Моргана. Проклятие Сонного рыцаря

Пролог

Отец ушёл на рассвете, а вернулся на закате третьего дня, и никто из них его не узнал.

Первой человека на дороге заметила Моргана. Третий день она сидела на каменной ограде у ворот, поджав под себя озябшие ноги, и смотрела туда, где дорога огибает мыс и спускается к серому морю. Старшая сестра звала её в дом, сердилась, приносила ей хлеб, но Моргана не уходила: отец сказал, что вернётся, а он всегда возвращался.

По дороге брёл старик. Шёл он медленно, всем весом наваливаясь на палку, в длинном тёмном плаще, который был ему велик и волочился по грязи, и ветер трепал ему жидкие седые волосы. У ворот он остановился и долго, тяжело дышал, словно поднимался не по пологой дороге, а на гору.

— Нищий, — тихо сказала сестра.

Она стояла в воротах, высокая, пятнадцатилетняя, с длинными каштановыми волосами, которые ветер то и дело бросал ей в лицо, и крепко держала за руку младшего брата. Тот, рыжий, пятилетний, тут же спрятался у неё за юбкой и выглядывал оттуда одним глазом.

— Нам нечего подать, дедушка, — сказала сестра громко и вежливо, совсем как мама говорила с чужими. — Отца нет дома.

— Знаю, — сказал старик.

Голос у него был сиплый, надтреснутый, и Моргана вдруг соскользнула с ограды, сама не понимая почему. На руке, которой старик держался за палку, на распухшем узловатом пальце было кольцо: тяжёлое, серебряное, с тёмным камнем. Отец никогда его не снимал. Моргана застыла, и от страха по спине побежали холодок. Если у нищего отцовское кольцо, значит...

Старик опустился на корточки, медленно, держась за палку и морщась, и протянул руку к мальчику. Он двумя пальцами ткнул в непослушный рыжий вихор на макушке, так, как делал каждое утро, когда брат прибегал к нему, не умывшись.

Брат замер, потом вышел из-за сестриной юбки, глядя на старика огромными голубыми глазами, и шёпотом спросил:

— Папа?

Сестра охнула и зажала рот ладонью.

Теперь и Моргана видела. Глаза остались те же, светлые и пронзительные, такие же, как у них троих, — единственное, что в нём осталось прежним. Всё остальное, могучие плечи, чёрная борода, смех, от которого звенели стёкла, когда он подбрасывал брата к потолку, — куда это всё делось за два дня? Два дня назад он ушёл отсюда сильным, весёлым, страшным для всех, кроме них. А вернулся вот так.

Первой заплакала сестра, тихо, по-взрослому, стараясь не всхлипывать. Брат заревел в голос и вцепился отцу в шею. А Моргана потом так и не смогла вспомнить, как оказалась рядом: только что стояла у ограды — и вот уже плачет, стоя коленями в грязи, в мокрый, пахнущий чужой дорогой плащ.

Отец обнимал их всех сразу, и руки у него дрожали. Моргана видела, что он тоже плачет: слёзы бежали по морщинам, которых позавчера не было, и пропадали в седой бороде. Но говорил он ровно, и этот голос они знали.

— Ну, ну. Тише. Тише. Я здесь.

— А мама? — спросил брат ему в шею.

Отец долго молчал, и было слышно, как внизу бьёт о камни море.

— Маму уже не вернуть, — сказал он наконец. — Я ходил за ней. Туда, куда живым ходить нельзя. Я думал, у меня хватит сил. — Он помолчал. — Не хватило.

Потом он отстранил их от себя, чтобы видеть лица, и долго смотрел на старшую, запоминая её лицо.

— Тебе начертано великое будущее, — сказал он. — Больше, чем ты можешь сейчас представить. Ты справишься. Ты всегда справлялась.

Сестра кивнула, кусая губы, а отец перевёл взгляд на среднюю.

— И тебе, Моргана.

Своё имя она услышала так, будто он произнёс его впервые, медленно и с каким-то значением, которого она не поняла, и от этого ей стало страшно. Спросить, какое будущее и почему он говорит о нём сейчас, когда мамы нет, она не посмела.

Последним отец повернулся к сыну. Брат уже не плакал, только икал и вытирал нос рукавом. Отец взял его лицо в обе ладони, узловатые, в старческих пятнах, с отцовским кольцом.

— А ты станешь самым сильным и самым храбрым, — сказал он тихо, и в голосе впервые проступило что-то прежнее, твёрдое. — Величайшим королём, какого видела эта земля. Я сделаю для этого всё. Всё, что смогу.

Брат серьёзно кивнул, хотя вряд ли понял, что такое «величайший».

— Но нам придётся расстаться, — сказал отец, глядя уже не на сына, а на всех троих. — Не сейчас. Когда всё будет готово. Лет через пять.

— Почему? — спросила Моргана.

Он не ответил, а, тяжело опираясь на палку, поднялся, и старшая подхватила его под локоть. Так они и пошли к дому, все четверо, медленно, подстраиваясь под его шаг: сестра поддерживала отца, брат держал сестру за руку, а Моргана шла позади и смотрела на его согнутую спину.

Больше он не старел. Ни на один день.