожарных рукавов. Вот маховики и шестерни, которыми их поднимают на нужный угол и поворачивают на платформе, явно моложе двухсот лет, но тоже натружены — на металле, сквозь маслянистый блеск, видны царапины, оплётки рукоятей потёрты и вылиняли от пота. Сложно, дорого, нужно больше людей в расчёт, зато сопротивление в гладкой прямой трубе точно поменьше, чем в гибком рукаве. Значит, старые римляне очень заботились о досягаемости насосов — что и неудивительно, если вспомнить, что в Риме бывали доходные дома в семь этажей, а в Константинополе — в девять. Верхние этажи часто делали из дерева — так же, как мезонины тут, в Моридуне. Крыли, бывало, и соломой.

И вот такое, да на высотище — нужно было тушить!

Крепкие рукояти — привод коромысла. Толстенные цилиндры. Массивные поршни. Жрица формулы не столько видела — слышала, и условия, при которых такая махина еле-еле доплёвывала бы до второго этажа, представлялись ей надсадным лёгочным хрипом.

Поршни и цилиндры ради парада расчехлили, чтобы сверкали, потому неладное сида заметила, как только сообразила, куда смотреть. Вид у неё стал примерно такой, как у командира вигилов, когда возможная патронесса оказалась старше его не по наследственному титулу, а по выслуженному званию. Может, даже ещё растерянней.

— Это как? — спросила она, показывая командиру вигилов свой указательный палец. Тоненький, на солнце просвечивающий розовым.

— Что — как?

— Да вот, зазор. Между стенками и поршнем. Мой палец входит. И выходит. И входит. И выходит...

Вокруг, кругом, собрались уже все семь центурий. Механики, конечно, в первых рядах. Нашёлся и такой, который попробовал всунуть свой палец, толстый и чуток волосатый. Получилось разве потыкать в щель ногтем. Немайн отметила, что ноготь был аккуратно подрезан и не нёс ни следа тёмной каёмки — это у человека, который возится с металлом и смазкой!

— А мой не входит, — сообщил вигил нарочито печально. — Слишком толстый. Это плохо?

Немайн шутки не приняла.

— Так когда вы пытаетесь качать, вода же должна хлестать!

— Так и хлещет. Это же хорошо. Кругом жар от пламени, тяжкая работа, жар от тел, пот... Холодная водица тут, великолепная, не поверишь — весьма кстати. А сухая одежда на смену у нас всегда есть. Ну, у моего расчёта. Следим.

Немайн так и села на повозку, на которой, собственно, и стоял насос. Прикрыла глаза рукой. Несколько раз шумно вздохнула. Убрала руку — глаза снова стали весёлые, как тогда, когда валик на голову выбирали.

— Ты прав, и логика твоя правильная — облить пожарных водой это хорошо, — сказала она. — Только это можно сделать и без насоса. А из-за этих щелей много воды не долетает до огня, да и летит она невысоко.

Трибун посмотрел на щель между поршнем насоса и стенкой цилиндра. Теперь его ширину проверяла Ангарат — и у неё влезала вся ладошка. Плашмя, но всё-таки...

— Я старый катафракт, — сказал трибун, — и не понимаю в механических штуковинах. Но, если стараться, вода из них достаёт до крыш двухэтажных домов, и воды хватает на тушение. Сифоны надёжны и служат не первому поколению. Может, ты не заметила, великолепная, но у нас тут нет таких больших домов, как в Риме и Константинополе, да даже в Карфагене. Я доволен своими машинами и механиками.

Может, на самом деле, и не был доволен, но закрыл своих людей собой, как птица — птенцов.

— Так... — протянула сида. — А если осада, и враг попробует поджечь баллисты или набросать огня на вал, чтобы согнать защитников, вы просто вкатите насосы по пологой части вала и всё потушите. А что в зазоры хлещет — просто больше воды подвезти, для этого есть водовозные бочки на колёсах. Так?

— Да, ты поняла.

— Угу... А если вон то загорится?

Сида ткнула пальцем в высокое здание поодаль, которое возвышалось даже над бруствером городского вала. По меркам будущего — пять-шесть этажей. Почти Константинополь.

— Схола, — подсказали ей. — Армейским здание коллегии не положено, вот это у них вместо. А до чумы там баня была...

Трибун начал было прикидывать, как попробует добросить воду именно что с городского вала — там недалеко, и, наверное...

— А если вон то?

Тычок в базилику коллегии ткачей. Следующий — в сторону форума.

— Храм? Городской совет? И... это!

Собственная коллегия вигилов. Четыре очень высоких этажа.

Трибун молчал, вместо него ответил центенарий механиков.

— Заливать первые этажи, а если огонь пошёл выше — молиться, чтобы перекрытия выдержали жар. Потому что коллегия строителей тоже не та, что при империи, и бетонную отливку такого размера не повторит. Ты была в базилике Совета — видела, там перекрытия внутри не отстроили, а если бы треснула и рухнула крыша — пришлось бы и стены разбирать...

***

Насос разбирали в охотку, с шутками и прибаутками, но — по наставлениям. За этим внимательно следили центенарий с опционом, проговаривая заученную назубок древнюю инструкцию, каждую фразу по два раза. В непонятных словах чувствовалась истинная мощь старинной науки, хотя попадались и знакомые: ”снять”, ”вынуть”, ”отвернуть”... Под внушительный речитатив дело шло бодро, с огоньком.

Сида сунулась было к трибуну, встав на цыпочки, что-то прошептала — ну, не на ухо, но куда дотянулась. Что именно, Вивиана не расслышала. У неё слух обычный, человеческий.

— Нет смысла, — не таясь, отвечал досточтимый Риок, — всё равно разберут. А потом и соберут. Не в первый раз. Зато какое рвение, ты, великолепная...

Он не договорил. Уши Немайн и так были развёрнуты назад, на сифонариев, бормотавших свои заклинания.

— Повтори!

Центенарий, который только что проговорил очередную непонятность, пожал плечами.

— Если тебе угодно... Разомкнуть бронзовые кольца. Снять бронзовые полукольца.

— Хорошо, — сказала Немайн. — А теперь — скажи мне, почему твои люди не выполняют команду?

— Эта команда не исполняется, — сказал опцион. — Мы отдаём её согласно традиции. Видишь ли, великолепная, наши предки озаботились, чтобы новички не защемили свои перстни при работе с машиной и снимали бронзовые кольца: изначально вигилы набирались из вольноотпущенных, и первые годы службы им не полагались железные кольца граждан и воинов. Теперь в нашей коллегии состоят только граждане, но новички, и правда, часто снимают свои кольца — железные, конечно... Э?

— Великолепная, что с тобой?!

Весёлой, доброжелательной, чуточку горделивой проверяющей не было. Была обычная городская хохотушка, какой рассказали что-то ну очень смешное — да, верно, про не очень-то любимого соседа... Вивиана сама было начала улыбаться, как многие вокруг, когда услышала шепоток Ангарат:

— Я к деду. Ты от Защитника — вот ты ушастую и защищай.

Исчезла, точно ветром сдуло — тут и сида переменилась. Уши, только что болтавшиеся кое-как, встали торчком, шея вытянулась столбом, глаза сжались в щёлки, за которыми укрылись провалы огромных зрачков.

— Значит, вигилы, глупой холмовой сойдёт байка про железные кольца на пальцах — вместо разъяснения, куда подевались разъёмные уплотнительные кольца вот отсюда!

Палец великолепной, тот самый, что с рубином, ткнул в обнажённый цилиндр насоса.

— Вот, — сказала сида, — я вижу и даже нахожу на ощупь канавки, в которых должны стоять уплотнители, которые, не разняв на части, установить просто не получится. Те самые, которые должны обеспечить напор в стволе насоса, позволяющий достать до крыш самых высоких зданий города... и из-за отсутствия которых вода приятно охлаждает пожарных, вместо того, чтобы тушить пожар. Те самые, которых здесь нет, и вместо которых мне предлагают историю, которой может поверить только деревенская дурочка!

Она чуть успокоилась, а вот Вивиана, наоборот, осмотрелась — и забеспокоилась. Кругом родной город, своя же стража, но кажется, что они с сидой окружены со всех сторон, и прорваться, случись что, сквозь кирки и багры никак не получится. Трибун, хороший, продуманный командир, уже рядом, на лице радушная улыбка — только совсем не та же, что минуту назад. Её неискренность Вивиана видит, понимает: человек уже не празднует — работает с полной отдачей, причём вовсе не уверен что всё получится. Вот наигранность хохота сиды почему-то прочесть не удалось. Всё-таки она чужая...

— Я полностью доверяю своим людям, — повторяет между тем Риок, — а ещё я напоминаю тебе, великолепная, что ты здесь не с проверкой, а всего лишь пришла познакомиться.

Немайн кивнула.

— Так я и пришла. Познакомилась. Убедилась, что твои люди готовы изображать уважение, но при этом кормить небылицами и врать в глаза. Я не знаю, может, всё это просто проверка, и бронзовые полукольца-уплотнители лежат себе на складе коллегии, ждут, пока великолепная не окажется дикаркой из норы в холме!

— Не лежат. — мягко сказал трибун. — Я бы знал. Опять же, насосы работают так же, как сейчас, уже давно.

— Мне это откуда знать? — буркнула сида. — Это ты доверяешь своим людям. Я пока — нет.

Опустила воинственно поднятые уши. Посмотрела в небо — солнце перебежало полуденную точку и начало клониться вниз. Оглянулась на Вивиану. Сопровождающая от Защитника поняла: эти двое говорят на разных языках, а переводить придётся ей. Иначе ведь, правда, поколотят горшки. Жаль, что она каждую сторону понимает лишь наполовину. Но, может, и этого хватит?

— Флавия, слушай, — сказала она, — а ведь механики-сифонарии сами верят в то, что ты назвала глупой байкой.

— А? — сида повернула к ней оба уха — и ближнее, и дальнее. Смотрелось диковато, словно глаза на затылке, зато сразу стало видно: тебя слушают очень внимательно.

— Это не над тобой шутили, — повторила всадница, — это над ними кто-то очень успешно поиздевался. Понимаешь? Не тебя проверяли, сами проверку не прошли.

— Не может быть. — отрезала сида. — Они же всё-таки механики!

— На этом их и купили, — заметил кто-то из тех вигилов, что с баграми, — сифонарии же! Самые умные. Признаться, что у них насос испортили, а они не знают, как чинить — гонор не позволил. Так что не просто поверили — ещё и других убедили.

— Похоже на проделки Робина Доброго Малого, — заметил кто-то.

И всё. Удобный виновный был найден — так же, как фэйри в делах о пропаже детей. Нашлись и скептики.

— Нет, не похоже! Он по-крупному не гадит.

— А где тут по-крупному? Он же не сами насосы спёр, ну и сломал не до конца. Сколько тянет полукольцо? Солида два?

— Это если медью по весу, а тут ещё работа...

— Он, наверное, вообще думал, что со временем до людей дойдёт, и насосы нормально починят.

— Это он зря, чтобы его козни раскрыть, видишь, сида понадобилась...

В разговор встряла сида, добавила непонятное про истирание, и про то, что лучше всего подошли бы кольца из чего-то вроде орихалка. Кое-кто аж присвистнул. «Горная медь» ценилась вдвое от оловянистой бронзы. Если взять двенадцать полуколец на насос, да самих насосов четыре... Считай, не меньше двух сотен солидов убытка.

— Доход богатого катафракта за год.

— Ну, для одного человека много, для города не слишком. Как раз в духе Робина...

Настроение вокруг снова менялось: люди ухмылялись, даже сифонарии. Если тебя разыграл Робин Добрый Малый — это уже и не позор, он, всё-таки, легендарный пройдоха с кровью фэйри. Если же провёл он не тебя, а твоих предшественников на должности — так это и вовсе добрый урок и хорошая история. Немайн, кажется, тоже что-то поняла. Тоже громко повинилась перед воинами за то, что мерила их по себе: для неё-то история с подменой тех колец, что на поршне, на те кольца, что на пальце, казалась очевидным розыгрышем. Простили сиду-с-печатью легко и сразу: что с неё взять, они с Робином одна порода. Одни уши, одни мысли...

Когда прибежал взволнованный Данхэм ап Моркан, его встретили с радостью: как же, только собирались тащить насос на фабрику к Лорну, потому что сифонарии не понимают, чего им сида рисует на невозобновимом папирусе, а она отказывается воспринимать их версии устройства уплотнителей, показываемые на пальцах.

— Не слышу деталь!

При том что сама свои варианты чертит бекасьим пером, а не пропевает! А ссора? Поругаться при любой работе недолго, но всё ведь уже хорошо!

Вивиана чувствовала себя собакой, забредшей в скобяную лавку: и люди незлые, и слова отдельные понятны, но о чём идёт речь вообще — не разобрать. Да даже спросить, чтобы понять — непонятно что! Привычно пригорюнилась: и зачем её Клотену такая вот глупая дева, что только и умеет, что скакать на коне, дёргать лук и рубить спатой сверху направо да сверху налево?

Сида, кажется, думала иначе. Обняла обеих приставленных к ней подруг, шепнула на ухо одной и другой благодарность за то, что не стали стоять и смотреть, как резкая ушастая, пусть и «великолепная», рушит для себя всякую возможность остаться в городе. Объяснила, что не привыкла терпеть «шутки», из-за которых могут погибнуть люди. Поломка же важного оборудования — это тоже смерть. Если на рабочего на фабрике упадёт голова водяного молота — быстрая, но бывает, как в случае с насосами, и отложенная. Ведь если бы в городе при слабых насосах случился большой пожар...

Стало понятно: раньше у неё было право быть нетерпимой, да, верно, вылезло боком. Иначе что она, с таким колечком, делает здесь, там, где заканчивается римский мир — а через остров и мир вообще?

Под конец Немайн вообще ляпнула:

— И чего бы я для вас, хороших, только ни сделала!

Это было — словно великий воин отвёл щит, открываясь для удара. Словно под корнями лесного мха блеснуло самородное золото. Словно призванная манком птица сама садится на перчатку...

Вивиане бы подумать, кто любит делать такие подарки и зачем, но мыслей-то в голове и не было, только кровь взыграла, точно пузырящееся бахусовой пеной вино. Если бы ещё дочь оружейника не отвлеклась на рассказ деда о чём-то ремесленном, низком, тогда и в тот миг — неважном до ничтожности... Увы, она отвлеклась на слова о повадках яркой меди и не могла расслышать жаркого шёпота, который всадница влила в треугольные уши волшебного существа.

— А можно приворожить ко мне Клотена? Чтобы меня любил?

Сида уставилась на неё своими огромными глазищами. Сверкнула камнем имперской печатки. Перешла на язык, который Вивиана считала родным, но ох какой неласковый!

— Колдуны и знахари, которые к вреду людей общаются с демонами, подлежат казни мечом. Кодекс Юстиниана, книга девятая, титул восемнадцатый. Здесь иначе?

— Да разве любить меня — вред?! — удивилась всадница. — Да и много мне не надо. Даже женится пусть на другой, раз уж таков государственный интерес. Просто пусть и мне чуть-чуть достанется. А?

В ответ снова другой язык, только вместо дружеского журчания греческий звучит, как скрип пыточной машины:

— Вот если тебя приворожить к вот тому вигилу, — сида ткнула пальцем в довольно молодого опциона крючников, — счастлива будешь? Человек, допустим, неплохой.

— Только этот — давно женат... И для всадницы — мелок. И не люблю я его...

— То есть сломать волю другого человека ради тебя — можно, твою ради другого — нельзя?

— Да не нужна я этому типу!

— А вдруг да?

— А он тебе помог? Ты ему обещала, ну, почти что угодно?

Немайн пожала плечами.

— Нет. Помогла мне ты. Что ж, ты сказала, я услышала. Подумаю, помолюсь.

Чуть помолчав, прибавила, настолько в местном стиле, что сразу превратилась из титулованной римлянки в «добрую соседку» из-под ближнего холма:

— Может, чего и выйдет.

Между прочим, когда так говорят сиды — сделают наверняка. Вот каким боком это выйдет - другой разговор...