Морена

Глава 1

— Смотри, леденцы у Аксиньи украл! Она их в дар приготовила. Жениха хотела у Весны просить, — засмеялся мальчуган лет двенадцати, протягивая сахарного петушка младшему брату.

— Ага, сейчас съедим, а она нас потом жичиной в сарае угостит, пока мамка с папкой не видят, – не спеша радоваться ответил тот.

— Откуда она узнает, что это мы? Может, сама потеряла, пока собиралась. Тем более она птицу мою из бересты сломала и лук твой забрала. Так что все по-честному.

Мальчишки, успокоенные своими собственными словами, принялись есть леденцы. А чтобы не заметила их сестра, забрались на березу. Тут если и увидит — не полезет: платье новое порвать можно.

И тут вдруг стихли все звуки вокруг. И заплясали, по земле стелясь, темные тени: черные, жуткие, ломаные, да корявые, стволы деревьев облизывая, да людей живых ища…

Глава 1. Сказки…

Чуть раньше

— Одевайся скорее! Побежали, а то весь праздник без нас пройдет! — крикнула веселая Милица, зовя Агату на гуляния.

— Ишь, свиристелки! — одобрительно покачала головой старая Яговна, глядя, как внучка подвязывает косу и спешит за подругой, накинув на плечи расшитый цветами да узорами пестрый платок.

И Агата, улыбаясь, пошла за подругой, радуясь весне.

Раньше только Милица и дружбу с Агатой водила. И в россказни, что объявилась Яговна старая с младенцем на руках из леса, т что по ночам к избушке ветхой на окраине, где те поселилась, то волк приходил, то медведь, а то и кикимору кто-то видел да лешака, не верила Милица.

Закончились зимние дни, ушла зимняя стужа! Не придет больше злой Карачун с мешком своим бездонным красным, куда зазевавшихся путников сажает, да потом в мир нави утаскивает.

“Карачун, али Кощей, а кто и Чернобогом кличет, — говаривала Яговна, расплетая косы Агаты и расчесывая их костяным гребнем. — В самые темные дни, когда ночь в свои владения вступает и правит,чтобы потом начать убывать, когда само солнце заново рождается, тонка грань между миром и потумирьем. Рвется ткань мироздания, открываются те двери, что в другие времена закрыты, впуская в этот мир тех, кого тут быть не должно. Выходит из Нави Карачун, неся холод и стужу темную, непроглядную да колючую, и идет он по миру, собирая дары да подношения. А рядом с ним идут его верные спутники: волки снежные, медведи-шатуны, буранами обращающиеся, птицы, вьюгу несущие, да мертвецы. И коли кто не откупится, аль попадается ему идущим по заснеженной тропе домой да на пути встанет, так и сгинет путник неудачливый. Потому как неспроста мешок Карачуна красен. Не ткань цвета алого – чужая кровь это, что нити окрасила.

Сгинет там человек, и только последний крик его ветер разнесет над домами, с вьюгой перекликая и заставляя услышавших засомневаться: то ли буря это воет, то ли человеческий крик летит и в избу стучится, говоря, чтобы другие из дома носа не казали. Иначе и их погибель злая ждёт. А ежели кто и высунется, да пойдет посмотреть, то если не уйдет ещё с того места Карачун, поджидая дуралея, то и его схватит да в мешок тот кинет, где косточки лежат тех, кто не успел спрятаться. Зол «дед», и мешок его не с подарками вовсе. И вот тогда, чтобы отпугнуть Карачуна-Кощея-Деда, да чтобы предки, из нави вновь явившиеся отогреться могли от холода могильного, разгораются костры в деревнях, да ряженые одеваются, чтобы показать близость весны, отпугнуть зло темное песнями веселыми, и нарядами пестрыми зимнюю стужу прогнать восвояси. Идет Коляда. И впереди ряженых вышагивает тот, кто несет мешок красный. Обряжается он «дедом», показывая, что нечего сюда Карачуну-Кощею ходить! Идет тут уже тот, кто дань собирает. И ходят по дворам ряженые, собирая подарки. А тому, кто пожадничает, да в мешок красный из сукна сшитый мало положит даров, али вообще откажет, желают настоящего «деда» встретить. И вот уж как оно так выходит, да только и впрямь в том дворе, кому такого «добра» пожелают, не задастся год. А кто не пожадничает, того и беда стороной обойдет. И веселятся люди, тем самым зло отгоняя и не пуская ко дворам своим”, — рассказывала Яговна.

Весела Коляда, Карачуна прогоняя, вот только привечать Лелю все теплее и радостнее! Агата улыбнулась, подходя к красной горке, которая так названа была за то, что самую красивую в этот день горку выбирали да украшали ее, навешивая на деревья, что на ней росли, ленты и бубенцы. Вот и в этом году праздник на славу затеялся.

И к Агате все уже привыкли: не гонят, как раньше, в хоровод веселый и звонкий зовут.

А вон и Зоряна показалась. Считалась она первой красавицей. Прошла она, одетая в белое платье, цветами вышитое да расшитое речным жемчужном, и села на деревянное кресло резное, что на горе поставили. А рядом поставили лавку, куда подарки приносить будут для богини Лели.

— А слышали? Вчера, говорят, от Услада сваты к Зоряне приходили, — хихикнула Любята, стоя недалеко от Агаты, и смотря на подружек своих, что хоровод водить закончили, да теперь стояли, очереди ожидая, чтобы подарки принесенные на скамейку положить, да о самом сокровенном богиню попросить.

Милица посмотрела на Агату, а та и вида не подала, что ее слова про сватовство хоть сколь тронули. Мало ли чего болтают! А даже ежели и так, то что с того? Услад ей ничего и не обещал. А мечты девичьи — всего лишь мечты. За них и спросу нет.

И хотя подумала она так, а на душе горько стало, будто схватил кто сердце и сжал его лапой когтистой.

— Завтра, говорят, опять пойдут, — добавила Любята.

И говорила девушка это подругам, да только косилась все на Агату. Ведь все знали, что Услад-то ей, ведьминой внучке, то воду донести поможет, то стог сена собрать. Агата же лишь улыбнулась, стараясь выглядеть веселой:

— А я попрошу сегодня, — сказала она Милице, и вроде только ей, да так громко, что те, кто рядом стояли, тоже услышали, — здоровья для бабушки, да чтобы Леля помогла любовь свою встретить. А то все дружбу с парнями вожу. А хочется не милого к душе друга, а чтобы и к сердцу он был близок.

Услышали ее слова девчушки, что, как стайка соек, щебетали. И враз интерес потеряли в Агате. Вот только она слова-то сказала, а сердце, хоть какие слова скажи, не обманешься. Мил ей Услад был. И в тайных девичьих грезах мечталось ей, что к ней в дом придут сваты от него. Хотя умом и понимала — неровня она богатому да красивому парню.

Но то голова, а то сердце! А ему ведь не прикажешь.

Подошла Агата подарок Леле оставить, да, положив его, даже и попросить богиню забыла о том, чего хотела — о здоровье для Яговны. А большего-то ей и не надобно было. И оставив подношение, пошла вниз с пригорка.

А Услад ее словно случайно нагнал:

— А никак тебя сегодня кто водой ледяной обольет? — вроде шутя, а вроде и серьезно спросил он.

— Обольет, женой стану, — пожала Агата плечами, чувствуя, что внутри помимо горькой обиды поднимается злость.

К чему он с ней так? К чему он на коне ее катал да гостинцами с ярмарки и яблоками, пряниками медовыми угощал? К чему ведра носил тяжелые, чтобы она «руки свои белые да тонкие не натрудила». Говорил, что нравится ему любоваться ими, да что смех ее звонкий сердце его радует.

— Вот как, значит? — нахмурился красавец. — И что же, без разницы тебе, кто посватается? — в его голосе послышалось неприятная холодность. Будто ледяная колодезная вода в жаркий день на горячую кожу попала.

— А тебе какая печаль, Услад? Ты бы о своих сватах думы думал. Али как Зоряна откажет?

Лицо парня помрачнело:

— А я бы и рад. Не по моей воле родители сватов заслали! Не люба она мне, — вспыхнул он и поймал Агату за руку.

Горячая его ладонь была. Девушке показалось, будто в печь руку сунула. Да только все знают — огонь он только издалека греет да пищу готовит. А сунься в пламя, и сгоришь. Плохи шутки с ним…

Хорошо она это знала:

— Люба, не люба. Против родительского наказа не пойдешь, — она остановилась, глядя парню прямо в голубые, как небо в жаркий и солнечный полдень, глаза.

— Вот оболью тебя водой сегодня, и сваты тут уже ничего не решат, — твердо проговорил он, не отрывая взгляда от Агаты.

— А что ведьмой меня кличут и ведьмовским отродьем, не смущает тебя? Не боишься молвы худой? — глядя на него, спросила девушка, чувствуя, как сердце, что до этого будто коркой льда было покрыто, оттаивает, вновь в груди стучать начинает да жизнь чувствовать.

А Услад потянул ее за березняк молодой, туда, где кусты дикого терна росли, да цветом белым покрылись сейчас. Потянул парень статный и молодой девушку туда, где увидеть никто не мог их.

— Моя ты, Агата, моя! Запомни это. А кто посмеет посмотреть на тебя, тому со мной дело иметь, — горячо и зло проговорил он, целуя ее в самые губы.

И жарким вышел тот поцелуй украденный, жарким да настойчивым.

Попыталась Агата Услада оттолкнуть, да куда там! Разве ж сдюжит тонкая да звонкая девушка против парня, словно медведя здорового, да в плечах широкого? Всем известно: валил Услад быка двухгодовалого за рога. Куда уж ей совладать с ним!

Поцеловал он ее, а после и на землю уронил. И как не противилась Агата, прося отпустить ее, да знай Услад только и шептал, что как увидел ее, так и запала она в самую в душу его. А уж как девицей стала, так и вовсе с ума его свела. Все мысли лишь о ней были. Видно, и впрямь не лгут, что ведьмина она внучка. Закружила голову парню бедовому, забрала себе сердце его и душу. Разве ж можно? Разве бывает так, чтобы мысли и днем и ночью – и все о ней?А он и не против, коли и волшба это. И что милее Агаты в целом мире для него никого нет и желаннее. И жаркими были те слова, да злыми. И чего больше в них было, Агата так и не разобрала.

Да и куда там, до этого ли, разве, когда тебя неволят? Силен Услад… И как бы не противилась Агата – а куда там! Получил он свое.

А после рядом довольный развалился. И не заметил он даже, что по лицу Агатиному слезы текли горькие, да рубашка белая, нарядная в крови испачкалась.

— Моя ты, запомни это. И впредь моей будешь. Я тебя в шелка да парчу наряжать стану. Все каменья самоцветные, какие есть на земле нашей, твои будут. А что сваты к Зоряне пошли, так и пусть. Будет она женой мне по названию. Ты же женой мне по сердцу станешь. Негоже супротив воли родителей идти. А то ведь лишат всего. И будем мы с тобой скитаться, как безродные. Не в твоей же лачуге ветхой жить нам! А так будешь ты в злате да серебре ходить, всем на зависть. И никто косо не посмеет на тебя посмотреть, — сказал он и, встав, оправил рубаху и ушел к дружкам верным. Лишь напоследок добавив, что ночью сегодня, пока все спать будет, придет он к ней. И чтобы ждала она его, не засыпала.

А Агата кое-как после ухода Услада поднялась да до берёзки еле дошла. Привалилась она к ней, как к спасительнице. Упала в объятия ветвистые. Да разве боль свою дереву отдашь? Такую боль и объятия материнские, теплые, родные, не излечат. Куда уж дереву то сделать…

Прислонилась девушка к березе, глядя на гуляния и чувствуя в душе пустоту такую, что и ведром не вычерпаешь. И, не чувствуя под собой неверных ног, села на траву молодую зеленую, да глаза прикрыла, роняя слезы горькие.

И вдруг среди песен и смеха весёлого, что до Агаты словно издалека доносились, послышался звон метала, да топот коней, что сменился женскими криками.

Поднялась она и подошла к кустам, туда, где гуляния недавно были глядя. И увидела, как из леса выходят сарочины. И вроде лицом они совсем не отличались от деревенских, и одежды их такие же были — так сразу и не отличишь и не скажешь, где свой, а где чужак пришлый. Разве что, присмотревшись, увидишь, что кафтаны у сарочин были все же чуть другие, на чужой манер пошитые. Не как принято у людей добрых, а запашные. Да разве ещё порой у кого нитями шелковыми вышиты были воротники. И хоть однажды лишь довелось Агате их видеть, хорошо она запомнила и тот день, когда они на деревню напали, и то, как бабка Яговна ее за печкой прятала, да богам молилась, чтобы обошла их дом беда.

— Бабушка, а почему они здесь? Зачем приходили, да дома пожгли?Неужто гнева богов не боятся? — спросила маленькая Агата, после того как сарочины, награбив что успели, да в полон часть девок угнав, ускакали, оставив разоренные дворы. Вихрем они прошли по деревне, в каждый дом почти заглянули. Из каждого двора, где нажитым добром откуп взяли, а где и жизнью чужой. Только дом Яговны и обошли. Наверное, решили, что и жить-то там никто уж не живет – такой ветхий он был да неказистый.

— А разве ж проклятые могут чего бояться? — ответила тогда Яговна, — Боги их дома лишили, да скитаться по земле отправили. Вот и творят теперь сарочины бесчинства свои, да людей добрых пугают.»

Вот и сейчас смотрела Агата на пришлых. Вроде и кожа таким же цветом, как у нее, и глаза похожи. Да вот только говор другим был, и взгляд глаз – злой, хищный.

Во второй раз довелось увидеть тех, кто не с миром пришел, не с добром. Грабить они пришли. Грабить и убивать. Да и в какой день! Не чтят они богов, не боятся гнев их на себя наслать.

Раздался звон стали. И ветер донес до Агаты сладкий привкус крови, которая упала рудой на зеленую траву и окрасила ее в красный цвет. Словно не желая ждать своей очереди, и наперекор повелению Лета-Додолы, выросли на пригорке маки кроваво-красные оперед других цветов.

А воздух все наполнялся и наполнялся новыми звуками. Заржали кони, разнеслись крики и брань над лесом, смешались они с детским плачем и бабьим воем. Затрещал огонь, который должен был зиму погонять, да вместо того перекинулся на березку молодую, украшенную лентами, не жалея ее. Лизнул огонь жадный и скамью, на которой подарки для богини Лели лежали. А Зоряну, что на резном стуле сидела и богиню изображала, схватил один из пришлых, и довольно цокая языком, потащил к своей лошади.

– А ну отпусти ее! — узнала Агата голос Услада, который встал перед чужеземцем, держа в руках тяжелую дубину.

Замерло сердце, и сама собой в голове мысль появилась: а встал бы он, Услад, перед сарочином, будь на месте Зоряны Агата?

И тут же она мысли эти прогнала, потому, как и сама знала: не встал бы! То невеста обещанная, сосватанная. Жена будущая. Уж коли не заступиться за нее, так стыд и позор его и семью всю его ждёт. А Агата? Что она? Так, полуночное развлечение, та, с кем лишь украдкой можно ночи коротать.

И такая злость взяла Агату, что и пусть бы мечом Услада рубили сейчас чужаки, она бы и рада только была: за обман его, за честь свою девичью поруганную, за то что другой обещанный, ее в свои сети манил…

И тут за кустом калины мелькнул мужчина в синем кафтане. Стоял он будто в стороне, за всем наблюдая. Словно и не человек совсем, а истукан какой. И только глаза – темные, живые, с интересом вокруг смотрящие, говорили, что это все же живой человек. И вроде видно лицо его, а и не разобрать…

И тут, прямо у уха девушки раздался свист, и рядом с Агатой что-то пролетело, будто птица быстрая. Пролетело и упало, острым наконечником в сырую землю войдя, знай только, перья на древке на ветру едва покачиваются.

Стрела…

Агата обернулась и увидела, как чужак вновь поднимает лук и натягивает тугую тетиву, метя наконечником стрелы в грудь Услада, да свистит свистом особым, своих предупреждая, чтобы на пути стрелы не встали.

И поняла девушка, что желание ее, то, о чем вскользь по злобе обманутого сердца подумала, в явь сейчас превратится да исполнится.

И такой страх душу затопил, что и дышать страшно! И заслужил Услад наказания. Но ведь жизнь отнятую не вернуть.

И от мыслей этих будто весь мир переменился: пропали из него краски, смолкли крики и шум, утихло ржание коней и лай собак, стих плач да брань чужеземная. А вокруг заплясали темные тени, черные, жуткие, ломаные, да корявые. Плясали они и у ног Услада, готовые схватить его да в землю утащить. Плясали у ног сарочина пришлого, который напротив стоял, собираясь Зоряну в качестве трофея победного да девки для развлечения забрать. Плясали они и у ног самой Агаты.

Глава 2

Сарочины

И вспомнился ей вдруг тот человек в синем кафтане у кустов калины. Интересно стало: а что к нему тени, также тянутся? Также готовы схватить? Готовы ли супротив него пойти?

Вот только пусто у куста было. Будто и не было там никого.

И тут тугой воздух пронзила пущенная сарочином стрела. Полетела, целясь в самое сердце Услада. Да так медленно, тягуче, будто и не по воздуху она летела, а сквозь мед тягучий.

Посмотрела на стрелу Агата, и та тень, что ближе всех к стреле была, поймала ту, да в землю утянула, а след за ней и чужака, ее выпустившего.

Закричал тот, забился, не видя и, не понимая, откуда враг незримый пришел. Да только, сколько бы не кричал он и от боли не корчился – пропал в сырой земле.

А тени только больше выросли. И следом за сарочином, что стрелу выпустил, и остальные пришлые больше не врагами стали. Разделили они участь собрата жуткую.

Кричали сарочины, стонали, дух из тела выпуская. Кто по голову в землю ушел, кто по пояс, а кто и вовсе полностью. Деревенские же принялись богам молиться, да бежать скорее от гиблого места. И не осталось вскоре никого из живых на поляне, кроме Агаты, которая стояла будто истукан какой. А с рук ее не то смола черная капала, не то кровь чужая. Да Услада, что был бледный, словно саван погребальный, а в глазах его не то испуг, не то злоба плескалась.

— Ведьма проклятая, — донесся до Агаты его голос, будто сквозь вату какую, а посеревший мир вовсе поблек, чернотой обернувшись, и упала она в беспамятстве.

Глава 3

Ничто не длится вечно…

Отступила спокойная и убаюкивающая темнота. Ушла туда, откуда пришла, унесла с собой покой и сон, не принеся отдыха.

Агата лежала на кровати и никак не могла понять, что случилось, и как она оказалась в родном доме. А рядом с ней сидела Яговна, гладя примостившуюся на ее коленях рыжую с коричневыми подпалинами кошку:

— Проснулась. Это хорошо, — проговорила та бесцветным голосом. – А теперь нам с тобой собираться пора.

— Собираться? — Агата поднялась на кровати и села, свесив ноги на холодный деревянный пол.

Да так зябко и неуютно в избе ей показалось, будто бабушка Яговна вовсе и не топила никогда тут печь. Будто нежилая эта изба вечность стояла, сырая и пустая. И на улице будто не весна красная была, а осень сырая, умирающая, которая последнее тепло из избушки старой, что солнце летнее в ту вложило, забрала.

— Напали вчера сарочины, а в тебе, доченька, дар пробудился.

— Дар?

Агата вспомнила темные тени. Вспомнила, как с рук ее падала, капала вниз на траву темная смола. Вспомнила она, как Услад не то со страхом, не то с презрением посмотрел на нее и шепнул то самое «ведьма»…

— Да, доченька. Надеялась я, что не случится такого. Но вишь, как оно все вышло. Теперь уж обратно не воротишь ничего. А люди… они что?.. Глупые да неразумные. Ты на них не серчай. Пришел Степан, Никифоров сын. Один пришел, остальные-то видимо побоялись к дому нашему в вечеру сунуться. А он-то парень не шибко умный, сама знаешь. Как в детстве бык его повалил, так с чудинкой он стал. Вот его и послали, других-то «смелых» не нашлось! — она горько усмехнулась. — Вот Степан и сказал, что к завтрашнему вечеру уйти мы должны. А если не уйдем, дом наш вместе с нами заколотят и сожгут.

– Вот как значит… — Агата поднялась, и уж больше не страшась холода да половиц деревянных, что сейчас будто изо льда были сделаны, подошла к окну.

И вновь примерещился ей тот самый, в синем кафтане. Будто стоял он за осиной, да глядел на избушку их, словно знал, что сейчас Агата в окно выглянет.

Моргнула девушка – и нет как не бывало его. Знамо, померещилось. А вот березонька молодая, что росла у дома, да за которой Агата ухаживала, в зной поливая да зимой от зайцев ствол ее лапником еловым укрывая, да подвязывала по первости, чтобы не задел кто ненароком, сломана была - знак того, что дом ведьмин. Так его помечали, когда узнавали, что не обычная соседка с тобой рядом живет, а та, кто с темными силами дружит.

— Вот как значит… — в душе Агаты поселилась злость.

Она вспомнила, что сарочины, напавшие на деревню, тенями жуткими были побеждены. Помнила Агата и как жизнь сохранила Усладу и Зоряне. Знала, что спасла деревню от разорения силой своей пробудившейся. И вот чем отплатили ей?

А Услад?.. Тот, кто себе взял, забрал то, что по праву ему не принадлежало – честь девичью. Предав в первый раз, во второй не погнушался вовсе из деревни ее выгнать, всем рассказав, что случилось на Горке Красной и чему свидетелем он стал. А ведь кроме него никто не видел, как с рук Агаты чернота та стекала…

— Отплатил ты мне за добро, — в голубых глазах сверкнула не то боль, не то гнев, не то злость.

Захотелось Агате прямо сейчас вновь те ломаные тени увидеть, отправить их в дом к Усладу, ко всем тем, кто их с Яговной прогнать хочет, чтобы узнали они, какого это — неблагодарными быть.

Но, будто почуяв настрой внучки и мысли ее прочитав, Яговна положила ей на плечо сухую, сморщенную старческую ладонь:

— Негоже на зло силы души тратить. Его и так в мире полно, чтобы ещё больше взращивать.

Глава 4

Гостья…

— Бабушка, а что это за тени и отчего они меня слушаются? — спросила Агата, собирая вещи в узелок, то и дело поглядывая в окно, за которым солнце уже клонилось к закату.

Скромным узелок вышел. Потому как не нажили они с Яговной добра, пока жили тут. Да и немудрено: внучка малая да бабка старая. Откуда тут уж чему взяться?

— Хотела я с тобой поговорить да предупредить, — Яговна тяжело вздохнула и села на лавку.

А Агата заметила, как в старых выцветших глазах блестят слезы.

Редко Яговна плакала. Да вот так, почитай, Агата и видела всего раза два, когда та плакала. Один раз, когда Камыш умер – пес их старый и верный, да второй раз, когда ласточка мертвая ей в ладони упала. Сидела тогда Яговна на крыльце, а Агата рядом крутилась, все травинки собирала. И тут с неба ласточка камнем упала. Да не куда бы, а прямо Яговне в ладони. Да так и осталась лежать бездвижно.

— Бабушка, ты чего плачешь? — спросила тогда маленькая Агата, видя, как по морщинистому, загорелому лицу бабушки Яговны текут слезы.

— Да ничего, внучка. У каждого свой век. Просто и мне когда-то, как вот этой ласточке, проститься с белым светом придется да тебя оставить. Вот и взгрустнулось.

– Ну что ты, бабушка! Ты ещё сто лет проживешь, — и Агата обняла старую Яговну, а та погладила ее по голове, повторяя сказанные внучкой слова. – Ещё сто лет… сто лет…

И не видела Агата, что слезы из глаз Яговны так и текли, не переставая.

И вот теперь в третий раз на ее лице блестели слезы:

— Дар в тебе спал. Да только надеялась я, что не проснется он. А вчера, когда сарочины напали, так и почуяла я, что недоброму быть. Пошла искать тебя, да нашла лежащую на поляне. Да вокруг все сабли и стрелы поломанные были, да искалеченные тела чужеземцев. Поняла я, что случилось, — она тяжело вздохнула. — Нам бы по разуму ещё тогда, по вечору уйти правильно было бы да хорошо, — Яговна устало махнула рукой. — Да ты без чувств лежала. Еле я тебя до дому донесла. А сейчас надо быстрее уходить, — в голосе ее послышалась тревога.

Так на голубом весеннем небе, ещё не предвещая грозы, появляются первые темные невесомые тучки, да уносятся прочь, будто не решаясь пролиться дождем. Замирает природа, стихает ветер и песни птиц. И ты точно знаешь, что ещё чуть-чуть и наползет, появится на горизонте тяжелая, темная туча, сверкнет она молнией, обрушится громом и прольется дождем.

Так и обычные простые слова, произнесенные Яговной, поселили в душе Агаты тревогу. А отчего тревожится, она и сама до конца не знала. Но уж точно не деревенские страшили так ее старую бабушку. Уж коли дали они время до заката, так и нечего тут переживать. Раз прошлой ночью не пришли, зла не сотворили, то и теперь не сунутся. А на душе меж тем будто кошка когти поточить решила, впиваясь когтями острыми.

— Бабушка, а откуда этот дар? Почему он у меня, и что за сила это такая? Да зачем…

Не успела Агата задать свой вопрос до конца, не успела Яговна ей ответить, как дверь в их ветхую избушку открылась, и на пороге появилась древняя жуткая старуха. Казалось, сделает она шаг и рассыпается трухой, как пень, муравьями изъеденный.

А вместе с ней в дом зашел и воздух холодный да сырой, ночной, болотный.

И Яговна, будто и не была она старой, встала перед Агатой, да закрыла собой:

— Рано же ещё, ребенок она совсем, — в ее голосе слышалась мольба.

— Пришло время, — прокаркала древняя старуха, будто ворона, да зыркнула недобро на Агату.

Глава 5

Река

И у Агаты сердце вниз упало. И не двинуться, не шелохнуться. Не встать перед Яговной, да собой не заслонить.

— Смотрю, и вещи уже собрала, — старуха с жуткими, словно пустыми глазами одобрительно покачал головой. — А раз так, пошли. И, несмотря на стоящую на ее пути Яговну, она схватила Агату за руку и потянула в сторону выхода. Да так крепко ее пальцы на запястье девичьем сомкнулись, будто и не рука это человеческая, а кузнецом кованная железная была.

— Бабушка! — крикнула Агата, протянув руки к стоявшей в избе Яговне. Да только какая уж тут помощь. Выбежала Яговна вслед за внучкой, да остановилась, напоровшись на взгляд пустых глаз старухи. А остановившись, замерла, вскинула руки кверху, и Агата увидела, как руки и ноги той, кто ее воспитывала, той, кто и был одним-единственным человеком родным да близким, становятся, словно кора на дереве. Скрючились ее ноги, выгнулись пальцы, исказило лицо гримаса жуткая, горечи полная, и осталась стоять на том самом месте, где ещё мгновение назад стоял человек, берёза.

Покрылись ноги и руки Яговны корой, проросли листьями молодыми.

— Бабушка! — Агата хотела кинуться к ней.

Но ее удержала старуха:

— Неча теперь. Она откуда пришла туда и ушла. Была чурбаком березовым, березой и стала, — и она потянула Агату в лес.

А та так и не могла оторвать взгляда от раскидистой березы, что появилась у ее дома… у их с Яговной дома…

«Откуда пришла туда и ушла. Была чурбаком березовым, березой и стала», – звучал у нее в ушах каркающий голос жуткой старухи…

— Отпусти ее, — неожиданно раздался в жуткой тишине голос Услада.

И Агата увидела парня, который стоял в стороне и сжимал в руке кузнечный молот. Куда он с ним шел? Увидел беду Агатину, или же к ее дому и спешил скорее прогнать ведьму проклятущую?

— Ишь какой, — хрипло засмеялась старуха. — Как девушку безропотную неволить да силой принуждать – так все герои да смелые. А теперь? — ее голос стал злым.— А ну, пошел отсюда!

И вроде тихо она сказала это, а подул вдруг порыв ветра, да такой, что листья жухлые, старые, прошлогодние из-под травы зеленой молодой поднялись. И сбил Услада с ног ветер тот, да молот кузнечный на десять локтей откинул в сторону. Да так его по самую рукоять и вбил в землю, что и не вытащишь.

А старуха пошла дальше, уводя следом за собой Агату. И не могла та ни вырваться, ни убежать. Будто сила какая неведомая тянула ее. Плакала она, смотря на деревню, где осталась ветхая избушка да Яговна, в дерево обращенная. Остались там и Услад с Зоряной, а еще Милица да кошка с рыжими подпалинами. Милица.…Лишь одна она не предала Агату. Хотя и знать того Агата не ведает, что подруга сказала, когда узнала, кто Агата на самом деле такая. Да и не узнает она теперь уж о том, не увидит подругу близкую.

А может, и к лучшему то? Не скажет ей Милица, что ведьма Агата, да что видеть она ее не желает.

А сердцу ведь все же так полегче, теплее – знать, что хоть один человек остался, кто лютой ненавистью ее не ненавидит, да липким страхом не укутывается, об Агате думая.

Осталась позади деревня, что в неверном свете взошедшей на небе луны казалась паутиной серебряной укрытая. Будто кто шаль на нее опустил.

Шла спереди старуха, ведя за собой Агату. Шла уверенно, будто дорогу хоть и не видела, а знала.

И тут впереди показался берег реки. Да вот только не привычным он был. И река, и лес что за нею... Вроде и тоже все, с детства виденное и привычное. А все ж другое. И река все та же, и изгиб ее, что в этом месте выступ обходил, будто коромыслом кто специально русло ее изогнул, и лес все тот же. Вон и кусты калины, а за ними ельник. Да только неживым каким-то лес теперь казался, и черной вода в реке была.

Хоть и каждая вода ночью темной смотрится, а все же эта была другая. Не просто темная, а будто и не вода в реке текла, а смола. И река сама не привычная, тихая и размеренная обычно. Ярилась она сейчас, волновалась, словно из берегов выпрыгнуть хотела. Да при этом плеска воды и неслышно вовсе было. Как и птиц ночных да стрекота кузнецов и сверчков, что по ночам о любви песни свои поют.

И тут в тишине послышался шум крыльев, да старухе на плечо сел ворон.

— Заждалась я тебя, — та посмотрела на птицу своими бледными глазами, и похлопала ворона по спине.

И глаза ее будто огнём тусклым засветились.

Ворон же в ответ на укор ее лишь склонил голову набок да пристально поглядев на Агату, словно рассматривая, каркнул.

И река будто тише стала. Каркнул ворон во второй раз, и увидела Агата, что через реку мост есть. То ли сразу не приметила она его, то ли и не было того здесь, когда они со старухой подошли к берегу.

Каркнул ворон в третий раз, и захрипело, засвистело в воздухе, затрещало все вокруг, да такой гомон и шум поднялся, что хоть уши закрывай! И так страшно и тошно стало, что убежать хочется. И до этого худо было, а теперь и вовсе ноги в землю словно вросли. Да и не сбежать – крепко старуха держит. И бежать теперь уж некуда…

— Сейчас гость придет, — прокаркала старуха, мысли грустные от Агаты отгоняя.

И хоть стоял вокруг шум невыносимый, а все же услышала ее Агата, разобрала каждое слово.

И вдруг все стихло. И будто незримо поменялся мир.

Глава 6

Река Смородина

И появился на мосту человек. Присмотрелась Агата. А будто бы и не человек перед ней вовсе стоит. Словно тело у него длинное, змеиное, и из-под моста поднимается. Да и глаза какие-то нечеловеческие, как и лицо. Будто маска, которую колядующие порой на лицо надевают, изображая кого. Жутко, страшно. А тот, кого старуха гостем назвала, все ближе подходит. Да и не идет он будто, а покачивается, словно плывет по воздуху.

— Пришли, — голос его разнесся над рекой, пролетел над лесом, и взмыли вверх, в небо темное вороны черные. А та птица, что у старухи на плече сидела, лишь крыльями слегка тряхнула. — Что ж. Правило для всех едино, — проговорил «человек», обращаясь к Агате. — Отгадаешь загадку – пройдешь. Нет – останешься лежать под Калиновым мостом в реке Смородине.

Только сказал он это, как что-то завозилось, закопошилось, застонало.

Агата посмотрела вниз, и если бы не страх, сковавший ее, то закричала бы. Внизу, в темной вязкой воде показались тела. Были здесь и давно умершие, те, от кого остались лишь белые кости да черепа, в которых, охраняемая невидимой силой, ещё теплилась жизнь. Другие походили на умертвия из страшных рассказов, которые когда-то Агате рассказывали Яговна и Милица. В обрывках истлевшей одежды и такой же изглоданной временем плоти, смотрели они на Агату, тянули к ней руки, будто моля о помощи…

А голос того, кто стоял на мосту, сменился, стал тихим да вкрадчивым, словно внутрь лез, да все мысли, что в голове были, обволакивал:

«Где-то ходит, где-то бродит

Он там морока наводит

Шумом леса, криком трав.

Ложь несет, да в ней обман,

Правду чистую и тайны,

В сердце скрытую печаль.

Отопри ты сердце лесу

И в руде ответ узнай».

И такая слабость на Агату навалилась, что глаза закрываться стали. А лицо говорившего словно дымкой заволокло, и вместо равнодушной маски появилось совсем другое: молодое да хитрое.

…отопри ты сердце лесу… и в руде ответ узнай…

Мысленно повторяла она, борясь со сном.

— …. в руде узнай, — едва прошептала девушка, водя руками по земле.

И сама ведь не заметила, когда сидящей на земле оказалась. Только руку протяни да положи щеку на мягкую матушку - сырую землю. И все волнения уйдут. Ни к чему заботы и тревоги. Так хорошо в забытьи быть, оставить в прошлом все беды и горести…

… в руде узнай…

Навязчиво повторял голос в голове, не давая заснуть, мешая отдаться во власть покоя окончательно.

И тут внутри будто что-то загорелось, забилось, побежало по венам. И Агата четко увидела деревенский дом, где две подруги шепчут друг другу секрет о том, кто им люб.

И тут же скрылись подруги за дымкой. А вместо них показались две женщины. И до того знакомыми почудились их черты, что Агата пригляделась и узнала в них тетку Злату и соседку ее Грушу.

— Ведьма она, говорю тебе, — шептала тетка Злата своей соседке. – Волосы на голове у нее шевелились. Таташка сама видела, когда мимо их избы проходила дня три назад по вечерней заре. — И Услада она приворожила, притянула к себе. А иначе, отчего ж видный парень за безродной да пришлой ухаживать стал? То ей воду принесет, то гулять потянет.

— Так говорят, — тихо-тихо отвечала ей Груша, опасливо косясь и озираясь по сторонам, как бы кто не услышал, — пропали они. И бабка Яговна и Агатка сама, да Услада домой Влас принёс. Увидал, что парень на траве без памяти лежит недалеко от их дома. А молот кузнечный, что с собой тот прихватил, и вовсе в землю вошел так, что, говорят, коня будут впрягать да тащить! Сами-то никто из мужиков так и не смог достать.

— Туда этим двоим и дорога, — зло сплюнула себе под ноги Злата, — пусть бы и в навь саму провалились, — ядовито прошипела она.

И тут исчезла и деревня, и люди, и все исчезло.

…Руда.. дай… напои….— слышался тихий говор.— Помогу… подскажу…

И Агата поняла, что кто-то незримый просит ее об откупе. И из последних сил сжала она в руке пояс свой обережный, которым было платье ее подпоясано, и тонкий полумесяц на нем, который ей когда-то Услад выковал, да принёс в подарок. Впился острый край в кожу, кровь выпуская. Упала капля на траву, впиталась. И тут же со всех сторон послышался шепот. Кружили вокруг нее, шелестя, словно бабочки крыльями, едва различимые шепотки.

— Шепот, — прошелестели деревья.

— Шепот, — пропела трава.

— Шепот, — послышалось в шуме реки.

— Шепот, — едва проговорила Агата, борясь с засыпающим сознанием из последних сил.

И спал морок, спало наваждение, будто и не засыпала девушка только что. Снова тело силой наполнилось. А лицо стоящего на мосту вновь поменялось. Теперь это был грустный седой старик:

— Проходи, коли угадала, — проговорил он и исчез.

Глава 7

Болотные огни

Пропал незнакомец, а над рекой, со стороны темного леса поднялись вверх огни зеленые, болотные. Яговна часто говорила Агате, когда та в лес собиралась или по вечеру шла за водой к колодцу дальнему, что у самого леса стоял, что ежели увидит огни такие, то чтобы даже и не думала идти за ними.

«Не огни это вовсе, — рассказывала она маленькой Агате, когда укладывала девочку спать.

— А кто же?

Агата, лежа на кровати, смотрела на деревянные стены, на которые неверный свет от тусклой лучины откидывал многочисленные тени. И превращались в глазах ребенка эти тени в огни зеленые, что летали и выискивали кого из людей. А тень от старой пеньки, которой старая Яговна заделывать щели меж бревен старых, поднималась, вырастала лесом темным. И видела девочка, как по лесу тому идет человек.

— Эти огни, — продолжала бабушка Яговна, — души умершие, да покой не обретшие. Много их таких, горемык, по навьему миру мается, в Явь нашу являясь. Запомни, никуда они тебя не приведут, не выведут. Разве что к погибели. В чащу темную заманят диким зверям на съедение, али в топи непролазные заведут. Где заберет тебя в плен свой мутный, себе на потеху да на услужение, хозяин болот.

— И что же, никак не спастись? — спрашивала маленькая Агата.

— Отчего ж… Коли богов о защите попросишь, да морок с себя сумеешь сбросить, то вспять вернешься. Только мало кто по совести да по разуму живет. А без совести, разума, да помыслов чистых морок не скинуть. Морок — он ложь. А почитай, люди-то частенько в собственной лжи живут.

— Да разве ж это так, бабушка? — удивилась тогда Агата.

Ей казалось, что если кто и врет, то все больше дети. Да и то не из зла, а чтобы не наругали да не наказали за проказы глупые.

— Конечно. Кто по глупости, кто по злобе, а кто от страха ко лжи идет. Разве ж правда это, что ты колдуньи внучка? А ведь врут! И малые, и великие. Вот и думай.

— И что же, коли их огоньки болотные приманят, так и не вернутся они?

— Да кто же знает! Пока ноги землю топчут, все поменять можно. Вон, слыш-ка, той осенью Микушка–пастушок, ушел в лес за коровой. Думал, она, окаянная, в малинник забрела. Да только животина-то отбилась от стада, да в пруду осталась. А он не заметил, да в лес пошел искать. Ну и приманили его души неупокоенные. Звали за собой. И уж он-то за ними и рад был идти. Такой ему тропа ихняя казалась легкой да ровной, что сам не заметил, как по корням, да бурелому лез, все ноги иссаднил. Ну а как к топи-то пришел, как вязнуть ноги начали, так и спал с него морок. А огни те знай себе вокруг него кружат да радуются: мол, ещё одну душу на откуп сгубили. А Микушка, поняв, что гибель пришла, возьми да и вспомни, что надысь щенка откопал закопанного дедом евойным. И что теперь не выживет тот. Его ж Микушка-то сам выпаивал. Сосун ещё щенок тот был. Ну и горечь такая его взяла, что чужую жизнь невинную вот так по глупости своей загубит, что хоть и плачь. Подумал так. И тут будто кто его из болота вытолкнул. Да только парень глаза прикрыл, как снова его кто толкнул, но уже в спину. Открыл глаза пастушок, глянь – а он на опушке. За деревьями и деревня уж видна. Вот так-то! Главное, светлое что в душе хранить. А теперь спи. Да в лес без меня ни ногой чтобы. Яговна уже потушила лучину, а Агата все лежала и смотрела на деревянную стену, видя в неверном свете луны и звезд танец теней на стене, который показывал ей и Микушку-пастуха, и корову ушедшую, и лес, полный загадок лес с болотом…

Бабушка Яговна…

— На огни глядишь, — раздался рядом голос старухи. – Гляди, как взвились, полетели… В болота души заманивать. Коли приведут много душ, так откупятся. Заместо себя кого оставят, а сами уйдут.

— Да разве ж так можно, другого замест себя на страдания обрекать? Да за свою свободу чужой жизнью платить?

— Отсюда-то уйдут, — ответила старуха. — А куда – вот то и вопрос.

И она подтолкнула Агату в спину:

— Ну, и чего встала? Иди давай. Али страшно? — усмехнулась ведьма.

Да только не страшно было Агате. Хотя кто бы другой разве ж не испугался бы? Отделял Калинов мост Явь от Нави, защищал один мир от другого. И уж кто пройдет по нему, да пересечет реку Смородину, так и не будет тому возврата в мир живых.

Да и то не беда, а только половина.

— Живым через мост Калинов не пройти! Надо духу живому получить дозволение пройти у Горына Трехголового, — научал детей дед Сомарь. — Непрост он, сон нагоняет. Да морока наводит. Но коли одолеешь его да на мост ступишь, то дальше путь не проще будет. Тот лишь пройдет, чья душа легче перышка. А коли много злых дел натворил пришедший, так и упадет во реку во Сумородину. И костей от него не останется.

— Разве может быть душа такая чистая, чтобы легче перышка весила? — спросила Милица у своего деда Сомаря.

А тот лишь пожал плечами:

— Кто ж его знает! Вот как помру, так и пришлю весточку — как оно там да чего.

И будто будущее свое он видел. Не стало доброго да разговорчивого деда Сомаря через три дня. Ехал на кобыле да и упал со стога. Кто говорил, Полуденницу повстречал. Она его и усыпила да скинула со стога. А кто говаривал, что мол,саму Морену в поле увидал. Она его нить жизни и оборвала, серпом своим разрезав.

Умер дед Сомарь, а весточки так и не прислал, потому как тот, кто Явь покинул, уже не воротится в нее.

— Иди давай, — раздался недовольный голос старухи, и она подтолкнула Агату в спину посохом своим деревянным.

Ступила девушка на первую дощечку да и замерла, ног под собою не чувствуя.

А сзади громыхнули раскаты грома.

Глава 8

Лес

— Чего глаза прикрыла? Али упасть боишься? Хар-хар-хар, — не то засмеялась, не то закаркала старуха, вторя раскатам грома.

А Агата так и стояла с закрытыми глазами, стараясь унять слезы непрошенные, да в сердцах молясь богам о том, чтобы Яговна хоть и стала березой, а все же к праотцам ее душа отправилась. Чтобы не томилась в дереве заключенная...

А вокруг ярилась гроза. И вспышки молний озаряли все, слепя ярким светом. Послышались звуки дождя, застучали тяжелые капли, падая на землю. Рядом лился дождь. Вот только не касался он ни реки, ни моста.

— Поверья боишься? — голос старухи перекликался с непогодой, шипел, как ручьи, бегущие по земле, ухал громом, стучал дождем. — Думаешь, что душа только легче пера по мосту пройти сможет... Хар-хар-хар! — снова рассмеялась она. — Шагай! — недовольно проговорила она и снова подтолкнула Агату вперед.

Сжала девушка перила деревянные, что мост огораживали, да только дерево то показалось ей холоднее камня.

— Не держись, — снова усмехнулась ей в спину старуха,— чай не упадешь! А коли и свалишься, есть кому поймать.

И она недобро зыркнула вниз, туда, где белели черепа с пустыми глазницами. И хоть пустые глазницы были, да казалось – смотрели в самую душу.

Отпрянула Агата от края моста, не в силах на страдальцев, заточенных тут навечно, смотреть. На тех, кто не знал ни тишины, ни покоя. Тех, кто поставлен был за прегрешения свои прошлые, сторожить границы мира навьего.

Отпрянула Агата от края и пошла вперед, под ноги глядя, да доски старые рассматривая...

А молния все сверкала и сверкала. Озаряла она все вокруг. И если бы кто сейчас был тут да своими глазами все видел, то приметил бы, как шли по мосту Калиновому через реку Смородину две путницы. Одна – младая, с темной косой, которая в свете ночном казалась серебряной, другая – седая, как поземка зимняя. Только серебро то черным сейчас казалось.

Вот и пойми – то ли ночь врет, то ли правду показывает, да то, что днем сокрыто, открывает…

А меж тем закончился мост. Одна только дощечка и осталась Агате до берега, один только шаг до земли Навьей.

Оглянулась она на оставленный позади берег да на деревню, что в дожде косом и неверном свете луны казалась паутиной серебряной укрытой. Смотрела на дом свой покинутый, места, где все детство ее прошло, и не узнавала. Будто незримо поменялся мир. Вроде и тоже все, с детства виденное и привычное. А другое все.

Вздохнула девушка, да ступила на землю.

А старая колдунья снова за руку ее схватила. Да пуще прежнего сжала тонкое девичье запястье. Раньше обручем железным пальцы старухины казались. А теперь и вовсе тисками сжались они на руке.

— Пошли, — недовольно сказала старуха, — нечего тут любоваться стоять!

Сделала Агата шаг, и будто сама земля отозвалась. Все, что до этого неживым да замершим казалось, будто ото сна отряхнулось да сбросило с себя пелену. Встретил ее лес запахом хвои и мха, укутал сыростью грибною. Будто в обычный лес вошла Агата, а не в навий.

Ещё один шаг вслед за древней старухой, и зашелестела трава, щекоча босые ступни Агаты, засмеялся лес крикам птиц ночных, заплясал в танце, ветром клонимый. А тут из-за деревьев засветились глаза. То в одном месте появятся, то в другом. Будто сам лес темный на пришедшую гостью посмотреть решил.

Да только не было до этого Агате никакого дела. Да и какая разница, что да как теперь будет и куда ее старуха жуткая ведет, коли бабушка Яговна, та, которая ее сызмальства растила, деревом безмолвным стоять осталась у дома? Колдовство… И черное, страшное то колдовство...

Да а лучше ли она сама?

Коли сама тех сарочинов погубила ? И хоть сами те напали, а все же людьми они были. А тени жуткие, ломанные, всех их в землю утянули. Да ведь сама она, Агата, им повеление такое и дала...

Встала перед глазами картина страшная, как сарочины гибли. И так взор застила, что вздрогнула Агата, когда пальцы старушечьи на ее руке разжались. И впервые посмотрела девушка на ту, кто в ночь в дом ее явился да все переменил.

Волосы ее седые, нечесаные, лохмами свисающие, будто живые на ветру шевелились. Изъеденное морщинами глубокими лицо да кожа желтая, будто береста на солнце высушенная. Жуткая старуха была. А хуже всего глаза ее были. Будто и не человек вовсе на тебя смотрит, а сама пустота и тьма. И словно бледным огнем они светятся.

Нарядная рубаха была на колдунье надета, с вышивкой да узором затейливым. Да только не радовал узор глаз, как и браслеты нарядные на руках колдовки старой.

Холодно, зябко Агате стало под взглядом ведьмы. Даже когда Услад свое дело темное сделал – и то так холодно не было. А сейчас хоть в тулуп кутайся – не спасет.

— Вижу, клянешь меня, — прокаркала старуха. — Да только дело глупое. Сама все поймешь со временем.

Топнула колдовка ногой, и зашевелилось дерево трухлявое, что на пути стояло, в сторону словно отходя, и открылся вид на избушку, которая стояла будто на снеге белом. И только подойдя ближе, Агата поняла, что не снег то и не камни белые были. Что избушка стоит на костях…

Глава 9

Изба на костях

Жуткая изба. Да только и в лесу оставаться страшно. А уж как к избе ближе подошли Агата со старухой, так и вовсе девушка замерла. Окружал ту избу тын из осиновых кольев. И на каждом из них, где по коровьему черепу висело, а где и по человеческому.

Жутко это. Да не настолько как те черепа, что по началу неприметные были, а стоило к избе чуть ближе подойти, как взялись они незнамо откуда, будто из-под земли, засветились глазницами пустыми, запрыгали, подкатились к Агате, окружив ее. А те, что на кольях висели, тоже глазницами пустыми к ней повернулись.

— А ну, пошли вон! — прикрикнула на них старуха.

И черепушки тут же врассыпную покатились кто куда.

— Куда собрались? — снова недовольно проворчала старуха. — Место свое забыли? А никак обратно в землю вас верну?!

Черепа, будто испугавшись угрозы, тут же вернулись каждый на свое место, снова от взгляда скрывшись в сумраке ночном, да в тенях густых, чернильных, да так и остались подходы к дому колдуньи сторожить…

— Пошли, — она потянула застывшую Агату за руку. — Да бабушкой меня величай, тогда никто тебя не тронет тут. Будут думать, внучка ты моя, — и, словно угадав мысли Агаты, который было чуждо называть себя внучкой ведьмы проклятой да темной, которая ее родную бабушку Яговну в березу превратила, добавила: — Слова-то и я сказать могу. Только тебе то надобно. Не мне, — твердо да жестко отрезала старуха. — Так что сама и говори. А коли не хочешь моей внучкой величаться, так вон иди и им сразу на ужин-то и отправляйся. — Она кивнула на черепа, которые внимательно следили за девушкой из ночи. — Чай давно уже они человеченки не едали. То-то обрадуются!

Ведьма подошла к избушке и свистнула. Да так громко, что вокруг деревья пригнулись. А изба повернулась к хозяйке, показывая дверь.

И тут же из земли вылезли толстые корни, сплелись, свились меж собой, словно клубок змей, да ступенями стали, что в избушку вели.

— Пошли, — снова по-старчески закряхтела хозяйка избы на костях и шагнула на ступени.

А Агата последовала за ней.

И рада бы была убежать испуганная девушка, да куда ей бежать, у кого теперь просить помощи? У Услада, который посмеялся над нею, да то, что не его было без разрешения взял? У Услада, которому она жизнь спасла, да взамен клеймо ведьмы получила?..

У Яговны?.. Та бы защитила, помогла, утешила да приласкала, да нет ее теперь. Осталась она деревом полуночным, серебром укутанным, стоять у избы их ветхой. И тянулись ветви той березы к уходящей вслед за ведьмой Агате. Да разве ж дерево с места сойдет?

Некуда Агате бежать. А теперь уж и захочешь – не убежишь. Кругом кости да черепа, что глазницами пустыми, будто в душу заглядывают, да сторожат ворота …

Глава 10

Ведьмин наказ

Старая дверь со скрипом открылась, и Агата вошла следом за лесной ведьмой в дом. Пахнуло сыростью и грибным запахом, лизнул холод непротопленной стылой избы ступни да на спину запрыгнул, в крепкие объятия девушку приняв. Ведьма шагнула, и под ее ногами заскрипели доски старые да черные. А в углах не то тени, не то змеи зашевелились.

Агата лишь на мгновение остановилась. Да и шагнула следом.

— Там теперь твое место, — махнула рукой старуха, указывая на узкую лавку у печи, и зажгла лучину.

Осветилась изба и врассыпную разбежались пауки, что до этого по стенам ползали и паутину плели. Собрала ее колдунья да бросила в корзину плетеную, что у стола стояла:

— Пауки по углам кудели напряли. Вот тебе на завтрашнюю зорьку и дело есть! — довольно сказала старуха. — Негоже у меня тут бездельницей сидеть. Коли пришла, так за дело берись. Мне дармоеды не нужны.

— Бабушка, ведунья лесная! — Агата, наконец, набралась смелости и упала старухе в ноги. — Все, что скажешь, делать буду. Скажи только мне, как Яговну вернуть. Все сделаю, что не пожелаешь. Хочешь – мою жизнь забери, да ей отдай!

— Ишь какая! — фыркнула старуха, блеснув глазами. — Жизнью-то то размениваться как привыкли. Не ты ее получила, не тебе и решать, когда конец ей придет. А Яговна твоя черенком березовым была, да березою стала. Ужо говорила я тебе. Откуда пришла, туда и ушла. То, что живым человеком не было, им и не станет. Нету Яговны больше.

— А откуда ж и что ж… Да кто же я тогда? Если та, кто меня взрастила не человек вовсе…

— А ты меньше болтай, да больше слушай и делай. Глядишь, и уразумеешь чего. А сегодня поздно уже. Завтра дел полно: жабьи языки уйду на болота собирать. А ты кудель прясть будешь. Да смотри: коли испортишь да порвешь то, что пауки наделали, заново сама собирать паутину по лесу будешь. И в избу не пущу, пока столько же не соберешь. Ну а коли сдюжишь, так как спрядешь все, пряжу ту, что получится, покрасишь. Мне как раз к празднику ручник вышить красной нитью надо. А теперь ложись. Устала я, — произнесла старуха и забралась на полати.

А Агата легла на лавку, да укрылась одеялом тонким да старым, что старуха ей с печки сбросила.

Тихо в избе на костях. Молчит дом, молчит лес кругом. И даже мыши под потолком не бегают. Не шумит ветер в дымоходе, не шелестят деревья за окном, да насекомые ночные не стрекочут. Даже птиц и тех больше неслышно.

Глава 11

Не отворяй тем, кто приходит ночью

Закрыла Агата глаза, да неудобно лежать. Повернулась она на лавке, а старуха тут как тут — зашипела на нее кошкой злой, что нечего вошкаться, да сон прочь гнать. Замерла Агата, в тишину вслушиваясь. И вдруг услышала как скрипят старые половицы, да как ветви деревьев по крыше застучали, будто кто скребется. А за окном ветер застонал, и песнь свою грустную принёс, словно убаюкивая. И такая тяжесть навалилась, что и глаз не открыть. Казалось, что и заснуть в чужой избе да после всего не получится. А только голова подушки заново коснулась, так и сон сморил. Да не просто. А навалился тяжелой периной, укутал жаркими да крепкими объятиями, что и не вдохнешь лишний раз. И так ей душно и плохо, что и в ночь бы вышла спать! Да только ж разве прогонишь незваный сон? Выберешься из его плена цепкого да тяжелого? Видно, колдунья старая ворожбу какую наложила.

И тут, словно где колокольчики серебром зазвенели. И тонкий лучик света показался. Прислушались Агата: не причудилось ли, не померещилось ли? И снова будто кто струны гуслей тронул.

Знать не померещилось. И сон будто отступил, пожалел он невольницу глупую, да дал ей от него очнуться.

Открыла Агата глаза, стряхнула остатки сна, и увидела, что вся изба будто тонкой серебряной нитью украшена. И много нитей этих. Свисают они со стен, сплетаются в узор причудливый. Да те, что друг друга касаются, звенят. Вот откуда перезвон ей слышался! Потянулась она рукой да коснулось одной нити. Задрожала та да в ладонь ее послушно легла. А потом, будто живая была, выскользнула да в воздухе повисла. Вот так чудо!

И тут в углу зашевелились пауки, девушкой разбуженные. Завозились они, и нити вслед за ними натянулись, да легонько звенеть начали. И присмотревшись, поняла Агата, что нити эти паутина и есть. А луна паутину ту подсветила – вот и вышло что будто волшба в избе была. А разберись, и оказалось, что это всего лишь игра ночи с ней.

Яговна часто говорила, что ночь та ещё затейница. День суров да сердит. Ему ведь дела делать, да за порядком следить, чтобы все в жизни людской по порядку да по закону шло. А вот ночь – ей все веселье да забавы! Любит она пошутить: возьмет да дерево трухлявое за корову или за человека выдаст. А идущий и поверит, да здороваться со встречным начнет. А ночь и радуется, смеется. Обманула! Или кому дорогу перепутает, да не туда заведет и тоже веселится. А потому ночью и дел никаких добрые люди не совершают. Потому как добрые дела – они для дня.

Вспомнила Агата про Яговну родную, и слезы на лице появились. И не хотела она плакать, да разве удержишь их, если душа плачет?

Вытерла она слезы непрошенные рукавом, а тут, будто кто в оконце камешек бросил.

Замерла Агата. Видано ли – в ночи темной, в лесу дремучем, да в избе на курьих ножках, которую сами слуги Карачуна охраняли, кто-то пожаловал! Уж всяко не добрый кто там точно.

А стук повторился.

И страшно девке подойти посмотреть. А все ж и любопытно. Кто посмел ночью сюда явиться?

А может, Услад это за нею пришел? Вдруг проснулось в нем то что люди совестью зовут да сердцем? И одумался он? Пожалел о словах своих да поступках? Решил спасти Агату? Понял, что кем бы она ни была, а плохого никому не сделала.

Или другой кто увидел, как ее колдунья в лес уводит, да пожалел девушку молодую?

А никак старуха услышит и велит слугам Карачуна съесть храбреца?

Поднялась Агата с лавки да поспешила к окну скорее, посмотреть, кто явился в час неурочный, да ещё и в гиблое место?

Поспешила Агата к окну и замерла, глядя, как две девушки в сарафанах белых танцуют да кружатся на поляне у леса темного. Не Услад это пришел спасти ее. Да и думать о том, что он сюда за ней явится, глупо было.

А девушки между тем танцевали, и серебрились их сарафаны да кокошники на головах в свете луны, что успела на небо выползти из-за туч хмурых.

И до того быстро крутились они, что и лиц не разберешь. Хотела им Агата крикнуть, чтобы поскорее уходили они отсюда, что недоброе тут место, как одна из девиц обернулась, да на Агату посмотрела.

И от взгляда того отпрянула Агата от окна, потому как не девушка это вовсе была. Потому как то что Агата за кокошник приняла, рогами было. Да и глаза у живых людей разве черными бывают?

Не люди это, а навы, злые духи, живущие в лесу были.

Отпрянула Агата от окна, а те, кто на улице был, начали ее звать, да рукой к себе манить. Смеются, веселятся они, да яблоко протягивают:

— Иди, не бойся, красная девица, с нами станцуй.

И такой голос у них заманчивый, что и страх прошел. И уж хочется выйти к ним.

Выглянула Агата из окна. А те уже у самой избушки стоят, да яблоко ей протягивают:

— Пусти нас в избу. Или сама выходи – хоровод водить будем.

— Иди к нам, возьми угощеньице! — и та, что ближе к окну была, протянула румяное яблоко.

— Для тебя ведь его принесли, — вторила ей другая, сжимая еще одно спелое наливное яблоко в руках и откусывая от него.

Сладкий яблочный запах растекся в воздухе, маня своим ароматом. Да и те, кого поначалу Агата испугалась, вовсе и не навами оказались, не лесавками. Стоят перед ней самые обычные девушки. Видно, в лунном свете, примерещились Агтае и рога их, и глаза черные.

Стоят две улыбчивые девушки, что за Агатой зашли да на вечорку позвали. И яблоко в руках той, что ближе, такое наливное и красное, так и просится в руки…

А коли с добром пришли, так чего же и не взять угощение.

И тут каркнул ворон старухин, да яблоко, которое Агата уже взять успела, окно открыв, да руку протянув, упало на траву, да головой птичьей стало. Отпрянула Агата назад, да поздно. Схватила ее одна из нав. Тянет к себе, хищной пастью скалится, язык длинный высунула, облизывается уже.

Глава 12

Пряжа

— А ну, пошли отседыва! — гаркнула вдруг сзади колдунья.

И сжались навы, отпрянули от избы. Спал с них морок. Увидела Агата и рога их, и ноги, что у одной словно птичьи были, а у второй вместо ступней копыта не то свиные, не то козлиные. И вовсе не яблоко у нее в ладонях было, а руку человеческую та глодала.

Затошнило девушку, потемнело все в глазах. Отпрянула она от окна.

— Ишь, разошлись! — старуха захлопнула ставни, толкнув Агату вглубь избы. — Я вас! — напоследок крикнула она незваным гостьям. — А ты иди спать! — приказала она Агате. — Ещё раз не послушаешь, да сон мой нарушишь, я тебя с вечера с самого в лес выгоню, а утром кости соберу, да под избушку кину, — пригрозила старуха и вернулась на печь, ругаясь. — Чего к окну пришла? Им развлечение, а мне ночь не ночь. В другой раз не помогу. Да скажи спасибо Вран разбудил. Сейчас уже бы они твои косточки догладывали, — и старуха хрипло рассмеялась.

Агата же вернулась на лавку и легла спать. Да вот только не шел сон. И страшно было, что вновь кто за избой ходить будет. И будто в углу за печкой кто ворочался, стонал, да охал.

Укрылась девушка с головой, долго так лежала, и все же провалилась в забытье душное и тревожное.

— Вставай, развалилась тут. Чай не гостья дорогая, — раздался каркающий голос старухи, и Агата открыла глаза, сев на лавке.

— Спишь, лежишь, а кудель так и не пряжена, — заворчала старуха, глядя на нее недобрым взглядом. — Иди в лес, там берёзку найдешь, что у озера растет, да в заводи небольшой на островке стоит. Вот вокруг нее воду собери, да нити потом вымочи в воде той.

— Бабушка, — Агате стоило трудов назвать так колдунью, но она хорошо помнила ее наказ. — Да как же я березу ту найду? Я и озеро где не знаю.

— Не знает она! Всему-то учить надо, — недовольно цокнула языком старуха. — Ты нить-то напряди, да клубочек смотай. А потом брось. Он тебя и выведет, куда надо. На вот, — она провела рукой по стене, собирая паутину, что за ночь успели спрясть пауки, и бросила ее на лавку рядом с Агатой. — Пряди. Много у тебя работы. Так что не отлынивай.

— Ночью нити паутины будто светились, — вспомнила вдруг Агата увиденное перед тем как навы пришли.

— Светились, — кивнула старуха. — Ночь много чего показывает. Да только смотреть надобно. А для того глаза нужны. Много ль у кого они есть-то? Все, бери горбушку хлеба да молока крынку. Пей, ешь, да и иди. Неча время тратить. И так хлопот да забот полно.

— Спасибо за еду, — поблагодарила Агата. — А сама то ты уже за стол садилась?

И хоть злая старуха эта была, а все Агату бабушка родная Яговна в почете к старости воспитывала. Вот и сейчас, прежде чем есть самой, поинтересовалась девушка у хозяйки избы, на костях стоящей, сыта ли та. Да сама себя за то и укорила в сердцах.

— Ишь какая заботливая! — не то засмеялась, не то закаркала колдунья. Уж больно смех ее на воронье карканье подходил, что аж жутко делалось. — Ты о себе думы думай. Ешь да иди. Да вопросы глупые больше не задавай. А то осерчаю и голодной в лес отправлю.

Выпила Агата молока да за пряжу села. Прядет кудель, а руки будто так и порхают. Ладной нить выходит: тонкой да ровной. Никогда Агата бездельницей не была, всему ее Яговна научила. Но так ладно да славно не выходило никогда кудель прясть. Будто сама нечистая сила ей помогает.

Вьется веретено, ниточка, скользит между пальцами. Да так ловко, что не по себе даже. — Словно не сама пряду, а нечистый кто помогает, — сказала вслух Агата, а старуха услышала, да снова закаркала-засмеялась, девушку пугая.

— Нечистый? А сама-то больно чистая? Головешка березовая ее вырастила, а она чистой себя считает да светлой! Никак в Правь собралась? Хар-хар-хар, — засмеялась старуха.

А отсмеявшись, продолжила:

— Да тут любой волкодлак, деревню задравший, и то чище тебя будет. Али забыла, как сарочинов сгубила?…

Старуха по-птичьи наклонила голову и посмотрела на Агату, которая отложила кудель, сжимая ту в пальцах.

Слова лесной колдуньи словно нож острый вошли в сердце девушки.

— Не бледней, — отмахнулась старуха, — а то ещё какую глупость придумаешь. Решишь в реке Смородине душу свою на спасение отдать да заменить кого собой. А там всяк свой век коротает. Негоже в ход жизни лезть без ума, без разумения...,— недовольно проговорила она. — А ты, чтобы какой дурости не сотворила, слушай, кто ты да почему здесь. Потом я хотела поведать тебе это. Да, видно, время само лучше знает, когда то надобно.

Глава 13

Клубочек

— Мара ты, самой богини Морены ученица. Честь тебе великая выпала. Да люди-то глупые. Ты как родилась, да как родители твои узнали, для служения кому ты рождена, так и отнесли тебя в лес. Я и нашла тебя. Да только куда мне с дитем малым возиться! Потому и Яговна, что чурбаком березовым была, тебе нянькою и стала. И неча больше болтать попусту. Иди давай. Да до заката взад верстайся. Ни к чему тебе в лесу после захода солнца быть.

Агата же получившиеся из кудели паучьей нити смотала в клубочек, да вышла за порог.

Обнял ее лес дремучий своими запахами. Сырость да туман лизнули ее ноги. Запах прелый листвы окутал, словно шалью, да грибной запах лег перед ней дорожкой.

Спустилась Агата по ступеням с крыльца, а как ступила на землю, так и увязла нога ее в кочке болотной. Шагнула она другой ногой, и снова под ногами не земля твердая да родная, а топь вязкая да опасная.

— Бабушка, тут болото кругом, тону я! — закричала Агата.

А старуха вышла, кряхтя, из дома и недовольно своими глазами бельмами бесцветными завращала:

— Чего орешь? Сказала тебе: бери клубок да иди. Он тебя и выведет. А коли в голове пусто, аки в черепке глиняном, да речь разумную не разумеешь, так вон слуги мои верные, — она противно хихикнула, указывая рукой на все те же белые черепа, которые жались в тени под старой кривой сосной, — тобой полакомятся. Давно они человечны свежей не ели.

— Хоть одну ногу помоги вызволить, бабушка, — попросила Агата

И старуха подняла когтистую скрученную руку, будто птичью лапу. И указала на пень трухлявый, который вдруг пустил корни по земле, да словно на руки на них опираясь, из земли поднялся, да к Агате направился.

Хотела закричать девушка от страха, да голос пропал. Видно, осерчала на нее колдовка лесная, отняла голос. Ни сказать, ни крикнуть не смогла Агата. Будто рыба рот открывает, а ни слова не произнести.

А пень под ногу Агаты склонился, да и вытащил ее из болота голодного. Хлюпнуло то, жадно облизываясь, да горюя по добыче упущенной.

Агата же склонилась перед пнем в поклоне. Да тут же старуха вновь рассмеялась:

— Кланяться перед неживым-то пнем! Ну и пустоголовая в ученицы мне досталось.

И, покачав головой, она зашла в дом.

А Агата бросила клубок, поскорее желая от избы на костях уйти, да от черепушек, что на нее пустыми глазницами смотрели.

И повел ее клубочек, серебром на солнце сияющий, нитью дорогу выстилая, будто знал, где болото отступает, уступая место почве твердой да надежной.

Сжала девушка в руках корзину с куделью, которую спрясть успела, и пошла за ним.

Глава 14

Береза

Вышла Агата за частокол, в лес дремучий и замерла. Хоть и день, а лес темный и непроглядный перед ней стоит. Будто и свет солнечный сюда светить не хочет. Невольно и вчерашние гости ночные припомнились. А вдруг, как они в лесу ее поджидают?

Да так страшно стало, что хоть и не идти бы никуда. Да только наказ колдуньи силен. Воротилась бы Агата в дом ведьмы с радостью, а все же страшно наказ той не выполнить. Никак и впрямь оставит ее на ночь и не пустит в избу. А там уж точно спасения не будет. И пошла Агата вперед. Клубочек бежит, да скачет, путь ей указывая. То вправо свернет, то влево, то за кочку забежит или куст какой. Глаз да глаз за ним. Идет Агата, а сама прислушивается и по сторонам смотрит. И жуткой ей. Тихо уж как-то кругом. В обычном лесу птицы поют, да жуки под листвой лазят. А тут ни звука. И ветер листву не колышет. Будто и неживой лес. И ощущение дурное, словно кто следит за тобой да спину взглядом буравит.

Идет за клубочком Агата, а сама и не знает, каким ей богам молиться – темным или светлым? Место-то уж скорее к Навьему миру ближе. А все же к светлым богам в трудные минуты обращаться она привыкла.

И тут увидела Агата перекресток лесных дорог. С детства она знала, что на таких местах Морене требы приносили. Да вот только ей и подарить темной богине нечего было. Разве что руды своей пролить... Да как руку поранить, нет с собой ни ножа, ни иглы для шитья. А сучком корявым и сухим уж скорее на себя болезнь накликаешь, чем богиню умилостивишь.

Достала тогда Агата немного нитей, что напряла, да против хода солнца на дорогу кругом выложила, прося у богини суровой да справедливой, без которой сам ход жизни нарушится, помощи, и надеясь, что раз та сама ее себе в ученицы выбрала да от смерти уберегла, то поможет и с учением у колдовки лесной, что в избе на костях стоящей жила, справиться. А после присыпала требу свою землей сухой да листьями сухими. И пошла дальше.

Бежит клубочек, торопится. Ведет ее сквозь ельник разлапистый да через бурелом. Кажется, вот-вот вперед укатится и потеряется. Нырнул он под дерево да и впрямь пропал.

— И вот как мне теперь быть? — вздохнула Анта, сжимая корзину с нитями.

А клубочек тот, доведя девушку до места нужного, заговоренного, закрутился, завертелся на месте и пропал, вернувшись в дом колдуньи. Выполнил он свою работу, а значит, колдовство, что вложено в него колдуньей старой было, вернулось туда, где источник его был – в избу на костях стоящую.

Села Агата на дерево поваленное, и не знает, как ей теперь быть, куда идти. И назад не воротиться. Не примет ее старуха, выгонит в лес ночной.

Посидела Агата и пошла вперед, слезы горькие роняя. Да в печали не заметила, как, падая на землю сухую, остаются ее слезы на земле, и там, где они лежат, прорастают лиловые цветы, что в народе зовутся бессмертниками. Цветы, что богиня Морена так любила, да которые только что на могильных холмах и прорастали да цвели.

Остались они яркими пятнами в лесу сухом да мертвом.

И тут услышала Агата шелест, будто ветер с кроной деревьев играет и резвится.

Посмотрела она вперед, глаза подняв, и увидела за старой сосной разлапистой и корявой берёзу молодую да тонкую, с листовой зеленой и свежей, которая колыхалась, словно ветер в ней запутался.

Стоит берёзка в воде красной торфяной. И не растет с ней рядом ничего. Одна земля сухая, хоть и вода близко. Да разве то важно? Обрадовалась Агата, что указ старухи выполнит, и поспешила к деревцу.

Подошла к березе, а та, словно живая, склонилась. И будто тихий голос Агата услышала:

— Пить хочу… пить…водицы бы чистой... Тяжко…

Глава 15

Кровь – не водица

И так жалобно просит ее береза, что сердце сжимается.

Замерла Агата, потому как непонятно было ей, то ли чудится, то ли наяву все происходит. Не может ведь дерево воды просить…

Так ведь и человек березой не становится. А все ж Яговна обратилась деревом. Да если словам колдуньи старой верить, то березой Яговна и была…

Словно сказка, когда-то рассказанная, правдой становится. Да только сказка та темная, страшная…

Да и стояла береза в воде, все как Яговна и сказала.

— Пить… водицы бы… Тяжко…

Снова донес до девушки ветер. И Агата, выложив нити из корзины, пошла к озеру и набрала воды. Хоть и вытекала та, не ведро ведь у нее в руках было, а все же по чуть-чуть, по крохам, да смогла она воды донести до березки молодой.

Несколько раз Агата ходила к озеру, воды набирая. А береза, что до этого стояла чуть наклонившись, выпрямилась, и пуще прежнего зазеленели и без того зеленые листья.

Значит, помогла ей девушка. Да вот беда: собралась Агата нити в воде красной, торфяной вымочить, как ведьмовка наказывала. А смотрит – вода, что красной была, посветлела. И уж не бурая она, а обычная озерная.

Села Агата и заплакала. Не пожалеет ее старуха злая, выгонит в ночь. А там или упыри, из земли выбравшиеся, кровь ее выпьют, или какое другое зло приключится. Хоть те же навы вновь придут.

Да только выбора у нее нет. Вытерла Агата слезы и пошла обратно к избе, на костях стоящей.

Вошла она за частокол, что огораживал избу ведьмы от леса, и упала в ноги старухе, которая во дворе змею изловила да рассматривала: — Никак уже выполнила работу? — старуха посмотрела на девушку.

– Простите, — начала было Агата, но под гневным взглядом старухи замолчала.

— Как я тебе сказала назвать меня?— та недобро сверкнула глазами.

Пробежал по белесым глазам колдуньи янтарь кошачий. А Агата и как говорить забыла. Знай себе сидит на земле да в руках корзину с нитками сжимает.

— Чего замолчала? Али язык проглотила? — прищурилась колдунья. — Ну раз немая стала, так и язык тогда тебе ни к чему. А ну-ка, Вран, выклюй ей его.

Ворон, услышав приказ, распушил перья и уже взмахнул крыльями, а Агата опомнилась. Если так на земле сидеть и останется, то ни своей жизни ей не видать, ни Яговну не спасти. Хоть кем бы та не была, а все же появилась в голове девушки мысль, что обучится она у ведовки лесной, и бабушку свою родную Яговну к жизни вернуть выйдет.

— Бабушка, прости меня, — опомнилась Агата. — Не справилась я с наказом твоим.

— Отчего? — старуха по-птичьи, в точности как и ее ворон, склонила голову набок, а висящие на ее шее бусы звякнули. — Березу не нашла?

— Нашла, бабушка, нашла. Почудилось мне, что она пить попросила.

— И ты ее напоила водой озерной?— непонятно было, злится старуха жуткая или нет.

— Я воды наносила и ее полила. А когда решила нити в воде бурой торфяной вымочить, так вода...

— Светлой стала, — закончила за Агату старуха. — Потому как не вода то была, а кровь.

Глава 16

Плата

— А ты своей жалобливостью влезла, куда не просили и не звали, — и старуха плюнула себе под ноги. — А теперь иди через Калинов мост вспять, да спиной все, и не вздумай посмотреть вперед, то бишь оглянуться. Оглянешься, не пустит тебя навь вдугорядь. А впервой-то раз ей тебя узнать надо, почувствовать, обвыкнуть. Проглотит она тебя, ежели без меня, то бишь провожатого пойдешь. А так ты ее обхитришь. Не задом, не передом идти будешь. А уж как возвращаться время настанет, так ужо она пообвыкнет да усмирится к тебе. Так что запоминай! Пройдешь через мост да реку Смородину. И все вспять. Запомни крепко-накрепко. Вернешься в деревню свою. Да людям не кажись, не являйся. Не жди добра от них. Пойдешь в поле, а в нем корову рыжую найдешь. Отведешь в кусты, да пустишь ей кровь. Всю руду соберешь, ни капли не проронишь. И обратно сюда вернешься. А опосля к березе кровицу отнесешь и выльешь. Как вода бурой станет, так и нити в ней вымочишь. И как бы и что берёза тебе ни шептала, больше не вздумай ее поливать.

— Да за что же ей такое наказание? — спросила Агата. И лишь потом поняла, что вопросами своими может колдунью разозлить.

— Потому как погубила она тех, кто невиновен был. Зло сотворила. Вот и искупает теперь грехи свои. Сомневаешься? По глазам вижу, не веришь, — взгляд старухи стал пристальным. — Ну так слухай. Жила мать да три дочери. А четвертая приемышом была. Всю работу по дому черную делала. И некому сироте пожаловаться было. Только корове черной своей, что ещё при матушке ее жила, жалобы и выплакивала. А тут собрался к падчерице свататься сын кузнеца. Узнала про то мачеха злобливая и вовсе рассвирипела. Ее-то дочерей женихи стороной обходили. У одной бельмо на одном глазу, вторая хоть и зрячая, да косая была. А третья и подавно на оба глаза слепая. Так ей по совету бабки-знахарки неведающей пытались во лбу третий глаз прорезать. Да кроме ран да шрамов ничего и не сделали. Кто ж к таким посватается! А мачеху зло взяло. И решила она падчерицу утопить. Так и поступила. А после закопала ее под березой. Никто сироту не искал, никто о ней не плакал. И только корова черная все к берёзке той ходила да мычала. А мачеха пуще только злилась. Знамо дело. Корова с утра до ночи мычит. И приказала корову она ту зарезать, да кости под ту же берёзку закопать.

— И что же? Тем все и закончилось? — спросила Агата, слушая страшный рассказ.

— А чем же? — прищурилась старуха. — Жила мачеха с дочерьми, да замуж их удачно все же сосватала. Старшую за того самого сына кузнеца и отдала.

— А как же она так? — удивилась Агата.

— Приворот сделала, на земле могильной и коре березовой. Самый сильный да крепкий.

— Да как же так? Столько зла сотворить, и жить хорошо!

— Хорошо, хорошо, — кивнула старух и рассмеялась. — Хар-хар-хар-хар! Да за все платить надобно. Вот и стала в посмертии мачеха березой той самой, которую не вода омывает и питает. А кровь, ею пролитая. И мучает ее жажда вечно. А ты по незнанию и глупости влезла, куда не надо было.

— Я же не знала, — Агата почувствовала вину.

Жалко ей дерево было, но если столько злодеяний сотворила мачеха при жизни, то и наказание соразмерным быть должно.

— Вот то-то и оно, что не знала, — недовольно произнесла старуха и отбросила змею в сторону. Та зашипела и уползла. А колдунья ушла в дом. Старые корни услужливо сплелись в ступени, пуская хозяйку внутрь.

Агата же так и осталась стоять, не зная, что ей делать дальше: идти за ведуньей или остаться во дворе.

— Вот, — под ноги девушке упал старый нож, а колдунья, вышедшая на порог, спустилась вновь на землю. — Возьмешь нож и корову им зарежешь. И больше меня не зли. А то и впрямь оставлю на развлечение да ужин моим заложным*. Не зря же они избу держат на костях своих. Хар-хар-хар!

(* заложные покойники — в славянской мифологии умершие не своей смертью люди, так и не нашедшие после смерти успокоения. Считалось, что они, нападая, выпивают кровь. Но делают это не как вампиры из шеи, а прямо из сердца. Так же заложные покойники могли есть плоть и насылать болезни. Считалось, что существовать в этом мире они будут до тех пор, пока не пройдет срок, отмеренной им тут жизни.)

Подняла Агата нож, и пошла от дома колдуньи. Да у самой калитки остановилась и обернулась спиной, вспомнив наказ старухи все время идти задом, да не поворачивать головы, чтобы путь рассмотреть наперед.

И тут поняла девушка, что земля теперь у дома ведьмовки твердой стала, не затягивает ее больше болотом жадным.

— Бабушка, а куда ж болото делось?

— А никуда оно не пропало, — растянула в улыбке свои тонкие губы старуха. — Все так же ждет, кого затянуть. Просто земля здешняя признала тебя внучкой моей.

И ведьма скрылась в доме, а Агата, пятясь, вышла за частокол.

Сделала она шаг, и засвистело все вокруг, зашумело. Голоса ей слышатся: будто Милица зовёт и Яговна Агату кличет. Да только морок это все. Навья земля обман насылает. Твердо это в мыслях Агаты отложилось. Закрыла она глаза и уверенно пошла вспять по тропинке. Прямо от дома Бабы-Яги, как она колдунью про себя величать стала, до моста Калинова.

Глава 17

Лента

— Агата!

— Агата!

Слышится со всех сторон голос Милицы, а к нему вплетается тонким мягким кружевом родной голос бабушки Яговны. И так хочется обернуться, посмотреть вперед, туда, откуда ее голос слышится. Хоть на секунду родное лицо увидеть. Да только ложь это всё и обман. Крепко это знает Агата. Да и нож, который старуха-ведьма дала, видно, непростой, заговоренный. Потому как льдом морозным холодит он ладонь, от морока отвлекая.

Идет Агата, глаз не открывая. И голоса старается больше не слушать, а песню про себя напевать стала, чтобы легче было. А голосов уже и не слышно. Только грай вороний, да шум ветра, что деревья к земле клонит, и в волосы забирается, злится, треплет косу, расплести пытается. И удивительно: идет она вспять, а ни разу не наткнулась ни на дерево, ни на пень. Будто перед ней дорога ровная да гладкая лежала. А Агата ведь помнила, что шла со старухой по тропинке узкой, да травой заросшей. И коряги под ногами то тут, то там идти мешали.

И тут впереди послышался шум реки. Значит, правильно она пришла к мосту Калинову. И только тут девушка поняла, что ведь Горын - трехголовый змей его охраняет. А как не пустит вдругорядь ее обратно? Как ей тогда быть? Если загадку его не отгадает она новую?

А теперь уже и возвращаться обратно поздно. Да и старуха ведь выполнит угрозу, не пустит ее в избу.

Потому сделала Агата шаг назад и ступила на мост. Застонали снизу обитатели реки страшной, потянули свои руки костлявые. Ни живые, ни мертвые, обреченные нести свое наказание и хранить границу между миром яви и миром нави.

Да уж в этот раз спокойнее Агате было. Не так их жалко. Ведь сюда и они, может, неспроста попали, а наказание свое несут. Запомнила она урок старухин хорошо.

А потому, не глядя вниз, прошла она по мосту да на землю родную теплую ступила.

И тут же стихли и крики, и ветер, и грай вороний. Тихо стало. И только стрекозы крыльями трещат да кузнечики в траве стрекочут. А над землей запах цветов весенних разливается.

Посмотрела Агата на небо синее, любуясь им. У старухиного-то дома оно все больше серое да мрачное. А тут все родное, все живое, солнечным светом согретое.

— Мууу,— донеслось до нее мычание коров, что паслись.

Знамо пастух уже выгнал стадо на луга с зеленью молодой. А вот и корова рыжая показалась. Да только как ее убить, как кровь пролить? Никогда Агата такого не делала, да и видеть не видела. Когда в деревне животину какую резали, всегда уходила она, старалась не смотреть. А тут самой надо это сделать, своими руками.

Только сейчас поняла, что ей сделать надо будет. Пока шла не до того было. Да и деревню родную хоть издали, а особенно свой дом и березу, растущую у него, увидеть хотелось. А теперь, как до дела дошло, так и слезы на глаза выступили, и руки задрожали. Не сможет она, не сумеет...

Села Агата на пенёк, да слезы глупые вытерла зло. Раз надо ей это сделать, то надо. Ведь никак по-другому в ученицах у ведьмовки злой не остаться. А бабушку Яговну без знаний и разумений колдовских не спасти.

Поднялась она, нож старый и кривой сжимая. И пошла к корове. Да пока пастух не видел, отогнала ее в орешник, подальше за осины молодые, через малинник густой и терн дикий... И уж руку занесла. Да дрогнула та, никак не опустится.

И вновь потекли по ее лицу слезы… злые и обидные. На саму себя, что не может ничего сделать. Яговна собой ее перед ведьмой прикрыла, жизнь отдала. А она корове руду пустить не может …

— О чем горюешь, девица? — раздался вдруг голос рядом, и Агата, резко обернувшись, увидела молодого парня с копной рыжих кудрей.

Смотрел он на нее васильковыми глазами, а в руках держал травинку.

— Вот ведь неприятность какая, — он со смехом подошел к Агате и посмотрел на растрепанную косу.

Лента красная, которой косы была перевязаны, зацепилась за сучок и осталась на нем.

Подхватил ее парень двумя пальцами да посмотрел так, словно на базаре купить собирался: придирчиво и внимательно. А после, цокнув языком, повесил обратно на ветку осиновую.

Агата же только сейчас поняла, что все это время той самой лентой, что ей Услад когда-то подарил, волосы подвязывала.

— Порвалась лента твоя, – пожал плечами парень.

Хотя Агата могла бы с ним поспорить. Не видела она на ленте ни одной зацепки. Да уж больно как-то все странно и быстро случилось. А парень между тем достал из кармана голубую ленту и протянул ее:

— Вот, возьми. С прошлой ярмарки осталась.

И движения у него такие плавные да изящные, будто у княжича какого.